Сегодня Ольга разрешила себе не ходить на работу в адвокатскую контору — объявила выходной. Утром она проводила мужа на службу, дочь в школу и собралась с книжкой посидеть в кресле-качалке, обжить новую, недавно пристроенную к дому открытую веранду, понежиться на солнышке. Она запретила себе думать об анализе дрязг и склок в неудавшихся браках, разбитых при делёжке имущества фужерах, о нерадивых автомобилистах и прочих неурядицах, которыми занимается уже более пятнадцати лет. Занимается успешно и считается лучшим в Сартове адвокатом по гражданским делам. Ольга переключила сотовый телефон на работу без звука, положила его рядом и иногда, когда он вдруг начинал дрожать и недовольно кряхтеть, поглядывала на дисплей, решая, брать трубку или подождут. Все, кто сегодня звонил Ольге, отправлялись на «подождут». Она почти задремала, когда услышала из глубины дома звонок городского телефона. Звонок был неожиданный, резкий, почти забытый, поскольку последние несколько месяцев молчал. Все, кто хотел дозвониться, обычно пользовались сотовым, а здесь вдруг…

— Боже мой! — вздрогнула Ольга. — Пожар, что ли!

Шла уже десятая посылка вызова, когда Ольга, наконец, добралась до возбуждённого, орущего аппарата.

— Да, слушаю! — запыхавшись, крикнула она в трубку.

КИРА

— Оля, это вы? — прохрипел непохожий ни на мужской, ни на женский голос.

— Да, — прислушиваясь и пытаясь узнать абонента, ответила Ольга. — Не понимаю — кто?

— Я Кира Сибукова — дочь товарища вашей мамы Владимира Григорьевича[1]. Помните? — На другом конце соединения послышался кашель, и Ольге показалось, будто говорившего вырвало.

— Говорите! — ещё громче, прижимая трубку к губам, закричала Ольга. — Что случилось?

— Она не может говорить, — ответил более спокойный, но тоже взволнованный мужской голос. — Меня зовут Игорь. Сейчас на моих глазах её пытались убить из оружия с лазерным целеуказателем. Она позвонила отцу, получила приказ немедленно сообщить Исайчеву, но через вас. Он сказал, вы подскажете, что делать.

У Ольги дрогнули колени, и она, уцепившись за спинку дивана, села на подлокотник, выдохнула:

— Киллер? Кира сейчас в безопасности? Надеюсь, вы звоните не с её телефона и сидите не в своей машине? — Ольгу немного потрясывало. — Говорите адрес и номер вашей машины. Ключи от неё бросьте под днище. Можете?

— Да, конечно! Мы в аптеке на углу Кирова и Вольской. Аптека дежурная и работает до утра, но вы всё же поторопитесь… Очень страшно…

— Постараюсь! Звоните отцу Киры, остановите его. Он ни в коем случае не должен приближаться к месту происшествия. Вас заберут другие люди… Скажите, чтобы ехал ко мне…

Нажав на кнопку «Отбой», Ольга набрала номер мужа — Михаила Юрьевича Исайчева, старшего следователя Следственного комитета.

В начале этого года Михаил получил очередное звание — подполковника юстиции — и заменил на посту начальника следственного отдела СК своего предшественника, отправившегося на пенсию. Рабочие дни новоиспечённого начальника отдела плавно перетекали в рабочие ночи, и только рассветы удавалось встретить рядом со своей спящей семьёй. Теперь Михаил общался с женой чаще по телефону, чем воочию, но и это было радостью.

— Да, Копилка, слушаю тебя! — откликнулся Исайчев.

Копилкой Михаил прозвал свою супругу из-за её страсти к собирательству монет, старинных и разных. Нумизматическая коллекция Ольги была едва ли не самой полной в Сартове. В её карманах всегда позвякивали монетки на случай подвернувшегося обмена. Отсюда и Копилка. Надо заметить, Ольга не осталась в долгу и одарила мужа прозвищем Мцыри — и не потому, что его имя и отчество созвучно с именем и отчеством автора поэмы, а потому, что он сразу проявил себя как непреклонный и принципиальный товарищ.

— Миша, в Киру Сибукову час назад стреляли из ружья с лазерным прицелом. Она спаслась случайно. Вернее, её каким-то образом уберёг прохожий. Их надо оттуда забрать… или как? — взволнованно спросила Ольга.

— Кира Сибукова — дочь Владимира Григорьевича, начальника курса в военном училище?

— Да, да, что делать, Миша? Они в аптеке на углу улиц Кирова и Вольской. Я приказала парню к его машине не приближаться, чтобы не засветить номера и с телефона Киры не звонить… правильно?

— Молодец! Я поехал за ними, кофейку погрей!

Владимир Григорьевич Сибуков, старинный друг мамы Ольги, дослуживал службу в чине подполковника в Сартовском военном училище. Семью Сибуков создал поздно, уже ближе к сорока годам. Создал в ускоренном темпе, и теперь у него имелось четыре сына-погодка и младшая дочка Кира, которую Сибуков звал не иначе как «мизинчик». Дочка получилась только с пятой попытки, и сейчас, меряя шагами гостиную в доме Ольги и Михаила, Сибуков, не веря в Бога, повторял: «Господи, спаси и сохрани мою доченьку!»

Михаил, доставив бедолаг, высадил их, но сам в дом не пошёл. Решил переждать волну ахов и охов в саду, неспешно прикурил сигарету.

Кира, едва пересекла порог, бросилась к отцу:

— Папа, я цела! — И, кивнув в сторону возникшего за её спиной парня, представила: — Это Игорь. Он меня спас!

Исайчев почти докурил сигарету, когда услышал стук входной двери. Он обернулся. На крыльце, кутаясь в шерстяную шаль, стояла Ольга. Она, настороженно поглядывая на мужа, спросила:

— Ты считаешь, плохо дело?! Если стрелял киллер, как она спаслась? Они рассказали тебе?

Исайчев огляделся вокруг, подыскивая, куда выкинуть окурок, и, не найдя подходящего места, зажал его в кулаке. Ольга протянула мужу руку с открытой ладонью:

— Давай сюда! Наверняка сунешь в карман. Ты не ответил, как они спаслись?

Михаил завиноватился, но окурок в руку жены вложил.

— Случайно, Копилка. Парень оказался сметливым. Он рассказал, что забегал в спортивный магазин, купил целый рюкзак протеинового питания в банках. На выходе заметил симпатичную девушку, пошёл за ней и вдруг увидел светящуюся точку, рыскающую по её спине. Сначала подумал, мальчишки балуются с лазерными указками, а потом, когда точка замерла у девушки в районе левой лопатки, понял — это не указка. Времени на размышление не было, и он просто кинул в неё свой тяжеленный рюкзак. Успел! Девушка, получив удар, упала ровно в тот миг, когда пуля была уже выпущена. Парень уверен, что слышал, как она просвистела над её головой и пробила раскладной рекламный баннер у аптеки. Роман Васенко, когда забирал машину, проезжал рядом и разглядел в нём дырку. Сейчас там работает группа. Это заказ, Оля! Полагаю, что Игорь не засветился, они его вряд ли вычислят, а вот Киру будут добивать. Роман предположил, что стреляли с крыши гостиницы «Волга». Перекрёсток оттуда хорошо просматривается. Киру, пока не разберёмся, придётся оставить у нас.

— Конечно, — сразу согласилась Ольга, — дом большой, всем места хватит. А как быть с её работой?

Михаил удивлённо взглянул на жену:

— Оль, с какой работой? Её чуть не убили — и будут продолжать убивать!

Ольга вздохнула, обернулась на дверь:

— Идём, Мцыри. Пора с ней поговорить. Хотя не думаю, что она в данный момент сможет разумно мыслить. Очень напугана. Я только сейчас поняла, что за звук слышался в трубке, когда говорила с Игорем. Это рядом Киркины зубы стучали от страха. Может, ей укольчик поставить успокоительный? Раздробит себе всю челюсть в крошку…

Михаил, поднимаясь по ступеням, невесело бросил:

— Застучишь тут, когда костлявая над головой косой машет…

Сибуков с дочкой сидели на диване, притулившись друг к другу, Игорь пристроился в кресле напротив. Михаил с Ольгой присели на другой угол дивана.

— Всё, что касается счастливого спасения Киры, мне Игорь рассказал по дороге, — начал Михаил, внимательно вглядываясь в Киру. — Игорь, вне сомнения, заслуживает всяких похвал. Я думаю, ему нечего опасаться. Он может спокойно вернуться в обычную жизнь, а тебе, девочка, придётся задержаться, осмыслить и рассказать всё, что думаешь по этому поводу. Где и когда ты могла так сильно вляпаться?

— Не знаю… — Киру начало потряхивать, беспокойные глаза наполнились слезами. — Правда не знаю… Может быть, стреляли вовсе не в меня?

Михаил перевёл взгляд на Игоря:

— Как ты считаешь?

— Я, как обыватель, полагаю, невозможно перепутать мишень, глядя в прицел снайперского оружия, а как спортсмен-снайпингист[2], совершенно уверен в этом. В том, что оружие убийцы помимо лазерного целеуказателя было снабжено ещё и оптическим прицелом, уверен.

— Ну да, конечно, — усмехнулся Исайчев, — я о тебе приблизительно так и думал. Будь по-другому, ты бы вряд ли среагировал молниеносно. Предлагаю взять паузу до утра. Кира успокоится и постарается вспомнить, кому она могла помешать настолько, чтобы спровоцировать своё устранение. Владимир Григорьевич, вашей дочери придётся остаться у нас на неопределённое время.

— Насколько неопределённое? — уточнил Сибуков.

— Пока не разберёмся. Мои ребята во главе с майором Васенко в данный момент осматривают место преступления и место лёжки снайпера. Результаты завтра. Думаю, и у Киры появятся предположения.

— Это не снайпер, не профессионал, — неожиданно заметил Игорь. — Вероятно, всё же это стрелок-любитель, который специально приобрёл ружьё с лазерным целеуказателем, чтобы, во-первых, хорошо прицелиться, во-вторых, поразить цель наверняка. Профессионал не станет выкидывать такие понты. Он бы сделал всё тихо, без кинематографических трюков, ему не надо красоваться.

— Ты полагаешь, он красовался?

— Нет. Он оснастился именно потому, что не уверен в себе. Точка прицела была нетвёрдой, рыскающей. Цель видел хорошо, перепутать не мог. Причиндалы к оружию приобрёл, чтобы свести к минимуму своё неумение стрелять.

— Уже кое-что-о-о… — задумчиво произнёс Исайчев. — То бишь у убийцы есть возможность купить оружие с лазерным целеуказателем и оптикой, но нет возможности нанять профессионала?

— Или нет человека, которому можно дать поручение нанять профессионала, — закончила мысль мужа Ольга.

Михаил, соглашаясь, кивнул:

— Что-то личное? Некому довериться? Боялся или боялась испортить репутацию?

— Фу-у! Ты допускаешь, это могла быть женщина? — брезгливо хмыкнула Ольга. — Будет тебе баба бегать с ружьём по пыльным чердакам, она лучше яд подкинет…

— Яд? Да, более вероятно… — согласился Михаил.

В эту ночь все, кто остался в доме Исайчевых, до утра спали плохо. Уже под утро едва задремав, Ольга услышала, как в дверь спальни кто-то негромко поскрёбся. Тихонько, чтобы не разбудить мужа, Ольга встала и, подойдя к двери, приоткрыла её. В щёлочке увидела испуганное лицо Киры с натруженными бессонной ночью и страхом глазами. Та приложила указательный палец к губам, свободной рукой поманила Ольгу к себе. Ольга, поглядывая на мужа, бочком вышла, тихонько затворив дверь. Так же, как и Кира, пошла короткими шажками, на цыпочках в направлении кухни и уже там шёпотом спросила:

— Чего? Приснилось что?

— Давай попьём кофе, — попросила гостья.

— Ты что-нибудь вспомнила? — спросила Ольга, наливая в турку воду из графина.

— Ничего! — Кира отчаянно замотала головой. — Всю башку сломала. Я никогда никого не предавала. Моя трудовая деятельность не предусматривает наличие секретов. Ты знаешь, я работаю в поликлинике обычным хирургом. От моего ножа никто не умер и не стал инвалидом. Я не уводила чужих мужей и не разбивала ничьих семей. У меня даже возлюбленного на данный момент нет. Я никого не обворовала. Живу по средствам. Папа купил мне квартиру, а если бы не купил, так и жила бы с родителями. За что, Оля, вот так из ружья, настоящими пулями?

Пока кофе закипал, обе женщины сидели за столом молча, сложив перед собой руки. Первой безмолвие прервала Ольга:

— Давай, девочка, так: перечисляй всех твоих знакомых, с которыми тесно общалась, друзей бывших и настоящих с коротенькой справочкой о каждом. Может, на кого-нибудь наткнёмся? Начнём с закадычных.

— С закадычных? — Кира растерянно посмотрела в окно и вдруг резко повернулась к Ольге, зрачки её больших глаз были расширены, а лицо на глазах белело, будто его вытирали меловой тряпкой. — Та-а-ак… они все умерли в этом году. Все трое… погибли… Я последняя…

— Миша! — закричала Ольга срывающимся голосом. — Миша-а-а, иди сюда-а-а!

Кира долго не могла сосредоточиться. Она начинала говорить, но сбивалась, плакала, опять начинала говорить и опять плакала. Ольга с Михаилом терпеливо ждали. Только после третьей чашки кофе Кира немного успокоилась.

— Мы учились в одном классе — Ксения, Ленка, я и Светка. Дружили. Ксюха была очень музыкальной. Играла на гитаре, фортепьяно, сочиняла песни, но голос у неё был слабый, зато хорошего звучания. Светка тоже пела. Однажды собрались у кого-то на дне рождения, у кого — не помню, весь вечер пели вчетвером. Ребята слушали, а потом один из них предложил создать группу вокально-инструментальную, и даже придумали название из первых букв наших имён — КЕКС: Ксения — Елена — Кира — Светлана. Вокально-инструментальный ансамбль КЕКС в школе был очень популярен. Девчонки завидовали, парни ходили по пятам. А мы дружили и увлечённо занимались музыкой. По окончании школы КЕКС развалился, девчонки разбрелись по разным вузам, но не расстались, встречались каждую неделю в нашем кафе. Получили профессии: Ксюха окончила консерваторию, стала писать серьёзную музыку. Её заметили, послали на музыкальный фестиваль в Аделаиду.

— Куда? — встрепенулся Михаил.

— Аделаида в Австралии, — поспешила пояснить Ольга.

Она испугалась, что нечаянный вопрос мужа может отвлечь Киру. Но Кира будто не слышала, она продолжала:

— Ксюха взяла там главный приз, осталась преподавать в университете Квинсленда на музыкальном факультете. Вышла замуж. Каждый год на праздник святого Валентина приезжала в Сартов навещать родителей. Мы тоже подтягивались и три-четыре дня проводили вместе. Это стало привычкой и традицией. КЕКС собирался на такие встречи ежегодно, несмотря ни на что. Девчонки ехали отовсюду, где бы ни были. В начале этого года Ксюха погибла под колёсами автомобиля там, в Австралии, когда переходила дорогу, направляясь в университет. Её родителям сообщили, что машина, которая убила Ксюху, была в угоне и у полиции нет ни одной зацепки, чтобы найти убийцу.

— Кексики, давайте договоримся не ссориться! — белокурая шустрая девчонка бегала вокруг подруг, тормоша их и дёргая за носы и уши. — Разве стоит какой-то Вовка Краснов нашей дружбы? Да тьфу на него! Давайте репетировать!

— Он красивый… — куксилась Лена, распуская иссиня-чёрные косы и искоса поглядывая на Ксению крупными, с монгольским разрезом глазами. — Вовка целуется классно!

— Вот! Вот! — зашипела в микрофон Кира. — А целуется он действительно здорово. Ленка, ты с Красновым встречалась в мае, а я в июне. Значит, в июне он тебя уже бросил. Отстань!

Ленка выпрыгнула на середину сцены школьного актового зала и, закрутившись как юла, подбежала к Кире, выхватила из её рук микрофон и гаркнула:

— Он меня не бросил! Это ты его увела! Ты… ты… ты… чувырла!

— Что?! — задохнулась Кира.

— Брысь!

Слово прозвучало как гром среди ясного неба, потому что произнесено было не кем-нибудь, а именно тихой, незаметной Светкой, дочкой генерала, приучившего своё чадо к фразе: «Пока живёшь под моей крышей, ты рядовая! Упала, отжалась и отползла…» Светка настолько боялась отца, что незримая тень его следовала за ней повсюду и повсюду она была рядовая, не имеющая слова. В КЕКСе Светка являлась главным певческим голосом. Перед каждым выступлением подруги напутствовали её: «Ты стоишь впереди, и попробуй только спрячься за наши спины». И вдруг это «Брысь!» — звонкое, рычащее, угрожающее. Даже струна на гитаре Ксении, всегда живущая сама по себе, жалобно дзинькнула и замерла, не смея нарушить лавиной

КСЕНИЯ

обрушившуюся на девчонок тишину.

— Слушайте меня, — хорошо поставленным командирским голосом сказала Светка. — Наша дружба дорогого стоит. Не надо загаживать её мелкими дрязгами. Впредь всё сугубо личное оставляем за скобками, как то: мужиков, мужиков и ещё раз мужиков. Говорить о личных переживаниях по поводу двуногих отличного от нас пола запрещается! — И, взглянув на подруг горящим суровым взглядом, Светка умолкла, превратившись в тихую, незлобивую прежнюю Светку.

— Давайте репетировать… — тихонько мяукнула Ксения.

Ксения в выпускных классах не считалась выдающейся ученицей: не двоечница, конечно, но тройки, иногда четвёрки плотно жили в её дневниках. Любимыми предметами были литература и пение. В них Ксения Звягинцева преуспевала. Все до единого ученика в школе знали школьного барда, руководителя квартета КЕКС, девочку с вечным атрибутом — гитарой за спиной. Гитара во время уроков лежала в классах на задней парте, зато в перемены она и Ксюха собирали вокруг себя большую часть школы. Учителя поощряли Звягинцеву и не препятствовали её увлечению. Они предпочитали хоровое пение на переменах, чем коллективное беганье по коридорам школы. Характер у Ксении был озорной, весёлый, необидчивый. Правда, в последнем классе она неожиданно резко изменилась. Поблёкла. Ксения так же, как и всегда, пела на переменах песни своего сочинения, только сейчас вместо весёлого озорства в текстах и музыке больше было печали. КЕКСы пытались выяснить, но Ксения с полными глазами слёз проронила: «Уговор дороже денег, ни к чему вам эта срань. Решу сама». И вероятно, решила, потому что на выпускном вечере отыграла концерт как настоящая звезда. С горящими глазами, с драйвом, чем привела в восторг выпускников, особенно мальчиков. Только Ленка, самая наблюдательная, заметила: «Этот табун пускающих слюни пацанов — лучшее доказательство тому козлу, что он козёл! Молодец, Ксю!»

После школы КЕКСы разбежались кто куда, но из виду друг друга не теряли. Ксения уехала в Москву, окончила Российскую академию музыки имени Гнесиных и после конкурса в Австралии осталась преподавать теорию музыки в университете города Брисбена, столицы штата Квинсленд. Вышла замуж за Джошуа и через три года нелепо погибла на пешеходном переходе, сбитая неостановившейся машиной.

В кабинете Михаил Исайчев раскладывал на рабочем столе перед майором Васенко фотографии из дела о гибели гражданки России Звягинцевой Ксении Владимировны. Фотографии были получены по запросу Исайчева в полицию австралийского штата Квинсленд. Фотографий было много. Васенко схватил первую попавшуюся, но Исайчев остановил его:

— Роман, давай сначала посмотрим видео.

Васенко недоумённо пожал плечами, поинтересовался:

— Михал Юрич, откуда это дело Ксении Звягинцевой? Я что-то не припомню, чтобы в комитете кто-то возбуждался по поводу гибели некой Звягинцевой в Австралии. — Васенко поднял указательный палец в сторону потолка. — Мы чё, теперь и их дела берём? Своих мало? Австралия, она у нас над головой, страна наоборот.

— Почему наоборот? — усмехнулся Исайчев, вставляя флешку в компьютер.

— У нас сейчас ноябрь, начало зимы. А у них ноябрь — начало лета. Хочу в Австралию, — мечтательно произнёс Васенко. — У нас снег идёт, а там тёплый дождь, у нас сугробы, а там цветы, у нас люди белые и бледные, как поганки, а там загорелые, как шоколадки.

— Звягинцева тоже хотела… Она ближайшая подруга Киры Сибуковой. Их было четверо. Лучшие подруги. Три из них погибли в течение этого года по разным обстоятельствам. Кира последняя, — буркнул Михаил, нажимая на кнопку «Воспроизведение». — Смотри внимательно, майор. Это момент гибели Ксении Звягинцевой. Запись с камер наблюдения.

На экране молодая женщина в длинном, до щиколоток, жёлто-зелёном платье беззаботно ступила на пешеходный переход. Она двигалась легко, помахивая малиновой сумочкой, и дошла почти до самой середины, когда все приближающиеся к зебре машины, пропуская её, замерли, и только одна, та, что была ближе к противоположному краю, не остановилась, а, подцепив её на капот, протащила несколько метров и скинула на проезжую часть, при этом не тормозя и не снижая скорости.

Васенко поморщился и отвёл взгляд.

— Что скажешь? — спросил Исайчев. Сам он уже несколько раз пересмотрел видеозапись.

— Говнюк обдолбанный! Что ещё можно сказать?

Михаил усмехнулся, взглянул на сослуживца. Уже много лет они объединяются в группу, когда возникают сложные, заковыристые дела или дела конфиденциальные, не терпящие огласки и ограниченные во времени. Они совсем разные: Михаил старается не принимать опрометчивых и поспешных решений, он выдержан и рассудителен, в экстремальных ситуациях берёт паузу и тщательно обдумывает предстоящие действия. Это происходит у него без каких-либо усилий — он такой от природы. Роман же не терпит медлительности. Он энергичный, работоспособный, с богатой мимикой болтун. Но среди своей поспешности Роман выдаёт иногда такие наблюдения, которые удивляют Михаила и часто становятся ключом к разгадке неординарного дела.

— Смотри ещё раз. — Михаил включил запись, вынул пачку сигарет из ящика стола, отошёл к окну.

Три дня назад по приказу нового начальника Следственного комитета завхоз под предлогом сильного затенения кабинетов спилил большую часть деревьев по тыльной стороне здания и покушался на любимый тополь Исайчева. Но Михаил вовремя успел выскочить и, обхватив дерево руками, сообщил древорубу: он отдаст дерево только через его, древоруба труп. После чего завхоз прибил к тополю табличку «Не подходи, Исайчев убьёт!». Михаил с таким постулатом согласился. Дерево помогало думать. Оно медленно покачивало могучими ветвями и переводило похожие на бурную, метущуюся реку мысли Михаила в спокойное русло. Исайчев поискал глазами табличку, усмехнулся и прижал окурок в обитающую на подоконнике пепельницу, обернулся.

— Что увидел? — спросил Исайчев, воткнувшись недовольным взглядом в Романа.

— Увидел, — спокойно ответил Васенко и положил на столешницу раскрытую ладонь с растопыренными пальцами. — Первое, — загнул мизинец Роман, — войдя в поле обзора камеры наблюдения, водитель машины, пренебрегая знаком «Пешеходный переход», не сбросил скорость, что не характерно для австралийских водителей…

— Да. — Согласился Исайчев. — У них там с этим строго. Встала нога на зебру — всё движущееся замерло.

— Так вот, — продолжил майор, — не только не затормозил, а, наоборот, увеличил скорость. Второе, — Роман загнул безымянный палец, — он даже не пытался отвернуть в сторону, хотя там было свободно. Третье, — согнулся в поклоне средний палец, — после столкновения неподготовленный водитель инстинктивно начнёт тормозить, а этот вновь набирает скорость. Четвёртое, — примеру собратьев по ладони последовал указательный палец, — фигура водителя. В ней присутствуют элементы камуфляжа: низко надвинутая на глаза бейсболка, тёмные очки…

— Почему тёмные? — решил уточнить Исайчев. — Ни на записи, ни на фотографиях мы не видим отчётливого фаса. Голова слишком низко опущена.

— Вот именно: голова низко опущена. Он готовился к столкновению и отдаче от удара, поэтому вцепился в руль и голову наклонил вперёд и вниз. По поводу очков так. Я, конечно, не очкарик, но заметил, что очкарики предпочитают не слишком громоздкий атрибут у себя на носу. Вот, например, ты. Но солнечные очки ты надеваешь более массивные, с широкими дужками. Примерно как этот, который в машине. И пятое, — Васенко загнул большой палец, сжав ладонь в кулак, — смотри, как он лихо развернулся на перекрёстке и попёр назад, демонстрируя на камеры номера машины спереди и сзади. Не боится, потому что знает: полиция водителя не найдёт.

Роман саданул сформированным кулаком по столу, заставив подпрыгнуть лежащий рядом сотовый телефон:

— Убийство! Лысым буду, если это не так! Что говорят австралийские джеки?[3] Никогда не поверю, что ты с ними не связывался.

Исайчев, соглашаясь, кивнул:

— Поль Риди, следователь из Брисбена, сообщил: машина принадлежит недавнему эмигранту из России, некоему Борису Эздрину. Правда, вначале он уехал в Израиль и только три года назад перебрался в Австралию. Здесь, в России, он окончил Первый медицинский и вроде стал неплохим хирургом. Но! — Исайчев выкинул вверх указательный палец. — Год назад он перенёс инсульт, и его парализовало. За рулём автомобиля его не могло быть. Опросили соседей: они утверждают, что машиной пользуется его жена Регина Эздрина. Она иногда выезжает за покупками в супермаркет. Но в тот день Регина вывозила мужа подышать воздухом на водопады и заказывала спецавтомобиль. Семья отсутствовала три дня. Кто и как пользовался их средством передвижения, Регина объяснить не может.

Роман не стал дожидаться вывода Исайчева, он и так знал:

— Дело ушло в архив с формулировкой «несчастный случай». Что известно о Регине Эздриной?

Михаил вынул из нижнего ящика стола пакет кофе в зёрнах, подошёл к кофемашине и, засыпав зёрна в контейнер, нажал кнопку «Варка на две чашки». Машина, отработав циклы, выдала горячий, пахнувший свежемолотыми зёрнами кофе.

— До чего дошёл прогресс! Вах! Вах! — съязвил Роман. — Начальникам отделов поставили в кабинеты кофемашины. Мы, вассалы, ещё не удостоились… Так что удалось выяснить по Регине? Не томи!

Исайчев с довольным выражением на лице сделал глоток и победно произнёс:

— Регина родилась в Сартове, окончила наш медицинский университет. Родители её до сих пор живут в Сартове.

Роман щёлкнул пальцами и пропел хорошим, густым баритоном:

— Потел, потел; но, наконец, устал,

От Ларчика отстал

И, как открыть его, никак не догадался:

А Ларчик просто открывался.

Сегодня Ольга решила побаловать домочадцев и квартирующую у них Киру самодельными пельменями и сейчас раскатывала пятый лист теста. Ольга всегда делала два вида пельменей: большие — мужские, она вырезала их кругляши металлическим фужером для шампанского, и маленькие — женские, эти резались стеклянным винным бокалом. Фарш — начинку для мужских пельменей Ольга готовила из свинины, добавляла в него чеснок и репчатый лук. Фарш для женских обходился без чеснока, но, уменьшая калорийность блюда, Ольга клала в него жаренную с репчатым луком капусту. Михаил обычно, обнаружив в своей тарелке мелкий пельмень, быстро перекидывал его в посудину жены и, наоборот, выуживал из её тарелки крупные.

— Капуста для мужика не пища, — говорил он, подмигивая прибегавшему на пельменный дух другу-сослуживцу майору Васенко.

Тот уплетал за обе щеки всё, что обнаруживал у себя в тарелке, и просил добавки.

— Мужские, Ромка, вы уже съели, — виновато отвечала хозяйка.

— Кидай, Олюшка, женские, — вздыхал вечно голодный майор.

В ожидании прихода Михаила и Романа Кира молча сидела у окна. Сидела давно. Смотрела вдаль и время от времени маленькими глотками отпивала из чашки остывший кофе. За окном плясала резными листьями рябина. Солнце будто капнуло на верхушку дерева красной краской, и теперь она, стекая вниз, обагрила верхние ветки; нижние оставались ещё зелёными, и дерево походило на девицу в русском пёстром сарафане.

СВЕТЛАНА

— Иди-ка сюда, барышня, помоги лепить, — позвала Ольга Киру. — Скоро Зоська придёт из школы, Михал Юрич явится, вероятно, Романа приведёт. Что-то я не успеваю…

В эти дни Васенко каждый день после работы приходил в дом к Исайчевым и скрупулёзно расспрашивал Киру о её прошлой жизни.

Услышав призыв Ольги, Кира встрепенулась, резко метнулась к столу, едва не перевернула кресло:

— Извините, Оля, что-то притормаживаю…

Ольга понимающе кивнула:

— Говори вслух то, о чём думаешь. Тебе нужно выговориться, а нам — получить информацию.

— Кому «нам»? — уточнила Кира. — Я поняла, Михал Юрич передал моё дело майору Васенко.

— Это так, но «нам» расшифровывается несколько по-другому: майор Васенко, подполковник Исайчев и я — консультант-психолог. Мы втроём пытаемся решить твою задачу. Васенко в этом деле главный. Так решил Исайчев.

— Я боюсь вашего майора, — шмыгнула носом и нахмурилась Кира. — Он смотрит так, будто не в меня стреляли, а я в кого-то… Мне у вас ещё долго обретаться?

— Это не только от нас зависит, но и от твоей памяти. Напрягайся, вспоминай каждую мелочь. Вчера в поликлинику кто-то звонил, уточняли, где тебя можно увидеть.

Кира застыла:

— И что?

— Сослуживцы ответили, как было велено: хирург Сибукова взяла отпуск за свой счёт и уехала в неизвестном им направлении. Давай вопрос о твоём вынужденном затворничестве больше не поднимать. Сколько нужно, столько и просидишь. Майор Васенко очень хороший следователь, старательный и сметливый. Сейчас у него трудный период: жена к заморскому другу на берега турецкие сбежала. Роман холостякует. Исайчев его держит рядом, подкармливает, загружает работой. Никогда не думала, что железный майор Васенко будет так переживать. Хотя с предательством нелегко смириться.

Кира взяла кругляшок из теста, отщипнула из миски мясного фарша и, принявшись запечатывать пельмень, спросила заинтересованно:

— Они долго жили? Я имею в виду майора Васенко. Дети есть?

— Есть, — кивнула Ольга. — Девочку забрала к себе мама Романа, мальчика — мама его бывшей супруги. Удивительно, я всегда думала, что с крючка первым может сорваться Ромка. Он каждую юбку взглядом провожал. Ан нет! Его вечно ревнующая супруга первый раз одна в отпуск поехала — и сразу утекла, даже дети её не остановили.

— Светку нашу именно дети останавливали. Всё терпела, терпела — и вот дотерпелась до смерти. — Кира положила пельмень, закрыла ладонями глаза. — Не могу поверить, что Ксюху убили. За что? Она безобидная была. Только музыка… только музыка… — Кира открыла мокрое от слёз лицо и растерянно посмотрела на Ольгу: — Может, Светка тоже повесилась не сама?

Светка была третьей попыткой генерал-лейтенанта Кобзаря родить себе наследника. Когда и эта попытка не удалась, жена генерала заявила твёрдое «хватит» и приказала тогда ещё полковнику больше в их супружескую постель без предохранения не залезать. Кобзарь бунтовал, но его половинка оказалась твердокаменной. Тогда супруг решил воспитывать последнюю дочку как первого сыночка: холить, лелеять, но спуску не давать. Подъём в 6:00, зарядка с гантелями, бег в любую погоду, секция по вольной борьбе пять раз в неделю. Когда тренер Светки возмутился и попытался втолковать строптивому вояке: дочь его — девочка и конструкция её хрупкого тела больше подходит для балета, а не для борьбы, — генерал, тогда уже генерал, плюнул и навсегда прекратил обращать внимание на дочек, а на Светку, как не оправдавшую его надежд, особенно. Любой начавшийся разговор между родителем и девчонками заканчивался всегда одной фразой: «Отставить!» — и затем уже следовала обязательная в таких случаях команда: «Упали, отжались и отползли».

Светка стала прятаться от отца ещё в младшей группе детского сада, а уж в школе вообще пыталась как можно реже обретаться дома. Ночевала у подружек. Чтобы быть незаметной, одевалась как серая мышка. Голос не повышала, боялась. Училась хорошо. Со временем у неё развился насыщенный, светлой окраски грудной тембр. И очень редкий для женщины голос — контральто[4] — низкий, бархатный, с сильным звуком и грудными нотами. Школьный зал замирал, когда Светка выводила:

Где-то за полгода до выпускных экзаменов Светка объявила КЕКСикам о своей бесконечной влюблённости в одного потрясающего парня, но уговор дороже денег, и информация носила заявительный характер, без подробностей и разъяснений. Ко всему Светка вскрыла многолетнюю копилку и обновила гардероб. Модная асимметричная стрижка, заменившая две тощие, непонятного цвета косички, выдвинула её в первые ряды школьных модниц. Её превращение из Золушки в принцессу коснулось школьного сообщества в полном объёме. Преображение Светки поразило учащихся с пятых по десятые классы, преподавателей как начальной, так и средней школы. Не только внешность — у Светки изменился голос. Голос ещё больше набрал мощи и уверенности. Теперь КЕКС путешествовал не только по областным конкурсам, но и вышел на всероссийский уровень. Директор школы кусала локти и жалела, что Светлану Кобзарь с её успеваемостью невозможно оставить на второй год.

Когда Светка после выпускных экзаменов раздала пригласительные билеты на её с Костой Тодуа свадьбу, все, кто коснулся красочной открытки с изображением двух обручальных колец, от неожиданности и удивления впадали в ступор. Ступор — это не просто удивление, ступор в психиатрии — один из видов двигательного расстройства, представляющий собой полную обездвиженность с мутизмом и ослабленными реакциями на раздражение, в том числе болевое. Мутизм — это тоже не просто слово — это молчание, невозможность речи при отсутствии органических нарушений центральной нервной системы и сохранности речевого аппарата. Вот так действовал пригласительный билет и Светкин счастливый колокольчиковый смех. И ведь было отчего…

Константин Тодуа! Или просто Коста. С таким именем он появился в третьем классе школы, где учились КЕКСы. Они в это время ещё не объединились в квартет, а только пришли учиться в первый класс.

Коста Тодуа, или, как называл его дед, Константин, — мальчик, родившийся в семье, где дед был грузин, а бабушка русская. Следовательно, отец Константина был грузин наполовину, а мама Косты русская. Посему Коста большей частью русский, но всё же на четверть грузин. Имя мальчику дал дед в честь грузинского царя Константина.

КОСТА

— Тебе до Константина ещё расти и расти, — говорил дед, усаживая внука себе на колени, — так что пока побудешь Костой.

Дед любил внука, баловал его. Каждый год на зимних каникулах мальчишка с отцом и дедом ездил в горы кататься на лыжах. К третьему классу Константин стал заправским горнолыжником. Отец мальчика служил в армии и имел немалый чин. Часто случалось так, что его переводили в другую часть, в другой город. В третьем классе Коста, наконец, появился в Сартове, в школе, где начинали учиться будущие КЕКСы. Учебное заведение мальчику понравилось, а уж как он понравился заведению — не передать! Отличник, спортсмен, музыкант. Коста Тодуа прекрасно играл на гитаре, одевался с шиком. В школу приходил в идеально выглаженной тройке и непременно в атласном чёрном или синем галстуке, накрахмаленной до хруста белой рубашке. Одноклассники сразу заметили новенького. Девочки — потому что Константин красив и общителен. Мальчики — потому что силён и ловок. Учителя — потому что умён. Константин Тодуа мог защитить честь школы не только на спортивных соревнованиях, но и на олимпиадах. К десятому классу о Тодуа знали все окрестные школы. Мальчики говорили о Косте с почтением, девочки — с придыханием. Пройти рядом с Костой значило прибавить к своему образу ещё пять-шесть баллов. Но Тодуа девчонок не баловал, он слыл аскетом. И тут как гром среди ясного неба: Света Кобзарь сочетается законным браком с Константином Тодуа. Никто и подумать не мог, что Константин женится так рано. На свадьбе Света искрилась счастьем. Был ещё один человек, который не скрывал удовольствия от происходящего события, — генерал-лейтенант Кобзарь, он в каждом свадебном тосте подчёркивал, что наконец, в лице Косты, обрёл сына!

Константин Тодуа легко поступил в юридический институт, легко его окончил и при помощи тестя, единственного от Твери до Астрахани генерал-лейтенанта, начал быстро продвигаться по карьерной лестнице. Любимая фраза Константина звучала так: «Президентом не буду, там нет никакого карьерного роста, а премьер-министром обязательно!» Теперь уже никто не вспоминал уменьшительно-ласкательное имя Коста — только Константин.

Константин ударил Свету первый раз через месяц после свадьбы. Ударил бесстрастно, походя, просто пнул, как ненужную вещь. Светка возмутилась и запустила в мужа смятыми в комок колготками, попала в лицо. Коста поймал падающий на пол снаряд, встряхнул, рассмотрел, повесил на спинку стула. Вынул из брюк ремень и бил Светку по ногам. На следующий день её ноги превратились в сплошной сине-фиолетовый синяк. Тесть, увидев результат экзекуции, прорычал: «Ещё раз, и ты у меня головку держать перестанешь…» Константин при этом глаз от сурового, дробящего стены взгляда генерал-лейтенанта не отвёл, только, чуть скривив рот, ответил: «Есть, товарищ генерал, в следующий раз буду умнее». Генерал ответа не понял, но кивнул.

Через три года Константин Тодуа вышел на широкую карьерную дорогу. Зарегистрировал нотариальную контору. Его фирма не без помощи знакомых тестя подмяла под себя все мелкие нотариальные конторки и стала в Сартове царить и властвовать. Обслуживала солидных чиновников и крупных уголовников, хотя и мелкими тоже не гнушалась. Обычные жители наравне со всеми пользовались услугами фирмы «Коста Тодуа», официальный офис которой был украшен медным изображением герба старинного дворянского грузинского рода. Контора работала как часы: без проволочек, откатов, в строгом соответствии с законами РФ. Добившись безграничного авторитета в своей сфере, Константин Тодуа, как бандит Фокс в известном фильме «Место встречи изменить нельзя», уходя от погони, рвался на грузовике в Сокольники, начал на бешеной скорости рваться в депутаты. По Сартову были установлены рекламные щиты в два раза большего размера, чем у его конкурентов, Их украшали фотографии Константина в позах, производящих впечатление. На них Тодуа демонстрировал потрясающе дорогие костюмы и очки в золотой оправе с дужками из цельного балтийского янтаря.

Света к тому времени стала матерью двух его детей — мальчиков. После рождения наследников Константин, как и обещал, стал умнее. Он продолжал поднимать руку на жену. Делал это нечасто, но изощрённо. Сворачивал в тугую скатку банное полотенце и бил Светку по ногам, не оставляя следов. Нотариус Константин Тодуа вёл здоровый образ жизни: пил хорошее грузинское вино, не курил, по утрам в любую погоду бегал по дорожкам парка, любил русскую баню и женщин. Куда делся его школьный аскетизм в отношении женщин — большой вопрос. Напротив, в отношении слабого пола Константин оказался всеяден. Его «вуалехвостая рыбка», так он называл объекты влечения, могла иметь любые размеры и формы, но неизменно в ней должны были присутствовать шик и кураж. Как раз этой внутренней свободы и внешнего великолепия в его жене не было. Светка изводила себя ревностью. Она помнила о былой неземной любви и если раньше её ждала, то теперь выпрашивала, плача и унижаясь. Однажды он грубо оттолкнул её, прорычал: «Отвянь, сука, надоела!» На вопрос: «Почему? За что?» — бросил: «За кандалы!»

Тогда, проводив взглядом выезжающую из ворот машину мужа, Светка, сжимая кулаки до белых косточек, прошипела:

— Скоро ты о них будешь мечтать!

Примерно через год поздно вечером, после ужина в нужной сугубо мужской компании Константин Тодуа подъехал к воротам особняка, пультом открыл створки и увидел босоногую Светку, слегка покачивающуюся на ветру, в верёвке, привязанной к перилам балкона на втором этаже их дома.

Брезгливо морщась и матерно ругаясь, Константин набрал телефон полиции.

— Спасибо, Роман Валерьевич, сжалились, вывезли подышать. Грибник из меня тот ещё, а вот свежий воздушок — это здорово!

Васенко по просьбе Михаила в свой личный выходной день решил отвезти проветриться вынужденную узницу, да и самому сменить кабинетный интерьер на природный пейзаж.

Лес за городом надел на себя осенний наряд. Островки чистого ельника утопали в море вскинувших в небо золотые купола берёз и краснеющих листьями и ягодами рябин, иногда встречались дикие яблони и торон. Яблони уже сбросили кислые, никому не нужные плоды, а терновник стоял усыпанный тёмными сизо-фиолетовыми бусинами.

Кира попробовала одну, собрала губы и нос в кучку и выплюнула раздавленную во рту ягоду. Бусина оказалась горькой.

«Бедная Светка, — подумала Кира, — такая нестерпимо тяжкая судьба».

Из зарослей кленового подроста[5] вышел Роман. В каждой руке он нёс громадные, в волнистых шляпках, червивые лисички:

— Смотрите, Кира, какие грибки славные. Правда, таковыми они были ещё два-три дня назад, а сегодня уже черви подъели. Опоздали мы. — Роман осёкся, увидев несчастное лицо девушки, спросил — Сейчас вы думали о подругах, так? У вас рожица прокисла… Неверно себя ведёте. То, о чём думаете, ушло в минувшее, а его поправить нельзя. Берегите свои эмоции для грядущего. Прошлое, даже дурное, нужно вспоминать только для созидательного будущего, чтобы вся та срань, извините, что была, не повторилась. Во как сказал, даже самому понравилось!

Роман подкинул гриб и точным ударом ноги разбил его в труху, со вторым сделал то же самое, улыбнулся:

— Похвалите меня!

— За что? — удивилась Кира. — За то, что мусорите в лесу?

— Эх вы! — Роман ухватил девушку за плечи и тихонько потряс. — Во-первых, за точный удар. Во-вторых, за то, что не мусорю, а рассеиваю грибные споры. Из них на следующий год новые грибы образуются людям на радость. Ну-ка, веточку сломайте, голову нагните и идите, идите хорошие грибочки собирать… Нас Ольга домой без них не пустит. Она солянку грибную намылилась делать.

Кира улыбнулась, но улыбка получилась грустной и виноватой.

— Скажите, — не унимался Роман, — почему вы не замужем?

Кира задумалась, поправила выбившийся из-под косынки локон.

— Сначала много училась — как вы говорите, это во-первых. Во-вторых, понимала, что парни из моего вуза если в будущем станут хорошими врачами, то наверняка при этом будут скверными мужьями. Медицина не терпит соперниц. А если окажутся никудышными врачами, то зачем мне такие мужья? Других парней я не видела, потому как никуда, кроме университета, не ходила. Ну и в-третьих, я из нашей четвёрки была наиболее близка со Светкой. Она, дурында, выскочила замуж сразу после школы, и её семейный опыт, даже тот, о котором я знала, не способствовал моему желанию обременять себя мужем. И это, вероятно, даже не в-третьих, а во-первых.

— Она с вами не делилась? — Роман присел на корточки рядом со стволом берёзы и принялся осторожно разгребать кучку прелых листьев.

— Светка была скрытной. Мы с девчонками и сотой доли того, что происходит в её жизни, не знали. Наша мышка забилась в норку и там терпела, а мы думали, она во дворце принцессой живёт. В школьные годы мы совершили, как я сейчас понимаю, большую ошибку. Утвердили правило: о личном ничего! Дуры, конечно. Но тогда думали, что квартет — это главное. Всё остальное побоку. Считали, не стоит нижним бельём трясти. Когда школу окончили, оказалось, при встречах говорить не о чём. И чтобы совсем не потеряться, стали чуть-чуть приоткрывать личные занавески. Светка тогда кое-что рассказала, но и этого было достаточно. Коста относился к жене как к надоевшей вещи. Светке изменял. Земля слухами полнится, и до нас доносилось, но мы не верили. Считали, завистники выдают желаемое за действительное. Коста шикарный мужик. За ним любая вприпрыжку побежит, пусть только поманит.

— И ты? — не удержался от вопроса Роман.

Кира чуть более внимательно глянула на майора. Тот нашёл гриб и теперь с осторожностью отделял его тело от грибницы.

— Если честно, то в школе, особенно в классе десятом, да. Он многим девчонкам снился по ночам. Сейчас? Боже меня упаси! Хотя Коста стал ещё роскошнее. Прямо Ричард Гир в лучшие времена. Эдакий чернобурый лис с хор…

— Продолжай про Свету, — торопливо прервал Киру Васенко.

«Ему неприятно, когда я говорю о других мужчинах, — отметила Кира и призналась себе: — Я тоже не хочу слышать от него о других женщинах. Ай-я-яй! Ай-я-яй!»

Продолжила:

— О том, что Коста пренебрегает Светкой, не знали. Она перед свадьбой говорила о неземной любви — оказалось, только о своей. Узнали примерно за полтора года до гибели. Встретились в очередной раз на каждогодние посиделки, заметили её опухшие, исплаканные глаза в затемнённых очках. Ксюха сказала: «Всё, Светка! Или колись, что происходит, или мы все вместе прямо сейчас пойдём бить рожу твоему Константину!» Светка тогда впервые рассказала, как будто исповедовалась. Больше всех неистовствовала Ленка. Она Косту прямо загрызть хотела. Ленка у нас вообще по жизни всадник с копьём.

Елена Строганова соответствовала своей фамилии. Хотя то, в какой семье она родилась и выросла, в каких условиях существовала, к особой строгости не располагало. Ленка жила вопреки обстоятельствам. Отца она не знала, в свидетельстве о рождении в графе «Отец» стоял чёткий прочерк.

Мать Елены работала буфетчицей на дебаркадере. Варьку-веселушку знало всё Волжское пароходство. Она, по рассказам матросов, бросающих швартовы на пристани, лихо закладывала за воротник и так же лихо расстёгивала пуговицы на своей блузке. Как выразился боцман одного из судов: «Варька, зачем тебе одёжка? Ходила бы голой, тебя и так знают вдоль и поперёк. Замёрзнуть не успеешь!»

Лена не стыдилась своей матери. Она её любила. Все беды Варьки-веселушки были от её доброты и большого сладострастного сердца. По ночам Лена старалась дома не бывать. Она кочевала от одной подруги к другой. Родители КЕКСов принимали её с радостью. Елена Строганова была круглой отличницей и совершенно бескорыстно натаскивала подружек по всем школьным предметам.

ЕЛЕНА

Строганова с малолетства поняла: помочь ей выпрыгнуть из домашнего омута некому, посему тащила себя сама. В третьем классе стала старостой и так до последнего школьного дня должность эту из рук не выпустила. Класс Строгановой в параллели отличался от других. Они под нажимом деспотичной старосты больше всех сдавали металлолома, макулатуры, участвовали в школьных праздниках, олимпиадах и конкурсах КВН.

В один из дней, накануне завершающих экзаменов Ленка влетела на репетицию квартета, села за барабанную установку, отбила маршевую дробь и бодро воскликнула:

— Завтра иду делать аборт! Кто из вас заберёт меня из медзаведения? На первый-второй рассчитайсь! Ксюха освобождается.

— Почему? — по инерции спросила Светка.

— Потому что она там уже была. Правда, Ксюха?

Ксюха вздрогнула и, глядя на Ленку полными ужаса глазами, окаменела.

— Откуда ты знаешь? — икнула Светка.

Ленка озорно подмигнула подруге и опять отбила маршевую дробь:

— Ксюха, не дрейфь! Больше ничего не скажу, потому как ни фига не знаю. Просто наблюдательная. Ухо по жизни держу востро, иначе сожрут и не поперхнутся. Это у вас, закадычные мои подруженции, папеньки и маменьки с вилами и кольями на стрёме стоят, а я сама за себя воин с копьём. Так-то…

— Ленка, а этот твой знает? — нерешительно спросила Кира.

— Знает! — стукнула Строганова по одной из тарелок в барабанной установке.

— И что-о-о? — мяукнула Ксюха.

— Что? Обматерил. А когда я гордо повернулась и пошла, бросил вслед: «Говорил отец, одевай гондон… чтоб ещё… когда-нибудь… без резинки… да ни в жизнь!»

— Ты его ненавидишь? — с недоверием спросила Ксения.

— Люблю! Но он гад. И болт ему в задницу с нашего завода «Серп и молот», а не мои страдания. Всё! Пресс-конференция закончена, пошла в абортарий. Завтра в двенадцать ноль-ноль жду с такси. Чао!

Вывозили Лену из абортария всем квартетом. Она, с жёлто-зелёным лицом, окинула измученным взглядом три напряжённые от страха рожицы подруг, сгрудившихся на заднем сиденье такси, плюхнулась на переднее и, не стыдясь водителя, рыкнула:

— Чтоб ещё когда-нибудь без резинки — да ни в жизнь!

Получив на выпускном вечере в ладошку пластмассовую коробочку с позолоченным кругляшом на бархатной подушке, Елена Строганова без труда поступила на факультет журналистики Сартовского университета и, окончив его, была принята на работу в областную газету. Статьи Лена писала о злых людях злые, о добрых — добрые, на компромиссы с начальством не шла и вскоре была замечена в одном из ведущих печатных изданий Москвы, куда посылала свои работы. Её пригласили, и она уехала. Через год взяла ипотеку, выстроила в Балашихе квартиру, забрала к себе мать. Варьку-веселушку определила на работу в метро — дежурной. Родительница жизнь в столичном городе оценила и неожиданно для Елены превратилась из «веселушки» в степенную Варвару Егоровну.

В этом году приехать на День святого Валентина у Строгановой не получилось, но она всё же появилась в Сартове за три недели до выстрела в Киру. Они молча посидели в кафе, а потом Ленка сказала фразу, которую Кира по сей день не может вспомнить без вины: «Это мы убили Светку. Загадочных из себя строили. Только все загадки надо было вовремя разгадывать…» Встала и, не прощаясь, пошла на выход.

Где Строганова провела весь следующий после их встречи день, Кира не знает. Больше она её не видела и не увидит: на следующую ночь Лена погибла — вылетела на машине в реку, пробив заграждение моста.

— Знаешь, Копилка, — озорно взглянув на Ольгу, изрёк посвежевший после душа Исайчев. Он с удовольствием поедал из глубокой тарелки грибную солянку. — Мне кажется, майору Васенко всё больше и больше нравится копаться в деле Киры Сибуковой. А? Как думаешь?

Ольга, прежде чем ответить, поставила перед мужем блюдце с охапкой свежего укропа:

— Ешь, дорогой, эта трава полезна дяденькам. — Она стрельнула взглядом на обескураженную физиономию благоверного, который застыл, не донеся ложку до рта:

— Не понял?!

Ольга неспешно взяла веточку укропа и, пожевав её, так же неторопливо, голосом лектора из научного общества сообщила:

— Укроп обладает успокаивающими свойствами. Помогает мужчине снять напряжение от проблем будничных дней. — Ольга выделила голосом слово «напряжение» и, подмигнув мужу, заметила:

— Нашему майору не столько дело интересно, сколько сама Кира.

— Снять напряжение? Ты про укроп в этом смысле? — успокоился Исайчев. — А про Романа серьёзно? То-то я смотрю, из майора деловитость так и прёт. Он запросил дела о гибели подруг Киры и теперь роет их, связывая воедино. Я не уверен, что он прав. Может быть, девицы начудили не все разом, а каждая отдельно. Тогда Роман не по той дорожке идёт.

Ольга присела на краешек стула по другую сторону стола от мужа.

— Я недавно смотрела свою коллекцию и нашла одну замечательную монету. Знаешь, Мишка, монетки — это не просто застывшая история, это учебник истории. Они опыт и подсказка. Так вот эта замечательная монета была выпущена в честь юбилея Ленина. Советское правительство решило сделать необыкновенные денежки, с секретом. В каждую стотысячную деньгу закладывался изумруд весом пять карат. Тайник прятали в бороду вождя. Чтобы его раскрыть, нужно было нажать на профиль Ильича. Если денежка счастливая, то товарищ Ленин отмыкал рот и в зубах появлялся изумруд. Вот так.

— Ну-у-у, — прекратил есть Исайчев. — Шутишь?

— Не-а! Исторический факт! Что же делали нумизматы? — Ольга пододвинула ближе к мужу стакан с компотом: — Ешь, ешь… Нумизматы скупали такие юбилейные рубли вёдрами и давили на профиль. История длится и по сей день, но без первоначального ажиотажа. Пока известно пять удачных случаев. Если в монете искомого нет, то она уже ничего не стоит и коллекционеры продают их за бесценок. Обрати внимание: ни один нумизмат никогда не купит рубль с Лениным у другого нумизмата. Зачем? Они оба знают этот секрет. В вёдрах пустая порода.

— Ну-у-у, — продолжал вопрошать Исайчев. — И что?

— Надо забыть все старые наработки и начать сначала. После прекращения следствия по любому признаку следак, завершивший дело, при открытии его вновь скидывает идущему за ним пустую породу. Это моё мнение. Вам решать, ошибочное оно или нет. Выстрел в Киру был не просто выстрел. Злодей мог убить её другим, более лёгким способом. Но не убил. Почему?

— ?

— Потому что он утверждал себя в своих глазах. Все мертвы, некому что-то доказывать. Выстрел — красивая точка.

— Или она! — заключил Михаил. — Я бы не сбрасывал со счетов женщину. Где-то, когда-то КЕКСики могли её сильно обидеть. Они в школьные годы звездили. Может быть, зависть?

— Или так, — согласилась Ольга. — И ещё один совет: многие ошибочно полагают, что чем больше монета блестит, тем она сильнее нравится коллекционерам. Сразу предупреждаю, это не так. Попробуйте выставить на нумизматический сайт надраенную монету — вас в лучшем случае забанят и обматерят, мол, иди лучше коту яйца до блеска наводи. Собирателям нравятся монеты в «родной одежде», то есть в патине, придающей ей особый шик, подтверждающей подлинность. Обычно патина — это верхний слой, в нашем деле может быть всё наоборот — до патины придётся дорыться. Каждый следак наводил свой лоск…

— Ты с чего начала бы?

— С начала, дорогой! С первой жертвы. С Ксении Звягинцевой.

Михаил нахмурил лоб:

— Мы просеяли её жизнь здесь, в России. Я убеждён, что смерть пришла к ней отсюда. Ни-че-го примечательного не нашли. Не за что зацепиться.

— А Борис Эздрин? Чую, это не проходная фигура, и Регина его тоже здесь при чём.

— Наверное, ты права, Копилка. — Исайчев встал и с любопытством заглянул в кастрюлю с солянкой: — Добавки дашь? Это Кира с Романом грибов набрали? Долго ходили?

Ольге нечасто удавалось самой кормить мужа, поэтому сейчас она делала это с удовольствием.

— Ходили долго, а грибы купили в магазине. Хотя врут, что сами набрали, вымыли и упаковали.

— Ты Киру предупреди, — усмехнулся Исайчев, — Ромка в лес заводит девушку, а выводит беременную женщину. Он мастак.

Ольга положила обе руки на плечи мужа, чмокнула в макушку:

— Никого я предупреждать не буду. Сами разберутся…

Старший эксперт подполковник юстиции Галина Николаевна Долженко сидела в своём кабинете и задумчиво смотрела в одну точку. Колени ломило сил нет как больно. На правой ступне воспалилась косточка.

— Всё! — говорила себе Галина Николаевна. — Пора драпать, пока ноги ещё носят. А то, как Вовку Корячка, увезут на «скоряке» в больничку и там поселят на ПМЖ.

Владимир Львович Корячок, полковник юстиции в отставке, бывший начальник Следственного комитета, учился с Галиной Николаевной, тогда просто Галкой, в одном юридическом институте. Она на следственно-криминалистическом факультете, а он на судебно-прокурорском. Она на курс младше.

В студенческие годы, да и сейчас, Галку знали во всех убойных райотделах Сартова. Со временем её имя претерпело изменения: из Галки в Галину, из Галины в Галину Николаевну, из Галины Николаевны в подполковника Долженко. Не менялась только Галкина сущность. Она всегда оставалась человеком въедливым, высокопрофессиональным, любопытным и бесстрашным. Именно она в любом возрасте вместе с операми лазила по коммунальным колодцам и выковыривала полуразложившиеся трупы, снимала с высоковольтных проводов сгоревшие тела воришек, собирала в единое целое расчленённые тела. Такую работу Галина проделывала без брезгливой гримасы на лице и почти без эмоций. Ко всему прочему, Галина Николаевна была хороша собой, умна и с немалым чувством юмора. На сей момент за плечами эксперта было сорок лет выслуги, два ордена и несчётное количество медалей, а вот семьи у подполковника Долженко не было. Не успела. Заработалась.

Сейчас Долженко хотела покоя, но страх за своих мальчишек останавливал её от написания рапорта об отставке. Мальчишками подполковник Долженко считала следователей комитета. А они не просто любили Галю — они её обожали. Сотрудники называли её «бабушкой русской экспертизы». Бабушка часто защищала проштрафившихся молодых следователей от гневливого начальника. Она придумывала такие причины, обеляющие провинившихся, что души не чаявший в ней полковник Корячок забирал свои грозные слова обратно. Когда-то давно, лет тридцать назад, Владимир Львович был в неё влюблён, но добиться расположения не хватило силёнок, о чём он продолжал жалеть до сей поры. Защищала Галина Николаевна, конечно, не всех, а только тех, кого считала богом поцелованным трудоголиком. Любимая поговорка подполковника Долженко звучала так: «Кто в работе впереди, у тех орден на груди». Михаил Исайчев и Роман Васенко как раз относились к той группе людей, которую, по словам Галины Николаевны, ожидал орден, а то и два.

Никак не думала эксперт Долженко, что давний друг полковник Корячок раньше её сойдёт с дистанции. Галина Николаевна, услышав настойчивый стук в дверь, встрепенулась. Пошарила ногой под столом и принялась нехотя натягивать на отёкшие ступни туфли, крикнув:

— Заходите! Я тут.

Дверь приоткрылась, и в щели показалась улыбающаяся физиономия майора Васенко.

— Это ты, Рома? — облегчённо вздохнула Долженко и скинула уже надетую туфлю. — Что хотел, майор?

— Галина Николаевна, пришёл спросить. Вы проводили экспертизу по делу Елены Строгановой?

— Входи весь! — поманила рукой Галина Николаевна. — С половинкой разговаривать не буду…

Роман вошёл, и Долженко, осмотрев его с ног до головы, изрекла:

— Потёртый ты какой-то, майор. Что твоя перелётная птица, не вернулась?

Роман отрицательно покачал головой и пошёл утиной походкой, по его мнению, выражающей особое смирение, в угол кабинета, где стояло большое рыхлое кресло.

— Ты что, надолго ко мне? — спросила Долженко, видя, как майор усаживается в её любимом уголке.

— Вопросы есть, — согласился Роман. — Дело закрыли как несчастный случай, но я видел там записку с твоим особым мнением. Так?!

— Ну-у-у? Ты её читал?

— Ну-у-у?

— Там что, не на русском написано?

Васенко, видя раздражение эксперта, виновато поёрзал в кресле, не зная, как начать. Начал осторожно:

— Галина Николаевна, пожалуйста, поговори со мной по-человечески, это важно. Ты ведь не согласилась с выводами следователя?

— Садись ближе, чё я в угол ору?! — рявкнула Долженко и, открыв верхний ящик стола, выудила зелёную папку. Надпись на папке гласила: «Особое мнение».

— Вот! Едрит твою картошка! — потрясла папкой эксперт. — За десять лет набрала! Килограмм бумаги исписала. Этим недоумкам, которые дознания ведут, не поднимая жопы с кресла, моё мнение было ни к чему. А как потом выходило? А выходило, что я права! — Долженко раздражённо постучала кулаком по столу. — Сколько людей безвинно по тюрьмам шаляются? Я тут прямо перед твоим приходом решила в отставку податься. Уговаривала себя, что пришло время успокоиться и всем всё простить. А как простить после этого? — Долженко опять потрясла папкой и с силой шмякнула её на стол. — Хорошо, пацан, что ты сейчас зашёл. Простить, вероятно, не получится. Пусть бог прощает, я погожу! Пахать придётся до берёзки… — Галина Николаевна откинулась на спинку офисного кресла, громко подышала и изрекла: — Никакой это, майор, не несчастный случай, а убийство в чистом виде. Едрит твою картошка! И убили её ещё до того, как она в реку упала.

Роман неохотно поднялся с удобного кресла и нехотя поплёлся к стулу, на ходу пробубнив:

— Отравили, что ли? Яда в организме не нашли!

— Нет, Роман Валерьевич, её камнем по голове убили. Причём сделал это тот, кого она хорошо знала. Она для него стекло на дверце своей машины опустила…

Роман недоверчиво хмыкнул:

— Давай, Галина Николаевна, с этого места поподробнее…

— Нет, майор, начнём мы с тобой не с этого места, а с самого 1977 года. Ты историю родного города знаешь?

Долженко уловила растерянность в лице Васенко и в сердцах стукнула ладонью по столешнице, поморщилась:

— Растим Иванов, родства не помнящих! Куда катимся? Едрит твою картошка!

— Галина Николаевна! — взмолился Васенко. — Зато я знаю, что Иван Грозный своего сына не убивал, и могу перечислить свод законов Хаммурапи[6].

Долженко внимательно посмотрела на майора, вынула из ящика стола пачку сигарет, закурила.

— Тебе не предлагаю. У себя в кабинете дымить будешь. Так вот… Это хорошо, что ты знаешь свод законов Вавилонской династии. Давай про родной город повспоминаем. Сартов испокон веков купеческий городище. Улицы в нём мостили булыжником. Природным камнем. Клался тот камень на песчаную подушку, сносу ему не было. В семидесятых одному вороватому партийному деятелю захотелось таким камнем себе дворик замостить, и понеслось! Последней улицу Астраханскую в 77-м году разобрали и хреновым асфальтом закатали. Насколько я помню, разбирали её солдатики-стройбатовцы, а высокие чины из обкомов по своим дворам растаскивали. Вот таким булыжником Елену Строганову и убили.

— Как?! — против воли подался вперёд Васенко. — Она в машине была одна! Доказано.

— Одна! — подтвердила Долженко. — За ней следили. Кто? Ваше дело разбираться. Я только предполагаю, что следили. Почему Строганова поехала ночью, не знаю. Но поехала! Убийца её нагнал, поравнялся и просигналил. Она его узнала, опустила стекло. Душегуб бросил камень и попал ей в голову. Этот камень я держала в руках. Его нашли у неё в ногах — угодил под педаль. После удара жертва завалилась на правый бок и потянула за собой руль, машина пошла за рулём и свалилась в реку.

— Галя, — недоверчиво поглядывая на эксперта, произнёс Васенко, — это похоже на фантастику, так не бывает. Как ты себе представляешь этот бросок? Где пространство для замаха? Траектория движения камня? Так не бывает! Даже если предположить, что в машине убийцы было двое, всё равно нет пространства для размаха — водитель мешает!

— Ты прав, майор, водитель действительно мешает. Но его там не было. Не было, потому что машина злодея праворульная и большая. Вероятно, японский джип. Посему и водитель и пассажир в этом случае два в одном. Как тебе такой выверт?

— Ух ты! — изумился Васенко. — Ты об этом предыдущему следователю говорила?

Галина Николаевна свела брови к переносице и сердито, будто выплюнула, заявила:

— А то! Этот стервец камень вообще из дела вывел — под предлогом, что при ударе разбилось лобовое стекло и в салон попал донный камень. Машину отнесло течением на семь метров от места падения. Камень мог попасть, если бы она плыла против течения. Но ты-то понимаешь, что этого не могло быть?! Плохо, на нём крови не было. Вот что! Едрит твою картошка!

— Если это так, почему крови на камне не было? Понимаю — вода! Но на уровне микроскопических частиц должна была быть…

Долженко спесиво вскинула подбородок:

— Косынка на ней шёлковая была, подвязанная по типу банданы узлом назад. Её нашли в салоне. Посмотри, как расколота лобная кость. — Галина Николаевна вынула из папки фото. — Видишь? Это камень, хоть повесься, камень! Причём ударил убийца скруглённым концом. Плюсуй сюда ещё скорость автомобиля жертвы. Представляешь, какой силы был удар?!

— Галина Николаевна, а что, если бы он не попал? Камень пролетел мимо, а Строганова газанула и ушла? Покушение на убийство? Стопроцентно тюрьма. Преступник сильно рисковал.

Долженко встала из-за стола и пошла босая по кабинету, разминая круговыми движениями таза затёкшую поясницу.

— Во-первых, убийца попал! Во-вторых, если бы не попал, то этим своим действием сильно изумил жертву и, воспользовавшись замешательством, столкнул в реку всё равно. Я повторяю, машина у него была больше и мощнее, не наш автопром. Убийца шёл наверняка. Едрит твою картошка!

— Хорошо, — согласился Роман, следя глазами за передвижениями эксперта, — допустим, ты права…

Галина Николаевна кивнула:

— Поймаешь убийцу — поймёшь, что права. Слушай, что меня ещё смущает. — Долженко остановилась и указательным пальцем потыкала себе в переносицу: — Очки!

— Очки?! — переспросил Роман. — Какие очки?

— У неё в бардачке нашли очки с диоптрией плюс единица, а за ручку левой задней дверцы машины жертвы зацепились очки с диоптрией плюс четыре. Разницу чуешь?

Роман в своей жизни очков никогда не носил и разницу, конечно, не чуял, поэтому высказал предположение:

— Может, она для езды эти очки надевала?

Галина Николаевна мелкими шажками подбежала к майору, замахнулась ладонью, чтобы влепить Роману подзатыльник, и он, ожидая, зажмурился, но Долженко передумала и резко опустила руку.

— Так и дала бы! — в сердцах воскликнула Галина Николаевна. — Олухи царя небесного! Встряхнись! Чем ты думаешь, майор? Если человек в своём бардачке имеет очки плюс единица, то в плюс четыре он ни черта вдаль не увидит. Если было бы наоборот, без вопросов! Это не её очки. Это очки убийцы. Он смотрел вниз: не выплыла ли жертва? Нервничал, головой вертел по сторонам. Ему свидетели не нужны были. Очки с носа и сорвались. Сходи в хранилище вещдоков, посмотри на них. Очень оригинальные очки. Витиеватые. Тяжёлые. Могу фото показать.

Долженко покопалась в конверте и, выудив фотографию, положила перед Романом.

— Женские, что ли? — на всякий случай спросил Васенко.

— Может, и женские, но я бы такие не надела.

— Галина Николаевна, как вы поняли, что убийца возвращался к месту падения? По следу протектора? Я могу его увидеть? В деле Строгановой вообще о второй машине ничего. О ней только в вашем «Особом мнении».

— Повторяю тебе, если хочешь разобраться, официальное дело Строгановой верни тому, кто его сляпал, и начни сначала. Когда Строганова упала, мост первый день как поставили на ремонт. Все камеры наблюдения отключили. На входе и выходе установили предупреждающие знаки. Было ещё объявление по местным радио- и телеканалам. Только вот в чём фокус: Строганова уже три года не местная. Она этого не знала и оповещения не слышала, поэтому поехала не по новому мосту — путь через него на двадцать километров длиннее, — а по привычке по старому. Я же твержу тебе: убийца её хорошо знал, а знаки он просто убрал. Видать, хлипко поставили. Всё, майор, аудиенция закончена, устала. Домой поплетусь…

Роман резко вскочил со стула и заискивающе попросил:

— Давайте я вас, товарищ подполковник, домой на своей машине доставлю, а вы по дороге ещё чего-нибудь расскажете…

Галина Николаевна села за свой стол и, пошарив ногами, надела туфли.

— Доставишь? Это замечательно! По поводу «расскажете чего-нибудь» у своей бабушки проси. У меня только факты. Пальто даме подай!

Уже в машине, откинувшись на спинку сиденья, Долженко спросила:

— Я покурю? — и, не дожидаясь ответа, открыла замок сумки. — Покурю! Спрашивай, чего хотел.

— Про протектор шин с машины убийцы. Определённое что-нибудь есть?

Галина Николаевна закурила и, блаженно выдыхая дым в щель открытого окна, загадочно произнесла:

— Осень на дворе, Роман Валерьевич. Листья жёлтые над городом кружатся и в лужи падают. Земля воду перестала впитывать, и дожди, дожди…

— Понял, — хмыкнул Васенко, — следов от протектора нет.

Долженко выкинула в окно недокуренную сигарету, положила голову на подголовник, закрыла глаза:

— Ищи, майор, двор, где булыжник выковыривали. Ищи большой дорогой праворульный джип. Ищи очки. Показывай их фото там, где богатенькие ошиваются. Такие очки денег стоят…

— Почему дорогой джип? — живо отозвался Васенко. — У нас на праворульных только нищеброды ездят, это же сплошное старьё, дришпаки.

— Ошибаешься, дружок, — почти засыпая, медленно проговорила Галина Николаевна, — убивец, вероятно, часто бывает за границами, например в Англии, Австралии, Новой Зеландии и других праворульных странах. Кататься предпочитает на своей машине, поэтому и приобрёл. Нихондзины[7] для себя хорошие машинки делают. В праворульных японках много толку. Подозреваю, что автомобиль у убийцы не единственный.

— В Австралии! — воскликнул Роман.

Долженко приоткрыла один глаз и с интересом посмотрела на майора:

— Чёй-то тебя как иголкой кольнуло?

— В Австралии? Первое убийство из квартета КЕКС, Ксении Звягинцевой, произошло в Австралии!

Долженко недоверчиво повела плечами, но открыла второй глаз:

— Ну и что? Ой, не лепи бумагу к холодильнику, всё равно упадёт. Глупость!

— Да! — твёрдо заявил Роман. — Представляешь, там, в Австралии, за рулём мужик был, ихние джеки зуб дают! И если это тот же мужик, то пол убийцы мы установили. — Васенко игриво скосил глаза на эксперта, хихикнул: — Шучу, конечно! Зачем ему за тридевять земель таскать свой самовар? Но помечтать-то можно. Вдруг, когда убийца там был, ему понравились праворульные машины. Он вернулся и купил себе такую же. Сказочное предположение, но помечтать-то можно? Мотив? Может, ему ещё в школе не нравилось, как девчонки поют. Он вырос и всех перебил.

— Ну помечтай, помечтай! — совсем засыпая, промолвила Галина Николаевна. — Тогда и я помечтаю: убийцу вы никогда не найдёте, потому как психа ловить трудно. Они нелогичны и непредсказуемы. А из твоих мечтаний выходит, что он псих. Квартет, говоришь? А если у них каждому индивидуальные убийцы достались? Чего вы всех в один котёл суёте? — Долженко повернула голову к окну и напоследок вытянула из сморившего её сна фразу: — Хо-о-тя… Нет! Мало-о-вероятно…

Васенко нахмурился.

— Псих — это совсем нехорошо… — сам себе сказал Роман. — Пусть злодеев лучше будет четверо, на каждую по одному, чем один псих на всех…

Ольга стояла у окна и смотрела, как в свете уличного фонаря летят, чуть взвихряясь, крупные снежинки.

— Мишка, оторвись на минутку, пойди посмотри, какие хлопья. Первый снег! Как ты думаешь, он ляжет или растает?

Михаил, не поднимая головы от бумаг, ответил вопросом на вопрос:

— Ты колёса переобула или опять не успела?

— Записалась на завтра. — Ольга подошла к столу, положила ладонь на документ, занимавший внимание Исайчева. Михаил вскинул голову. — Кира вчера помогала укрывать клематисы. Меня, как назло, вызвал клиент, попал в ДТП. Я уехала в срочном порядке, она осталась копаться в саду до самого вечера. Простыла. Температура. Ей бы врача.

Исайчев поморщился:

— Какого врача, Копилка? У медиков, как и у ментов, все друг друга знают. Сейчас медицинская общественность уверена — хирург Сибукова в отъезде. А после? Кирка сама врач, пусть самолечится, какая-никакая практика…

Ольга с грустью посмотрела на Михаила и уныло вымолвила:

— Она тоскует здесь. Хорошо хоть бояться перестала. Загрустила. Отец навещает редко — ты не позволяешь. Звонить ему сюда тоже запрещаешь. Киру надо чем-то занять.

Исайчев положил карандаш на стол, зацепил Ольгу за руку, подтянул ближе и, развернувшись, усадил к себе на колени.

— Оль, мне кажется или у Кирки действительно с Романом шуры-муры?

Ольга стряхнула со лба Михаила непослушную прядь волос, осторожно сняла очки, поцеловала во вдруг ставшие беззащитными дальнозоркие глаза мужа и тихонько сказала:

— Шуры-муры идут полным ходом.

Михаил зажмурился и, как давно его учила Копилка, втянул обеими ноздрями воздух — так он нюхал эмоции. Вокруг Ольги витал и сгущался запах новорождённого ребёнка. Распознавать по запаху эмоции была их семейная затея. Началось это однажды: Ольга для Михаила была неожиданной находкой. Она возникла в его жизни случайно, во время расследования одного необычного дела. Появилась не как известный в городе адвокат, а как свидетель[8]. Ему исполнилось тридцать, а свою половинку Исайчев к тому времени ещё не встретил. Михаил, конечно, знакомился с девушками — среди них были красавицы разных мастей. Чаще длинноволосые блондинки, попадались брюнетки и рыжие солнышки. Они радовали глаз, но не трогали сердце, а уж про душу и говорить нечего. Всё было мимо, мимо. Исайчев почти смирился со своей холостяцкой жизнью. Потихоньку начал вымерзать душой — и тут встретил Ольгу. Встретил и понял: именно её он ждал все эти годы. Михаил не мог объяснить, что за тихие радостные чувства бродили в нём тогда, но был уверен: нашёл, наконец нашёл давным-давно ожидаемое, без чего жизнь кособочилась и её надо было удерживать, как оползень.

Тогда Михаил больше не отпустил Ольгу. Она, к счастью, не противилась. Из них получилась хорошая, крепкая пара, но главное — они любили и доверяли друг другу. Обычно говорят, хорошая семья — это когда на место влюблённости с годами встаёт уважение. В их семье любовь и уважение сразу стояли рядом. Ольга не лезла в дела мужа, но, если Исайчев посвящал её в возникшие сложности, помогала с удовольствием. Её подсказки всегда были разумны, обдуманны и чаще всего попадали в цель.

Однажды, когда Михаил, расслабившись, лежал на диване и обдумывал неприятный поворот в очередном деле, Ольга присела рядом на краешек дивана. По её лицу Исайчев понял: она хочет что-то сказать, но не решается.

— Выкладывай, не томи. Чистосердечное признание облегчит вину. Ну-у-у…

Ольга погладила мужа по щеке и начала исподволь:

— Хочу поведать тебе, муж, о своём давнем увлечении… Дай слово, что не будешь смеяться.

Исайчев встревоженно взглянул на жену.

— Ой, да не бойся! — засмеялась Ольга. — Ничего преступного! Я всего лишь, помимо монет, стала коллекционировать запахи… И не просто запахи, а запахи эмоций…

Михаил привстал и уже с интересом спросил:

— Ну и?! Ну и?!

— Я заметила, то есть учуяла, что в момент эмоционального взрыва человек начинает выделять запахи…

Михаил хохотнул:

— Не только запахи… иногда и кое-что более неприятное…

— Фу, балбес! — нахмурилась Ольга. — Я серьёзно.

— Хорошо, — всё ещё улыбаясь, согласился Исайчев, — предположим. Тогда как, по-твоему, пахнет злость?

— Злость пахнет болотом и металлической стружкой.

Исайчев задумался, переваривая полученную информацию.

— Мне казалось, злость пахнет сероводородом, как в преисподней!

Ольга легонько отмахнулась:

— Ну уж, сероводородом! Сероводородом пахнет мужской грех.

Исайчев от неожиданного сравнения рассмеялся и даже чуть хрюкнул:

— Ну да, конечно! Изменить — всё равно что пукнуть прилюдно, такой же стыд и позор. А женский? С чем сравнишь женский грех?

Ольга ответила сразу, не раздумывая:

— С запахом домашней фиалки. Он такой вкрадчивый, фиолетово-розовый, игриво-глазастый…

Исайчев вспомнил, как однажды ему пришлось выезжать на труп известной распутницы, и действительно, в её жилище пахло фиалками. Потягивало густо, навязчиво. Михаил осмотрел все подоконники в квартире — фиалок не было, а запах был. Поинтересовался у прислуги, какими освежителями воздуха пользовалась их хозяйка. Оказалось, никакими. У неё была аллергия на химические дезодоранты.

Этот эпизод из их жизни Исайчев вспомнил ещё и потому, что сейчас, сидя на коленях Михаила, Ольга пахла по-другому, чем раньше. Исайчев потянул носом и ощутил запах новорождённого ребёнка. «Соскучился, — подумал Исайчев, — я по ней соскучился. Вот закончу это паскудное дело и возьму отпуск. Сломаю телефон… куплю палатку — и на Алтай, в родные места…»

— Мцыри, — встревоженно произнесла Ольга, прерывая благостные мысли Исайчева, — Кира вспомнила Регину Эздрину. Я слышала, как они сегодня с Романом болтали об этом. Сначала решила, пусть сам доложит, и вот не удержалась. Ты ему не говори, что я вперёд паровоза забежала. Ладно?

— Ну? Что разведала, выкладывай. Всё равно уже сболтнула.

— Роман показал фотографию, которую вам прислали из Австралии, и она вспомнила Регину, а Бориса Эздрина Кира не знает. Девушки учились в одном медицинском вузе. Только Регина на три курса старше, и тогда она была не Эздрина, а Гроссман — Регина Леонидовна Гроссман.

— Боже мой, даже отчество вспомнила, — повторил Исайчев, задумавшись. — Регина Леонидовна Гроссман, что-то очень знакомое. Что?

Ольга легонько стукнула мужа ладонью по лбу, улыбнулась:

— Ты, дорогой, каждый день мимо клиники её отца на работу ездишь. Видишь четырёхэтажное здание из тёмного стекла с вывеской «Клиника доктора Леонида Гроссмана».

Исайчев обрадованно присвистнул:

— Ну вот мы и привязали гибель Ксении Звягинцевой к Сартову! Как говорит наша бабушка русской экспертизы: «Ищите, господа следователи, ищите злодея, но на ум мотайте, он ведь мог и свою могилу на имя жены записать». Что Кира о Регине вспоминала?

— Ничего. Они не общались. Лицо знакомо, и всё. Регина заметная: огненно-рыжая и конопатая. Миш, можно я сама к Гроссману поеду поговорю? Не любят медики мужиков с удостоверениями, побаиваются.

Исайчев уткнулся носом в тёплую грудь жены:

— Поезжай поуди. Может, что и выудишь.

Ольга резво спрыгнула с колен мужа, пригласила:

— Пойдём ужинать. Есть не хочу. Жрать хочу! Позови Киру.

Уже на выходе Исайчев обернулся:

— Киру надо занять работой. Пусть полазит в интернете по сетям, поищет что-нибудь о своих бывших одноклассниках. Кто часто за границу ездит? Кто карьеру сделал, разбогател? Особое внимание на тех, кто в школе КЕКСов не любил, завидовал их успеху.

— Про институтских товарищей тоже посмотреть? — спросила Ольга, ложкой перемешивая салат.

— Тормозишь, Копилка?! КЕКСы учились в одной школе, но в разных институтах. Так что институты здесь ни при чём. Съешь «Сникерс»!

— Иди уже! — махнула ложкой в сторону мужа Ольга. — Юморист-самоучка…

В регистратурном зале клиники доктора Леонида Гроссмана звучала музыка арфы. Ольга огляделась и в углу рядом с окном увидела молодую арфистку в голубом концертном платье, перебирающую струны инструмента. Ольга узнала музыку, это была песня «Среди долины ровныя». «Надо же, — подумала она, — как встречают! Интересно, здесь тех, кто первый раз пришёл, шампусиком не угощают?»

Девушка в зоне информирования посетителей, заметив ироническую усмешку Ольги, поспешила объяснить:

— Музыка арфы настраивает потенциальных клиентов на доброжелательный лад. Создаёт ауру обоюдной заинтересованности.

Ольга согласно кивала, рассматривая прейскурант на услуги клиники, дойдя до последней страницы, подумала: «Да-а-а, доброжелательность при таких ценах необходима. Классная, между прочим, идея. Нужно взять на вооружение и в своей адвокатской конторе поставить музыканта со скрипочкой, пусть „Полёт шмеля“ Римского-Корсакова играет. Зверская музыка, сразу наших клиентов на нужный лад настроит».

К Гроссману Ольгу допустили не сразу, а только после предъявления вишнёвого удостоверения сотрудника Следственного комитета. Она давно являлась внештатным сотрудником и имела статус консультанта-психолога, но удостоверением козырять не любила, а здесь пришлось.

Кабинет Леонида Лазаревича показался ей таким же огромным, как и регистратурный зал, только без арфы, зато здесь царствовал массивный стол для конференций человек на сорок. Он стоял в середине комнаты в окружении развешанных по стенам портретов выдающихся медиков. В самой большой, витиеватой раме красовался лик «отца мировой медицины» Гиппократа. Венчало кабинетную композицию рабочее место профессора Гроссмана. Хозяин, увидев Ольгу, указал ей рукой на кресло с противоположной стороны стола. Однако Ольга несогласно покачала головой и двинулась ближе к месту, где в кресле, больше похожем на трон, сидел совершенно рыжий, рыхлый, с жёлтой суточной щетиной на лице владелец клиники профессор Гроссман. Его руки с закатанными до локтей рукавами белого халата тоже были рыжими от конопушек и золотисто-седых волос. От профессора пахло алкоголем.

— Ночь выдалась тяжёлой, — будто оправдываясь, сказал Леонид Лазаревич и, взяв с блюдечка ломтик лимона, сунул его в рот, — с автокатастрофы доставили четырёх человек. Резали до утра.

— Отчего к вам? — полюбопытствовала Ольга. — Есть же клиники скорой помощи?

— Мы оказались ближе всех. А они пребывали слишком близко к смерти. Трёх удалось спасти… — Профессор слегка прищурил глаза и игриво поинтересовался: — Какими ветрами вас занесло ко мне, красавица из Следственного комитета? Где мы провинились? Что нарушили?

— Австралийскими ветрами, Леонид Лазаревич, — вздохнула, чуть улыбнувшись, Ольга.

Гроссман, резко подавшись вперёд, рявкнул:

— Что с Региной?!

— Всё нормально, — поспешила успокоить профессора Ольга, — она жива-здорова.

— У неё неприятности с законом? — всё ещё волнуясь, вопросил Леонид Лазаревич.

— Я здесь, чтобы в этом разобраться.

— Значит, всё-таки влипла во что-то, рыжая бестия, — выдохнул профессор, откидываясь на спинку кресла. — Ну правильно! Отца рядом нет — твори что хочешь!

Ольга дала Гроссману минутную паузу, чтобы успокоиться, затем попросила:

— Леонид Лазаревич, расскажите о здешних знакомых Регины. Меня интересуют те из них, которые по каким-либо причинам могли посещать её в Австралии.

— Её? — удивился Гроссман. — Или его?

— И его, — поспешила ухватиться за фразу профессора Ольга. — Вы имеете в виду Бориса Эздрина? Он разве бывал в Сартове? У меня имеются данные, что Эздрин подал документы на выезд в Израиль, когда работал в пермской больнице. Сразу после этого уволился и из города исчез. Нигде более не регистрировался. Выехал из страны через два года из Петербурга. Эти два года убытие откладывал. Хотя получил в консульстве Израиля визу на въезд. Сообщал о задержке лично. Причины указывал разные, но все убедительные. Вы в курсе, где он обретался всё это время?

— Да в курсе! — равнодушно махнул рукой Гроссман. — Здесь он пребывал, в Сартове. Борис с Регинкой жил у меня в доме, без прописки и регистрации. Работал в моей клинике — тоже без оформления. Жадный был, скотина! На вольготное жильё в Израиле копил. Всё, что зарабатывал, перечислял матери. При этом пользовался моей платёжной картой. Его матушка там давно. Полностью до копейки перечислял, даже на здешнее проживание не оставлял. За счёт нас с женой кормились…

Ольга удивилась и спросила:

— Вас его предпринимательская деятельность устраивала?

Гроссман вздохнул:

— Моё еврейское сердце слишком мягко к чадам своим. Потом я всё ждал, когда это закончится. И закончилось… закончилось… Подцепил-таки мой зять жирную рыбу в виде очередного пациента. Выехать-то выехал, а икру из рыбины доил везде, где жил. Расстояния ему, стервецу, не помеха, а может быть, и по сей день доит. К нему за этим делом мужики и в преисподнюю пожаловали бы…

— Фамилия, имя, отчество у рыбы есть? — У Ольги от волнения высохло во рту.

«Эта рыба, побывавшая в Австралии, может быть фигурантом в деле, и не второстепенным. Если, конечно, повезёт», — подумала Ольга, а вслух спросила:

— Списки пациентов доктора Эздрина можете представить?

Гроссман с удивлением посмотрел на гостью:

— Я лиц-то их не видел! Вернее, видел наверняка, но не знаю, что это именно они. Какие в этом случае документы? Каждый пациент имел свой код. Могу представить их медицинские карты. Пациент ХХ1, ХХ2, ХХ3 и так далее… Вы в курсе, чем занимался Борис Эздрин?

Ольга отрицательно покачала головой, разочарованно подумала: «Размечталась, повезёт!»

Гроссман продолжал:

— Он андролог[9], ко всему прочему филигранный хирург, занимающийся пенэктомией[10] и фаллопластикой[11]. Вы знакомы с такой специализацией или требуются разъяснения?

— У меня было дело об отсечении ревнивой женой детородного органа у неверного мужа, так что приходилось разбираться.

— Ну и славно, — обрадовался профессор, — приятно иметь дело с осведомлённым человеком. Я так понимаю, теперь вам не надо объяснять, какого качества были у моего зятя пациенты. Не все, конечно, некоторые…

— Не поняла?

Гроссман вскинул обе руки вверх и рассмеялся громко, с хрипотцой:

— Вы, женщины, приходите к пластическому хирургу увеличивать грудь, а богатые, облечённые властью мужики тоже кое-что приумножают. Им льстит приятная тяжесть в штанах, и чем больше и тяжелее долото, тем лучше. Но делают они это секретно, без объявлений и за очень-очень хорошие деньги. Такие операции проходят в несколько этапов и растянуты во времени. Есть незаконченные, поэтому своего хирурга они и на краю света найдут.

Ольга понимающе кивнула и поинтересовалась:

— Леонид Лазаревич, Регина ваша единственная дочь?

Гроссман насупился.

— Во что она вляпалась, Ольга Анатольевна? — с мольбой в голосе спросил Гроссман. — Я уже похудел от переживаний…

— Минуточку. — Ольга набрала номер на сотовом телефоне, спросила: — Могу сказать профессору причину нашего интереса?

Получив ответ, продолжила:

— То, что я скажу, дальше этого кабинета выйти не может. Это вы понимаете, Леонид Лазаревич?

Гроссман приложил указательный палец к губам и прошептал:

— А Иде можно? Это моя жена. Она тоже ни-ни.

— Нет! — резко отрезала Ольга, но потом смягчилась: — Пока нет. Дело в том, что их с Борисом автомобиль был использован как орудие убийства. Правда, ни Регины, ни её мужа в это время в городе не было. Они на три дня уезжали на водопады. Вернее, Регина вывозила Бориса подышать воздухом.

Лицо профессора выразило крайнее удивление:

— Она его вывозила? Почему? Регинка садится за руль под дулом пистолета, боится. Он что, сам не в состоянии?

Теперь удивилась Ольга:

— Вы не в курсе? У Бориса инсульт, он парализован.

Гроссман сжал кулаки и закрыл ими глаза, застонав громко, со слезами:

— Ой, дура! Ой, я идиот! — Он качался из стороны в сторону и повторял: — Ой, дура! Ой, я идиот!

Слёзы текли у него из-под огромных рыжих кулаков.

— Я прогнал её от себя. Она не хотела ехать с Борисом. — Гроссман отнял руки от красных, опухших глаз и, вынув из тумбы стола початую бутылку коньяка, налил стакан, выпил его тремя большими глотками. — Я прогнал её потому, что она нарушила врачебную этику. Она рассказала одному из своих пациентов о проделках его жены, тоже нашей клиентки. Регина была любовницей этого стервеца. Он узнал и убил жену. Тогда я выгнал дочь к чёртовой матери. Она никакой не врач, но она всё равно моя дочь…

Гроссман вылил остатки коньяка в стакан, выдохнул:

— Регинка там пропадёт, пропадёт!

— Леонид Лазаревич, я пришлю вам её адрес, позвоните, поговорите.

Гроссман отставил стакан и спросил с надеждой:

— Вы думаете, это возможно?

— Сейчас всё возможно. Сотовая связь доступна на каждом континенте.

— Вы мне советуете?

Ольга кивнула.

Звонок городского телефона разбудил задремавшего на диване Исайчева. Ночь была суматошной, попасть домой не получилось, и теперь, заказав в буфете Следственного комитета два бутерброда, он решил, дожидаясь доставки, прилечь на диван и уснул. Звонок был требовательный, резкий, по внутренней связи.

— Да, — дотянувшись до трубки, прохрипел непроснувшимся голосом Исайчев. Закашлялся и повторил уже звонче:

— Исайчев. Слушаю вас.

— Разбудила, что ли? — услышал Михаил вопрос эксперта Галины Николаевны Долженко. — Ночь была карнавальная или домой не пускают?

— Галя, ты? Когда меня моя Копилка домой не пускала? Бог с тобой… Что хотела?

— Я-а-а… — растягивая местоимение, проговорила Долженко. — Вчера ко мне забегал майор Васенко, мы пообщались, и я кое-что вспомнила. А именно: он упомянул дело, где женщина над входом в свой дом повесилась. Роман назвал необычную для нашего слуха фамилию, с подвыпердом, — Тодуа. Она в мозгу засела и пошевеливалась. Я и так и этак свою голову мучила и все же решила: не проходила никакая Тодуа в экспертизах. Зуб даю! Почему? Как так? Самоубивица ведь? Недовольство во мне возникло и всю меня разволновало. Решила память свою заплесневелую освежить и в это дело нос сунуть.

— Там самоубийство без отягчающих, чистое, — уточнил Исайчев.

— Ты впереди бабушки козлом не скачи. Дослушай и не перебивай! Едрит твою картошка! У меня по этому поводу другое мнение, — резко оборвала Михаила эксперт. — Зайди, кое-что покажу…

— Галь, можно я поем? — жалобно пискнул Исайчев. — Вчера с обеда не жравши. Заказал два бутерброда в буфете, жду, когда принесут. Через полчасика заскочу, пойдёт?

— Нет! — гаркнула в трубку Галина Николаевна. — Иди сейчас, через буфет, и мне пару бутербродов захвати. Я пока кофею погрею!

— Хорошо! — согласился Исайчев.

В кабинете эксперта вкусно пахло миндальным кофе. Долженко приняла из рук Исайчева тарелку с бутербродами, приподняла покрывавшую их салфетку, вставила в щёлочку нос, вдохнула:

— Чур, мои с рыбой, твои с котлетами!

— Чёй-то! — удивился Исайчев. — Каждому по одному брал…

— Не перечь, — нахмурилась Галина Николаевна. — Для моих старых костей фосфор нужен, а мясной белок при подагре вовсе не гуд.

— Где ты в котлетах мясо унюхала? Там его отродясь не было, — попытался воспротивиться Исайчев.

— Тогда тем более тебе с котлетами. Давай уже садись. Кофей стынет.

Выпив горячего напитка и съев бутерброды, Галина Николаевна кокетливо промокнула салфеткой губы и, как в прошлый раз с Васенко, вынула из ящика стола уже не зелёную, а красную папку с надписью: «Копии экспертиз».

— Может, тебе это что-то даст. — Долженко нажала пальцами на увлажняющую подушечку, перебрала листочки, извлекла один. — Давай с начала… Майор Васенко доложил, будто у вас в производстве дело неких КЕКСов. Фамилию назвал — Тодуа. Она-то меня и торкнула. Майор мне историю её рассказал. Оказалось, историю помню, а фамилию нет. Как так? Вроде склероз меня пока не посещал. Подтянула я это дело, листочки послюнявила и поняла почему. Фамилия Тодуа никогда не проходила ни по экспертизе, ни по ориентировкам. Это всё я тебе в телефонном разговоре уже доложила, главного, правда, не сказала. А главное: Тодуа нет, а Светлана Кобзарь есть. По Светлане Кобзарь в деле лежит заключение патологоанатома. Вывод: чистый, не отягощённый чьим-либо вмешательством суицид. Я это заключение тогда ещё читала. Сразу после самоубийства. Меня оно не устроило. Приказала экспертной службе провести контрольное сканирование трупа. Его сделали и положили результаты в архив. Почему? Кто такая Светлана Кобзарь? Папа-генерал? Так когда это было? Да и помер он, кажись, года три назад. По-моему, следаки заключение врача лучевой диагностики даже не смотрели — посчитали проформой. У меня в тот момент на работе завал был, и заключение легло в архив, мною не читанное. Каюсь, мой грех! В общем, следователи отписались и успокоились. После разговора с Романом Васенко я, старая грымза, откопала заключение и ой-ё-ёй как много любопытного увидела…

— Например? — заинтересовался Исайчев.

— Например, — с явным вызовом бросила Долженко, — рёбра у неё в пяти местах поломаны. Поломаны в разное время. Селезёнка, печень, почки травмированы. Нос сломан. Малые кости ступней перебиты во многих местах. На ногах сильнейший травматический варикоз. Её последние полгода били! Причём регулярно и жестоко. Миша, она повесилась потому, что не могла этого терпеть. Её довели до этого. Здесь явная статья 110 УК РФ[12]. Едрит твою картошка!

— Галя, давай ещё по кофейку, — попросил Исайчев, содрогнувшись, будто замёрз. — Что-то жутко стало…

Ставя перед Михаилом новую чашку с напитком, Долженко вздохнула:

— Возвращай, начальник, дело на доследование.

— Её по желанию мужа кремировали! — ощерился Исайчев. — В деле лежит заключение патологоанатома, а там всё чики-пуки. Интересно, сколько этому анатому деньжат отвалили? Прямо сейчас поеду и морду набью стервецу…

— Ты своим мерзавцам морды бей! — разозлилась Долженко. — Моим сама исполню… Я, Миша, всё это сказала не для того, чтобы ты ручищи распускал, а для того, чтобы по новой возбуждался. Я справочки навела, у неё муж знаешь кто? Константин Тодуа! Без пяти минут депутат Федерального собрания. Кабы не ускользнул!

— Ты думаешь, это муж? Погоди… Кира рассказывала, что последний год он с женой не жил. Лечился за границей. Вроде у мужика онкология предстательной железы. Если так, то ему не до жены было. У тебя заключение врача лучевой диагностики здесь?

Долженко согласно кивнула.

— Давай! — рявкнул Исайчев. — Буду навещать без пяти минут депутата Федерального собрания. Пусть прояснит ситуацию. Он, полагаю, не всё время отсутствовал. Выходит, его супругу кто-то регулярно избивал, а муженёк вроде не в курсе? Во всяком случае, во время следствия Тодуа об этом ни разу не обмолвился. Странно!

Галина Николаевна покопалась в красной папке, но прежде чем протянуть подполковнику бумагу, добавила:

— Твоя жиличка Кира Светлане Кобзарь близкой подругой была. Так?

— Так!

— Прежде поговори с ней и с Ольгой. Жена у тебя психолог, а психолог в этом деле значимая фигура. Не гони коней, Михаил, потихонечку… потихонечку… поспешай не торопясь… Едрит твою картошка!

Михаил в раздумье снял очки и, как всегда в эти минуты, машинально вынул из кармана носовой платок, протёр им стёкла, водрузил на место.

— Вся предварительная версия летит к чёртовой матери. Самоубийство Светланы в неё никак не лезет. Мы полагали, это месть. Звягинцеву, Строганову убивали, Киру тоже пытались убить, причём не являя лица, а тут вон чего! Если Светлану избивали долго, получается, она знала своего мучителя. Хотя погоди… Васенко считает, что Строганова тоже знала своего убийцу.

Долженко усмехнулась:

— Считает? Дошло, наконец… Если тебе, Михал Юрич, интересно моё мнение, тогда скажу так: в этом деле хозяйничает один человек, и вы правильно завязали их в общую версию.

— Завязать-то завязали, — вздохнул Исайчев, — да только за какой узелок ни потянешь, новый появляется…

— Ничего, Мишаня, — ласково промурлыкала Галина Николаевна, — наступит тот день, когда и ты поймёшь, что всё это совершил дворецкий! Едрит твою картошка!

Кира услышала, как кто-то тихонько поскрёбся в дверь её комнаты. Она предполагала кто и очень не хотела, чтобы именно он увидел её больной, с опухшим от бесконечных соплей носом, с красными веками. Хотя она ждала, скучала, поэтому кое-как, расчесав пятернёй волосы, прохрипела: «Войдите!» — и быстро натянула одеяло до самых глаз.

— Привет, Мышка-норушка! Болеешь? — Роман присел на край кровати, попытался стянуть с лица Киры одеяло. — Не упирайся, задохнёшься…

— А ты заразишься. — Кира изо всех сил обеими руками держалась за одеяло. — Я больная, с температурой и некрасивая.

Роман наклонился, прикоснулся губами к её лбу. Кира зажмурилась, а он усмехнулся и с ещё большим усилием потянул одеяло на себя:

— Гюльчатай, покажи личико? Должен же я увидеть девушку в натуральном виде. Пусть больную, а то как на тебе жениться?

Кира резко открыла глаза и отпустила одеяло:

— А ты собираешься?

— Я столько времени гроблю на вас, барышня, — даром, что ли? — Роман, собрав счастливые морщинки вокруг глаз и обхватив голову Киры ладонями, поцеловал её в губы. — Ты не устала хворать здесь? Может, поедешь недужиться ко мне?

— А можно? — взволновалась Кира.

— Можно? Нужно! Иначе арестую!

За спиной Романа кто-то тихонько крякнул, и майор, обернувшись, увидел дочь Ольги — Зосю. Она с подносом и изумлённым лицом стояла подле кровати. На подносе парила чашка с ромашковым отваром.

— Дядя Рома, вы целуетесь? У вас любоф-ф-ф?

Кира вновь потянула одеяло на себя, а Васенко, хитро подмигнув девочке, спросил:

— Зоська, тебе сколько лет?

— Скоро четырнадцать!

— Чего тогда спрашиваешь? Конечно, любоф-ф-ф!

За окном, во дворе дома, послышался шелест колёс. Зося поставила отвар на тумбочку и пошла на выход, у двери обернулась и иронично заметила:

— Чуете? Мама приехала на обед, сейчас войдёт сюда, прячьтесь… Кира, ты ему не верь. Роман Валерьевич обещал, как вырасту, жениться на мне. — Она окинула майора насмешливым взглядом. — Я тогда согласилась, хотя точно знала — за лысого замуж не пойду! Вот!

Зося едва успела заслониться створкой двери от летящей в неё подушки.

— Я тебе задам, маленький чертёнок! — воскликнул Роман и, обращаясь к Кире, спросил: — Может, ты тоже лысых не любишь?

Кира присела на кровати:

— Как раз наоборот. Лысые не будут терять волосы на чужих подушках. Банально, но это так! Иди, Роман, встречай хозяйку. Я пока приведу себя в порядок. Сегодня у меня появилось, что вам рассказать. Копалась в интернете и вспомнила. Была у нас в школе неприятная история…

В кухне царила суматоха: Зося расставляла глубокие тарелки, Роман внимательно наблюдал за закипающей кастрюлей с борщом — было велено не перегреть. Сама хозяйка строгала помидорно-огуречный салат. Увидев Киру, поинтересовалась:

— Ну, ты как? Выглядишь неплохо, температура есть?

Кира махнула рукой:

— Оля, не беспокойтесь! Всё нормально. Чем помочь?

Ольга окинула взглядом стол, скомандовала:

— Нарежь хлеба. Роман любит чёрный. Он говорит, ты что-то вспомнила?

— Вспомнила, — согласилась Кира. — Давайте пообедаем, и я расскажу. — Она указала головой в сторону гостиной: — Там, у камина…

— Кстати, на второе у нас суси[13]. Купила сегодня в баре рядом с конторой. Кто будет?

Все, кроме Романа, подняли руки. Майор, поморщился, изрёк:

— Мне лучше вторую тарелку борща. Вы знаете, почему японцы не едят борщ? Они думают, что на запах русского борща придут медведи. А вы не боитесь, что на запах суси придут японцы? Зачем нам тут японцы?

Ольга, которая с удовольствием поглощала суси, вдруг остановилась и с удивлением воззрилась на Васенко:

— Действительно, зачем нам здесь японцы? Я как-то об этом раньше не задумывалась. Успокаивает одно: в России японцами притворяются корейцы. Хотя хрен редьки не слаще. — Ольга решительно встала из-за стола: — Зося, пожалуйста, помой посуду, а мы пойдём в гостиную пошушукаемся. Пора.

Гостиная в доме Ольги была особым местом. Хозяйка гордилась ею и называла «комнатой для тёплых бесед». Здесь всё было миниатюрным, кроме огромного окна — шириной в полную стену и высотой в два этажа. Окно выходило в сад. В правом углу рядом с окном рос жасминовый куст. Весной, когда куст зацветал, дом наполнялся дивным запахом земляники, смешанной с запахом раздавленной пальцами вишни и дедовским табаком из заветной жестяной коробочки. Особой любовью хозяйки был удостоен камин. Он, выложенный диким камнем, в радость хозяйке пылал яростным огнём. Кормился очаг исключительно дубовыми дровами с добавлением вишнёвых для запаха и красивого пламени. Дровами в доме занимался Михаил. Низкие полукруглые диваны, пара бескаркасных мягких кресел-груш и в середине низкий журнальный столик создавали славную атмосферу, в ней хотелось делиться приятными впечатлениями, вести, не повышая голос, душевные беседы. Сейчас случай был иной. Но что поделать? В доме Исайчевых не было мест для неприятных разговоров.

Кира с Ольгой расположились рядом с огнём, вытянули ноги, а Роман извлёк из кармана записную книжку, простой карандаш, сел на диван, приготовился слушать и делать пометки.

— Ну? — спросил он нетерпеливо.

— Я вспомнила вот что: в нашей школе в старших классах было два коллектива — КЕКСы и трое гитаристов — пацанов из параллельного класса. У них тоже было что-то вроде трио бардов. Сами писали тексты, сочиняли музыку. Руководил этой группой некто Сергей Иванников. То, что Серёжка завидовал нам, было очевидно. Особенно Иванников испытывал зависть к Ксюхе. Именно она была предводителем КЕКСов. Завидовал всему. Тому, что у Ксюхи пальцы длинные и тонкие — лучше обхватывают гриф гитары. И тому, что гармония её музыки более совершенная. Тому, что в стихах её песен больше смысла и инструменты у коллектива качественнее. А откуда качество? Школа нас не спонсировала. Это Ксюха однажды растрясла свою многолетнюю копилку. Ей родители давали денежку на завтраки, мороженое, кино, а она монетки в бутылку из-под пепси-колы складывала. Мы, конечно, от каждого бутерброда половину отдавали голодающей подруге. А как по-другому? Она не только для себя старалась. Для всех! Для КЕКСов. Знаете, мы когда в музыкальный магазин за заказанными гитарами пришли и Ксюха свою бутылку с монетами на прилавок выставила, продавщицу чуть удар не хватил. Как она орала, боже мой: «Ты чего, девонька, на паперти стояла?! Я ж их полдня считать буду!» Ксюха никогда за словом в карман не лезла — и тут не сплоховала, ответила: «Если бы я на паперти стояла, я с такой деньгой за колбасой бы пошла, а не за гитарами!» Подошла заведующая, выслушала, вошла в положение, позвонила в соседние магазины. Оттуда прибежали продавцы, им оказалась мелочь на сдачу нужна. Они Ксюхину бутылку вмиг пересчитали и растащили, да ещё спасибо сказали. Так вот… Сергей где-то узнал о конкурсе на лучшую бардовскую песню. Пошёл с этим к директору школы денежек на билеты поклянчить, а директор вместе с педсоветом приняли решение послать не его группу, а нашу, и не только билеты оплатить, но и проживание. Мы об этом ничего не знали. Узнали, когда накануне в перерыве между репетициями пришли обратно в зал и увидели перекусанные кусачками струны, разбитые молотком гитары и Серёжку с серым, будто заплесневелым, лицом и глазами, взгляд которых был не здесь… На Ксюхин вой в актовый зал прибежал не кто-нибудь, а Коста Тодуа. Увидев картину разгрома, он, недолго думая, надел Серёге на голову мусорную урну, похожую на металлическую юбочку с рюшкой на поясе. Надеть-то надел, а снимал железяку уже трудовик: резал ножницами по металлу. Освобождали Иванникова часа три. Когда освободили, он сказал тихо, будто для себя: «Я вас всех убью! Запомните, убью!» Больше в школу бедолага не вернулся, перевёлся в другую. Так вот… Вчера, копаясь в интернете, наткнулась на знакомое лицо — Сергея Николаевича Иванникова, большущего московского чиновника, женатого на дочке владельца золотоносного прииска на реке Бодайбо в центральной части Патомского нагорья. Эдакий франт в очках единичной серии «Майбах». Их в мире всего штук пятьдесят выпущено. Оказалось, он часто бывает в Сартове, навещает родителей. — Кира окинула взглядом присутствующих и виновато улыбнулась. — Вот как-то так… извините.

— Откуда знаешь про очки серии «Майбах»? — Роман пересел ближе к Кире

— Это просто. Увеличиваешь, вырезаешь, гуглишь, и он тебе выдаёт картинку. Это точно серия «Майбах».

— Можешь показать?

Кира вынула из кармана комбинезона сотовый телефон и, поводив по дисплею пальцем, передала аппарат Роману.

— Нет! — разочарованно воскликнул Роман. — Это не те очки, которые я видел в хранилище вещдоков. Те были тоже ничего себе! Но не эти. Значит, это не он.

Дверь из прихожей открылась, и в её проёме показался Михаил Исайчев:

— Я, пока раздевался, слышал ваш разговор. Очки, возможно, не те, но появился человек, который может иметь и любит дорогие эксклюзивные очки. Это немало.

Ольга подошла к мужу, чмокнула в щёку и спросила:

— Есть хочешь? Пойдём, накормлю.

Михаил отрицательно покачал головой, присел на место Ольги в кресло-грушу, вытянул длинные ноги к огню.

— Ноги замёрзли. На улице снег выпал, а я в форменных ботинках. Пора обувку менять. Есть не хочу. Сейчас гостевал у Долженко, она бутербродами с кофе накормила и не очень хорошую новость преподнесла…

Роман недовольно крякнул:

— Что бабушка русской экспертизы ещё накопала? Я по её наущению вновь возбудил дело Елены Строгановой.

— А теперь мы будем снова возбуждаться по делу Светланы Тодуа.

— Как! — воскликнула Кира. — Света покончила с собой! Разве это не так?

Роман положил на плечо девушки ладонь, стараясь успокоить, спросил:

— Михал Юрич, ты хочешь сказать, её подтолкнули? И у Долженко есть доказательства?

— Есть, — горько усмехнулся Исайчев, — и моя жена, как всегда, оказалась права. Она месяц назад предупреждала: все наработки предыдущих товарищей надо выкинуть в корзину и начать вновь. — Михаил послал Ольге воздушный поцелуй. — Кира, расскажи-ка подробнее о Константине Тодуа и Свете. В общем, по твоим прежним воспоминаниям их портреты нарисованы достаточно чётко, посему меня интересует последний год их жизни. Год перед трагедией. Ты в курсе, что у них происходило? Она делилась?

— Ты думаешь, это Коста? — совсем поникшим голосом спросила Кира. — Не хочу в это верить. Не-хо-чу…

Ольга почувствовала, как от Киры запахло пеплом и вулканической лавой. «Она злится», — решила Ольга.

Михаил мельком взглянул на жену и едва уловимо кивнул.

«Он тоже чувствует! — обрадовалась Ольга. — Научился, наконец, улавливать запах эмоций… Странно реагирует девушка: на лице растерянность, а внутри злость».

Михаил поднялся с кресла и на ходу, прикуривая сигарету, направился к окну. Подойдя, открыл форточку.

— Я вползатяжки, в форточку, — виновато прокомментировал он, — уши без курева опухают. Ты говорила, муж бил Свету?

— Бил! — тряхнула головой Кира. — Она изводила Косту ревностью! У Светки на эту тему была паранойя. Она на женщин смотрела, причём на любых, с точки зрения, спал её муж с ней или нет. Коста для Светки был равен жизни. В последний год у них что-то происходило, но подруга замкнулась, на контакты ни с кем из нас не выходила. Естественно, что у них там было, мы не знали. У Косты обнаружили неполадки с предстательной железой. Его полгода в Сартове не было. Мотался между Москвой и Израилем. Светка детей по бабушкам растащила и зависала на телефонах. Косту вылавливала. Он вернулся и домой почему-то не поехал. Жил в офисе. Пристроил рядом что-то вроде личных апартаментов. Светка истерила. На работу ходить перестала. Коста сам почти не приезжал, присылал нарочного с продуктами.

— Она разве работала? — удивлённо спросил Роман.

Кира кивнула:

— Это мы её уговорили. Дети в школах, а Светка одна как сыч по своему замку болтается, прислугу по углам гоняет.

— В какой организации она работала? — выдохнув в форточку струйку дыма, спросил Михаил.

— Где она без образования могла работать? Горничной в ведомственной железнодорожной гостинице. Сутки дежурит, двое дома. Работа не ахти какая, но в коллективе.

Михаил, докурив сигарету, вернулся, сел на диван рядом с женой, спросил:

— Как Константин Тодуа относился к столь непафосному статусу своей второй половины? Горничная в гостинице? Его жена! Для Косты это катастрофа, как он терпел?

— Светка не говорила, а он не интересовался. Подруга не носила его фамилию. Как была Кобзарь, так и осталась. И это вовсе не её идея. Константин до свадьбы уведомил будущую супругу, что фамилию Тодуа нужно заслужить. Получается, она так и не заслужила.

— Когда вы с ней последний раз встречались или говорили? — уточнил Михаил.

— Ой! — Кира взмахнула рукой. — На последних ежегодных посиделках в День святого Валентина. Это почти полтора года назад, а разговаривали по телефону за три дня до трагедии. — Кира замолчала, задумалась, вспоминая. Затем суетливо застрекотала: — Нет… нет… ничего особенного она не говорила. Сообщила о выписке из больницы. Вроде с лестницы упала, ребро сломала. Голос у неё был спокойный, но какой-то тусклый. Я попеняла: почему не сообщила? Светка вдруг вскрикнула, сказала, будто молоко на плите убежало, трубку отключила. Мне тогда показалось, она специально разговор прервала — вероятно, устала.

За окнами потемнело, усилился ветер. На улице зажглись фонари, их свет выбелил половину сада. Вторая половина погрузилась во мглу, и каждый сидящий в гостиной видел в этом сумраке оживавших ночных призраков. Ольга поспешно встала с дивана, быстро подошла к окну, резкими движениями задёрнула тяжёлые занавеси — не любила она темноты, особенно во время тяжёлого и неприятного разговора. Михаил тоже поднялся, пошёл по залу, включил дополнительный свет; стало спокойнее.

— Кира, почему вы злитесь? — неожиданно спросила Ольга.

— Да, да, — согласно покивал Михаил, — мне тоже показалось, что вы злитесь.

Роман удивлённо посмотрел на супругов, потом на Киру.

— Нет-нет, — поспешила заверить Кира, — всё нормально. Хотя… — Девушка виновато посмотрела на Романа. — Я виню себя за то, что не перезвонила, надо было… Может быть, если бы не оставила тогда её одну, разговорила, вызвала на откровенность, то…

— Перестань, — раздражённо бросил Роман, — она сама отключила трубку!

— Если она была одна, — твёрдо, почти озлобленно сказала Кира, — она не могла кипятить молоко. Сыновья давно жили у бабушек. У Светки с детства непереносимость молочного белка. Мы все это знали и никогда не предлагали ей ничего молочного. Полагаю, во время разговора кто-то появился…

— И что в этом такого? — взъерошился Роман.

— В начале разговора я спросила, может ли она говорить. Светка ответила утвердительно. Сказала, что одна, и вдруг так резко обрубила разговор.

— Вы по времени долго говорили? — поинтересовался Роман.

— Минут двадцать…

— Тогда её молоко давно убежало, можно было и не беспокоиться, — с иронией заметил Васенко.

У Киры в глазах закипали злые слёзы. Михаил, чтобы разрядить атмосферу, попросил:

— Копилка, организуй кофейку. Киру тоже забирай, пусть помогает.

Дождавшись, когда женщины уйдут, Исайчев озадачил Романа:

— Прикажи операм из убойного отдела распечатать фото Светланы Кобзарь и пробежаться по больницам. Пусть поищут, где залечивала раны жена нашего нотариуса. Мне нужна её история болезни, можно в устном изложении. В общем, ищем человека, который её лечил. И ещё… пусть не называют фамилии. Я сделал запрос на Светлану Кобзарь или Тодуа, выяснил: предыдущие пять лет такой пациентки в наших городских и ведомственных больницах не значилось.

— Госпиталь запрашивал? — уточнил Роман.

— Что? — больше растерянно, чем удивлённо, спросил Исайчев. — При чём тут госпиталь?

Васенко победно вскинул вверх указательный палец:

— Вот! Акела промахнулся! У неё папа был генерал. Забыл?

— Мать честная! Забыл! — в сердцах воскликнул Михаил.

— Какими судьбами, господин подполковник? — Константин Тодуа энергично протянул руку вошедшему в его кабинет Михаилу Исайчеву. — Что-то случилось в моём ведомстве?

Поприветствовав гостя, хозяин взглядом указал ему на мягкий уголок в глубине комнаты. Дождался, когда Исайчев разместится, достанет бумаги из портфеля. Тодуа, бесшумно ступая по длинношерстному ковру, подошёл и присел рядом. Михаил протянул Константину лист, в заголовке которого значилось: «Постановление о повторном возбуждении дела». Тодуа прочёл, удивлённо вскинул брови:

— По вновь открывшимся обстоятельствам?

— Да, Константин Андреевич, по вновь открывшимся обстоятельствам. По каким конкретно, объясню позже. А сейчас разрешите задать ряд вопросов? Вы знакомы с Сергеем Иванниковым?

Тодуа опешил. Он, прочтя постановление, ожидал вопросов о гибели жены, но никак не о Сергее Иванникове.

— Да-а… — нерешительно, будто ступая по незнакомой почве, ответил Константин. — Мы были знакомы в школе, а в данный момент этот господин является моим главным соперником на выборах. Иванников постоянно проживает в Москве, но из провинции легче избираться, по этой причине он здесь. Почему именно Иванников вам интересен? Какое отношение Сергей имеет к моей жене? Это и есть новые обстоятельства?

Исайчев внимательно посмотрел в глаза собеседника:

— Пожалуйста, давайте договоримся сразу — вопросы буду задавать я. Иначе мы с вами здесь заночуем.

— Мне не привыкать, — иронично хмыкнул Тодуа, — последние годы это место моего ночлега. Даже апартаменты к кабинету пристроил. И вас размещу, если потребуется.

Исайчев изобразил на лице благодарную улыбку:

— Боюсь, жена не одобрит. Да и не люблю ночевать вне дома. Итак, вопрос: вы женились по любви?

Тодуа чуть присвистнул, с грустью посмотрел на посетителя:

— Эко вас кидает! Дайте подумать, вспомнить! У меня к ней в разные периоды были неодинаковые чувства, извините. Наверное, как и у всех. Столько в итоге наворочено за долгую нашу с ней жизнь.

Тодуа делал вид, что пытается сформулировать ответ, сам же беспокойно думал, как отвечать. Как себе или как надо? Себе он тоже иногда врал, но по мелочам. Значит сейчас надо отвечать как надо, тогда так — начал резко, категорично:

— Думаю, если бы не любил, не женился. Выбор у меня всегда был большой. Заметил её ещё в школе. Скромную, с голубыми глазами, с русалочьими волосами и милой, слегка застенчивой улыбкой. Поперву Светка показалась глиной, из которой можно слепить идеальную жену. Жаль, мало что удалось в этом плане…

Исайчев, получив ответ на первый вопрос, отметил для себя: на всех фотографиях Светлана кареглазая и с короткой стрижкой.

Тодуа по тому, как дрогнули веки Исайчева, понял: он, вероятно, сказал что-то не то. Но что? Чтобы осознать, решил взять паузу, предложил:

— Кофе? Моя помощница варит царский кофе.

— С удовольствием, — отозвался Михаил.

Константин ретиво подбежал к рабочему столу, нажал кнопку вызова. Появившаяся в лёгких летних тапочках и длинном, почти вечернем платье длинноногая помощница, получила словесное распоряжение хозяина, удалилась. Тодуа поймал вопросительный взгляд Исайчева, пояснил:

— Терпеть не могу стук каблуков, мешает работать. В тапочках они расторопнее… — И, уловив ироничную усмешку Михаила, добавил: — Красивые, модные, ласкающие глаз одежды — наш дресс-код. На домашние халаты, плохо выполненный макияж мы дома насмотрелись… Хотя, полагаю, ваша Ольга Анатольевна и дома не позволяет себе расслабиться. Она потрясающая женщина, завидую.

— Вы смелый человек, — резко заметил Исайчев, — признаться в зависти может не каждый.

Константин Андреевич состроил на лице добродушную гримасу, рассмеялся:

— Я ни в коем случае не посягаю, что вы! Я…

Исайчев резко поднял руку, прервал хозяина кабинета:

— Давайте все же продолжим разговор о вашей жене.

Дверь неслышно растворилась, и на пороге появилась помощница с изящным подносом, на котором было всё для кофепития.

— Конечно, продолжим, — засуетился нотариус, жестом приглашая Исайчева пересесть к журнальному столику.

Пока пили кофе, Константин с грустью смотрел на следователя, думал: «Ты, конечно, солдафон, господин хороший, но не простак… Твоя жена Ольга Ленина никогда бы не вышла замуж за простака. Уж я-то знаю! Несколько раз пытался к ней пристроиться — куда там! И сейчас ты отлично понимаешь, что Светка Кобзарь имела перед всеми остальными одно неоспоримое преимущество — она была дочерью генерал-лейтенанта, единственного от истоков Волги до устья. Мой отец тоже военный и давно озвучил избитую истину: „Никогда тебе, сынок, не быть маршалом, потому как у маршала свои дети и внуки“. Я понял его и тогда решил стать зятем пусть не маршала — генерала. Тоже неплохо! Захотелось прыгнуть сразу на десятую ступень лестницы, а там посмотрим… Но не удалось… Моя жена, тётенька с лицом недовольной мыши, бросила аркан и остановила взлёт. Остановила! До сих пор чувствую боль от её броска. Боль физическая и нравственная… Она уничтожила мечту! В мире есть одно беспроигрышное вложение — ты сам. Тот, кто вкладывает в себя, никогда не прогорает. Женитьба на Светке оказалась вирусным вложением. Она испортила заложенную мной программу жизни. Выдернула из неё важные фрагменты и превратила в безвкусную жвачку. У тётки было мышиное лицо? Мышиное лицо! Ха! Но и мышка попала в мышеловку. Да, попала! Но сначала она съела мой сыр… Вот так! А ты, следак, получишь придуманную сказку». Коста тоскливо улыбнулся своим горьким мыслям: «Ты хочешь сказку, Михаил Юрич? Получишь…»

Исайчев поставил на столик пустую чашку, Константин, увидев это, спросил:

— Ещё или могу продолжать отвечать на вопрос о своей супружеской жизни?

— Спасибо за кофе. Продолжайте, пожалуйста.

— Света оказалась не глиной, а кремнём. Жить с ней было трудно. Она ревновала, и это отравляло не только моё, но и её существование. Я не мог изолировать себя от женщин вообще. Женщины-секретари, курьеры, юристы, как ни выкручивайся, необходимость для фирмы. Старался, конечно, набирать мужчин, но возникали вопросы, которые могла решить только женщина. Вскоре ревность Светы перешла в болезнь. Знаете, Михаил Юрьевич, она однажды обнаружила в ящике стола папин наградной пистолет и долго его разглядывала, о чем-то думая. Я тогда удивился, как она могла открыть ящик, закрытый на ключ с секретом. Но ведь как-то смогла! Ревность изобретательна… Мне силой пришлось отнимать. Светка щерилась, как собака перед палкой, и шипела: «Боишься, гадёныш… бойся… бойся…» Я часто в жизни сталкивался с ревностью, но чтобы с такой? Никогда! Пистолет пришлось из дома унести. Думаю, именно ревность толкнула её в петлю. Я страшно виноват, не сразу понял. Понял уже тогда, когда было поздно. После смерти Светланки прошло больше двух лет, но я до сих пор не знаю других женщин. Значит, всё-таки любил её. Завожу знакомства, но стоит только подумать о Светке, сразу закругляюсь! Не-мо-гу забыть!

Исайчев кивнул. Перед встречей с главой нотариальной фирмы «Коста Тодуа» он прочёл короткую справку, где сообщалось, что после смерти жены Константин остепенился. Он не замечался на светских тусовках и не фигурировал в амурных сплетнях. Может быть, всё ещё болен? По виду не скажешь: подтянут, ухожен, спортивен, румян.

— Какие отношения связывали вас последние полгода жизни Светланы? — спросил Исайчев и тут же благодарно вспомнил жену, как она учила его распознавать тайные эмоции по едва уловимому запаху.

Михаил глубоко вздохнул и замер — почувствовал сладкий запах пачулей[14], напоминающий запах старого, видавшего виды сундука восточного торговца. Он проступал сквозь терпкий запах модного мужского одеколона Burberry London. Исайчев недавно узнал его: флакон подарила Ольга и расшифровала подарок как «запах для уверенного мужчины средних лет, находящегося в постоянном движении». Запах сочетал в себе нотки мускуса и древесной группы, нотки бергамота, лаванды, табака и крапивы.

«Дух пачулей не напрасен, — подумал Исайчев, — это запах норадреналина[15]. Гормона ярости, ненависти и вседозволенности. Ольга подтрунивает, говорит, что я превращаюсь в собаку. Только они чуют запах адреналина и прочие недоступные человеку духи. Дослужусь до полковника, буду двортерьером по кличке Мцыри. Какие, однако, эмоции бушуют внутри Косты. Почему? Ведь вопрос простецкий, несложный. А как его попёрло! Он же утверждал, что в этот период не жил со Светланой, — так, во всяком случае, написано в следственном деле».

На лице Константина нарисовалось разочарование:

— Если я скажу, что в этот период не жил дома, вас это не удовлетворит?

Михаил согласно кивнул:

— Меня мало интересует, жили вы или нет. Меня интересуют ваши человеческие взаимоотношения.

— Взаимоотношения? — Тодуа задумался. — Они были короткими по времени: раз в неделю взаимообмен чистого белья на продукты — вот все наши взаимоотношения. Я вернулся из-за границы не совсем здоровым и предпочёл покой своих апартаментов. Питался в ресторане — здесь недалеко есть местечко с хорошей кухней. Стирался дома. Вернее, Светлана стирала мне бельё. Она была затворницей и не любила выходить, продукты и некоторую сумму привозил ей я.

— Она в это время не работала?

— Она никогда не работала, — отчеканил Константин, — я достаточно обеспечивал семью. Моя жена была обеспечена всем необходимым, и даже более чем.

Исайчев нехотя открыл папку и не спеша вытащил лист бумаги, протянул его Константину:

— Это справка с места работы вашей жены. Она служила горничной в ведомственной железнодорожной гостинице. Приблизительный период — год до вашего отъезда на лечение.

Тодуа с силой откинулся на спинку дивана, его лицо приобрело красноватый оттенок.

«А вот и запах страха, — подумал Исайчев, — чистый адреналин и гулкое сердцебиение. Прямо из рубашки выскакивает мужик!»

Константин встал, переместился в рабочее кресло, нажал кнопку вызова секретаря. Дверь едва начала отворяться, а Коста уже крикнул:

— Коньяк! — и вопрошающе взглянул на Исайчева.

— Я пас! — ответил Михаил.

Выпив подряд две рюмки коньяку, Тодуа выплеснулся:

— Медуза! Она медуза. Не ухватишь, так между пальцев и вытекала. Получается, я ничего о ней не знал! Думал, что она общается только со своими школьными подружками. А она в социуме шлялась, вероятно, и обо мне разговоры вела… Вы хотели услышать о наших взаимоотношениях правду? — Константин выпил ещё рюмку коньяка. — Не было у нас никаких отношений после рождения последнего сына. Неинтересна она была мне. Разводиться собирался! Мешал статус кандидата в Федеральное собрание. Моё участие в кампании исключало развод. Да! Выборы были важнее. Избирался и, если бы не болезнь, избрался наверняка, но… — Тодуа развёл руки в разные стороны. — Тогда, видимо, судьба решила вильнуть хвостом. Пробую сейчас.

— Получается?

— Вроде…

Михаил поднялся с дивана, подошёл к окну. Дом, в котором размещался офис Тодуа, имел небольшой палисадник. Исайчева поразила чистота и продуманность посадок. Ничего лишнего, ни одного нарушающего композицию цветка или травины. В углу зелёного островка росла изумительной красоты и ухоженности липа. Она была здесь королевой! Дерево готовилось к зиме и большую часть листьев сбросило. Но даже в таком скромном одеянии было величавым. «Его здесь любят и холят, — подумал Исайчев, — не каждый человек удостаивается такого внимания… Жена Косты не имела даже десятой его части…» Михаил отвернулся и произнёс:

— Она мешала вам. И вы её убили, так?!

Константин, с изумлением посмотрев на Исайчева, выдохнул:

— Кого?

— Жену свою! Кого! — раздражённо бросил Исайчев. — Трамплин в виде генерал-лейтенанта стал не нужен, а с ним и его дочка. Так что?!

— Ты чего, следак, умом тронулся? Она сама повесилась!

— Са-ама-а! — Михаил с невероятным усилием утрамбовывал свою злость. — Сама-то сама. Только подвёл её к этой верёвке ты. Только тебе она позволяла творить с собой такое. Только тебя выгораживала и прощала…

Исайчев вернулся к дивану, медленно, будто нехотя, вынул из лежащей на нём папки лист бумаги и, обернувшись, протянул его хозяину кабинета:

— Это экспертное заключение о причинах гибели Кобзарь Светланы Андреевны, почитайте…

Константин читал заключение, серея лицом. Закончив, умоляюще посмотрел на Исайчева:

— Что это?

— Это статья 110 УК РФ «Доведение до самоубийства». — Михаил быстро, без пауз выставлял частокол вопросов: — Вы истязали её? За что? В какой стране проходили лечение? Диагноз? Фамилия ведущего врача? Почему кремировали тело? Вы были в Австралии? Отвечайте!

Тодуа отбросил от себя листок и процедил сквозь зубы:

— Убирайся отсюда вон! Вызывай на допрос в контору…

Михаил взял со стола заключение эксперта, аккуратно положил в папку и извлёк из неё следующие два листа, бухнул их перед Тодуа:

— Распишись здесь и здесь.

— Что это?

— Подписка о невыезде и повестка. Вызову вас, Константин Андреевич, когда потребуетесь.

— Уточните! У меня работа! — недовольно выкрикнул Тодуа.

— Когда потребуетесь, — процедил слова Исайчев неторопливо и спокойно. — Работу придётся планировать как-то иначе. Командировки отменяются. Уверен, в вашей фирме незаменимых нет.

— Есть! Я! — взорвался Константин.

— Постарайтесь не опаздывать. — Исайчев положил в папку подписанные Тодуа бумаги. — Не люблю ждать! Не явитесь — арестую на семьдесят два часа.

Михаил пошёл на выход. Покидая кабинет, звонко грохнул дверью.

Стук заставил Тодуа вздрогнуть.

«А вот это нехорошо-о… а вот это полный ебздец! — Константин лихорадочно растирал мгновенно заледеневший подбородок. — Как же я жёнку проглядел? Думал, варится норушка в своей кастрюле, а она вона — мышиную мордочку в форточку вытаскивала. Горничная! Горничная! Зелень подкильная! Наверняка все кости мне перемыла с такими же, как она, чувырлами…»

Васенко наблюдал, как Исайчев, стоя у его стола, покачивается с пятки на носок, погрызывает кончик карандаша.

— Ты голодный, что ли, Михал Юрич? — усмехнувшись, спросил Роман, стараясь прервать затянувшуюся паузу.

Исайчев пропустил вопрос, бросил на майора отстранённый взгляд и сказал, подведя итог собственным мыслям:

— Иванников Светлану Кобзарь не убивал.

— Думаешь кто?

— Думаю, муж. Надоела она ему, обрыдла…

— Ты разделяешь самоубийство Светланы и девчонок окончательно? Уверен?

— Да, их истории сложились из других обстоятельств. У трёх последних вероятным действующим лицом может быть Иванников. Мотив? Старое школьное унижение. Светлана Кобзарь свела счёты с жизнью раньше, чем он решил исполнить задуманный план мести, поэтому очередь свою в его плане пропустила. У московского варяга надо проверить реакцию на Косту Тодуа, немедленно! Коста, кроме Киры, остался единственным лицом, в отношении которого не приведён в исполнение приговор мстителя. Если вся эта вакханалия с убийством КЕКСов дело его рук, он должен среагировать на внезапное появление Косты там, где не ждёт. Где сейчас Иванников, выяснили?

— Катается на горе у «пельменного короля» Серёжки Миронова.

— Кто из наших хорошо знает Миронова?

— Я!

— Ты?! — удивился Исайчев. — Каким образом? Где ты, а где «пельменный король»?

— Я учился с ним в одном кулинарном техникуме.

— Да ты что-о-о? — слегка обмяк Исайчев. — Ты учился в кулинарном техникуме?

На лице Васенко промелькнула блаженная улыбка, зарумянились щёки:

— Два года перед юридическим институтом. Потом понял, что кухарить не моё, и ушёл. Серёжка Миронов доучился. Уехал на родину в Хвалынск, организовал пельменное производство на собственной кухне. Помнишь, на всех каналах выскакивала реклама: «Если вы хвалите пельмени, то они „Хвалынские“»? Реклама приглашала съесть штучек тридцать-сорок. Миронов начал с одной розничной точки. Приезжал туда вместе с женой и кастрюлей варёных пельменей — угощал прохожих. Дело пошло. Сейчас он в списке самых богатых людей России. Ты, вероятно, знаешь, помимо пельменей Сергей классную горнолыжку построил. Трассы такие заделал — не хуже австрийских…

Роман сглотнул не ко времени набежавшую голодную слюну:

— Извини, жрать захотелось…

Исайчев присел на стул у стола Васенко. Извлёк из папки фотографию, но прежде чем показать её Роману, спросил:

— Он как? Очень важный человек? К нему с просьбой подкатиться можно?

— Серёга-то? — хохотнул Васенко. — Я на его гору ездил несколько раз. Правда, давно. Семья его тогда в старой трёшке обреталась. Деньги целиком в производство и горнолыжку вкладывали. На всём экономили. Но и тогда он мне в гостинице остановиться не позволял, комнату выделял. По квартире ходил в шортах, любимой футболке и простецких резиновых тапочках. Сейчас, говорят, особняк отстроил. Беседует со всеми тихо, но его слышат. Сам худой, как сушёный лещ. Горнолыжку построил после того, как его дочь на лыжне ногу сломала. Теперь туда дочки многих наших богатеев ездят. Классный курорт с термальными бассейнами! А чё от него нужно-то? Ты, Михал Юрич, отчего такой взвинченный явился?

Исайчев поднял на уровень глаз Васенко фотографию, спросил:

— Знаешь его?

— А то! Коста Тодуа — муж Светланы Кобзарь. Известный красавчик. Представляю, как его бабы жаловали. Глаза увеличиваются диоптрией очков, взгляд получается как у Сатаны из преисподней. Хорош! Такой взгляд не забудешь. Хорош!

Исайчев поморщился:

— Довелось мне вчера эту сволочь без очков увидеть. Глаз, конечно, поменьше, но тоже выразительный. Я думаю, он, не ведая, помог устранить одну из КЕКСов. Подсобил, так сказать, убийце. Да, пока не забыл. Попроси Копилку поговорить с горничной. С той, кто работала со Светланой в ведомственной железнодорожной гостинице. Пусть разузнает, о чём они говорили. Я сам могу, но… — Михаил на секунду замешкался. — Она сейчас на своей работе загружена под завязку, мне неловко. А ты ветошью прикинься, попроси жалостливо, Ольга не откажет. Всё же женщина женщине может многое сказать, тем более Копилка разговорить умеет.

Васенко потряс фотографией, спросил:

— Ты не сказал, что делать с этим?

— Отдашь экспертам. Пусть отфотошопят. Сюжет таков: два закадычных друга в горнолыжном снаряжении стоят в обнимку, естественно, с непокрытой головой на склоне Хвалынской горы. В роли друзей Сергей Миронов и Коста Тодуа. Ты можешь попросить Миронова пригласить Иванникова к себе в особняк, например на пельмени?

Васенко утвердительно кивнул:

— Если объясню зачем, думаю не откажет.

— Объясни. Только предупреди: без дальнейшего трёпа…

— Это лишнее. Миронов порядочный и догадливый человек…

— Фото в красивой рамке поместите на каминную полку в особняке Миронова.

Исайчев извлёк из кармана брюк телефон и, поводив пальцем по дисплею, нашёл нужный номер:

— Ник Ник, у тебя ближайшие рейсы в Хвалынск когда? Когда?! Отлично! Моего человечка захватишь? Очень нужно! Буду должен… — подержав ещё несколько секунд трубку у уха, Исайчев нажал на горящий красным цветом кружок на экране телефона, сообщил:

— Ты сегодня вылетишь на гору с МЧСниками. У них вроде в 18=00 туда оказия. Тебя подкинут. Установишь скрытно за фотографией камеру. Хочу посмотреть реакцию Иванникова на Косту. И вообще, пора нам с ним познакомится поближе. Постарайся прощупать из чего он сделан, что за человек… Ты позвони сейчас Миронову, предупреди о визите и изложи просьбу. Вкратце… вкратце… Подробно на месте расскажешь. — Исайчев задумался. — Есть одна закавыка, не знаю, как тебя оттуда быстро вернуть?

— Не бери в голову, — поспешил успокоить сослуживца Васенко, — Миронов каждый день отправляет утренними шестичасовыми рейсами рефрижераторы в Сартов. Думаю, местечко отыщет.

— Вот и славно! Пойду к себе. Оперативники из убойного дожидаются. Они нашли старикана, который видел, как машина Елены Строгановой в реку слетела. А ты беги собирайся.

Кира жила в квартире Васенко уже вторую неделю и сейчас, стоя у окна, смотрела вслед удаляющемуся Роману. Вынужденное затворничество становилось слишком тягостным. Мысли, с которыми она провожала возлюбленного в Хвалынск, были горькими: «Неужели весь этот кошмар дело рук Серёжки Иванникова!» Она попыталась вспомнить тот случай в школе. В памяти возникало опрокинутое, жалкое лицо мальчишки. Стало стыдно и страшно. Кира отошла от окна, открыла верхний боковой ящик письменного стола Романа и вынула блок сигарет, извлекла из него пачку, блок вернула на место. Когда-то давно она курила, но потом бросила в одночасье, решив, что не будет отдавать дань тогдашней молодёжной моде. Во-первых, потому, что с сигаретой во рту она себе не нравилась; во-вторых, Кира понимала, что здоровья это не прибавит. Бросила легко, без лишних мучений. Сейчас в кухне, прикурив сигарету от огня газовой горелки, Кира глубоко вдохнула едкий, щиплющий нутро дым. Почувствовала, как сильно сжатая внутренняя пружина начала медленно разжиматься. Она сделала ещё несколько хороших затяжек, смяла сигарету в мойке и, прежде чем выкинуть, задержала взгляд на окурке, затем открыла форточку, щелчком отправила его прочь. Проследила путь, задумала: «Если сейчас плюхнется в лужу, позвоню… если нет — дождусь Романа».

Окурок плюхнулся в небольшую лужу на асфальте, спугнул пьющего из неё воробья.

«Они вообще могут его не предупредить. Им важно найти убийцу. Ромка в первую очередь будет спасать меня. А я? Как я буду жить дальше? Если он и его убьёт? Наверное, главное — буду жить… Хотя…»

Кира села на диван, вынула из кармана домашних брюк телефон, набрала номер:

— Коста? Здравствуй! Это Кира Сибукова, узнал?

Трубка загудела удивлённым и радостным голосом абонента:

— Боже мой, Кирка! Сколько лет, сколько зим! Рад услышать! Куда пропала? Как девчонки? После похорон Светланки вы все пропали. Бросили меня. Ты где?

— Это неважно. Я не в Сартове. Коста, помнишь Серёжку Иванникова, парня, которому ты надел на голову мусорную корзину?

— Ну-у-у, стыдобища. Чувствую себя последней сволочью…

Кира вздохнула, превозмогая нерешительность и сомнения, и сказала:

— В течение этого года произошли события, о которых хочу тебе рассказать и предупредить… В Австралии…

Вертолёт МЧС сел прямо на административную площадь Хвалынска. Командир, не гася винтов, прокричал:

— Майор, обойдёшь мэрию и поднимайся по тропинке на гору. Внизу увидишь новую деревянную усадьбу — тебе туда!

Роман в знак благодарности постучал по плечу пилота и поднял большой палец. Свободной рукой вынул из кармана кожаной куртки бутылку коньяка.

Хвалынск севернее Сартова, поэтому зима здесь уже хозяйничала. Васенко пожалел, что не сменил осеннюю куртку на более тёплую, зябко поёжился. Тропинка, ведущая в гору, была узкой, но хорошо утоптанной. Она, петляя, огибала замершие, а потому похожие на пластмассовые, в иголочках инея, кусты дикой смородины. Достигнув вершины, Роман увидел перед собой панораму небольшой, похожей на тарелку для пирожков, равнины. Вся она была огорожена ровным, высотой не менее двух метров частоколом из калиброванных брёвен. Венчали забор массивные деревянные ворота, по обеим их сторонам стояли фигуры средневековых рыцарей в медных, до блеска начищенных доспехах.

С высоты бугра хорошо просматривалась вся усадьба. Её территория делилась на три отсека. Первый — детский, с фигурами героев из русских народных сказок. Второй — спортивный, с волейбольной площадкой. Третий — гостевой, с длинным, чёрного дерева столом и стоящими подле него такими же чёрными, с резными спинками стульями.

«Широко размахнулся Серёга — повар пятого разряда! Молодец! — с лёгкой завистью подумал Роман. — Вот что значит хорошо поставленная голова на плечах. Учись, майор!»

Васенко ещё немного постоял на пригорке, поёживаясь, стараясь глубоко в себя запрятать неожиданно приподнявшую голову зависть. Бодрым шагом он сбежал вниз, остановился у ворот, поискал, где можно нажать, звякнуть или стукнуть, чтобы хозяева увидели или услышали появившегося в их владениях гостя.

Ждать пришлось недолго, поверх головы Романа зазвучал металлический голос: «Сергей Владимирович приветствует вас и просит назвать фамилию, имя и отчество».

Роман неожиданно, срываясь на петушиный крик, взвизгнул:

— Вас… вас… Васенко Роман Валерьевич!

Проявившаяся на полотне ворот, словно на фотобумаге, калитка мягко открылась, и тот же, только тоном мягче, голос пригласил: «Милости просим!»

Роман, оглядываясь по сторонам, преодолел двор и подошёл к деревянной двери, украшенной коваными застёжками, ручками и колокольчиком. Звякнув язычком по куполу, Васенко услышал знакомый голос давнего друга: «Да заходи уже. Открыто!» Роман толкнул оказавшуюся лёгкой дверь терема и, миновав раздевальню, сразу попал в гостиную. Помещение, в котором его ожидал хозяин, трудно было назвать парадными апартаментами. Это была горница с красными окнами и наличниками. В центре привлекала к себе внимание четырёхугольная изразцовая печь. Ювелирно выполненные жёлто-зелёные плитки в свете массивной кованой люстры, подвешенной к потолку тремя цепями, завораживали. Они играли прыгающими огоньками и не давали возможности оторвать от себя взгляд. В середине гостиной, тулясь друг к другу боками, стояли здоровущий диван с изогнутыми ножками и несколько кресел такого же вида. В центре царствовал большой продолговатый стол.

— Где камин? Камин нужен! — только и смог произнести Васенко, разглядывая печные изразцы.

— Зачем тебе камин? — удивился Миронов. — Во-первых, здравствуй! — Миронов шлёпнул Романа ладонью по плечу. — Во-вторых, сто лет тебя не видел. Почему в прошлом году на гору не приезжал? В Куршавелях катался?

— В каких Куршавелях? Я даже не знаю, где это. — Васенко наконец посмотрел на хозяина. — Привет! На мою сыщицкую зарплату только по Куршавелям мотаться. Дела, дела… друг… Слушай, три года назад у тебя этой красоты не было, — качнул головой в сторону печи Васенко.

— Так у меня и усадьбы не было. Только летом этого года отстроился. — Миронов ухватил Романа за куртку и потащил к диванам.

Пока майор раздевался, Миронов нажал белую кнопку на подлокотнике кресла. Возникшего в проёме двери молодого парня попросил:

— Забери одежду и организуй чай. И ещё предупреди на кухне: приедет следующий гость — пусть начинают варить пельмени и пива доставят из пивоварни.

Переведя взгляд на Романа, спросил:

— Так зачем тебе камин?

Васенко обрисовал Миронову задачу предстоящей операции, рассказал о её причине и большой обиде Иванникова на одноклассников, в завершение уточнил:

— Понимаешь, мы не уверены в том, что Иванников замешан в этом деле. Но пока, кроме этой ниточки, ничего нет. Мне обязательно нужно увидеть его первую реакцию на врага, ну и последующий, если будет, поток слов тоже интересен. Определить, стоит рыть в этом направлении или там тупик. — Роман вынул из портфеля фотографию в рамке, передал её Миронову: — Нужно поставить на видное место. Я предполагал, на камин. Прямо над ней смонтирую камеру, она даст нам искомое. — Васенко осмотрел помещение. — Нужного места не вижу. Куда?

Миронов, рассматривая фотографию в рамке, с удивлением спросил:

— Не могу припомнить, когда мы с Костой вот так стояли на горе в обнимку? Он приезжает сюда каждый год, но вместе на горе мы никогда не были. Коста обычно занимается даунхиллом[16] — это особая трасса, а я всё больше могулом[17]. Ищу, где можно новую гору насыпать.

Васенко, хитро поглядывая на хозяина, тихонько крякнул. Миронов услышал и, стукнув себя ладонью по лбу, воскликнул:

— Во дурак! Понял, наконец! Фотошоп?!

Он подошёл к шкафу, снял с одной из полок коробку. Пошевелив в ней указательным пальцем, вынул гвоздь. Вооружившись молотком, вбил его в сруб прямо под настенным светильником.

— Вот тебе контражур[18]. Камеру монтируй над светильником.

Миронов повесил фотографию, зажёг свет и, оценив работу, удовлетворённо отметил:

— Класс! Виден как на ладони. — Чуть задержав взгляд на фотографии, заметил: — Красив, породист, чертяка. Мы все по сравнению с ним дворняжки. И ведь неглуп, расторопен. Имеется, правда, один недостаток, но все мы не без греха.

Роман, стоя на табуретке, покряхтывал, прилаживал видеокамеру:

— Какой такой недостаток?!

Миронов усмехнулся:

— Коста — бабник! Шикарных баб любит. Ни одну не пропустил. На каждой отметился. Любимый Костин анекдот про четырёх евреев слышал?

— Ну-ка, ну-ка? — отозвался со скамейки Роман.

— Про Соломона, Христа, Маркса и Фрейда. О том, что они считали главным в жизни. Соломон говорил: главное — это то, что в голове у человека. Христос возражал: нет, ниже! Главное — это то, что у человека в сердце. Карл Маркс не соглашался с обоими и утверждал, что они слишком высоко берут. Главное в человеке расположено в его желудке. Ну а потом пришёл Фрейд и заявил, что истину надо искать ещё ниже, чем это предполагал Маркс.

— Ха-ха! — отреагировал Васенко. — Смешно и неправда. Я лично согласен с Марксом и Христом.

Роман закончил работу, приблизил лицо к фотографии и, сощурившись, вгляделся в неё:

— Так торопился сюда, не успел рассмотреть. Мой начальник тоже говорит — красавчик! Я ничего в мужской красоте не понимаю. Считаю, права моя бывшая супруга: мужик не должен быть красивее обезьяны, с которой он живёт. — Роман повертел фотографию в разные стороны и даже заглянул на оборот. — Ну, наверное, хорош… Он высокий?

— Высокий, статный, за весом и модой следит. — Миронов резко встал с дивана, направился к шкафу. — Сейчас покажу. В прошлую выборную кампанию я кидал ему на счёт денежку, а он вот это прислал. — Миронов вытащил белый глянцевый рулон, развернул. — Предвыборный плакат! Видал каков?! Бабы и дня не давали рекламке висеть, всюду срывали. Три дополнительных тиража печатали.

— Почему тогда не выбрали? — разглядывая на плакате фигуру Константина Тодуа, обронил Васенко. — Можно зафиксирую его на телефон? В комитете бабонькам-следачкам покажу, пусть полюбуются, какие у нас в области павлины водятся.

— Да пожалуйста… — кивнул Сергей. — О выборах так: он сам неожиданно сошёл с дистанции. Что-то было со здоровьем. Сейчас опять избирается.

Роман трижды щёлкнул фотокамерой на телефоне. Сделал это не столько для того, чтобы показать женскому составу Следственного комитета, сколько потому, что его что-то корябнуло. Что именно, Роман не мог объяснить. «Потом рассмотрю, — озабоченно, со злостью подумал Роман. — Неужели опять зависть?!»

Принесли чай, и собеседники уселись в мягкие кресла. Роман спросил:

— Понятно, откуда ты знаешь Косту, а Иванников как здесь возник?

— Почему возник? — повёл плечами Миронов. — Сергей ещё мальчишкой часто приезжал сюда с родителями. Они у него отчаянные лыжники. В этих горах первопроходцы. Детей своих привозили сюда, когда меня и моей базы в помине не было. Иванников до сих пор сокрушается, почему в его голову не пришла мысль гору выкупить. — Миронов задумался, вспоминая, неторопливо отхлёбывал из огромной чашки маленькими глоточками пахучий чай. — Мне кажется, вы ошибаетесь насчёт Сергея, не мог он…

— Ой! — рубанув воздух рукой, оборвал хозяина Васенко. — Ты лицо Усамы бен Ладена видел? Иисус Христос во плоти! Они, злодеи, разные бывают, и не подумаешь… а этот мажор! Всё ему на тарелочку положено. Заскучал и решил: пришло его время поквитаться за обиды прошлого. Оттянуться по полной… Он вон какой ушлый, на дочери золотопромышленника женился. Ест с золота, пьёт из золота, только не нюхает! Почему бы не воплотить давнюю мечту?

— Согласен, — не повышая голоса, продолжил Миронов, — и всё же… Иванников на Марте женился, когда она была дочерью машиниста грузового тяжеловесного поезда. Её отец гонял составы в Забайкалье — туда, в междуречье Лены, Витима и Чары. Услышал про заброшенный прииск, приехал в Москву, продал свою квартиру и квартиру, доставшуюся им в наследство от матери жены. Снял убитую однушку на окраине города. Отремонтировался и переселил туда трёх детей, жену и зятя. Прииск купил. Серёга в то время в переходах на гитаре бряцал, учился в университете. Просил, чтобы тесть его с собой на прииск взял, тот ни в какую. Говорил: постигай науку, сгодишься. Отец Марты только через три года жилу нашёл. Иванников университет окончил и пошёл к нему работать юристом. Их контора тогда в трёхкомнатной квартире помещалась, и, заметь, не в центре города. Это сейчас у них поместье есть, и то не в самом престижном районе Подмосковья. Серёга с тестем купили заросшую травой территорию с крошечным домиком. Отстроились, живут… Так что ты приглядись к нему, приглядись…

— За этим и приехал, — недовольно буркнул Роман.

Миронов, недоумевая, пожал плечами:

— Я в том смысле сказал, что человек с такой биографией вряд ли способен убить из мести. Чего он ждал столько лет?

— Деньжат копил. С деньжатами в наше время любую охранную грамоту купить можно.

— Ты шутишь, что ли? — повысил голос Сергей. — Жизнь положить, чтобы отомстить?

— О! — рассмеялся Васенко. — Ты Дюма «Граф Монте-Кристо» читал?

— Тоже мне, примерчик! — в свою очередь ухмыльнулся Миронов. — Если бы я двадцать лет в замке Иф оттрубил, наверное, тоже деньжат копил бы. А из-за мусорной корзины на башке не стал бы заморачиваться. Что в мальчишеские годы не случается?

— Не скажи… Его жизнь после этого круто изменилась.

Дверь в гостиную слегка отворилась, и появившаяся в щели голова юноши сообщила:

— Сергей Владимирович, извините, там лыжник у ворот топчется. Говорит, что он Иванников. Пропускать или пусть сначала ожидаемый вами гость приедет?

Миронов кивнул:

— Запускай, Аркаша, это и есть долгожданный гость…

Гость не вошёл — вбежал в гостиную: большой, шебутной, с улыбкой от уха до уха.

— Слушай, тёзка, я к тебе прямо с трассы, ничего? — И, увидев Романа, протянул для приветствия руку: — Иванников Сергей. — Обернувшись к хозяину, растерянно спросил: — У тебя чего, званый ужин? А я в этом! — Он похлопал себя обеими ладонями по груди. — Ну извини, ты не предупредил!

Миронов поспешил успокоить прибывшего:

— Не бери в голову, Серёга. У нас просто обед. Все жданные здесь. Ты есть хочешь?

Иванников потоптался на месте, нерешительно спросил:

— Обмыться в душе позволишь? И халатик какой-нибудь не женский дашь?

Миронов нажал на кнопку в подлокотнике кресла и возникшему Аркаше отдал распоряжение: гостя умыть, одеть, пельмени варить.

Васенко обозрел новоприбывшего и подавил вздох разочарования:

— Фу-ты ну-ты… Кажется, отличная версия растворяется, как снег в тёплой воде. И всё же надо посмотреть, как он среагирует на Косту.

В гостиную, испросив разрешения, вошли три молоденькие девушки в одинаковых платьях и белых передниках. Они принялись накрывать обеденный стол, предварительно застелив его кипенно-белой скатертью.

— По-моему, он больше похож на былинного Алёшу Поповича, чем на злобного карлика с кучей комплексов и нерешенных проблем, — шепнул, проходя мимо Васенко, Миронов.

Роман сделал вид, что не услышал.

— Каких ты, буржуй, куропаточек держишь в своей усадьбе. Совсем барином стал? Платьица форменные, фартучки, — съязвил Васенко.

— И вовсе нет! — парировал Миронов. — В усадьбе один помощник — Аркадий. Девушки — приглашённые официантки из горнолыжного ресторана. Накроют стол и воротятся на рабочие места. Ты, Ромка, зря губы раскатал! У них всех мужики есть. К тебе жёнка возвратилась или как?

— Или как! — гаркнул Васенко. — И до ваших снегов известие дошло? Быстро! Мне уже совсем не нужно, чтобы она возвратилась. В этом смысле в хозяйстве полный порядок. По детям скучаю… Весной женюсь и ребятишек к себе заберу. Кира не против…

— Ну-ну, — улыбнулся Миронов, — Кира — это хорошо!

Иванников после горячего душа вошёл в гостиную ещё более похожим на Добрыню Никитича. Он закружился вокруг стола в ожидании главного блюда — пельменей, при этом норовил цапнуть из тарелок закуски: то кусок колбасы, то кусок сыра, то отщипнуть виноградину.

— Что ты как маленький, ей-богу! — негодовал хозяин. — Через три минуты подадут! Не перебивай аппетит!

— Жрать хочу! — воскликнул гость как раз в тот момент, когда отворилась дверь и в неё медленно вплыл Аркаша с подносом, на котором стояла огромная супница с горкой пельменей.

Из посудины шёл такой запах, что все разом сглотнули слюни.

— Мне тридцать или даже сорок штук! — воскликнул Иванников и стал второй ложкой помогать Аркадию выкладывать в свою тарелку пельмени. — Это те с копчёной косточкой?

Иванников ел с удовольствием, причавкивал. Когда в тарелке осталась половина порции пельменей, отвалился на спинку стула, поинтересовался:

— А что? Водочки в этом доме не подают? Я бы выпил! — Ища союзника, перевёл взгляд на Романа, осёкся: — Что?! Что-нибудь не так? Вы, Роман, почему так встревоженно на меня смотрите?

Роман встрепенулся:

— Не обращайте внимания, о своём задумался. Водочки и я бы тяпнул!

После первой рюмки беседа начала разгораться. Миронов увлечённо рассказывал о своих проектах. Иванников — о трудностях выборной кампании. Васенко слушал и пока ничего интересного для своего дела не услышал. В середине рассказа Иванников неожиданно замер, сощурил глаза, подался вперёд, вглядываясь в фотографию на стене. Вскочил, подбежал к ней, рассмотрел и, поднеся кулак, выхлестнул из-под большого пальца средний, угодив щелчком по носу Косте Тодуа, резко обернулся, рассмеялся:

— И эта сволочь здесь! Тёзка, ты что, с ним ручкаешься?!

Васенко напрягся, не удержался от вопроса:

— Почему сволочь?

Иванников растянул в улыбке пухлые губы, вернулся на место, разлил по рюмкам остатки водки и предложил:

— Давайте выпьем за человека, нахлобучившего мне на голову мусорную корзину и тем самым развернувшего мою жизнь совершенно в другую сторону. Я его первые три года ненавидел и хотел убить, а когда встретил Марту, понял: если бы не та корзина, пел бы до сих пор в переходах, но не в московских, а где-нибудь в региональных, подальше от центра. Правда, сейчас я его опять ненавижу, — Иванников потряс указательным пальцем, — потому что кон-ку-рент! Завидую ему!

Роман резким взмахом руки с рюмкой влил в рот водку, ухватил второй рукой и сунул туда же ломтик солёного огурца. С удовольствием ощущая внутри движение тёплого ручейка, расслабился и, растекаясь в кресле, поинтересовался:

— Чему? У него в жизни не всё так гладко…

Иванников отмахнулся и с раздражением выпалил:

— Слышал я о гибели его жены. Светка хорошей девчонкой была, тихой, светлой. Ясно же, что Коста не на ней, а на её отце женится. Знаете, Светка ведь дурой не слыла, а вот позарилась. Сколько эта скотина девчонок ещё в школе перепортил! А слыл аскетом. Ловко уходил от всех подозрений. Пай-мальчик, да и только. Гордость школы и её окрестностей. А завидую тому, что с него по сей день всё как с гуся вода, ни одной отметины на лице.

— По твоим рассказам, Коста в чистом виде Дориан Грей[19], — бросил Миронов. — Хотелось бы взглянуть на его истинный портрет.

— Не дай бог! — взъерошился Иванников. — Скоро у нас в рамках выборной кампании полемические рубки намечаются, а я зуд в кулаках унять не могу. Боюсь сорваться и прямо в эфире соперничку в морду двинуть!

Миронов с укоризной посмотрел на Сергея:

— В морду, тёзка, это не довод.

— Согласен, — кивнул Иванников, — что-то я раздухарился… Пора расходится. Спать хочу. Ты как хозяин, меня у себя на ночлег оставишь? — и получив одобрительный кивок Миронова, предложил, — давайте напоследок сфоткаемся. Может, ты, Серёга, и мою карточку в рамочке на стенку повесишь? Иди сюда, Роман, тебе тоже не помешает мою физиономию в своём телефоне иметь. Скоро депутатом стану, будешь хвастать.

После групповой фотографии на фоне изразцовой печи Иванников распрощался и пошёл на второй этаж, в выделенную ему хозяином спальню.

Когда за гостем захлопнулась дверь, Роман снял видеокамеру и фотографию. Упаковывая всё в портфель, больше для себя, чем для Миронова, проворчал:

— Видать, здесь тоже пусто-пусто. Хотя колодец глубок, его дно так и не показалось…

Миронов откликнулся:

— Я же тебе говорил, он ни при чём.

Роман покачал головой:

— Не скажи, друг. Говоря о колодце, я имел в виду господина Иванникова… Тёзка твой хорошо освоил методы управления людьми. Ты, Серёга, сам управленец, а поддался его обаянию и очень быстро признал, что Коста сволочь. Но ведь по отношению к тебе Тодуа не совершил никаких дрянных поступков. Ты Косту знаешь столько же времени, сколько и Иванникова, но готов оправдать одного и осудить другого — почему? Потому что и мы немного завидуем его мужским победам, его шарму, раскованности. Надо признать: мы завидуем Косте. Иванников прямо признался в этом, а мы к нему молча присоединились и осудили. У нас в комитете есть подполковник Долженко — криминалист, умнейшая баба. Так вот она часто Библию цитирует: «Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы». Твой тёзка его судом собственной зависти судит. Я не моралист, но зависть в себе тоже учуял. Буду разбираться… Здесь есть над чем подумать, даже если Иванников ни при чём.

— Ты всё-таки думаешь, что он…

Васенко подошёл к лестнице на второй этаж, стал подниматься, на последней ступеньке обернулся:

— Нет, я как раз думаю, что приехал не напрасно. Иванников действительно ни при чём, и только потому, что благодаря Косте он ничего не утратил. Он вообще в жизни ничего не терял — только обретал. Ему злодеем незачем быть. Знаешь, Серёга, что-то меня постоянно торкает, понять не могу что. Будто росток версии прорывается. С трудом, но прорывается. Будто что-то важное вижу, но пропускаю мимо. Го-ло-во-лом-ка! Как говорит подполковник Долженко: «Рекбус! Краксфорд! Мать твою! Нет! Не мать твою, а едрит твою картошка!»

Исайчев в пятый раз вдавил кнопку звонка в доме на Набережной. Он слышал шевеления внутри квартиры, но не слышал, чтобы кто-то подходил к двери, и всё же решил не сдаваться. Перед отъездом из комитета Михаил позвонил хозяину квартиры, заручился его согласием на встречу — и теперь с остервенением стучал кулаком, покрикивая:

— Станислав Петрович, открывайте, я вас слышу! Открывайте, это Исайчев Михаил Юрьевич! Мы договаривались о встрече!

На последнем слове Исайчева дверь приоткрылась, ограничивая появившуюся щель толстой цепочкой. В ней появилась половинка лица хозяина.

— Покажите, милейший, документик! Я в квартире проживаю один, посему боязно кого-некого в дом пускать…

Исайчев извлёк из нагрудного кармана вишнёвое удостоверение и раскрыл его на уровне одинокого глаза в щели двери.

— Ну-ну, — растянулась в улыбке половинка рта на половинке лица.

Хозяин, пошуршав цепочкой, дверь растворил:

— Заходите, коли не ушли. Раз не ушли, дождались, значит, очень нужно…

Перед Михаилом предстал невысокий старичок с неровно кустящимися седыми бровями. На его узком вытянутом подбородке намёрзла острой сосулькой белая борода. Макушка головы старичка была лысой и полированной. Лысинка напоминала малое лесное озеро, по берегам заросшее невысоким седым кустарником редких волос, собранных в тонкую длинную косичку.

«В прошлом школьный учитель физики, — подумал Михаил и, окинув всю фигуру, увидел женский красный в белый горох халат, едва доходивший до колен, голые икры ног, густо заросшие чёрными волосами, и босые ступни в дырявых тапках. — Нет, вероятно, шкипер на пиратском судне…»

— Постирочный день, — виновато улыбнулся хозяин, — простите мой вид. Тельняшка и треники стираются, а больше надеть нечего. Вот я женин халат и прикинул.

— Она не возражает? — улыбнулся Исайчев.

— Она уже лет пять как не возражает, померла. — Старик повернулся и побрёл в комнату, таща за собой тапки. На ходу обронил:

— Раздевайтесь и проходите…

Обстановка помещения, куда попал Исайчев, была бедноватой: односпальная кровать, застеленная гобеленовым покрывалом, письменный стол, узкий шкаф для одежды и три табуретки. Ближе к балконному окну стоял на треноге дорогой и красивый телескоп, под ним полированный, из красного дерева ящик.

— Вот! — изрёк хозяин, гордо выставив голую ногу с блестящей коленкой. — Телескоп фирмы «Левенгук», рефракторный, с диаметром апертуры 80 миллиметров, увеличение 360 крат!

Все произнесённые Станиславом Петровичем слова были Исайчеву незнакомы, но Михаил понял: то, что он сейчас видит, судя по тону хозяина и величавым ноткам в голосе, а также гордо выпяченной ноге, круто.

— И вот в эту штуку… — Михаил старался говорить медленно, боясь спугнуть старика, — вы видели…

Хозяин не дал закончить фразу, вскрикнул:

— Да! Видел! — Он устремил взгляд в угол комнаты, при этом тряс указательным пальцем, грозя кому-то, только ему ведомому, и, покачиваясь с пятки на носок, выкрикнул: — О чём докладывал местному участковому господину Тырову. А он?! Он решил, что старикан того-этого, выпроводил его, то бишь меня, восвояси. Но главное! Это всё случилось более месяца назад. Долго же вы, господа хранители порядка, раскачиваетесь! Все преступники успеют состариться, а свидетели — помереть!

— Не-хо-ро-шо! — разбивая слово на слоги, медленно проговорил Исайчев, тем самым гася агрессивный настрой Станислава Петровича. — Бе-зо-бра-зи-е! Вы кем до пенсии работали, господин Елистратов?

Старик перестал покачиваться, вгляделся в лицо гостя:

— До девяносто первого года был учителем астрономии, а потом предмет из школьной программы благополучно выкинули дрянные люди, и я переключился на преподавание физики. А что?

— В вас чувствуется глубоко мыслящий и небезразличный человек. Редкая сейчас порода. Вы разрешите присесть?

Станислав Петрович спохватился и, выхватив одну из стоящих в ряд табуреток, поставил её у кровати:

— Извините, бога ради! Садитесь и не обессудьте, я редко сижу — копчик болит, посему буду тихонько перебирать лапками. Вы не против?

— Как вам угодно, — согласился Исайчев. — Значит, сейчас вы учитель физики на пенсии или работаете ещё?

— На пенсии, на пенсии. Астрономию люблю до сих пор, физику терпеть не могу. На старости лет избавился от всего лишнего и оставил только его. — Елистратов ласково погладил чёрный глянцевый бок подзорной трубы.

Исайчев заметил, что старик успокоился, и решил задать тот вопрос, ради которого пришёл:

— Так что вы, Станислав Петрович, видели в ту ночь?

— В ту ночь я любовался луной. Облачность ноль — мечта астронома! Пребывала моя красавица в окне ровно по другую сторону моста. Было фантастично: он чёрным монстром стоял — молчаливый, мрачный, без освещения. А луна, наоборот, как красна девица на небосклоне. Вы заметили, мой дом на Набережной первый от моста, и в связи с этим ни минуты покоя — ни днём ни ночью. Машины шоркают туда-сюда беспрестанно. Тогда впервые стояла оглушительная ти-ши-и-и-на! И вдруг краем глаза я заметил фары. Меня это поразило — мост закрыт! Машина ехала небыстро. Подумал, идиот какой-то, права водителю не жалко. Здесь всегда в начале моста милиционер стоял, а в эту ночь его не было. Правильно! Движения нет. Чего тут отираться?

— Полицейский, — машинально поправил старика Исайчев.

Елистратов с досадой хлопнул себя ладонью по бедру:

— Да, конечно, полицейский, это ведь вы раньше, будучи милицией, за народ заступалась, а теперь полиция не даёт в обиду государство! Государство — оно ведь маленькое, беззащитное, не то что…

Исайчев понял: Елистратов вновь ступил на тропу обличения — и постарался успокоить старика, добавив в голос елея:

— Станислав Петрович, помогите, пожалуйста, поточнее вспомните, что произошло в эту ночь…

Старик обречённо махнул рукой:

— Уже на середине моста увидел вторую машину, она следовала за первой без огней. Огромная, квадратная, серая. Только по отблеску лунного света на её крыше заметил саму машину. Они поравнялись и какое-то время ехали параллельно, потом первая резко вильнула и упала в реку. Но что интересно, во второй машине не было водителя, только пассажир. Я это точно видел!

— Через телескоп?

Елистратов побежал короткими шажками по периметру комнаты:

— Нет… нет… Не сообразил посмотреть в агрегат… Был обескуражен! Увидел, как после падения первого автомобиля пассажир второго вышел и некоторое время смотрел в разлом ограждения моста — туда, куда упала машина. Но он её не толкал, она сама упала. Человек долго всматривался в воду, не кричал, не звал на помощь. Он смотрел и только один раз резко вскинул голову.

«В это время с его носа упали очки», — решил Исайчев.

Елистратов, по-стариковски скрипя голосом, продолжил:

— Я утверждаю: его автомобиль всё время шёл прямо и удара не было. Всплеск воды был, треск ломавшегося ограждения был, а звука удара не было.

— А это вы уже в телескоп видели? — вновь решил уточнить Исайчев.

Старик раздражённо взмахнул обеими руками:

— Через очки! Я в то время на балкон вышел, мост под носом и виден как на ладони. Тут я, наконец, сообразил, подбежал к агрегату, успел сделать единственный снимок уже тогда, когда машина без водителя сворачивала под мост. Там в начале стоит тренога — правда, знак с неё почему-то в эту ночь сняли. Знак, запрещающий въезд на мост. Его на следующий день опять повесили. У нас всё так: пока гром не грянет мужик не перекрестится. А вот лампочка на треноге была, и лампочка горела. В свете этой лампочки получился довольно чёткий снимок. Сейчас покажу…

Старик порылся в ящике под телескопом, извлёк фотографию.

— Вот! — Елистратов победно поднял над головой снимок, потряс им. — Это, как вы говорите, улика?!

— На телескопе можно делать снимки? — удивился Исайчев.

— Сколько угодно! Наводите агрегат на резкость, объектив фотокамеры на бесконечность и фотографируете.

На снимке был изображён правый угол машины, часть номера автомобиля с цифрой 3 или 8, буквами РБ и сартовским номером регистрации региона. Разглядывая фото, Исайчев достал телефон, набрал цифры мобильного аппарата майора Васенко:

— Роман, пробей машину: ориентировочно «Хаммер», праворульный, серого цвета, последняя цифра номера 3 или 8 РБ, нашего региона.

Нажав кнопку «Отбой», Исайчев извинился перед хозяином и попросил продолжать.

— Так чего продолжать, милостивый государь, вроде всё сказал… — пожал плечами старик. — Меня тогда поразило то, что пассажир не позвонил в милицию и до самого утра на место происшествия никто не выезжал. Утром я потрусил к участковому, а он решил, будто старому маразматику ночью приснился страшный сон и он пришёл поделиться, так сказать, своими фантазиями. — Елистратов развёл руками. — Вот и всё!

— Человека описать можете? Конечно, не черты лица, а комплекцию, рост, в чём был одет?

Елистратов сначала задумался, затем зажмурился, мучительно застонал и, резко размежив веки, сообщил:

— Худой он или толстый, под плащом не видно, но обширный, мощный. Плечи широкие. Голова в капюшоне не доставала четверти до верхней кромки боковых стёкол машины.

Исайчев присвистнул:

— Немаленький! У вас, как я понял, близорукость?

— Хотите спросить, насколько мои очки увеличивают объект? Уверяю, ненамного, близорукость имею небольшую. Я, как астроном, слежу за своим зрением. Глаза — это моё всё.

Исайчев кивнул:

— Тогда так. «Хаммер» чуть больше двух метров, значит, человек где-то под метр восемьдесят. Подумайте, Станислав Петрович, к какому полу может принадлежать пассажир? Мог он быть женщиной на каблуках и с высокой причёской?

Елистратов рассмеялся:

— Тогда это была не просто высокая, а гренадерского облика женщина на внушительных каблуках. Такую в истории знаю одну — женщина-полководец Фу Хао. Астрономы назвали её именем глобальную и мрачную звезду. Рассказы о её подвигах сохранились на остатках пергамента и черепаховой скорлупе. Согласно одной из легенд, под её командованием находилось около пяти тысяч солдат. Но она жила во время бронзовой эпохи, более трёх тысяч лет назад, в Китае. Посему, вероятно, в нашем случае это был мужчина и без каблуков.

В кармане Исайчева зазвонил телефон. Майор Васенко доложил: «Хаммер» пробили. Такой в городе оказался один, зарегистрирован на Пеняскина Сергея Георгиевича. Зарегистрирован два года назад, но закавыка в том, что Пеняскин умер восемь лет тому…

— Ка-а-к?! — поперхнулся Исайчев.

— Вот так, — проворчала трубка, — всё бы вам на тарелочке да под нос… Поискать придётся, господин подполковник.

— Может, это и не «Хаммер» вовсе? — усомнился в своём предположении Исайчев. — Может, какая другая гробина с переделанным бампером? — И тут же усомнился ещё раз: — Да нет! Что, я железо «Хаммера» с чем-либо другим перепутаю? Не может быть! Роман, дай операм задание, пусть гаражи братков посмотрят. То, что его прячут, — к гадалке не ходить… — И, обращаясь к хозяину, добавил: — Спасибо, Станислав Петрович, очень помогли. Пойду, пожалуй…

— А чай? — обиженно хмыкнул хозяин.

— Чай обязательно, но в следующий раз, извините.

Пожав руку старику, уже у двери Исайчев обернулся:

— Хорошее у вас занятие, Станислав Петрович. — Взглянув на телескоп, добавил: — Завидую…

— Минуточку, — остановил Исайчева Елистратов, — поделитесь секретом, как обнаружили жертву?

— Бригадир строителей после обеда инспектировал объект, увидел разбитое ограждение моста. Прошу прощения, Станислав Петрович, в нашем деле олухов предостаточно…

По дороге в комитет, уже в машине Исайчева настиг звонок Романа Васенко:

— Миша, Гроссмана убили вчера ночью в своём кабинете!

Исайчев нажал на педаль тормоза, съехал на обочину, переспросил:

— Кого убили? Какого Гроссмана? Доктора?! Леонида Лазаревича? Отца Регины?

— Да, — прошуршала трубка. — Долженко уже там, я еду. Ты подъедешь или как?

— Буду, — буркнул Исайчев и, в сердцах бросил трубку на заднее сиденье автомобиля, развернул машину. — Чертовщина какая-то: только узнаю о существовании человека, как его убивают…

В холле клиники доктора Гроссмана, вопреки ожиданиям Исайчева, стояла глубокая тишина. В регистратуре присутствовала одна девушка, и та была не в адекватном состоянии: шмыгала носом и белой медицинской шапочкой вытирала заплаканные глаза. Развернув перед ней удостоверение, Исайчев спросил:

— На каком этаже кабинет профессора Гроссмана?

Получив ответ, направился к лифту, но, заметив в проёме боковой двери лестницу, бодрым шагом устремился туда. К ступенькам его приучила Ольга. Она была уверена, что в современном мире только лестница спасает человечество от обвислых животов.

На третьем этаже люду было больше, чем в регистратуре. Особенно много толпилось мужчин у открытой двери с изображением писающего мальчика. Поравнявшись с ней, Исайчев увидел внутри помещения, на подоконнике распахнутого настежь окна, криминалиста подполковника Долженко. Она сидела, положив ногу на ногу, и с выражением удовольствия на лице докуривала вторую сигарету. Окурок первой лежал тут же в сконструированном из салфетки кулёчке. Недовольный гул толпившихся у двери мужчин никак не беспокоил её. Окна туалетной комнаты выходили во двор жилого дома, и Галина Николаевна наблюдала за тем, как в песочнице копошатся дети. Особенно её занимала толстая девочка, которая, несмотря на замечания взрослых, с упорством отбирала у детей их ведёрочки, грабельки и лопатки. Она подгребала реквизированное богатство к себе и рыскающим взглядом высматривала, у кого бы ещё что-нибудь отнять.

— Галь, ты в курсе? Это мужской туалет, — зашипел прямо в ухо Долженко Исайчев. — Мужики писать хотят…

— Потерпят! Едрит твою картошка! — резанула Галина Николаевна. — У них тут курить нельзя. А как работать? Старшая сестра за мной везде мечется и зудит: «Курить нельзя! Курить нельзя!» Убивать профессоров можно, а курить нельзя! Как тебе?!

Долженко спрыгнула с подоконника и, повернувшись лицом к двери, зычно, с громом в голосе, предложила:

— Мужики, идите опорожняться в женский туалет. Я пока не накурюсь, не выйду! И со следователем перетереть кое о чём надо, в женском мне бабы любопытные мешают…

Тёмно-синие погоны на форменном пиджаке женщины с двумя большими звёздами на концах и двумя перекрещёнными мечами были весомым аргументом, чтобы ей не перечить. Гул у двери постепенно затих.

— Галя, нам кабинет для работы не предоставили? — спросил Исайчев.

— Предоставили, а толку?! — махнула рукой криминалист. — На четвёртом этаже. Роман там. Работает. А мне от места преступления отходить нельзя, ещё не все вещдоки в список внесла.

— На первый взгляд, что там в кабинете Гроссмана?

— Что? Убийство! По голове его шарахнули бутылкой с шампанским. И знаешь, Миша, кажется, он не от удара помер, а от инфаркта. Это я не только как эксперт, но и как врач говорю. Вскрытие, конечно, покажет, но думаю, права. Рана неглубокая, кожа рассечена. Гость не хотел убивать хозяина. Он, вероятно, пришёл о чём-то договориться с профессором, но не сумел. Заистерил и таким образом прекратил препирательство упрямца. А тот умер от изумления. Его вряд ли когда-нибудь по голове бутылкой били. Умер не сразу, а часа через три… На, почитай протокол… — Долженко извлекла из папки лежащие тут же, на подоконнике, скреплённые канцелярской скрепкой два листа бумаги и протянула их Исайчеву.

Михаил привычным движением снял очки, указательным пальцем помассировал переносицу и, водрузив их на место, углубился в текст, написанный каллиграфическим почерком Галины Николаевны. Дочитав до конца, произнёс вслух последние предложения:

— «Труп дактилоскопирован и направлен на судебно-медицинскую экспертизу. Обнаруженные в ходе осмотра предметы, имеющие значения вещественных доказательств, обозначенные в специальном списке, упакованы, опечатаны и изъяты». Всё, как всегда, идеально и скрупулёзно, — и поинтересовался: — Почему к нему за три часа никто не заглядывал? Больница никогда не остаётся безлюдной. Здесь вечный проходной двор.

Долженко задумчиво посмотрела на Исайчева, ответила:

— Удар он получил часов в девять — девять тридцать вечера. Дневной персонал давно дома, остался только дежурный, коему хотелось побыстрее успокоить болящих и в тихом уголке хряпнуть спиртяги да потрепаться всласть. Как ты понимаешь, не в их интересах на глаза начальству попадаться. Судя по спальным принадлежностям в шкафу, Гроссман часто оставался ночевать в кабинете, посему никто и не хватился. Остальное узнаешь у майора Васенко.

За окном раздался детский басовитый рёв.

Галина Николаевна легла грудью на подоконник, выглянула из окна:

— Ага, раскулачивают толстуху… Едрит твою картошка! — радостно сообщила Долженко и, отойдя от окна, добавила: — Так в жизни и бывает: приходит в песочницу более сильный и более наглый, шарахнет лопаткой по башке, в нашем случае нераспечатанной бутылкой шампанского… и кабздец твоему прошлому могуществу. Хорошо, если живым останешься, а то как профессор… Он у него не только жизнь забрал — ещё и сейф обчистил, а пальчиков не оставил, всё прибрал. Ирод!

В кабинете, выделенном для работников следствия, за покрытым белой салфеткой столом сидел майор Васенко. Он вёл беседу с двумя женщинами, одетыми в зелёную медицинскую форму.

Исайчев, чтобы не мешать, присел в уголке.

— Та-а-ак, — деловым тоном продолжал Роман, — повторите дословно, что сказал вам профессор Гроссман.

Женщина постарше суетливо принялась объяснять, при этом через каждые три слова оборачиваясь на Михаила, будто искала поддержки:

— Он сказал, чтобы я сообщила на вахту о приходе ближе к девяти часам вечера мужчины, который представится как Иванов-Сидоров. Охрана должна беспрепятственно посетителя пропустить, не задавая вопросов. Я всё выполнила, как он просил…

— А мне, — вступила в разговор более молодая сотрудница, — Леонид Лазаревич велел идти домой, предварительно нарезать тонкими ломтиками лимон. Он так любил. Лимона не оказалось, и я метнулась в соседний супермаркет, купила килограмм про запас. Нарезала и ушла. Куда теперь их девать, лимоны эти?

— Да-а-а, с лимонами проблема… Вы видели этого мужчину?

— А как же?! — воскликнули обе сразу, но, поймав на себе взгляд старшей, младшая осеклась: — Мы видели его на камерах наблюдения… смурной какой-то мужик.

— Раньше, не на камерах, вы его в клинике видели? — с раздражением в голосе переспросил Васенко.

— А кто его знает, — отозвалась старшая. — Он весь в плаще, очках и бороде. Если бы он разделся в гардеробе, может, и узнали бы. Но он не раздевался, так и пошёл, в чём был. А это совершенно не положено, совершенно не положено. Где нам узнать? Нет! Рожи у убивца совсем не было видно.

Васенко развернулся к младшей сотруднице:

— Вы его секретарь, — Васенко заглянул в блокнот, — Мазуркевич Светлана Борисовна, правильно?

Девушка кивнула.

— Что было не так в кабинете профессора — конечно, не считая тела?

Мазуркевич коротко глянула на Исайчева и шёпотом ответила:

— Медицинские карты «пациентов Икс» пропали из сейфа. Сейф был открыт ключами Леонида Лазаревича, они там и торчали в замке.

— Ещё что? — строго спросил Васенко.

Девушка всхлипнула:

— Остальное всё на месте… вроде бы…

— Вроде бы или на месте? — ещё строже спросил Васенко.

— Я по ящикам не лазаю, не знаю, что у него там было. На первый взгляд, всё на месте.

— Сколько «пациентов Икс» имеется в вашей клинике? Кто такие «пациенты Икс»? Заразные, что ли?

Губы Мазуркевич едва тронула ироническая улыбка:

— Медицинских карточек четырнадцать. Это были клиенты Бориса Эздрина. Кроме него, с ними никто не работал. «Пациенты Икс» не афишировались. Когда Эздрин эмигрировал, долечивал их сам Леонид Лазаревич. Они появлялись и исчезали, пользуясь пожарным выходом. Это практикуется в частных клиниках. По поводу заразы не знаю. Вы же в курсе, кого лечил Борис Михайлович?

— Откуда? — усмехнулся Роман. — Я у вашего Бориса Михайловича не лечился.

Женщины переглянулись и обе как по команде посмотрели на Исайчева. Старшая уточнила:

— Это ваш сотрудник? При нём говорить можно? Медицинская тайна всё же…

— Говорите, — подмигнул Васенко, — это мой начальник, при нём всё можно. Михаил Юрьевич подполковник и главнее любого вашего доктора.

— А-а-а! — закивали обе.

Старшая всё же встала и, перегнувшись через стол, почти в лицо Васенко пробурчала:

— Наружные половые органы…

— Чего?! — отшатнулся Роман. — Чего?

— Наружные половые органы мужчины, — подал голос из своего угла Исайчев, — выполняют функции мочеполовой и репродуктивной систем. Используются организмом для выведения мочи, соития и семяизвержения. Попросту лечил Борис Маркович Эздрин мужской половой член, или пенис. Я прав, уважаемые?

Старшая расплылась в благодарной улыбке и облегчённо вздохнула.

Исайчев продолжил:

— И что, так уж никто никогда не видел?

— Конечно нет. Они приходили, когда заканчивался рабочий день и в клинике оставались только дежурные, а им некогда следить за теми, кто появляется через запасной выход. Тем более в клинике их три на случай пожара. Да и Леонид Лазаревич приказал на них внимания не обращать и расспросами не докучать…

Исайчев встал со своего места, пересел к столу Васенко:

— Роман Валерьевич, у вас к этим сотрудникам ещё вопросы есть? Если нет, отпускайте.

— Спасибо! — мягко произнёс Васенко, обращаясь к женщинам. — Из клиники, пожалуйста, до моего разрешения не уходите. Могут возникнуть вопросы.

Они покивали и гуськом пошли из кабинета.

— Давай, Роман, подробно, что удалось узнать?

— Погоди, Михал Юрич…

Васенко резко вскочил со стула и двумя скачками приблизился к двери. Приоткрыв её, высунул голову, бросил:

— Все свободны на час. Через час прошу обратно.

Вернувшись на место, заговорщически подмигнул:

— Я тут два стакана надыбал и графин с водой из соседнего кабинета упёр. Кипятильник из комитета прихватил. Давай по кофейку и по сигаретке?

Пока пили кофе и курили, Васенко рассказывал:

— Значит, так: нашла его секретарь. Она первой приходит. Вошла в кабинет и увидела профессора в позе распятого Христа в луже крови. Окно распахнуто настежь. Из сейфа медкарты «пациентов Икс» пропали. Злодей их вынул, стопочкой связал и на бельевой верёвке с третьего этажа тихонько спустил. Там, на земле, заморачиваться не стал, ножичком верёвку обрезал и утёк. У Гроссмана в кабинете камер наблюдения нет, а на остальных виден неторопливо идущий человек в тёмном кашемировом пальто, седом парике и бейсболке…

— Откуда знаешь, что в парике? — уточнил Исайчев.

— Долженко — вострый глаз определила. Говорит, живые волосы так не растут. На нём ещё борода, очки. Под таким камуфляжем мама родная не узнает. В общем, «Иванов-Сидоров». Думаю, дело было так: злодей позвонил, договорился под любым предлогом о встрече, пришёл, попросил по-хорошему отдать ему медкарту. Гроссман заартачился, злодей оглушил его принесённой бутылкой и забрал всё сам. Вышел так же спокойно, как и вошёл.

В дверь кабинета робко постучали.

— Заходите! — крикнул Васенко, щелчком отправляя окурок сигареты в открытое окно.

В щель чуть приоткрытой двери просочилось хрупкое тело Светланы Мазуркевич — секретаря Гроссмана.

— Забыла вам сказать, — виновато проговорила девушка, — Леонид Лазаревич был весёлый, когда меня отпускал домой. Он сказал, что его гость весточку от Регины привёз. Регина — это дочь Леонида Лазаревича. Она в Австралии живёт. Сказал и спохватился, приставил палец к губам, предупредил: «Ты, Светланка, никому ничего не говори, не нужно раньше времени звонить».

Увидев, как резко вскинули головы оба следователя, девушка попятилась к двери, испуганно кивая:

— Извините… извините… извините…

— Стой! — крикнул Васенко. — Погоди… Вспомни, может, он ещё что-либо говорил.

Девушка споткнулась:

— Ничего больше, правда, ничего!

— Ладно, иди! — махнул рукой Васенко и, обернувшись к Исайчеву, добавил: — Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Есть вероятность, что злодей в деле КЕКСов отметился.

— С чего ты взял? — возразил Исайчев. — Совсем это ничего не значит… Хотя подумать в этом направлении стоит. Ты знаешь, Роман, кто мог видеть «пациентов Икс»?

— Ну-у-у?

— Уборщица или уборщицы! Вызывай, Роман, уборщиц, которые прибираются на пожарных лестницах. Именно они начинают работать, когда остальные уходят. И ещё… Если замаячил кончик версии и мы сможем привязать его к делу КЕКСов, то надо звонить Регине. Лучше по скайпу. Пусть не вздумает сюда прилетать — опасно. Мы сообщим, когда ей отдадут тело.

Ольга с грустью посмотрела на электронный циферблат настенных часов: они показывали 2 часа 43 минуты, а сон так и не приходил. Уже вторую ночь она ворочалась с боку на бок, вспоминая и обдумывая свою встречу с сестрой Светланы Кобзарь. Ольга пошла на неё, уступив настойчивой просьбе мужа. Поставленная им задача была выражена просто: вызвать Веронику на откровенный разговор о Светлане и её муже. Сказать легко, а как выполнить? Ольга не знала никого из членов семьи Кобзарь, не знала уклада семьи, нравов. Не в её правилах было являться вот так с бухты-барахты в чужую среду и пытаться выведать что-то сокровенное, а ведь именно сокровенное может приоткрыть тайну поступка Светланы. Ничего путного в голову не приходило. Ольга решила просто позвонить и напроситься на встречу. Набрав номер домашнего телефона, она услышала низкий, явно злоупотребляющий куревом женский голос:

— Ну-у-у?

— Извините, — поперхнулась Ольга, — могу я услышать Веронику Андреевну?

— А ты чего, номер её сотового телефона не знаешь?

— Нет, не знаю, — виновато произнесла Ольга и услышала многократно усиленный, но уже окрашенный нежными нотками голос своего абонента: «Верочка, тут звонит некая женщина, вы подойдёте к телефону или ей назвать ваш сотовый номер?»

Где-то вдали послышалось мелодичное неразборчивое бульканье, и прежний неласковый голос спросил:

— А ты кто?

— Я хочу поговорить о Светлане Андреевне…

— Щас… щас… — испуганно зашипел голос и продиктовал короткий номер сотового телефона.

Ольга набрала озвученные цифры и, дождавшись ответа, без приветствия категорично заявила:

— Вероника Андреевна, нам надо встретиться. Сегодня. Лучше прямо сейчас.

— Адрес знаете? — лаконично спросили на другом конце соединения и, получив утвердительный ответ, пригласили.

Ольга не мешкая забрала свой автомобиль со стоянки и, резво нажимая на педаль газа, вскоре оказалась у дома сестры Светланы Кобзарь.

Дверь открыла стройная, высокая, с тщательно уложенными волосами женщина с неправильными, но миловидными чертами лица. Неправильность черт выражалась курносым носом, маленькими голубиными губками и сверх меры оттопыренными ушами. На женщине болтался не по размеру большой серый халат и поверх него такой же серый, испачканный салатовой краской фартук.

— Могу увидеть Веронику Андреевну? — ожидая услышать знакомый телефонный голос, спросила Ольга. — Я Ленина.

Женщина отступила от двери и, улыбнувшись, обронила:

— Да, да, я приглашала. Проходите, Ольга Михайловна, вот туда, — указывая рукой направление, добавила: — Располагайтесь. Быстренько переоденусь и подойду.

Гостиная, в которую пригласили Ольгу, являла собой квадратную комнату, обставленную пафосной старомодной мебелью. Она могла быть образчиком генеральских квартир советского периода: те же аляповатые, с гнутыми ножками диваны, ковры, люстры, венецианское зеркало в золочёной рамке и хрустальная посуда, от которой раздувался немецкий шкаф «Хельга» — непременный атрибут статусного жилища восьмидесятых годов.

Ольга присела на край дивана. Ждать хозяйку пришлось недолго. Она появилась одетая в старенькие джинсы и линялую футболку. Села в кресло напротив, улыбнулась мягкой виноватой улыбкой, произнесла:

— Смотрите и, вероятно, дивитесь тому, куда подевались двадцать лет после перестройки? Папа умер три года назад, при нём невозможно было что-либо переделывать. Эта квартира — его берлога, его обиталище. У отца имелся такой характерец, что не дай бог что-то поменять. Убил бы! Сейчас понемногу вношу изменения. Вот спальню свою декоративной штукатуркой отделываю…

— Сами? — удивилась Ольга.

— Сама! — гордо вскинула подбородок Вероника. — Это мой папа был генерал, а я скромная училка начальных классов. Зарплата небольшая, пришлось окончить курсы маляров-штукатуров и вперёд… И знаете, горжусь!

Ольга согласно кивнула:

— Правильно гордитесь! Человек мастеровой всегда себе на кусок хлеба заработает… — И, выдержав паузу, произнесла: — Расскажите мне о вашей сестре Светлане. Всё, что помните и считаете важным.

На лице Вероники появилось сложное выражение, будто она хотела заплакать и одновременно выругаться:

— Она предвидела, что вы придёте. Конечно, не вы лично, а кто-то из специального ведомства будет интересоваться её жизнью. Она сказала: «К тебе обязательно придут и попросят рассказать обо мне…»

— Когда она это говорила? — встрепенулась Ольга.

— Когда? Она проговорила это в последнее посещение родительского дома. — Вероника положила обе ладони на колени и, опираясь на них, тяжело встала. Подошла к комоду. Открыла верхний ящик, вынула из него свёрнутую в несколько раз ткань. Вернулась на место и протянула свёрток Ольге: — Это вам.

Свёрток оказался носовым платком, испачканным кровью. Ольга, молчаливо вопрошая, вскинула брови.

— Я тоже была удивлена, но Света не стала ничего объяснять, просто добавила: «Они поймут, кто виноват в том, что произойдёт…» Я тогда, естественно, ничего не поняла, да и Светланка перевела разговор на другую тему. А вы-то сейчас догадываетесь, о чём она хотела сказать?

Ольга в недоумении повертела платок в руках, спросила:

— Кто-нибудь, кроме вас, касался его? Разворачивал?

Получив отрицательный ответ, она вырвала из блокнота чистый лист бумаги и аккуратно запаковала ткань.

— Думаю, эксперты дадут нам более чёткий ответ. И всё же, Вероника, расскажите о сестре подробнее.

Вероника не торопилась садиться на место. Она задумалась и неожиданно спросила:

— Хотите, угощу паслёновым киселём? Уверена, вы никогда не пили паслёновый кисель с лимоном. Это наш фирменный напиток. Моя прабабушка придумала рецепт.

Не дождавшись ответа, Вероника двинулась в направлении двери. Ольге ничего не оставалось, как пойти за хозяйкой.

Кухня, в которую её привела Вероника, так же, как и гостиная, представляла советскую эпоху. Всё в ней, начиная от стен, выложенных керамической чешской плиткой, скатерти на столе, занавесок на окнах, и посуды, было в одном цвете и стиле — красное в белый горох.

Хозяйка наполнила большой бокал густым напитком и с выражением ожидания восхищения подала его Ольге. Кисель действительно был вкусным. Ольга залпом выпила половину бокала, вторую половину пила маленькими глоточками, смакуя вкус.

— Действительно, вкуснятина, никогда не пробовала ничего подобного. Где вы зимой берёте паслён?

— Из морозилки, — прищурив глаза, ответила Вероника, — в морозилку собираем в лесу. В лесу знаем заповедные места с зарослями паслёна. Раньше папа посылал на сбор ягоды роту солдат. Приказывал: пока каждый по литровой банке не соберёт, в часть не возвращаться. Он достал в то время две дефицитные морозильные камеры «Саратов» и забивал их ягодой. Мама пекла с ней пироги и варила кисель. Когда папа умер, я сама стала ходить в те места. Набираю, конечно, не на две морозилки, но половину набиваю точно. Семья стала меньше, нам хватает.

Женщины молча допили кисель, и Вероника неожиданно, без предисловия сказала:

— У неё совершенно отсутствовал инстинкт самосохранения. Одна гордость. Её просто распирало от гордости…

Ольгу удивило высказывание сестры:

— Гордость?!

— Да! Гордость! — Вероника слегка стукнула кулаком по столу. — Никто и никогда не знал, как она живёт. Не знал до самой её кончины. Она вышла замуж по большой любви и гордилась этим. Поверьте, не всем удаётся! Она была замужем за самым умным и красивым парнем в школе. Многие хотели, но не у всех сбылось! Когда Светланка была рядом с ним, то всегда держала его под руку и шла с высоко поднятой головой. Но однажды он вышел на шаг вперёд. И тогда она прекратила появляться с ним на людях. А когда поняла, что ничего для него не значит, — умерла! Она не оставила предсмертной записки именно потому, что была слишком гордой. Может, я ошибаюсь, но вижу так! Налить вам ещё киселя?

Ольга пододвинула к Веронике бокал:

— Давайте. Я знаю, что Коста не появлялся в их доме после возвращения из Израиля. Как всё это время жила Света?

Вероника не сразу ответила. Она медленно наполнила бокал Ольги и, казалось, выбирала из своих воспоминаний самое существенное:

— Светка училась ненавидеть. Только у неё не вышло… Если бы вышло, она была бы жива…

— ?

— Мы в этот период виделись редко. Светка не хотела. Даже о том, что сестра не однажды лежала в больнице, я узнавала уже после того, как она выписывалась… Когда-то давно Света раз и навсегда заявила родне: «Мне с Костой жить счастливо — непросто, но счастливо. А вы завидуйте молча». Мы и завидовали…

— По какому поводу она лежала в больнице? И где? — поспешила уточнить Ольга.

Вероника виновато сгорбилась и, чуть помедлив, ответила:

— Я не знаю… Света пресекала подобные вопросы. Ни о её болезни, ни о болезни Косты мы никогда не говорили. Узнала от своей подруги Иринки. Она видела её в поликлинике на физиопроцедурах. Там у неё врачом работает одноклассница. Ирка полюбопытничала, спросила, с какими недугами приходит Света. И тут одноклассница поведала: хронических заболеваний у пациентки Кобзарь немного. В основном она приходит долечивать травмы. Света оправдывала их тем, что у неё травмоопасная работа. Врач иронично заметила: такие травмы можно получить в цирке, упав с трапеции. Но, по её мнению, это маловероятно, так как комплекция пациентки не предполагает подобного занятия. Света после последних родов сильно располнела. Я же говорю вам, гордая…

Вспоминая встречу с Вероникой, Ольга вторую ночь ворочалась без сна. Вот и сейчас она опять посмотрела на электронные цифры настенных часов. 3 часа 23 минуты. Скоро рассвет.

«Нет, — подумала она. — Уснуть не получается. Мишка виду не подавал, но тоже долго не спал, сейчас вроде уснул…»

Ольга встала, подошла к окну. Сильно болела голова. Казалось, там, в самой её серединке, плохо сыгранный оркестр исполняет хаотичное и бессмысленное нагромождение звуков. За окном зима. Холодно. Во дворе соседнего дома поскуливала собака. Замёрзла, вероятно.

«Хозяева паршивые, — зло подумала Ольга, — вас бы ночью на холодрыгу выгнать задницы морозить. Надо утром позвонить им, огладить ласковым словом».

Она настежь открыла окно и сразу обожглась ледяным воздухом. Нагое тело защипало, будто сто тысяч маленьких иголок выполнили единую команду и воткнулись в кожу. В голове потихоньку засыпали барабанные палочки, тромбон тоже перешёл на более тихий лад, только в районе виска скрипка настойчиво исполняла мелодию «Полёта шмеля», и всё же боль утихала, становилось легче.

«Что за бурые пятна на платке? — вопрос пропел в голове Ольги голосом валторны. — Думаю, кровь. Даже можно предположить, что кровь Светланы. Ну и что это даёт? Если не её, то чья? С чем сравнить? Объекта для сравнения нет».

Боковым зрением Ольга увидела на горизонте зажигающуюся полоску алого цвета. Рассвет.

Сгусток тяжёлых, тёмных мыслей начал медленно растворяться или прятаться в уголках сознания в ожидании следующей бессонной ночи.

— Зря я тебя туда отправил. — (Ольга вздрогнула, услышав голос мужа. Слова прозвучали резко и неожиданно.) — Стареешь, Копилка. Раньше ты никогда не пыталась примерить чужую жизнь. Работу нужно оставлять на работе. Кажется, года три назад именно эту мысль ты пыталась мне вдолбить. И что?

Ольга резко развернулась и в два прыжка оказалась в постели, уселась рядом с мужем в позе лотоса.

— Ты понимаешь, как она жила все эти годы?

Михаил усмехнулся:

— Копилка, определяющее в твоей фразе слово «она». Она! Понимаешь? Она! Никогда не пытайся влезть в мысли и душу самоубийцы. Там всегда мрак и чудища.

Ольга закусила губу:

— Не с чем сравнивать, Мцыри, кровь на платке… Человек послал весточку, а прочитать её мы не можем.

Михаил привстал и, ухватив жену за плечи, потянул к себе. Прошептал в ухо:

— Один вариант есть…

Ольга по-змеиному вывернулась и, оттолкнувшись, приняла прежнюю позу, зарычала:

— Говори… ну…

Михаил улёгся поудобнее, подложив ладони под голову:

— Это кровь её и Косты. Светлана дала нам понять, что всё, что происходило в их доме, дело рук Константина Тодуа. Я думаю, было так: он вошёл в раж и разбил ей нос. Удар был настолько силён, что у Косты треснула кожа на пястно-фланговом суставе[20] кулака и пошла кровь. Он вытер её своим носовым платком. Платок мужской?

— Да, — подтвердила Ольга.

— Потом, вероятно, от омерзения, вида крови и соплей на лице жены кинул ей платок, чтобы она утёрлась. Когда муженёк ушёл, Света заховала его на всякий случай или уже тогда решила, что с этим делать дальше.

Исайчев рывком поднял тело с постели и прыжками кинулся к ещё не закрытому окну. По дороге вынул из кармана пиджака, висевшего на спинке стула, пачку сигарет и зажигалку. Закурил:

— Я этой сволочи обещал доказать его причастность? Обещал! Обещал закрыть надолго? Обещал! Кажется, получается! Осталось добыть образцы его крови и ДНК. Ты говорила, будто Вероника рассказывала, что нотариусу делали операцию?

Ольга кивнула, соглашаясь.

— Завтра, нет, уже сегодня озадачу оперов: пусть поищут больницу, где лежал Тодуа. Знаешь, даже имя его произносить противно…

Ольга удивлённо взглянула на мужа:

— Что с тобой, Мцыри? Впервые наблюдаю такую ненависть к…

— Да! — оборвал жену Исайчев. — Когда увидел, что он с ней сделал, ненавижу…

— Ты ещё не доказал его вину! — Ольга резко поднялась, надела халат и, не обернувшись, вышла из спальни, на ходу бросив: — Это непрофессионально!

Михаил выкинул недокуренную сигарету и, грохнув рамой, закрыл окно. Стекло обиженно заскулило.

— Непрофессионально? Смотрите! Ей тоже жаль красавца…

Майор Васенко сидел напротив открытого дисплея ноутбука, он ждал соединения. Гудки посылки вызова прошли, соединение состоялось, и на экране появилась рыжеволосая женщина с резкими чертами лица. В глаза сразу бросились угловатые геометрические фигуры. Рот напоминал параллельные тонкие линии. Крупноватый треугольник носа придавал лицу мужественности, высокий прямоугольный лоб — решимости, глаза с зелёным отблеском линз — суровости:

— Вы кто? Откуда?

— Регина, — Роман с явным усердием старался говорить ровным голосом. — Я принёс вам дурную весть. Умер Леонид Лазаревич…

Регина резко подалась вперёд. В её глазах смешались день и ночь, удивление и отчаяние. С каждой секундой отчаяния становилось больше и оно вытесняло остальные чувства. Лицо белело:

— Па-а-па?! Умер? Почему?

Роман впервые видел женщину на экране, но её боль была так велика, а лицо так близко, что Роман растерялся, не решаясь продолжать.

— Ну-у-у! — закричала Регина. — Что вы молчите? Отчего он умер?!

— Его убили. Убил гость, который должен был принести весточку от вас.

— От меня?! — Отчаяние в зрачках смешалось с удивлением. — Я не посылала ему весточек. Мы разговаривали две недели назад. Я готовилась приехать, но весточек не посылала… — Регина откинулась на спинку стула. — Простите, не могу-у-у… — Она протянула руку к клавиатуре, и экран ноутбука погас.

Исайчев, во время разговора стоявший позади дисплея, кивнул, соглашаясь с решением Регины:

— Всё правильно… дочь нужно понять. Ей надо осознать и подумать. Жди, она сама перезвонит, не торопи.

— В смысле — «жди»? Может, она завтра позвонит? Я что, у компьютера жить должен?

Исайчев укоризненно посмотрел на сослуживца:

— Она скоро позвонит.

— Да! — взъерошился Васенко. — Забыл сказать. Когда ты у деда в доме на Набережной был, проявился нотариус, возмущался.

— Чем или кем? — спросил Михаил.

— Тем, что мы по делу о самоубийстве его жены никаких следственных действий не проводим, но почему-то держим его на привязи. Требует обнулить подписку о невыезде. Ему куда-то срочно нужно…

На лице Исайчева появилась и исчезла злорадная усмешка:

— Я надеюсь, ты, друг мой, напомнил этому нотариусу — горе-юристу статью 97 УПК РФ «Основания для избрания меры пресечения»?

Роман внимательно посмотрел на сослуживца, и на его лице промелькнуло удивление:

— А как же! Напомнил. И приблизительно с тем же выражением лица, что и у вас, друг мой. Тебе не кажется, что у нас началась профессиональная деформация? Мы становимся пристрастны, а следовательно, необъективны. Ты всегда был непредвзят… Куда делась…

— Извини, — Михаил остановил Васенко, подошёл к двери и, уже открыв её, добавил: — Ты с моей женой давно общался?

— А что?

— Песни одинаковые поёте… Я выдвигаюсь к Долженко за результатами экспертизы по платку.

Шагая по коридору комитета, Михаил мысленно отвечал себе на вопрос, поставленный Романом и Ольгой: «Да, я пристрастен! Ненавижу Косту! Ненавижу почему? Что он сделал мне дурного? Может показаться, что я ему завидую. А завидую? Чему? Что у него есть, чего нет у меня? У меня есть взаимная любовь, тёплый дом и любимая работа. Пусть он мне завидует, стервец… А я просто чувствую его вину, ноздрями чувствую. Как говорит Копилка, вокруг него витает запах протухшей совести. Запах застоявшейся болотной тины… Он мерзавец, и я это докажу! Правда, не всякий мерзавец преступник, но Тодуа — преступник!

Постучавшись в дверь Галины Николаевны Долженко и получив приглашение, Михаил вошёл:

— Заключение по платку го…

Долженко, махнув рукой, бухнула, поскрипывая прокуренным голосом:

— Ты был прав, Мишаня, кровь заднего носового кровотечения с примесями слизи принадлежит Светлане Кобзарь, там же присутствует кровь мужчины: вторая группа, отрицательный резус-фактор. ДНК выделили, но сравнивать не с чем. Ищите, други мои, злодея. Идеи есть?

— Есть одна идейка, правда, майор Васенко журит меня за пристрастность, но я всё же проверю. Сейчас у нас в производстве дело КЕКСов: два убийства, покушение на убийство и самоубийство. Смерть Светланы Кобзарь не умещается в схему, но оно самое страшное, самое больное, самое жуткое… Помнишь, Галя, в школе мы проходили понятие «морфологический разбор прилагательного»? — Исайчев зажмурился, припоминая: — Прилагательное бывает качественное, относительное и притяжательное. Качественное отличается от остальных тем, что к нему можно приставить слово «более». Тодуа — качественный злодей, из всех фигурантов он преступник «более»…

Долженко с удивлением посмотрела на Исайчева:

— Едрит твою картошка! Ты, Мишаня, отличником в школе, что ли, был? По тебе не скажешь…

Исайчев завиноватился:

— Зоська к ЕГЭ готовится. Я иногда прислушиваюсь, какую муру она зубрит. Чокнуться можно! Хотя первый раз в жизни пригодилось для выверта речи…

Зима в этом году выдалась суровая, малоснежная. Непокрытые газоны поменяли цвет с зелёного на скукоженно-серый. Дети с мрачными лицами возили санки по голому асфальту, взрослые по привычке обругивали коммунальные службы и сетовали опять-таки на евреев и их единственное в мире государство, не имеющее выхода к Каспийскому морю, но, несмотря на это, экспортирующее осетровых рыб, чёрную икру и снег на Олимпиаду в Сочи.

Исайчев через окно кабинета наблюдал за любимым тополем, с сожалением отмечая: дерево постарело, почернело. Нижние ветви опустились, верхние ещё хорохорились, топорщась верхушками, кора кое-где обнажила ствол, в нескольких местах образовались глубокие язвы от сгнивших пеньков.

«Эх, дружище, а я рассчитывал, уйти на пенсию вместе с тобой. Ты продержись ещё немного», — мысленно попросил Михаил.

От невидимого Исайчеву порыва ветра тополь пришёл в движение, его тонкие ветки затрепетали, в воздухе заискрились снежинки, редкие и оттого более заметные.

— Вот и не верь после этого в Бога, — усмехнулся Исайчев и едва слышно пошевелил губами: — Спасибо! Понял тебя. Будем дослуживать вместе…

Он взял со стола телефон, набрал номер начальника убойного отдела районного ОВД капитана Кряквина и, дождавшись энергичного «Да! Слушаю, Кряквин», так же энергично представился:

— Подполковник Исайчев! Здравствуй, Пётр.

— О! — загремела трубка радостным голосом капитана Кряквина. — Лёгок на помине, чёрт. Только хотел тебе звонить. Нашли мои ребятки место, где обретался ваш булыжник с уличной мостовой. Шороху навёл этот камешек в различных инстанциях, не дай тебе боже! Начальник строительного отдела районной администрации чуть в штаны не наложил. Долго копался в сейфе, искал какую-то бумагу, нашёл. Оказалось, предписание снять булыжную мостовую поступило аж от самого районного архитектора. Тот тоже потел и тоже прикрылся бумажкой из травмпункта, будто по мостовой когда-то шла группа из детского сада и ребятки в сандалиях отбили себе пальчики, а одна девчушка, зацепившись за неровность мостовой, разбила коленки. В связи с этим были приняты меры, и мостовую разобрали силами стройбата. В стройбате тоже побывали, нашли майора, который в то время был ещё лейтенантом. Он вспомнил, что частью булыжника была застелена площадка перед хоромами бывшего, ныне опального губернатора Сартова господина Яцкина. Оставшаяся часть ушла на мощение дороги перед гаражами в кооперативе за городом. Кооператив тогда принадлежал зятю опального областного царька. После отставки губернатора плавно перешёл к тому, на кого указал вельможный палец «смотрящего», то бишь к легализованным к тому времени браткам. Там мы и отыскали вырванный булыжник. Естественно, место аккуратно песочком засыпали и сверху цементиком залили, чтобы никто дальше не ковырял. Теперь дело за вами: требуется извлечь образец из вещдоков, съездить примерить. Готовы?

Исайчев присел в рабочее кресло, порадовался быстрой удаче:

— Мы, как пионеры, всегда готовы. Пётр, списки членов оного гаражного кооператива, случайно, не запрашивали?

— А как же! — весело зазвенела трубка. — Майор Васенко нам полное задание сразу огласил: искать камень и к этому камню вандала, который мог его выковырять. Наводку дал на некоего Пеняскина. Действительно, имеется сей гном в списках. Самого Пеняскина нигде не нашли. Он в Сартове не прописан. Теперешний хозяин сообщил: выделить ему гараж попросили сверху. Очень сверху! Он сам счастливчика только однажды видел, когда тот деньги за бокс вносил. Было это восемь лет назад. Деньги внёс и исчез. Машину тогда не загонял. Поставил года два назад.

— Постой! Восемь лет назад Пеняскин Сергей Георгиевич умер, — вставил фразу в монолог капитана Кряквина Исайчев.

— Да ты что?! — засмеялась трубка. — От счастья, наверное… Там у кооператива вся матбаза своя: и мойка, и техническое обслуживание, и даже заправка. В общем, мечта автомобилиста. Влезть туда не каждый мог, а этот ваш Пеняскин, получается, смог. Но выходит, он мёртвый машину в бокс загнал? Гараж за последние восемь лет не переоформляли. Соседи видели некоего человека. Лица, правда, никто описать не смог — говорят, сильно волосат был. Уточняю ещё раз: хозяин запомнил его по первой встрече. Описывает так: лицо невнятное, а наколочки на руках знатные, запоминающиеся. Весомые в мире сидельцев наколочки. А ты говоришь, умер?! Посему, может, некий Пеняскин не так уж и умер?

— Какие наколки помнит хозяин? — наудачу спросил Исайчев.

— Помнит две: большой белый крест в чёрном квадрате и череп на знамени. Теперь ты понял, Михал Юрич, с каким призраком мы имеем дело? Призраки — они ух какие неприятные: скользкие… мокрые… сопливые и холодные. Мужайтесь, господа следаки, — хихикнул в трубку капитан Кряквин.

— Спасибо, Петро! — благодарно отозвался Исайчев. — За отличную работу получай ещё задание: нужно узнать, в какой больнице оперировался Константин Андреевич Тодуа и заодно где проходила лечение Светлана Андреевна Кобзарь.

— Родственники?

— Родственники, — уточнил Исайчев, — только не брат с сестрой, а муж с женой. Бывай здоров, дружище!

Исайчев с удовольствием потёр ладонь о ладонь и, вскинув голову, пропел:

Регина хаотично бегала по квартире, останавливалась, вспоминала, что ещё нужно сделать, бросалась выполнять и в изнеможении присаживалась. На диване и креслах кучковались разбросанные вещи, в кофеварке остывал забытый напиток. Ей хотелось зарыться головой в подушки и плакать, но слёз уже не было. Регина обмякла в кресле, закрыла глаза и забормотала:

— Господи, как холодно и мокро! Сплошные дожди. Снега хочу! Здесь уже забыли, что такое снег. Папа… папочка мой… Зачем я уехала из России? Зачем меня понесло в землю обетованную, сковородку чёртову! Свекровь изгрызла всю до ногтей, стерва старая… Едва ноги унесла. Чтоб тебе, грымза, подагру на твои суставы… Здесь в сентябре от проклятых холодных ветров почки застудила. Отопление включают поздно. Дома в куртке сплю… Домой, к маме хочу!

Регина вскочила, понеслась по комнате, не глядя кидала в чемодан всё, что под руку попадётся. Остановилась, будто упёрлась в невидимую преграду:

— Куда это я? Меня ж там убьют… как папу…

Регина открыла крышку ноутбука и набрала номер скайпа. На экране появилось доброжелательное, с мягкими чертами лицо майора юстиции.

— Я ждал вашего звонка, Регина Леонидовна, — чуть поднял уголки губ Роман Васенко.

— Когда я могу получить тело папы для захоронения?

Роман увидел на экране растерянную, растрёпанную, потерявшуюся в своём горе женщину. Это была совсем не та уверенная в себе Регина Гроссман, представшая перед ним в первый видеозвонок. Угловатые, геометрические формы лица оплыли. Губы с запечёнными корочками крови припухли. Даже крупноватый нос, придававший лицу мужественности, скрючился и опустился, как у старой еврейки. Суровые глаза с зелёным отблеском теперь, без линз, были карими и растерянными.

— Придётся немного подождать. Не все обстоятельства гибели Леонида Лазаревича выяснены. Мы вас непременно известим загодя…

— Что ещё за обстоятельства? — вскинулась Регина.

— Из кабинета профессора Гроссмана пропали медицинские карты так называемых «пациентов Икс».

Регина дёрнулась, будто её кто-то резко толкнул сзади, она непроизвольно обернулась. Роман видел, за ней никого не было. Взглянув вновь на экран, Регина потерянно произнесла:

— Значит, его убили трутни?

Настало время удивляться Роману:

— Трутни? Пчелиные самцы?

Регина кивнула:

— В некотором роде… самцы… Хотите кофе?

— Кофе?! — оторопело спросил Васенко. — Вы хотите угостить меня кофе?

Регина улыбалась в первый раз, и это было не очень симпатично.

— Обязательно угощу, когда приеду. В Австралии вкусный кофе, много вкуснее, чем в России. А сейчас, пожалуйста, приготовьте его для себя сами, я тоже сварю чашечку. Замёрзла. Зуб на зуб не попадает. Давайте согреемся, и я расскажу, кто такие трутни.

— Это мысль! — одобрил Роман.

Пока пили кофе, Васенко думал, как умнее выстроить разговор и не сболтнуть лишнего. Увидев, что собеседница отставила чашку, Роман тоже отодвинул свою. Приметил: черты лица женщины расслабились — вероятно, Регина успокоилась и согрелась.

— Спасибо за кофе. Жду вашего рассказа о трутнях, — подтолкнул к разговору собеседницу Роман.

Регина кивнула:

— Однажды, ещё в России, мы поехали на пасеку за мёдом. Пасеку держал знакомый с детства дед. Он рассказал, будто без трутней не бывает пчелиного роя. Пчелу-матку нужно осеменить. Как и у людей, среди трутней есть великолепные особи, а есть никудышки. Пчелиные матки сначала выбирают трутней великолепных, а уж на сдачу никудышек. По их примеру наши человеческие трутни тоже стараются преувеличить своё достоинство. Услышав это, Борис, мой муж, стал называть своих пациентов трутнями. У него в сартовском периоде проживания операция была показана всего двоим пациентам. У одного травма, у другого органический ожог. Остальные трутни просто стремились приукрасить свой детородный орган. Естественно, вмешательство хирурга в этом случае строго секретно.

— Старшая медсестра из клиники вашего отца информировала: медицинских карточек имелось четырнадцать. Получается, двенадцать трутней вполне могут быть убийцами?

— Одиннадцать, — уточнила Регина. — Трое не дожили до дня смерти папы.

— Кто-то из них приезжал к вам в Австралию долечиваться?

Роман заметил, у женщины на экране дрогнули ресницы, и почувствовал, как взорвалась в его голове маленькая бомбочка: похоже, приезжал!

В ответ Регина тускло ухмыльнулась:

— Зачем? Навестить?! У нас не было с пациентами близких отношений, только денежно-деловые. Я с Борькой прожила здесь всего две недели. Потом у него случился инсульт и парализация. Борис обездвижен и глух. Лежит, лупает глазами. Вот и всё счастье, уместившееся в четырнадцать погожих дней. В данный момент нас посещают только собственные болезни. У мужа впереди ничего хорошего, я тоже нездорова. И похоже очень нездорова… Ну да ладно, давайте дальше.

— Почему уехали из Израиля? Насколько я осведомлён, Эздрина там ценили как врача.

Регина откуда-то снизу извлекла пачку сигарет, закурила:

— Знаете, в России мы были евреи, а в Израиле русские, и это ничуть не лучше, чем наоборот. Австралия — страна эмигрантов, здесь все равны. Именно это нас привлекло. Их уклад жизни прост и не обременён условностями. Люди чувствуют свободу, мнение окружающих их не заботит. Встречные прохожие на улице обмениваются улыбками, здороваются друг с другом. Родители позволяют детям вести себя так, как захочется. И ещё по сравнению с Россией жители Австралии месяцами не моют обувь. В дом спокойно заходят обутыми. Здесь чище, чем везде. Во всех смыслах. Профессия мусорщика одна из самых престижных наравне с адвокатом или врачом. — Регина затянулась сигаретой и быстро выдохнула струйку голубоватого дыма. — Но! Но! Знаете, почему отъезд из Союза Советских Социалистических Республик на постоянное место жительства приносил больше счастья, чем сейчас из России?

Роман не спросил почему, он и так знал — Регина и без его вопроса ответит.

— Потому что глагол «вырвался» — это не глагол «уехал». Эмоции разные. Мы уехали… А сейчас я хочу домой! Всегда хотела… к папе… — она сглотнула образовавшийся в горле ком, — а вернусь к его могиле…

После взрыва бомбочки в голове и неоправдавшихся ожиданий Роман осознал: перед ним сидит человек скрытный, с горькой тайной внутри, неприкаянный. От неё даже на таком бесконечном расстоянии веяло кислотным разъедающим отчаянием. Васенко повёл плечами, пытаясь стряхнуть желание успокоить собеседницу, перестать задавать мучительные вопросы, предложил:

— Давайте к делу. Сейчас я покажу вам кадры с записи камер наблюдения. На них, вероятно, человек, нанёсший вашему отцу роковой удар. Присмотритесь внимательно, он загримирован, и это, конечно, затруднит опознание. Но вы постарайтесь, вглядитесь. Может быть, по жестам, походке, выражению глаз вы узнаете его. Если потребуется стоп-кадр, махните рукой. Я остановлю и укрупню изображение. Поясняю: в первых эпизодах он только вошёл в клинику и поднимается на третий этаж, в последних возвращается. Смотрите.

Васенко включил видео. На экране приближенного к дисплею планшета пошли кадры записи.

Регина от напряжения скосила оба глаза к переносице, не мигая смотрела на экран. Опять дрогнули ресницы, опять в голове Васенко зашевелилась готовая взорваться бомбочка: узнала! Ну же, я вижу, что узнала… Назови имя!

— Я не знаю его. — Женщина четырьмя пальцами обеих рук закрыла глаза и, легко нажимая на веки, принялась их массировать. — Слишком много волос, бороды, мешает бейсболка, невозможно ничего разглядеть. — Регина усмехнулась: — У него нет никаких страхов…

Роман почувствовал досаду и на минуту беспомощность. Тут было что-то, что она не собиралась ему открывать. Роману захотелось её разозлить, и он спросил:

— Если было желание вернуться, почему не вернулись?

Регина невозмутимо пожала плечами:

— Клятву Гиппократа нарушила — отец выгнал из профессии. Ждала, когда простит. Не простил!

— При каких обстоятельствах? — продолжал уточнять Роман.

Женщина развернула кресло и теперь по отношению к дисплею сидела боком, вновь невозмутимо и бесстрастно поясняя:

— Любила много лет одного человека. Любила очумело, без границ. Если коротко, то так: он был женат, я замужем. Встречались тайно. Однажды он экстренно поступил в нашу клинику. Жена приходила навещать, сидела у двери палаты в коридорчике, делилась со мной, как с лечащим врачом, прелестями их жизни. Я от злости и ненависти к ней предположила, что виновницей его невзгод является именно она. И это своё предположение однажды в раздражении озвучила возлюбленному. Он вышел из клиники и сделал её жизнь невыносимой. В общем, так случилось, что она вскоре погибла. Отец узнал. Впервые ударил меня. В итоге вышвырнул из клиники. Мы с Борисом уехали. Всё избито, пошло и лишено оригинальности.

Исайчев при производстве следственного эксперимента всё же решил привлечь понятых из ближайшего круга. Он попросил Ольгу привести Киру Сибукову в гаражный кооператив «Фагот», где оперативники обнаружили вынутый из брусчатого покрытия булыжник. У Михаила были доводы, чтобы пригласить именно её. Кира виделась ему девушкой принципиальной и достаточно педантичной. Но главное — Михаилу важно было присутствие Ольги. Он знал, что Копилка не отпустит Киру одну. Михаил надеялся, что участие Ольги обязательно принесёт что-то новое в расследование дела. Уж кто-кто, а его половинка непременно сунет нос туда, куда до неё не сообразили сунуть нос оперативники.

Ольга с Кирой появились минут за пятнадцать до приезда Исайчева. Он должен был заехать в хранилище вещдоков и забрать оттуда булыжник. Раньше женщин на площадке «Фагота» появились двое оперативников во главе с Романом Васенко. Присутствие Киры было для него неожиданностью.

— Вон чё! — радостно воскликнул Васенко. — Девушке разрешили выйти в свет?

— Так! — резко остановила его Ольга. — Давай рассказывай, что вы тут задумали?

— Ввожу в курс мероприятия, — деловито начал Васенко. — Мы собираемся расковырять брусчатую площадку, чтобы под одним из булыжников найти обручальное кольцо для принцессы. — Роман многозначительно посмотрел на Киру. — Пока она, конечно, живая…

— Не смеш-но! — сердито фыркнула Ольга.

Роман постучал себя ладонью по губам:

— Извините, действительно не смешно. Дурак! Что с меня возьмёшь? А серьёзно так. Сейчас Михал Юрич привезёт камень, опера тихонечко вынут заглушку вот отсюда, — Роман показал место в брусчатке, засыпанное песком и залитое сверху цементом. — Мы примерим его к лунке и, если камешек здешний, будем считать, что нашли злодея или, по крайней мере, зацепились за него. Понятно?

— Да понятно им! Понятно! — произнёс неожиданно возникший за спинами участников эксперимента подполковник Исайчев. Сегодня он был одет в чёрный форменный китель и форменные брюки. Обращаясь к Кире, Михаил пояснил:

— На вас, девушка, в этом случае возложена ответственная роль понятой при производстве следственного эксперимента. Роман Валерьевич, владельца площадки пригласили? Почему не вижу? Где второй понятой?

Ольга поставила руки в позу сахарницы и с вызовом вопросила:

— Я уже не подхожу?

— В качестве понятой нет! И ты прекрасно понимаешь почему, — настраиваясь на деловой лад, произнёс Исайчев. — Так, где главный музыкант? Он будет вторым понятым.

Проследив за взглядом Романа, Исайчев увидел, как им навстречу из сторожки охранника двигается дедок лесного вида, рядом идёт молодой мужчина лет тридцати. На дедке красовалась расстёгнутая серая телогрейка, байковые шаровары с начёсом, унты, побитые молью. На голове глубоко, почти на ушах, лежала шапка-ушанка времён Отечественной войны, с торчащими в разные стороны завязками. Парень, сопровождавший дедка, наоборот, был одет как икона стиля байкеров: кожаные штаны, косуха, гремящая разновеликими цепями, и шапка — шлем авиаторов.

— Вот тебе хозяин площадки, — кивнул в сторону идущих Васенко.

— Это который из них? — спросила Ольга, с улыбкой оценивая вид приближающихся к ним людей.

— Старичок-лесовичок, в прошлом солист нашей филармонии, главный фаготист оркестра. В девяностые годы плавно перешедший из музыканта в значительное лицо местной ОПГ.

Дедок приблизился, поглядывая слезящимися глазами то на Исайчева, то на Васенко, и, рассмотрев обоих, обратился к Михаилу:

— Альберт Никодимыч Едвабник — это я, а это мой внучок, тоже Едвабник, кличут Стёпкой. Чем обязаны?

Исайчев достал из пакета булыжник и, взвешивая его на ладони, пояснил:

— Сейчас наш оперативник вскроет вот эту ямку, — Михаил носком ботинка ткнул цементную блямбу, — мы вставим камешек в неё. Прошу понятых подойти.

Кира подошла сразу, а дедок остался стоять, недоуменно хлопая глазами. Исайчев, взглянув на него, призывно помахал ладонью:

— Я вам говорю, уважаемый, вам…

— Мне-е-е-е?! — изумился Альберт Никодимыч. — Понятым?

— Тебе, дед! — раскатисто хохотнул внучок. — Ты у нас до пенсии в злодеях ходил, а теперь понятым будешь. Повышение на твою голову вышло!

— Так! Смотрим сюда, — оборвал Исайчев, — обратите внимание на этот выступ на булыжнике и на эту вмятину. Если это то, что мы ищем, булыжник войдёт в ямку идеально.

Исайчев ещё раз подбросил камень на ладони и легко вложил его в очищенную оперативниками ямку — булыжник вошёл, как тут и был.

— Понятых прошу зафиксировать, — призвал Васенко, внимательно обведя присутствующих взглядом, — до известных событий этот камешек жил именно тут…

Альберт Никодимыч отступил на два шага назад и отстранённо, будто для себя одного, произнёс:

— Трюизм, ей-богу! Его в любую ямку засунь — будет тут как тут…

— Чево?! — среагировал на высказывание Едвабника один из оперативников.

— Уважаемый Альберт Никодимыч, — с ехидцей подметила Ольга, — считает этот эксперимент банальным. Однако тут же себе противоречит. Ведь трюизмом Альберт Никодимыч считает нечто, что не может подвергаться сомнению и настолько очевидно, что упоминается лишь как напоминание… Михаил Юрьевич, попросите оперативных работников вынуть любой другой камень из площадки, желательно по указке господина Едвабника, для чистоты эксперимента. Пусть внучек Стёпка тоже присутствует при изъятии.

Хозяин гаражного кооператива нахмурил брови, но всё же ткнул носком унта в выбранный им булыжник. Оперативники сноровисто извлекли камень, но вставить в лунку принесённый Исайчевым вещдок не смогли — он был великоват.

— Прошу понятых подписать протокол, — предложил Роман Васенко и ткнул Альберта Никодимыча в живот канцелярским планшетом с закреплённым на нём исписанным листом бумаги.

Дождавшись, когда старик поставит закорючку, Васенко ликующим голосом, выбросив ленинским жестом руку с указательным пальцем, призвал:

— А теперь веди нас, уважаемый, к заветному гаражному боксу. Машинку смотреть будем. Запасные ключики у вас, надеюсь, имеются?

Старик покопался в бороде и, выудив из неё невидимую глазу крошку, щелчком отправил её восвояси, с места при этом не сдвинулся.

Все присутствующие замерли в ожидании. Только майор Васенко, не меняя позы, рыкнул:

— Я что, должен ждать, пока ты всех блох в бороде переловишь? Веди, говорю!

Альберт Никодимыч уронил на плечо голову и голосом испуганной мыши пискнул:

— Ордерочек бы в руках подержать. Есть у вас ордерочек?

Исайчев извлёк из папки чистый лист бумаги и крупно написал на нём одно слово: «Ордер», его и сунул в протянутую руку Альберта Никодимыча.

— Этого достаточно или более развёрнуто начертать?

Едвабник, оценив выражение лица человека в форме подполковника юстиции, кивнул и нехотя поплёлся к известному только ему гаражному боксу. Идти пришлось недалеко. Бокс был на той же линии. Распахнув ворота, участники эксперимента увидели покрытый тонким слоем пыли без следов прикосновения «Хаммер» — праворульный, серого цвета, с регистрационным номером Т 978 РБ.

— Что и требовалось доказать! — возликовал Васенко. — Альберт Никодимыч, приглашайте нас к себе в сторожку, будем писать протокол осмотра гаража и разговаривать. Нужны ваши пояснения.

— Ну-у-у, — скептически отозвался внук Стёпа, — только учтите, там у деда свинарник.

Исайчев кивнул:

— Понял вас. — И, обращаясь к старику, спросил: — Местечко, где притулиться, найдёте?

Дед нехотя кивнул и недовольно зыркнул на внука.

Сторожка у Альберта Никодимыча была небольшая, тёплая, обставленная добротной мебелью, с тремя диванами, застланными гобеленами явно не китайского производства. На одном из них лежали две небольших размеров худощавые чистенькие свинки. Они мирно спали, посвистывая пятачками.

Исайчев первый переступил порог сторожки и, увидев обитательниц, остановился:

— Вы в этом смысле говорили «свинарник»? Слышал, свиньи кусаются не хуже собак. У ваших как с этим вопросом?

— Проходите, проходите, — подтолкнул Исайчева двумя пальцами в спину хозяин сторожки. — Они мирные, кусаются, только когда у них жратву отбирают, но вы ведь не будете?

— Смотря чем кормите, — отозвался Васенко и принялся обходить остолбеневшего начальника, бочком протискиваясь вперёд.

Исайчев с Ольгой и Кирой расположились на одном из свободных диванов, внук с дедом уселись между спящими свинками, Васенко присел к столу.

— Чё свиньи такие худые? Кормите плохо? — раскладывая бумаги, спросил Васенко..

— Так они беговые, — пояснил внук Стёпка. — У деда на территории по субботам свинячьи бега. — И, спохватившись, добавил: — Всё законно! Мы не на деньги играем — на интерес. Наша Стася чемпион! Дед их из Японии выписал…

— Так, заканчиваем о свинстве, давайте по существу, — прервал разговорившегося внука Исайчев. — Поведайте, Альберт Никандрович, каким образом в вашем кооперативе появился гражданин Пеняскин? С чего вы выделили ему гаражик в таком удобном и престижном месте? Можете без предисловий. Я в курсе, кому принадлежала земля и на чьи средства строились эти прекрасные боксы.

Старик погладил спинку одной из свинок и, будто посасывая кусочек сальца, почмокивая губами, начал:

— Ить если вы в курсе, тадыть чего спрашиваете?

Васенко резко крутанулся на стуле, повернулся к старику. Сверкнув яростью в голубых глазах, выделяя каждое слово, произнёс:

— Едвабник Альберт Никандрович, 1948 года рождения, город Сартов, окончил с золотой медалью школу № 37 и поступил в Сартовскую консерваторию на отделение духовых инструментов. Закончил заведение с красным дипломом. В 1991 году приступил к работе в коллективе оркестра областной филармонии. Через два года изгнан за драку с дирижёром. Влился в организованную преступную группу под кличкой Фагот. В местах лишения свободы не был, родственников за границей не имел. Посему, Альберт Никандрович, давайте Ваньку не валять, идиота из себя не строить, губками не пришлёпывать, а отвечать на вопросы так, как отвечали на экзаменах в консерватории. Понятно?! Пока вы только свидетель…

Внук, сидевший рядом с дедом, постукал его ладонью по колену, тихонько заметил:

— Кончай придуриваться, дедунь. Никто по головке не погладит, — Степан поднял глаза вверх, — и те тоже… не обостряй…

— Ну, тогда так, — прокашлялся в кулачок Альберт Никандрович. — вы, господа, наверняка в курсе, что сидельцам, взявшим на себя чью-то вину, полагается премия? Так вот, когда Пеняскин Сергей Георгиевич вышел из следственного изолятора № 1 под названием «Кресты», ему полагалась от общества премия. Её выдали в виде гаражного бокса. Правда, пользовался он им недолго, года два. Помер от тюремной болезни — туберкулёза. Гараж пустовал, и я решил проявить инициативу. Позвонил кому надо. Мне коротко объяснили, что Пеняскин Сергей Георгиевич для меня жив и будет наведываться. Правда, в несколько ином виде. Поставит в бокс машину. Примерно через полгодика «некто» появился. Сильно помолодевший. Прямо скажем, лет эдак на тридцать-сорок. А мне какое дело? Деньги за бокс перечисляет исправно, долгов нет. Пусть машинёшка стоит. Недавно, правда, человечек тот появился, машинку забрал. Сутки его не было. Приехал, опять агрегат в бокс завёл и с тех пор испарился.

— Когда этот «некто» был в последний раз? — поинтересовался Исайчев.

— Стёпка видел. Он выдавал ему ключи от бокса, — оживился Альберт Никандрович. — У внучка глазки помоложе моих, пусть теперь рассказывает.

Стёпка призадумался, поёрзал на диване, погремел цепочками, заговорил:

— Мужик клёвый: высокий, борода как у козлика, усы. В общем, волос много. Плащ из кожи почти до пят. На голове бейсболка, я предпочитаю бандану, но у него классная бейса. И надпись на ней мне понравилась. Я её на свою косуху скопировал.

Степан привстал и, повернувшись спиной, показал вышитую белым шёлком на коже косухи надпись: Got no fears.

— У него нет никаких страхов, — подала голос угнездившаяся в углу дивана Кира.

— Что? — неожиданно резко переспросил Васенко. — Повтори.

Кира повторила:

— Got no fears в переводе означает «Нет никаких страхов».

Роман смотрел на Киру застывшими, ушедшими в себя глазами и медленно, будто боясь спугнуть воспоминая, выговорил:

— Эту самую фразу сказала мне…

Вскочив со стула, Роман стремительно собрал бумаги и, сунув их в портфель, выкрикнул на бегу:

— Шементом собрались и поехали! Ольга, завези домой Киру, а вы, молодой человек, с нами.

Встретившись взглядом с Романом, Исайчев понял — так надо.

Уже в кабинете, усадив внука Альберта Никандровича в кресло, не раздеваясь, Роман извлёк из письменного стола планшетный компьютер и, поводив указательным пальцем по дисплею, поднёс экран к лицу Степана, спросил:

— Это видеозапись с камеры наблюдения. Вы узнаёте человека?

Едва взглянув, Степан кивнул:

— Да, это он. Видел как сейчас вас. Не откажусь. Тот же плащ, те же волосья, та же бейса. Мужик подобрал подола, сел в свой ведроид[21]и ввалил во всю дырку[22].

Васенко, обернувшись на вошедшего следом за ним Исайчева, потряс планшетом:

— Двойное убийство, Михал Юрич! Этот человек не только убил на мосту Елену Строганову, но и профессора Гроссмана. Этот человек — «пациент Икс». Теперь голову надо напрячь и думать, где эти трое могли пересечься и сломать друг другу жизнь.

Исайчев неторопливо снял куртку. Бросил её в кресло. Фуражку положил на книжную полку. Сел за рабочий стол Васенко, вынул из папки чистый бланк. И так же неторопливо, гася своё и Романа возбуждение, попросил:

— Роман, пиши протокол опознания, а вы, молодой человек, подпишите вот эту бумагу. Это расписка о неразглашении тайны следствия. Предупреждаю: в случае разглашения вы можете быть привлечены к уголовной ответственности.

Подписывая, Степан осведомился:

— И деду нельзя?

— Деду в первую очередь, — пояснил Исайчев. — От себя добавлю: если ты просто намекнёшь и твой дедуля позвонит в свои вышестоящие инстанции, я вас упеку как соучастников двойного убийства. Тебе надо, чтобы твой дед в семьдесят лет до самой смерти неба над головой не увидел?

Степан зажмурился:

— Он всё равно до меня докопается… Что я ему скажу?

Васенко положил руку на плечо парня и, твердея голосом, произнёс:

— Скажешь, мы тебе фотографии с уголовными рожами давали смотреть. Ты разглядывал, но никого не разглядел. А теперь подпиши протокол опознания и можешь быть свободен.

Проводив внука хозяина гаражного кооператива «Фагот» до двери, Васенко обернулся. Исайчев что-то писал.

— Мысли есть?

— Иди сюда, — отозвался Михаил, — смотри: у нас Елена Строганова работала в газете общероссийского масштаба в городе Москве. Твой недавний знакомец господин Иванников прибыл в Сартов выбираться в депутаты из Москвы. Сам он родом из Сартова и учился со Строгановой в одной школе. Машину купил здесь на подставное лицо, дабы не светиться и не ходить ножками. Абы какую покупать не хотел, посему взял подешевле праворульную, но с подвыпердом. Ты говоришь, он красавец, спортсмен, атлет. Может быть, ему в жизни только большого пестика не хватало. Наш Иванников наверняка где-то в Москве пересекался со своей землячкой. Прикинь, при помощи клиники профессора Гроссмана, он мог исправить свой интимный недостаток и с этим попасться на удочку шустрой журналистке, которая узнала его тайну. Запусти она в общество пикантную новость, Иванников тут же становится посмешищем. И не только он, но и его золотоносный тесть. Какое уж тут депутатство? Тут ноги надо уносить! Для Строгановой держать на крючке депутата — большой успех в карьере и личной жизни.

— Получается, Елена приехала сюда не столько подругу повидать, сколько будущего депутата навестить? Напомнить ему, так сказать, о своём существовании.

— Получается-а-а… — задумчиво пропел Исайчев. — Дай задание операм, пусть посмотрят за господином Иванниковым.

Васенко недоверчиво хмыкнул:

— Что это даст? Если это он, то свою программу минимум Иванников выполнил. В «Фаготе» больше не появится, потому как его ещё до нашего приезда предупредили: были опера, ковыряли булыжник, интересовались Пеняскиным. На «Фаготе», как и на машине, он поставил крест. Хотя…

Михаил по своей давней привычке пошёл по периметру кабинета, на ходу вынул из кармана пачку сигарет, обратился к Васенко:

— Открой окно, пожалуйста, курить хочу, аж уши чешутся, и беги к Долженко, она должна отправить письмо в архив хранения гистологии клиники Гроссмана, вытребовать весь материал на «пациентов Икс». Думается, их пробы в архиве должны сохраниться. Иванников вроде живёт в гостинице «Волна» — поставь задачу оперативникам, пусть добудут что-нибудь из личных вещей Иванникова для определения ДНК. — И, увидев, как Васенко укладывает в сейф пакет с булыжником, добавил: — Ты особо не тяни, сдай вещдок в хранилище. Новый начальник оплошности не прощает. На разборе полётов по голове не погладит…

Васенко, соглашаясь, кивнул, но Исайчев заметил, что Роман о чём-то думает. Михаил решил не прерывать мыслительный процесс друга, тихонько открыл дверь и вышел.

Ольга на кухне наблюдала, как муж поглощает пищу, не глядя в тарелку. Его внимание было сосредоточено на справке эксперта Галины Николаевны Долженко, которую та вручила ему прямо на выходе из комитета.

— Я картошку не пересолила? — спросила Ольга.

— Не-а, — мотнул головой Исайчев.

— Прожарила хорошо?

— Ага-а, — повторил жест Михаил.

Ольга бросила на столешницу посудное полотенце и вышла из кухни, звякнув дверью. Исайчев встрепенулся, вопросительно посмотрел на дверь, затем в тарелку: он ел макароны по-флотски — своё любимое блюдо.

— Блин! — выругался Исайчев. — Свинья! Надо идти извиняться.

Ольга сидела у камина на диване, подобрав под себя ноги.

— Прости, родная, — опустился на пол и прижался щекой к голым коленкам жены Исайчев, — прости, времени не хватает…

— Миш, ты помнишь наше первое свидание? — вполне миролюбиво спросила Ольга.

— А как же…

Он хорошо помнит их первую встречу у кафе «Горячий шоколад».

Михаил приехал на место загодя. Припарковал машину, взял в руки припасённый букет роз, просмотрел каждый цветок. Один не понравился, вяловат, и Михаил осторожно вытянул его из букета. Оставшиеся четыре розы были хороши.

«Интересно, — думал Исайчев, — как она воспримет цветы? Черт подери, не умею я дарить цветы! Эх, Мишаня, страшно подумать, первый раз несёшь женщине букет. Кто увидит, решит, что перед ним картина Репина „Приплыли“: у мужика брови домиком, ручки трясутся от страха и цветульки… Смешно!» — такие мысли водили хороводы в голове у Исайчева.

«Нет! — решил он. — Пойду без букета, а там как кривая выведет…»

Ольга вышла из-за угла и лёгким шагом двинулась навстречу. Длинное шифоновое сиренево-жёлтое платье, короткая кожаная, вишнёвого цвета курточка и искрящиеся на щеках ямочки делали её похожей на бабочку. Михаил залюбовался, внутри стало хорошо и немного жутко от той мысли, что Ольга идёт к нему.

«Интересно, — подумал Михаил, — как это — лежать на диване с газетой, и чтобы вот такая „щёчки-ямочки“ угощала тебя оладьями с джемом… Размечтался…»

И всё равно мысль грела, и от этого тепла на лице Исайчева расцветала глуповатая счастливая улыбка.

— Ещё раз здравствуйте, Мцыри! — протянула руку для пожатия Ольга и так же тепло и глуповато улыбнулась. — Чего стоим? Ещё кого-то ждём?

Михаил изобразил на лице мыслительный процесс:

— Да вроде все пришли…

— Ну, тогда идём… Страшно хочется выпить чего-нибудь горяченького…

Они вошли в кафе и среди свободных столиков выбрали самый уединённый. Ольга повесила сумочку на спинку стула, присела, взяла в руки меню.

— Итак? С чего начнём? С недоговорённых вопросов о том деле, в котором я прохожу свидетелем?

— Давайте о нём сегодня не будем… — умоляюще попросил Исайчев.

— Как? — Ольга изобразила на лице удивление. — Разве мы пришли не продолжать вчерашнюю беседу?

— Нет! — решительно рубанул Михаил. — Мы пришли пить горячий, чёрный, сладкий, манящий запахами шо-ко-лад!

— Так значит, это свидание? — Ольга, передразнивая Михаила, состроила брови домиком.

— Да! — без колебаний выкрикнул Михаил.

— Тогда где цветы, Мцыри? На первое свидание и без цветов?

Михаил, едва не перевернув стул, рванулся с места. Ольга отчаянно замахала руками:

— Я шучу, шучу…

Было поздно. Исайчев скрылся за входной дверью. Через минуту он уже стоял у столика и протягивал Ольге букет.

— Четыре розы?

— Да! — победно заявил Михаил.

— Что «да»? Четыре розы приносят только на похороны. Вы что, никогда не дарили девушке цветов, Мцыри?

— Ёшь твою медь! — вздрогнул Михаил и опять бросился на выход.

Пятая роза прибыла в кафе так же быстро, как и предыдущие четыре.

— Вот теперь свидание… — удовлетворённо отметила Ольга и жестом пригласила Михаила, вытянувшегося по стойке смирно, сесть.

В тот вечер шоколад оказался слишком горьким и отдавал костром, но это было совершенно неважно. Главное, Ольга рядом. Покинув кафе, они пошли гулять. Ходили по старинным, ещё купеческим улицам Сартова, пока не спустилась ночь. Говорили о чём-то хорошем и нужном и, наверное, интересном, потому что любопытное солнце не выдержало и стало вылезать из-за горизонта. Утро, погожее и тихое, застало их на набережной, а гудок теплохода напомнил о начале нового дня.

— До работы осталось три часа, — заметила Ольга, подглядывая за чайкой, беззастенчиво ворующей рыбу из ведра задремавшего на стульчике рыболова.

— Ты устала? Хочешь спать?

— Я замёрзла, Мцыри, пойдём к машинам, пора разъезжаться…

Михаил мигом снял пиджак, накинул его Ольге на плечи. Притянув за лацканы к себе, поцеловал в губы и прошептал на ухо:

— Они у тебя пахнут вишней.

— Это помада, Мцыри…

— Вку-у-у-сная, — блаженно улыбнулся Михаил. — Можно ещё?

Ольга, ожидая поцелуя, зажмурилась.

И сейчас, сидя на диване с поджатыми ногами, она зажмурилась в ожидании поцелуя. Михаил примостился рядом, развернул жену к себе, поцеловал:

— Тогда твои губы пахли вишней…

— А сейчас, — совсем тихо спросила Ольга.

— А сейчас почему-то молоком.

— Отчего молоком? Подумай…

Исайчев усмехнулся:

— Тут и думать нечего. Какой же из меня следователь, если не умею примечать такие детали, как пустая бутылка из-под молока на столе в кухне? Зоськи дома нет. Я не пил. Значит, целую бутылку выдула ты, причём прямо из горлышка. Потому и пахнет.

— Эх ты, следователь! Я из этого молока сварила овсяную кашу. Кастрюля на плите стоит. А молоком пахну потому, что скоро у нас будет мальчик…

— Какой мальчик?! — оторопело спросил Исайчев.

Ольга легонько стукнула мужа ладонью по лбу:

— Когда мужчина и женщина любят друг друга, у них рождаются дети. Я беременна!

Исайчев почувствовал, как кипяток пошёл по телу от макушки до самых пяток.

— Сын! — выдохнул он горячий воздух. — Откуда знаешь? Может, дочка?!

— Дочка у нас уже есть, — рассмеялась Ольга, — но ты утверждаешь, будто я неповторимая женщина. Вот и не повторяюсь. Будет сын!

Весь оставшийся вечер Ольга и Михаил, обнявшись, сидели молча у огня камина. Им было спокойно, и каждый из них думал о своём. Ольга — о том, как она будет справляться с мальчиком, ведь ей приходилось растить девочку. Как обращаться с девчонками, она знает, а с мальчишками?.. Вопрос! Ольга мысленно взмахнула рукой, проговорив про себя: «Не трусь! Прорвёмся!» С горечью подумала: когда родилась Зоська, а она поначалу капризничала, плохо спала, ей в самые трудные первые месяцы помогала мама. Давала перевести дух. Мамы больше нет[23].

Ольга взглянула на Михаила. Нет! Он не помощник. Уронит ещё. Вот посмотрите на него: сидит, надулся от важности перспектив.

Михаил действительно думал о предстоящем событии — рождении сына. Купать он будет его сам. Памперсы отметёт сразу. Его мама говорила, что в памперсах у мальчишек преют яички и может не быть потомства. Ольга, конечно, будет настаивать, но Михаил подумает, как сломить её сопротивление. Памперсы не пройдут!

Ольга улыбнулась, глядя на сосредоточенное лицо мужа, подумала: «Трудно тебе придётся, дорогой. Будешь рваться с любимой работы. Сын! Сын — сильнейший магнит!»

— Слушай, Мцыри! — неожиданно тихим шёпотом сказала Ольга. — Я всё думала, почему муж Регины — Борис Эздрин называл своих пациентов трутнями? Почему не сластолюбцами? Не любодеями? Какие ассоциации возникли в его голове. Ведь почему-то он нарёк их трутнями? Покопалась в интернете и поняла, Регина не сказала о трутнях главного.

— Кто такая Регина? — переспросил Исайчев.

— Дочь профессора Гроссмана. Мцыри, очнись, Егорка придёт к нам месяцев через семь.

— А он будет Егоркой? — Исайчев на секунду задумался. — Да! Он будет Егоркой. — Михаил снял очки и, запрокинув голову на спинку дивана, закрыл глаза. — Ну-у? Чего ты хотела сказать про трутней?

Проследив за движениями мужа, Ольга тоже села поудобнее, приняла любимую позу — лотоса:

— Пчёлы делятся на пчёл-рабочих, пчёл-маток и трутней. Трутни живут один сезон. Потом их выгоняют из улья, иначе они сожрут весь запас мёда для прокорма рабочим пчёлам на зиму. Весной, когда вылупляются новые трутни, они по знакомым только им путям летят в особое место и там ждут пчёл-маток для оплодотворения.

— Послушай, — усмехнулся Михаил, — ты с таким воодушевлением рассказываешь об этом — может, заведём пару ульев в нашем саду?

Ольга шлёпнула мужа по колену:

— Не перебивай! Я тебе не про мёд, а про секс говорю…

Исайчев резко поднял голову:

— Да ну?! Вещай, я весь внимание…

Ольга слегка смутилась и, стряхнув с плеча мужа пуховинку, продолжила:

— Так вот, пчёлы-матки живут десять-двенадцать лет и всё это время рождают новых пчёл. А оплодотворяют трутни матку всего один раз — в начале её жизненного пути. Наполняют маточные семенники до краёв девять трутней. Участь последнего, девятого, печальна. Пчела откусывает ему детородные органы, и он тю-тю…

— Тю-тю — это что? — воззрился на жену Исайчев.

— Это смерть, Мцыри.

— Ну ты посмотри! — взревел Михаил. — И тут сплошной криминал! Сначала чистая групповуха, потом убийство ни в чём не повинного трутня. Что за порядки?! — И, недоверчиво взглянув на жену, спросил: — Ты зачем всё это рассказала?

Ольга, выпростав ноги, встала с дивана:

— К тому, Мишаня, что за удовольствие нужно платить. И среди «пациентов Икс» в клинике профессора Гроссмана наверняка имеется девятый трутень — недобитый, искалеченный, озлобленный и беспощадно мстящий, способный на убийство.

— Батюшки! — воскликнул Исайчев. — Я с твоими макаронами по-флотски не дочитал экспертное заключение Галины Николаевны. Оно как раз по «пациентам Икс»!

Исайчев скачками бросился в кухню, но его остановил дребезжащий в кармане брюк телефон. Нажав на зелёную кнопку, Михаил услышал взволнованный голос Васенко. Роман начал разговор без приветствия:

— Михал Юрич, мне тут копию заключения Долженко принесли. ДНК одного из «пациентов Икс» совпала с ДНК Сергея Иванникова.

— Ну вот и всё, — выдохнул Исайчев, присаживаясь на стул. — Нашли злодея… остаётся только уличить! А ты: «Трутни… трутни… тю-тю…» Никакое не тю-тю… Человек просто убирает информированных…

Ольга, направляясь в кухню, прошла мимо обескураженного новостью мужа, бросив на ходу:

— Лицо Эркюля Пуаро озарила зловещая улыбка победителя! Идём ужинать, герой.

Накладывая в тарелку Исайчева творожники, Ольга присела рядом, подперев кулачком щёку, сказала:

— Если бы мне в юности стало известно, чем придётся заниматься, никогда бы не поступила в юридический. Раньше, в глубоком детстве, моё время пахло мамой. В школе стало пахнуть мелом. Потом отцом Зоси. Потом тобой и Зосей, а сейчас я чувствую запах молока и тельца нашего будущего сына. Злобный запах судебных процессов гоню от себя прочь. Иногда получается, чаще — нет. Наша с тобой работа, Миша, — это всегда чья-то драма. Вмешиваясь, мы становимся её действующими лицами. У нас не получается так, чтобы прийти с работы и забыть! Про себя знаю точно — не получается. Часть личной жизни смешивается с чужими неудавшимися жизнями. И чем дальше, тем кокон событий затягивается туже. У меня после любого судебного процесса остаётся неприятное послевкусие. Раньше радовалась победам. А сейчас твёрдо знаю: моя победа — это чьё-то поражение. Может быть, оправданное поражение. Но луч ненависти проигравших всегда направлен на меня. Он выжигает… Я говорю пафосно, но и это тоже профессиональная деформация. Мишка, я разучилась говорить тёплым человеческим языком. Может, мне закрыть агентство? Быть просто мамой… Не хочу, чтобы Егорка в этом жил. Твоя подполковничья зарплата вполне достойна. Проживём?

Михаил, дожёвывая последний творожник, ответил:

— Завтра.

— Что завтра? — не поняла Ольга.

— Завтра уйдёшь с работы! Сто лет об этом мечтаю…

— Завтра не получится, — убирая со стола тарелку и ставя перед мужем компот, произнесла Ольга. — Надо неоконченные дела завершить.

— Здравствуйте, Регина! — поприветствовал Роман, увидев на дисплее ноутбука дочь профессора Гроссмана. — У вас за то время, в течение которого мы не связывались по скайпу, что-то произошло? Вы изменились…

По ту сторону экрана сидела женщина, напоминающая чертами лица Регину Гроссман, — только напоминающая. Скулы, обтянутые пожелтевшей сухой кожей, острый лисий носик и ввалившиеся глаза без бровей и ресниц. Низко натянутая, почти до середины высокого лба, вязаная льняная шапочка, холщовая серая рубашка с большим вырезом, открывающая выпирающие ключицы.

— Это личное. Слушаю вас, — равнодушно взмахнув рукой, откликнулась Регина.

— И всё же?

Регина проигнорировала и повторно заданный Васенко вопрос.

— Роман, вы хотите сказать, что все невыясненные обстоятельства смерти выяснены и пришло время хоронить папу? — не вдаваясь в пояснения, чуть раздражённо спросила Регина.

— И всё же? — настаивал Роман.

Регина вгляделась в глаза Васенко, даже чуть двинулась вперёд:

— До вашего первого звонка я перенесла операцию. Мне дали чуть отдохнуть, и сейчас я прохожу курс химиотерапии. Вы знаете, что это такое? Мою болезнь называют «болезнью печали». Печалюсь… печалюсь…

Роман кивнул:

— Как давно?

— Третий курс. Именно он очень украшает женщину. Первые два ещё ничего, а после третьего волосы покидают владельцев шевелюр… Давайте всё же не обо мне. Так вы хотите позвать меня в Россию?

Роман виновато опустил глаза:

— Пока нет. Наша служба отдала тело Леонида Лазаревича в морг его клиники. Но захоронение пока не разрешено. У меня возник вопрос в рамках следствия. Погодите, что у вас шумит? Пылесос? Его возможно выключить?

Регина усмехнулась:

— Это океан. Небольшой шторм. К сожалению, выключить не могу.

— Показать можете?

— Показать? — удивилась Регина. — Сколько угодно…

Панель с экраном ноутбука опустилась, и по мелькающей в щёлке солнечной полоске Роман увидел, как Регина перемещает устройство в сторону большого света — вероятно, на балкон или лоджию. Там панель опять встала на угол в девяносто градусов, и Роман увидел ОКЕАН!

— Ёшь твою медь! — произнёс Васенко, застыв от развернувшейся перед ним картины: огромная волна с шипящей пеной на гребешке злобно грызла предыдущую, поменьше, и та, убегая, ревела и стонала, накрывая берег. Берег, силясь удержать свой галечный ковёр, тоже не оставался в долгу. Он грохотал пытавшимися удержаться на берегу крупными камнями, отдавая на откуп волне мелкие. Но океан не унимался — бросал следующую волну, ещё более свирепую, чем предыдущая.

— Си-и-ла! — только и смог вытолкнуть из себя Роман.

Крышка ноутбука опять прикрылась, и в следующий момент Васенко увидел на дисплее лицо Регины:

— Какой вопрос вы собирались мне задать?

— Теперь я понимаю, что за дуля торчит у вас за плечом в левом верхнем углу дисплея: это часть маяка? — всё ещё переживая увиденное, спросил Роман.

Регина обернулась, осмотрела картинку в балконном окне: серо-синее небо с метущимися облаками и часть маяка, к которому она уже привыкла и перестала замечать.

— Да, это маяк Брисбена. Здесь, в Австралии, есть пиво, названное в его честь, «Зелёный маяк». Классное, не хуже чешского. Приеду в Сартов, привезу попробовать… Так что вы хотели узнать?

Роман извлёк из ящика стола фотографию, приблизил её к экрану, спросил:

— Этот товарищ вам знаком?

— Серёжка Иванников! — живо отозвалась Регина. — Конечно, знаю! Это наш с Борькой пациент.

— «Пациент Икс», — уточнил Роман.

— Ну не совсем так… — замялась собеседница. — Он не настаивал на сохранении его диагноза в глубокой тайне. Борька решил Иванникова немного подоить и спрятал его медицинскую карту в свою закодированную картотеку.

— Он что, корова? Как это — подоить? — хмыкнул, удивляясь, Васенко.

— У Борьки все пациенты были коровами, — Регина поморщилась, — вероятно, за это его Бог наказал… — Она тяжко вздохнула и, казалось, произнесла следующую фразу только для себя: — И меня тоже наказал — правда, за другое…

Роман молчал, ожидая продолжения фразы, но его не было, поэтому решил Регину подтолкнуть:

— А вас за что?

Регина посмотрела на Васенко пустыми, отрешёнными глазами:

— Придёт время, узнаете… Вы показали фотографию Сергея Иванникова, подозреваете его в чём-то?

— В убийстве вашего отца и ещё одной девушки.

— Ну-у-у? — изобразила кривую улыбку дочь профессора Гроссмана. — Не знаю, как насчёт девушки, а моего отца он убить не мог. Ни за что! Помните, я говорила, что среди «пациентов Икс» есть двое с нехарактерными для этой группы операциями — один с травмой, другой с органическим ожогом? Так вот травма как раз была у Иванникова. О ней знали все, кто увлекается горными лыжами. Сергей три года назад в Австрии налетел на остриё палки впереди бегущего лыжника, тот неожиданно затормозил. Палка пробила пах. Там, в Австрии, Иванникову сделали первую операцию. Долечиваться Серёжка приехал в город, где жили его родители. И ещё он знал меня и моего отца с детства. Серёжка не хотел огорчать жену и в Москву не поехал до полного излечения. Папа отдал бы ему его медицинскую карту по первому требованию, без всякого криминала. Так что ваши подозрения — мыльный пузырь. Огорчены?

Роман отрицательно покачал головой:

— Обрадован. Я знаком с Иванниковым, и мне неприятно его подозревать. Спасибо за информацию. Будем искать дальше.

— Ищите. Мне кажется, он рядом, — кивнула Регина. — Я помогу, если найдёте. Расскажу всё, что знаю. Вы же понимаете, что он из «пациентов Икс»?

— Регина, — решился на прямой вопрос Васенко, — я думаю, вы конкретно кого-то подозреваете, скажите кого?

— Ищите, Роман, — твердея голосом, отозвалась Регина. — Найдёте — всё, что знаю, расскажу… Если доживу…

Роман, соглашаясь, кивнул.

— Всего доброго. Здоровья вам, — подвёл черту Васенко и увидел, как на лице Регины задрожала переносица и подбородок. Она пыталась сдержать слёзы, и он, чтобы не свалиться в пропасть её беды, воскликнул: — У тебя будет всё хорошо! Слышишь меня, всё хорошо!

Роман прервал соединение, а потом ещё долго сидел у тёмного экрана дисплея — боялся взглянуть и увидеть оставшуюся тень силуэта Регины.

У него перехватило горло, и Роман трижды глубоко вздохнул и трижды резко выдохнул, пытаясь успокоиться.

Васенко ждали в хранилище вещдоков. Оттуда звонили, торопили. Роман достал из сейфа пакет с булыжником, взвесил его на руке и подумал, с каким удовольствием он расшиб бы голову тому, кто метнул его в лицо женщине на мосту.

Уже в машине по дороге в хранилище Роман всё ещё думал о Регине. Говорят, молния два раза в одно дерево не лупит, а поди ж ты, как бабе не повезло! Муж не жилец. Сама еле дышит. Отец между небом и землёй — уже не живой, а пристанище пока не нашёл. Детей нет, чашку чая никто не подаст! Как иногда мы жалеем себя из-за навалившихся мелких невзгод и как часто не ценим то, что у нас есть. Роман вспомнил о Кире. Кира! Солнышко в окошке! Не случись тот страшный день, когда её чуть не убили, их встреча не состоялась бы. По разным жизненным тропам они шли, разные интересы имели.

Роман включил громкую связь, набрал номер телефона Киры.

— Да… — услышал он сонный голос в трубке. — Ромка, это ты? Я сплю…

— Ну спи, спи, — улыбнулся Васенко.

В двух маленьких комнатах, где размещалось хранилище вещественных доказательств, жила тишина, только иногда слышалась возня кошек, коих привечали специально для охоты на мышей, облюбовавших хранилище. За письменным столом сидела девушка в погонах младшего лейтенанта МВД. Большим носовым платком, больше похожим на наволочку с подушки, она вытирала красный, распухший от аллергии нос.

— За что вас в эту пылищу сослали? — вместо приветствия поинтересовался Васенко. — Вам в поликлинику надо, освобождение брать…

— Деш-ш-шурю, — сквозь платок ответила младший лейтенант, — один раз в три месяца, потерплю… Принесли?

Васенко поднял пакет с булыжником на уровень столешницы, и дежурная, перегнувшись через стол и заглянув в пакет, махнула рукой в направлении дальних стеллажей, попросила:

— Товарищ майор, отнесите его сами. Тяжелющий, гад! Помните, где брали?

Васенко отрицательно покачал головой:

— Брал подполковник Исайчев. Скажите, на каком стеллаже, найду…

Дежурная радостно кивнула:

— Седьмой стеллаж, там стул стоит. Номер дела помните?

Васенко пошёл по направлению взмаха руки девушки, стеллаж разыскал сразу. Вытянув запечатанную коробку, он осторожно отклеил скотч и бухнул в неё пакет с булыжником. В коробке что-то треснуло. Роман посмотрел внутрь и понял — звук издал пластмассовый пенал. Майор чертыхнулся и, желая проверить целостность хранящегося в пенале предмета, извлёк его из коробки. Открыл и замер! Даже зажмурился. Опять в его голове взорвалась бомбочка догадки, только какой? Он мучительно пытался вспомнить или хотя бы уловить сетью памяти какую-нибудь ассоциацию с предметом, который держал в руках. Мозг, однако, не реагировал, а память не просыпалась. Но бомбочка взорвалась!

«Ну? Ну? — подстёгивал себя Роман. — Ну?! Это где-то рядом, буквально крутится на языке. Где последний раз меня вот так стопорило? Где?»

Воспоминание гарцевало рядом, а лассо памяти никак не могло его ухватить.

«Снег, холод и… пельмени! Это было в усадьбе Сергея Миронова!»

От возникшей в его голове картинки Васенко опустился на удачно поставленный рядом со стеллажами стул. Вынул телефон и, пролистав в нём фотографии, прищурился, вглядываясь в одну из них:

— Ёшь твою медь! А поездка в Хвалынск не была напрасной. И фотку я сделал вовремя. Бродим-бродим вокруг, а он вот, рядом.

Васенко резко из стороны в сторону помотал головой, пытаясь вытрясти из неё невероятную догадку:

— Не может быть!

Он набрал номер телефона и, срываясь на хрип, прокричал:

— Галя! Это Роман, я могу сейчас принести тебе один из вещдоков по делу Елены Строгановой для установления тождественности с таким же предметом на фотографии. Это надо срочно!

— Срочно?! — недовольно проворчала трубка голосом эксперта.

— Срочнее не бывает! — рявкнул Роман.

— Срочно портки надо успеть снять, когда припрёт. У вас вечно так…

— Галя, меня припёрло! — заорал Васенко.

— А ты где? — поинтересовалась Долженко.

— Галя, не тяни время! Это очень важно и очень срочно… Я в хранилище вещдоков. Давай привезу прямо сейчас.

— Чую, горит! Не смей выходить с этим из помещения, — рявкнула трубка. — Говори номер улики. Я приеду сама с ходатайством на истребование от судьи. Не торопись. Изымешь сам — потеряешь доказательную базу. Понял меня? Едрит твою картошка!

— Понял, — жалобно пискнул Васенко.

Стрелки настенных часов в кабинете майора Васенко приближались к двадцати одному часу. Роман отложил в сторону заключение эксперта по предмету из ящика вещдоков дела Елены Строгановой, рядом лежало заключение по крови на платке из дела Светланы Кобзарь и заключение по определению ДНК из анализов «пациентов Икс» клиники Гроссмана. Роман понял: он нашёл убийцу и может доказать его вину, уличить, ткнуть носом. Теперь майор Васенко знал: все убийства совершил один человек, но не понимал — почему? Первое дело в его практике, когда есть доказательства вины и нет мотива. Зачем? Что сделали эти девчонки этому большому, сильному, неглупому человеку? Жизненные пути его и его жертв разошлись в противоположные стороны очень давно. Что может их объединять?

Роман ещё раз взглянул на часы. Сейчас в Австралии пять часов утра. Рано. Надо подождать ещё часика три и позвонить Регине. Он уверен, она узнает его и прояснит обстоятельства гибели Ксении Звягинцевой. Теперь Роман убеждён: Ксению убил он же. В первый разговор с Региной Васенко с Исайчевым поняли: дочь профессора что-то важное недоговаривает. Почему? Они расследуют дело её отца — казалось бы, дочь должна рассказать обо всём, что знает. А Регина молчит, утаивает! Почему? Боится? Чего? Кого? Теперь, связав все верёвочки в одну, Роман понял почему. Он поднялся, собрал бумаги со стола и, заперев их в сейф, набрал номер домашнего телефона Исайчевых. Трубку взяла Ольга.

— Привет, Олюш! Роман. Узнала? — устало выдавил из себя Васенко. — Вы Киру забрали с работы? Хорошо. Михал Юрич дома? Хорошо. Сейчас подъеду.

Вот уже больше месяца кто-то из них троих забирал Киру с работы. Бережёного бог бережёт. Роман никогда не пренебрегал этим правилом. Чаще всего за Кирой заезжала Ольга. Роман позже забирал возлюбленную из дома Исайчевых. В доме товарища он с завистью наблюдал, как Михаил и Ольга относятся друг к другу. Ольга была для Михаила не только женой, но и соратницей. Совсем недавно они обсуждали пришедшую Ольге мысль о создании своего детективного агентства. Мысль была призрачной, малоосязаемой, но привлекательной для всех троих. Ни у кого не вызывало сомнения: директором их агентства может быть только Ольга. Роман любил Киру, но соратницей её не чувствовал. Ну и пусть, зато с ней уютно и тепло. Кира не мешает его делу, не пилит за долгие задержки на работе, с удовольствием выслушивает его. Это немало!

Роман нажал кнопку на домофоне, и калитка, ворча и покряхтывая, открылась.

Хозяева и гостья обретались в кухне. По начатой бутылке коньяка на обеденном столе Роман понял — к первой рюмке он опоздал. Ольга с Кирой хлопотали у плиты, а Исайчев с размягчённым коньяком выражением лица о чём-то мечтал.

— Ну? Что так поздно? — Михаил растянул губы в благостной улыбке, подавил зевок. — Спать уже пора, а ты только явился. Новости есть?

Роман отставил в сторону приготовленную для него рюмку и, взяв из шкафа чашку для кофе, налил золотистый напиток в посудину вскрай, залпом выпил, налил ещё:

— Мы нашли его, Миша.

С лица Исайчева соскользнула навязчивая дрёма. Он проснулся! Роман протянул Михаилу телефон, на экране которого высвечивался первый лист экспертизы Долженко. Исайчев прочитал документы, снял очки и, протерев их извлечённой из кармана брюк бархатной салфеткой, спросил:

— Зачем он это делал? Мотив?

Васенко невразумительно пожал плечами:

— Самому хочется понять…

— Господа офицеры, — вмешалась в разговор Ольга, — вам кажется приличным изъясняться на только вам понятном языке? Может быть, посвятите и нас? Если это невозможно, то не надо было начинать…

Роман забрал из рук сослуживца телефон и без лишних слов протянул его Ольге. Ольга, начав читать, присела на стул и, закончив, удивлённо посмотрела сначала на мужа, потом на Романа, едва расщепляя мгновенно высохшие губы, спросила:

— Коста? Это он девочек? За что?

Три пары глаз смотрели на стоящую у плиты Киру, и только Роман осмелился спросить:

— Кирик, ты всё рассказала нам? Теперь ясно — это доказанный факт, Свету Кобзарь довёл до самоубийства её муж Константин Тодуа. Лену Строганову, Леонида Гроссмана убил он же. По-видимому, и Ксению Звягинцеву. Тебя, вероятно, пытался убить тоже Коста.

Кира вздрогнула, попятилась, опрокинула стул, заговорила быстро, заикаясь:

— Не-е-ет! Этого не может быть! Он, когда узнал о смерти девочек, разволновался и очень сильно сокрушался. Коста не мог! Не мог!

Исайчев резко встал, опираясь обеими руками на обеденный стол, переспросил:

— Когда узнал о смерти девочек? Кто ему рассказал?

Кира испуганно съёжилась, Роман заворожённо смотрел ей в глаза, не мигая, только до белых костяшек сжимал выложенные на стол кулаки. Ольга отшатнулась от него, учуяв запах пота и квашеной капусты.

Кира, срываясь на хрип, закричала:

— Когда Роман уехал в Хвалынск, я подумала, это Иванников. Ты же сам говорил, что едешь проверять почти доказанную версию. Испугалась за Косту. Он ведь тоже мог его уби-и-и-ить…

Роман рывком бросился к подруге, но между ним и ей встала Ольга.

— Не смей! — прошипела Ольга, отталкивая Романа. — Не смей!

— Ты… ты… ты… гадина, навела его на старика! — крикнул Роман и рухнул на стул, закрывая лицо ладонями. — Как у тебя язык не отсох!

Кира взмахнула руками, пытаясь отбросить слова Романа, метнулась к выходу и, в чём была, выбежала из дома Исайчевых.

— Миша, — умоляюще посмотрев на мужа, вдохнула Ольга, — она раздетая, простудится…

— Ничего, — жёстко ответил Исайчев, — побегает, согреется! Такси возьмёт… — Обращаясь к Васенко, спросил: — Ты распорядился, чтобы за Костой приглядывали?

Роман кивнул и, подойдя к окну, распахнул его настежь. Морозный воздух, превратившись в сквозняк, ворвался в нагретую кухню, прошёлся по верхним полкам, заглянул под стол, обозначая себя трепетом скатерти и занавесок, разлохматил редкую шевелюру Романа. Ольга многозначительно посмотрела на мужа и, тихо прикрыв за собой дверь, вышла. Сквозняк торкнулся в закрытую дверь, прорваться не смог, обиделся и вылетел обратно в окно. В кухне появился запах талого снега, набухающих почек сирени.

— Ромка, оставайся сегодня у нас, — осторожно начал Исайчев, — завтра с утра позвоним Регине. У тебя фото Косты здесь есть?

Роман, не оборачиваясь, едва шевельнул плечами.

Михаил подошёл к плите, включил горелку, поставил на огонь чайник. Увидел в открытой створке окна отражение лица Романа. Подумал: «Копилка сказала бы — отражение есть, а лица нет».

Заварив чай и разлив его по глиняным кружкам, Исайчев, стараясь добавить в голос бархата, предложил:

— Рома, закрой окно, обморозишься и меня заморозишь. Давай попьём чайку и порассуждаем. Смотри: Коста получил от Киры информацию, но не уехал. Значит, не чувствовал и до сих пор не чувствует опасности.

— Он под подпиской о невыезде, — серым голосом отозвался Васенко, — и знает, что ты в любой момент можешь его вызвать.

— Плевать он хотел на подписку! — не согласился Михаил. — Если бы Коста опасался, свалил немедля, не сомневаюсь. Значит?

Васенко закрыл створку окна, потянул портьеру, отгораживаясь от навязчивого света ночного фонаря у дома. Обхватил замерзшими руками горячую кружку, попросил:

— Позвони её отцу. Спроси, приехала? Ещё замёрзнет, не хочу грех на душу брать…

Исайчев, отхлёбывая из кружки мелкими глотками чай, указал Васенко взглядом на стул, обронил бесстрастно:

— Уверен, Ольга уже звонила. Ты её знаешь…

Роман, неловко кособочась, сел за стол и, разглядывая тёмное нутро кружки, повторил фразу Исайчева:

— Значит? Значит, Коста считает, что у нас ничего на него нет и не может быть. Думаю, он прикинул: если стронется с места, ты пойдёшь по его следу более настойчиво, и тогда… Тогда ты добудешь его даже в Антарктиде!

— Правильно, — удовлетворённо хмыкнул Исайчев, радуясь, что Роман приходит в себя и начинает мыслить. — Тодуа в этом городе есть что терять. У него цель — кресло премьер-министра. Коста считает, что обвинить его в доведении до самоубийства жены будет невозможно. Он ведь не в курсе, что у нас есть платок с их кровью и показания сестры. Маловато, конечно, но при совокупности всего им содеянного и это к месту. Об уликах по делу Елены Строгановой Коста не догадывается. Господин нотариус убеждён — на мосту его никто не видел. Тогда о машине в гараже и Пеняскине мы тоже ничего не знаем. Теперь Ксения Звягинцева. Что по ней?

Роман, подавив вздох, произнёс:

— Предполагаю, Сибукова сообщила Тодуа то, что к тому времени мы нарыли, — это версия мести Иванникова за причинённое ему в школьные годы унижение. Предостерегла от опасности. Рассказала о гибели Елены. Информировала о Ксении, убитой машиной в Австралии. Наверняка сказала, что машина принадлежала женщине, с которой она училась в одном институте и позже эмигрировала в Австралию. И тогда он понял: именно здесь тонко и может порваться. Если?! Если, конечно, Регина, а я убеждён, они знают друг друга, заговорит. Думаю, дочка профессора узнала его на видеозаписи. Если так, она может догадываться о мотиве преступления.

Исайчев, гася возбуждение, вскочил и по своей давней привычке принялся короткими, резкими шагами мерить комнату, кружась вокруг обеденного стола:

— Правильно, Роман. Регина может помочь разгадать мотив. И это, конечно, не пресловутое увеличение мужского достоинства. Сего добра уже сколько угодно! Мужики перестали стесняться, даже бахвалятся этим. Здесь другое. Именно это другое толкнуло его на убийство профессора. Именно это другое может объяснить остальные его преступления. Отчего доктор Эздрин поместил его в разряд «пациентов Икс»? Коста понимает, что только Регина может ответить на этот вопрос. Она последнее опасное для Косты звено. Пока он в Сартове, Регине ничего не грозит. Смертью Гроссмана он убивает двух зайцев: убирает документы, которые могут что-либо прояснить, и выманивает в Россию Регину. Я уверен, у Тодуа всё готово, чтобы дочь Гроссмана замолчала. Нам надо завтра кровь из носа разговорить её. Смотри, как лихо он провернул дело с умершим Пеняскиным? Хотя чему я удивляюсь, именно нотариус может одним росчерком пера превратить любую бумажку в подлинный документ. Даже оживить мертвецов и отправить их на край света — например, в Австралию.

— Я подслушала ваш разговор с Ромкой, — виновато сообщила Ольга, стоило только Михаилу появиться в их спальне. — Прости. Но слушала только обсуждение темы Косты, дальше пошла спать. Ты бы мне всё равно рассказал.

Исайчев поморщился, укоризненно покачал головой и вредным голосом изрёк:

— Чтоб я когда-нибудь рассказал ещё хоть одной бабе, с которой сплю, следственную тайну?! Лучше смерть!

Ольга, опершись на локоть, приподнялась на кровати и неожиданно звонко, растягивая слово, заголосила:

— Че-е-во?!

— Так сказал Роман! — с пулемётной скоростью выстрелил Михаил, при этом скосив оба глаза к переносице. — Я-я-я к нему даже частично не присоединяюсь! Во-первых: я-я-я с бабами в принципе не сплю. Во-вторых: я-я-я с ними не обсуждаю следственные секреты. В-третьих: мне достаточно моей женщины, которая ни в коем случае не баба. Но и с моей женщиной не стал, если бы она не была консультантом-психологом Следственного комитета. Это вам, барышня, понятно? — И, вернув глаза на привычное место, добавил обычным голосом: — А если серьёзно, ты хорошо сделала, что подслушала. Мне теперь нет нужды пересказывать вам, барышня, разговор, поскольку именно тебе, дорогая, придётся уже сегодня утром говорить с Региной.

— Почему мне?

Михаил удобно угнездился в кровати и, закрывшись одеялом почти до подбородка, загадочно произнёс:

— Недавно я узнал, что в десятирублёвых монетах, которые мы держим в руках по несколько раз в день, есть сюрприз. Знаешь его?

Ольга вновь взглянула на мужа с удивлением:

— Знаю. Внутри цифры ноль имеются скрытые изображения: число 10 и слово «руб». Почему ты вспомнил об этом?

— Потому что их можно поочерёдно увидеть в зависимости от угла, под которым рассматриваешь монету. Ты, Копилка, должна посмотреть на Регину под другим углом. У Романа взгляд замылился, он может женщину напугать. Тем более сейчас, когда майор не в настроении, эта болтливая кукла напрочь выбила его из колеи… Но, главное, он мужик. Женщина женщине скажет значительно больше. Хорошо подумай, Копилка, прежде чем начать разговор. От него многое зависит. Ты же поняла — мы нашли его! Но уличить и понять, почему Коста это сделал, надеемся, поможет Регина. Я очень надеюсь, Копилка. Иначе нам туго придётся… Мы работаем и с другими свидетелями, но дочь Гроссмана ключевая.

Ольга задумалась, сосредоточенно изучая игру теней и света на глянцевом натяжном потолке. Она лежала неподвижно некоторое время, а потом вдруг взмахом руки прогнала от себя ненужные мысли и, ткнув мужа локтем в бок, с иронической интонацией в голосе заметила:

— Ты удивляешь меня, Мцыри. Твои нумизматические знания зашкаливают. Откуда это?

Михаил чуть улыбнулся, подумал: «Ну вот и хорошо! Значит, родная, ты решила, как завтра разговаривать с Региной», — и, повернувшись к Ольге лицом, легонько дунул ей в нос и ласково произнёс:

— С кем поведёшься…

Утро в Следственном комитете было, как всегда, суматошным. Роман провёл ночь без сна, пил уже третью чашку кофе. На сегодня у него намечено два разговора со свидетелями по очередным делам, но пригласить людей, маявшихся у дверей его кабинета, не решался. Боялся сорваться, нагрубить, если что пойдёт не так. Он выглянул за дверь и, извинившись перед ожидающими, пригласил их прийти завтра в это же время, после чего запер дверь на ключ, позвонил дежурному офицеру, предупредил: к нему никого. Офицер понимающе хмыкнул, но тут же сообщил: поздно! Прямо сейчас к нему идёт оперативник из убойного отдела одного из районных ОВД. Васенко не успел положить трубку внутреннего телефона, как услышал стук в дверь. Нехотя поднявшись, Роман впустил посетителя в кабинет:

— Говори, Николай Анисимович, с чем пожаловал?

Пожилой оперативник с «большим клубком нервов» в районе живота втиснулся в кресло у стола майора Васенко и, пыхтя, извлёк из папки несколько исписанных листков бумаги.

— Нашёл я, Роман Валерьевич, ниточку, которая тянется от бандюгана Пеняскина к почтенному нотариусу господину Тодуа. Правда, не конкретно к нему, но в его контору точно.

Роман сгрёб себя в кулак и сосредоточился:

— Давай, Анисич, докладывай по порядку.

— Я в его конторе принялся поначалу регистрационные книги читать, а потом подумал: откуда такой гладкий господин, как Константин Андреевич, может знать сидельца из «Крестов» Пеняскина Сергея Георгиевича? Ну самое простое — это если Пеняскин приходил к нему по каким-то делам. Но приходить он мог только до своей кончины, то есть больше восьми лет назад. Значит, искать его следы надо не в конторе «Коста Тодуа», а в архиве реестров нотариальных дел. И точно. Нашёл я там наследственную сделку, зарегистрированную Пеняскиным именно в искомой нотариальной конторе. Заверила её нотариус Сергеева Т. Т. Сергееву Т. Т. обнаружил на даче в посёлке Швырёвка. Татьяна Терентьевна давно на пенсии. Но память имеет отменную. Она вспомнила бандюгана Пеняскина и даже его наколки на руках. Говорит, что забыть этого героя она долго не могла, так как после присутствия оного в её кабинете часа три проветривала помещение по причине наличия запаха несвежих носков. Но, главное, Татьяна Терентьевна вспомнила — Пеняскин забыл на столе свой паспорт. Она, чтобы исключить вторичное посещение Сергея Георгиевича, передала забытый паспорт секретарю господина Тодуа, а точнее, положила сей документ на её стол, сопроводив свои действия поясняющей запиской. Пеняскин вернулся за паспортом дня через три, но секретарь найти документ не смогла, за что была лишена квартальной премии. Всё мной сейчас сказанное изложено в протоколе.

Васенко бегло просмотрел протокол, отложил его в сторону, спросил:

— Что по интересующим меня датам, Николай Анисимович, выяснили что-нибудь?

— А как же! — Оперативник вновь открыл папку, вынул из неё следующий листок. — За четыре дня до интересующей даты господин нотариус пребывал на конференции в столичном граде Москве. Это подтверждает его собственноручная подпись в журнале регистрации. Я опросил двух сартовских нотариусов — тех, что в это же время были там же, они подтвердили: Константин Андреевич Тодуа на конференции присутствовал, и на заключительном фуршете тоже. Зато господин Пеняскин, будучи глубоко умершим, в этот же период вылетел из аэропорта Домодедово рейсом Москва — Тель-Авив в Израиль и вернулся за день до окончания конференции. При этом его перемещение из Сартова в Москву ни на одном из средств передвижения не подтверждается, конечно, если не считать автомобиль или перекладные, что тоже возможно. Вот как-то так.

Васенко протянул оперативнику руку для пожатия:

— Хорошая работа, Николай Анисимович. Кто, кроме вас, может так скрупулёзно копаться в архивах? Никто! Подскажу вашему начальнику, чтобы он вам премию выписал за изобличение опасного преступника.

Оперативник руку пожал, но не отпустил, попросив:

— Скажи ему, Роман Валерьевич, чтобы он меня через полгода на пенсию не спроваживал. Я ещё послужить могу не хуже шустрого молодняка. Они ведь штаны в архивах протирать не любят…

— Скажу, Анисич, — пообещал Васенко.

Дверь за оперативником закрылась, Васенко вынул из кармана сотовый телефон, поводив по дисплею пальцем, увидел фото улыбающейся Киры, номер её телефона и имя. Секунду помедлив, коснулся команды «Удалить». Аппарат команду выполнил.

Ольга отметила, как резко отстранилась от экрана монитора Регина, увидев лицо незнакомой женщины, как метнулась в её сторону колкая льдинка разочарования.

— Вы кто? Где Роман Васенко? Вы по какому поводу? — выстрелила очередью вопросов дочь профессора Гроссмана.

— Здравствуйте, Регина! Моё имя вам ничего не скажет, но всё же представлюсь: Ленина Ольга Анатольевна, консультант следственной группы. Принимаю участие в расследовании дела вашего отца.

— Ленина. Ленина? Вы Ольга Ленина! — Регина выдохнула и расслабилась, заметно опустив напряжённые плечи. — Отчего же незнакомо? Как раз знакомо. Его называл папа, когда после долгого перерыва позвонил в Австралию. Он назвал вашу фамилию. Ведь это вы дали ему номер моего телефона и поддержали его желание позвонить. Получается хоть и на короткое время, но вы вернули мне отца. Спасибо! Слушаю внимательно.

— Скажите, Регина, вам о чём-нибудь говорит имя Константина Андреевича Тодуа?

Регина, усмехнувшись, неожиданно спросила:

— Ольга, нашему разговору не помешает шум океана? Он сегодня более спокойный, чем в последний разговор с Романом, но всё равно шумит… шумит… — И, посуровев голосом и лицом, будто выплюнула: — Да, я знаю его. Много-много лет. Он… он… Он?! Вы хотите сказать, что Коста…

Регина запнулась, её лицо перестало подчиняться воле, и она, зажав рот обеими ладонями, умоляюще посмотрела на собеседницу. Ольга не стала её жалеть:

— Есть подозрение, что он убил вашего отца, и не только его…

То, что случилось потом, Ольга вспоминала ещё долго: на лбу Регины выступили мелкие бусинки пота, они катились вниз, срывались каплями с бровей, некоторые, соединяясь, прокладывали русло и бежали ручейками по спинке носа, собирались в крупную дрожащую каплю на его кончике. Женщина пыталась сделать глубокий вдох, но не могла, а только лихорадочно, будто захлебнувшийся мотор, выталкивала из себя липкое отчаяние. Она открывала в немом крике рот, но сказать так ничего и не могла.

Кто-то присутствующий в комнате, но невидимый Ольге просунул руки в подмышки Регине, легко поднял и унёс от экрана. Ольга услышала, как этот кто-то сказал:

— Excuse me, Madam! Our patient can’t speak to you. She’ll talk to you later[24].

Ольга откинулась на спинку стула, закрыла глаза, тихонько застонала, покусывая иссохшие губы. Затем резко встала, побродила по комнате и, вынув из кармана брюк телефон, набрала номер, обозначенный как «Мцыри», сказала, дождавшись ответа:

— Я не смогла, Миша… не смог-ла-а… — и закончила разговор, нажав на кнопку «Отбой».

Исайчев перезвонил Ольге через три часа:

— Выкинь из головы всё, что надумала. Ты молодец! Регина прислала эсэмэску: «Вылетаю сегодня рейсом Айерс-Рок — Москва, по прибытии в аэропорт позвоню. Регина». Роман уже поговорил с ней и собирается встречать в Москве. Всё хорошо, Копилка. У тебя ещё будет время пообщаться.

— Миша, она его любила! — отчаянно выкрикнула Ольга. — Нет! Не любила — она любит его до сих пор. Тогда, когда Роман показывал ей видеозапись из клиники, она его узнала, но надеялась… Сегодня Регина поняла: надежды нет — это он. Я думаю, что Коста тот самый человек, из-за которого профессор Гроссман выгнал её из клиники.

— Она сказала тебе об этом?

— Нет, Миша, я поняла по её реакции… Она любит его… Скажи об этом Ромке, пусть знает… Она любила его и тогда, и сейчас.

Исайчев был доволен решением Романа выехать на машине в Москву встречать Регину Гроссман. Время в пути около двенадцати часов, и Роман наверняка воспользуется им, чтобы лучше узнать дочь профессора. Он может разговорить любого, даже совсем мутного собеседника и выудить то, что тот не поведал бы никогда и никому. Сейчас именно эта способность Васенко интересовала Исайчева более всего. Показания Регины могли сильно подкрепить версии следователей по делу КЕКСов.

Сейчас, сидя в кабинете, Михаил ждал от Романа звонка. Васенко объявился ближе к полуночи, сообщил, что Регину отвёз к матери.

— Удалось? — поинтересовался Михаил.

— Нет. Она, как только села в машину на заднее сиденье, так минут через пятнадцать заснула. Спала всю дорогу. Не ела. Не пила. Только спала. Слабая очень после химиотерапии. Мне пришлось по дороге подсадить автостопщика — мужика. Трудно одному за рулём сутки подряд. Мужик весёлый попался. Всю дорогу анекдоты травил — так и доехали. Когда прощались, она просила завтра часам к двенадцати подойти к ней Ольгу. Регина готова к разговору.

— Хорошо, отдыхай.

Шурша шинами по ледяной шуге на асфальте, машина медленно продвигалась вдоль кирпичного, покрашенного в салатовый цвет забора и остановилась у металлических ворот, украшенных кованой виноградной листвой. Ольга заглушила мотор, в наступившей тишине услышала, как по крыше барабанит дождь, убивая последние, уже напитанные водой и почерневшие от грязи старые сугробы. Выходить из тёплого салона не хотелось. Хотелось нажать на педаль газа и поехать домой, разжечь камин, плюхнуться рядом в мягкое кресло. Но ещё больше Ольге не хотелось вступать в разговор, который от неё ждут Михаил с Романом. Но сказать об этом мужу она не решилась. Не решилась даже намекнуть. Исайчев никогда бы не пошёл против её воли, тут же всё отменил и поехал сам. В результате разговор по душам превратился бы в допрос. Ольга заставила себя выйти из машины. Прикрыла голову красной кожаной папкой для бумаг, бегом, хлюпая по лужам, приблизилась к воротам. Прежде чем поднять руку и нажать на звонок домофона, Ольга, предвкушая, что ей придётся ещё несколько минут ждать отзыва и мокнуть под дождём, зябко подёрнула плечами. К её удивлению, дверь тут же мягко отворилась, и Ольга, разгоняя носками сапог скопившуюся на дорожке воду, побежала к небольшому, уютного вида дому. Не доходя до двери двух шагов, Ольга заметила, как в огромном, больше похожем на лупу смотровом глазке на секунду мелькнуло что-то тёмное, и после звона цепочки дверь приоткрылась. В щёлке никто не показался, только послышался чётко сформулированный вопрос с категоричными пояснениями:

— Если вы Ольга Ленина, так? Тогда входите. Если провожать Леонида Лазаревича? Ещё не пора. Если вы из прэссы? Пошли вон… Если…

— Я Ленина, к Регине! — поспешила объявить себя Ольга.

Вновь послышался звон цепочки, и дверь распахнулась. Ольга вошла, едва не столкнувшись с женщиной маленького роста, не более метра пятидесяти, сухонькой, с огромной копной рыжих вьющихся, похожих на пружинки, волос и напряжёнными, заплаканными глазами-бусинками:

— Не надо мне хмуриться, лучше десять раз спросить, чем один раз заблудиться. Я мама Регины, Ида Соломоновна. Идите, она вас ждёт, идиётка!

Старушенция проводила гостью до двери спальни, легонько толкнула в плечо, сопровождая действия причитаниями:

— Идите, идите… Расскажете потом, как мой ребёнок мог сделать такую глупость… — И, пропустив гостью, Ида Соломоновна сама не вошла, но громко спросила: — Регинка, ты писать не хочешь? И не делай на меня лицо… Писать хочет каждый человек, независимо от должности… Сама пойдёшь или «кря-кря» принести?

Не дождавшись ответа, старушка закрыла дверь, громко стукнув створкой.

В спальне под белым атласным одеялом, намеченная контуром тела, лежала, вытянувшись во весь рост, дочь профессора Гроссмана. Её лицо было спокойно. Регина выспалась. В комнате пахло медикаментами и досадой. Ольга знала, как пахнет досада. Она пахла театральным антрактом. Впервые Ольга почувствовала запах досады, когда однажды в театре посередине понравившегося спектакля объявили антракт. Позже она поняла: досада — это всего лишь запах растревоженных пыльных театральных кресел. Сейчас в комнате Регины пахло лекарствами и антрактом.

— Проходите, Ольга. Осмотритесь и присаживайтесь, где глянется. Разговор будет неприятный? — больше утверждая, чем спрашивая, проронила Регина. — Вы ждёте от меня подтверждения ваших выводов по поводу Константина Тодуа. Так?

— Не так! — присаживаясь в кресло у окна, отрицательно качнула головой Ольга. — Нам, конечно, хотелось бы знать больше, чем мы знаем, но вы ничего не должны.

Ольга выдержала долгий внимательный взгляд Регины.

— А вы рассказали бы, если бы любили?

— Я — да! — без раздумий ответила Ольга. — Будучи уверенной в его причастности к смерти моего отца — да! И я не сомневаюсь в вашей уверенности. Ведь на видеозаписи Константин Тодуа.

Регина, не поднимаясь, взяла с тумбочки детский поильник с трубочкой и, дотронувшись до неё губами, сделала несколько затяжек:

— Извините, диабет, рот сохнет…

Ольга забеспокоилась:

— Вам трудно говорить? Может быть, позже — завтра, например?

— Нет-нет, — встревожилась Регина, — покончим с этим сегодня. Я вполне могу общаться. Просто слабость. Но слабость в теле. Слава господи! Не в голове. С чего начать? Давайте с начала… — Регина виновато усмехнулась. — А с начала получается так… У Косты в телефонной книге записаны номера многих женщин, и я тоже там есть. Знаете, в школе у меня не было ухажёров. Некрасивая рыжая еврейская девочка не могла претендовать на внимание завидных женихов. Участь моя была предопределена встречей с Борькой Эздриным. Его обожала мама и мечтала выдать дочку замуж. Однако папа Борьку терпеть не мог. Но в еврейских семьях мама — это мама. Однажды на каком-то званом обеде, где собрались значительные люди города, мы оказались с Константином Андреевичем за столом. По одну сторону от меня он, по другую — мой тогда уже муж. В тот вечер, впрочем, как и всегда, Косте уделяли слишком много внимания, и Борис, может быть, от зависти или просто из-за самолюбия грубо зацепил его. Тодуа решил наглеца наказать: он увёз меня с ужина к себе на дачу. Коста никогда и ничего не обещал… — Регина замолчала, закрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула. — Как Косте удалось вытравить из меня всех и всё, остаётся загадкой. Мы встречались ещё раза три, а потом он в присущей безапелляционной манере сказал: «Регинка, я стал замечать твои недостатки — это скверно, надо на время расстаться, необходимо их забыть…» И забыл! Только забыл меня целиком. Я не смогла.

Дверь в спальню открылась, и Ида Соломоновна ввезла хромированный столик, заставленный чашками, плошками и возвышающимся над всем этим фарфоровым кофейником.

— Я понимаю, что еврейке досталось девять мер болтливости из десяти, но желудок иногда тоже надо чем-то радовать, чтобы потом он радовал кишочки и вы бы не умерли посреди полного здоровья. Моей идиётке это уже не поможет. Худую селёдку поить кофеем — дурной тон! — Ида Соломоновна подкатила столик к постели дочери и, глядя на неё мокрыми глазами, закричала, выводя голос на самую высокую ноту: — Не смей помирать! Ешь! Успокой мою душу. Лёня говорил, что он ни разу не видел, чтобы кто-то умирал на сытый желудок… — И, воззрившись на Ольгу, добавила: — Вы же милицыонэр, прикажите ей!

— Ма-а-ама! — взмолилась Регина. — Не бойся, я не умру. Иди, пожалуйста, дай поговорить.

Ида Соломоновна, смахнув ладонью слезу, сгорбив и так не слишком прямую спину, пошла на выход, таща за собой огромные стариковские мужские тапки.

Ольга взяла со столика чашку с творогом, подала Регине:

— Вы, действительно, поешьте. Я не тороплюсь. Успеете сказать всё, что хотели.

Регина, опираясь на локти, привстала и, подтянув тело, села, прислонившись к спинке кровати. Съев несколько ложек творога, заговорила:

— Коста позвонил через год. Позвонил поздно ночью и просто выдавил из себя: «Регина, спасай… Я умираю…» Сразу его голос не узнала, но как-то поняла, что это он. Наверное, потому, что ждала его звонка. Оказалось, Косту везут в машине скорой помощи прямо из постели очередной любовницы с катастрофическим диагнозом: «обширное повреждение покровных тканей пениса неясного происхождения». Борька его осмотрел. Он в этом деле специалист и, пожав плечами, резюмировал: «Ни он, ни я не можем понять, что происходит, но процесс идёт быстро. Судя по распустившемуся, как багровая роза, детородному органу, мы имеем гангрену. У него снижаются болевые ощущения, отмирают нервные окончания. Температура под сорок. Начинается интоксикация организма. Вероятна ампутация. Затянем — будем иметь летальный исход». Приказал срочно вызывать жену. Она примчалась, но толку от этого не было никакого — мычала как недоеная корова и не давала своего согласия на операцию. Время шло, мы метались и приступили к решительным действиям только тогда, когда на пороге клиники появилась его мама. Она подписала все нужные бумаги. Борис провёл пенэктомию[25]. Потом было ещё несколько операций по фаллопротезированию. Борис обещал Косте восстановить ощущение оргазма, но, увы, современные методики не дают такой возможности. Борька просто выкачивал из Тодуа деньги.

Регина обмякла на подушках и, прикрыв глаза, попросила:

— Вы можете сварить нам нормальный кофе? Мама по старой привычке варит отвратительный, невозможно пить… Я привезла из Австралии свой. Скажите: велю дать именно его. Она постесняется отказать гостю. Мама хорошая, только чересчур бережливая… Папа оставил ей достаточно, но она всё равно боится умереть от нищеты.

— Да-да. Я сейчас приготовлю, — торопливо закивала Ольга, — только скажите: вы тогда выяснили, отчего это с ним случилось?

Регина иронично, чуть скривив губы на одну сторону, произнесла:

— Это был белый чилийский перец очень мелкого помола, который ему кто-то насыпал в презерватив. Коста опрометчиво держал сие предохранительное средство в кармане брюк. Он с юности серьёзно относился к контраце́пции, не допускал незапланированных деток. Не любил подобных сюрпризов…

— Да вы что?! — изумилась Ольга и, уже встав с кресла, присела вновь.

— Ну вот, — с усталой усмешкой произнесла Регина, — теперь я вижу, вы такая же, как все мы, — кумушка, а не суровый работник Следственного комитета.

Ольга мгновенно покрылась гусиной кожей, на лице появились красные пятна.

— Вы правы: такая же, как все. Только я совсем не ожидала… что эт-т-то, ну эт-т-то… Это же для мужика… Как Коста всё это пережил?

Регина, увидев обескураженное лицо Ольги, усмехнулась:

— На протяжении целого месяца мы не могли привести нервную систему Косты в относительный порядок. Всё время подгружали его. Вспоминать тошно… Давайте всё-таки попьём кофе.

Ольга торопливо пошла к двери, открыв створку, обернулась, хотела задать Регине ещё один короткий вопрос, но увидела, что та заснула. Женщина дышала ровно, и лицо её было спокойным.

В кухне, опираясь локтями на стол, положив голову в ладони, с закрытыми глазами сидела Ида Соломоновна. Она услышала Ольгу, вздрогнула, засуетилась:

— Деточка, вам что-то надо?

— Да, Регина хочет, чтобы я сварила её бразильский кофе по своему особому рецепту. У вас есть какао?

— Кофе или какао? — переспросила Ида Соломоновна.

— И кофе и какао. Мой кофе называется «кофе на подушке» — это вкусно. Вам сварить?

Ида Соломоновна качнула головой:

— Свари, попробую из любопытства. Что ты хотела спросить, девочка?

— Почему вы решили, что я хочу спросить? — улыбнулась Ольга.

— Лицо твоё вижу. Ты ведь в наш дом пришла не кофе варить. Спрашивай, чего уж…

Ольга поставила на конфорки две турки: одну наполнила стаканом молока, другую водой. Присела на край стула:

— По какой причине Леонид Лазаревич прогнал дочь из клиники?

Ида Соломоновна поменяла позу — положила руки на стол, сжала кисти в замок:

— Говорят, язык держи, а сердце в кулак сожми. Регинка не умела ни того ни другого. Я ведь слышу, как вы там разговоры лопочете. Что лопочете, не разбираю, а вот имя Коста слышится хорошо. Любила она его. А когда из него кто-то сделал злого деревянного мальчика, он совсем ум потерял. Бесновался сильно. Регинка душу всю изорвала. А однажды на его вопрос «Кто?» выкрикнула: «Ты жену свою спроси, она ведь твои брюки чистила». В это время Лёня вошёл в палату и всё услышал. Коста тогда белым стал, как стираная наволочка, сказал только одно слово: «Убью!» — Лицо Иды Соломоновны накрыла гримаса испуга: — Смотри, смотри, молоко убежит…

Ольга метнулась к плите, чуть убавила огонь, затем в кипящее молоко добавила две ложки какао, а пламя под туркой с водой выключила. Ида Соломоновна вопрошающе вскинула брови. Ольга пояснила:

— Регина не зовёт — вероятно, спит. Давайте я доварю напиток, когда она проснётся. Стылый кофе невкусен. Что было дальше?

Ида Соломоновна, соглашаясь, кивнула:

— Так… так… Что было дальше? Через несколько месяцев жена Косты умерла и Лёня выгнал Регинку и её мужа.

— А почему вы называете Косту злым деревянным мальчиком?

— Так называл его Леонид Лазаревич, — усмехнулась Ида Соломоновна. — Может, потому, что у него сердца не было? Может, у него не было чего-то другого? Этот мальчик часто привозил жену в клинику Леонида с различными травмами, а потом совсем убил…

— Она покончила жизнь самоубийством. Это доказано.

Ида Соломоновна покачала головой и возразила:

— Лёня сказал: «Жена деревянного мальчика на языке моей дочери повесилась…»

В проёме двери, замотанная в синий махровый халат, появилась Регина. На её сером исхудавшем лице показалась и сразу нырнула обратно вымученная улыбка.

— Да уж, — произнесла она глухим голосом, напрягая пересохшее горло, — отец тогда меня не пожалел… — Регина вопросительно взглянула на Ольгу: — У вас тут так хорошо пахнет. Вроде кофе, а вроде и не кофе вовсе… Угостите?

Она села подле Иды Соломоновны и так же, как мать, уложила руки: вытянула их на стол, сцепила кисти в замок. Ольга суетливо поставила на стол большие чайные чашки, заполнила посудины на четверть какао. Бросила в турку с закипающей водой две столовые ложки молотого кофе. Когда напиток в турке начал возмущаться, сняла с плиты и долила чашки. Ольге хотелось как можно быстрее доставить двум исстрадавшимся женщинам удовольствие.

— Попробуйте, мне кажется, это вкусно.

Мать и дочь разом отхлебнули напиток и одновременно одинаково поцокали языками, а Ида Соломоновна воскликнула:

— А говорят, в жизни нет больше радости! Я ему пеняла: «Лёня, ты просто не умеешь варить кофе… Спроси у добрых людей, они подскажут…»

Регина пила напиток медленно, маленькими глоточками, как будто прощупывала вкус. Допив, попросила:

— Дадите рецепт? Вкусно и необычно. — Она повернула голову к окну, всмотрелась очарованным взглядом в картинку за стеклом. — Весна-а-а! Чудо! Я воспринимаю весну после зимы как чудо. В Израиле нет ничего, кроме лета: раннее лето, просто лето, позднее лето. В Австралии нет зимы, но есть весна и очень сильные ветра. Там, конечно, красивая весна, долгая… К ней привыкаешь. А здесь чудо! Сугробы — и вдруг из-под снега зелёная трава и неказистые, но цветы — чудо! — Регина на мгновение замерла, а затем резко повернулась: — Коста приезжал к нам в Израиль раза три. Он надеялся на Борины руки, которые, как полагал, могут восстановить бывшие ощущения. Я и муж знали — это невозможно, но объяснить ему тоже было невозможно… и страшно. Из Израиля мы уехали, не сообщив Косте нового адреса, а он всё равно нашёл.

— Вы уехали от него? — удивилась Ольга.

— Нет. Мы просто уехали. У Борьки начались от жары головные боли. Муж тогда думал, это от жары. Коста прилетел в Австралию через месяц — разнюхал, разыскал и приехал. Боря был уже плох. Тодуа увидел его, распереживался. Ушёл и пропал на целый день, а когда явился, был на себя не похож. Вероятно, понял, что надежды на полное возвращение прежних ощущений у него нет. И ещё в городе Коста увидел афишу с портретом своей землячки Ксении Звягинцевой. Когда рассказывал, у него дрожали руки от злости. Уезжая, объявил, что скоро приедет отдавать долги.

Ольга внимательно наблюдала за Региной, она видела её спокойное, даже отстранённое выражение лица, только голос, окрашенный в зависимости от сути проговорённого, менялся в интонациях, с этим Регина ничего не могла поделать, как ни старалась. Ольга не собиралась сегодня, в этой беседе, говорить о гибели Ксении Звягинцевой — это была партия Романа Васенко, но Регина начала сама, и Ольга решила её не прерывать. Они обе понимали: этот разговор только репетиция перед главным выходом — выходом основных действующих лиц. Ольга слышала, как, произнося имя Косты, вздрагивает голос Регины. «Интересно, — подумала Ольга, — она его боится или всё-таки любит? Вероятно, и то и другое вместе. Сейчас, проговаривая вслух то, о чём боялась даже думать, Регина выталкивает Косту из себя, пытается заменить любовь на ненависть…»

— Так он приезжал отдавать долги? — подтолкнула замолчавшую Регину Ольга.

— Да! Он их отдал! — горько усмехнулась Регина. — Тогда я даже не подозревала, что тоже должна ему. Мы, бедолажки, уверены: близкий человек, выделывая с другими нечто, никогда не свершит то же с вами. Ан нет! Совершит, и в большей степени.

Регина сунула руку в карман халата и извлекла серебристую, похожую на каплю флешку:

— Я готова доказать, что Ксению Звягинцеву убил Коста. — Она протянула её Ольге. — Здесь то, что его обличит.

В приёмной главы фирмы «Коста Тодуа» было солнечно и пусто. Если не считать кукольной секретарши, которая, благодаря своим миниатюрным размерам, была почти незаметна за обширным, из цельного массива столом. Она безмятежно, с выражением полного равнодушия на хорошеньком личике, пилкой для маникюра доводила до совершенства ноготки на длинных идеальных пальчиках. Двое мужчин внушительного вида и женщина, которую куколка будто бы не заметила, на миг оторвали её от дела, но только на миг. Уже в следующее мгновение девушка с карточкой, красующейся на белоснежной кружевной блузке в районе груди, с надписью на ней: «Кристина. Референт», продолжила делать то, что делала две секунды назад. Роман Васенко негромко кхекнул в надежде звуком привлечь её внимание, и у него, как ни странно, получилось. Кристина отложила в сторону пилочку и, вытянув правую руку, призывно пошевелила пальчиками:

— Ну-у-у, где ваши талончики?

— Какие талончики? — подал голос Исайчев.

— Каки таки талончики? — улыбаясь, передразнила Михаила сотрудница приёмной Константина Тодуа. — Конечно, на хлеб и водку! Какие ещё? Вы что, не регистрировались, что ли? В очередь не встраивались? Надо встраиваться… Константин Андреевич без записи не принимает…

— Мы по личному, — мурлыкнула Ольга, выглядывая из-за спины мужа. — Мальчики, покажите девочке удостоверения.

Роман с Михаилом сняли плащи, обозначив звёзды на погонах, и вытянули из внутренних карманов пиджаков вишнёвые удостоверения. Они медленно развернули их перед обескураженной физиономией девушки. Ольга тоже помахала своим документом, не разворачивая, добавила:

— Можете не докладывать, с такими талончиками нам везде можно. — Она решительно направилась к двери, увлекая за собой мужчин.

Уже отворив её, услышала за спиной крик:

— Константин Андреевич, к вам из Следственного комитета!..

Константин Андреевич Тодуа, в бежевом костюме, такого же цвета рубашке и тёмно-коричневом галстуке с золотой искоркой, поднял на входящих усталые, с розоватыми белками глаза, кивнул в знак приветствия и чуть качнул головой в сторону кресел, приглашая гостей присесть:

— Усаживайтесь, господа! Времени с гулькин нос, но всё равно рад вас видеть, особенно Ольгу Анатольевну.

Ольга села по другую от Михаила и Романа сторону переговорного стола, ближе к Константину Андреевичу. Ей захотелось ощутить запах его эмоций и помочь мужу правильно выбирать направления разговора. Она не понимала, почему Михаил решил пообщаться с Костой Тодуа вместо того, чтобы сразу арестовать его и вести допрос по всем правилам следственной работы на территории комитета. Аргументов для этого было более чем достаточно. Мало того, Коста мог отказаться от разговора и потребовать присутствия адвоката. Зачем Исайчеву эта морока? Нынешней ночью она несколько раз просыпалась и каждый раз отмечала — Михаил не спит. Он ворочался, скрежетал зубами, и под закрытыми веками было видно, как мечутся его глаза. Утром Ольге не пришлось, как обычно, расталкивать мужа. Когда она проснулась, его в постели уже не было. Михаил в кухне пил кофе. Ольга осторожно спросила:

— Я что-то не знаю?

Вместо ответа Исайчев указал ей взглядом на стул рядом, вытянул из кармана брюк сотовый телефон, набрал номер:

— Роман Валерьевич, возьми дело КЕКСов и ноутбук с видеозаписями. Подъезжай к десяти часам к конторе Косты Тодуа, жду.

На вопросы абонента Исайчев отвечал односложно: «Да», «Нет» — и в конце разговора заявил тоном, не терпящим возражений:

— Роман, я дам ему шанс!

На вопрошающий взгляд жены, ответил:

— Одевайся, Копилка, ты будешь нужна…

По дороге к месту, назначенному Роману, Исайчев молчал, только иногда в унисон мыслям поигрывал желваками. Сейчас, усевшись, на вопрос Косты: «С чем пожаловали?» — Исайчев ответил:

— Помнится, чуть больше месяца назад я обещал доказать вашу причастность к гибели Светланы Кобзарь, я готов это сделать. Кстати, она сама помогла нам уличить вас… А также могу доказать, что именно вы убили Ксению Звягинцеву, Елену Строганову, Леонида Лазаревича Гроссмана и покушались на жизнь Киры Сибуковой.

Болезненная, чуть ироничная улыбка тронула спокойное лицо Тодуа:

— Вы забыли, Михаил Юрьевич, ещё я убил тридцать пятого президента США Джона Фицджеральда Кеннеди и до кучи его любовницу Мэрилин Монро, урождённую Норму Джин Мортенсон. — Коста протянул руку к телефонной трубке: — Можно я приглашу своего адвоката, а заодно и бригаду врачей из психиатрической лечебницы?

— Погодите! — поспешил остановить нотариуса Исайчев. — Сейчас совершенно не нужен адвокат. Мы не собираемся задавать вам вопросы и ждать на них ответы. Мы расскажем, как вы это сделали. Говорить будете только в том случае, если сами захотите. Вопросы можете задавать любые. Итак, позвольте, я выберу место, с которого начать?

Ольга с изумлением заметила, как Тодуа расслабился. Она не почувствовала запаха страха, отчаяния или ненависти. Константин Андреевич улыбался не только губами, но и глазами, собирая вокруг них гусиные лапки морщинок. Никакие из запахов эмоций, ожидаемых Ольгой, не смогли перебить запах свежести хорошего мужского одеколона.

— Давайте начнём с гибели Елены Строгановой. Ведь это вы столкнули её с моста?

Константин Андреевич кивнул:

— Может быть… может быть… Какого конкретно моста?

Роман Васенко вынул из дела КЕКСов фото, предоставленное следствию старичком-астрономом, передал его Ольге, а она положила его перед Тодуа.

— Я продолжаю молчать… — взглянув на фотографию, отреагировал Коста.

— Ваше право, — кивнул Исайчев. — Роман Валерьевич, поясните господину нотариусу.

Васенко, прихватив из рабочей папки два конверта с фотографиями, подошёл к столу хозяина кабинета и разложил перед ним снимки из первого конверта:

— Это машина марки «Хаммер» ХХХХ года выпуска, принадлежит некоему Пеняскину Сергею Георгиевичу. Она в данный момент находится на стоянке в гаражном кооперативе «Фагот». Именно в ней ехал убийца Елены Строгановой. Свидетель, видевший преступление, был вооружён астрономическим прибором. Он сделал несколько очень интересных снимков и готов подтвердить сказанное и увиденное на суде. Пенсионеры такие… Они по ночам часто не спят — этот не спал. Вы, Константин Андреевич, метнули в голову старой знакомой булыжник, и после этого она, уже мёртвая, упала вместе с автомобилем в реку. Булыжник оперативники нашли там же, в салоне затонувшей машины. — Васенко продолжал раскладывать перед Тодуа фотографии уже из второго конверта: — А это следственный эксперимент по определению прежнего местонахождения орудия убийства, а именно пресловутого булыжника на площадке гаражного кооператива.

— Пеняскин — это кто? — Тодуа устремил на рядом стоящего Романа вопрошающий взгляд.

— В тот и несколько последующих моментов — это вы, Константин Андреевич? — ответил за Васенко Исайчев. — Майор, покажите господину нотариусу скан паспорта, предъявленного им на австралийской таможне при пересечении границы.

Васенко положил перед Тодуа последнюю фотографию. Исайчев подождал, пока Тодуа её рассмотрит, и пояснил:

— Смотрите, на фото явно вы, и экспертизы не нужно, но фамилия в паспорте Пеняскин Сергей Георгиевич. Странно? Да ничего странного. Ведь именно паспорт этого господина вы использовали при оформлении документов на визу. Истинный господин Пеняскин не мог. Он, после того как оставил в вашей конторе документ, умер — эдак лет восемь назад.

Тодуа рассмеялся заразительно, но как-то театрально:

— И Пеняскина грохнул тоже я? Может, и Пизанскую башню толкнул я? Эко, какой, однако, шалун!

Исайчев подождал, пока Константин Андреевич угомонится, и хладнокровно, даже слишком хладнокровно, произнёс:

— Про Пизанскую башню точно сказать не могу, а господин Пеняскин умер своей смертью. Он ведь в вашу контору завещание приходил оформлять. Завещание господин Пеняскин решил оформить, памятуя о смертельном недуге, обрушившемся на него. Дела приводил в порядок. Завещание оформил, а паспорт забыл — волновался, видимо, очень. Эпизод утери паспорта подтверждает сотрудник Сергеева Т. Т., а ваше пребывание с данным документом на сём богом обласканном континенте — Регина Гроссман. От знакомства с ней вы, надеюсь, не отказываетесь?

— Нет! Мы старые знакомые, но она не может ничего из этого подтвердить. Её слово против моего ничего не стоит. Нет доказательств. Я никогда не был в Австралии!

— Тогда так. — Васенко постучал по клавишам ноутбука, и на экране дисплея возник Константин Тодуа в летней клетчатой рубашке с коротким рукавом.

Коста так же равнодушно посмотрел на экран и, откинувшись на спинку офисного кресла, лениво произнёс:

— Да-а-а, господа, этого гражданина я вижу в зеркале своей туалетной комнаты каждое утро, когда бреюсь. И что?

Васенко, поводив компьютерной мышкой по столу, включил воспроизведение, при этом пояснил:

— Эта видеозапись сделана Региной Гроссман со скайпа.

Голос Константина Тодуа: Регина, завтра утром улетаю. Ключи вернул соседям. Прощай, детка, вероятно, больше не увидимся… Спасибо за всё…

Голос за кадром: Завтра? Какое сегодня число? Что-то здесь в суматохе я счёт времени потеряла…

Константин Тодуа называет дату.

Голос за кадром: Коста, я сейчас видела новости по федеральному каналу. Кое-что показалось знакомым. Ты брал машину?

Константин Тодуа, усмехаясь: Твою машину угнали, детка. Её обнаружат в эвкалиптовой роще в целости и сохранности, не переживай. Ключи положил на место.

Голос за кадром: Зачем ты это сделал?

Константин Тодуа, рыча: Не лезь куда не надо! Всё, прощай!

Голос за кадром, громко: Погоди! Я хочу попросить своего соседа перегнать сюда, к водопадам, машину. Здесь без транспорта тяжело. Переложи ключи в ящик стола, справа от тебя.

Тодуа исчезает с экрана, затем появляется вновь, трясёт перед дисплеем ключами с несколькими брелоками, говорит: Смотри, бросаю ключи в ящик. Довольна? В Сартов не приглашаю. Наша история закончена — как говорится, забудьте!

На этом видеозапись обрывается.

Тодуа, оттолкнувшись обеими руками, отъехал на кресле от стола, встал и, подойдя к стеклянному шкафу, извлёк витиеватую бутылку, оттуда же взял рюмку. Наполняя её жидкостью солнечного цвета, с иронией в голосе заметил:

— Что же, господа, вы могли высосать из этой записи? Ну, пожалуй, только дату. Где она была сделана? Кем смонтирована? Что из неё следует? Извините, коньяк не предлагаю, потому как я понимаю: вы при исполнении. Итак?

Ольга заметила, как изменились глаза Косты. Они потемнели за счёт расширившихся зрачков. Чуть опустились плечи, но в целом в Тодуа мало что изменилось: тот же уверенно-надменный взгляд, решительный шаг и гордая стать фигуры.

«Красив, красив! — отметила про себя Ольга. — Держится пока хорошо. Пока! Он не может не предполагать, что у следователей в портфеле наверняка есть более значимые аргументы».

— Ну да! Ну да! — произнёс Васенко, выводя на экран следующую видеозапись, но пока поставил её на стоп-кадр. — Вы согласны с тем, что мы установили с вашей помощью дату видеозаписи, так? Так! Вы сами её произнесли. Устанавливаем местонахождение одного из участников разговора — конкретно вас, Константин Андреевич. Смотрите, это первый кадр моей беседы с Региной Леонидовной Гроссман. Она в этот момент находилась в своей квартире на территории города Брисбена, столицы штата Квинсленд в Австралии. Она подтверждает это сама в подписанном ею протоколе допроса. Смотрите, как похожи интерьеры обстановки за её спиной и тот, что за спиной у вас.

— Детский сад, ей-богу! — покачал головой Тодуа. — Я специально для вас здесь и сейчас сляпаю такой же…

— Совершенно верно, — согласился Васенко, — сляпаете… Только в вашем не будет хватать одной детальки. Видите, тут в левом верхнем углу построечка, похожая на японскую беседку? Это Брисбенский маяк. Его ламповая комната. Пиво-то, вероятно, пивали «Зелёный маяк», будучи в Австралии? Качественное пиво! Замечу сразу: эксперты исследовали запись и подтвердили: она без склеек и постороннего вмешательства. Ну вам-то не надо объяснять, что такое экспертиза. Вы хоть и нотариус, но тоже где-то юрист.

Тодуа отхлебнул из горла бутылки и, присев обратно в своё кресло, пристально посмотрел на экран дисплея, нехотя произнёс:

— Хорошо! Я там был. И что с того?

— Ну вот, — облегчённо выдохнул Исайчев. — Дату и место определили — уже легче!

Исайчев открыл папку и, вынув напечатанный лист бумаги, бесстрастным голосом прочёл:

— ХХ числа ХХ месяца ХХХХ года в городе Брисбен, штат Квинсленд, по адресу: 140 Серый Улице Юг Брисбен Квинсленд 4101, на автомобиле марки TRD Aurion с номерным знаком 000·LAA была сбита гражданка России Ксения Звягинцева. Прибывшие на место происшествия полицейские свидетельствовали смерть вышеозначенной гражданки. Водитель не установлен. Машина числится в угоне.

Михаил положил бумагу обратно в папку:

— Замечу, дата, указанная в протоколе, совпадает с датой, озвученной вами на записи Регины Гроссман. Она нарочно попросила назвать дату, так как сразу подозревала именно вас в содеянном. Для полиции Брисбена вы, Константин Андреевич, числитесь неустановленным лицом. Для нас — нет. Вы, конечно, не оставили отпечатков пребывания в машине Регины, но вы оставили их на ключах и брелоках от этой машины. Регина Леонидовна отдала нам их, и это тоже подтверждается экспертизой. Она также рассказала о том, что в первый ваш приезд, когда вы поняли: возврат к прошлой жизни и прошлым ощущениям невозможен, вы ушли из дома Регины в сильном гневе. Через несколько часов вернулись и сообщили об афишах, расклеенных в городе, с портретом одноклассницы — Ксении Звягинцевой. В этот момент вы произнесли следующую фразу: «Эта дрянь получит своё. Я ещё вернусь!»

Тодуа, крутанувшись в кресле, подставил под лучи солнечного света зажатую в ладони бутылку коньяка, сощурив глаза, всмотрелся в неё и, удовлетворённо крякнув, сделал очередной глоток; жестом хорошо обученного бармена перекинул бутылку с коньяком из одной руки в другую, подмигнул Ольге бесноватым глазом, игриво произнёс:

— Жидковаты доказательства, жидковаты-ы-ы…

Заслуженный артист Сергей Ельник играл в Сартовском театре драмы свой последний спектакль. Вернее, крайний, актёры люди суеверные. Но прямо перед выходом на сцену Сергей сказал кому-то по телефону, что, наконец-то, отыграет, действительно, последний здесь спектакль и с завтрашнего дня уходит в новую столичную жизнь. Жизнь с главными ролями на достойной его сцене, денежную, сытую, устроенную в шикарной, выделенной ему театром квартире, жизнь с молодой красавицей женой. Девочка костюмер-одевальщица, поправляя на голове Сергея венок из белых перьев и, услышав телефонное откровение, зажмурилась от удовольствия, предвкушая обещанный ей отъезд в роли молодой жены. Юлька, а именно так звали будущую супругу Сергея Мироновича Ельника была, как новогодняя ёлка вся обвешана превосходными степенями: прехорошенькая, прекурносенькая, преглупенькая и предоверчивая особа, а главное: совершенная сирота. Последний родитель Юльки, совсем недавно, отправился в мир иной, вкусив палёной водки прямо под трубой теплотрассы. Для заслуженного сластолюбца Ельника Юлька не являлась находкой. Таких у него было более чем, но в свои сорок семь лет Сергею Мироновичу пришла в голову свежая мысль: не только начать новый виток в актёрской карьере, но и, наконец, остановить энергичный галоп по койкам возжелавших его особей противоположного пола. Хотя?! Хотя и не противоположного тоже… В театральной среде поговаривали, что Ельник не гнушался покувыркаться на шёлковых простынях в постели главного режиссёра театра Александра Ивановича Дикого. Дикий слыл человеком талантливым и нетрадиционным. Он работал исключительно с одарёнными актёрами. Всех остальных, а таких было в театре более половины, Александр Иванович иногда задействовал в своих постановках, но в ролях серых, невзрачных и чтобы не разбазаривать напрасно бюджетные деньги в виде заработной платы «никчёмностям и дармоедам», занимал их иной работой: подмести, подать, принести, прокрутить, закрепить и так далее… Заслуженный артист Ельник был во всех ипостасях фаворитом Дикого, посему главные роли доставались именно ему. И заслуженно! Ельник был не просто одарённым актёром, он был богом поцелованный лицедей. Сергей Миронович в быту с трудом облачал собственные мысли в более или менее правильные фразы. Но, бог мой, как он повторял чужие! Конфетка! Играя в спектакле «Тойбеле и её демон», он минут двадцать читал монолог старого еврея-булочника, который целую жизнь от обиды на людей, писал в тесто, прежде чем испечь им же булки. Тогда заворожённый игрой Ельника зал замирал, иногда вздыхал и всхлипывал, сморкаясь в платки. В исполнении Ельника зрители любили этого несчастного, непромытого, недоброго, искорёженного жизнью еврея. Талант он и есть талант, его можно только пропить. Сергей Миронович не злоупотреблял, но и не отказывался. Спивался потихоньку… Ельник не был красавцем: на узком иконописном лице прочно обосновался крупноватый нос, узкие губы, довольно широкий испещрённый ранними морщинами лоб и глаза серые с поволокой, инопланетные глаза. Они концентрировали внимание на себе и все остальные черты лица уже не имели большого значения.

Сегодня последний спектакль с участием Сергея Ельника… Давали «Додо» Клайва Петона. На сцене — острове два персонажа: птица-мужчина и птица-женщина. Последние люди-птицы из Великой империи Додо. На этом острове они одни. Их крылья не приспособлены к полёту: маленькие, неразвитые. Они не могли поднять в небо откормленные тушки пернатых. Впереди у героев ничего — совершенная безысходность. Вымирание. Женщина относится к этому философски. Вымрем, так вымрем! Главное: красиво и гордо. Мужчина, он же Додо, желает выполнить свой долг: нарожать кучу детишек и спасти род. Женщина изводит мужчину разговорами о чистоте и непорочности, о смысле существования. Додо хочет одного — секса. Собственно, Сергею Мироновичу эти эмоции знакомы, ничего придумывать не надо, наигрывать тоже — надо просто жить.

История постановки «Додо» была странноватой и необычной для муниципального провинциального театра. Спектакль инкогнито заказало частное лицо с условием: главную роль будет играть Ельник. Заказчик бюджет постановки не ограничивал. Дикому выполнить условие было легко, поскольку никого другого, кроме Ельника в этой роли, он не видел.

Итак, последний спектакль. Заключительная сцена. Птица Додо на сконструированных им деревянных крыльях облетает зрительный зал. Ельник заглядывает в глаза восторженным поклонницам, кому-то кивает, кому-то подмигивает. Из крутого виража выходит на самую высокую точку сцены, зависает, приняв позу распятого Христа, начинает монолог. На первых словах деревянная конструкция крыльев совершает кульбит, перевернув Ельника вниз головой и, со скрежетом складывается, а затем рушиться вместе с актёром в оркестровую яму. Заслуженный артист Сергей Ельник умер сразу, он сломал себе шею.

Прощание с любимцем сартовской публики состоялось через три дня на сцене театра. Поклонники шли нескончаемым потоком, не обошлось и без сюрпризов. Молодая любовница Ельника сорвала с себя массивный крест, сверкнувший изумрудным камнем и с криком: «Он поможет тебе спастись!» водрузила его на грудь покойного. Давняя пассия Ельника актриса оперетты Люся Гу, отличающаяся баскетбольным ростом и лошадиными формами, подойдя к гробу, панибратски потрепала усопшего по щеке, пошипела: «Прощай, дорогой! Уж черти заждались! Небось мечтают поджаривать твою жопу до хрустящей корочки!» и, вскинув подбородок, прошествовала за кулисы. Бывшая жена Любовь Уварова улеглась поперёк покойного почти в полный рост и что-то долго шептала ему на ухо. Сняли её с тела мужа с трудом и сразу же унесли, так как Уварова очень умело изобразила глубокий обморок. Последним прощался с Ельником режиссёр Дикий, он не стал заморачиваться, поцеловал бывшего возлюбленного в лоб и, смахнув слезу, удалился. В остальном прощание прошло по установленному для таких случаев протоколу с речами, возложением букетов и венков и, конечно, аплодисментами.

На кладбище поехали только близкие и ученики, когда открыли гроб Юлька дико закричала и, оскалив зубы, бросилась на Уварову с криком: «Отдай, сука! Всю жизнь ему запоганила! Отдай!» Молодцы в чёрных костюмах угомонили девчонку: скрутили и, затолкав в машину, увезли восвояси.

Господин подполковник, не кажется ли вам, что ещё недельку без работы и мы взвоем?! — спросил бывший майор Следственного Комитета, Роман Валерьевич Васенко бывшего подполковника того же Комитета, Михаила Юрьевича Исайчева.[26]

Бывшими они стали два года назад, причём по собственной воле. Более пятнадцати лет мужики верно служили Отечеству, изобличая преступников. Процент раскрываемости у «следаков» дотягивался до ста. И сто получилось бы, если бы не мешали, не били по рукам и по самолюбию. Покинув Комитет, друзья-сослуживцы организовали собственное детективное агентство «ВАСИЛиск», что при ближайшем рассмотрении прочитывалось, как ВАСенкоИсайчевЛенина с компанией. В компанию периодически привлекались прежние друзья по Комитету, особенно часто эксперт-криминалист подполковник Галина Николаевна Долженко. Она из органов не ушла, мотивируя тем: «на кого я брошу своё хозяйство? Энти скороспелые обормоты всё развалят и засрут!». Под хозяйством подразумевалась Экспертная служба Следственного комитета, а под обормотами новый впрыск молодых специалистов, едва закончивших юридическую академию. Галина Николаевна — лучший в крае эксперт высшего класса. Она стояла у истоков формирования службы и дорожила её репутацией. Как родоначальнику ей позволялось многое, посему в высказываниях подполковник Долженко себя не сдерживала.

Третий компаньон бывших «следаков» Ольга Ленина, адвокат по первому образованию, психолог по второму и по совместительству жена Михаила Исайчева. Агентство бралось за расследование любых дел, кроме слежки за неверными мужьями и жёнами.

Сейчас в работе «ВАСИЛиска» наступила пауза, недолгая, но и она была для друзей-трудоголиков неприятна, как говорит Васенко, нервотрепательна.

— Кофейку что ли запарить? — лениво позёвывая, произнёс Роман, вольготно развалившись в офисном кресле, — али домой пойти, ухо на подушке придавить? Я думаю вы здесь и без меня вконец обленитесь…

Васенко поднялся со своего места в намерении выполнить свои намерения, но не свершилось: дверь агентства открылась и в её проёме появилась женщина в чёрном. Её лицо выражало решимость и злость.

— Работаете?! — спросила она, сурово поглядывая на детективов. Осмотрелась, не дожидаясь приглашения прошла и, заняла свободное кресло. — Заказы на расследование убийства принимаете?

— Убийство уже произошло или планируется? — осведомился Васенко, присев обратно в кресло.

— Произошло, к сожалению, — по-прежнему жёстко откликнулась посетительница.

— Представьтесь, пожалуйста, — попросил Исайчев.

— Мила Михайловна Венгерова, — чуть кивнув, ответила женщина, — меня интересует убийство Заслуженного артиста Сергея Мироновича Ельника.

— Ой! — не удержался Васенко, — там же несчастный случай. Этим занималась наша бывшая контора. Дело неделю назад закрыли…

Гостья упрямо мотнула головой и, сверкнув глазами в сторону Романа, бросила:

— Я не согласна с их выводами! Сергея убили. Хочу знать кто?

— Почему вас не устраивает вывод официальных органов? — спросил Исайчев и заметил, как с лица Венгеровой исчезла злость и вылезла опустошённость.

Когда-то очень давно Ольга, по-домашнему Копилка, кстати, не оттого, что скаредна и бережлива, скорее наоборот, а оттого что страстный нумизмат[27], призналась ему ещё в одной коллекционной страсти — она собирала запахи эмоций. Ей всегда было странно, почему люди не пользуются обонянием наравне со зрением. Она не уставала повторять: нос всё знает ещё задолго до того, как глаза увидели. Ольга уверяла: если глубоко вдохнуть воздух рядом с собеседником, то можно уловить какую тайную эмоцию он испытывает, хотя старается её не показать. Она заметила, то есть учуяла, что в момент эмоционального взрыва, человек начинает выделять запахи, а каждый запах — это информация. И мы должны научиться понимать и использовать её. Ведь столько всего скрыто от нас в невидимом мире! Тогда Исайчев удивился чудинке своей жены, позже убедился в её правоте и захотел научится понимать запахи. Сейчас Исайчев потянул носом и ощутил запах потаённого горького, нестерпимого отчаяния женщины, сидящей перед ним. Вспомнил: «Как пахнет отчаяние? Слезами солёными, глазами печальными, руками, сплетёнными…» Всё это сейчас у неё было и глаза, и руки, и подступавшие слёзы.

— Мы возьмёмся за ваше «дело», — предвосхищая нестерпимый для него поток слёз, торопливо произнёс Исайчев. — Кем вам доводился погибший? Родственник?

— Нет! — чуть качнула головой гостья, — он был отцом моего не родившегося ребёнка и моим личным врагом… Я хочу посмотреть в глаза тому человеку, которому удалось то, на что я никогда не могла решиться. Хотела, но не смогла! Очень хотела! Особенно последнее время…

Роман с изумлением посмотрел на гостью: нечасто к ним приходят люди, жалеющие о не совершённом убийстве, а главное, признающиеся в своём желании его совершить. И признающиеся не для красного словца, а искренне.

— Кофе? — предложил Михаил, — давайте выпьем кофе. Выстроим в рядок мысли и расскажем всё по порядку.

Женщина кивнула. Исайчев нажал кнопку вызова секретаря и пока Верочка готовила напиток читал то, что методом удалённого доступа перекидывал на экран его компьютера Роман Васенко.

«Венгерова Мила Михайловна, окончила Российский государственный университет нефти и газа имени И. М. Губкина. Начала работать инженером на Ванкорском нефтепромысле в Красноярском крае. Ушла пять лет назад по собственному желанию с должности начальника промысла. В Сартове, в течение года построила в радиусе пяти километров по окружности города ряд бензозаправок. Для этого решила множество организационных вопросов на всех уровнях, включая неофициальный. Пользуется беспрекословным авторитетом среди предпринимателей этой отрасли. Они зовут её „Дама пять“. Не замужем. Имеет сына Степана Александровича Венгерова двадцати семи лет, который в данный момент занимает должность ведущего системного администратора в Сбербанке и дочь Янину Геннадьевну Венгерову восемнадцати лет студентку театрального факультета Сартовской консерватории».

Дочитав до финальной точки, Исайчев неосознанно легонько кивнул и тут же заметил ироническую улыбку на лице клиентки.

— Теперь, господа детективы, вы представляете с кем имеете дело, так? — Венгерова впервые улыбнулась, посмотрела на Романа и добавила, — а вы расторопный молодой человек, похвально.

Исайчев одобрительно подмигнул коллеге. Десятилетие работы бок о бок в Следственном комитете и теперь в их общем детективном агентстве не прошли даром. Мужики понимали друг друга с полуслова, хотя по темпераменту, логике мышления, и отношению к жизни были совсем разные и всё же, именно это помогало им успешно распутывать сложные заковыристые «дела». Михаил завидовал способности Романа переключаться от рабочих вопросов на бытовые. Исайчев замечал, как ловко компаньон успевает высказаться и там, и там, не теряя первоначальной нити разговора. Сам Михаил старается не принимать опрометчивых поспешных решений. В экстренных случаях «берёт паузу» и тщательно обдумывает предстоящие действия. Это происходит у него без каких-либо усилий. Он такой родился. Роман же не терпел и не терпит медлительности. Васенко энергичный, работоспособный, с богатой мимикой болтун. Может разговорить любого, даже совсем мутного собеседника и выудить из него то, что тот не поведал бы никому и никогда. Михаил, напротив, может смотать добытую коллегой информацию в один клубок и сделать неожиданный и чаще всего правильный вывод.

— Мила Михайловна, вы должны подробно рассказать нам обо всех ваших сомнениях в отношении гибели господина Ельника, — предложил гостье Исайчев, — и кратко опишите, что вас с ним связывало? Почему враг?

— Кратко? Наши с ним отношения — это большой кусок жизни. Кратко боюсь не получиться…

— Давайте главное, — согласился Михаил.

— Впервые мы увиделись на выпускном балу в моей школе, — начала Венгерова. — Я выпускница, он студент театрального факультета, но в Сартове уже звезда. Его в тот год пригласили на главную роль в местный Театр юного зрителя, кстати, одного из лучших у нас в стране. Спектакль был заказан обкомом партии, назывался «Что делать?» и рассказывал о жизни Чернышевского. Постановку пиарили во всю мощь партийной пропагандисткой машины и Ельник сразу взлетел на пьедестал. Ну, теперь представьте себе, как я смотрела в его глаза на выпускном вечере. Бог! Бог! — Гостья нахмурилась и голос её почерствел. — К несчастью, он тоже приметил меня. Через три месяца я уехала в Москву, поступила в институт и в первом семестре поняла: беременна… Позвонила. Оказалось, позвонила прямо в день свадьбы. Его однокурсница сподобилась стать ему женой. Она! Не я! Тогда Сергей пьяненький бросил в трубку: «Не бери в голову, Милка, сейчас эту штуку выковыривают на раз». Я обалдела и задала глупый вопрос: «Какую штуку?». Он пояснил: «Которая у тебя в животике завелась. Запомни, детка, не пей сырую воду — это вредно». Мне пришлось сделать аборт, мои планы на жизнь не предусматривали иного поворота событий. Потом целое десятилетие мы не имели контактов. Когда я совсем вымоталась на адской работе, то решила завершить этот этап жизни. И завершив, вернулась в Сартов. Пока здесь занималась строительством бизнеса, было не до театра, но однажды всё же выбралась. Давали Булгакова «Мастер и Маргарита». Ельник играл Коровьева. Здорово играл! Благодаря знакомству с Диким: мы с ним иногда трёмся в одном совете при губернаторе, я попала за кулисы. Захотелось поздравить старого знакомого. Он меня не узнал. Я ведь Венгеровой стала в первом замужестве. В школе носила весёлую фамилию Колокольчикова. Он тогда звал меня «Милушка — колокольчик». Так вот, в эту встречу «Милушку» он не узнал! К ручке припал, выразил удовольствие, пригласил выпить по чашечке кофе. Прошлое шевельнулось. Стало интересно, что будет дальше. Я согласилась. Думала, что с годами Сергей остепенился, вырос, стал разборчивым. Да куда там! Он пользовал всё, что двигалось. После пятой рюмки ему обязательно требовалась баба.

— Не пойму, если вы всё о нём понимали, зачем тогда? — вставил вопросик Васенко

Венгерова зябко передёрнула плечами:

— Он всю жизнь сидел во мне занозой. Я таких каменных мужиков ломала… И здесь решила, сдюжу обязательно: будет собакой сидеть у моих ног… Наш роман длился ни шатко, ни валко все эти годы. Лился, как густой кисель… Не сказать, что я простила Ельнику свою бездетность и по этой причине крах двух браков…

— Как! — оборвал посетительницу Роман, — У вас двое детей!

Венгерова одним глотком допила остывший кофе:

— Детей необязательно рожать самой. Их можно усыновить. Разве не так?!

— Роман?! — Исайчев остановил коллегу, готовому задать следующий вопрос, — продолжайте, Мила Михайловна. Всё же хочу понять почему враг? Из-за распавшихся по бездетности браков? Ревность съела?

— Бездетность каждый раз была официальной причиной развода, — Венгерова встала, подошла к окну, открыла форточку закурила, — извините, не могу больше терпеть. Понимаю, невежливо без разрешения, но пепельниц на ваших столах не увидела и, боялась будите против. А так, поздно реагировать… Не вырвете же вы у меня сигарету? Исайчев с Васенко мгновенно вытянули откуда-то снизу керамические пепельницы и поставили их на столы.

— Не беспокойтесь, подсаживайтесь, курите и мы с вами. У нас тоже уши уже пухнут. Просто третий компаньон, — Роман кивнул в сторону Исайчева, — и по совместительству его жена не разрешает курить при клиентах.

— Сурово, — согласилась Венгерова, присаживаясь на краешек кресла у стола Михаила, — но, вероятно, правильно. Продолжу… Мои браки распались бы и при наличии детей. Со мной жить сложно — я «Дама пять».

— Поясните, — попросил Исайчев.

— Характер дерьмовый. Деспот! Самой иногда тошно. Но там, где начиналась моя карьера по-другому нельзя. Усталых мужиков надо было с диванов поднимать, а лаской этого сделать невозможно. — Мила Михайловна затушила о пепельницу сигарету, — мне всегда не хватало нежности. Я была сурова и со мной были суровы. Серёжка вёл себя благожелательно, на нежности не скупился. Он был очень, очень…

— Тогда почему враг?! — теряя терпение, повторил вопрос Исайчев, — хочу предупредить: дознание вам обойдётся в копеечку. После работы уголовного розыска и Следственного комитета трудно нарыть что-то новое и опровергнуть их выводы. Для возобновления следствия нужна очень важная причина. Я и мой коллега должны знать… В общем, Мила Михайловна, больше конкретики…

Венгерова вскинула руку, будто заслонилась от потока слов Исайчева:

— Ельник совратил мою дочь! — произнесла она твердеющим голосом, — этот подонок совратил мою Янку и теперь девочка считает, что я убила его. Убила из ревности. Она ушла, и я не знаю куда. Посему дерзайте! О гонораре не думайте. Сколько скажете — столько заплачу. — Венгерова открыла сумочку и вынула из неё нераспечатанную упаковку пятисотрублёвок, бросила на стол Исайчеву, — возьмите на организационные расходы.

Исайчев, проследив полёт пачки, извлёк из ящика стола бланк расходного ордера, не торопясь заполнил и, протянул его посетительнице:

— Деньги приняты. Потратим, составим финансовый отчёт. И ещё… Мила Михайловна, давайте работать на принципах взаимного уважения. Мы не из тех мужиков, которых нужно поднимать с дивана некорректными методами. Сядьте, пожалуйста, вон там в уголочке и все ваши сомнения изложите письменно, а мы пока с коллегой сходим пообедаем. Хорошо?

— Хорошо-о-о! — виновато отозвалась посетительница и пошла в указанное ей место.

— Знаете, ребятушки, как коллеги по театру звали погибшего Ельника, — положив ногу на ногу и, покачивая полуснятой босоножкой, спросила детективов Ольга, — они в его фамилии заменяли «ль» на «б». Говорят, это вполне соответствовало истине. Вы представляете, во скольких постелях нам придётся побывать, чтобы размотать «дело»?

Роман заменил слог на букву и засмеялся щедро:

— Красноречиво! Давайте «дело» назовём…

— Роман! — остановила коллегу Ольга. — Ты взрослый человек, бывший майор Следственного Комитета и туда же…

— Ну что ты, Оля?! — чуть склонив голову набок, нежно произнёс Васенко, — я предлагаю называть дело «Последний полёт птицы Додо». Как?

Ольга вытянула из сумки объёмный пакет. В кабинете запахло котлетами:

— Пойдёт… Вчера была по вашему поручению у специалистов, заходила к Галине Николаевне. Бушует «бабушка русской экспертизы». Говорит лучшие кадры на вольные хлеба подались, остались одни оболтусы. Им бы «дело» побыстрее свалить и на боковую. Подтягивайтесь к моему столу. Кушать подано! Налетай!

— Вот! — закричал, вскакивая с места Роман. — Когда ты вошла, я шепнул Мишке: у тебя в сумке еда-а-а! А он сказал, что это такие духи. Парфюмер самоучка! Ты представляешь, как можно спать с женщиной, от которой тянет духами с запахом котлет? С ней же всё время жрать хочется и больше ни-че-го-го-го!

— Это тебе ничего! — хихикнул Исайчев, — я мне вполне…

— Отставить! — осадила разболтавшихся мужиков Ольга, — котлеты отберу и будет вам ни-че-го!

Пока команда детективов обедала, Ольга рассказывала о том, что выведала у главного эксперта Следственного Комитета Галины Николаевны Долженко по делу «птицы Додо». Оказалось, спектакль «Додо» давали на сцене театра два дня подряд и в первый день всё было нормально, как говорится, ничего не предвещало беды. В день гибели не сработал механизм стопорящий трос. Получается накануне его вскрыл злоумышленник и, не оставляя следов, вывернул гайку. Трос дошёл до нужной точки, но не закрепился. Долженко сказала, что «нехристь» обязательно должен иметь отношение к театру и технике. К театру потому что стопорящий механизм не на виду, до него ещё добраться надо, а к технике потому, что неподготовленный человек не сразу сообразит, что и где надо отвернуть.

Исайчев вытер губы салфеткой, подошёл к жене и, чмокнув её в щёку, спросил:

— Камеры наблюдения зафиксировали всех входящих и выходящих через служебную дверь? Записи смотрела?

Ольга нахмурила брови:

— Видеообзор камеры сбит. Объектив частично фиксировал мимоидущих вдоль стены туда и обратно людей и то с неудобных ракурсов.

Васенко, закончив трапезу так же как Исайчев подошёл к Ольге, чмокнул её в другую щёку, чем вызвал недовольное кряхтение Исайчева:

— Мало того, что охламон поедает мои котлеты, он ещё милуется с моей женой… Надо бы охламона треснуть… — секунду подумав, махнул рукой, — ладно, следующий раз. Оля, ты скопировала то что есть?

Ольга, не отвечая на вопрос, уже вставляла флешку в USB-порт[28] ноутбука:

— Смотрите, может быть, что-то увидите. Я ничего примечательного не заметила… — И всё же поясни: кого-то из прохожих работники театра опознали? — попросил Исайчев. Ольга подсела к столу, взяла в руки карандаш:

— Среди этой толпы, дежурным вахтёром опознаны актёры, бегущие сначала на репетицию, затем на спектакль — вот, вот и вот… Затем работники технических служб и прочая обслуга — вот, вот и вот. — Ольга водила карандашом по экрану дисплея. — Я посмотрела предыдущие дни, сравнила с этими и ничего необычного не заметила. Не имеющих отношения к театру прохожих, как виденных ранее, никто из коллектива не опознал.

— Это кто? — ткнул наугад пальцем Васенко, — чего он здесь стоит и курит?

— Этот молодой человек, что остановился у бордюра спиной к нам, покурил и выкинул сигарету в клумбу, — тоном строгого учителя пояснила Ольга, — парень их программист. Его администрация театра иногда вызывает для восстановления заглюченых программ. Накануне в бухгалтерии слетела зарплатная электронная ведомость и парень возился с ней полдня. Вот эта весёлая парочка, что перекрестилась прямо в объектив камеры, — Ольга остановила трансляцию и увеличила изображение, — студенты Ельника. Они сдали ему «хвост» по актёрскому мастерству.

— Надо с ними побеседовать, — заметил Васенко, — беру на себя. Мотай дальше…

— Смотрите! — воскликнул Михаил, после того как Ольга вновь включила воспроизведение, — интереснейшая старушка: сгорбленная, серая какая-то с клюкой. Идёт, будто прячется… Клюка есть, но она на неё не опирается! Смотрите! Поставила, приподняла, поставила, но упора на клюку не сделала. Получается палка ей не нужна. Тогда зачем носит? Для антуража?[29] Это явный предмет декорации… Здесь прячется актриса или актёр, или другой какой работник театра. Не хочет, чтобы его признали.

— Почему? — удивилась Ольга, — актёры и работники театра могут свободно входить и выходить. Зачем им прятаться?

— А если их по обстоятельствам не должно быть в театре, например, не задействованы в спектакле, не их рабочая смена, отгул, выходной, отпуск? Да просто не хотела или не хотел, чтобы видели, как персонаж вышел? Старушка, поменяв облик, могла вернуться вновь. Нужно проверить, кто в эти дни входил в здание дважды, а выходил один раз. Роман, распечатай фото и показывай всем, с кем будешь беседовать, может быть, признают знакомые детали одежды, жесты…

— Зачем? — более настойчиво переспросила Ольга. — Зачем кому-то надо выходить неопознанным?

Исайчев откинулся на спинку стула, сказал с раздражением:

— Оль, не тупи! Если есть сомнения, надо их прояснить — это первое. Второе — в театре не работают закоренелые преступники, может быть, нервы сдали. Человек после содеянного захотел спрятаться, успокоится. Главное, ты забыла: нужно унести улику — гайку из стопорящего механизма. Можно, конечно, положить её до времени в карман или в сумочку. А мало ли? Актёры свою одежду снимают и вещи оставляют в гримёрках без присмотра. Вдруг! Бережёного бог бережёт! Что, в театре никогда не воруют? По карманам и сумочкам не шустрят?

— Мишка, театр это большой сундук. Там можно чёрта лысого спрятать и никто не найдёт… — парировала возражения мужа Ольга.

— Я звонил «оперу», который вёл это дело, — вклинился в разговор Васенко, — он пояснил: его ребята всё дважды перетрясли, но гайку не нашли. Тем более это не просто гайка, а такая немаленькая штуковина, которую невозможно ни с чем спутать и не заметить.

— Тем более… мне не нравиться эта старушка. Её надо найти и всё о ней выяснить…

— Надо так надо … — в задумчивости произнесла Ольга, — Роман, ты видел спектакль «Додо»? Мишка точно нет.

Роман отрицательно покачал головой.

— Так и знала! В спектакле птицу «Додо» и его подругу под занавес отстреливают люди. С Ельником поступили также, только способ причинения смерти изменили… Чисто режиссёрский ход! Давайте начнём пытать режиссёра первым. Ему ведь явно не хотелось терять такого актёра и фаворита. Роман звони, назначай встречу.

За час до прихода в агентство Александра Ивановича Дикого Ольга рассказала Михаилу и Роману о нём всё, что успела выудить в интернете и у знакомых театралов. Детективы взяли за правило беседовать по «делам» на территории фигурантов, но в этот раз Дикий наотрез отказался принимать в своём кабинете кого-либо из них, сославшись на нежелание будоражить и так слишком неспокойную обстановку в театре. Александр Иванович не вошёл в кабинет детективов, он ворвался, как сквозняк и прокричал насморочным голосом:

— Дураку понятно — Серёжу убили! Меня Венгерова, глубокоуважаемая дама и наш давний театральный спонсор, уведомила о вашем расследовании. Я одобрил! — Режиссёр покрутил головой, оглядел кабинет, и увидев в углу мягкое кресло, вытолкал его на середину комнаты, уселся, положив стопу правой ноги на левое колено. — Это срань господня! Просто срань господня! Актёра величины Жени Миронова убили! За что?! — Александр Иванович распалялся, выходя на истерические ноты. — Его на руках носить надо было… Пылинки сдувать… таланты редки… они эксклюзивны…

— Александр Иванович! — елейным голосом прервала гневную тираду Ольга, — ваши яркие работы всегда будоражили театральную общественность…

Дикий смолк, будто споткнулся и принялся в такт речи Ольги умиротворённо качать головой, постепенно успокаивался. Ему нравилось то, что говорила эта милая женщина с ясными серыми глазами и доброй улыбкой.

— Они заставляли критику говорить о Сартовском театре драмы, — несмотря на вопрошающие взгляды коллег, продолжала Ольга, — как о ярком самобытном явлении в театральной жизни России. Вы режиссёр с необычным взглядом на окружающий мир. Вы замечаете много из того, что совершенно закрыто другим. Не могли бы вы применить свой дар и помочь нам посмотреть на случившееся с другого угла зрения?

Александр Иванович порывисто вскочил и, подбежав к Ольге, в глубоком поклоне поцеловал ей руку:

— Кому-то наверняка отказал бы. Но не вам! Вам, сударыня, помогу с большим чувством. Что я должен делать? Готов рвать на груди тельняшку…

Васенко быстро поднялся с места и услужливо поставил перед Ольгой ноутбук и рядом ещё одно кресло. Жестом руки пригласил Александра Ивановича присесть. Ольга дождалась, когда режиссёр угнездился, включила запись:

— Смотрите внимательно — это суточная видеозапись, сделанная перед гибелью Сергея Ельника, и сам день гибели. Запись фиксирует поток людей, проходящих мимо тылового фасада здания театра. К сожалению, обзор камеры кем-то умышленно сбит, а ваша охрана не удосужилась поправить. Посему имеем только людей, проходящий вдоль стены театра от служебного входа. Понимаем, здесь много народу не имеющего отношения к театру, и всё же приглядитесь. Может быть, вам что-то или кто-то покажется странным? Узнаёте кого-то? Что-то вызовет опасения и вопросы?

Режиссёр, водрузив на нос очки, приблизил лицо к экрану. Первые сутки видеозаписи прошли без реплик и замечаний Дикого. Людей проходило много, среди них были артисты и технические работники, но их присутствие в театре в этот день не вызвало вопросов у режиссёра, все они были задействованы в утренних и вечерних спектаклях. На начальных кадрах последнего дня — дня гибели Ельника, Александр Иванович подскочил на стуле и взвизгнул:

— Стоп! Эта грымза, что здесь делала? Вот… вот… — Дикий тыкал указательным пальцем в экран дисплея прямо в голову высокой и слишком худощавой женщине в сиреневом платье. Она после команды «стоп», застыла на экране с высоко вскинутым подбородком. Её глаза прикрывали огромные солнцезащитные очки жёлтого цвета, не слишком тёмные, чтобы не видеть злых прищуренных глаз.

— Кто это? — спросил Исайчев и открыл записную книжку на чистой странице.

— Это? Вот именно! Вы правильно выразились: «это»! Народная артистка Екатерина Кром — вдова главного режиссёра ТЮЗа Юрия Петровича Пивоварова. Эта дура разменяла седьмой десяток, а всё ещё таскается к бывшему молодому любовнику, вымаливает комплименты…

— Под любовником вы подразумеваете Сергея Ельника?

— К сожалению, его! Он начинал со сцены ТЮЗа и эта грымза, будучи женой метра и учителя Серёжи, заставила старого дурака, позволю себе ремарку: Пивоваров на двадцать пять лет был старше её, ввести молодого актёра к ней в бенефисный спектакль «Скамейка» по Гельману. Серёжа играл гениально! Она?! — Дикий с силой откинулся на спинку кресла. — Посмотрите! Она же старая жердь! Как может играть жердь? Как жердь! Так и играла. Ельник был молод, на пятнадцать лет моложе грымзы, и чтобы удержаться в спектакле ему пришлось целый сезон с ней спать… — режиссёр прикрыл глаза, замолчал, казалось, заснул. Роман с Михаилом переглянулись, Ольга тихонько спросила:

— Александр Иванович кофе желаете?

— Виски желаю! — встрепенулся Дикий, — сейчас представил весь ужас Сергея в её постели. Как он это вынес?

— Как-то всё же вынес… — хмыкнул Роман. — Скажите она могла отвернуть гайку? Она могла захотеть…

— О чём ты говоришь? — перебил коллегу Исайчев, — все, кто в этот, делаю акцент, конкретно в этот день, вмешивался в работу сценических механизмов обязательно оставили следы. Злодей уничтожил бы следы своего пребывания А что имеем мы? Коробочка со стопорящим механизмом была покрыта ровным слоем пыли. Выделяю для забывчивых — покрыта ровным слоем пыли. Вывод ясен: в день гибели к ней никто не прикасался. Мы зря играем в «узнавалки». Нам как раз интересны люди, засветившиеся вечером первого дня из записанных двух, но, к сожалению, из них Александр Иванович никого не узнал. Давайте поговорим о тех, кто сразу после предпоследнего спектакля «Додо», мог отвернуть гайку? Это могли быть только люди, работающие в этот вечер в театре. Опять повторяю, как назойливый попугай: работали уже после предпоследнего спектакля вечером.

Дикий, выкинув ленинским жестом руку вперёд и выставив указательный палец, с мученическим выражением сожаления на лице, произнёс:

— Боже мой, как вы неправы! Вы не знаете работы театра. Вы не представляете себе, что такое пыль кулис. Она пронизывает тебя всего, она покрывает всё толстым слоем ровно через два часа. Если механизм сломали во время утренней репетиции, то к спектаклю всё будет скрыто пылью…

— Да вы что-о-о? — не смог скрыть удивления Исайчев, — виски у меня нет, но могу предложить хороший коньяк, будите?

— А то? — обрадовался Дикий.

Пока Роман, поспешая, выставлял на журнальный столик витиеватую бутылку коньяка и четыре серебряные двадцати пятиграммовые рюмочки, Дикий резко приблизил лицо к экрану дисплея:

— И эта персона мне знакома! Поглядите! Вот эта девочка с хвостиками в бейсболке, надвинутой на пол-лица и в коротком сарафанчике, получается тоже отметилась в театре в день гибели Серёжи…

Роман замер у столика в полупоклоне с ножом в одной руке и лимоном в другой:

— Да. Я помню эту девочку на записи. Когда увидел, подумал: «Надо же девчонке дет двенадцать, а сумку таскает бабскую, какую-то рыночную». Чем она вам не понравилась?»

Дикий неожиданно резким движением согнулся в кресле, приняв позу буквы «С», поднял на уровень плеч худые коленки, и как маленький ребёнок засучил ими над столешницей, издав звук похожий на скрип разболтанной двери:

— Хи-хи-хи! Примечательно, что девочке сорок пять лет. Это бывшая жена Сергея Мироновича Ельника — Любка Уварова, актриса ТЮЗа в амплуа «инженю». Она только девочек играет. Для чего сея особа в театр припиралась? Он же с ней развёлся и всё оставил… Чего ещё нужно?

Увидев, как Михаил разливает коньяк, Дикий, вскинув вверх ноги, рывком встал и поспешил к столику. Схватив ближайшую к нему рюмку, чуть пригубил:

— Ну-ка, ну-ка попробую какой коньячок пьют работники силовых структур?

— Мы бывшие работники, сейчас вольные казаки, — заметил Роман.

— Ну, ну, — причмокнул губами режиссёр, — привычки — то небось остались… коньячок отменный! Я в этих напитках толк знаю, уж поверьте старому алкоголику.

Чокнувшись рюмками, с подоспевшим к столу Михаилу, Дикий подмигнул Ольге и, смакуя напиток, опустошил свою:

— Ставить не буду, в ожидании следующей порции, погрею в ладонях. Коньяк любит тёплую посуду. Он, мерзляк, растёт на солнечных склонах Франции. Конечно, я имею в виду настоящий напиток, не тот, что у нас из бочек разливают: один и тот же подкрашенный суррогат в бутылки с разными этикетками. У вас, чувствую настоящий, нас-то-ящий!

Получив вторую порцию, Дикий выпил её уже не смакуя:

— Хорош! Хорош! — режиссёр схватил бутылку, повернулся к окну и вскинув её, подставил под лучи солнца, вгляделся в темноту стекла. Остался доволен:

— Будем считать — это мой гонорар за интервью! Продолжим, однако… — сказал он, возвращаясь к рабочему столу.

Васенко нахмурился, такой поворот дела ему не нравился, но Исайчев отвернулся от гостя и, так чтобы видел Роман, приложил указательный палец к губам.

Дикий внезапно напрягся. Опустив, как молодой бычок голову, приблизился всем телом к экрану. Судя по горящим яростью глазам режиссёра, детективы ожидали взрыва, но его не было.

Он как-то сразу посерел лицом, смял его, но не проронил ни слова и не попросил остановить запись. Ольга сделала это по собственной инициативе:

— Александр Иванович, так не пойдёт, — мягко улыбаясь, заметила она, — вы явно шокированы? Говорите, чем! Не понравился молодой человек, который докурил сигарету и бросил окурок в театральный цветник? Вы его знаете?

— При чём здесь он! Мне не понравился молодой человек, который шёл за этим с сигаретой. Смотрите, он о чём-то его спросил, и «куряка» махнул на него рукой с явным пренебрежением. Я не догадывался, что Гера знакомится на улице… Фу-фу-фу! Гадость!

Дикий отпил несколько глотков коньяка прямо из бутылки:

— Извините, этот фрукт не имеет к произошедшему никакого отношения. Он мой личный знакомый — Гера Сивков. Мы тесно приятельствуем уже больше года.

— Что вы так разволновались? — попытался успокоить режиссёра Исаичев, — может, он просто попросил закурить…

— Ещё чево! — рявкнул Дикий, — я терпеть не могу курящих мужчин!

Режиссёр резко встал и быстрым шагом направился к двери:

— Довольно, господа, устал и к спектаклю готовиться надо… — шваркнув дверью, Александр Иванович вышел.

— Блин! — стукнул ладонями по коленям, взревел Васенко, — паршивец! Запись недосмотрел, и коньяк упёр, гад!

После того как Дикий покинул помещение агентства детективы минут пятнадцать сидели молча.

Первым прервал паузу Роман Васенко:

— Я понимаю господин режиссёр человек творческий, но, кажется, не совсем адекватный. Как он с людьми общается? Как репетирует? Он явно чокнутый. Вы глаза его видели? Шиза полная. У меня руки чесались, хотелось врезать ему в лоб! Думаю, его надо первым в список подозреваемых ставить. Он вполне мог убить.

Роман вскочил с места и стал мерить шагами помещения:

— Давайте рассуждать! От него «звезда» уходит. Так? Так! Заслуженный артист Ельник непросто украшал собой его постановки, он спонсорские деньги в кассу театра приносил. Думаю, и в карман Дикого немалые суммы падали. Так? Так! И всё это уходит к столичному метру за здорово живёшь? У того и так кубышки полные, он от жадности ещё и Ельника к себе подгребает. Дикому обидно? Обидно! Злость его заточила? Заточила! С его характером мог он решить проблему по принципу: не доставайся ты никому? Мог? Мог! Вот он и решил…

Ольга грустно посмотрела на коллег:

— Ничего вы не понимаете мужики. Дикий заповедная личность и никого не убивал. Я узнала: ему был предложен контракт на несколько спектаклей на столичной сцене и спектакли Ельника тоже остаются в репертуаре Сартовского театра. От Сартова до Москвы лёту сорок минут. Самолёты уходят каждые два часа. Администрация города пошла навстречу пожеланиям зрителей и решила оплачивать Заслуженному артисту проживание в гостинице и дорогу. Так что Дикого из списка подозреваемых мы изымаем. Нет у него мотива Ельника убивать, ему и так всё, что положено отпилили…

— Ты это давно узнала? — собрав брови к переносице, спросил Васенко. — Чего я тогда распинаюсь, мозги напрягаю? Остановить вовремя не могла?

— Так! — вступился за жену Исайчев, — не нападай! Тебе полезно мозги поразмять, заржавеют. Как старший по званию приказываю разобрать фигурантов: я еду к Народной артистке Екатерине Кром, Роман к бывшей жене Ельника, а Копилка на театральный факультет к студентам нашего артиста. Детки нынче боевитые пошли. И ещё: поищи среди них Янку Венгерову. С ней обязательно надо поговорить. Она из дома ушла, а не из учебного заведения…

— Ты в Следственном Комитете старшим по званию был, а в агентстве мы равны, — продолжал мурзиться Васенко, — давай я на факультет поеду.

— Отставить! — тоном, не терпящим возражения, рыкнул Исайчев, — ты на факультет, зачем собираешься ехать? Место заповедное: там хорошенькие артистки водятся? Несерьёзный ты человек Роман Васенко! С Янкой надо аккуратно говорить, так умеет только Ольга. Не спорь! И давай договоримся: в этом «деле» я за главного, в следующем ты.

— Зуб даёшь?! — взбодрился Роман, — Копилка фиксируй, свидетелем будешь: в следующем «деле» я главный! А господин, бывший подполковник юстиции в моём подчинении…

— Замётано! — согласился Исайчев, — по коням!

Компаньоны быстрыми шагами направились к двери и в проёме почти столкнулись. Роман услужливо отступил на шаг и в глубоком поклоне жестом руки пригласил Михаила пройти первым.

— То-то же … — язвительно улыбнулся Исайчев и, минуя дверь, небрежно бросил, — бывшими подполковники не бывают…

Михаил Исайчев припарковал машину рядом с домом похожим на московскую сталинскую высотку только в миниатюре. С такими же башенками и шпилем, парадным входом, украшенным колоннами и немалыми ячеечными окнами. Огромный вестибюль был оборудован стеклянным помещением в виде стакана, в середине стакана имелось окошечко. Как раз в нём при появлении Исайчева возникла лысая дынеобразная голова консьержа.

Старик поманил ладошкой Михаила, пропел хорошо поставленным оперным голосом:

— Суда-а-арь, пожалуйте ко мне. Вы собственно куда направляетесь? Если в банк, то у них вход с другой стороны. Здесь суда-а-арь жилые квартиры заслуженных работников.

Михаил без предисловий развернул перед консьержем голубое удостоверение детектива агентства «ВасИЛиск» и терпеливо ждал пока старик, шевеля узкими бескровными губами, прочтёт написанное. Вероятно, на слове «детектив» у дежурного задёргался правый глаз и он, отвалившись от окошка на спинку стула, выдохнул:

— У нас кого-то прибили? Или как?

— У вас всё в порядке, — поспешил успокоить старика Исайчев, — нужна Екатерина Кром. Я с ней договорился о встрече.

Консьерж положил левую руку к груди, правой снял телефонную трубку и, ткнув указательным пальцем в кнопку, ласковым голосом произнёс:

— Марусенька, узнай у Екатерины Кузьминичны она ждёт кого-нибудь? — и, скорее всего, услышав встречный вопрос Марусеньки, поспешил добавить, — да-да детектив.

Ещё раз, пристально взглянув на Исайчева, сообщил:

— Народная артистка СССР Екатерина Кузьминична Кром ждёт!

Прежде чем отойти от стеклянного стакана, Исайчев наклонился к окошку, спросил:

— Вы, случайно, в нашей опере не служили? Голос у вас знатный.

Консьерж засуетился и, резво выскочил из боковой двери стакана, схватил Исайчева за локоть:

— Позвольте мне проводить вас. Это недалёко. На второй этаж. Первый, как вы поняли, занимает банк, — уточнил старик, заглядывая в глаза Михаила, — вы действительно узнали меня? Я работал в Сартовской опере двадцать лет тому назад. У меня был прекрасный голос. Правда, не довелось исполнять первые партии, но партии второго плана мне, несомненно, удавались.

Весь путь по широкой маршевой лестнице консьерж рассказывал Исайчеву о своём творческом пути и, ткнув в кнопку звонка, с сожалением спросил:

— Вы не последний раз к нам приходите? Приходите чаще. Я вас запомнил и теперь удостоверение можете не предъявлять…

Когда дверь открылась, перед Исайчевым возникла кругленькая едва доходящая ему до груди женщина, одетая в кожаные оранжевые тапочки, юбку на резинке, белую свежую широкую кофту. На гладко зачёсанной голове торчал младенческой фигой тощий пучок седых волос.

— Проходите, — пригласила она, приветливо улыбаясь, и протянула Исайчеву бахилы, — Екатерина Кузьминична ждёт.

Исайчев оперся на стену, так как стульев в прихожей не приметил и, натянув на ботинки целлофановые чехольчики, прошёл в гостиную. Она была под стать сталинской высотке, такая же пафосная, со старинной антикварной мебелью, картинами, коврами и хрусталём. В кресле с деревянной резной спинкой, на сиденье из тёмно-синего бархата полулежала та самая женщина, которую Исайчев наблюдал на видеозаписи. Только теперь на её лице не было очков, зато во рту появился длинный мундштук. Она с грацией усталой кошки курила не менее длинную чем мундштук сигарету. Одетая в чёрное кружевное платье, с высоко взбитыми кудрями льняных волос Екатерина Кузьминична, в данный момент примерив на себя измученное страданиями лицо, едва поприветствовала гостя лёгким кивком головы, осведомилась неприятным испорченным куревом голосом:

— Чем обязана?!

— Мне поручено расследовать причины гибели Сергея Ельника и найти его убийцу.

Екатерина Кузьминична взмахом руки остановила Исайчева, заговорила чётко, быстро и без пауз:

— Как расточительно вы, молодой человек, тратите своё и собираетесь тратить моё время. К чему расследование? Это был несчастный случай. Мне удалось ознакомиться с заключением компетентных органов. Сосед — заместитель начальника Следственного Комитета оказал мне такую любезность. С какой стати вы опять взялись за это? Кто вам поручил? Консьерж Степан доложил будто вы частный детектив? Ваша деятельность разрешена Законом? Может быть, мне оповестить моего соседа о вмешательство в дела его ведомства?

Исайчев, постарался потушить возникающее в нём раздражение:

— Отвечаю на вопросы в порядке их поступления. Первое: в агентство поступил заказ на расследование этого «дела» от госпожи Венгеровой. Она не согласна с заключением компетентных органов и это её право. Деятельность агентства определена законом, и я не собираюсь нарушать этот регламент. И ещё поинтересуйтесь, пожалуйста, у вашего соседа на каком основании он предоставляет документы служебного пользования для ознакомления посторонним лицам. Я могу присесть?

Народная артистка, выслушав гостя, не дрогнула бровью. Окинув взглядом фигуру Исайчева, она кивком головы указа Михаилу на кресло:

— Мила Венгерова? Это серьёзно. Задавайте ваши вопросы.

— Екатерина Кузьминична, когда последний раз вы видели Сергея Ельника?

Актриса, легонько постукивая пальцем по мундштуку, стряхнула пепел в керамическую плошку в виде белого зайца:

— Даже не припомню… По-моему, в конце прошлого года, где-то зимой. Мы случайно встретились на улице. Контакт был короток: оба торопились на репетицию.

— Екатерина Кузьминична, давайте условимся говорить правду, посмотрите сюда. — Исайчев показал на дисплее телефона запись с камеры наблюдения. — Это вы? Трудно отрицать. Всё можно подтвердить экспертизой. Оно вам надо?

Актриса резким жестом оттолкнула от себя руку Михаила и изобразив на лице возмущение, воскликнула:

— Вы думаете, я его убила? Смешно!

— Нет, нет, — успокаивающе покачал головой Исайчев, — хотя бы потому, что вы вряд ли разбираетесь в технике и никак не могли испортить стопорящий механизм. Злоумышленник испортил его намерено и это стоило Ельнику жизни.

Народная артистка, так же как накануне режиссёр Дикий засучила ножками, только не вскидывала их, а изобразила режущие ножницы при этом издала звук напоминающий звук булькающей паром кастрюли.

«Полоумные какие-то, ей-богу, — подумал Михаил, глубоко втянув носом воздух. Эмоция, которую учуял Исайчев была похожа на удовольствие, — кажется, она собирается играть со мной в кошки-мышки?». А вслух спросил:

— Отчего такое веселье? Повторяю, вопрос: для чего вы приходили в театр в день гибели Сергея Ельника? Поймите это важно для следствия.

Екатерина Кузьминична, как первоклассница картинно положила руки на сдвинутые колени и потупив взор, тихонько промурлыкала нежнейшим голосом:

— Вопрос серьёзный, надо покумекать, как ответить… Может, пока размышляю, мы попьём кофею? А? Как? Во рту пересохло.

Она взяла со стола маленький серебряный колокольчик, позвонила. Когда в комнату вошла кругленькая женщина, Кром спросила гостя:

— Вам с молоком или со сливками?

Исайчев, соглашаясь, кивнул:

— Кофею, так кофею давайте чёрный без сахара.

— Ох уж эти новомодные веяния, — вздохнула народная артистка, — кофе надобно пить очень сладким и очень горячим. Маруся, ты слышала пожелания гостя?

Маруся, так же, как давеча хозяйка издала невнятный звук, вероятно, означающий согласие.

— Мне нальёшь большую чашку со сливками…

Маруся вновь издала непонятный звук, теперь больше похожий на неудовольствие. Екатерина Кузьминична зыркнула в сторону прислуги недобрым взглядом:

— Не перечь! За последний месяц я похудела на целый килограмм, так что большую чашку со сливками могу себе позволить.

Когда Маруся удалилась, Кром воззрилась на Исайчева насмешливым взглядом.

— Зачем зря терять время?! Пока эта каракатица ходит туда-сюда, давайте приступим к допросу. Делаю вам замечание, молодой человек, вы пришли к женщине неподготовленным. Прежде чем наносить визиты, следовало поинтересоваться моей биографией. По первому образованию я инженер-механик. Именно в студенческом театре политехнического института меня заметил Юрий Петрович Пивоваров. Посему в технике разбираюсь и знаю, что такое стопор. Далее: в моём репертуаре был спектакль «Вий», где я представляла Панночку. Вы должны знать: Панночка летает в гробу. Я тоже летала над зрительным залом. Механику полёта изучила и знала с закрытыми глазами в отличие от Серёжи. Самолично перед каждым спектаклем проверяла всё ли в порядке с механизмом. Учитывала — труппа театра серпентарий[30]. Клубок зависти, ненависти к более талантливым и успешным. Здесь всегда приходилось держать ухо востро. И последнее: зачем я приходила к Сергею? Элементарно, Ватсон, попрощаться. Мы были любовниками…

Увидев выражение лица гостя, Екатерина Кузьминична сощурила глазки:

— Хотите сказать, что альянс Галкин-Пугачёва вас не смущает. А мой Кром — Ельник всего лишь с четырнадцатилетней разницей в возрасте шокирует? Вы ханжа, дорогуша! Хотя я к этому привыкла…

— Меня ничего уже не смущает, — взял себя в руки Михаил, — хотя, если честно признаться, маленькое замешательство есть. Вы вроде тогда были замужем?

— Боже мой! — воскликнула Кром, вскинув руки вверх и туда же устремив взор. — Вы всё же интересовались моей биографией! Да! Серёжа играл в моём бенефисе[31] и необходимо было единение душ. Но оно навряд ли случилось, если бы мы не относились к плотским забавам проще. Я не мать Тереза и признаю отношения не освящённые браком и не скреплённые на небесах. С моей стороны — забава, у Сергея — ещё одна ступенька в карьере. Вы что же думаете, я не осознаю этого?

В дверь тихонько поскреблись.

— Да входи же ты! — в запале крикнула народная артистка, — давно ждём. В горле пересохло…

Маруся подошла и недовольно шмякнула на стол поднос, слегка расплескав напиток из стакана хозяйки.

— Не ори! — зло буркнула женщина, — Я те чё прислуга?! Будешь орать опять в деревню уеду…

Екатерина Кузьминична с прежним невозмутимым выражением на лице, хлопнула Марусю по мягкому месту и, добавив в голос елея, произнесла:

— Ладно тебе обижаться, тётушка, иди себе, — и, обратив взор на Исайчева, добавила, — вот как-то так… у нас всё просто… угощайтесь… Попьём кофею и после я кое-что расскажу, может пригодиться в расследовании.

Кофе пили молча. Исайчев разглядывал антикварную мебель гостиной, а Екатерина Кузьминична его. Взгляд актрисы был слишком оценивающим, Михаилу стало неловко. Допив напиток, Исайчев не выдержал, спросил чуть улыбнувшись:

— Ну и как я вам? Понравился или ничего особенного?

Народная артистка резко вскинула голову, прогоняя со лба упавший локон, и гость поразился её изменениям. От медлительности, сдержанности эмоций не осталось следа.

— Если бы вернуть годочков двадцать, — воскликнула Кром, — я бы с вами замутила… замутила… вы прекрасный экземпляр! Двигайте кресло ближе, пошушукаемся. Люблю, знаете ли, посплетничать, косточки перемыть. Большое удовольствие получаю…

Исайчев встал и, чуть оторвав тяжёлое кресло от паркетного пола, придвинул его ближе к хозяйке. Актриса не удовлетворилась изменением, вцепилась в сиденье обеими руками и подвинула кресло ещё ближе. Оценив расстояние, довольно улыбнулась, приглашая Михаила сесть. Её колени почти касались колен гостя. Кром наклонилась к самому уху Исайчева, прошептала:

— Вы знаете, Серёгу должны были убить. Я подозревала это. Удивляюсь, почему всё произошло сейчас, а не раньше… Он так много знал о них лишнего…

— О ком? — едва шевеля губами, спросил Исайчев.

Екатерина Кузьминична многозначительно обвела глазами пространство комнаты и также прошептала:

— О наших соседях. Он сволочь ходил в дом не столько ко мне, сколько среди них потусоваться. Номенклатурный багажик себе натусовать. Здесь, что слева, что справа, что снизу, что сверху одни номенклатурщики живут. Бо-о-о-ольшие шишки! Ходят по подъезду глаз не поднимают, не здороваются. Будто боятся, что я с ними заговорю, чего-нибудь попрошу. Мне — Народной артистке не покланяются. Я для них жилы на сцене рву, выкладываюсь, рискую жизнью, а они кивком головы не удостаивают, засранцы. Так было и с Серёжей. Его дальше прихожей не пускали, но в баню в свою компанию приглашали. Сергей анекдоты травил занятно, обхохочешься… Он, бывало, придёт, заранее зная, что я на репетиции и давай по соседям звонить, жалится, что не попал. Они его в прихожей водичкой напоят и на четверговую баньку кто-нибудь да пригласит. А уж он там расстарается… Ласковый был… нежный и смешливый… Ушки востро держал. Мне иногда об их милых шалостях рассказывал. Поведает и испугается, просит: «Ты, Катюш, никому не говори, а то убьют». Вот и укатали…

Исайчев отстранился от маячившего перед ним лица хозяйки, подумал: «Ничего себе, мы в дерьмо вляпались! Интересно, её кто-нибудь из официальных органов опрашивал или я первый?», спросил:

— Не побоитесь назвать фамилии?!

Кром испытывающе посмотрела на гостя:

— Вы же не побоялись спросить! Я не побоюсь написать. Пусть списочек у вас сохранится. Может, ошибаюсь? Может, у страха глаза велики? Но мне всё же спокойнее будет если и у вас эта информация будет. Я, конечно, сейчас под потолком в гробах не летаю, но по улицам хожу, а там машинки тяжё-ё-ёлые ездят… Надеюсь, вы понимаете?! — Екатерина Кузьминична опять наклонилась к самому уху Исайчева, прошептала, — у стен этого дома ушки есть…

Хозяйка вынула из ящичка стола лист бумаги и карандаш. Писала каллиграфическим крупным почерком долго, старательно. Исайчев видел фамилии, правда, в перевёрнутом виде, и чем дольше писала Народная артистка, тем больше волосков шевелилось у Михаила на макушке.

«Может, с Ельником и вправду несчастный случай?» — малодушно подумал Михаил, почувствовав себя страусом, но, когда в длинном списке увидел фамилию Феофанова Константина Константиновича от сердца отлегло. Феофанов был его сослуживцем в Следственном Комитете и большим их с Копилкой другом. Он часто бывал в их доме и также как Ольга имел страсть к нумизматическому коллекционированию. О своих монетах эта парочка могла говорить часами. Иногда Константин Константинович занимал у Михаила денег, для приобретения неожиданно появившейся на рынке старинной монеты. За честность, открытость и достоинство Феофанова Исайчев мог поручиться, ни минуты не сомневаясь, а уж за верность своей жене Шурочке, не сомневаясь ни секунды.

Кром с загадочным видом протянула Исайчеву список, сопроводив уточнением:

— Это перечень человечков, с которыми Серёжа имел банные контакты. Вы же знаете, они все бандиты и за людей нас актёров не считают. Так, шуты гороховые …комедианты… Я поняла, что и вас из своей компашки они не просто так выкинули. Видать, не прижились! С удовольствием даю вам возможность, потрепать им нервы, если, конечно, не побоитесь…

Исайчев, не читая, положил список в карман пиджака, и решительно встал. Настало время прощаться. Всё что он хотел выяснить, он выяснил.

Хозяйка протянула Михаилу левую руку. Исайчев знал: протягивая

при прощании именно левую руку, женщина ждёт поцелуя, но делать этого не стал, только слегка пожал, почувствовав железную твёрдость узловатой старческой кисти. Екатерина Кузьминична резким движением выдернула руку, при этом на её лице появилось высокомерно-презрительное выражение. Вместо слов прощания, крикнула:

— Маруська, проводи господина сыскаря.

Исайчев, не дожидаясь лифта, быстро сбежал по ступенькам, минуя консьержа, что-то кричащего ему вслед. Выскочил на улицу и вдохнул полной грудью. Только сейчас понял, что ему не хватало в квартире Народной артистки: открытых настежь окон.

Уже в машине Михаил вынул список и удивился. В доме, действительно, жили работники высшего эшелона.

«Старая грымза, дала мне свой желанный расстрельный список, — подумал Исайчев. — Хочется, ох как хочется мадам, насолить всем сразу! Зуб даю, что половина из них приличные люди… Но пообщаться всё равно кое с кем придётся. Начну с Кости Феофанова. Он сейчас заместитель прокурора города. Завтра же поеду. Однако, портрет убиенного Заслуженного артиста Ельника становиться всё более и более определённым».

Ключи от дома Исайчев забыл в машине, поэтому воспользовался звонком. Сначала услышал голос бегущего к дверям сына Егорки, потом его плач и ворчание Ольги, видимо, мальчишка спешил и шлёпнулся:

— Не хнычь, — Михаил услышал строгий голос Копилки, — подумаешь упал, гость за дверью решит, что ты слабак.

Егорка тут же прекратил плакать и засопел:

— Я не слабак. Я уже большой. Мне три годика, и я муж-ж-жик!

После этих слов дверь открылась и Исайчев увидел удивлённое лицо Ольги и торчащее у неё под мышкой мокрое от слёз лицо сынишки:

— О! Это вовсе не гость, а наш папа забывака и лентяй из больницы прибыл…

— Это ещё почему? Забывака — понятно, а всё остальное неправда ваша, сударыня… — заупрямился Михаил.

— Забывака потому что ключи в машине забыл, лентяй потому, что пойти за ними не захотел.

— Ну-у-у?! А из больницы почему?

— Ну может быть из больницы, или из поликлиники, — пояснила Ольга, — или из музея. Только там на ботинки бахилы надевают… Исайчев хмыкнул и как минуту назад Егорка, засопел:

— Вот почему консьерж вслед руками махал. Забывака бахилы не снял. Вылетел, как скорый поезд из туннеля.

Ольга понесла сына в ванную комнату, оттуда спросила:

— Трудное было свидание с Народной артисткой?

— Неприятное, — поморщился Михаил, принимая из рук жены умытого Егорку, — а как ты? Удалось побеседовать со студентами Ельника? Янку видела? Говорила с ней?

— Видела, — кивнула Ольга, вытирая руки полотенцем, — говорить пыталась, только не очень получилось. Девочка сложная, с характером и, кажется, очень огорчена. Любила она его… вот что… Видимо у неё это семейное.

Ольга вспомнила, как несколько часов назад она подошла к зданию Сартовской консерватории, именно там располагался театральный факультет. Она пришла загодя, приблизительно за полчаса до окончания занятий. Ей хотелось освоиться в пространстве, осмотреться. Последние годы ей нечасто доводилось посещать центр города. В холле Ольга предупредила бабушку-охранника о своём желании поговорить со студенткой Янкой Венгеровой. Ждать вместе с гомонящими неспокойными студентами Ольга не стала, поэтому вышла из здания и перешла на другую сторону улицы. Решила, пока есть время, лучше рассмотреть знаменитое не только в Сартове, но и в России здание музыкального заведения. Оно действительно стоило того: южно-немецкое готическое строение, украшенное поющими химерами, окнами-розетками с изображениями сов и виноградных гроздьев выглядело чужеродным среди бетонно-стеклянных коробок, наляпанных в советское время на главной улице города. Здание имело некую утончённость и устремлённость ввысь. Скульптурные, барельефные и рельефные детали облицовки придали ему нарядность и экзотичность.

— Как часто, нам легче изгадить, чем пошевелить мозгами и сберечь то, что имеем, — с грустью подумала Ольга, — хорошо, если неосознанно, а если намеренно, то беда… беда.

Тяжёлые двери консерватории, подчиняясь команде специального механизма легко распахнулись и из них выпорхнула группка студентов. Ольга попыталась узнать среди них Янку, но вспомнив, что девочка неродная дочь Венгеровой и не может быть на неё похожа, решила не гадать.

Окликнули её, неожиданно из-за спины. Ольга вздрогнула и резко обернулась. Перед ней стояла девушка, похожая на хрустальную статуэтку с коротко стриженной шапкой густо набитых соломенных волос, с широко открытыми серыми глазами и большим в них вопросом: «Вы кто? Зачем пришли?». Рядом с ней стоял совсем обычный ничем не примечательный парень лет на семь старше.

— Это вы хотели меня видеть? Зачем? — спросила девушка. — Я Янина Геннадьевна Венгерова.

Ольга вопросительно посмотрела на парня и сразу же получила пояснение:

— Это мой брат Степан. Он поприсутствует, иначе разговор не состоится. — Тон Яны был настолько твёрдым и категоричным, что Ольга решила не возражать. Она улыбнулась самой милой улыбкой, на какую была способна и это обескуражило девушку. Ольга хотела, чтобы Янка поняла: на неё не собираются нападать. Девушка прочла развёрнутое удостоверение частного детектива и отшатнулась, вероятно, решив, что женщина посланец матери и это не сулит ей ничего хорошего. Но улыбка на лице Ольги была настолько доброжелательной, что Янка успокоилась.

— Приглашаю вас в кафе «Горячий шоколад», — предложила новая знакомая. — Там у меня было первое свидание с моим мужем. Очень симпатичное место, тихое и есть возможность уединиться. Разговор предстоит нелёгким, если вы, конечно, согласитесь, но я очень хочу, чтобы вы, Янка, согласились…

Янка на последних словах Ольги кивнула:

— Хорошо, что вы дали возможности выбора, в противном случае я бы отказалась. Посему… — Янка взмахнула рукой, — идёмте пить шоколад… И обращайтесь ко мне на «ты». Выкают преподаватели, когда хотят показать дистанцию и влепить двойку. Меня в последнее время «завыкали» совсем.

Ольга не была в кафе «Горячий шоколад» со дня первого свидания с Михаилом.[32] Прошло более семи лет, а в заведении ничего не изменилось. Тогда Ольга пришла сюда первой и заняла столик. Михаил вошёл минутой позже с букетом из четырёх белых роз, пятую, как ему показалось слегка помятую, он, не сомневаясь, вынул из букета и оставил на сиденье машины. Ольга, смеясь, указала ему на оплошность и, он ринулся назад, чтобы принести пятую, на ходу переверну несколько стульев. Сейчас её давнее место было свободно, и Ольга пригласила ребят туда, в тихий угол у окна.

— Я хочу поговорить с вами о гибели Сергея Ельника, — начала разговор Ольга, когда они расположились за столиком. Лицо Янки исказила гримаса неудовольствия.

— Как? Разве не по поводу размолвки с мамой? — вскрикнула Янка.

— Вы считаете это моё дело? — спросила Ольга, не отводя от лица Янки решительного взгляда. — Мне думается, когда мы установим убийцу, ваша размолвка с матерью разрешится сама собой. Или не так?

— Не так! — на лице девушки неожиданно мелькнула крысиная мордочка гнева. — Я уверена в её вине, конечно, она сделала это не сама, но по её приказу.

— Прекрати! — взорвался Степан, — у тебя куриная голова. Мама приличный человек. Если бы она хотела вас разлучить с этим старым пердуном, она бы сделала всё иначе.

— Как иначе?! — мордочка стала более явной и задержалась на лице Янки, — как она могла убить нашу с Серёжей любовь. Это вечное чувство!

Нарастающую размолвку молодых людей прервал официант. Он как раз в это время появился у их столика с подносом. Заметив гневный взгляд девушки, паренёк быстро поставил подле каждого гостя чашку с шоколадом и поспешил удалиться.

Степан пригубил из чашки горячий шоколад и, заметив табличку на входе в кафе: «Курите, если невмоготу!», постучал по карманам куртки, извлёк пачку сигарет. Но, увидев осуждающий взгляд Ольги, прикуривать не стал, положил пачку рядом. Ольга одобрительно кивнула и сразу пожалела, что остановила брата Янки. По выражению его лица было видно: он готов сказать что-то важное. Ольга испугалась, что спугнула парня, вспомнила, как её муж перед чем-то важным всегда пару раз затягивается сигаретой. Но выражение решимости с лица Степана не ушло, и он произнёс:

— Она купила бы твоего Ельника! Всего с потрохами! И поверь, за ту сумму, которую мама могла предложить твоему возлюбленному, он бежал бы от тебя и вашей любви, дорогая моя, в Антарктиду. А за пущую готов и на большую мерзость. Ты не помнишь, как он принёс маме на продажу свои цацки? Я записал их разговор на диктофон. Он и тебя касается!

Янка вскочила с места и, толкнув Степана в плечо, с криком: «Идите всё к дьяволу! Не верю ни одному слову!» выбежала из кафе.

Степан, проводив её взглядом, сглотнув ком в горле:

— Вот так всегда! Готова из-за этого подонка глаза выцарапать. Как же — гениальный артист! Самый гениальный! Но дрянной человек. Хотите послушать, то что не захотела слышать Янка? Подумав секунду, Ольга спросила:

— Если запись касается гибели Ельника? Тогда да! Если там внутрисемейные дрязги, то нет!

Степан вынул из борсетки диктофон:

— Думаю, это может касаться его гибели. Косвенно конечно, но портрет убиенного будет более точен.

— Давайте! — махнула рукой Ольга, незаметно включив в сумочке своё записывающее устройство.

Степан нажал кнопку «воспроизведение». И дерзко с вызовом, глядя в глаза Ольге, бросил:

— Да. Я записывал их последние разговоры. Хотел, чтобы Янка знала каков её герой. Посему мне не стыдно! Я пытался вразумить сестру.

Запись чуть пошуршала и диктофон заговорил хорошо поставленным голосом Заслуженного артиста:

Мужской голос (игриво): — Милка, давно тебя не видел! Почему не приходишь в театр? Пауза. чёрт возьми, ты с годами всё краше и краше! Может, продолжим разговор лёжа? Смеётся.

Женский голос (раздражённо): — Убери руки, дружок. Ты сказал, что у нас предполагается разговор? О чём? Теряюсь в догадках.

Мужской голос: — Мне нужна твоя помощь.

Женский голос (сурово): Не оригинально… Что конкретно? Убери руки!

Мужской голос (с жалобными интонациями): Я тут поиздержался малость, хочу золотишко кое-какое продать. Как говорят, жена-гадюка норковую шубу хочет. Шучу, конечно! Просто «бабки» нужны. Слышал у тебя двоюродная сестра в ювелирный магазин устроилась, может подсобит продать трудами праведными накопленное добро?

Слышен шелест целлофанового пакета. Длительная пауза.

Женский голос (с нотками удивления): Ты хочешь сбыть заколку для галстука? Ты забыл? Это мой подарок в день присвоения тебе звания Заслуженного артиста. Она единичный экземпляр. В ней редкие камни. Её делали на заказ. Ты забыл?

Мужской голос (капризно): В том то и дело, что на заказ. На ней нет клейма и её не берут в комиссионку. Милка, ну куда я в ней пойду? У меня даже костюма соответствующего ей нет. Хочешь, сама купи.

Женский голос (жёстко): Врёшь! Я несколько раз привозила тебе из Италии фирменные костюмы. Сколько хочешь за неё?

Мужской голос (шёпотом) называет большую сумму и тут же говорит скороговоркой: Не удивляйся, ты же сама объявила — вещь исключительная, единичная…

Женский голос (спокойно): Завтра зайдёшь в кассу моей фирмы, получишь деньги. Остальное старое золотишко сдай как лом, что-нибудь получишь… Всё?

Мужской голос (игриво): Милка не сердись… Я к тебе нежно отношусь. Мы друзья по несчастью! У нас вроде должен был родиться ребёночек …но не случилось… беда… беда. Теперь я хочу быть другом по счастью. Ты сейчас счастливый человек. Деньжищ целые закрома… Живёшь, как хочешь. Счастье, да и только! А счастьем надо делиться, Милушка — колокольчик.

Женский голос (насмешливо): От кого другого услышала бы — убила. С тобой даже связываться не хочу… Я дура, забываю, что ты счастье меришь купюрами…

Мужской голос. (смеётся): А ты, что же, любовью? Смеётся. Моя жена говорит, что любви нет. Есть материальные обязательства перед детьми и старыми жёнами. И ещё, Милка, сделай милость посмотри на эту вещицу на фотографии. Консультация твоя нужна. Фотография цветная чёткая всё увидишь…

Женский голос (с удивлением): Это что нательный крест? Такой большой?! Зелёный камень изумруд? Хочешь продать?

Мужской голос (озабоченно): Крест пока не мой… пока… но всё может быть… История у него занятная… Крест давний. Времён Петра Первого. Его разбойник снял с шеи повешенного во время бунта стрельца. Пётр запретил хоронить казнённых, и они в течение нескольких месяцев болтались в петлях на столбах. Себе на шею разбойник одеть его не решился, заховал в укромное место, а потом всё же рассказал своему подельнику. Тот, в свою очередь, ему поведал, будто бабка его сказывала, что есть такие зелёные кресты, которые не только веру показывают, но и оберегами являются и прошение за грехи дарят. Ты, Милка, у своих знакомых антикваров поспрошай, сколько такой крест может стоить… А?

Женский голос (спокойно): Уходи. Сделай милость, не попадайся на глаза. Думаю, сумма за булавку тебя лет на пять осчастливит.

Мужской голос (игриво): Ох, Милка, не зарекайся… Фотку оставлю.

Стёпа отключил запись и, подрагивая рукой, суматошно принялся укладывать диктофон в борсетку:

— Вот как-то так!

— Противно, — согласилась Ольга, — Янка слышала эту запись?

— Нет! Я, когда записал, пытался дать ей послушать. Она ни в какую… Теперь только вы и я знаем что на ней. Янке давать слушать поздно. Сестрёнка беременна его ребёнком. Я всё же думаю она не может не догадываться что её «огромная любовь» первостатейный подонок. Но она не желает знать это наверняка. Страус! Чуть что — головёнку в песок…

— Мама знает? — осторожно спросила Ольга. — Я имею в виду о беременности.

— Да. И она не допустит, чтобы Янка повторила её ошибку. Коляску из Франции привезла… — Степан виновато улыбнулся, — они у меня страшные дурёхи…

— О вашей маме ходят легенды, говорят она железный человек.

— Ну и что? Одно другому не мешает. Просто Янка обычная дурёха, а мама железная.

Из кафе Ольга со Степаном вышли вместе. Степан тут же достал сигарету и сделал несколько глубоких судорожных затяжек.

«Вот бабы! Совсем замучили парня» — подумала Ольга, трогая машину с места,

Ольга увидела, что Степан провожает её взглядом, приветливо помахала ему рукой, а он, прежде чем ответить взаимным жестом, каким-то сложным движением пальцев со щелчком отправил недокуренную сигарету точно в урну.

«О! — восхитилась Ольга, и высунув руку в окно, выкинула из кулака большой палец вверх. — Мишка так не умеет. Вечно не попадает в мусорку. Надо ему рассказать — пусть поучиться. Всё же занятный парень. С таким рвением старается защитить своих дурёх… похвально».

Вечером, накормив мужа ужином, Ольга дала ему послушать запись разговора Ельника и Венгеровой, предварительно предупредила:

— Миша, Степан не знает, что я записывала. Конечно, нехорошо, но как по-другому передать его интонации? В их диалоге не столько слова, сколько интонации важны. Я поняла Заслуженный артист с такими жизненными принципами мог насолить многим. Как мы выудим из озера горошину, которой Ельник подавился?

— Да-а-а… — Исайчев почесал указательным пальцем за ухом, — поудим, поудим, может, что и выудим, где наша не пропадала? Не в такие переплёты ввязывались. Живы будем, не умрём… Роман не звонил? Он вчера с женой Ельника встречался, должен был уже объявиться. Она его там не съела?

— Ничему не удивлюсь! — убирая тарелки в посудный шкаф, отозвалась Ольга.

Бывшая квартира Ельника, а теперь после развода квартира его жены, представляла собой нагромождение мебели в стиле короля Людовика. Непростая по форме с вензелями и позолотой она походила на театральные декорации. Узлы, кульки, маленькие и большие коробки, обвязанные верёвкой чемоданы, дополняли впечатление переезжающей барахолки. Престарелая девочка с хвостиками пергидролевых волос[33] и неаккуратно затёртыми гримом гусиными лапками морщин вокруг глаз, встретила Романа энергичным приветствием:

— Давайте без поклонов и приседаний. Проходите. Можете обувь не снимать, я после отъезда «подлеца» … Тьфу, — поплевала через левое плечо хозяйка, — о покойных плохо не говорят, прости господи! Так вот… После отъезда Сергея Мироновича из квартиры к молодой потаскушке, ещё не прибралась! — она протянула Роману вяло болтающуюся кисть руки и Васенко, поймав её, тихонько пожал, согласившись с режиссёром Диким: актрисе Уваровой, действительно, где-то сорок пять или судя по состоянию руки, больше…

Любочка Уварова появилась на свет сразу после сестры — близняшки. Их мама проводница поезда дальнего следования никогда не называла имя отца. Говорила просто «пассажир». Маму девчонок звали Вера, двойняшек она нарекла: Надежда и Любовь, соответственно в порядке появления на свет. С отчеством заморачиваться не стала, девчонок записала «Петровнами». Девчонки были сделаны как под копирку только у Наденьки оказались чудные глаза: один голубой как небо, другой карий, как молочный шоколад. Мама Вера по жизни была круглой сиротой — воспитанницей детского дома и рассиживаться в декретном отпуске ей не пристало. Посему, молодая мать договорилась с соседкой по лестничной клетке, их двери были напротив друг друга и, приплатив бабе Шуре небольшую сумму, через месяц после родов отправилась в рейс. Баба Шура девчонок не баловала: поставила кроватки ближе к двери. Открыла её и свою настежь, прислушивалась, занимаясь хозяйственными делами у себя на кухне. Когда сестрёнки просто кряхтели баба Шура не реагировала, когда начинали орать, бежала быстрее: кормила, отмывала от говна, меняла пелёнки. Через три недели Вера вернулась и обнаружила у Наденьки, той которая лежала ближе к двери жар. Жар продолжался три дня, на четвёртый Вера вызвала скорую помощь, но помочь Надежде врачи уже не смогли. Девочка умерла, прожив на свете чуть больше двух месяцев. Вера, погоревала и решила перейти работать проводником на обычные двухдневные рейсы, чтобы уделять оставшейся Любашке больше внимания. Так, Люба продолжила жить за двоих. Когда ей исполнилось шестнадцать лет, девочка задумалась о будущей профессии. Больше всего ей нравилось забираться на скамейку и декламировать для соседей стишки, которые мама Вера читала ей из красивой, оставленной кем-то из пассажиров книжки. За это сердобольные бабульки угощали девочку нехитрыми сладостями. Заработок был лёгким и, вступив во взрослую жизнь, Любочка решила стать актрисой. В группе «инженю» театрального факультета Сартовской консерватории в тот год имелся недобор и маленькую хрупкую кривляку приняли с первого тура. На третьем курсе Уварову поставили танцевать «гопак» в пару с Сергеем Ельником. Сергей к тому времени был ещё по мальчишечьи неуклюж и Люба взялась научить его более энергично выкидывать коленца. Люба слыла на курсе недотрогой, но через неделю Сергей понял, что оберегаемая чистота и нетронутость оказалась не более чем мифом ей самой придуманным.

Ещё через три месяца она объявила обалдевшему Ельнику о беременности и желании поделится этой новостью с ректором учебного заведения. Пришлось жениться. Как сказал Сергей своему лучшему другу Билли Чоу по национальности китайцу и прозвищу на курсе «Чахохбили»: «У меня над головой пронеслась птица «обламинго» и насрала на макушку большую кучу говна». Кого он имел в виду, называя говном, выяснилось много позже.

Всё это Васенко почерпнул, поскребя по сусекам в недрах социальных сетей. В дверях гостиной Роман осмотрелся, решая, куда бы ему присесть и, не найдя свободного места поблизости, энергично зашагал в угол комнаты к более-менее свободному стулу. Снял с него коробку из-под телевизора, поставил её на пол и уселся. Хозяйка в это время расчищала на диване посадочное место для себя. Угнездившись, она пристально, не скрывая любопытства, осмотрела фигуру Романа, при этом, улыбаясь какой-то своей мысли, спросила:

— Вы, собственно, чего пришли? Если по поводу гибели Ельника, так чего ко мне? Его бог наказал за грехи. Правда, каюсь, я просила. Говорят, когда бог наказывает, это просто несчастный случай. В полиции так и сказали: «С вашим мужем произошёл несчастный случай».

Роман тоже изобразил на лице улыбку, чем очень порадовал хозяйку:

— Вам неправильно сказали. Вашего мужа убили. Механизм стопорящий трос был заранее испорчен. Мы выясняем кем.

— Да вы что-о-о? — театрально удивилась Уварова и, закатив глаза, в изнеможении упала на спинку дивана, застонала, — ой мне плохо… плохо… плохо…

Васенко вскочил, спросил:

— Я принесу воды, где у вас кухня?

— Не надо, не надо… — замахала руками хозяйка. — Там не прибрано. Вы стаканов не найдёте… я сейчас оправлюсь… только подышу немного…

Роман сел на место и пока Уварова дышала, огляделся, подумал: «Для чего она всё упаковала в узлы? Переезжать, видимо, собирается?»

Чуть приоткрыв глаза, хозяйка заметила обозревающий взгляд гостя, резко выпрямилась:

— Интересуетесь? Да! Переезжаю на другую квартиру. Эту продала. На кой чёрт мне три комнаты. Дети по разным городам разбежались. Им жильё не нужно, а если нужно, пусть сами зарабатывают. За эту трёшку две однушки купила. В которой получше, поближе к центру сама поживу. Другую сдам квартирантам. Жить-то на что-то надо?

— Любовь Петровна, скажите зачем вы в день гибели Ельника приходили в театр? — прервал хозяйку Роман. — Вы, говорят, задолго до этого события прекратили с ним общаться?

— Я-а-а? Приходила? — удивилась Уварова, — зачем? Чего там не видела? Не было меня там! Вы что же, — увеличивая глаза до размеров удивлённой Мальвины, закричала хозяйка, — хотите на мои плечи убийство повесить?

Она выставила вперёд руку и, выкинув указательный палец, принялась шевелить им из стороны в сторону:

— Ничего не выйдет! Я всю жизнь в профкоме театра проработала. Законы знаю и защитить себя могу…

— Прекратить истерику! — Приказал Васенко, — никто вас в убийстве не обвиняет. Посмотрите вот это и обратите внимание на дату. Здесь люди, покидающие театр через служебный выход, как раз в день гибели Ельника. И не надо говорить, будто это не вы.

Уварова смотреть не стала, поджала губы, отвернулась. Секунду помолчав, выдавила:

— Ну, была и что? Девку его одевальшицу Юльку обрадовать приходила. Обрадовала и ушла. Ельника не видела. Не больно надо было!

— И чем же вы её обрадовали?

— Тем что «подлец» не с ней вовсе в столицу ехать собирался, а с другой девахой побогаче и помоложе… не чета прохвостке — Уварова засмеялась, отчего хвостики на её голове задрожали, как у болонки. — А кто его убил я вам тоже подскажу. Только теперь это уже интервью и за него платить полагается.

— И сколько же вы хотите?

Уварова жеманно пожала плечами:

— Ну тысяч пятьдесят взяла бы? Я всё же актриса одного из лучших детских театров страны.

— Пятьдесят тысяч?! — От души засмеялся Васенко, — тогда так: я привлеку вас к ответственности за укрывательство. Разъясняю: укрывательство является одной из форм причастности к преступлению. Оно нередко является причиной того, что преступление не удаётся раскрыть в короткие сроки. Согласно ст. 316 УК РФ укрывательство преступника грозит виновному наказанием: штраф в сумме двухсот тысяч рублей. Итак, подводим наш математический итог: двести минус пятьдесят. ٳ Вы должны государству сто пятьдесят тысяч рублей. Пройдёмте, мадам, в кассу… — Роман приподнялся и протянул хозяйке руку.

Уварова, натянуто улыбаясь, игриво стукнула ладошкой по ладони Романа:

— Будет вам! Я пошутила. Вполне вероятно его убил приглашённый на постановку режиссёр Билли Чоу — китаец. Он учился с Ельником в одной группе и был его закадычным другом. По окончании обучения уехал в Москву и там хорошо поднялся. Актёром, конечно, не стал с его-то косыми глазами. Кому он нужен в русском театре? А как режиссёр достиг успеха. Был очередным во многих столичных творческих заведениях, включая цирковые арены. Сейчас Дикий пригласил китаёзу на новую постановку в Сартов. Они с Ельником не виделись со дня окончания института. Когда Чоу встретил нынешнего давнего дружка, то всё понял.

— Что всё?

— Сыну Билли Чоу сейчас чуть больше двадцати пяти лет и он точная копия Ельника. Заметим, с женой Чоу мой бывший муж виделся всего один раз на нашей свадьбе. Как вам экспромт? Высший пилотаж! Жена Чоу — Томка русская из Рязани.

Васенко внутренне крякнул и вспомнил, как по такому поводу говорит его сосед — семиклассник: «Это, дядя Рома, классные понты! Понты сотого уровня!». Собравшись, Роман недоверчиво спросил:

— Он что же за двадцать пять лет ни разу не задумался на кого похож его ребёнок?

— Ха! — махнула ладошкой Любовь Петровна, — Билли так же, как и я, даже предположить не мог, что такое может быть. В Китай Чоу возвращаться не собирался и был рад, что мальчик непохож на китайца. В России с жёлтой мордой и косыми глазами жить трудно. А Томка уверяла мужа, будто сын похож на брата её отца.

— Когда он увидел сходство Ельника с сыном? — всё ещё сомневаясь, спросил Васенко.

— Когда вошёл в театр и увидел идущего к нему с другой стороны кулис Ельника. Он обомлел, решил — это сын его приехал! Бедный Чахохбили, жаль его! Говорят, бегал по театру и орал: «Дешёвка! Черепашье яйцо!».

— А что Ельник?!

Уварова первый раз искренне рассмеялась:

— Прятался в декораторском хламе! Он же по жизни трус!

— И как они потом общались? — полюбопытствовал Роман.

— Как? — Любовь Петровна от удовольствия застучала ножками по полу, — Билли нашёл его, выдрал у «подлеца» клок волос и поехал в Москву делать анализ ДНК. На вокзале одумался, вернулся. Сказал Дикому: «Пусть он рождён русским, но воспитан как китаец. Имеешь дом — не бойся стужи; имеешь сына — не бойся нужды. Юшенг мой сын! И пусть это „черепашье яйцо“ протухнет от зависти!». Слух прошёл, будто его сын большим начальником стал. Может, врут? Не знаю. Но говорят, Чахохбили Ельника на дух не переносил. Ролей в своих постановках не давал. Вы же в курсе — китайцы мстительны.

— Ну, хорошо, — согласился Роман, — расскажите кто ещё точил на вашего мужа зуб? Вам известны такие?

— Тю-ю-ю, — Уварова бесстрастно взмахнула рукой, — так полгорода будет. Например, «Дама пять» — госпожа Венгерова. Знаете, такую? Деньжищ лопатой греби, а счастья как не было, так и нет. Вы, что думаете, она «побирушек» усыновила от большой радости?

— Побирушек? В каком смысле?

— Дочку Янку Милка в переходе у нищенки отобрала. Всю завшивленную, в экземе. Ей тогда три годика было, но матом девчонка ругалась как биндюжник.

— Откуда вам это известно?

— Так, «подлец» рассказывал. Он в то время с Венгеровой любовь крутил… Милка только-только с нефтянки вернулась. Сынок у неё уже был, а дочку в переходе нашла. «Подлец» удивлялся: зачем ей проблемы? Она ведь девчонку у криминального барона выкупила. Был у нас в городе такой дед Пипетка. Младенцев со всей России в Сартов свозил и к нищенству приспосабливал. Когда Милка Янку забрала он к её воротам на «Мерсе» подкатил. В калитку сапогом стучал, а обратно из неё же на полусогнутых, пятясь и кланяясь, вывалился. «Подлец» сам видел и от страха чуть не обделался. Даже когда мне рассказывал зубами позвякивал. Она деду Пипетке пачку долларов прямо в рожу кинула и привет от кого-то передала. После Милка документы на девчонку оформила. Официально удочерила. Намучилась с ней о-е-ёй как! У Янки к трём годам столько болезней набралось, на двух восьмидесятилетних старух с лихвой хватило бы. А потом…

Васенко нетерпеливо поёрзал на стуле и, не дождавшись паузы, перебил:

— Получается с вами Ельник делился амурными делами?

— А то? Если бы я с этого ничего не имела, разве он так резвился бы? Но, когда с Янкой замутил, предупредила: «Не сметь!», а «подлец» ослушался и вот чего получил. Если его китаец на тот свет не спровадил, то вторым кандидатом идёт Милка Венгерова.

— Давайте к третьему перейдём. Кто у вас третьим будет? — воодушевился Роман.

Любовь Петровна хитро сощурила глазки:

— Что? Не по зубам вам Венгерова? А по моему разумению, она не второй, а первой должна идти.

— И всё же?

— Юлька-одевальшица. Я, когда ей новость преподнесла, она вся мурашками от злости покрылась. Сама актриса знаю — так не сыграешь, так можно только всамделишно. Юлька в театре третий год и в курсе всего. Ей какую-то гайку скрутить — раз плюнуть! Может, я ей и не сказала бы, но эта сучка мне ни одного подарка не передала, детям конфеток не купила…

— У вас дети большие. Разъехались давно. Какие конфетки?

Уварова махнула рукой:

— Иносказательно говорю. Эзоповским языком. У нас в театре спектакль шёл «Эзоп». Мне там ролишку дали. Хороший язык: вроде говоришь, а вроде и не говоришь. Понимай как хочешь!

— Ну-ну, — согласился Роман, — давайте всё же дальше на нашем более понятном изъясняться, а то чего-нибудь не так пойму и привлеку вас. Вам это надо?

— Да бог с вами! — Отмахнулась ладошкой Уварова, — ну четвёртым, пятым или десятым могли быть мужья «подлецовских» любовниц. Он ведь голубчик для целой роты баб был хорош…

— Та-а-к… Я полагаю дальше будут эмоции. Посему на сегодня мы с вами закончим. — Роман оперся обеими ладонями на колени и рывком встал, — провожайте. Понадобитесь вызову.

Любовь Петровна пошла закрывать за гостем дверь, горько вздохнула вслед:

— Меня только редко уваживал… Детей сделал, род продлил и отвалил, только обмылки и оставались… Вот если бы у меня мужичок вроде вас появился… ух я бы его уважила… ух я бы его ублажила…

Васенко бегом спустился по лестнице, на площадке перед очередным маршем резко обернулся. Уварова высверливала детективу спину умными и злыми глазами, причём думала о чём-то своём. Роман от неожиданности глуповато улыбнулся и помахал рукой. Уварова спохватилась и тоже одела на себя детско-глуповатый вид.

«О-о-о! — подумал Роман, — вам, мадам, не Красных Шапочек играть надобно, а серых волков».

Исайчев сидел в позе статуи «Мыслителя» Огюста Родена только не в парижском музее, а на крылечке дачного домика и не голяком, а в домашней майке и старых трениках. Рядом отдыхала, остывая от натужной работы, газонокосилка. В воздухе витал запах свежескошенной травы. Нечасто удавалось Михаилу посетить родительскую дачу, но каждый раз приезжая, он с удовольствием исполнял роль газонокосильщика. «Вы преступники! — ворчала бабушка, глядя на правнука Егорку, — кого растите на городском асфальте? Синюю вялую лягушку?»

— Бабуль? — успокаивал старшую родительницу Исайчев, — ну какой асфальт? Мы с Копилкой живём на границе городской черты в коттеджном посёлке. У нас дом и десять соток земли с садом. Сын всё время на воздухе.

— Знаю я, какой там воздух под электрическими проводами. Рядом с нагретыми солнцем мусорными контейнерами. Вези внука немедленно! — вторила бабушке разгневанная мама и, всхлипнув для порядка, уходила в дачу.

Сегодня Михаил выполнил сразу две настойчивые просьбы матери и бабушки: приехал сам и привёз на целых две недели внука. Звонок сотового телефона вырвал Исайчева из любования красотой яблоневого дерева с созревающими плодами, и вернул в мир электронных устройств.

— Да-а-а… — недовольно вытянул Михаил, — Роман, я у мамы на даче. Случилось чего?

— Уваровой башку проломили, весь дом перевернули, искали чего-то…

— Жива?!

— Да, жива, — бесстрастно ответил Васенко, — но в медикаментозной коме. Говорить, естественно, не может.

— Как думаешь, нашли то, что искали?

— Чёрт её знает! В доме такой бедлам вряд ли чего найдёшь…

— Значит, всё-таки они, — заключил Исайчев, — банщики!

— В смысле банщики? — не понял Роман.

— Те, кого наш Заслуженный артист увеселял в помывочные четверги. Что-то у него на них имеется: бумаги, фотографии, видео и аудиозаписи… Понятно? Я собираюсь посетить старого сослуживца Костю Феофанова. Он там бывал. Завтра напрошусь на беседу.

— А чё не сегодня? День только начался.

— На календарь взгляни… Воскресенье макушку пригревает.

— Во-во, по поводу макушки. Уварову вчера по ней огрели и тоже был выходной. Если Феофанов или его знакомые блюстители чистоты в этом говне замешаны, то они по выходным не отдыхают, к сожалению.

Исайчев, услышав в словах Романа иронические нотки, представил выражение лица друга, усмехнулся:

— Я говорю о нормальных людях. Феофанов из таких…

— Надежда умирает последней, — заключил Васенко, глубоко вздохнув. — Значит, сегодня ты не приедешь? Ну тогда, пока. До встречи! — нотки отбоя прозвучали в трубке заунывно.

«Женить его надо, — подумал Исайчев, — скучает мужик. В законный выходной на работах отирается. А как его теперь женишь, после встречи с Кирой?[34] Кукла крашена, чёрт её побери, жизнь пацану испоганила. Парень теперь от каждой смазливой девицы шарахается. Какой ходок, однако, пропадает?!»

С утра понедельника у Исайчева получилось напроситься на встречу к заместителю прокурора области Константину Константиновичу Феофанову. Тот принял его без привычного для такой должности раздумчивого мычания в трубку и замыленной фразы: «Сейчас гляну в ежедневник, что у меня сегодня запланировано-о-о».

Кабинет Феофанова был достаточно аскетичен: большой письменный стол без всякого пижонства, семейных фотографий и прочих модных аксессуаров, совсем скромное офисное кресло, стены оштукатуренные и покрашенные в салатовый цвет, в их тоне портьеры на окнах и белая в снежинках тюль, в углу ухоженный с бело-зелёными листьями фикус, вдоль одной из стен десяток стульев.

— Костя, скажи мне глядя в глаза, кто-то из твоей банной компании может быть причастен к гибели Ельника? — спросил Исайчев, после крепкого рукопожатия.

Константин от неожиданности вопроса хмыкнул в кулак:

— Ух ты, нух ты! Узнаю «вожняка», сразу быка за рога… Мишаня, тебе известно, что я большой любитель Михаила Булгакова, у него в «Мастере» есть фраза: «что-то недоброе таится в мужчинах, избегающих вина, игр, общества прелестных женщин, застольной беседы. Такие люди или тяжко больны, или втайне ненавидят окружающих…». Мои, как ты выразился банные дружбаны, нормальные мужики, и не убийцы. Ручаюсь, не убийцы… С «позвоночниками» я обычно дружбу не вожу.

— С кем?! — переспросил Исайчев.

— С «позвоночниками». С теми, кто кресло занимает по звонку. Эти бегут к хозяину на полусогнутых и готовы выполнить любую его волю: хоть убить, хоть приласкать, лишь бы за ушком почесали. Мы Ельника, действительно, приглашали, как уважаемого в городе человека. Он смешной был: анекдоты травил занятно, без пошлости. Хотя… — Константин на минуту задумался, — года три назад прошёл слушок, будто его выкинули голого на снег, не из нашей компании, из другой. Почему? Не знаю. Не выяснял. Честно сказать подобными историями мало интересуюсь. И компания та была тухловатой, в ней обретались несколько человек для меня нерукопожатных…

— Например?!

— Крупный чинуша из Госкомимущества, другой из Газпрома… ну и прочие. Советую опросить некого Галиулина Арслона Фатхуллаховича. Он сейчас не у дел, ждёт нового назначения. Должность гадёнышу подбирают. На прошлой работе обосрался… Вот он гнида особого качества… Для такого Ельник шут… Расспроси его, но не мямли. Он быстро коня оседлает и тогда капец! Почувствует слабину и всё, что после этого скажет, можно в утиль списывать, всё будет враньё…

— Костя, путаешь меня с кем-то! Когда я мямлил? Но, думаю со мной на контакт персонаж не пойдёт. С моим нынешним удостоверением он мне ничем не обязан. Помогай.

Феофанов сморщился, будто зуб заныл, спросил:

— Хочешь моё мнение?

— Конечно.

— Если участие в убийстве принимал кто-то из банной компании — это заказ. Но! Думаю, в твоём случае вряд ли заказ. У тебя на убийство человек решился спонтанно. Те, кто устраивает себе подобные помывочные дни не пойдёт убивать сам. Он наймёт профессионала, а профессионал…

— Да знаю я! — в сердцах рубанул рукой Исайчев, — профессионал не заберёт и не выбросит гайку, а обставит всё, как несчастный случай. Понимаю, Костя, но это в том случае, если заказчик не алчный и не пожалеет денег на специалиста. А вдруг этот пожалел и решил нанять кого-то из театра подешевле? Человек деньгу словил, гайку открутил и ни о чём не думая, побежал прочь. Потом смекнул, но вернуться, трясущиеся от страха ноги не дали. Хочу проверить эту версию ещё и потому, что меня сильно смущает обыск в квартире вдовы Ельника — Любови Уваровой. Там явно искали аудио или видеозаписи на носителях, может быть, компрометирующие фотографии. В этом случае многие версии сами по себе уходят, например, профессиональная зависть. Ельник при всём своём внутреннем дерьме был замечательный актёр. Штучный. Тот, кто мог это сделать из зависти, отвинтил бы гаечку много раньше. Получается именно сам по себе отъезд Ельника из Сартова был кому-то страшен. Там в Москве он получал свободу в словах и поступках.

Феофанов нажал кнопку вызова секретаря и когда тот появился, приказал:

— Паша, найди Галиулина Арслона Фатхуллаховича, скажи следующее: «Вас просит немедленно перезвонить старший советник юстиции, полковник юстиции, заместитель прокурора области Константин Константинович Феофанов. Просит сделать это немедленно!»

Паша, переминаясь в проёме двери с ноги на ногу, с улыбкой уточнил:

— Прямо так со всеми регалиями и говорить?

Феофанов нахмурил брови:

— Прямо так! Этому со всеми регалиями. Пугать так сразу. Засекаю время. Даю на ожидание от него звонка пять минут… — заместитель прокурора взглянул на Исайчева, — а о мести думал, Михал Юрич? Месть, как мотив я бы оставил…

— Само собой…

Стрелка настенных часов миновала пять минут и дрогнула на шестой, когда на сотовом телефоне Феофанова засветился экран и раздался звонок. Прежде чем принять вызов, Константин Константинович нажал кнопку громкой связи:

— Приветствую, Арслон Фатхуллахович, есть дело…

— Ой, дарагой, давай без отчеств. Я для тебя просто Аслон…

— Приветствую, Арслон Фатхуллахович, — добавляя в голос железа, повторил Феофанов.

— Да, да, да! Очень внимательно слушаю Константин Константинович, — в трубке возникли всполохи истерики. Феофанов выдержал многозначительную паузу. — К вам подойдёт мой человек. Постарайтесь ответить на его вопросы более полно. Без утаек. Арслон Фатхуллахович, без утаек и ваших восточных штучек и иносказаний. Пока всё, — и не произнося прощальных слов, Константин Константинович нажал кнопку отбой.

— Круто! — рассмеялся Исайчев, — со всеми так или только с избранными?

— Да, брось ты! — махнул рукой Феофанов, — С такими, как он, только так! Этот людей через мясорубку прокручивает, не обращая внимания на старого и малого. Социальный работничек… благодетель хренов… С любого маленький «кюсочек» обязательно урвёт для себя.

Ольга сидела у постели Любови Уваровой уже больше пятнадцати минут, с улыбкой наблюдая, как та изображает бессознательное состояние. Лечащий врач актрисы, после знакомства с удостоверением посетительницы, сообщил, что уже пятый день, как пациентка выведена из медикаментозной комы. Любовь Петровна, слава богу, идёт на поправку. Травма её невелика и не так страшна, но во избежание неприятностей консилиум решил дать пациентке непродолжительный для головы отпуск. В данный момент она может здраво мыслить и членораздельно говорить.

— Любовь Петровна, вы слышите меня? — чуть тронув Уварову за кисть руки, спросила Ольга.

Веки актрисы дрогнули, но не приподнялись. Ольга поняла, Уварова контакта не желает, что совершенно не совпадало с желанием самой Ольги. Ну что же, она подождёт. Терпение и настойчивость — это как раз те параметры, по которым оценивается мастерство детектива. Ольга откинулась на спинку стула, вытянула ноги и принялась изучать лицо жены Ельника, усмехнувшись, подумала: «Ох, Любовь Петровна, вы должны знать — кома состояние расслабленности, а что изображаете вы? У вас на лице каждый мускул напряжён. Получается, вы не очень хорошая актриса. Хотите заставить меня уйти? Не получиться. Моего терпения хватит на двоих».

Она встала и, поочерёдно приподнимая ноги, сгибая и разгибая уставшие от сидения колени, пошла к окну больничной палаты. Увидела, как от пищевого блока женщина в белом халате и телогрейке с трудом толкает телегу со страшенных размеров кастрюлей и двумя флягами: «Каша, компот, щи, — решила Ольга, — время обеда…»

— Я не уйду пока не поговорю с вами, — произнесла она вслух и резко повернулась, наткнувшись на колючий, презрительный взгляд.

— Вы хотите добить меня? — спросила Уварова чётким профессионально поставленным голосом.

Ольга покачала головой:

— Ни в коем случае. Выздоравливайте, пожалуйста! Только ответьте: вы в курсе кто вас так?

— Не знаю! Это подошло сзади…

— Как оно проникло в вашу квартиру?

Дверь больничной палаты без стука отворилась и в неё вошёл поднос, а за ним вкатилась на толстых коротких ножках баба с красным одутловатом лицом, по-хозяйски осмотрела палату, решая куда его обед.

— Куда тебе его?

— А что у вас сегодня в меню? — заискивающе спросила Любовь Петровна.

— В ме-е-ню?! Рябчики в ананасах! — рявкнула разносчица и раскатисто загоготала, — суп с фрикадельками, пюре с отварной рыбой, компот из сухофруктов. Есть будешь или в сестринскую отдашь?

Уварова воззрилась на Ольгу, не скрывая раздражения, спросила:

— Пожрать спокойно дадите или как?

— Конечно, — с заботой в голосе ответила Ольга и, сняв со стула пакет, тихонько его потрясла. — Я тут вам, кое-что вкусненькое принесла, домашнее… Хотите?

— Домашнее хочу. Несите, Вероника Никандровна, обед в сестринскую. Покормите сестричек, они у вас худенькие… Компотик, пожалуй, оставьте.

Разносчица крутанулась на пятках и, шустро поставив стакан с компотом на тумбочку рядом с больной, покинула палату.

Уварова приподнялась и, постучав по простыне ладошкой, пригласила: — Садитесь рядом. Давайте сыграем сценку из спектакля «Красная шапочка и Серый Волк». Давно не играла, соскучилась. Только теперь вы Красная Шапочка, а я Серый Волк.

Ольга не стала садиться. Она, вытянула из пакета контейнер, сунула его в протянутые руки Любовь Петровне и вернулась к окну. Продолжила наблюдать беспорядочное передвижение по двору пациентов в домашних халатах, врачей и прочего больничного люду. Услышала, как Любовь Петровна открыла крышку контейнера. Представила, как она придирчиво осмотрела вкусно пахнувшую отварную картошку, рядом лежащие, прикрытые мелко нарезанным укропом котлетки, и пошвырявшись вилкой, извлекла одну, также придирчиво проинспектировала и её.

Так это было или не так, как представляла Ольга, только прервав паузу Уварова, спросила:

— Сами кашеварили или в кулинарии прикупили?

Ольга обернулась и увидела, как не дожидаясь ответа, Любовь Петровна отправила котлету в рот целиком, пожевала, после чего сообщила:

— Сами… сами… вкусно! Итак, реплика ваша: «Зачем тебе бабушка такие большие уши?». Ну, же говорите…

— Этот человек вошёл к вам в квартиру незамеченным? — твердея голосом, повторила Ольга, — Как он открыл дверь?

Не обращая внимание на вопрос Ольги, Уварова продолжала жевать и тянуть свою тему:

— Уши у меня, деточка, чтобы слушать…

Ольга отошла от окна, села на своё прежнее место. Терпеливо наблюдала, как Уварова, ловко расправляется с едой, чередуя котлеты с картошкой и запивая больничным компотом. Добив последнюю котлету, она игриво подмигнула Ольге:

— Спрашивайте: зачем тебе бабушка такие большие зубы? Ну-у-у, спрашивайте…

Ольга, с усилием погасила желание вырвать из рук Уваровой пустой контейнер и запустить ей его в голову, но вспомнила, что по голове Любовь Петровну уже били молотком, посему решила не понижать уровень боевого оружия. «Пусть подавиться зараза!» — поставила точку в своих метаниях Ольга и тоже игриво подмигнула Любови Петровне:

— А ведь вы знаете кто вам молоточек на голову опустил, — утвердительно заявила она. — Знаете! И знаете за что. И вывести меня из себя у вас не получиться, Серый Волк…

— Уже, детективица, вывела… — вытирая губы краем простыни и, обнажая в улыбке отличные керамические зубы, заметила Уварова. — Ох, как глазки сверкают! Я, конечно, актриса не ахти, но нервы потрепать умею. В театральном коллективе воспитание получила, а это сер-пен-та-рий. Сер-пен-та-рий! Надо хорошо знать кого укусить, кого чуток ужалить, под кого лечь, кому подножку подставить, кому чего лизнуть и ждать… ждать своего звёздного часа. Я дождалась…

— Чего?!

— Так, звёздного часа…

Ольга, не желая показать Уваровой очередную вспышку гнева, встала и вновь подошла к окну. «Я проигрываю этот раунд, — с горечью подумала она. — Болтаюсь по палате, как сосиска в бульоне, а она видит мою беспомощность и смеётся в открытую. Надо уходить… Пожалуй, в этот раз ничего у меня не получиться…»

В это время дверь палаты распахнулась и в проёме появилась девушка, лицо которой показалось Ольге знакомым. Посетительница внезапно вскинула руки вверх: в одной был зажат скомканный белый халат, в другой молоток. С криком: «Отдай, сука! Убью-ю-ю!» бросилась к постели актрисы. Та, мгновенно среагировав, ретиво вскочила и кинув в лицо нападающей контейнер с остатками еды, одним прыжком оказалась рядом с Ольгой, рванула её на себя и закрылась ею как щитом. Уже оттуда заголосила: «Поли-и-иция! Помогите!». Мощный удар молотка угодил Ольге в плечо и рука, которой она попыталась заслониться от нападающей, повисла плетью, а боль, бешеным потоком начала заполнять тело. Здоровой рукой Ольга ещё постаралась оттолкнуть взбесившуюся посетительницу, прошептала, мгновенно высохшими губами:

— Зачем вы так… как же вы так?

И вдруг узнала в нападавшей несостоявшуюся невесту Ельника Юльку- одевальщицу, из последних сил закричала:

— Юля не надо…!

Юлька отшатнулась. Уставилась безумными глазами на расплывающееся на блузке Ольги кровавое пятно, обмякла и, выронив из рук халат и молоток, совсем тихо сказала:

— Что же вы все против меня…? Думала помучаюсь, а там душа отдохнёт… Не получается… — выбежала в больничный коридор.

Ольга, с усилием переставляя ставшие чужими ноги, вышла из палаты, увидела, как навстречу Юльке бегут два здоровенных санитара. Девушка остановилась, на секунду застыла, а затем прыгнула на подоконник открытого окна и, выламывая москитную сетку, полетела вместе с ней вниз. Восьмой этаж не оставлял ей шанса на жизнь.

С момента нападения прошло три дня и Ольгу выписали из больницы. Сегодня она осталась в доме одна. Вечер переходил в ночь, а сна так и не было. Утром Михаил увёз Егора на дачу к бабушке и остался там ночевать. Она не просила его об этом, он сам решил дать ей побыть в одиночестве, успокоиться, привести мысли в порядок, просто отоспаться. Отоспаться не получалось… Ольга не стала себя мучить, встала, умылась и, выпив стакан воды, примостилась на диван у окна. Корсет, в который её запихали врачи был неудобен: он захватывал одновременно часть спины и ключицу. Она понимала — это для её пользы. Надо добиться правильного срастания костей, поддержать позвоночный столб и снять с него напряжение. Напряжение требовалось снять не столько с позвоночника, сколько с того что называется душой. Душа ныла, стонала и не давала покоя. Цитата из Канта, которую она запомнила ещё в институте и потом повторяла в адвокатской практике сверлила ей мозг: «Когда справедливость исчезает, то не остаётся ничего, что могло бы придать ценность жизни людей». У этой девочки Юльки, что на её глазах распорядилась жизнью в пользу смерти, исчезла вера в справедливость и Ольга вместе с остальными взрослыми, опытными людьми не заметила, как подтолкнула её к подоконнику. «Я говорила с ней тогда, через три недели после гибели артиста, — с тоской вспомнила Ольга, — видела её метания, слышала оговорки, но отнесла их к смерти возлюбленного и потери материальных перспектив. Я бестолочь, решила будто Юлька корыстна и в глубине души не то чтобы радовалась, а просто была удовлетворена тем, что из этих трагичных и горьких обстоятельств девчонка вынесет хороший опыт». Ольга мучительно вспоминала их разговор, он всплывал в памяти обрывками: «мама умерла, когда ей было девять лет… отец спился и тоже погиб… хотела стать актрисой, но не прошла по конкурсу… обожала Сергея Ельника… бегала на каждый его спектакль… пошла работать костюмером-одевальщицей, чтобы быть ближе к театру… Ельник взялся её подготовить… сделал портфолио, сказал, что лучше всё показать на фото, чем в натуре… она боготворила его и, не сомневаясь, стала его любовницей, он обещал жениться… сейчас хочет уйти из театра… таланта для великих ролей нет, а его жена…».

— СТОП! Вот здесь Юлька запнулась, — уже вслух продолжила размышлять Ольга, — я тогда решила, что Уварова накануне гибели Ельника рассказала ей о другой его пассии и не дала ей договорить, оборвала на полуфразе. Сообщила, что знаю о содержании их разговора. Юлька посмотрела на меня странно, замолчала. Именно странно, я тогда этот взгляд отметила, но не придала ему значения. Мне не нужно было продолжать беседу, её алиби подтвердили другие служащие театра. Я знала: девочка, всё время до спектакля штопала костюмы, не выходила даже на обед. Мамочки родные! Она хотела сказать что-то об Уваровой…

Ольга вскочила с дивана и, сдёрнув с журнального столика телефон, набрала номер Васенко:

— Что-то случилось? — проскрипел сонный голос Романа.

— Детектив, мне нужно всё, что можно нарыть о жене Ельника — Уваровой Любови Ивановне! — прокричала Ольга в трубку. — Всё! Рома, всё что даже краешком проходит, пунктирчиком. Я должна знать о ней даже то, что можно поднять из глубины и поскрести по дну…

В ответ Васенко пропел:

— Я пришёл к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало, — тихонько хихикнул, — ну и что, что щас час ночи? Я ж с приветом, я ж сказала! Оль ты чего? Нельзя было хотя бы на рассвете? Темень-то какая, ты чего не спишь?

— При чём здесь темень? Я не предлагаю тебе что-то разглядывать. Я прошу тебя рыть! А рыть можно и в темноте. Приниматься за работу, — фыркнула Ольга и, завиноватясь, добавила, — ну, прости, Ромчик, очень надо… гнетёт…

Закончив разговор, Ольга закрыла глаза и продолжила себя грызть, есть поедом, клясть всеми словами, которые знала без жалости и снисхождения.

Телефон Ольги зазвонил чуть позже девяти утра. Номер, который высветился принадлежал Васенко:

— Здороваться не буду, уже слышались… — недовольно проскрипел Роман. — Принимай информацию. Уверен, удивишься… Первое: Ельник никогда не разводился с Уваровой. Нигде ни в одном суде или ЗАГСе нет от них заявлений ни вместе, ни порознь. Второе: всё имущество после его смерти наследует жена. Кроме трёхкомнатной квартиры, которую Уварова, вопреки сказанному, пока не продала. В собственности семьи Ельника имеются ещё четыре квартиры в разных районах города, домик в Абрау-Дюрсо [35]на берегу горного озера, там же виноградник в пять гектаров. Он сдаёт его в аренду винному заводу. Дача в селе Расловка Сартовской области у Волги на четырёх постояльцев, машина российского автопрома последней модели. Я думаю, Заслуженный артист мог себе и другую машину позволить, но не хотел светиться. По предварительным оценкам имущество оценивается в один — два миллиона долларов. Так-то! По деньгам на счетах информация будет завтра.

— Откуда? — наморщила лоб Ольга, — в сартовском театре у актёров небольшие зарплаты. Это тебе не столица. В кино Ельник снимался немного. В двух-трёх фильмах и недавно. А недвижимость с какого времени?

— Завтра распишу сроки приобретения! — рыкнул Васенко. — Юлька, после смерти отца пустила себе на квартиру девушку-гримёршу. Я хочу к ней заскочить, пообщаться.

— А я? — уныло пискнула Ольга.

— Раны зализывай. Пока без тебя обойдёмся. Ты думай!

— О чём? Я уже устала думать. Мозги болят. Информации не хватает… Тащите информацию!

— Щас! — рявкнул Васенко и отключился.

Ольга, хмуря лоб, повертела в руках телефон, набрала номер Милы Венгеровой, услышала: «Да, Ольга Анатольевна, есть чем порадовать?».

— Пока только вопросы. Но без них никуда. Вы в курсе обстоятельств гибели Юли — девушки костюмера из театра?

— Любовницы Серёжи? В курсе, конечно. Знаете, есть такое выражение: «Тот, кто становится пресмыкающимся червём, может ли затем жаловаться, что его раздавили?»

— Вы хорошо её знали? — спросила Ольга с гневными нотками в голосе.

В телефоне покашляли, секунду помолчали, затем с твёрдым нажимом произнесли:

— Я иногда позволяю себе пользоваться мнением других мной уважаемых людей. Вы не согласны с таким подходом к делу?

Ольга почувствовала во рту горечь, подумала: «Опять жёлчный пузырь разыгрался…», произнесла:

— Странный сегодня день… Утром я неожиданно вспомнила свои студенческие годы и изречение Канта, сейчас и вы его цитируете. Я не люблю умничать, но в этом случае лучше, чем он не скажешь: «Две вещи наполняют душу удивлением — это звёздное небо надо мной и моральный закон во мне». Ваш моральный закон позволяет делать выводы без знаний, только опираясь на чьи-то мнения?

Последующее молчание было тяжким и, голос прервавший его, показался Ольге незнакомым:

— Давайте встретимся и поговорим. По телефону не вижу выражения вашего лица и, кажется, оно мне не понравилось бы…

— Согласна, назначайте время.

— Сегодня в четырнадцать часов. В кафе «Горячий шоколад» на Вольской угол Советской. Устроит?

Ольга могла и в четырнадцать, но сейчас ни в чём не хотелось соглашаться с абонентом и она уточнила:

— В пятнадцать!

«Всё-таки разлившаяся жёлчь, делает характер человека скверным…» — подумала Ольга, нажимая на кнопку «отбой».

Михаил подъехал к дому Галиулина к полудню. Обиталище бывшего чиновника стояло за чертой города, там, где стало модно селиться местной элите.

Судя по периметру деревянного забора усадьба Арслона Фатхуллаховича занимала не меньше двадцати соток, а по высоте его трёхметровых заточенных на конус кольев напоминала средневековую крепость.

«Ещё оборонительный ров прикопать и точь-в-точь бастион, — подумал Михаил. — Да и сам домик непохож на узбекскую юрту».

Ещё загодя, не доезжая двухсот метров до жилища Галиулина, Михаил услышал запах роз и действительно: внешняя сторона забора была в несколько рядов усажена обильноцветущими кустами.

«Не оборонительный, конечно, ров, — усмехнулся Исайчев, — но шипы царицы цветов встретят непрошеных гостей не менее благосклонно чем яма, наполненная водой».

Гонг, который раздался сразу, как только Михаил нажал кнопку звонка совпал с медленным движением железных ворот и звучащим неизвестно откуда вкрадчивым с небольшим акцентом ласкающим голосом:

— Хозяин рад дарагому гостю. Ассалому алейкум!

Сразу за воротами, Исайчева увидел хозяина усадьбы с поднятыми в знак приветствия руками. Это был темноволосый, невысокий, крепко сложённый мужичек с дынеобразной головой. На его лице ниточкой обозначались продольно разрезанные глазки, в которых твёрдой вишней стояли неподвижные зрачки. Растянутая от скулы до скулы улыбка тонких губ придавала лицу выражение злой настороженности. На Галиулине была надета длинная рубаха из хлопчатобумажной ткани, с воротом, искусно обшитым золотыми нитями. При этом он издавал звуки напоминающие радостный смех.

Исайчев не стал загонять машину во двор, припарковал её на обочине по другую сторону дороги. Хозяин суматошно схватил обеими ладонями протянутую для приветствия руку гостя и легонько её пожав, спросил:

— Как ваше здоровье?

Михаил, старался не выказать любопытства, посему не смотрел по сторонам и на вопрос хозяина пожал плечами:

— Да вроде здоров, слава богу…

Хозяин ещё больше растянул губы по лицу, распластал в стороны руки и не удержался:

— Полюбуйтесь какой у меня сад. Яблочки наливные! Самые лючьшии. Во всём районе не найдёщь-щь… Обязательно угощу.!

— У вас красиво… — по-прежнему холодно заметил Исайчев и, поспешно пошёл по мощёной красно — жёлтым камнем дорожке с характерным узбекским рисунком. Галиулин старался успевать за широким шагом Михаила, он почти бежал, не переставая задавать вопросы: Хорошо ли у вас всё? Как дела? Всё ли нормально в вашей семье? Как растут дети?

Исайчев неизменно кивал и отвечал на вопросы одинаково: «Спасибо! Мы в порядке.»

Дом Арслона Фатхуллаховича был архитектурным образцом строения богатого узбекского сословия — белой кости. Оно пестрило громоздкими куполами, коваными металлическими вставками и непременными в наше время пластиковыми стеклопакетами, но не простыми прямоугольными, а витиеватыми с витражными стёклами.

У самого дома Галиулин всё же вырвался вперёд и, указывая ленинским жестом дорогу, привёл гостя во внутренний дворик с газоном, елями и бассейном. Рядом с бассейном под кроной обширного каштана расположилась группа низких диванов и такой же столик, который заранее приготовили: заставили разнообразными сладкими кушаньями, фруктами и группками ютившимися друг к другу маленьких чайников и горками вычищенных до блеска пиал.

Галиулин пригласил Михаила присесть.

— Нет, нет — энергично замахал рукой Исайчев. — Мне чай ни в коем случае нельзя!

У Арслона Фатхуллаховича округлились глаза. Они стали огромными, будто он индус, ну если не индус, то по меньшей мере еврей:

— Чай не пьёшь, откуда силы возьмёшь? — изумлённо спросил хозяин.

Готовясь к поездке в усадьбу чиновника, Исайчев дал себе слово ничего в его доме не есть и не пить. Михаил знал о восточном коварстве, и хотел исключить появление в интернете снимков, изобличающих его с хозяином в близком застольном знакомстве. Поэтому сейчас, скривив в жалобной улыбке рот, Михаил произнёс:

— Рад бы да нельзя. Подагра у меня. А чай самый пуриносодержащий напиток.

— Пур… пур… — попробовал произнести Галиулин, но не смог, — это ещё что за зверь?

— Соли такие противные, — держа физиономию кислой, пояснил Михаил, — суставы болят, сил нет!

— Чая не хочешь, сладостей попробуй. Восточные сладости халва, нишолда, урама, парварда — пальчики оближешь! Идём, дарагой, к достархану, покушаем немного. Не обижай!

— Не могу, дорогой, диабет у меня. Ничего с сахаром не ем…

Арслон Фатхуллахович печально покачал головой:

— Диабет — это плохо. У моей бабушки диабет. Болеет очень. Тоже сладостей не ест. Что же ты ешь, дарагой?

— Огурцы!

— ?

— Малосольные.

— Ах, ах! У меня нет малосольных огурцов? Ми их не солим. Ми их маринуем… Маринованные будешь?

— Да вы что? — махнул рукой Исайчев, изображая ужас, — маринованные для меня смерть!

Галиулин склонил голову набок и вкрадчиво спросил: — Ты не журналист нечаянно?

— Я сыщик, — серьёзно произнёс Исайчев, — давайте-ка найдём укромный уголок и побеседуем, как сказал мой коллега Константин Константинович Феофанов без восточных угощений и хитростей.

Уголок, который предложил для беседы хозяин, был представлен им, как кабинет. Стены небольшой комнаты украшали тканевые обои, в них особо выделялись ниши с тонкой, требующей специальных навыков и искусства штукатуркой и резьбой по алебастру. Везде, как показалось Исайчеву даже чересчур навязчиво выпячивались узбекские национальные мотивы. Мебель имелась европейская — премиум-класса.

Приложив правую руку к сердцу, хозяин прожурчал вибрируя голосом:

— Располагайтесь здесь. Нам никто не помешает. Слушаю вас внимательно!

Исайчев выбрал место ближе к окну. Сел к нему спиной, тем самым затруднив Галиулину возможность в деталях рассматривать выражения его лица. Расслабившись в мягком велюровом кресле, Михаил задал свой первый вопрос:

— Арслон Фатхуллахович, я знаю, вы большой любитель русской бани. Знаю, что париться вы предпочитаете в тесной дружеской компании. Это так?

Галиулин вынужден был сесть к окну лицом и лёгкую набежавшую на него тень Исайчев заметил сразу. Михаил глубоко вздохнул, задержав в носу воздух, как его учила Ольга. Она и здесь была права, утверждая, будто нос всё знает ещё задолго до того, как глаза увидели. Повеяло старым ржавым мокрым железом. «О, дружок, — пронеслось в голове Исайчева, — под смешливым лицом доброго дедушки ты скрываешь ярость. Именно ярость, не злость…»

— Да, у нас многолетняя, причём одна и та же банная компания. Люди все в городе уважаемые, проверенные и неболтливые. Если вы намерены расспрашивать о ком-либо из них, то я не принесу пользы… Может, кофе? Фарид! — слишком поспешно закричал Галиулин.

Губы Исайчева тронула лёгкая ирония, он поднял руку, останавливая хозяина:

— Однако вы настойчивы, но, к сожалению, забывчивы. Мне кофе нельзя — подагра. Воды, пожалуйста, холодной без газа в прозрачном бокале — люблю манерничать.

Галиулин щёлкнул пальцами и повторил просьбу гостя, бесшумно возникшему в проёме двери молодому узбеку. Михаил оценил колоритность Фарида и, особенно, его чёрные одежды с болтающимся на поясе кинжалом в кожаных ножнах. Когда юноша исчез, произнёс:

— Ну и? Меня интересует не постоянный член вашей банной компании, а иногда приходящий — Ельник Сергей Миронович. О нём мы можем поговорить? Его персона сильно интересует Константина Константиновича.

Галиулин улыбнулся одними губами:

— Ельник?!Ельник. Это кто? Не припомню.

Исайчев, копируя хозяина, прищурил глаза:

— Вы не можете не помнить неприятный случай: кто-то из вашей компании выкинул его голым зимой в сугроб. Давайте всё же напряжём память…

Галиулин рассмеялся, хлопнул обеими ладонями по коленям и вытирая выступившие слёзы, спросил:

— Артист, что ли? Шут? Фигляр? Это было два или три года назад, я уж забыл. Зачем вам это?

— Интересны именно подробности происшествия.

— Подробности…? — призадумался Галиулин, — а подробности таковы: шута горохового в компанию притащил кто-то из наших, рекомендовал как отличного рассказчика анекдотов. Он раза два пришёл, повеселил, а в третий раз припёр с собой девицу. Девицы к нам и раньше приходили. Особые, отобранные, а эта вроде его студентка. Решил фигляр дать девочке подзаработать. Она вошла, губки бантиком, ножки от ушей, волосы до пят. Оглядела всех и как заорёт лютым голосом: «Папа, я не знала куда иду!». Как потом оказалось эта студентка театрального факультета — дочка одного из наших. Шута взашей выперли на мороз, воткнули головой в сугроб и по голой заднице всласть отходили вениками. Девчонку отец тут же приказал банным цирюльникам обрить наголо. Нас попросил об инциденте не трепаться. Мужик серьёзный: мы и не думали языков развязывать. Теперь понятно: кто-то проговорился, если вы в курсе.

— Мы всегда в курсе, — нахмурил брови Исайчев. — После этого случая девочки из театрального института к вам в компанию приходили?

Галиулин блудливо ухмыльнулся:

— Куда ж они красотки денутся-то? Их карьеры от нашего внимания зависимы. Приходили, приходят и будут приходить. У нас с ними крепкие налаженные связи…

Михаил грустно посмотрел на давно принесённый бокал с водой, во рту было сухо, но пить Исайчев не стал, зло спросил:

— Фамилия?

— Чья? — испугался хозяин.

— Ну не ваша. Того чью дочь привёл в баню Ельник.

— Не могу я… — умоляюще произнёс Галиулин, — он сейчас большой начальник…

— Мы не будем раскрывать имя информатора. Вам ничего не грозит. Фамилия?

— Информатора? — уменьшаясь в размерах, переспросил Арслон Фатхуллахович. — Я что же теперь…

— И теперь, и раньше и завтра вы, как сознательный гражданин своей страны должны знать статью 316 316 УК РФ и ответственность за неё, — Исайчев лукавил статья предусматривала наказание за сокрытие преступления, а Галиулин к этой статье не имел никакого отношения. Но результат был, достигнут: Арслон Фатхуллахович испугался, и произнёс скороговоркой:

— Соколов Иван Иванович. Он сейчас на госимуществе сидит. С дочерью ему не повезло — шалава. Семья её от греха подальше в Англию отправила… Так, вы ему ни-ни…?

Исайчев резко встал и, направляясь к двери, бросил на ходу:

— Скажите вашим лакеям, пусть проводят.

Ольга вошла в знакомое ей с первой встречи с Михаилом кафе «Горячий шоколад». Венгерова сидела ровно за их с Исайчевым столиком в углу у окна. «Значит, играть будем на моём поле, — мысль игривой искрой мелькнула в её голове, — хорошо-о-о!»

Ольга кивнула, заметившей её Венгеровой:

— Добрый день, Мила Михайловна, — и присела на противоположное от собеседницы кресло, — сегодня здесь многолюдно, но по-прежнему тихо.

Венгерова в знак приветствия так же кивнула и улыбнулась:

— Я люблю это место. Моё первое свидание с Серёжей было именно здесь. Он притащил меня сюда после выпускного вечера в школе.

«Вот так-то, дорогая, — подумала Ольга, — получается местечко раздаёт подарки: кому счастье, а кому наоборот…»

— Спрашивайте, что хотели, — сразу приступила к делу Венгерова, — сласти сейчас принесут. Что будем пить? Коньяк? Шампанское?

Ольга на секунду замешкалась:

— Давайте сначала по чашечке шоколада, а там посмотрим и чтобы не терять время сразу попрошу: расскажите о ваших отношениях с Любовью Ивановной Уваровой.

Брови Венгеровой взлетели вверх:

— С Уваровой?! Удивлена вопросу. Она была женой моего любовника. Какие могут быть у нас отношения. Правда, несколько раз Уварова оказывала мне некоторые услуги.

— Например?

— Например? У нас есть семейные домики в Черногории, в Испании, но Адриатика и Средиземноморье очень многолюдные места. Иногда хотелось тишины. У Серёжки друг владеет недвижимостью на чудесном горном озере в Абрау-Дюрсо. Он предложил мне там отдохнуть с дочерью. Вот тогда появилась Любовь Петровна. Она принесла фотографии места и согласилась стать посредником между нами и хозяином особняка. За определённые комиссионные, разумеется. Зарплата у актёров провинциальных театров мизерная. Жалко их. Хозяин запросил достаточную сумму, но покой и тишина стоят дороже. Я несколько раз пользовалась её услугами.

Официант принёс чашки с шоколадом и собеседницы сделали по маленькому глотку. Шоколад был горячий, сладкий и как показалось Ольге, отдавал костерком, как и в первое посещение кафе с Михаилом. Тепло из горла стало опускаться ниже, и Ольга почувствовала расслабление. «Наконец, вхожу в зону комфорта. Вероятно, оттого что шоколад хорош и оттого что нащупала нить. Больше, конечно, второе…» — радуясь, размышляла Ольга, и сделала ещё глоток, спросила, — как изменились ваши отношения с Уваровой после того, как вы узнали о связи Яны и Ельника.

На лице Венгеровой обозначилась тень, но она сразу прогнала её:

— Они уже к тому времени развелись. Янка никого ни от кого не уводила. Какие могут быть у меня к ней или у неё ко мне претензии. Когда-то сочинила стих, оказалось и про неё тоже: «Ненавижу любых ханжей. Презираю, не уважаю. И, прогнав от себя взашей, по возможности забываю.» Так и живу. По возможности забываю… Отчего такие вопросы? Вы что подозреваете Уварову в смерти Ельника?

Ольга ответила не сразу и Венгерова, воспользовавшись паузой, продолжила размышлять:

— Хотя… может быть… может быть… она была на него обижена или он просто ей надоел. А что? — Мила Михайловна вскинула подбородок, — вполне жизнеспособная версия. Может быть…

— Не может быть! — отрезала Ольга, чем явно удивила собеседницу. — Ельник вам про жену что-то рассказывал? Вы говорили о ней?

Венгерова вынула из сумочки пачку длинных сигарет, извлекла одну, закурила:

— Конечно, говорили. Но редко. Зачем? За все годы может быть раза два — три. Он считал её не очень умной ограниченной бабёнкой, которая оказалась в нужное время, в нужном месте и захомутала его.

— И вы по своему давнему принципу позволили себе составить мнение о ней, используя суждение другого уважаемого вами человека.

— Ну предположим… На тот момент любимого человека, — Венгерова зовущим жестом указательного пальца попросила подойти официанта, — принесите нам по чашке кофе, — и взглянув на Ольгу, спросила, — чёрный, крепкий, сладкий и горячий, да?

Ольга кивнула. Венгерова продолжила:

— Предположим мнение Ельника определило моё отношение к его жене. Ну и что? Оно оказалось ошибочным? Любка — агнец божий и не могла убить мужа? Так, что ли?!

— Не агнец божий — это точно. Но убить мужа не могла. У Уваровой с мужем были большие планы на отъезд из Сартова. Москва всем даёт простор. Мила Михайловна, они никогда с Ельником не разводились. Сейчас Любовь Петровна его законная вдова, наследующая всё их имущество, включая домик на берегу горного озера. Но наследство у Уваровой и так было в кармане, а московских перспектив она жаждала и их ей давал живой муж, а не мёртвый. Откуда и что за перспективы ожидала эта пара от Москвы, конечно, помимо театральных успехов Заслуженного артиста, мы сейчас выясняем. Хочу сказать: ваше мнение о погибшей девочке неверно, как не верно ваше мнение и о жене Ельника. Юля не червяк, она просто попала на ту же удочку, что и ваша дочь. Любовь Петровна далеко не дура. Она нам всем фору даст.

— Домик на озере? — чуть сощурив глаза, переспросила Венгерова, — это его домик?

— Его, — усмехнулась Ольга, — и ещё, кроме трёхкомнатной квартиры, которую Уварова пока не продала, имеются ещё четыре в разных районах города. Домик в Абрау-Дюрсо на берегу горного озера, пять гектаров виноградников, дача в селе Расловка Сартовской области у Волги на четырёх постояльцев…

Венгерова закусила губу, закрыла глаза и в отчаянии замотала головой:

— И не только это… Ещё автомобиль «Лексус», который я успела оформить на его имя и подарить на посошок… — она рассмеялась треснувшим смехом, захлопала ладонями. — Ай да Ельник! Ай да молодец! Артист! И крест, наверняка к рукам прибрал и хорошо продал.

— Какой крест? — с любопытством спросила Ольга.

— Ельник как-то принёс мне фотографию золотого нательного креста с зелёным изумрудом. Просил узнать у антикваров о его стоимости. Я узнала. Редкий и очень дорогой оказался крестик. Правда, не его. Но я думаю он его сторговал. Крест не ухоженный. Даже на фотографии видно: ношеный, нечищеный. Знающие люди такие вещи в таком состоянии не держат. Значит, владелец не представлял его цены. — Она ещё немного посидела молча, уставившись в одну точку, потом устало по-старчески встала, — давайте расходиться… нужно как-то это пережить… и дела ждут… извините…

Венгерова протянула для пожатия руку:

— Если обидела, простите. Иногда сама себе не рада. Но я предупреждала: характер у меня дерьмовый.

Мила Михайловна пошла, на ходу распрямляя спину. К двери, уверенно обходя попадающихся навстречу посетителей, подошла уже прямая, как стрела.

За окном кафе веткой с распустившимися белыми бутонами стучал по карнизу чубушник.

«Вот, — подумала Ольга, рассматривая волнующуюся ветку, — чубушник, а в народе его называют жасмин. Жасмин звучит красиво! И то, что он красив душист и притягивает взор естественно для жасмина. А для чубушника?»

Она увидела, как Венгерова рывком распахнула припаркованную у кафе машину и, визжа резиной колёс, умчалась.

— А для чубушника? — повторила вопрос Ольга.

Роман примостился в кухне на угловом диванчике в доме Ольги и Михаила. Он с удовольствием и немного с завистью наблюдал, как Ольга готовит горячие бутерброды к приходу мужа. Роман любил вечереть в доме компаньонов. Здесь у них ему было уютно. Свой дом Васенко недолюбливал. Там с недавних пор поселилось одиночество, а это не лучшая их подружек. Оно не готовило вкусных завтраков и ужинов, не стирало и не гладило рубашек, не ворчало и не выговаривало за поздние приходы и долгие отлучки. Оно не скучало! Когда-то, как теперь, говорил Роман, у него тоже была семья: жена и двое детей — мальчик, умноженный на два. Семейный быт с женой был однообразным и от этого скучным. Время от времени он разбавлялся взрывами эмоций. Сначала промежутки «время от времени» были редкими, а потом приступы ревности супруги стали почти каждодневными. Последние годы совместного проживания, переступая порог, Роман лихорадочно думал, как бы изощрённее наврать, чтобы не вызвать новую истерику жены. Врать приходилось даже тогда, когда Васенко по необходимости задерживался на работе. Он не изменял жене, но желание такое было. Времени не было и подходящей кандидатуры, а желание было. Непросто: ах, какая женщина мне б такую, а хочу, хочу другую. Роман не уловил тот момент, когда желание стало навязчивым. Оно, как-то незаметно стёрло границы привязанности к жене и заселялось в нём больше и больше врастая корнями. Его Светка слыла женщиной со многими достоинствами. Она была хороша собой, практична и предприимчива. И тогда Васенко решил: так и должно быть. Принял на веру мысль, что мужчина по природе своей полигамен, но держать себя в узде нужно. Однажды Света, впервые в жизни уехала отдыхать в Турцию одна. Оттуда она вернулась лишь для того, чтобы забрать сыновей. Оказалось, именно там её настигла огромная всепоглощающая любовь, о которой она раньше не догадывалась. От Романа требовался отказ от детей. Делать это он категорически не стал. К счастью, его поддержали бабушки с обеих сторон. Они ни в коем случае не хотели отдавать в иноземщину внуков, коих после отъезда матери разобрали по своим домам. Светка сопротивлялась недолго, всепоглощающая любовь оказалась сильнее материнского инстинкта. Роман решил напоследок оказать бывшей супруге уважение и поехал проводить её в аэропорт. Это страшно разозлило Светку, но Васенко настоял. Как только самолёт оторвался от взлётной полосы, он неожиданно ощутил радость, какую не ощущал никогда ранее. Никогда! Он, наконец, понял, как сильно не любил Светку, не любил отчаянно до тоски. Первые несколько месяцев Роман отворачивался от женщин похожих на его прежнюю жену, а потом встретил Киру. Она была совсем другая и в груди Романа поселилась нежность, а потом и любовь. Но Кира совершила поступок, который Роман не смог ей простить: она разболтала сведения, услышанные ею во время телефонного разговора Романа. Разболтала, не специально, но именно тому человеку, который не должен был их знать. В результате погиб человек. Он удалил её из дома, а телефонный номер стёр навсегда. Михаил и Ольга, зная историю изнутри, никогда не упоминали имя Киры при Романе.

— Что-то задерживается твой муженёк, — бросил Роман, оглядывая красоту накрытого Ольгой стола.

— И бог с ним! — махнула рукой хозяйка, — нам больше достанется. Иди, Ромка, мой руки. Мишка сегодня встречается с некого Галиулиным, бывшим чинушей, одним из банной компании Ельника. Думаю, придёт сытым. Эти люди гостеприимны, а если к ним приходит друг заместителя прокурора области гостеприимны вдвойне. Так что давай всё съедим ему назло.

Роман отрицательно покачал головой:

— Мишка придёт домой голодный. Он у этого прохиндея крошки из принципа не съест. У Юрича привычка от Следственного Комитета осталась: никогда и ничего у фигурантов не есть и не пить.

— Даже воды?

— Воду можно только в прозрачном стакане, чтобы было видно, что это вода.

— Я в курсе! — махнула рукой Ольга. — Ты меня, Ромка, заразил и теперь я тоже начинаю волноваться. Его, действительно, долго нет. Хотя подожди… — Ольга замолчала и притаилась. — Едет, едет …минут через пять будет… и, действительно, злой и голодный.

Роман тоже замер, прислушался, но ничего такого, что указывало на звуки подъезжающей машины не услышал, спросил:

— Откуда знаешь? Я ничего не слышу? Почему злой?

Ольга откинула прядь упавших на лоб русых волос и игриво по-девичьи воскликнула:

— Чую я его! Чую! Едет и пыхтит! Ничего… накормлю — подобреет.

Роман усмехнулся, не поверил, но к его изумлению, через несколько секунд послышалось шуршание шин большого джипа «Тойоты Секвойи» и победные звуки машинного клаксона «Спар-так чем-пи-он!!!» Ольга ринулась к двери встречать мужа, воскликнула на ходу:

— А вот и моя лягушонка в коробченке примчалась!

Михаил вошёл в кухню, хмуря брови, резко протянул Роману руку, промычал:

— Руки пошёл мыть. Жрать хочу, как голодный пёс…

— Что будешь обедать или ужинать? — услужливо спросила Ольга,

— И завтракать тоже … — буркнул Исайчев и исчез в ванной комнате.

— Ну ты уж так-то не прибедняйся, — обиженно проворчала Ольга, — завтраком я тебя кормила…

— И завтракать тоже … — ещё более настойчиво и твёрдо послышалось из ванной.

Ели молча, сосредоточенно, каждый думал о своём, но по степени сосредоточенности и одинаковому выражению на лицах было понятно: думают в одном направлении. По окончании трапезы встали без слов и пошли в комнату для бесед. К камину. Сели в мягкие кресла-груши и одновременно вытянули к огню ноги, паузу прервал Роман, выложив на ковёр обрывок фотографии:

— Это то, что я нашёл в квартире Юли-костюмера.

На обрывке была запечатлена часть голой женской ноги от колена до паха и ползущая по ней шагающими пальчиками мужская рука. Обрывок, вероятно, являлся частью эротической фотографии.

Первой, его рассмотрела Ольга, передала Михаилу. Михаил мельком глянул и тут же задал Роману вопрос:

— Что думаешь?

— А что тут думать? Это фото часть откровенной фотосессии, которую Юльке устроил Ельник. Она незадолго до смерти позвала к себе квартирантку. Трудновато девчонке жилось на зарплату театральной обслуги. Ельник её не баловал. В свете того что рассказала квартирантка, нога принадлежит Юле, рука Ельнику. Подружка считает, что полное фото было более откровенным, причём не одно. Они возвращались домой после спектакля, и Юлька вынула конверт из почтового ящика. Когда вскрыла и увидела, сразу впала в истерику. Губы себе до крови искусала. Фотографии рвала истово, в клочья. Этот кусок сохранился, упорхнул под кровать.

— Почему ты думаешь, что рука принадлежит Ельнику? На ней вроде нет опознавательных знаков… — усомнился Исайчев.

— На ней есть часы. — нравоучительным тоном заявил Васенко и снисходительно в том же тоне продолжил, — с момента появления первых наручных часов и вплоть до сегодняшнего дня такой аксессуар показывается статуса его владельца. Статусный мужчина, придерживающийся канонов этикета, носит часы на левой руке. Больше вольностей себе могут позволить только представители творческих профессий. Они носят часы на правой руке, тем самым подчёркивая свою независимость от правил. Следовательно, перед нами рука творческого человека, если вы заметили она правая.

— Ну и? — усмехнулась Ольга, — это мог быть любой другой творческий человек или просто человек, которому удобно носить часы на правой руке.

— Вы как пьёте кофе, сударь? В какой руке держите чашку? — обратился Васенко к Исайчеву.

— В правой, — решительно ответил Михаил, — при чём здесь кофе?

— А притом! — продолжал потешаться над супругами Васенко. — Если вы, Михал Юрич, держите чашку в правой руке, и вдруг вам приспичило посмотреть время, а часы на этой же руке, ну и ко всему вы ещё опаздываете. Что делаете? А вот что: вы, машинально поворачиваете руку и, выливаете этот прекрасный плохо отстирывающийся напиток на костюм.

— Тьфу! — воскликнула Ольга, — типун тебе на язык…

— Я то тут при чём? — рассмеялся Роман, — Мишка костюм изваракает, а на меня «тьфу!» Интэрэсно… Я, сударыня, в этом случае сначала чашку поставлю, а потом на часы посмотрю.

Исайчев сурово глянул на жену и друга:

— Повеселились? Будет! Давай дальше… Согласен, творческий человек может куда угодно часы нацепить и ему наплевать на кофе. Хотя я никогда не задумывался почему сам ношу их на левой руке. Так, почему именно Ельник? В этом случае это мог быть другой человек из творческой среды.

— В день гибели, как вы помните, — продолжал Роман, — Ельник был задействован в спектакле «Додо». В нём он играл птицу. А птицы часов не носят. Поэтому перед спектаклем Сергей Миронович снял их и оставил на столике в гримёрной. Юлька, узнав о гибели возлюбленного, тайком взяла их на память. О чём поведала квартирантке. Часы у Юльки и часы на обрывке фотографии тождественны, — ехидно хмыкнул Васенко, — всё элементарно Ватсон.

— В связи с этим, что ты предполагаешь, Холмс? — поинтересовалась Ольга.

— Фотографии в почтовом ящике для чего? Шантаж! Её кто-то шантажировал или собирался шантажировать. Кто не знаю. Думаю, Уварова. Иначе она бы к ней не ворвалась в палату. Юлька росла в убогой семье и выйдя замуж за Ельника, думала, что вынырнет из болота, а оказалось совсем, совсем наоборот… Мало того, Уварова планировала топить её дальше. Затоптать так, чтобы головы не подняла. В театре все знали о разводе Ельника с женой. Наш герой сам об этом раззвонил. Посему вдовой назначили Юльку. Ясно, что Любовь Петровна не могла этого перенести. Те, кто был на кладбище рассказывали, как Уварова вела себя на похоронах: с удовольствием выслушивала соболезнования, плакала навзрыд, смеялась невпопад, изображала истерику. В общем, показывала все атрибуты горя настоящей вдовы. Как оказалась она таковой и была. Вернёмся к фотографиям… Думаю в свете информации, почерпнутой господином подполковником у Галиулина, Любовь Петровна намерена была использовать Юльку в банном деле. Кадры-то поредели. Не думаю, что студентки Ельника без него захотели бы продолжать бизнес педагога. Стрёмно как-то…

Исаичев опустился пониже в кресле, почти лёг, скрестил руки на груди, и смежив веки, произнёс раздумчиво:

— Согла-а-асен. Ельник и Уварова организовали преступную группу: они подкладывали девчонок, под богатых облечённых властью мужиков, а потом шантажировали и тех и других. Ельник обольщал и набирал компромат. Уварова принуждала и собирала бабло.

— Вывод, ребятки, однозначный, — подвела итог Ольга, — теперь понятно откуда у этой пары средства на приобретение недвижимости. Круг подозреваемых расширяется. Думаю, его «курочки-студентки» не все с удовольствием исполняли роль жриц любви.

Роман одним рывком вырвал тело из мягкого кресла и пошёл по комнате размахивая руками:

— Ну мы влипли! Получается его могли хлопнуть его же студентки или студенты, коих он заставлял на себя работать. Вы себе представляете объём разработок? Ельник преподавал на театральном факультете семь лет! Кошмар! Мы до пенсии будем копаться…

Исайчев тоже покинул кресло, подошёл к изящному резному буфету, достал из его недр пузатую бутылку коньяка и три тонкие хрустальные рюмочки, предложил:

— Давайте, други мои, выпьем за ту тропку, по которой мы побежим и найдём, наконец, злодея. Она сейчас у нас чуток прорезалась сквозь заросли чертополоха.

— Смотрите, что получается, — сказала Ольга, принимая из рук мужа рюмку, — в группе Ельника четырнадцать-пятнадцать студентов. Больше они не набирают. Мастер ведёт группу от начала до конца. За семь лет — это больше ста человек. Я не думаю, что Сергей Миронович рисковал привлекать студентов из других групп. Можно, как водится, и голой задницей в сугроб. Из всей этой массы надо выделить тех, кто остался в Сартовских театрах, а их в городе два — театр драмы и юного зрителя. Изымаем также обиженных, которых отчислили по разным причинам и первокурсников. Они у Ельника только начали учиться. Мэтр пристраивал к своему бизнесу только старшеньких, чтобы попользоваться и сразу распихать кого куда. Мальчишек с нормальной ориентацией тоже отметаем. Они за такое предложение убить могут. Тут же на месте. Эти не пойдут гайки отвинчивать. По моим предположениям остаются здешние и выпускная группа, а это около десяти… Давайте выпьем за то, чтобы их не было больше!

— Начнём с пристрастного разговора с теми, кто остался в местных театрах, — предложил Роман.

— И с той якобы старушки, что вызвала мои подозрения, — добавил Исайчев.

Компаньоны чокнулись и звон их рюмок совпал со звонкого сотового телефона в кармане у Ольги. Звонила Мила Венгерова.

— Ольга Анатольевна, не знаю какой сейчас для вас вечер, для меня недобрый. Уварова требует встречи. Настойчиво требует…

— Когда?!

— Завтра. Место она укажет сама. Предупредила, если я не соглашусь, будет хуже. Почему хуже не поняла. Мне сейчас, в общем-то, не очень и неплохо. Мои проблемы, так или иначе, разрешились. Но тон был убедительным. Я согласилась.

— Правильно. — Одобрила Ольга. — Можно мы к вам подъедем и всё обсудим.

— Ой, не надо! — испуганно воскликнула Венгерова, — она может наблюдать за моими калитками или кого-нибудь попросит за ними наблюдать

Уварова предупредила: о нашей встрече никто не должен знать. Есть в особняке потайной ход, он позволит выйти на соседнюю улицу. Как стемнеет приеду.

Венгерова приехала ближе к часу ночи. Исайчев передал ей миниатюрные диктофоны, сразу два на всякий случай. Все вместе они проработали несколько вариантов причин, по которым Уварова решила встретиться с бывшей любовницей мужа. Прикинули места, в которых может состояться встреча. Остановились на одном из дорогих ресторанов Сартова. Уварова патологическая жадина и, вероятно, захочет выудить из Венгеровой приличную сумму хотя бы за обед.

В девять часов утра в домофон Венгеровой позвонили.

По лицу на экране домофона Венгерова поняла: её непрошеная гостья настроена решительно. Любовь Петровна, глядя в камеру, без предисловия заявила:

— Не будем откладывать разговор в дальний ящик. Так, что открывай ворота к тебе пришла шестая рота, — игриво пропела гостья. — Говорить решила у тебя в хоромах. Не боись! Я одна.

Любовь Петровна вошла в гостиную бодрым шагом, не смущаясь, осмотрелась.

— Богато живёшь! Вот, оказывается, где мой Сергуня на шёлковых перинах ляжки вытягивал? Ну что же, ему позавидовать можно…

Мила Венгерова встретила гостью сидя в кресле, и молча с любопытством наблюдала, как та по-хозяйски разглядывает убранство дома. Как прищуриваясь, всматривается в тщательно вымытые стёкла резных шкафов гостиной, как восхищённо цокает языком, увидев итальянский тончайшего фарфора сервиз, как крутит в руках редкие коллекционные костяные фигурки, как перемещается по гостиной пробуя пятой точкой мягкость каждого кресла и дивана, как проверяет качество персидского ковра, завернув уголок. Мила наблюдала за гостьей без враждебности. Они знали о существовании друг друга не один десяток лет, а виделись может быть раза четыре, когда та приходила за оплатой аренды домика на озере. В зависимости от того, как менялись чувства Милы к Ельнику, менялось и её отношение к его жене. В данный период Венгерова была равнодушна к Любови Уваровой. Она сидела, положив ногу на ногу, расслабившись, ожидала, когда та, наконец, займёт свободное кресло, напротив.

В конце концов, удовлетворив любопытство, Любовь Петровна уселась, откинулась на мягкую спинку и также как хозяйка приняла расслабленную позу. Бесцеремонно разглядывая Милу, спросила:

— Кофеем угостишь гостью? Или на сухую будем говорить?

— А ты гостья? — едва тронув губы улыбкой, спросила Венгерова.

— Ну как знаешь! Я чего пришла-то?

— ?

— Ельника, кормильца моего теперь нет. Голодно стало. Решила заняться фотографией. Хочу с тобой проконсультироваться, в какой лучше журнал послать? Где больше платят? Ты у нас дама со связями, может, подсобишь? Жить, как-то надо. Детишек поднимать. Они, конечно, взрослые, но хуже маленьких: всё мама дай, дай…

— Где фотографии?

Уварова протянула Миле дорогущий последней модели айфон:

— Пальчиком листай, я старалась…

На экране дисплея стояла фотография её интимной сцены с Ельником, далее шли такие же. Мила положила телефон на столик и подтолкнула его к Любови Петровне, спросила брезгливо морщась:

— Ну и какой гонорар ты хочешь?

Уварова, открыла сумочку, вытянула из её нутра перламутровую пудреницу и тюбик с губной помадой. Кокетливо посмотрела в зеркальце, чуть тронула губы помадой и тут же развернула пудреницу стеклом к Венгеровой. На нем красовалась надпись: «100000$»

— Немного за любительские фотографии? — спросила Венгерова, зябко передёрнув плечами.

Реакция собеседницы понравилась Уваровой и она, рассмеявшись детским колокольчиковым смехом, ответила:

— Я пришла в расчёте, что ты по старой дружбе подсобишь, — она на секунду задумалась и добавила, — если не поможешь, я их даром в журналы отдам. Может, прославлюсь на старости лет.

— Гарантии?

Любовь Петровна взяла в руки телефон и поводив по дисплею, вновь протянула его хозяйке.

Увидев снимок, Мила замёрзла. Сюжет фото не изменился только вместо неё там была Янка.

— Сука…, — чуть слышно произнесла Венгерова, — убью!

Уварова встала с места и, обойдя кресло хозяйки, остановилась за её спиной. Опираясь локтями на спинку, прошипела, наклоняясь к уху Венгеровой:

— Ты угрозу с записи своих диктофонов сотри, а то как бы самой не сгореть… Конкретно эти фотографии с твоей дочкой хочу продать в журнал за сумму в два раз большую. И если всё получиться, уеду жить в тёплую страну. Здоровье уже не то. Холодно здесь. Говорят, в Австралии всегда лето…

— Почему триста? Ты проси больше… может и больше дадут!

Уварова жеманно пожала плечами:

— Боюсь больше не осилят, пожадничают. Прошу реально. Хотя, конечно, хочется больше. Да, забыла! Вроде в твоём гараже стоит Серёжкин «Лексус»? Отдай его мне сейчас. Ты же понимаешь — я мужнина наследница. Мы ведь с Сергуней так и не развелись. Думали, думали и решили: чего людей на старости лет смешить, пусть всё как есть останется. А ты, верно, надеялась, что он на твоей дочке женится?

Тени под глазами Милы стали чётче и глубже, лицо вмиг осунулось и зачерствело:

— Ещё слово… — процедила она, едва расщепив губы.

Уварова отскочила от кресла и, заслоняясь ладонями, зазвенела радостно:

— Ой не надо! Ой испугалась! — мышиным голоском пропищала Любовь Петровна и поскакала молодецким козликом на своё место. Приняла ту же позу, что и давеча: полностью расслабилась, растеклась по мягким подушкам кресла. — Я о моей машине интересуюсь. Чего она у тебя в гараже место простаивает? Давай заберу. Документы на неё прихватила. Доверенность на вождение быстренько нарисую, бланки есть. Сюда на такси приехала. Хочу уехать на своей тачке.

— Угнали машинку, нету её … — подавляя ярость, ответила Венгерова.

— Нету-у-у? — сделав круглые глаза, воскликнула гостья, — так я в угон подам и место укажу, где машинка может быть. Отдай по-хорошему… очень мне хочется на авто арабских нуворишей домой поехать…

— А ты от своих хотелок не лопнешь? — Венгерова повторила манёвр Уваровой тоже встала и, обойдя кресло, на котором сидела гостья, нагнулась к её уху:

— Попробуй, может что и получиться…

Любовь Петровна повернула голову и, не мигая, взглянула в глаза собеседницы. Теперь они смотрели друг на друга глазами врагов. Уварова, выдержав паузу, изобразила довольную улыбку:

— У меня кишечник работает отлично, переварю. Сроку тебе неделя. И не вздумай шутить, я ведь не одна гонорара жду. Есть специальный человечек. Он на проценте работает и мои интересы ему ближе мамы родной. Открывай калитку хозяйка. Засиделась! Домой пора. За угощение отдельное спасибо! Всё было очень вкусно… — она подняла сжатый кулак и резко выпростала из него средний палец, ернически воскликнула, — да здравствует любовь! — Встала и пошла чеканным шагом к выходу. Точку в разговоре поставила громко, стукнув дверью.

Мила нажала кнопку вмонтированного в подлокотник креста переговорного устройства, приказала:

— Посетительницу не провожать! Сама найдёт выход. Защёлку калитки открыть автоматическим ключом. Лексус из гаража отогнать за город на Кумысную поляну. Там сжечь!

Она подошла к окну, взглядом провожая визитёршу, почувствовала, как внутри загорелся костёр и стало нестерпимо больно. Во рту появился горький привкус ржавого железа, подумала: «Получается не было у неё с Серёжкой даже маленького периода любви. Был период страсти, период безнадёги, период равнодушия, период презрения, а периода любви не было. Ей казалось, когда она вернулась из Сибири, что был. Получается, для него всё было просто фотосессией». Вспомнила, как в день его гибели, в театре, поняв, что его больше нет, она не смогла, как все вскочить, побежать, закричать! Не смогла! Отнялись ноги. Зрители ушли, а она так и сидела одна в пустом зале до самого рассвета. Её не трогали, понимали — потеряла любимого человека.

Шальная мысль ударила плетью: «Кого? Кого? Не было никогда на свете этого человека. А если не было? То… и любви никакой не было…»

Мила увидела, как Уварова, будто девочка, подпрыгивая и болтая сумочкой, идёт по выложенной диким камнем дорожке. Остановилась у бассейна. Из его подножия, засыпанного морской галькой, выудила самый большой камень. Обернулась и, заметив в окне первого этажа Венгерову, бросила его прямо в неё. Попала! Попала на уровне лица! Стекло звякнуло, но не разбилось. Мила не любила решёток, поэтому на окнах стёкла ставила особенные, непробиваемые. Она отшатнулась, отступила на шаг и вдруг почувствовала слабость в ногах, села на пол там, где стояла. Через секунду потеряла сознание.

На вызов прислуги приехал домашний доктор. Он диагностировал сильнейший спазм сосудов головного мозга. Рекомендовал вместе с лекарствами покой и, хотя бы два дня постельного режима.

— Лихо! — резюмировал Роман, прослушав вместе с Михаилом и Ольгой разговор двух дам. — Лихо! Ну чему мы удивляемся? Опыт шантажа у супруги Ельника ого-го какой! Она предвидела, что её будут записывать и не сказала ни одного лишнего слова.

Компаньоны сидели в креслах у постели Венгеровой. Мила выглядела неважно. Тёмные круги под глазами говорили о бессоннице, тяжеловесность движений о слабости, выражение лица об общей апатии.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Исайчев.

— Платить! Что я ещё могу. Моя честь на этих фотографиях. За плечами достаточная жизнь. Что в ней только не было. Позора не было! Янку подставлять не могу… Может, надо просто убить стерву и поставить точку.

— Убьёте — сядете, — спокойно произнесла Ольга, — а её человечек на проценте от гонорара выкинет в сеть фотографии, но прежде чем выкинуть предложит их вам с обременением.

— С каким ещё обременением? — уточнил Роман.

— С обременением подозрения вас в убийстве Уваровой. Поверьте, в свете представленных следователю фотографий эта версия будет главной. У ваших врагов появится отличная причина сплотиться.

— В этом случае «человек на проценте» потребует за неразглашение большую сумму, — резюмировал Исайчев. — Ему на полжизни хватит. И всё же платить Уваровой нельзя. Заплатите — ещё придёт! Она дала вам неделю… что же… будем искать её болевую точку или создавать обстоятельства, при которых артистку можно прищучить.

Венгерова безнадёжно махнула рукой, сказала обречённо;

— Прищучить?! Чтобы она отказалась от трехсот тысяч долларов? Смеётесь? Вы представляете какова должна быть причина?

— Весомая причина, согласен! — Исайчев взглянул на Ольгу и неожиданно подмигнул, — Копилка, вспомним институтские годы и любимое изречение дедушки Платона, что он однажды сказал: «Всякое знание есть воспоминание». Мила Михайловна, вы согласны заплатить человеку десять процентов от требуемой суммы и за это получить фотографии с гарантией неразглашения, а также ещё где-то около тысячи постановочных?

— Постановочных? Расшифруй, — попросил Роман.

Венгерова, не дожидаясь объяснений, кивнула:

— Согласна. Для меня сумма требуемая Любкой приемлема, но понимаю аппетит приходит во время еды и вопрос надо решать по-другому. У вас что, есть план?

Михаил встал, за ним с непонимающими лицами поднялись Роман и Ольга.

— Давайте так, — Исайчев чуть кивнул в направлении двери, — мы сейчас с товарищами уедем к себе и сразу начнём действовать, а вы поправляйтесь. Хочу предупредить: возможно, ничего не получиться, но мы будем стараться… очень… Если не удаться, придётся заплатить. Но в этом случае мы постараемся чтобы шантажистка вновь не появилась.

Уже в машине, поворачивая ключ в замке зажигания, Михаил спросил:

— Припомните, чего больше всего боялась главное действующее лицо в нашем прошлом деле «Призрак Леля». Никогда не поверю, будто вы забыли?[36]

Роман крякнул от удовольствия, и в его глазах зажглись огоньки понимания и одобрения.

— Давай в деталях.

Исайчев рассказал компаньонам о возникшем плане и подвёл черту:

— Шерлок нам поможет. Роман тебе до вечера нужно проработать план декораций в мельчайших подробностях. Проколоться нельзя даже в мелочах. Надеюсь, ты понимаешь? Ольга направляется в цирк к старому знакомому Игнату Татищеву[37], он нынче ректор циркового училища. Игнат поможет подобрать похожих гимнасток. Я приложу все усилия и думаю за два дня найду «мальчика на процентах от гонорара» — помощника Уварова. В театральных тусовках многие за хороший куш не откажутся сдать более удачливых в денежном отношении коллег. Особенно если сами играют только «кушать подано» или «пройдёмте, гражданочка». — Михаил оторвал руки от руля и с удовольствием потёр ладонь о ладонь, воскликнул, — вперёд, бойцы, а я за вами!

Уже на площадке, где Ольга и Роман оставили свои машины, Исайчев крикнул вслед Ольге:

— Копилка, обязательно позвони Тимофею Петровичу — скульптору, он поможет тебе слепить физиономии девчонок в соответствии с образом. Вспомни, как он классно работал с сотрудниками ФСБ…

Ольга, не оборачиваясь, кивнула.

«Свобода размахивать руками, госпожа Уварова, — злорадно подумал Исайчев, — заканчивается у кончика носа другого человека». Михаил включил первую передачу. Путь его лежал в театр Юного зрителя, где всё ещё числилась в амплуа инженю Любовь Петровна Уварова.

Любовь Петровна шла в направлении театра, по знакомой не один десяток лет аллее городского парка. Шла как всегда медленно, обдумывая не роль, которую тщетно ждала уже несколько лет, а обстоятельства, сложившиеся у неё с несговорчивой претенденткой на роль жрицы любви с последнего театрального курса Ельника. Девчонка хороша! И Антон Павлович из Министерства культуры готов заплатить за неё бо-о-ольшие деньги. Чёрт побрал его увидеть на смотре молодых талантов именно эту студентку. Говорит, готов даже жениться… Брюхан! Только девочка ни в какую… и зацепить не за что… Плохо без Ельника. Бизнес встал. Верно, пора на покой. «Если получиться раскочегарить Венгерову, — с удовольствием подумала Любовь Петровна, — уйду! Ей-ей, уйду на покой и действительно уеду в Австралию. Надоели мне напряжённые рожи, рыскающие глазки, сладкие слюни, трясущиеся от жира подбородки сластолюбцев. А как по-другому зарабатывать на хлеб с маслом. Правда, и с икоркой тоже…»

По-другому Любаша даже в молодые годы не умела, а сейчас с её болячками тем более. С годами вкусно есть желание не пропадает даже, наоборот, усиливается.

Любовь Петровна глубоко вздохнула, втягивая ноздрями влажный осенний воздух, пошла чуть быстрее. Ей хотелось успеть забежать в церковь, поставить свечку за упокой мужниной души. Она привыкла, что в эти утренние часы на её излюбленной аллее малолюдно. Сегодня совсем почти никого не было. Только на лавочке, метрах в пятидесяти весело щебетали две молоденькие курочки-студентки. Любовь Петровна рассматривала их с любопытством профессиональной «мамки», как почти всех попадающихся на глаза красивых девчонок. Что-то знакомое показалось ей именно в этих двух. Она ускорила шаг, стараясь подойти ближе, но не успела. Девочки встали со скамейки и начали расходиться в разные стороны. Неожиданно разом обернулись:

— Надюха, я тебя жду завтра, в это же время, здесь! — крикнула та, что шла в ту же сторону что и Любовь Петровна.

— Замётано, Юлька, фотки не забудь… — ответила другая та, что шла навстречу Любовь Петровне. Имя «Юлька» кольнуло Уварову. С недавних событий оно вызывало её недовольство. Чуть сощурив подслеповатые глаза, Любовь Петровна вгляделась в удаляющуюся девушку и поняла, что не только имя, но и её облик похож на бывшую любовницу мужа Юльку-одевальщицу. Времени опомниться у Уваровой не было, потому что навстречу ей шла ОНА — Любовь Петровна Уварова, только на тридцать лет моложе. Уж своё — то лицо она не перепутает ни с чьим, десятки раз в день она видела его не только дома в зеркале, но в зеркале за столиком в гримёрной.

Когда они поравнялись, девушка весело подмигнула ей голубым глазом, именно голубым, потому что другой глаз у неё был карим. Аккурат такие глаза имелись у её сестры-близняшки Наденьки. Мама часто говорила об этом, вспоминая умершую дочку.

«Надюх… Надюх!» — пронеслось в голове Любовь Ивановны. — Не может быть! Она что жива?!»

Уварова едва доковыляла до лавочки и плюхнулась на жёсткую скамейку не чувствуя ног. Мимо проходил мужчина с собакой и Любовь Петровна на авось спросила:

— Мужчина вы, видели какие глаза у девушки, что шла вам навстречу? Они у неё разные — один голубой другой карий. Интересно, правда!

— Мужчина ошарашенно посмотрел на женщину и осторожно спросил:

— Вам плохо? Может быть «скорую» вызвать? Извините, но мы с вами на аллеи одни. В этот час здесь всегда пусто…

— Как же! — замахала руками вслед удаляющейся девушке Любовь Петровна и этим вызвала негодование собаки, — вон же она! Вон!

Мужчина оглянулся, посмотрел назад, а когда вновь взглянул на Любовь Петровну на его лице появилась гримаса жалости:

— Там нет никого. Ни впереди, ни сзади. Может, всё же вызвать «скорую»?

— Не стоит… — простонала Уварова, — немного посижу и оклемаюсь. Спасибо!

Она прижала левую руку к груди, попыталась успокоить гулко бьющееся сердце, и не отдавая отчёта, заговорила сама с собой громко с возмущением: «Идиотка! Если это Надька, то сейчас ей должно быть столько же лет, что и мне. Неужели от напряжения глюки начались? Да не-е-ет, девка просто похожа». Мужчина ещё немного постоял подле лавочки, послушал бормотание женщины и опять предложил помощь, но женщина отрицательно канула головой:

— Как знаете… — бросил незнакомец и пошёл прочь. В конце аллеи его ждал хозяин собаки с Романом Васенко.

— Глазки сработали, — тихо сказал мужчина, передавая поводок хозяину собаки.

— Спасибо! — поблагодарил Роман старого знакомого, согласившегося помочь, подумал: «Хорошо, что Ельник был болтлив и не очень умен».

Роман узнал о разных глазах сестры Любовь Петровны из разговора со студентами, которые сдавали Ельнику в день его гибели «хвост». Они вспомнили, как Ельник на одном из занятий рассказал о особенности сестры его жены и предположил, что господь решил будто создал брак посему забрал девочку так рано. Ельник тогда объяснял божественное происхождение своего таланта.

Уварова дрожащей рукой постучала по карману плаща, вытянула из него сотовый телефон, набрала номер театра, услышав голос вахтёра, едва расщепляя высохший рот, попросила:

— Кузьмич, это Люба Уварова, сделай милость, пройдёт Главный, скажи, что я заболела. Завтра тоже не приду. Отлежусь малёк. Я всё равно до конца недели нигде не занята…

Уварова тяжело поднялась со скамейки и пошла в направлении дома, упрямо толкая себя вперёд. Дома она заварила чай, налила половину большого бокала, но прежде чем пить, приняла таблетку от давления. Чуток посидела с закрытыми глазами, а затем извлекла из кучи коробок одну, а из неё, пошарив рукой в глубине, вынула початую бутылку коньяка. Долила им до краешков наполовину заполненного бокала, выпила залпом, легла на диван, укрылась пледом, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Бьющаяся на виске венка не давала покоя, и она с силой прижала её пальцами, испуганно подумала: ещё инсульт шарахнет, не дай бог. Всё! Пора завязывать… Осталось совсем немного, всего четыре дня. Получу деньги с Милки и уеду с одной сумочкой, куда душа захочет, оставлю всю эту рухлядь Георгию в качестве процентов за услуги. Он хотел квартиру? Отдам ему одну из развалюшек в дальнем районе — пусть подавиться недоумок, актёришка задрипанный. Уеду и, если приживусь, через годок вернусь, продам всё остальное и тогда уж навсегда с концами в заграничные края. Тогда и фотки в сеть выкину. Милка думает купит меня. Фигуленьки под носуленьки! Ха-ха! Плохо только, что я в «компах» мало смыслю. Надо бы весь архив Ельника на флешки перекачать и по разным местам рассовать».

Чуть успокоившись, Любовь Петровна встала, достала из сумочки недавно купленные флешки и вставила их поочерёдно в соответствующий разъём компьютера, выдала команду «скачать». Когда процедура была закончена Уварова сунула электронные носители себе в бюстгальтер.

«Так, пока надёжней, — решила она, — вечерком подумаю куда лучше спрятать. А сейчас спать!»

Старый приятель Исайчева Сергей Сахно, вглядываясь в дисплей компьютера, сообщил:

— Архив полностью скачивали трижды. Копировался не однажды разными по величине отрезками в разное время. Его материалы размножались на принтере. Михал Юрич, определи конкретно, кроме того что я сказал, что-то ещё интересно.

Сергей с Михаилом виделись нечасто, последний раз год назад. Сергей почти не изменился: та же немного сутулая спина, характерная для высокого человека, занятого сидячей работой, та же лёгкая небритость, та же тщательность в одежде. Сахно был свидетелем в одном из уголовных дел, которое в своё время, будучи ещё подполковником Следственного Комитета расследовал Исайчев вместе с Романом Васенко. Сергей родился глухим. Он был глух, но не нем. Его родители сделали всё, чтобы сын не чувствовал себя инвалидом. Умение читать по губам — целое искусство. Мама Сергея разглядела у него такую способность. Сахно окончил коррекционную школу с медалью, поступил в Сартове в филиал Московского университета путей сообщения на факультет прикладной информатики и закончил его с красным дипломом. Занимается бизнесом. У него своя компьютерная фирма. Сахно отличный программист и чуть-чуть в виде хобби хакер, в пределах не нарушающих закона. Иногда, нечасто, Исайчев прибегал к его помощи, чтобы расшифровать на записях видеонаблюдения разговоры интересующих его людей или для пользы дела заглянуть в чей-либо компьютер.

Сахно развернулся лицом к Исайчеву и повторил вопрос ещё раз. Михаил выстрелил скороговоркой:

— Бухгалтерия. Обороты. Фигуранты. Кому и сколько. Если есть, конечно…

— Попробую, — кивнул Сергей, вновь возвращаясь к экрану монитора. — Сколько копий бухгалтерии сделать?

— Две. Мне и вот этому молодому человеку Фоме-неверующему по имени Георгий.

Георгий сидел на диване, заложив между коленями длинных тощих ног, кисти обеих рук. Шмыгал насморочным носом. В помещение фирмы «Мой компьютер» его притащил Исайчев после того, как выловил на складе в завалах декораций. Георгий обратил на себя внимание Исайчева тогда, когда тот вышел из туалета и нечаянно услышал разговор Михаила с вахтёром о Любовь Петровне Уваровой. Исайчев заметил, как молодой человек неожиданно, на полушаге замер, а на фразе: «Больше всего Люба общается с молодым актёром Гошей… да вот и он…», побежал по длинному коридору закулисья, оборачиваясь и спотыкаясь. Детектив понял — это именно тот человек, которого он ищет. Исайчев извлёк бегуна из избушки на курьих ножках и задал сразу прямой вопрос:

— Почему не заплатил подоходный налог с гонораров от Уваровой?

Георгий протяжно выдохнул:

— Так, вы налоговый инспектор? Она врёт! Она мне гроши давала, говорила, что это мне их с Ельником материальная помощь, а она налогами не облагается. В будущем сулила квартиру подарить… Ельник обещал в сериал пристроить.

— Ты все деньги, которые вытрясал из девчонок отдавал хозяйке или что-то себе оставлял? — напирал Исайчев.

— Да уж! — взвыл Георгий, — у неё оставишь! Эта всю душу вымотает… говорит ты у меня на крючке… говорит, будто их крышуют менты, а они деньги считать умеют… говорит, если чё зубы плоскогубцами вырвут… а я начинающий актёр, у меня зарплаты только на бублики хватает. Исайчев протянул Георгию или просто Гоше, флешку с информацией о доходах и расходах его нанимателей, спросил:

— «Комп» имеется? Есть на чём без суеты посмотреть?

— В общаге есть, как без него. Мы с ребятами скинулись и купили классный…

— Изучи, дружок, может быть, моё предложение тебе понравиться больше. Предупреждаю, не в твоих интересах по поводу этой информации трепаться. Вечером жду звонка. В случае если решишь сообщить что-либо о нашем разговоре Уваровой, или даже дашь понять, что он был, я тебя закрою. Не сейчас так неделей позже. И помни: мудрый может менять мнение; глупец — никогда. Я надеюсь на твою мудрость.

Уварова шла по аллее городского парка в то время, которое для встречи назначили друг другу подружки Надежда и Юля. Сердце колыхалось. Сегодня на дорожке, как всегда, мало народу, но всё же больше чем вчера. Ещё один поворот и, она увидит лавочку. Вот! Они снова здесь и опять весело болтают, рассматривают фотографии. Юлька, теперь Любовь Петровна чётко видит — это именно она, тычет пальцем в листок и громко вещает:

— Смотри, это Серёженька в главной роли в «Сирано де Бержераке». Правда, красивый?! Его даже длинный нос не портит. Когда он меня в антракте целовал, накладной нос очень мешал. Но мы всё равно приспособились…

Любовь Петровна схватила за руку проходящего мимо студента- ботаника с папочкой под мышкой, в крупных очках и, умоляюще, шёпотом попросила:

— Вы можете подойти вон к той лавочке, — Уварова ткнула пальцем в направлении интересующей её лавочки, — и что-нибудь у тех девок спросить? Я заплачу…

Студент посмотрел вдаль, снял очки, вынул из кармана брюк носовой платок, тщательно протёр очки и, нацепив их на переносицу, чуть вытянул шею всматриваясь вдаль, извинительным тоном произнёс:

— Женщина, я вижу только мальчика с книгой в руках на одной из лавочек. Остальные совершенно свободны.

Уварова с криком: «А-а-а-!» Толкнула обеими руками студента- ботаника кинулась к скамейке, но споткнувшись о его ногу, упала и рыбкой полетела вперёд, вытянув руки и, закрыв от ужаса глаза. Когда она их открыла на лавочке никого не было, никого не было и по сторонам, только студент-ботаник суетился, пытаясь помочь ей встать. Когда Любовь Петровна в сопровождении сердобольного студента брела домой, с той и другой стороны аллеи Исайчев и Роман Васенко быстро снимали красные ленты ограничения прохода, а из крон, стоящих рядом со скамейкой деревьев, слышались девичьи голоса:

— Пока прыгала по веткам все коленки сбила. На трапеции под куполом куда легче работать …Катюш у тебя всё в порядке.

— Я, Ленка, за такие деньги готова не только коленки, но и локти сбить. Придётся ноги гримом мазать. От шефа сегодня на представлении по полной получим. Не люблю в колготках работать, как лошадь, спутанная… Хорошо ещё предупредили: дамочка с приветом, может кинуться. Если бы кого из нас ухватила, всё дело насмарку… какие мы тогда призраки?

— Юрка же страховал! Он всё равно как-нибудь её остановил бы, — отозвалась та, что была Катюшей. — Но чёрт помог. Мадам сама звезданулась! Как ты думаешь спрыгивать уже можно или ещё подождём?

Не отвечая на вопрос подружки девчонка, та что отзывалась на имя Лена ловко выпрыгнула из кроны дерева и мягко приземлилась на песчаное покрытие дорожки, за ней последовала Катюша. Отряхнув юбки и, поправив одежду, гимнастки аккуратно сложили куски защитной ткани, которой прикрывались на дереве, положили их в сумки и пошли теперь уже в одну сторону..

Ольга с Михаилом шли по набережной Волги. Им не часто удавалось, вот так никуда не торопясь, пройтись по этим местам. Текучка, работа, дом, дети, времени свободного почти не было. Ольга шла молча, уткнувшись взглядом себе под ноги. Михаил чувствовал, что недовольство итогами их работы, скопившееся в Ольге за последние два дня, достигло опасного уровня и котёл, в котором оно кипело с минуты на минуту мог взорваться.

Исайчев легонько тронул Ольгу за локоть:

— Не пыхти. Говори, что хочешь сказать.

Ольга резко отстранилась от мужа, и чтобы не привлекать внимания людей на Набережной, заговорила шёпотом, едва сдерживая раздражение:

— Мишка тебе не кажется, что мы занимаемся ерундой? Смешно! Как маленькие в игрушки играем. Ты думаешь она не понимает, что её разыгрывают? Дураку ясно: вокруг неё кто-то ставит спектакли? Она актриса, она знает разницу между работой и жизнью… Чего мы добиваемся? Осталось четыре дня и она вбросит в сеть компромат. Ты думаешь Мила одобрит наши действия, поймёт? У неё жизнь на кону, честь, отношения с дочерью. Девчонка от позора может руки на себя наложить. Ты Янку видел? Нет! А я видела — она может! А мы вместо того, чтобы действовать, по деревьям скачем… Венгерова помощи от нас ждёт. Ей страшно! Страшно каждый час, каждую минуту, каждую секунду… а мы?! — Ольга резко остановилась, — ну что ты молчишь?!

Михаил положил руку на плечо Ольги и притянул её к себе:

— Я понимаю, ты поставила себя на её место и ужаснулась! Не надо, слазь, там неудобно. Копилка ты сейчас возмущена, раздосадована, так?!

— Так! — вскинулась Ольга.

— Отлично! Ты думаешь, дорогая, Уварова спокойно наблюдает за выкрутасами вокруг неё. Судя по её поведению вовсе нет. Я уверен она возмущена, раздосадована, мечется, решает наши задачки. Она неспокойна! Это и требуется! Я хочу, чтобы она нервничала денно и нощно. Чтобы её мозгам не хватало времени поразмыслить, как и куда лучше спрятать компромат, где его лучше разместить, если Венгерова не пойдёт на сделку. Как при этом не пострадать физически. Раньше всем этим занимался Ельник. Её он только слегка знакомил, не вдаваясь в нюансы. Роль Уваровой в их бизнесе ограничивалась выпасом стада: чтоб девицы не разбежались и, банные лохи денежки вовремя платили. Она с горем пополам перекопировала материалы, правда, трижды. Любовь Петровна сейчас, как слон в посудней лавке топчится, но при этом может много бед наделать сгоряча. Важно чтобы она думала о чём угодно только не о компромате. А мы в это время будем думать, как этот компромат из неё выудить.

— Ну выудите вы у неё эти три флешки, — фыркнула Ольга, — она другие, как ты выражаешься с горем пополам накопирует.

— Не-е-ет! Вновь у неё это действие не получится, — покачал перед собой указательным пальцем Михаил.

— Почему это? — недоверчиво спросила Ольга.

— Серёга Сахно поставил ей такую программку, которая при переносе материала уничтожает его на новом носителе через несколько минут. А обладательница опустевшей флешки, в этом случае Уварова, об этом не знает.

— Почему он не уничтожил саму программу на жестком диске?

— Ты хочешь чтобы она, обнаружив её отсутствие, взбесилась и с тем что уже есть, а мы не знаем сколько у неё фотографий в телефоне, побежала в журнальчики за гонораром? Мы не успели, поздно вычислили «актёра Гошу — любителя бубликов», поздно обнаружили IP-адрес. Посему пусть истерит, волнуется, но не предпринимает никаких действий. Нам нужно изъять эти три флешки вместе с телефоном и тогда Сахно уничтожит программу.

— Миша… — застонала Ольга, — а если у неё материал не только на электронном носителе, но и на бумажном? Если они есть и у «мальчика на проценте».

— У мальчика ничего нет. Здесь ей хватило мозгов не делиться информацией. «Мальчик на процентах» в дальнейшем мы будем называть его просто Гера, вчера звонил. Парень пребывал в шоке от бухгалтерии супружеской пары, минут пятнадцать говорил слова… — Исайчев запнулся, крякнул и завершил фразу, — крепкие говорил слова. После этого из него изливалось как из рога изобилия. И в результате мы почерпнули следующие: во-первых, все, кто предыдущие годы работали на Ельник-Уварову были отпущены с миром. Все компьютерные файлы о них удалены, бумажные файлы уничтожены. Файлы, где эти девицы кувыркаются с ныне действующими чиновниками подвергнуты фотошопу: реальных девиц там нет, их лица изменены до неузнаваемости, а чиновники остались, для дальнейшей работы с ними. Это условие, при котором последний его курс соглашается работать.

Ольга увидела метрах в десяти от них пустую лавочку, ринулась туда, крикнула:

— Мишка иди сюда! Ноги гудят, устала.

— Может, домой поедем? Я машину поближе подгоню.

— Нет! — заупрямилась Ольга, — давай здесь посидим, на реку посмотрим.

Река в районе Сартова широкая, разливная. Волга, вообще, не отличается свирепым характером: спокойная вялотекущая. Она не причиняет жителям города больших неприятностей. Иногда в моменты весенних разливов поднимается на метр другой, но город не топит и гневных разрушительных волн не гонит. Смотреть на воду приятно — успокаивает. На кромке парапета, как всегда, в ряд сидят человек двадцать рыбаков, тихо между собой переговариваются, машут руками, отгоняя назойливых чаек.

Подождав, когда Михаил примостится рядом, Ольга кивнула:

— Продолжай! Ты хочешь сказать, что супруги Ельник совесть потеряли не окончательно. Что-то в них ещё осталось, раз они девчонок отпускали.

— Не совсем так. Ельник условия соблюдал, чтобы бизнес не потерять. Но мало ли что. Он сильно рисковал. Хотя девчонки — студентки сильно от него зависели. Перед ними были примеры, как Сергей Миронович изгонял несговорчивых по причине якобы профнепригодности. Участь незавидная вылететь с последнего курса. К таким он был беспощаден. В общем река его бизнеса текла постоянно: старая вода утекала, новая накатывала…

Ольга брезгливо поморщилась:

— Почему они не жаловались?

— Кому?

— Ректору. В правоохранительные органы.

— А распределение? Он ведь только с последнего курса девчонок брал. Кому хотелось в захолустный театр. Ельник своих «курочек», так он их называл, в хорошие театры пристраивал. Не в столичные, но в приличные и рекомендации давал замечательные.

Ольга ближе пододвинулась к мужу, прижалась, ей стало зябко:

— Ты сказал «во-первых», значит, есть ещё и во-вторых?

— Во-вторых, Гера сообщил: Ельник сохранял для себя только те фотографии, на которых был он и связанные с ним женщины. Причём не все, а только выдающиеся — сама Венгерова, её дочь, Юлька и некто Люся Гу. Он как-то обронил при «мальчике на процентах», что оставляет их для личных мемуаров, чтобы в дряхлой старости, сидя у камина вспоминать сладкие мгновения. Этих фотографий не было на бумажных носителях. Ельник боялся перегнуть палку в отношениях с женой.

— Ой! — хмыкнула Ольга, — можно подумать она не знала!

— Вот! Вот и я так среагировал на слова Геры, а он с деловитым видом пояснил: «Одно дело знать, другое видеть!». Нам повезло. Этих фото нет на бумажных носителях. И теперь не будет. И в-третьих, с помощью того же Гоши мы составили сегодняшний список студенток, работающих в банях. Они все тут … — Исайчев постучал по верхнему карману пиджака, — переписаны в алфавитном порядке. К счастью, как ты и предполагала, их немного с ЛюсейГу ещё трое.

— Мишка, тебе не хочется сдать списочек в твою бывшую организацию, пусть разбираются. История потянет на целый мешок статей Уголовного кодекса. Противно в этом копаться…

Исайчев тихонько рассмеялся:

— Копилка, ты же знаешь, если я взялся — назад пути нет. И потом, наши с ней церемонятся не станут. А Уварова, если почувствует опасность, компромат обязательно запрячет. Никакие правоохранительные органы не найдут. Да и не будут. Они за зарплату работают. Им гонорары не платят.

— Мишка, есть одно место, где мы её не достанем. Банковская ячейка. Ты же не можешь погрозить пальчиком и сказать ей: ты туда не ходи, туда нельзя.

— Копилка, я же сказал: нам поможет Шерлок. Он хорошую мысль подал, пустить за фигуранткой шустрых ребят. Ты ведь непросто в цирковое училище ходила. Я перезвонил Игнату. Он помимо гимнасток выделил ещё пятерых толковых ребят. За сто долларов они с Уваровой глаз не спустят, следят за каждым её шагом.

— Охо-хо… — вздохнула Ольга, — занимаемся чёрт знает чем. От нас требуется убийцу найти, а мы?

Михаил резко развернул Ольгу лицом к себе:

— Мы, идя по этому пути, выяснили чем занимался и как зарабатывал деньги Ельник с супругой. Мы нашли список Уваровских жриц любви и знаем их пользователей. Очертили круг подозреваемых. Мы нашли Геру — это немало. И идём дальше. Хватит хандрить! Я понимаю… осень…

Осень действительно пришла и осталась. Небо потеряло летнюю синеву и будто заболело тяжёлой болезнью. Тёмные неуютные облака, рождались из ещё более тёмных вод реки и плыли по небу, погашая прозрачность дня, будто набрасывали на него застиранную серую вуаль. Ольга поёжилась, холод пробирался под одежды. Она любила осень, но сейчас ей было неуютно. Дело, которое приходилось вести не нравилось, раздражало. Слишком много было в нём грязи. По ночам снилось Юлькино лицо и слышались последние слова: «Что же вы все против меня…? Думала помучаюсь, а там душа отдохнёт… Не получается…». Обычно усталость приходила к Ольге после сложного процесса, а сейчас навалилась в начале пути. Ломила сломанная ключица.

— Мишка, где бабье лето? Почему его нет?

Исайчев прижал жену к себе, тихонько сказал:

— Я купил тебе и детям путёвки в Чехию на четырнадцать дней. Собирайся Копилка, отъезд через три дня. И не перечь! Как сказал, так и будет!

Ольга теснее прижалась к мужу, закрыла глаза:

— Я не перечу… спасибо! — и вдруг неожиданно резко отстранилась, — ой, забыла! Миша, надо всё же с Янкой поговорить. У меня не получилось. Поручи Роману, пусть попробует. Девчонка непростая. С ней в кошки-мышки не поиграешь… У неё свой взгляд на смерть Ельника. Она думает, что это мать организовала. Позвони ей, назначь встречу. А, может, ты сам попробуешь? Я знаю ты можешь женщину разговорить, если, конечно, захочешь. Включи своё обаяние…

Михаил крепче прижал к себе жену, вздохнул:

— Моё обаяние только для тебя, Копилка. Я его ни на кого больше не трачу. Пошлю Романа.

Ольга упёрлась кулаками в грудь мужа и настойчиво повторила:

— Я ей вчера звонила, трубку взял Степан. Он как голубь вокруг неё вьётся. Сказал, она спит, а мать на кладбище поехала, смотреть памятник Ельнику. Его по её распоряжению сделали.

Исайчев отпустил Ольгу и, направляясь к машине, закурил. Отвернулся, чтобы дым не попадал на жену, на ходу заметил:

— Странные всё же люди… Венгерова его ненавидит, но памятник ставит…

Ольга торопливо шагала за мужем, согласно кивала:

— Странные… что Янка… что мать. У них только Степан внятный, любит их обоих… переживает… над Янкой трясётся, старается от всего и всех оградить. Мила его хорошо воспитала, а от детдомовской привычки отучить так и не смогла.

— Что ещё за привычка? Откуда ты о ней знаешь?

Ольга рассказала, как Степан после их встречи в кафе витиевато, но точно отправил окурок в урну, посетовала:

— Ты так не можешь!

— Чего это не могу? Могу! В моём детстве это было известной игрой: точно попасть окурком в начерченный мелом круг. Кто с дальнего расстояния и чётче метнёт — того и конфеты. Многие из пацанов с младенчества курили именно поэтому.

— Какие конфеты? — удивилась Ольга.

— Какие мама в школу давала. Мы за гаражами их, таким образом, разыгрывали. Я слышал детдомовские на деньги играли…

— Так почему ты всегда мимо урны бросаешь? Вечно я за тобой по саду окурки подбираю! — насупилась Ольга.

— Ах ты бедняжка! — рассмеялся Исайчев, — ворчишь как старушенция… я учту. Больше такого не повториться.

Исайчев докурил сигарету и сложным манером со щелчком пальцев отправил окурок точно в урну.

— Вот! — Ольга резко остановилась, — тебе так делать не нужно, ты хоть и бывший, но подполковник… У него это как-то по-другому было. Он будто кастаньетами щёлкнул. И ещё, Миша, я положила тебе на стол уточнённое заключение экспертов. Его сегодня утром передала наша «бабушка русской экспертизы» подполковник Долженко. Её ребята разобрали механизм по винтикам и установили: злоумышленник не только отвинтил стопорящую гайку он изменил траекторию полёта птицы. Причём, возможно, сделал это не нарочно. Просто, прикладывая усилия к гайке, сдвинул всю систему. Все предыдущие спектакли Птица Додо приземлялась в определённую точку сцены, а в этот раз точка приземления изменилась и Ельник упал в оркестровую яму, а это совсем другая высота. Упади он на сцену, последствия могли быть не столь катастрофичны. Галина Николаевна в свойственной ей манере предположила, что злодей, приземливший Ельника, может, вовсе не хотел его убивать, а желал чуть покалечить, но перевыполнил взятые на себя обязательства.

— Та-а-ак! И что это нам даёт? — недоумевая спросил Исайчев, — Ельник погиб. Погиб от действия человека и этот человек убийца…

— Не спеши с выводами, Миша, — попросила Ольга, усаживаясь в машину, — у меня будет время в Праге, подумаю. Галина Николаевна не стала бы заострять наше внимание если, по её мнению, не над чем было думать.

— Ну, ну, подумай. Возможно, это так, — согласился Исайчев, трогая машину с места, — хотя я предпочёл, чтобы ты забыла всё и отдохнула.

Исайчев посмотрел на часы, с грустью подумал: «Через полчаса вылет. До возвращения осталось пятнадцать суток…»

Ольга позвонила из Шереметьево за пятнадцать минут до вылета самолёта, она говорила быстро и было слышно, как от волнения срывается её голос:

— Миша, слушай и не перебивай. До меня только что дошло… Когда мы получили заказ от Венгеровой, я просмотрела всю прессу о гибели артиста. Но тогда не обратила внимания на фотографии с похорон, вернее смотрела, но не пристально. Сейчас в аэропорту вспоминала наш последний разговор с Милой и меня торкнуло, как булавкой укололо… Найди, пожалуйста, газету «Бабушкины пересуды» — это сартовская желтоватая пресса. Она давала более полный репортаж о похоронах Сергея Ельника. Там фотографий на целый разворот. Сравни фото Ельника в гробу, на сцене театра, и перед закрытием крышки на кладбище. Посмотри и найди отличия. Если я права, то ты их увидишь. В Праге буду часа через три. Если то о чём я подумала, имеет место, вы получите рычаг давления на Уварово. Ну всё! Мы с ребятами тебя целуем…

Унылые гудки в трубке телефона Исайчева возвестили о взлёте самолёта и четырнадцатидневной отлучке Ольги и детей. Грустно, но придётся потерпеть…

Михаил набрал номер Васенко, сказал коротко:

— Роман мне нужна газета «Бабушкины пересуды» за тот день, когда хоронили Ельника. Поезжай в редакцию и затем в офис, я жду тебя там.

Машины детективов подъехали к офису одновременно. Васенко, выскочил из салона, энергично потряхивая над головой свёрнутыми в трубочку газетными листами.

— Слушай, Юрич, очень интересные фотки. Я глянул мельком: просто сценки из спектакля…

После обязательного кофепития Исайчев плотно уселся в рабочее кресло и, обхватив голову руками, принялся рассматривать фотографии репортажа. Васенко, склонился над его плечом, воткнул взгляд в один из снимков:

— Юрич, что это за тётя — лошадь постукивает Ельника ладошкой по щеке, как будто он не в гробу лежит, а на шёлковых подушках в её кровати. Что там написано под фото? Прочти, отсюда не вижу.

Исайчев недовольно отмахнулся:

— Роман не мешай. Креста на нём нет, вот что!

— Чёй-то нет?! Я нательный крест, даже когда моюсь не снимаю…

— На Ельнике нет. — Исайчев отодвинул газету в сторону, так чтобы Васенко было видно. — Смотри! Репортёр молодец всё снял в хронологическом порядке: Юля у гроба кладёт Ельнику на грудь крест, следующим к гробу подходит градоначальник — крест есть, директор театра — крест есть, Дикий — крест есть, Любовь Уварова падает на гроб, её уносят рабочие сцены — креста НЕТ! Она его украла прямо из гроба мужа!

— Может, он сполз куда-нибудь вбок, не предполагаешь?

Исайчев перевернул газетный лист:

— Смотри дальше. Прощание на кладбище. Юлька у гроба. Наклонилась. Что-то ищет… Здесь она уже выпрямилась и в гневе кричит, её за руки держат охранники Венгеровой. Что она кричит?

Исайчев вынул из бокового кармана брюк сотовый телефон, набрал номер, и включил громкую связь:

— Здравствуйте, Мила Михайловна, у меня вопрос.

— И вам не хворать. Что-то срочное? — приветствие Венгеровой прозвучало неровно, будто она запыхалась от бега.

— Спасибо. Вопрос таков: судя по репортажам с похорон Ельника вы были на прощании в театре и на кладбище тоже.

— Вы же видели, была.

— Но к гробу не подходили?

— Там желающих было достаточно…

— Вспомните, по какой причине ваши люди увели с кладбища Юлю — костюмера?

— Она устроила безобразную сцену, орала, слюни разбрасывала…

— Что она кричала? Поточнее…

— Отдай, сука! И сучила кулаками в сторону Уваровой.

— Что Уварова?

— Уварова — танк. Ей всё нипочём. Её броня непробиваема.

— Мила Михайловна, у вас осталась фотография креста, который вам показывал Ельник?

— Откуда знаете про крест?

— Ольга рассказала. Мы с ней одно дело делаем. Так, есть?

— Да.

— Передайте, пожалуйста, её нам. Сейчас к вам заедет мой компаньон.

— Вы помните об ультиматуме Уваровой. Что-то делаете? Осталось всего ничего.

— Спасибо, я помню. Осталось три дня. Мы стараемся.

Исайчев нажал на кнопку «отбой» и удовлетворённо потёр ладонь о ладонь.

— Копилка, молодец! Роман, кажется есть за что зацепить Уварову. Ты говорил о дальнем родственнике по линии бывшей жены, о ювелире. Он живой?

Васенко состроил недовольную гримасу:

— Он ничего для меня делать не будет. Дядя бывший родственник!

— А за хорошие деньги? Например, за пятьсот долларов он может сделать копию креста величиной со спичечный коробок?

Роман, услышав сумму, хмыкнул:

— Какой срок? За такую деньгу и я сделаю.

— Завтра к обеду…

Роман охнул:

— Размечтался!

— А подумать?

— Он ещё пятьсот попросит.

— Обещай по окончании работы. А теперь быстренько поезжай за фотографией. Я пока выясню всё про крест.

Любовь Петровна, сидела на стуле расслабленно опустив плечи, разбросав в разные стороны колени и тупо, без эмоций разглядывала содержание платяного шкафа. Она не придавала особого значения одежде, хотя покупала только фирменные и очень дорогие вещи. Люба не была модницей. В жизни Уварова ценила комфорт, удобства с излишествами, хорошую еду. В усадьбе Венгеровой она почувствовала себя кухаркиной дочерью в господском доме. У неё было достаточно средств, чтобы обеспечить не худшее, чем у Милы существование, но она не знала как. Сколько раз Любовь Петровна приглашала дизайнеров дорогих известных. Они приносили ей эскизы авторских работ, знакомили с уже выполненными проектами, но вглядываясь в них, понимала: она не сумеет существовать в этом изящном пространстве. В конечном счёте всё сводилось к итальянским обоям, чешской сантехнике и лакированной мебели в «стиле Людовиков». Поэтому, когда в её жилище появлялись другие люди, не из театрального мира, они считали, что супруги Ельник стащили в квартиру сценические декорации из шекспировских пьес. Оставаясь одна, Любовь Петровна варила картошку в мундире, подцепляла её ещё горячую на вилку, осторожно снимала кожуру и, запустив чайную ложку в банку с икрой чавычи[38], накладывала красные солнечные слезинки на парящую макушку картофелины, глотая слюни, откусывала, испытывая блаженство. Однажды, увидев, как Любаня ест, Ельник поморщился и изрёк: «Ты, Любка, когда жрёшь сразу видно кто ты есть. А есть ты огромное беспардонное свинство». Любовь Петровна стряхнула воспоминания, вздохнула, сглотнула набежавшую голодную слюну, поднялась и пошла на кухню, где стуком крышки о кастрюлю возвещала о готовности кипящая картошка в мундире.

Издалёка, от самой Набережной послышался звон главного колокола Свя́то-Тро́ицкого собора, за ним заголосили остальные. Актриса вздрогнула и просыпала с чайной ложки красные икринки себе на кофточку. Чертыхнувшись, в сердцах бросила обратно в кастрюлю надкусанную картофелину, туда же отправила ложку с остатками икры. Схватила обеими руками материал кофточки, подтянула его к губам, принялась всасывать разбросанные икринки. Прищурилась, рассматривая урон. Разглядеть не получилось. Свет был плох и Любовь Петровна подошла к окну. Большое рыжее пятно на дорогой кофте расстроило. На подоконнике сидел, чистил пёрышки пыльный голубь.

«Плохая примета, — подумала Уварова и постучала по стеклу костяшками пальцев. Тут же попыталась себя успокоить, — чё истерю? У меня теперь есть оберег, есть чем защититься. Правда, я украла его из гроба. Но это ничего… Сергуне он там не нужен. Всё одно не поможет… Слишком много грешил муженёк. А мне самый раз… Может с ним и отмолюсь, — Любовь Петровна наскоро перекрестилась и, взмахнув руками, вспомнила, — как бы мне с этими призраками код сундучка, где спаситель мой припрятан, не забыть! Надобно записать».

Уварова вынула из туалетной тумбочки тюбик с помадой и вывела на зеркале цифры «1100 — 229». Удовлетворённо подумала: «Хрен кто поймёт…»

Колокольный звон прекратился и в наступившей тишине, слышался слабый шум ветра в щелях худой крыши её дома и возня паука за шкафом.

«Мужика завести надо, — подумала Любовь Петровна, — хоть пахнуть будет в доме не только пылью. Вступлю в права наследства и тогда уж на принца замахнусь. Как мне мамка говорила: «Принцы, дочка, на поездах не ездят. Они на яхтах ходят…». Где же их взять яхты эти? Где они гнёзда вьют? — Уварова вернулась к плите, заглянула в кастрюлю, выудила вилкой недоеденную картофелину и попыталась собрать чайной ложкой разбросанные по стенкам посудины янтарные бусинки икры. Отправила всё это в рот, продолжая размышлять вслух. — Одногруппник из Севастополя писал будто у них в Балаклаве есть международный яхтинг. Богатенькие брюханы причаливают… Туда поеду…»

Она посмотрела на себя через нарисованные на зеркале цифры, сняла пальцем с губ остатки старой помады, наложила свежую. Ещё раз глянула, одобрительно кивнула, подумала: «Погодите, погодите я ещё собой займусь. Где надо подтяну, лишнее обрежу. Возьму стилиста. Гардеробчик обновлю и ух, где наша не пропадала!» Она сняла с вешалки шёлковый сиреневого цвета с ручной вышивкой плащ, вышла из квартиры, предварительно заперев три замка.

— Слушай, Юрич, я так и не понял что за кавалер-девица у гроба Ельника, — спросил Васенко рассматривая фоторепортаж в газете «Бабушкины сплетни». — Ты вчера пояснений так и не дал. Здесь написано: «Прима провинциальной оперетты Варвара Копёнкина — бывшая ученица Сергея Ельника прощается с любимым учителем». Мы что-нибудь о ней знаем или ну её, она здесь ни при чём?

— Не любишь ты, Рома, искусство оперетты и посему ярких его представителей не знаешь. Это Люся Гу она же Варвара Копёнкина — ученица и по совместительству его любовница. Выше ножку в канкане чем Люся Гу никто не поднимает, — усмехнулся Михаил — мы ей, дружок, займёмся позднее, когда вернёмся к поиску убийцы Ельника. Сейчас с Уваровой надо закончить. Коротко скажу так: ты ЛюсюГу уже видел на записи с видеокамер, но не можешь идентифицировать. Я тоже сначала не мог, хотя обратил на неё внимание. И опять, как, впрочем всегда, подсказку подарила Копилка. Она в Праге более результативно работает, чем мы с тобой здесь. Но пока не заморачивайся. Давай обсудим, как будем ловить Уварову.

— Погоди, начальник, мне уже нужно ехать за крестом. Гони тысячу долларов.

— Что не удалось сторговаться с бывшим родственником? — хитро подмигнул Роману Исайчев.

— Удалось! — ответил Васенко, также хитро подмигнув, — посему гони тысячу долларов.

Любовь Петровна проснулась на рассвете, что было совершенно не в её правилах. Обычно она поднималась не раньше десяти, когда сквозь сон слышала хлопок входной двери — это Ельник убегал на репетицию, предварительно расправившись с домашними делами: запустил бельё в стиральную машинку, сварил семье кашу, завернул кастрюлю в шерстяной платок, чтобы не остыла, перемыл оставленную с вечера в мойке посуду, сбегал за молоком и хлебом. Казалось, при его отношении к жене, это странно. НО! Сергей Миронович воспитывался в семье, где царил культ матери. Отец, при том что был хроническим алкоголиком, любил свою женщину безумно, может быть поэтому и пил. Аннушке, так звали мать Ельника всегда доставался самый сладкий кусок. Помидоры она ела только с базара и обязательно розовые сердечком, все остальные довольствовались зеленоватыми с белыми прожилками из овощного магазина, масло исключительно деревенское от бабушек с рынка, молоко свежее из-под коровы, конфеты в коробках. Сам отец и трое его сыновей, включая Ельника, употребляли масло приторно жёлтое в брикетах, молоко в стеклянных бутылках, на стенках которых от него не оставалось даже следа, конфеты — редкая детская радость, только сахарные шарики, часто слипшиеся друг с другом. Прежде чем к обеду напиться отец перестирывал замоченное им же в ванной с вечера бельё, варил обязательную манную кашу, мыл вчерашнюю посуду и успевал сбегать за хлебом и молоком. Этот ежедневный ритуал Серёжа Ельник вынужден был выполнять, когда однажды отец не вернулся домой. Он замёрз в сугробе, что для Норильска, а именно там проходила детство и юность Заслуженного артиста было случаем нередким. Мать горевала коротко, уже через полгода в их квартире появился другой мужчина в форме моряка-подводника. Оказалось: Анна училась с ним в одной школе и всё это время любила и ждала только его. Подводник не баловал мать Ельника, зато теперь она баловала его. Сергей дотерпел до конца школы и, получив аттестат, рванул в Сартов. Почему в Сартов? Именно там, по слухам, был один из лучших профессиональных театральных факультетов. О столичном ВУЗе Серёжа не мечтал. Тогда он поклялся себе, что никогда и никого любить не будет. Слишком долго он видел, как страдали отец и мать, как корёжила их жизнь. Так оно и вышло, а привычка по утрам мыть, стирать, готовить кашу и бегать за молоком и хлебом осталась. Она осталась у него даже тогда, когда дети выросли и разлетелись по разным городам.

Любовь Петровна проснулась и посмотрела на панель электронных часов, удивилась, их цифры показывали 5:30 утра. Она перевернулась на другой бок, но вдруг вспомнила, что проснулась не сама, а от чётко и громко произнесённой фразы: «Надо бы поставить свечку!». Актриса, опираясь на локти, привстала в кровати, осмотрела спальню, никого не обнаружила и решила, что фразу услышала во сне, но сон унесло туда же куда ушла ночь. Любовь Петровна откинулась на подушку, немного полежала, затем не торопясь, встала. Посмотрела на себя в зеркало и, расчесав пятернёй волосы, принялась неспешно одеваться, разговаривая сама с собой:

— Если пошустрю, может и на утреннюю службу поспею… Хотя, чё толкаться…

Она успела только к окончанию службы.

Постояла минут двадцати в притворе, решила не ждать и принялась энергично локтями прокладывать путь к церковной лавке, где купила три свечки: за упокой мужу и сестрёнке и за здравие своим деткам. Зажав свечки в кулак, Уварова также энергично, не обращая внимания на недовольные взгляды, пошла к любимой иконе «Успокоительницы» с изображением Святой Богородицы. Укрепив свечу в шандал, Любовь Петровна прикрыла глаза и начала читать молитву за здравие своих чад. Отчитав, взглянула на икону и остолбенела, на кадиле под иконой висел крест. Это был её крест тот, что она спрятала ото всех «крест-оберег», тот который она выкрала из гроба мужа. Тот, которым рассчитывала прикрыться от грехов. «Или похожий?! — усомнилась Уварова. — Откуда? Ельник говорил будто он петровских времён, единственный такой…»

Она протянула руку, но окрик: «Женщина, вы чего?! Так, нельзя! Грех!» остановил её. Любовь Петровна, часто моргая, с вмиг поглупевшим лицом обернулась к одёрнувшему её мужчине и, поведя рукой, указала на крест, произнесла:

— Это моё…

— Нет! — с возмущением в голосе выкрикнул мужчина, — это тех девушек! — и также как Уварова минутой назад, повёл рукой указывая на двух прихожанок в белых платках. Они тихонько продвигались к выходу..

Любовь Петровна узнала их, это была девушка похожая на неё и Юлька- одевальщица.

— Вы видите их?! — прошептала Уварова, — видите?!

— Сейчас уже нет! — растерялся мужчина, — хотя секунду назад видел. Дверь вроде не отворялась. Растворились, что ли? — он начал истово креститься, — не может быть… они здесь одни были в белых шёлковых платках…

— Растворились? — ошарашенно глядя на мужчину повторила Любовь Петровна и, опять потянулась за крестом, вновь натыкаясь на окрик.

— Вы что не понимаете? Брать нельзя …Грех! Это не ваше!

— А где моё? Где! — зашипела Уварова.

— Дома, наверное, — растерялся прихожанин, — идите проверьте. И вообще, вам лучше уйти, — мужчина ухватил актрису за локоток и с силой потащил к выходу.

Уже у двери Уварова опомнилась, вырвала локоть. Обеими ладонями оттолкнула от себя мужчину и выбежала из собора повторяя:

— Надо проверить, надо проверить…

На другой стороне улицы Михаил Исайчев вынул из кармана пиджака сотовый телефон, поводив по дисплею, вызвал нужный номер:

— Роман, ты её видишь? Хорошо. Она ловит такси. Смотри не упусти…

Чуть позже в офисе, Исайчев спросил компаньона:

— Ну что, Роман Валерьевич, всё случилось так, как мы предполагали? Цифры на зеркале — код и номер ячейки в камере хранения вокзала? Я прав?

— Ничего другого и не могло быть, — кивнул Васенко, — Уварова баба примитивная, на заковыристые варианты неспособна. Мы верно установили камеры. Иди смотри, что имеем, — Васенко подключил флешку к монитору компьютера.

На экране появилось лицо Уваровой. На нём притулилось сморщенное, скукоженное, подрагивающее беспокойство. Оно сосредоточилось на кончике носа и, казалось, даже зрачки глаз косили туда же. Актрису трясла икота, которую она пыталась безуспешно остановить. Любовь Петровна закрывала одной рукой рот, пыталась сбить дыхание, другой крутила колесики кода. Справившись, отбросила в сторону створку дверцы, выхватила из глубины ячейки зелёную велюровую коробочку, открыла её, чуть отпрянула. Крест был на месте. Любовь Петровна резко выдохнула. С лица медленно сползало напряжение: лицо будто надувалось, расправлялись строгие морщины вокруг рта, размягчалась жёсткая носогубная складка. Актриса преображалась, накидывая на физиономию новое благодушное выражение. Она несколько раз провела по кресту указательным пальцем, лаская его. Наглядевшись, Уварова нехотя закрыла коробочку и вернула её в хранилище. Она восстановила шифр на дверце ячейки и прежде чем отойти, показала кому-то незримому кукиш, поплевала через левое плечо и только потом пошла на выход детским, подскакивающим шагом.

Васенко выключил запись, заметил:

— Нам повезло-о-о… Мадам, вполне могла перепрятать свой «сувенир», — он щёлкнул пальцами поднятой вверх руки, весело добавил, — но не сделала этого, простофиля…

Детектив извлёк из ящика стола ту самую коробочку, содержимым которой, час назад любовалась Уварова, передал её Исайчеву.

Михаил вытряс крест на ладонь и, разглядывая, подумал: «Скольким людям стоила жизни эта, казалось бы, безделушка, Сама по себе она ценна только своей древностью. Только те, кто им владел, оценивал не денежный эквивалент вещицы, а его чудотворную силу. Когда и кто сумел почувствовать её? Юлька — одевальшица? Её мать? Может быть Ельник погиб, потому что клянчил его, вовсе не из добрых побуждений, а желая заработать? Чушь! Всё значительно грубее и примитивней. Сначала мы наделяем что-то сверхъестественными качествами, а потом торгуемся, мечтая получить за это „что-то“ денежку… Тошно… В Комитете всё было проще. Там была работа, которую хочешь не хочешь, нужно выполнять. Тогда жизнь разделялась стеной: по одну сторону семья, друзья, по другую преступления и сумрак, но в стене была дверь. Я мог выйти и закрыть её, а наутро опять войти туда, откуда ушёл, подчиняясь правилам и обязанностям. Одел мундир — всё! Обязан. Снял — вольный казак. Я сам оставил правила и обязанности и стал добровольно копаться в том отчего ушёл. Одно утешение никто не понукает. А вот Ольга устала, взяла паузу… Мне нельзя! Завтра нужно идти на разговор с категорически несимпатичной женщиной, вывернуть её наизнанку, чтобы спасти другую неприятную даму. Зачем? Какое мне дело до них? Я здоровый мужик могу заработать деньги и без этого всего. Так… Всё! Покопался в себе, будет! Взялся за гуж, не говори, что не дюж… Сделаем дело, а там посмотрим…»

— Эй! — с иронией поглядывая на задумавшегося Исайчева, крикнул Васенко, — положи крестик в коробочку. О чём тоскуешь?

— Об Исландии… — укладывая крест, отозвался Михаил, — Хочу в Исландию… там облака рождаются из моря и нехотя в вразвалочку плывут по разноцветному небу к водопадам, ледникам, вулканам, проливаясь дождём на пустыни чёрного песка…

Васенко, приоткрыл рот и в изумлении плюхнулся на стул:

— Да ты поэт, Миша… От Копилки заразился? Ну, да… да… с кем поведёшься… но красиво. Я тоже хочу в Исландию. Давай на всё забьём и завтра дёрнем.

Исайчев сурово глянул на друга:

— Завтра мы дёрнем: ты к Люсе Гу, а я к вдове, будь она неладна…

Когда Люся Гу выходила на сцену, зал замирал. Сцена, вообще, любит всё крупное. Люся Гу была крупной и её любили, хотя понимали: она в роли графини Стасси была причудой режиссёра. Не могла быть Стасси на две головы выше графа Бони Канчиану. Сильва в оперетте казалась девочкой Дюймовочкой, в спектакле царствовала Стасси.

После представления Роман робко постучал в дверь гримёрной Варвары Копёнкиной, эта фамилия была напечатана в программке оперетты «Сильва» и эта же фамилия была упомянута в фоторепортаже с похорон Сергея Ельника. Услышав басовитое: «Ну-у-у!», Роман приоткрыл дверь и сунул в образовавшуюся щель голову. На следующем: «Ну-у-у!» вошёл весь.

Варвара сидела у гримёрного стола, развернувшись лицом к входной двери. На ней была надета театральная юбка и бюстгальтер. В одной руке Варвара держала сигарету, другой безуспешно щёлкала зажигалкой. Васенко торопливо подскочил к актрисе, извлёк из кармана пиджака спички, услужливо поднёс к лицу Копёнкиной, подрагивающий на ветру из форточки огонёк, спросил:

— Не простудитесь? Дует! А вы нагишом…

Варвара с явным удовольствием глубоко затянулась сигаретой и на выдохе, изрекла:

— Нагишом — это когда на заднице подштанников нету. А на моей есть… Чего хотел, мужичок?

Роман вытянул из борсетки удостоверение, развернул его, приблизил к лицу актрисы, пояснил:

— Детектив Роман Валерьевич Васенко. Детектив — это специалист по расследованию преступлений. В мои обязанности входит сбор улик и предоставление их судебным органам. Имею желание с вами поговорить.

— Ой! — откинулась на спинку стула Копёнкина, — я детективы люблю! На ночь их читаю, для сна … — и спохватившись, спросила, — а чего ко мне-то? Я что, кого-то ненароком прибила и не заметила? Вы присаживайтесь… присаживайтесь… вон кресло в углу… — Варвара взглядом показала на кучу тряпок. — Скидывайте барахло на пол и садитесь.

Васенко последовал совету, очистив место, сел, поинтересовался:

— Ничего что на пол? Не попачкается?

Актриса махнула рукой:

— Вы не топчитесь и не попачкается. Так, что хотели?

— Есть желание прояснить некоторые нюансы ваших отношений с господином Ельником…

Копёнкина резко притушила сигарету о пепельницу, недовольно бросила:

— Зачем?

— Ельника убили. Вы это знаете. Мы расследуем обстоятельства его смерти и предполагаем, что в день гибели вы были в театре. По какому поводу поясните?

— Мы — это кто? — поинтересовалась Варвара.

— Я работаю, не один. Мы — это я и мой напарник. Мы видели на видеозаписи, как странно вы проникли в театр и как необычно его покинули. Что вас связывает с Ельником?

— И как же я туда проникла? И что значит необычно покинула? Через трубу, что ли?! — усмехнулась Варвара. Она вытянула руку, поманила пальцами, — положите-ка сюда доказательства, господин, добывающий улики. Чую, не там роете! Кто вас на меня навёл? — Копёнкина взмахнула руками, упёрлась взглядом в потолок и принялась стенать, — господи, сколько завистников! Зачем их столько? Покарай их, господи!

Роман, не обращая внимания на страдания актрисы, вынул из папки планшет, развернул его к ней экраном, включил видеозапись:

— Смотрите. Эти люди проходили мимо служебного входа в театр. К сожалению, фокус камер сбит, но всё же видно кто входит и выходит из помещения. Вот эта старушка с клюкой вам никого не напоминает?

Копёнкина бросила на экран быстрый взгляд:

— Старуха как старуха, идёт себе не падает.

Роман остановил кадр:

— Обратите внимание, сударыня, старушенция ни разу не опёрлась на клюку. Вам не кажется странным? Если она ей не нужна, зачем носит? Для реквизита? Вахтёр театра сообщил: старушенция приходила к внучке, она вроде работает в бутафорском цехе. Фамилию он не назвал, потому как сжалился и пустил, не вдаваясь в подробности. Как старушка вышла он не припомнил, сам удивился. И ещё… я специально остановил запись именно здесь. Смотрите, бабуленция согнутая почти вдвое старостью, на этом кадре поравнялась с артистом театра по фамилии Три. Знаете, такого? — взглянув в застывшие глаза актрисы, Васенко предположил, — знаете! В Юрии Борисовиче Три рост под метр девяносто, а если старушка разогнётся в ней будет чуть больше. Много у нас в Сартове женщин с таким великолепным ростом? Хотите я бабульку сейчас виртуально разогну, есть такие программки и мы сможем сравнить…

— Не надо, — оборвала Васенко Копёнкина. — Это я. Но к смерти Ельника не имею никакого отношения. Приходила к нему за алиментами.

— ?

— У нас с Ельником растёт сын.

— ?!

— Да! Стёпка живёт с мамой в городке под Сартовом. Два часа на автобусе. Мы факт его рождения не афишировали. Ельник боялся жены, говорил она может отравить… Алименты отдавал каждый раз с боем и условием не трепаться. Я ему через раз морду била, скандалила… Дикий приказал меня в театр не пускать под страхом увольнения. Посему приходилось изощряться… как-то так… Прошлый раз старуху изображала, позапрошлый мужика-сантехника и т. д. и т. п.…Парнишку кормить надо. — Копёнкина неожиданно умиротворённо улыбнулась, — а в тот день всё тихо получилось и с хорошим результатом. Ельник заявление на усыновление подписал, теперь мой Стёпка с отчеством, фамилией и чем чёрт не шутит, может быть, с наследством от папочки. Тогда я о наследстве не думала. Ельник говнюк, конечно, но всё равно жалко…

Она вынула из ящика гримёрного стола фотографию:

— Вот! Сынок мой — вылитый Ельник! Серёжка талантливым был, может и мальчишку бог не обидит. Я рассчитывала, после усыновления Ельник на законных основаниях алименты платить будет. Подумайте, зачем мне его убивать?!

— Когда сына прекратите скрывать?

— Через полгода оповещу, когда наследство делить будем. Сейчас нет. Любка бешеная и жадная, может подлянку кинуть. Погожу… — Варвара набросила на себя трикотажную кофту, предложила:

— Жрать сильно охота. Пойдём в буфет. Работники тамошние уже свернулись и по домам разошлись. В театре моя подруженция охранником работает, помещение кухни в её ведении. Двигаем туда, чем-нибудь подхарчимся. В буфете после смены бутерброды нереализованные остаются, продавщицы их охране в холодильнике ховают. Не сгребать же масло обратно в маслёнку. Те, кто ест, сколько могут денежек отстёгивают и на полочку в тот же холодильник кладут. Клавка моя — главная на раздаче. Пошли, она накормит. Ты ведь не закончил разговор?

Роман растерялся, ему стало неловко:

— Потерпите немного… ещё пару вопросов, и я пошёл…

Копёнкина решительно ухватила Васенко за руку и легко выдернув его из кресла, подтолкнула к двери:

— Пойдём, детектив, разговорами сыт не будешь, а мне худеть нельзя. Я не только горлом работаю и ногами тоже, а они с голодухи волочиться начинают …Идём, я тебе ещё о своей жизни не рассказала и о Серёжкиной тоже… Идём… идём…

Роман едва успевал за широким шагом Варвары. Шёл немного отставая. Шёл и восхищался фигурой женщины: ноги от ушей, талию двумя пальцами обхватить можно, грудки аккуратные, торчат как половинки детских мячиков, шея длинная, бёдра большеваты, но зато попа уже не половинки маленьких мячиков, а половинки больших. Варвара роста своего не стеснялась, горбиться не пыталась. Шла прямая, как трость, уверенной поступью.

— Варя, и всё же, как вы тогда из театра вышли? — невпопад задал вопрос Васенко, — вас там никто не видел. Вернее, никто не видел, как вы выходили. Не через трубу же? Хотя в том старушечьем образе вы и через трубу могли…

Копёнкина остановилась, кокетливо повела плечом, чуть подмигнула:

— Могла и через трубу, но в тот раз вышла через парадный вход. Камеры там только перед началом спектакля включаются. Я щеколду откинула и пошла. Клюку в посадки выкинула. Она, небось и сейчас там лежит.

Уже в помещении буфета за столиком, Роман удивляясь разнообразию бутербродов, выбрал самый красивый с чёрным хлебом, маслом, кетчупом и пряного посола килькой. Отхлебнув из гранёной кружки тёмного пива, задал вопрос, который интересовал его давно: почему Люся Гу?

— И вы туда же? — засмеялась Варвара открыто легко заразительно.

Роман не сдержался, подхихикнул. Копёнкина резким движением опрокинула в себя рюмку водки, промокнула губы салфеткой, подпёрла кулаком подбородок и расслабилась, будто подтаяла:

— Серёжка… Ой! Простите, Сергей Миронович, углядел меня на улице. Я тогда в Сартов только приехала, документы на театральный факультет подать опоздала и работала у азербайджанца Мехмана: мороженое продавала. Орала во всё свою лужёную глотку: «Люди! Лето! Жарко! Покупайте холодную мороженку!» И знаете, покупали больше чем у соседки. Она тоже пыталась орать, но писк серой мыши никто не слышал. Ельник подходил ко мне каждый день на протяжении целого месяца, а потом предложил идти к нему в театральную группу без экзаменов. Я фартук бросила, тележку в подсобку закатила и козой побежала. Как он договорился? Не знаю! Но учиться я стала и «степуху» Ельник для меня выбил. Я от гордости и дури, уже как студентка, свои фотки на все киностудии послала. Ельник об этом не знал.

Варвара наполнила водкой рюмку, выпила и, взяв с бутерброда кильку за хвост, чуть запрокинув голову, опустила её в рот, заметила:

— Вам водовку не предлагаю, после пива низ-з-зя!

— Не больно и хотелось, — соврал Васенко, — пиво люблю больше.

— Ну, ну, — Варвара взглянула на собеседника с иронией, — так вот! Во втором семестре на курс с киностудии прискакала помощник режиссёра по подбору актёров. Спрашивала именно меня. Оказалось, как сейчас модно, на киностудии задумали снять ремейк[39] «Карнавальной ночи» и в тот момент, когда она объясняла ректору, что я копия Люси Гурченко я вошла в кабинет. В общем, она успела произнести только Люся Гу, увидела меня и челюсть её отпала. Ректор так смеялся, что едва со стула не упал. Режиссерша уехала разочарованная, а ко мне так и приклеилось Люся Гу. Теперь понял?

— Теперь понял… — утирая тыльной частью ладони, выступившие от смеха слёзы, хлюпнул Васенко, — давай теперь все-же про Ельника…

— А что про Ельника? — серьёзно спросила Варвара, — Ельника я любила и не из благодарности, а потому что мужик ласковый и талантливый. Он меня не совращал, сама к нему пришла, а он принял. Поговаривали конечно, что Серёжка девок эксплуатирует, но я никогда в этих обсуждениях участия не принимала, только слушала. Однажды всекла паразиту за девчонку, которую он под какую-то шишку подложил. Она деньги на свадьбу собирала. Собрала. И свадьба состоялась. Сергей после окончания курса её в хороший театр устроил.

— Ты так спокойно на эту тему говоришь, — недоумевая, заметил Васенко, — как будто, так и должно быть.

Варвара, зажевав бутербродом очередную рюмку водки, с грустью заметила:

— Если бы я знала, что уйдя в «искюство», буду зависеть не от себя, а от людей, которые мизинца моего не стоят, никогда бы не сняла фартук мороженщицы…

— Это ты лишку дала. Фартук никогда не поздно надеть, только там ты тоже от азербайджанца Мехмана зависела, — заметил Роман.

— Не-е-ет! — пьяненько покачала головой Копёнкина, — он меня боялся. Только раз мой кулак на своей морде почувствовал и потом боялся. Роман ещё раз пристально посмотрел на Варвару:

— Про тебя я, кажется, понял… Как думаешь, кто мог убить Ельника?

Варвара оживилась:

— Венгерова могла. Знаете, такую?

Васенко кивнул.

— Любила она Ельника сильно и от него никак не зависела. Просто любила. Всю жизнь. Спектакли спонсировала. Он уезжать собрался, а она не дала. Знаете, по принципу: «Не доставайся ты никому». Ты в курсе, как он с её дочкой поступил? Во-о-о! — Варвара на секунду задумалась и взорвалась, — я бы тоже убила гада! Яйца бы ему открутила, сволочи… Так, что Венгерова его спровадила к чертям…

— Она заказала это расследование…

— Да вы чё?! — вскинулась актриса, — значит, кто-то её опередил? Может, один из «жирных», кому он девок поставлял? Сами пачкаться не хотели и заплатили кому-то из обслуги в театре?

— Как вы думаете, кто бы взялся? ֫ — с надеждой спросил Роман.

— Бывший завпост взялся бы. Он Серёгу ненавидел…

— Завпост — это кто?

— Заведующий постановочной частью театра, а ныне, месяца уже полтора, коммерческий директор театра. Бывший Серёжкин дружан — Колька Громуль. Ему ротвейлер Ельника морду съел.

— Это как?! — охнул Васенко.

— В гости тот к Серёжке завалился пьяный. Собака у двери лежала, никого не трогала. Он ей на хвост наступил и ещё наклонился и гадость какую-то сказал, перегаром дыхнул. Джек этого не любил и легко, одним махом, нос ему со всеми подробностями откусил. Нос Громулю пришивали частями, потом ещё несколько лет морду правили. Николашка требовал Джека убить, даже ружьё приволок, но Ельник не стал.

— Когда это было? — заинтересованно спросил Роман.

— Лет десять назад. Джек в прошлом году своей смертью умер. Думаю, Громуль от злости и зависти мог с Ельником всё что угодно сотворить, тем более если ему приплатили. Жадная скотина… Как же? Ельник в столицу за куском славы собирался ехать, а он здесь с пластмассовым носом остаётся. Громуль всегда считал, что Сергей ему всю жизнь будет должен. Думал он его в столицу с собой пригласит и на тёплое место устроит. Ельник не пригласил, рад был, что рожу его больше видеть не будет.

«Та-а-ак, — подумал Васенко, — ещё один персонаж вырисовывается. И хороший персонаж!», спросил:

— Скажите Варя, про бизнес Ельника получается всё знали?

Варвара отрицательно покачала головой:

— Никто! Зуб даю. Только я знала, потому что он ко мне тяготел. По-своему, конечно, тяготел. Доверял, делился. Но меня ни с кем не делил и не ревновал. Уверен был: на меня-каланчу никто не позариться. Держал при себе, не отпускал. Сергей на отъезд в Москву согласился только с условием, что будет играть и в Сартове тоже. Взять с собой не мог, но и оставлять совсем не желал, говорил: «Ты, Люся Гу, большая для столичной сцены, а для меня самый раз — берёшь в руку, маешь вещь!». Так-то… — она на минуту задумалась и произнесла, — больше никого на примете не держу. Узнаю, что, позвоню. Давай визитку.

Роман вместе с визиткой вытащил из портмоне купюру достоинством в пятьсот рублей, подошёл к холодильнику и положил на полочку.

— Не надо так много. Вы настолько не наели, — попыталась остановить его Варвара, — и половины было бы достаточно.

Васенко пропустил замечание, закрыл дверку холодильника, попросил:

— Варя проводите меня. Пора. Спасибо за всё.

Уже в машине, прежде чем включить первую передачу, Роман набрал номер телефона Исайчева:

— Юрич, Люся Гу к смерти Ельника никакого отношения не имеет. Но она подкинула ещё одного возможного злодея. Нужно завтра обдумать, как к нему подступиться.

— Ты забыл? Завтра крайний день, надо разговаривать с Уваровой. Сижу меркую, как начать. Посему нового злодея отложим на потом, — голосом Исайчева прогудела трубка.

— Есть, господин главный! Мне в этом направлении думать?

— Конечно! Уварова баба ушлая, двух таких, как мы перехитрит. Приезжай к нам вечерком. Втроём покумекаем. Да! Копилка пельменей налепила…

Шла пятая посылка вызова на номер телефона Уваровой, но актриса на связь не выходила. Исайчев точно знал: Любовь Петровна дома. Ребята, выделенные ему директором цирка, докладывали: вдова Ельника из дома не выходила, а за дверью слышны неторопливые передвижения, и всё же трубка упорно талдычила: «Абонент не отвечает. Перезвоните позднее». Михаил поручил одному из гимнастов постучать в дверь Любовь Петровны и когда она откроет сказать следующее: «Вам необходимо ответить на звонок, в противном случае сделка не состоится». Посланец выполнил поручение и Исайчеву не пришлось долго ждать, Уварова позвонила:

— Зачем трезвонишь? — неприветливо спросила она, — ментов вызову. Говори чё надо?

— Пообщаться, — как можно ласковее ответил Исайчев, — пока всего лишь пообщаться. Я поднимусь к вам?

— Ещё чего! — буркнула Уварова, — сама спущусь. Всякого в дом не приглашаю.

— Поторопитесь, Любовь Петровна, — не меняя приветливого тона, попросил Михаил, — буду ждать в скверике у дома на третьей лавочке от входа, идёт?

— Идёт…

Исайчев начал слегка подмерзать, когда увидел неторопливо идущую Уварову. Актриса миновала арку сквера и остановилась, взглядом отсчитывая три скамейки. Обнаружив на искомой лавочке Михаила, Уварова вскинула руку, помахала в знак приветствия. Исайчев отозвался кивком.

— Иду… иду… — крикнула актриса и, ускоряя шаг, приблизилась к лавочке, но прежде чем сесть оценила Михаила взглядом придирчивого приобретателя. — Как приятно, когда тебя ждёт такой импозантный мужчина! О чём имеете намерения беседовать? Исайчев слегка удивился кокетству Любовь Петровны, решил притворные игры не продолжать, спросил сурово:

— Флешки с компроматом на Венгерову и её дочь у вас с собой?

Уварова ничуть не смутилась, вероятно, была готова к подобному вопросу, ответила не сразу, сначала огляделась по сторонам:

— Если оговорённая сумма при вас, я продолжу тему, — скрипуче стыдненько хихикнула Уварова, — если нет, то, увы, и ах! Будем говорить о чём-нибудь другом.

Исайчев откинулся на спинку лавочки и вытянул ноги, давая понять: разговор предстоит долгий. — Денег у меня нет. Но есть нечто другое, для вас более ценное…

Любовь Петровна резко подняла руку:

— Ну, хватит! Выкладывайте, что спрятали за пазухой, иначе…

Исайчев вытащил из кармана плаща зелёную велюровую коробочку:

— Это, например,…

Уварова вперилась в футляр стекленеющим взглядом:

— Ты, сволочь, вор! Отдай немедленно — это моё!

Михаил, не торопясь, положил коробочку в карман, чуть улыбнулся и добродушно по-отечески обронил:

— Ну, ну, не надо нервничать.

Уварова вскочила с места и, надрываясь, закричала:

— Отдай! Это моё! Полици-и-ия!

Исайчев, не суетясь, извлёк из борсетки пачку фотографий с похорон Ельника и, принялся выкладывать их на сиденье скамейки, стараясь соблюдать аккуратный ряд. По мере того как ряд увеличивался лицо актрисы старело, пальцы мелко дрожали. Она тяжело вздохнула, вскинула голову и совсем тихо завыла:

— Вор! Отдай! Моё! — на её виске вздулся тёмный бугорок и бился так, как будто маленький молоточек стучал по коже с обратной стороны. Широкие сухие до блеска зрачки, упавшая на лоб влажная прядь и морщины у губ, невесть откуда заползшие на белое с пергаментным отливом лицо. Подбородок, отваливаясь, открывал чёрную дыру рта, из которого с треском вываливался хрип, переходящий в беспомощное невнятное бормотание:

— Су-к-ки…

— Присаживайтесь, Любовь Петровна, — не обращая внимания на состояние Уваровой, произнёс Михаил. — Не стоит привлекать излишнего интереса к своей персоне.

Уварова, не отрывая взгляда от фотографий, присела на свободное место.

Исайчев невозмутимо продолжал:

— Мне кажется, вы уловили мою мысль. Эти красные кружочки на фотографиях выделяют местоположения креста. Вы же не будете отрицать, что именно его, положила на грудь усопшего, Юля — возлюбленной вашего мужа. На предпоследнем снимке вы прощаетесь с ним. Смотрите, на фотографиях не только дата, но и время. Следующее фото, сделано через минуту после того, как вам помогли подняться с груди умершего, и оно ясно демонстрирует отсутствие креста. Так, кто из нас вор, Любовь Петровна?

— Ничего не докажете! — выплюнула Уварова, — креста у меня нет и не было никогда… он у вас в кармане. Отпечатков на нём моих нет и не было никогда! Пытаетесь подставить меня под уголовку? — Уварова выкинула вперёд правую руку с сжатым до белых костяшек кулаком, а из него резко выпростала указательный палец и принялась шевелить им из стороны в сторону, — не дока-же-те!

Исайчев вдохнул воздух и, выдыхая, заметил с улыбкой:

— Ваши пальцы пахнут порохом, — чуть помедлив, добавил, — правда, отсыревшим. Посмотрите сюда.

Исайчев рукой поводил по дисплею телефона и, развернув экран к Уваровой, спросил:

— Это же вы у камеры хранения вокзала? Да? Нет? Да! Это вы открываете дверцу ячейки? Опять да! Это вы вынимаете футлярчик с крестом? И снова да! А вот вы ласкаете крестик пальчиком. Он вам очень нравится и дорог. Утверждение, что на вещице нет ваших отпечатков опрометчиво? Любовь Петровна, давайте договариваться: вы нам весь архив Ельника. Мы вам крест.

Уварова резко замотала головой:

— Крест не стоит тех денег, которые мне отдаст Венгерова. Подавись ты этим крестом! — она попыталась встать, но не смогла, ноги не несли, ослабли. Исайчев продолжал:

— А свобода? Свобода, Любовь Петровна стоит этих денег? Вы себе три статьи намотали.

Актриса удивлённо — вопросительно взглянула на собеседника, чуть фыркнула и, прикрыв глаза, спросила:

— Чего ты, засланец, чушь мелешь? Какие ещё статьи?

— Ну как же? Как же? Любовь Петровна? — продолжал добродушно улыбаться Исайчев, — Статья 158 УК РФ. «Кража в особо крупном размере» — это раз! Причём гражданин, буквально из-за одного слова «особо», лишается возможности на досрочное освобождение, снятие судимости и прочее. У вас, Любовь Петровна, особо крупный размер. Крест сколько стоит? — Исайчев попытался заглянуть в чуть прикрытые веками глаза Уваровой, — вероятно, меньше трехсот тысяч долларов, но тоже ого-го! Далее, статья 244 УК РФ «Надругательство над телами умерших». Вы ведь стянули крест с груди умершего? Стянули! Здесь светит небольшой срок — двенадцать месяцев исправительных работ и всенародная, всенароднейшая слава. Весь Сартов будет в курсе, что вы, Любовь Петровна, из гробов дорогие вещицы воруете. И последнее… — голос Исайчева окреп и зачерствел, — Статья 110 УК РФ «Доведение до самоубийства»…

— А вот это нет! — хрипнула Уварова осипшим голосом, — а вот это нет! Она сама! Сама! Исайчев замолчал. Уварова поникла головой, опустила плечи, выдохнула: — Чего хочешь? Говори.

Михаил, соглашаясь, кивнул:

— Три флешки с архивом Ельника, ваш телефон с фотографиями.

— Крест отдашь?

— Крест отдам. Но только для того чтобы вы, Любовь Петровна, отнесли его в Свято-Троицкий кафедральный собор и повесили на икону Богородицы. Вы же знаете: собор недалеко от вашего дома. Сами дойдёте или проводить?

Уварова расстегнула верхнюю пуговицу плаща и, порывшись за пазухой, извлекла три небольшого размера флешки, протянула их Исайчеву.

— И телефон. — напомнил Михаил.

— Насовсем? — еле слышно спросила Уварова, — он денег стоит…

Исайчев молча протянул руку, в которую актриса нехотя вложила телефон. Михаил встал со скамейки, вынул из кармана плаща велюровый футляр и положил его рядом с Уваровой. Бросил, не глядя на собеседницу:

— Прощайте! — пошёл по аллее парка на выход.

Любовь Петровна, долго о чём-то думая, смотрела на коробочку, открыла её и также долго вглядывалась в крест. Вдруг ощерилась, зыркнул а по сторонам глазами и быстро, сунув футляр в сумку, вскочила, расправила полы плаща и, торопясь, побежала в направлении дома приговаривая:

— Бывают же идиоты… идиоты… идиоты…

Уже в квартире, включив компьютер, вставила в разъём флешку и, выдала команду «копировать». Вместо заполняющегося зелёным светом прямоугольника, увидела на экране молодого весёлого чертёнка с тряпкой в руке, услышала металлический голос: «Приступаю к уничтожению».

Как всегда, прежде чем позвонить или открыть дверь дома своим ключом, Михаил потянул носом воздух и учуял знакомый и милый желудку запах борща из петухов.

«Ну вот, — радостно застучало его сердце, — Копилка приехала! Приехала! И теперь всё пойдёт своим чередом. Какое счастье, мы едем в Холмогоры!»

Эта поговорка «Какое счастье, мы едем в Холмогоры!» появилась у Исайчева, после того как в раннем детстве он с отцом посмотрел фильм «Серёжа». Тогда они всем семейством поехали к бабушке в деревню и тамошний киномеханик, выклянчив эту картину в прокате, целую неделю крутил её в сельском клубе. Отец с подрастающим Мишкой заметили афишу на стенде клуба когда, возвращаясь с рыбалки, застигнутые проливным дождём, они пытались спрятаться в помещении клуба. Буквы на афише, написанные гуашью, к тому времени потекли, а некоторые и совсем убыли восвояси и афиша информировала любителей кино о показе фильма под названием «С.…ежа». Мишка тут же разгадал ребус. Заявил, что картина называется не иначе как «Съем ежа». Он предложил отцу посмотреть, каким этот процесс видит известный режиссёр фильма Георгий Данелия. К удаче рыбаков очередной сеанс начинался через двадцать минут. Потом, всю оставшуюся неделю Михаил ходил смотреть картину снова. И каждый раз ждал, когда пятилетний Серёжа скажет: «Какое счастье мы, едем в Холмогоры!». Лицо мальчишки на экране выражало такую радость, надежду и блаженство, что невозможно было не заразиться этой радостью, надеждой и блаженством. Потом всю последующую жизнь, в минуту счастья, уже большой Михаил Юрьевич испытывал те же чувства, что и тогда в кинозале и каждый раз при этом повторял: «Какое счастье, мы едем в Холмогоры!»

Два дня до возвращения Ольги и детей из Праги друзья-компаньоны наводили порядок в доме. Открыли все окна и попытались выветрить колбасно — сигаретный дух. Роман, чтобы не ездить туда и обратно, последнюю неделю жил в доме Исайчевых. Михаил выделил ему комнату, диван, постельные принадлежности, а за это назначил Васенко поваром. Роман сильно заморачиваться не стал: купил при разных по качеству батона колбасы и нарезал бутерброды на завтрак, обед и ужин. Когда Михаил посетовал, что неплохо было бы яишенку сварганить, Васенко строго заметил, что он не курица и яйца нести не умеет. И, вообще, удовлетворение низменных страстей желудка нужно в себе искоренять. На замечание Исайчева, что хорошо бы чем-нибудь питать мозг, среагировал: поставил на обеденный стол распечатанную пачку сахара-рафинада.

Сейчас, у двери дома Михаил с удовольствием вдыхал упоительный запах борща из петухов. Но прежде чем вставить ключ в замочную скважину Михаил вспомнил, что, подъезжая к воротам, его что-то неприятно кольнуло и сейчас у двери он неосознанно обернулся, пригляделся… Точно! За кустиками притаился знакомый джип компаньона. Крякнув от возмущения, Исайчев широким шагом миновал дверь и, не раздеваясь, ворвался в кухню. За обеденным столом сидел довольный, с покрасневшим от сытости лицом Роман Васенко. Перед ним стояла недоеденная тарелка борща.

— Копилка! — заорал Исайчев, — он, что? Всё сожрал! Зачем ты его одного в кухне оставила?

Васенко медленно промокнул губы салфеткой, повёл рукой, указывая Михаилу на пятилитровую кастрюлю на плите, заметил с ленцой:

— Я столько не съем, тебе там на донышке осталось…

В кухню вошла Копилка. Целых четырнадцать дней Михаил не видел жену. Она похорошела. Роман набросил на голову посуднее полотенце, пробухтел:

— Целуйтесь, я не смотрю. Только недолго, а то от зависти лопну…

Исайчев сграбастал Ольгу в охапку и после первого поцелуя шепнул:

— У тебя губы пахнут вишней…

— Это помада, Мишка, — также тихо ответила Ольга.

— Можно я ещё попробую?

— Нужно…

После обеда компаньоны, как обычно, собрались у камина, погреться на мягких креслах-грушах. Ольга вкратце рассказала о поездке в Прагу, а мужчины отчитались о завершении операции «Крест». Исайчев, всматриваясь в лицо жены, догадывался: она недоговаривает что-то важное и это важное, не даёт ей покоя.

— Ну, — подтолкнул Ольгу Исайчев», — говори, что вызревает в твоей голове… говори сейчас, может, мы тоже подключимся.

Ольга как-то страдальчески посмотрела на друзей-детективов и с большим сомнением в голосе, произнесла:

— Тот, кто подстроил Ельнику засаду не хотел его убивать. Это не месть, парни, и не зависть. Злодей не хотел, чтобы Ельник уезжал…

— Ну ты, подруга, даёшь, — выплеснулся Васенко, — не хотел убивать, но убил! Не хотел отпускать, но отпустил на вечные времена! Забавно! Опять страсти любовные мордасти…

— Постой! — остановил поток слов компаньона Исайчев, — пусть обоснует.

Ольга, сложила кисти рук лодочкой, зажала их между коленями, наклонилась вперёд и, опустив голову, начала:

— Месть?! На Ельника зуб точили многие, но позволили ему жить не одно десятилетие. Почему решили расквитаться накануне отъезда?

— Потому что там в столице его могли не достать, упустить шанс, — встрял Васенко.

— Ельник покидал Сартов не навсегда, — заметила Ольга. — У него один обязательный спектакль в неделю на сцене родного театра: гостиница, отсутствие соседей, полно незнакомого люда. Мсти сколько угодно. Причём можно какое-то время понаблюдать, как он будет себя вести в столице, может быть, как ягнёнок. Зачем торопиться? Теперь зависть. Зависть чему? Успеху? Таланту? Талант у него был всегда, если бы за талант убивали, у нас ни одного более или менее значительного артиста не осталось бы. Успех? У него здесь был успех. А сколько раз так получалось: уезжал артист на столичные сцены и там терялся. Да так терялся, что о нём не вспоминали. Посему версия зависти к успеху тоже как-то некрепко стоит на ногах. Причём в столице его чпокнуть можно было значительно проще. Приехал, выследил, толкнул под машину или метро и убрался обратно в родной Сартов. А здесь видите, как витиевато придумано? Нет, ребята, здесь не месть и не зависть…

— Здесь любовь! — рассмеялся Васенко, — покалеченный, но мой! Или не доставайся ты никому!

— Кто-то, действительно, не хотел, чтобы он уезжал. Кто? — спросил Исайчев, глядя на Ольгу, — театральным деятелям он нужен здоровым. Женщинам, любившим его, калека тоже не к чему. Даже Люся Гу особо в его присутствии здесь не нуждалась. Курс на время его болезни передали бы другому педагогу. Тогда кто?

— Вероятно, тот, кто хотел, чтобы Ельник жил и мучился. Смотрел на свет глазами калеки. И всё же месть, но не того качества, что мы думали: не мгновенная смерть, а долгая и мучительная, — Ольга резко встала, — хотите кофе?

Детективы дружно кивнули.

Пока Ольга готовила кофе, мужчины сидели молча, обдумывали высказанные ею предположение. Заметив, как лицо Васенко просветлело, Исайчев догадался — мысль в голове друга родилась.

— Давай рассказывай, — ободрил Романа Исайчев.

— Надо присмотреться к Громулю Николаю Ефимовичу…

— Это ещё кто такой? — спросила Ольга, внося поднос с чашками и кофейником в гостиную, — что за новый персонаж? Подожди! Громуль сейчас директор драматического театра.

Михаил вскочил, чтобы помочь жене, взял из её рук поднос, пояснил:

— Правильно, Копилка, Громуль — старый друг Ельника. Ныне директор театра. Пёс Ельника десять лет назад откусил ему нос.

— Как? — оторопела Ольга.

— Одним махом, — принимая чашку с дивно пахнущим напитком из рук Михаила, отметил Роман, — после разговора с Люсей Гу я кое-что о нём выяснил, — Роман маленькими глоточками принялся отпивать кофе, выдавая небольшими порциями информацию, из которой Михаил с Ольгой узнали следующее: Николай Громуль после окончания средней школы поступил в Сартовское военное училище. В городе училище называли просто «Хим-дым», в нём готовили офицеров для химических войск. На первом же курсе Коля понял — это не его. Проучившись три года и тем самым избежав призыва в действующую армию, Громуль не без помощи отца благополучно комиссовался и попытался поступить на театральный факультет сартовской консерватории.

Тут Исайчев с иронией заметил:

— Эко, как его болтало! Замечу: три года в военном училище — это тебе не два года в армии. Чувствуется хватка…

Роман продолжал: на театральный факультет Громуль не поступил, хотя внешность имел вполне театральную: высокий, поджарый, с хорошо оформленным мышцами телом, натурально рыжий, с голубыми глазами. Но не срослось! Громуль провалил первый тур и решил потрудиться рабочим сцены в Сартовском ТЮЗе. Во-первых: ближе к Мельпомене. Во-вторых: здесь большая вероятность обрасти нужными связями и всё же поступить на следующий год. За год Громуль освоился в новой профессии, внёс ряд усовершенствований в механизмы декораций и решил, что на этом поприще достигнет больших результатов. А главное, он понял, что актёрская зависимость от воли режиссёра ему вовсе не нравится, ему нравиться самому повелевать. Особенно хорошо у него получалось управлять актрисами, специализирующимися в жанре травести[40] и инженю[41]. Любил Громуль малышек! Ещё через год Николай Ефимович, используя интриги, выпихнул на раннюю пенсию своего благодетеля — бывшего заведующего постановочной частью театра, когда-то приютившего молодого, ничего не умеющего делать, несостоявшегося военного и неудачливого абитуриента. В первый день работы в театре Громуль познакомился с молодым артистом, ещё студентом третьего курса Сергеем Ельником. Сергею тогда доверили исполнять главную роль — Николая Гавриловича Чернышевского в спектакле «Что делать?». Дружба была настолько крепка, что когда Ельник перешёл работать в драматический театр Громуль ушёл за ним, причём на ту же должность — заведующего постановочной частью.

— Значит, Громуль участвовал в бизнесе Ельника и его жены? — поторопилась спросить Ольга.

Васенко отрицательно покачал головой:

— А вот и нет! Если бы собака Ельника не съела пьяную морду Громуля, тогда может быть. Но нет! Ельник никогда не афишировал то, чем занимается и каковы с этого материальные блага.

— Ребятки, а вы проверили алиби Громуля? — спросила Ольга, — Если он бывший завпост и все сценические механизмы, как свои пять пальцев…

Васенко раздражённо махнул рукой:

— Проверили! Он накануне вечером улетел последним рейсом в Москву. Спектакль закончился в десять и рейс взлетел в десять… Хотя…

Васенко откинулся на спинку стула и прикрыл глаза:

— Хотя… хотя… — Роман резко встал, — ах я балбес! Смотрите, мы сбросил версию с Громулем потому, что его в день гибели Ельника не было в Сартове. Мы не учли, что накануне давали этот же спектакль и сцену не размонтировали. Администрация решила перед отъездом Ельника прогнать его спектакли по два раза. Актёра в Сартове любили и билеты раскупили. Громуль мог убрать гайку накануне. Я думаю, он не хотел убивать бывшего друга. Он решил дать ему понять: как это быть калекой. Громуль восстанавливает лицо до сих пор, а это не день-другой, а целых десять лет.

Исайчев допил остатки кофе, поставил чашку на столик, заметил:

— Рома, он не успел бы на рейс.

Ольга, собирая пустые чашки на поднос, спросила чуть насмешливо:

— Кто из вас, театралы, видел спектакль «Додо»? — и не услышав ответа, заметила, — птица Додо совершает свой полёт вначале второго акта. До вылета самолёта на Москву остаётся час. Если машина Громуля у подъезда, он вполне доберётся по ночному городу за двадцать пять минут.

— Регистрация на рейс закончится… — уточнил Исайчев.

— Директор главного театра города, председатель Сартовского отделения «Союз театральных деятелей РФ» и депутат Областной думы господин Громуль пройдёт на борт через VIP-зал и не опоздает на рейс, даже если приедет в аэропорт за пять минут до вылета.

Наблюдая, как жена скрылась с подносом за кухонной дверью, Исайчев тихо заметил:

— И так всегда… чужой нос утрёт и, вздёрнув свой, исчезнет в глубинах мирозданья… Пусть она завтра посетит господина Громуля. Он говорят большой любитель женщин, но он не знает, что моя жена амазонка…

С усилием открывая дубовую трёхметровую дверь театра, Ольга краем глаза заметила, как навстречу ей выскочил энергичный мужчина и, голося: «Женщина вы куда!», выставил вперёд ладони обеих рук, преграждая Ольге путь.

— Вы куда?! Зачем?! К кому?! — у мужчины от возмущения покраснело лицо и затряслись дряблые щёки, — спектакли начинаются с восемнадцати часов!

— Мне бы директора увидеть? — чуть улыбнувшись, ответила Ольга и, развернув перед лицом мужчины удостоверение адвоката, решительно шагнула вперёд.

— Минуточку! — вновь затряс щеками дежурный. Он, покопавшись в глубинах брючного кармана, выудил оттуда старый первого поколения телефон, закричал на одной, но громкой ноте, — Клара Михайловна, здесь к Николаю Ефимовичу адвокат, спроси: пропускать?

Получив утвердительный ответ, дежурный широким жестом пригласил Ольгу пройти, сам всё же побежал вперёд, не забывая оглядываться на посетительницу: не потерялась ли та в недрах театра.

Как только секретарь распахнула перед гостьей дверь кабинета, навстречу Ольге поднялся довольно высокий, сухопарый, с копной рыжих вьющихся волос мужчина в элегантном и, видимо, очень дорогом костюме зеленовато-серого цвета.

— Милости просим, милости просим, — приятным баритоном произнёс хозяин, жестом указывая гостье на кресло по другую сторону добротного стола. — Вы Ольга Анатольевна Ленина — адвокат. Много слышал о вас. Мой хороший друг пользовался вашими услугами. Он попал в ДТП. Вы представляли его интересы. Знакомец остался доволен. Рекомендовал. Ну, не дай бог оказаться на его месте! Присаживайтесь. Кофе? Чай? Что-нибудь покрепче?

— Спасибо, пока не надо… Я к вам, Николай Ефимович, не как адвокат, а как сотрудник детективного агентства по поводу гибели Сергея Ельника…

Громуль плюхнулся в кресло и Ольга заметила, как покраснело его и так обсиженное рыжими конопатками лицо. Только нос Николая Ефимовича оставался совершенно белым и, казалось, жил сам по себе.

— Кошмар! Разве мы не перевернули эту страницу?

Ольга старалась отвести взгляд от продолжавшего белеть носа Громуля, но не могла. Придав голосу жёсткости и, нахмурив брови, произнесла:

— Нашему агентству заказано расследование. Тем более что выводы следственного комитета спорны и вы, Николай Ефимович, не хуже меня знаете: Ельник убит.

Громуль, накинув маску печали, чуть покачивая головой, согласился:

— Да, да носятся по нашим коридорам ветры сомнения… — и выдержав паузу, спросил, — что вы хотите от меня?

Ольга отвела взгляд от директорского лица, вынула из сумки

блокнот, карандаш и задала первый вопрос:

— А вы, Николай Ефимович, согласны с ветрами сомнения?

Громуль на секунду замешкался, но быстро собравшись, подтвердил:

— Да! Вероятно, да! С разрешения следственных органов я осмотрел полётный механизм и компетентно заявляю: там побывала рука человека. Причём человека злого, преступного.

— Чья, по-вашему?

— Ну-у-у… отвинтил кто-то из наших. Но вы прекрасно понимаете: не в том дело, что овца волка съела, а в том дело, кто ей позволил? Имею в виду: кто заказал?

— Ну-у-у? — решила подтолкнуть мысль директора Ольга, — ваши предположения.

Громуль резко вскочил и, нажимая на кнопку вызова секретаря, крикнул:

— Тонечка, попроси Клару Михайловну пусть она нам с гостьей заварит чайку: своего фирменного с травками, — и обращаясь уже к Ольге, добавил, — не нужно так с наскока бросаться именами. Я предполагаю кто, но назову вам её имя только после чая. Мне думается, весь город знает кто!

— Город? — удивилась Ольга.

— Я имею в виду театральную общественность города, — Громуль откинулся на спинку кресла и бесстрастно махнув рукой, сказал, не дожидаясь чая, — ладно, что там… Я думаю всё это организовала Мила Венгерова… больше некому. Ельника многие недолюбливали и любили, но так истово любить, могла только Венгерова… Она не захотела принять его отъезд… Он думал, что оставляет в истории с Милой за собой последнее слово. Не учёл одного: сея дама никому этого не позволяла.

Дверь кабинета открылась и вошла похожая на черепаху женщина с подносом. Она, перенося тяжесть тела то на одну ногу, то на другую короткими шажками подошла к столу и осторожно опустила на него ношу, не говоря ни слова, вышла, осторожно затворив за собой дверь.

— Спасибо, Клара Михайловна, — произнёс Громуль, уже закрытой двери. — Сколько её знаю всегда так: тихо вползёт и также тихо выползет, не говоря ни слова. Мы с ней сегодня не виделись, а она даже здравствуйте не сказала. — Громуль пожал плечами, — странные вы всё же существа женщины. Ольга Анатольевна, пейте чай. Клара отменный чай готовит… — Николай Ефимович протянул гостье чайную пару.

Чай действительно был отменным: терпкий, горьковатый с ореховым ароматом и сладковатым послевкусием. Допив напиток, Ольга с сожалением посмотрела на обнажившееся донышко чашки, поставила её на блюдце, сказала:

— Расследование этого дела поручила нам именно Мила Михайловна Венгерова. Как это вяжется с тем, что вы сейчас сказали?

Громуль в удивлении поднял брови и замер с поднесённой ко рту чашкой. На секунду застыв, он затем резко поставил недопитый чай на блюдце и также резко бросил:

— Не удивлён! Мила мастер выкидывать коленца! Это в неё характере…

Ольга усмехнулась:

— Подставлять себя под удар? Если раньше её любовную историю с Ельником знала только театральная общественность, то после того как мы разберёмся, будет знать общественность в целом.

Громуль, изобразив на лице умиление, поспешил сообщить:

— Милка никогда и не скрывала. Она сама объявила об этом. Причём не говоря ни слова. Театральная общественность увидела всё своими глазами и разнесла весть по городу много-много лет тому назад. Хотите знать, как это произошло?

Николай Ефимович встал из-за стола, подошёл к группе фотографий на стене, постучал по одной из них указательным пальцем:

— Вот на этом спектакле всё и произошло. Венгерова тогда уже год как вернулась с промысла и ставила в Сартове свой бензиновый бизнес. Ставила жёстко. Шла буквально по головам. Посему в городе была человеком известным. В театре намечалась премьера и Ельник играл главную роль. Тогдашний директор послал Миле приглашение. Так водится: на премьерные спектакли заметным людям рассылаются особые билеты. Венгерова приглашение приняла, но обозначила просьбу: хотела сидеть не ближе пятнадцатого ряда, причём на крайнем месте в проходе. Её, конечно, уважили. Спектакль прошёл блестяще. Ельник был в ударе, играл как бог… Вы курите? — неожиданно спросил Громуль.

Ольга отрицательно качнула головой.

— А мне разрешите подымить? Я после чая не могу удержаться…

Громуль открыл окно и сразу потянуло непромытым асфальтом улиц, пылью. Вместе с запахом в кабинет ворвались звуки осторожно крадущихся по центру города машин, редкие вскрики прохожих, гомон ребятишек, толпящихся у парадного входа в театр. Николай Ефимович сделал несколько затяжек, закрыл окно и вернулся на место, продолжил хрипловатым после курева голосом:

— На поклоны, как водится, понесли цветы. Потянулись к сцене служки с наперёд приготовленными корзинами, неравнодушные зрительницы с худыми букетами, фанатки Ельника с его фотографиями. Ну, конечно, аплодисменты, аплодисменты… Когда шумная волна схлынула и зрители приготовились к рывку в раздевалку, здесь, почти все заметили, как по проходу к сцене пошла известная большей части зала женщина — Мила Венгерова. Её невозможно было не увидеть: броское ярко синее платье, белый широкий воздушный шарф, высоченные каблуки и фигура фарфоровой статуэтки. В её руках не было цветов. Она просто шла к сцене. Зал притаился. Артисты тоже замерли, те, кто сбежал с поклонов, тихонько вернулись. Почему-то все ждали чего-то особенного… Она подошла к сцене, откинула шарф и протянула в направлении Ельника руку: на её ладони лежало огромное ярко-красное яблоко. Осветитель, вероятно, от неожиданности, направил на него луч прожектора. Картина, замечу, была волшебная. Ельник тоже вероятно от неожиданности чуть присел и вот так на полусогнутых пополз к яблоку, как кролик в пасть удава. Но Милка-зараза не отдала яблоко сразу, а сначала откусила от него кусок. Серёга как зачарованный повторил её жест. Любка потом его чуть не убила, слюной брызгала, орала, что Ельник её зачеркнул. В городе забурлила смесь из слухов, сплетен и домыслов. Впоследствии Серёга сам не мог себе объяснить: зачем он закусил это злосчастное яблоко. А Венгеровой хоть бы хны! Она не тогда, ни потом на подобные вопросы не реагировала и сплетни её нисколько не смущали. В общем, не печалится дятел, что петь не может, его и так весь лес слышит.

Ольга видела, как во время рассказа менялось лицо Громуля, вот сейчас он ненавидел Ельника. Причём ненавидел так сильно, как можно ненавидеть, смешивая злость с завистью и брезгливостью.

— Николай Ефимович, а где вы были в день гибели Ельника? — спросила Ольга и испугалась: она хотела задать этот вопрос невзначай, а получилось нарочито.

— Я? — удивился Громуль и принялся с усилием приводить лицо к прежнему барски-вальяжному выражению. — Я был в Москве. Причём улетел туда накануне, — директор добился нужной ему маски, снисходительно улыбнулся, — разве вы могли этого не знать?

— Вы там не были, Николай Ефимович, — спокойно произнесла Ольга. Сейчас у неё получилось невзначай: она копалась в сумочке в надежде найти сотовый телефон. Нашла, и теперь посмотрела на Громуля не пряча глаз. — Вы оповестили секретаря о вашем отъезде, приехали в аэропорт, зарегистрировали билет, даже прошли в зону вылета, а в автобус до самолёта не сели. Ушли скрытно через VIP-зал, оставили машину на стоянке, уехали из аэропорта на такси.

— Ложь! Я был в Москве и мои друзья могут это подтвердить. — Громуль медленно впадал в ярость.

— Кто в самолёте сидел рядом с вами? — Ольга, не реагируя на гнев собеседника, водила указательным пальцем по дисплею.

— Откуда мне знать! Я сел и сразу заснул! Рейс был последним. Устал! Отработал целый рабочий день. И потом, у меня нет привычки озираться по сторонам.

Ольга развернула телефон экраном к Громулю:

— Эта женщина вам знакома?

Николай Ефимович приблизил лицо к фотографии и тут же резко откинулся на спинку кресла, бросил напыщенно:

— Никогда не видел!

— Она вас тоже, — чуть усмехнулась Ольга, — хотя на этом рейсе, она должна была быть вашей соседкой. Ей не повезло: соседствовала с пустым креслом.

Громуль, в сердцах стукнул обеими ладонями по коленям, вскочил и короткими шагами побежал по кабинету.

— Сволочь! Даже умереть не мог в другое время. Теперь она всё узнает и сожрёт меня живьём. — Николай Ефимович остановился и, воздев руки к потолку, прошипел, — как она могла заставить меня подписать эту бумагу? Как? Меня-я-я чистокровного еврея подписать эту сраную бумагу? Говорила мама не женись на полукровке. Не женись! У неё мать еврейка, а отец чубатый. Они тебя с голой жопой по миру пустят… так оно и есть, пустят…

Николай Ефимович сел теперь уже не в своё директорское кресло, а на стул рядом с Ольгой:

— Я, когда женился, надеялся на прекрасный замысел, а в итоге получил лишь ничтожное его воплощение. Дурак!

— При чём здесь ваша женитьба? — Ольга едва сдерживалась, чтобы не выскочить из себя. — Зачем эти шпионские игры с вылетом в Москву?

— Я был у любовницы…, — неожиданно виновато хрюкнул Громуль, — по брачному контракту в случае моей измены, я ухожу из дома в старых штанах и фуфайке. Но я же мужик и мне надоело грызть старую чёрствую горбушку… Вы понимаете? — он засмеялся жёстко, зажато, как будто пасту зубную выдавливал.

Ольга отрицательно покачала головой, спросила:

— Вы ненавидели Ельника. Сформулирую почему: ему по жизни можно было больше чем всё? Посему попытались его…

Но Громуль не дал Ольге договорить, вскричал:

— Я его не убивал! По-прежнему настаиваю — его заказала Венгерова. У меня алиби. Естественно, мне не хотелось бы раскрывать имя своей пассии, но как написано в уставе израильской армии: в случае захвата в плен или в заложники, солдат обязан делать всё необходимое для спасения своей жизни и для этого имеет полное право выдать даже государственную тайну. Я солдат! Записывайте… Она подтвердит! Какая вы несговорчивая! Не верите моим словам? Поговорите со Степаном. Он сейчас здесь…

— Степан — это кто? — растерялась Ольга.

— Степан — это приёмный сын Венгеровой. Вы разве не в курсе?

— Почему он здесь?

— Подрабатывает в театре. Чинит наши компьютерные программы, когда надо… Что нельзя?

— И он тоже думает, что это сделали по приказу его матери?

— Он не знаю, а вот Янка точно думает…

— Вы с ним беседовали на эту тему? Какие у вас отношения? — Ольга задавала вопросы, а сама суетливо вспоминала: точно это был Степан, там на плёнке видеонаблюдения, в самом начале. Тот парень что курил у клумбы. К нему ещё подошёл знакомый режиссёра Дикого. Дикий тоже узнал Степана и поэтому приревновал любовника. Он тогда подумал, что они встретились неслучайно. Как же я не узнала его? Ведь мы виделись в кафе! — корила себя Ольга. Она понимала: толку от этой информации никакого, и всё же хорошо, что фигуранты на видеоплёнке установлены теперь всё и запись можно оставить в покое и больше к ней не возвращаться.

Громуль заметил: гостья чем-то озадачена и поэтому негромко бубнил:

— Нет… нет… мы неблизкие знакомые просто иногда после окончания работы, когда он заходит доложиться, пропускаем по рюмочке коньяку… не более того… перебрасываемся парой-тройкой фраз и в тот раз тоже… Но я, по стечениям обстоятельств, в курсе проблем с Янкой и другой реакции от Милы не ждал. Думал, что-то такое она устроит, но не до смерти же… не до смерти…

Ольга среагировала на слова «стечениям обстоятельств», переспросила:

— Обстоятельств?

Громуль поспешно пояснил:

— Более десяти лет назад произошло несчастье. Собака взбесилась и повредила мой нос. Собака Ельника. Мила помогала мне по просьбе Сергея. Тогда познакомились плотнее. Ко всему Венгерова наш спонсор. Театр её причуда. И всё же я уверен — это она. Понять её можно… история с Янкой отвратительна…

Ольга поднялась, давая понять, что беседа закончена. Уже в машине по дороге в агентство она подумала: «Чтобы я сделала на месте Венгеровой? Я? Я бы убила его раньше…»

Уже в машине, обдумывая разговор с Громулем, Ольга набрала номер сотового телефона мужа, услышав: «Говори, родная!» спросила:

— Ты не утратил навыки садовода любителя? Хорошо… Поезжай в торговый центр, купи две маленькие лопатки и приглашай Васенко: надо кое что раскопать…

Телефонный звонок застал Исайчева в офисе на пороге кабинета. Звонил сын Милы Венгеровой — Степан.

— Я по поручению мамы, — голос молодого человека звучал уверенно и строго. — Она решила закончить расследование. Пришлите, пожалуйста, на её почту реквизиты своего счёта, она перечислит вам гонорар. Спасибо за всё.

Степан замолчал, вероятно, ждал ответа и, не дождавшись, спросил:

— Вы слышите меня? Вы поняли? Вам перечислят гонорар полностью, как за законченное дело.

— Как за законченное… — раздумчиво повторил Исайчев, — как за законченное… Нам надо поговорить с Милой Михайловной, прежде чем что-либо решать…

— Вам не надо решать! — раздражённо бросил Степан. — Заказчик отзывает свои требования. Это понятно? Милу Михайловну устраивают выводы ваших коллег из следственного комитета.

— Есть такая пословица, господин Венгеров: кончил дело — гуляй смело. Мы дело не закончили и бросать начатое не в наших правилах…

— Есть другая пословица, — перебил Степан, — одно дело делай, а другого не порть. Боюсь мать не доживёт до конца расследования.

— И всё же пусть она сама скажет об этом без посредников. Заказ мы получали от неё, не от вас…

— Я предупредил… — рыкнул Степан и оборвал связь.

Ольга, промучившись более двух часов в кровати всё-таки решила встать, накинула на плечи махровый халат, подошла к окну. Она старалась рассмотреть сквозь плотные занавески движение света в доме напротив и понять, почему посередине глубокой ночи там сейчас горит одно окно, а остальные зажигаются по очереди: горят несколько секунд и тут же гаснут, как будто человеку так же, как и ей не спится, и он бродит, совершая обход жилища.

«Вероятно, Алевтина Михайловна опять осталась одна, — предположила Ольга, — детки уехали на море, а старую бабульку оставили сторожить дом»

Так было часто. У её соседей имелась собственность на берегу Средиземного моря и они болтались между Россией и Испанией каждые три месяца.

Ольга тихонько переместилась к двери, аккуратно открыла и, протиснувшись в щель, также аккуратно закрыла её, боясь разбудить Михаила. На электронном циферблате каминных часов было половина пятого утра, самое время. Она прошла на кухню, зажгла газ, поставила на плиту чайник и стала смотреть на огонь размышляя. Она пока не знает кто убил Ельника, но теперь точно знает почему.

Тихо скрипнула дверь — на пороге стоял Михаил.

— Извини, — виновато бросила Ольга, — сама не сплю и тебе не даю.

Муж наклонился, поцеловал её в шею и примостился на скамейку рядом, сказал совершенно не заспанным голосом:

— Извини, вчера пришёл поздно, не хотел тебя будить. В общем, мы нашли то, что искали и там, где ты и предположила.

— Отпечатки? — встрепенулась Ольга.

— Какие отпечатки?! Её сто раз поливали. Отпечатки не читаются.

— Тогда почему вы решили, что это то, что мы ищем?

— На ней клеймо завода изготовителя… — Михаил встал, подошёл к буфету и, выудив из его нутра две чашки, выставил их на обеденный стол. Бросил в них по пакетику чая.

Ольга сноровисто заполнила чашки кипятком из хрюкающего крышкой чайника.

— Миш, я знаю почему он всё это устроил.

— Как почему? Дураку понятно: решил отомстить за обиды.

— Нет! Вовсе не из мести, а потому что всё, что он сделал невозможно исправить.

Михаил усмехнулся:

— Ельник для многих делал то, что невозможно исправить. Возьми тех же девиц… жриц любви… или…

— Нет, нет… — резко оборвала мужа Ольга. — Истории с девицами неприятны, но не фатальны. Они давно через это перешагнули, забыли и идут дальше. Здесь случилось что-то для человека непреодолимое и отъезд Ельника усугублял трагедию. Искра в моей голове мелькнула в кабинете Громуля.

— Ты думаешь, он любит её? Ты думаешь, это возможно?

— Я видела его, Миша. И мне показалось тогда… Впрочем, надо звонить Ромке и ехать сегодня к Венгеровой на последний разговор… теперь уже точно последний…

Мила Венгерова приняла детективов в зимнем саду. Это была застеклённая пристройка к основному строению. Хозяйка гордилась садом и называла не иначе как «оазис в пустыне». Долгое время, где бы Мила ни была, она отовсюду везла новые приглянувшиеся ей растения. Венгерова сидела в кресле рядом с роскошной кроваво-красного окраса бугенвиллией. Чуть поодаль у открытой фрамуги курил Степан. Зимний сад был единственным местом в доме, где Мила позволяла себе и другим курить вволю. Она считала, что сигаретный дым полезен растениям. Венгерова выглядела не выспавшейся, но её причёска, макияж и туалет были, как всегда, идеальны.

— Присаживайтесь, господа, — хозяйка указала взглядом на две деревянные скамейки, при этом, бросив взгляд на сына, попросила, — выбрось сигарету, Стёпа, наша гостья не любит дыма.

Степан привычным точным движением пальцев щелчком отправил сигарету в урну, недовольно посмотрел на Ольгу. Детективы расположились и Венгерова продолжала:

— Вы пришли за окончательным расчётом? Я выплачу вам полную сумму гонорара и считаю это справедливым, так как сама решила прекратить расследование. Устала. Завтра улетаю в Австрию. Хочу покататься на лыжах. Сбросить с себя этот морок… — Венгерова вновь обратилась к Степану, приказала, — принеси с моего стола чек и ручку. Давайте закончим незаконченное…

— Отчего же незаконченное, — будто невзначай обронил Михаил, — мы выполнили выше задание полностью.

Венгерова резко вскинула подбородок:

— Вы знаете убийцу? Я услышу его имя?

— Неужели Громуль? — хихикнул появившийся в дверях сада Степан и, глядя на Ольгу добавил, — ведь до вчерашнего дня, а именно до вашей, Ольга Анатольевна, встречи с Николаем Ефимовичем у вас не было кандидата на роль убийцы великого артиста. Я знаю об этом, так как видел вас у его кабинета.

Венгерова метнула на сына недовольный взгляд:

— Прекрати Степан! Кому-кому, а тебе Ельник не сделал ничего плохого… — она извлекла из кармана широких шелковых брюк длинную пачку сигарет. Вынула одну, но прикуривать не стала, просто понюхала ствол сигареты. — Давайте по порядку, чтобы я поверила… Что вам наплёл Громуль — этот, побитый молью сластолюбец? Он ненавидел Сергея. Однажды попытался объясниться мне в любви. Неудачно. Он хотел меня именно из-за зависти к Серёжке. — Венгерова с любопытством взглянула на Ольгу, — Николай идеально подходит на роль убийцы! И всё же… неужели это он!

— А вы хотели, чтобы это был он? — не вытерпев, спросил Роман.

Венгерова, резко сжала сигарету в кулаке, сломала её и метнула обломки в кадку с пальмой:

— Я бы хотела, чтобы Сергей жил. Так, что сказал Громуль?

— Он сказал, что это вы, таким образом, закончили историю Ельника, — бесстрастно заметила Ольга.

— Я-а-а? — Мила Михайловна рассмеялась громко демонстративно, — я-а-а? Конечно, я! Кому ещё? Вы серьёзно? — Венгерова вытянула вперёд руку, выставляя изящную кисть с длинными ухоженными ногтями. — Вот этими дорогущими ноготками, я, пыхтя и, потея, отвинчивала ржавую гайку? Вы в своём уме?! Нет, господа, это начинает меня раздражать…

— Ну хватит, — оборвал хозяйку Михаил, — при расследовании мы обязаны проверять все версии, даже по вашему мнению, самые нелепые и мы проверяли… а вы, Мила Михайловна, как нельзя лучше, подходите к роли злодея в этой истории. Именно вам Ельник испортил жизнь. Вы ведь замуж так и не вышли, хотя, как мы знаем, претендентов на руку было хоть отбавляй. Вы его любили… Любили всякого… И прощали. Прощали всё! Самое невероятное: имели о нём полную информацию и всё же любили… Даже тогда, когда он изуверски нанёс последний удар — совратил Янку.

Степан положил на колени матери пустой банковский чек, наклонился, едва слышно сказал:

— Прекращай это мама. Заплати и пусть уходят…

Венгерова отстранила Степана:

— Продолжайте, господа! Может, вам удастся убедить меня, что именно я убила Серёжу.

Роман Васенко встал и, обойдя стеллу, обвитую цветами-бабочками бугенвиллии, потянул носом, чуть тронул пальцами нежный цветок:

— Живой, а кажется искусственным. В жизни бывает наоборот: искусственный, а кажется живым. Запах здесь у вас в саду, Мила Михайловна, божественный. Пахнет цветами лимона…

— Это жасмин. Вы не видите, за вашей спиной цветущая лиана африканского жасмина.

— Вот именно мы часто не видим, что у нас за спиной, почти рядом. Янка…

Венгерова встала и, подойдя к Роману, заглянула ему в лицо:

— Янка была средством, а не целью. В последний, именно в последний, а не крайний наш разговор с Ельником я грубо выставила его за дверь и он отомстил. Конечно, за то, что он сделал, нужно было убить, но я не делала этого.

— Согласен, — за Романа ответил Михаил, — он целился в вас, а убил сразу двух зайцев. Правда, Степан?

— При чём здесь Степан? — вспылила Венгерова.

Ольга вынула из сумочки небольшой целлофановый пакет с гайкой и, положив на ладонь, протянула её в направлении Степана:

— Ведь это вы отвернули гайку из стопорящего механизма?

Степан бросил взгляд на улику и усмехнувшись, произнёс:

— И пальчики сумели снять… похвально… Как вы её нашли? Небось всю клумбу, как кроты раза четыре перекопали?

— Да уж не без этого, — зло отозвался Васенко. — На видеозаписи вы, Степан, стояли у клумбы курили и как мы тогда решили выбросили в неё окурок. Но в том то и дело, окурки вы бросаете не так. Вы бросили, что-то другое: более тяжёлое и крупнее окурка. Сила ненависти была настолько велика, что вы из брезгливости бросили гайку здесь же, рядом с театром.

Крик располосовал густеющую тишину:

— Стёпа-а-а! Не-е-ет! — Венгерова рванулась к сыну, но остановленная его отметающим жестом, споткнулась:

— Стёпа? Зачем?

Степан, недоумевая пожал плечами, чуть растянул в улыбке губы:

— Только не надо стрелять в люстру, это лишнее…

Удивляясь спокойствию Степана, Ольга заметила:

— Ельник сделал то, что Степан не сможет исправить никогда: он отнял у него Янку!

— У него?! — заполняя глаза ужасом, переспросила Мила.

Ольга кивнула:

— Да, у него. Как же вы, Мила Михайловна, живя в одном доме с мальчишкой, потом с парнем, затем с молодым мужчиной не видели, что Степан любит Янку совсем небратской любовью?

Венгерова вновь воззрилась на сына:

— Это правда?

Степан ответил не сразу: он закурил и, глубоко затягиваясь едким дымом, выдохнул:

— Ну какие мы с Янкой брат с сестрой? Мы выброшенки, побитые жизнью. Ты для нас мама. Замечательная мама. Мы знаем, что ты нас любишь… чувствуем это. И мы тебя любим. Но ты всегда была далеко, всегда занята. Это я воспитывал Янку… она моя половинка! Я без неё физически жить не могу. — Степан с благодарностью взглянул на Венгерову. — Я для Янки брат. Только она мне не сестра. Эта сволочь отнял у меня даже надежду. Я не хотел убивать, хотел только покалечить. Тогда бы он никуда не поехал и Янка осталась с нами. Вышло нехорошо… но правильно, — опять выдохнул Степан, — мне не о чем жалеть…

Мила Михайловна опустилась в кресло, пробормотала:

— У бога для меня не было детей и я знаю почему, но я пошла наперекор и вот получила…

Ольга решительно направилась к двери, увлекая за собой Михаила с Романом и, пропустив их вперёд, обернулась:

— Заказ мы выполнили. Чек пришлите в агентство курьером. — А это вам! — Ольга бросила в сторону Степана пакетик с гайкой.

Он поймал.

За порогом компаньонов ждал свежий, слегка влажноватый от подтаявшего снега воздух зимнего вечера. Роман, натягивая на лысеющую голову вязанную шапку, пояснил:

— Лысина мёрзнет … — и добавил, — теперь парень думает, что мы его поняли и отпустили…, а мы слабаки, просто не можем показать своё бессилие…