На Саратов с юга наползал туман, медленно растекаясь по берегам Волги. Тускнели редкие огни затемненных улиц, нахохлились и полиняли домики под Соколовой горой. Город затягивался серым покрывалом, тонул в настороженной тишине.

Два курсанта авиационной школы с карабинами за плечами неторопливо поднимались в гору по узкой тропке, виляющей в зарослях бересклета.

Василий Тугов шел, нагнув голову, но ветки то и дело пытались сорвать натянутую до ушей пилотку, царапали руку, выставленную перед лицом.

Евгений Шейнин, посмеиваясь над товарищем-гренадером, легко проходил кустарниковые туннели даже на цыпочках.

Многих удивляла их дружба. Казалось, что общего между всегда спокойным, исполнительным, молчаливым великаном Туговым и тощим, длинноруким, вертлявым, языкастым Шейниным. А дружба возникла, неверное, потому, что командиры в воспитательных целях старались всегда и везде, соединять Тугова с Шейниным, своей властью давали Тугову служебное первенство, которое Шейнин принимал как должное, хотя в отличие от своего товарища имел сержантский чин и боевые медали позвякивали на его застиранной гимнастерке.

Вспыхнул прожектор, белым глазом прошарил кусты, и над военным городком повис тревожный вопль сирены.

— Вася, давай газ! — Шейнин легко толкнул товарища стволом снятого с плеча карабина. Они прибежали в казарму и сразу у входа встретились со старшиной. — Первый патруль прибыл из города. На Сенном базаре задержаны два спекулянта и сданы в комендатуру. Больше происшествий» не было! — доложил Тугов.

— Отдыха не будет. В строй! — зазвенел командным голосом старшина.

Здание гудело от топота солдатских ног. Хлопали дверки ружейных пирамид, сухо щелкали затворы, обоймы загонялись ударами ладони, и приклад стучал о бетонный пол — боец в строю.

— На сей раз тревога не учебная! — сказал дежурный офицер, и в шеренгах затих последний говорок, — наше подразделение выделено для облавы на ракетчиков в районе нефтеперегонного завода. Делимся на три группы. Первую возглавляю я. Вторую — старшина. Третью — курсант Тугов. Машины ждут у ворот.

Автомобили с курсантами неслись по затемненному Саратову, освещая дорогу подфарниками. Иногда впереди описывал красный круг фонарик патруля, головная машина отвечала троекратным миганием. До крекинг-завода доехали с ветерком. Офицеры скрытно рассредоточили людей вокруг объектов.

Волна дальних бомбардировщиков «хейнкель-111» вышла на город в 23.00 с точностью до секунды. И сразу же корпуса завода, бензобаки, подъездные пути осветились бледным светом выпущенных с земли ракет. Туман смазывал очертания зданий, цистерны расплывались в нем черными густыми пятнами. Вывел трель командирский свисток — курсанты поднялись из засад. С винтовками наперевес они двинулись вперед, сужая огромное кольцо. Ямы, залитые нефтью с водой, кучи щебня и полусгоревших бревен разъединяли неплотные цепи людей, и они, чтобы в темноте не потерять друг друга, сбивались в небольшие группки. В сторону речного моста мотнулась ракета, послышались выстрелы. Ракета брызнула звездочками и, будто пойманная чьей-то рукой, мгновенно потухла.

Самолёты повесили на парашютах авиалампы, их зыбкий свет с трудом пробивался через туман к земле. Громыхнул первый дальний взрыв.

Группа Василия Тугова подходила к подорванному нефтебаку. Поврежденный бомбой несколько дней назад, он стоял бесформенной черной громадой. Фонарики осветили его рваные бока. Стальные листы, взметнув острые края, нависли над воронкой, заполненной нефтью. Чрево бака ухнуло эхом близкого взрыва. Шейнин оступился и начал сползать в Яму, бормоча ругательства. Под узким лучом сверкнула маслянистая поверхность, и сильные руки кого-то из товарищей вытащили сержанта. Свет скользнул дальше, под вмятину в цистерне, и, дрогнув, потух.

— Вперед! — команда Тугова заглушила тихое бульканье на другом конце воронки.

Фигуры курсантов растаяли в темноте, а Шейнин потянул Тугова к земле.

Прошло несколько минут. От неосторожного удара гукнуло железо. Из густой темени разорванного бака вышел человек. Он торопливо сдирал с плеч мокрый комбинезон. Слышалось тяжелое дыхание. Комбинезон полетел в яму. Человек повернулся и увидел перед собой поднявшуюся с земли черную фигуру. В его лицо ударил сноп света, в грудь уперся жесткий ствол винтовки.

— Руки!

Но человек не успел поднять руки, их схватили сзади и заломили. Слабо вскрикнув, человек упал на колени. Луч фонаря остановился на его грязном лице.

— Баба!.. Это ж баба, убей меня бог! — воскликнул Шейнин.

— Это враг! Обыщи! — жестко сказал Тугов и одной рукой поднял с земли обмякшее тело.

Утром дежурный по управлению НКВД полковник Стариков записал в журнале: «В ночь на 25-е задержано три человека. В том числе ракетчица Гертруда Гольфштейн, уроженка г. Энгельса, республики немцев Поволжья. Следствие по ее делу поручено лейтенанту Гобовде В. В.».

Двое суток Гертруда Гольфштейн молчала, сидела перед Гобовдой почти не шевелясь, лишь иногда просила воды. Кажется, она даже не слышала вопросов следователя. И только сегодня, когда ей предъявили найденные при обыске квартиры в глубоком тайнике документы и вещественные доказательства, обличающие её, она стала говорить.

Призналась в принадлежности к шпионской организации «Народный союз немцев, проживающих за границей», назвала, кличку: «Белка».

После эвакуации немцев из Поволжья Белка осталась жить на прежнем месте, так как была женой русского фронтовика, но агентурные связи, которые ранее поддерживала ее мать, нарушились.

В конце 1942 года ее посетил человек «оттуда», привез деньги, побеседовал и включил в небольшую мобильную диверсионную группу. Демаскировка крекинг-завода была одним из заданий Белки. Она назвала фамилии и адреса трех членов группы.

Пятичасовой допрос утомил и следователя, и Гольфштейн, но, прежде чем сделать перерыв, лейтенант Гобовда решил ещё раз уточнить кое-какие детали. Он чувствовал — далеко не всё сказала ему эта белокурая женщина с пустыми глазами.

— Под какой фамилией приходил к вам посланец «оттуда»?

— Хижняк Арнольд Никитич.

— После эвакуации ваших родственников из города были еще встречи, кроме тех, о которых вы уже рассказали? Учтите, Гольфштейн, честное признание облегчит вашу вину!

Женщина пошевелила губами, потом с усилием подняла голову и снова попросила воды. Пила жадно, проливая воду на кофточку. Промокнула губы рукавом и заговорила быстро, взволнованно.

— Я понимаю, для меня все кончено! Еще девчонкой, в восьмом классе, я по поручению матери знакомилась с красноармейцами, командирами и узнавала от них многое. Я и замуж вышла по выбору матери за военного. И прямо скажу, была горда беззаветной службой своей родине — Германии. А когда мать умерла, я осталась совсем одна! Страх заставил думать. Нет, не о том, что поступаю неправильно, я боялась быть схваченной, умереть. Особенно когда Хижняк послал меня ползать в грязи с ракетницей. Это был ужас! Я хочу жить! Расскажу все, что знаю. Хотя и понимаю, что оказалась мразью…

— Остановитесь! Вы отвлеклись, Гольфштейн, и не ответили на вопрос.

— Хижняк, кроме денег, оставил мне посылку для другого человека.

Гобовда постучал по столу карандашом и тихо попросил:

— Успокойтесь. Сосредоточьтесь, Рассказывайте не торопясь, подробно.

— В тайнике, где вы нашли шифроблокноты, радиодетали и оружие, совсем недавно лежал ящичек, зашитый в парусину, с сургучными печатями. Очень похожий на посылку. Хижняк сказал, что за ним придет мужчина и представится: «Я Тринадцатый!» Мужчина не пришел, а позвонил по телефону. Мы встретились во дворе кинотеатра «Центральный» после последнего сеанса, и я передала ему посылку.

— Опишите его, — подсказал Гобовда. — Было темно… Выше среднего роста, плотный, голос грубоватый, в фуражке, в солдатском бушлате.

— О чем говорили?

— Ни о чем. Он только поблагодарил. Хотя нет. Подождите… Он спросил: «А усилитель здесь?» Я не знала содержимое посылки. Вот все! — Гольфштейн начала выдергивать ниточки из рукава и накручивать их на пальцы. Выдернув несколько ниток, подняла глаза, — Он был в солдатском бушлате без знаков различия. Когда прятал посылку под бушлат, на петлице мундира я увидела авиационную эмблему.

— Не ошибаетесь?

— Я хорошо знаю знаки различия. В это время он вышел из тени, а была луна.

— Тогда вы видели и лицо.

— Козырек… Большой, квадратный, закрывал… Лицо широкое.

— У вас начинает прорезаться память, Гольфштейн, это хорошо.

— Я устала.

Гобовда открыл тощую папку, вынул из нее бумажку, поднес к глазам женщины:

— Вот этот адрес найден в вашей квартире. «Петровский район, лесхоз 10, Корень». Кто такой Корень?

Ракетчица откинулась на спинку стула и прикрыла веки. Вяло и безразлично ответила:

— Не знаю. Такого не помню. Еще до войны мы всей семьей ездили в лесхоз отдыхать. Там заповедник, красивые места. Может быть, это кто-то из знакомых матери.

— Его фамилия? — резко спросил Гобовда.

— Чья? — встрепенулась Гольфштейн.

— Агента, которому вы передали посылку около кинотеатра.

— Я ж говорила. Он мне известен только как Тринадцатый.

Гобовда обмакнул ручку в чернила и протянул ее женщине, пододвинув к ней листы синеватой бумаги.

— Прочтите протокол допроса, подпишите и можете отдыхать.

Она расписалась, не читая.

Передав арестованную часовому, лейтенант Гобовда открыл окно, сел на подоконник и задумался. Допрос, длившийся трое суток, почти не продвинул дело. Есть косвенная наводка на какого-то Корня, есть словесный портрет Хижняка, а вот Тринадцатый — совсем темная лошадка.

Гобовда посмотрел на улицу. Редкие прохожие ещё различались в сгущающихся сумерках. В чистом небе вырисовывался серп луны. Шли машины с синими щёлками подфарников.

По авиашколе распространился слух, что приехала государственная комиссия. — Пока нет, но сегодня прилетит генерал со свитой, — уточнил пришедший из штаба старшина.

— Тыловик? — поинтересовался Шейнин. — «Гусей» не наставит в летные книжки?

— Не дрейфьте, генерал боевой! К нему в дивизию попасть считают счастьем! — старшина пошел вдоль коек. Его наметанный глаз заметил прикрытую газетой пару нечищеных, с налипшей грязью сапог, указав на них старшина недовольно проворчал, — вы, Шейнин, скоро будете офицером, а культуры ни на грош.

— А скажите, товарищ старшина, вы, конечно, лично знакомы с генералом? — курсант постарался отвлечь внимание старшины.

— Не заговаривать зубы! — Выхваченные из-под койки сапоги полетели на середину казармы. Белейшим носовым платком старшина аккуратно вытер руки. — За нечистоплотность — наряд вне очереди!

Шейнин вытянулся и свел босые пятки:

— Есть! Понял! Драить полы — знакомая и непыльная работенка. Но смею заметить…

— Жень-ка! — укоризненно протянул Тугов, и Шейнин, скорчив недовольную мину, замолчал.…

На аэродроме трубно ревели двигатели, самолёты вешали в штилевом воздухе пыльные занавески. Звонкие голоса запрашивали у руководителя полётов разрешение на посадку, и он довольно улыбался, когда тяжёлые горбатые машины нежно проглаживали траву у посадочного знака, и крякал, видя грубую встречу с землёй.

Но вот в трубный рев штурмовиков вплёлся мягкий рокот. Из-за Соколовой горы выплыл транспортный самолет СИ-47. Красиво подвернув на посадочную полосу, он сел и подрулил к командному пункту. Из кабины вышел пышноусый генерал, за ним несколько офицеров.

— Смирно! — руководитель полетов шагнул вперед для рапорта. Генерал протянул ему широкую ладонь.

— Тянуть не будем. Показывайте машину, на которой я буду летать с курсантами. И подполковнику самолет. Знакомьтесь — мой заместитель.

Руководитель полетов поздоровался с моложавым подполковником.

— Лавров, — представился тот.

Фамилия была известна авиаторам. Будучи командиром полка, Лавров разработал несколько новых схем боевых порядков истребителей и успешно применял их в бою. Лавров отмечался в приказах по воздушной армии. В военной печати появлялись его статьи, обобщающие боевой опыт авиации.

Подполковник Лавров внимательно прочитал список курсантов, назвал несколько фамилий и направился к самолету.

— И на штурмовике летает? — руководитель полетов кивнул в сторону подполковника.

— Освоил «Ильюшина» за пару дней. Цепок, чертяка! — с гордостью ответил генерал.

— Ну давайте и мне кого-нибудь.

Генерал проверил в воздухе несколько человек и остался доволен.

— Хватит, что ли? Или еще одного? Ты мне, старина, наверное, лучших подсовываешь, а кого похуже прячешь в казарме. Знаю я вас! Ну-ка дай списочек наряда.

Генерал долго просматривал фамилии и, наконец, произнес:

— Шей-нин… Давайте его!

Старшина разыскал Шейнина в кухне, где тот рассказывал поварам анекдоты и одновременно таскал со сковородок стреляющие жиром шкварки. Шейнин пулей вылетел из кухни, уселся в автомашину.

— Как генерал?.. Ничего?

Старшина промолчал. Шейнин вздохнул и затянул ремень потуже.

— Злой, что ли, генерал? — тронул он за плечо шофера.

— А вот сейчас увидишь, — ответил тот и остановил машину против командного пункта.

Из-за угла КП вышел генерал. Шейнин до того растерялся, что так и остался сидеть в машине. Генерал поглядел, сдвинув брови, потом приложил руку к шлему и доложил:

— Товарищ курсант, эскадрилья проводит учебно-тренировочные полеты. Происшествий нет. Доложил генерал-лейтенант Смирнов!

Шейнин вскочил, багровый румянец облил щеки.

— Товарищ генерал! Курсант Шейнин прибыл по вашему приказанию!

— Разгильдяй, а не курсант!.. Марш в самолет! Сачок! Посмотрю, каков ты в воздухе.

Выскочив из машины сержант бежал со всех ног к штурмавику и боялся оглянутся…

…Самолет носился над приволжскими степями сорок минут. Резкими и неожиданными были его воздушные пируэты… Из пикирования — в боевой разворот. Из боевого разворота — в вираж. Крутые и энергичные «восьмерки». При больших перегрузках широкое лицо генерала наливалось кровью, отяжелевшие веки прикрывали задорные глаза, а голос прорывался сквозь гул мотора.

— Хорошо! Кто научил тебя делать недозволенные фигуры? Ты и в воздухе разгильдяй! Ну ладно, давай еще разок, это неплохой финт для воздушного боя. Да не так! Давай покажу… Вот сейчас правильно! Выйдет из тебя штурмовик. Молодец! Набирай высоту. А теперь в «штопор»! Не можешь, боишься? — Генерал хватался за управление. — Что, не нравится? Этого не умеешь? То-то!.. Научишься падать сейчас — не упадешь в бою…

Шейнин; окрыленный похвалами генерала, отлично посадил самолет. Отпуская курсанта, Смирнов сказал:

— Неплохо. И откуда» в таком «чижике» сила? Беру к себе! Но если чуть что… смотри! А как у тебя дела? — обратился он к своему заместителю.

— В дивизию отобрал восемь человек. «Отлично» заслужил только один курсант Тугов, — сдержанно ответил подполковник Лавров.

А сержант Шейнин позже рассказывал всем, что генерал сразу присвоил ему звание «Сачок», что означает, если расшифровать: советский авиационный человек особого качества.

В радиоцентре Саратовского управления НКВД боевая тревога. Поднял ее дежурный радист третьего поста. Контролируя свой поддиапазон, он наткнулся на незапланированную передачу. Почти сплошным потоком лилась из динамика морзянка. Радист схватился за карандаш, но потом со злостью бросил его и нажал кнопку магнитофона.

Световой сигнал тревоги: заплясал на электротабло дежурных пеленгаторов, и через несколько секунд начали медленно вращаться круглые антенны направленного действия.

На настольном пульте полковника Старикова тоже засветилась красная надпись: «Работает Неизвестная радиостанция!»

Стариков вышел из кабинета, неторопливо спустился с третьего этажа, прошел через двор и в радиооператорской выслушал рапорт командира связи.

— Неизвестный радист дал триста знаков в минуту. Принять смогли только на магнитофон. Пеленги получились неустойчивые и размытые. В зону размыва попали здание сельхозинститута и военный аэродром авиашколы. Сближение оказалось невозможным из-за короткого времени радиосеанса. Даже не успели завести автомашины! Цифровой текст радиограммы принят почти полностью, он сейчас у дешифровщиков. Во время сеанса неизвестного радиста в сельхозинституте шли занятия, а на аэродроме авиашколы производились полеты штурмовиков ИЛ-2. Доложил…

— Вольно! — прервал офицера Стариков. — Что еще можете добавить?

— Есть странности, товарищ полковник. Во-первых, скорость передачи. Даже знаменитый Кренкель не способен на такой радиогалоп! Работал феномен! В «нашей зоне таких радистов нет!

— Как видите, есть, дорогой товарищ.

Офицер немного смутился от вольного обращения начальника, но продолжил рассказ о своих наблюдениях. Он сообщил, что передача велась на радиоволнах, не обеспечивающих дальность. Обычно на этих частотах не работают ключом, а ведут передачи голосом. Необычная скорость передачи оказалась неожиданной для радиста, поэтому он и запоздал с приемом радиограммы. Офицер обратил внимание полковника, что месяц назад они бы не смогли контролировать такую передачу — не было новых ультракоротковолновых пеленгаторов.

К концу дня начальник дешифровальной группы доложил полковнику Старикову о затруднениях криптографов в расшифровке перехваченной радиограммы. Они считали: ключом к цифровому шифру является какой-то текст прозаического или стихотворного произведения, поэтому предстоит трудная и длительная работа…

— Ну, а как подписана радиограмма? — перебил его полковник.

— С интервалом отбита цифра «тринадцать».

Отпустив начальника дешифровщиков. Стариков вызвал лейтенанта Гобовду и поинтересовался ходом следствия по делу Гертруды Гольфштейн.

— Я считаю, она сказала все! — так закончил свой короткий рассказ лейтенант.

Гобовда был совсе6 м молодым следователем, и обычно ему поручались наиболее простые дела. Дело Белки дало побочные линии, усложнялось и казалось лейтенанту малоперспективным, почти не раскрываемым. А лейтенанту хотелось быть замеченным, хотелось быстро раскрыть эффектное дело.

— Почему вы так думаете? — спросил Стариков.

— Белка дала нам Хижняка, Тринадцатого и Корня. На Хижняка — только словесный портрет. На Тринадцатого — лишь авиационную эмблему при лунном свете. Как установила экспертиза, адрес Корня записан почерком, не принадлежащим никому из семьи Гольфштейн. В нашем распоряжении были письма всех членов семьи. Давность написания пять-шесть лет. Адрес найден не в тайнике, а в письменном столе, так что человек, проживающий по нему, если он еще там проживает, может быть, и не имеет никакого отношения к нашему делу.

Стариков закурил и, выпуская клубы дыма, пристально смотрел на Гобовду. Ему не понравились ни скороспелые выводы следователя, ни его настроение. Следователь «не вошел» в дело, оно не захватило его. В таких случаях лучше заменить исполнителя. Но опытных сотрудников не хватало. Да и этому крепкому, энергичному пареньку нужно набирать опыт.

— Я вам хочу предложить версию, Гобовда. Она основана пока только на предположении. — Стариков поудобнее устроился в кресле. — Давайте сопоставим показания Белки и некоторые факты. Вы считаете, что она передала Тринадцатому портативную радиостанцию?

— Да, товарищ полковник, его вопрос: «И усилитель здесь?..» — мог относиться только к радио- или электроустройству.

— Допустим. Вы также считаете Тринадцатого причастным к авиации. Понимаю, понимаю… на петлице авиационная эмблема. Допустим и это, хотя форму он мог бы надеть любую. Итак, радиостанция, которая передана Хижняком, обрела хозяина авиатора. Для чего он ее взял?

— Не любоваться же…

— Для работы. И вот сегодня — следите внимательно, Гобовда, — сегодня наши радисты засекли неизвестный передатчик. Пеленг на него прошел через аэродром авиашколы, где в это время летали. Нерасшифрованная радиограмма подписана индексом тринадцать.

— Вот здорово, товарищ полковник!

— Это плохо, Гобовда. Очень плохо! Если враг затаился в авиашколе, поиск расплывается по всей стране. В школе только курсантов более трехсот человек. Сегодня они закончили учебу и разъезжаются по воинским частям, некоторые во фронтовую полосу, а кое-кто инструкторами в другие авиашколы. Задержать их нам никто не позволит, поиск предстоит длительный, люди нужны фронту. Что будем делать, лейтенант Гобовда?

— Узнав место назначения каждого курсанта, сориентируем на поиск местные органы наркомата и войсковые отделы СМЕРШа.

— Хорошо… Еще одна деталь… Прочел в деле описание Хижняка: высокий, узкоплечий, сутулый, глаза голубые, под глазами мешки, на вид лет пятьдесят. Арнольд Никитич, так?.. Но, хочу уведомить вас, лейтенант Гобовда, Хижняк Арнольд Никитич проходит у нас еще по одному делу, и словесный портрет его совсем другой. Маленький, полный… дальше говорить не стоит. Вот вам загадка, если, конечно, Белка не врет.

Они посидели молча, докурили папиросы. По раскрасневшемуся лицу молодого следователя Стариков определил, что у него появились новые идеи. Когда-то и он быстро загорался, с энтузиазмом хватался за появившуюся ниточку, но она вдруг обрывалась. Разочарование. Бессонница. Со временем Стариков понял — это и есть опыт.

— На составление ориентировок в войсковые части даю вам двое суток! — твердым командным голосом полковник вывел Гобовду из задумчивости. — Вплотную займитесь поиском Корня. На Хижняка нужно составить фотоизображение, но это не ваша задача, о нём Хижняке позаботятся другие. Действуйте, лейтенант Гобовда.

Темнело. В двухстах километрах от Курска, на аэродроме, взвыл и затих последний опробованный мотор. В землянке дивизионного отдела СМЕРШа мерцали радиолампы, слышался треск и вой перегруженного эфира. У приемника сутулилась радистка Елена Васенко и, мягко трогая верньеры, «прощупывала» заданный диапазон радиоволн.

Старший уполномоченный капитан Неводов ел из котелка остывшую кашу. Задумавшись, он не замечал, как рука с ложкой помимо воли хозяина проделывает путь ко рту. Мысленно капитан был еще в кабинете начальства и обдумывал, как лучше выполнить поставленную задачу. В Саратове запеленгован неизвестный радиопередатчик, поймана диверсантка, и весь ход начавшегося расследования изложен в пространной ориентировке. В связи с этим делом. Неводову поручили глубокую проверку выпускников Саратовской авиашколы, недавно прибывших в часть.

Капитан отодвинул котелок с кашей, зажег лампу, взял с края стола одну из папок и раскрыл её. Его крупная голова, обрамленная мягкими седеющими, волосами с правильным круглешком плеши на темени, низко склонилась над бумагами.

— Ну, что у тебя, Еленка? — оторвался Неводов от бумаг.

— Один свист, товарищ капитан.

— Терпение, Лена, терпение!.. Вчера к нам в часть прибыли новые женихи. Видела?

— Не интересуюсь!

— А зря! Вот посмотри… — капитан вынул из личного дела фотографию Василия Тугова. — Красавец! Соболиные брови. Смоляной казацкий чуб. До авиации был неплохим оперативником МУРа. И я знаю, он тебе уже пытался подарить цветы.

Елена подошла и встала за спиной Неводова.

— А этот, — капитан достал фотографию Евгения Шейнина, — совсем герой! Бывший полковой разведчик, трижды награжден за дерзкие действия в тылу врага. На вид и не подумаешь, правда?

— Почему? Он кажется весёлым и …хитрым

— Да, ухмылочка у него не простая. Острый нос, тощие губы… Тебе нравятся парни с такими озорными глазищами?

— Разве дело во внешнем виде? — сказала Елена и снова уселась за свой столик.

Лампа моргнула несколько раз, закоптила и погасла. На стене вырисовывался светлый квадрат окошка. Неводов взглянул на русые волосы девушки, рассыпанные по плечам, вздохнул и прикрыл отёкшие от бессонницы веки. Елена продолжала медленно покручивать верньеры приёмника, контролируя диапазон, в который входила волна, унесшая из Саратова радиограмму неизвестного передатчика.

Генерал Смирнов вошел в кабинет, медленно обвел взглядом своих, вскочивших для приветствия, помощников.

— Прошу садиться! Начштаба, выкладывай свои заготовки.

— Через реку Сейм немцы навели мост на притопленных понтонах и к нему из Курска двигают большие силы. Мост почти незаметен с воздуха. Две попытки уничтожить его не удались. Первый раз летчики бомбили песчаную косу, Приняв ее подводный язык за цепь понтонов, при втором налете самолеты не смогли прорвать огневой заслон. Теперь переправа используется только ночью… Штаб предлагает бомбить ночью, с малой высоты, снарядами замедленного действия. Кроме того, нам дают морские торпеды. Авиации помогут разведчики, они обозначат линию моста ракетами.

С пояснениями к плану выступили начальники оперативного отдела и разведки. Генерал Смирнов слушал, изредка посматривая на подполковника Лаврова. Неводов знал, как любит Лавров возражать штабникам. Вот и сейчас его спокойный голос не предвещал ничего хорошего составителям плана.

— С планом, товарищ генерал, я познакомился два часа назад. Он прост, но создается впечатление, что его составители упустили специфику летной работы. Бомбежка ночью! По точечной цели! Кратковременный подсвет и обозначение! — На загорелом лице подполковника беловато выделился осколочный шрам, проползший от челюсти к левому глазу. — Я много летал ночью, но не гарантирую, что, во-первых, найду цель, во-вторых, попаду в нее. А в полках лучшие летчики имеют мизерный ночной налет!.. Выигрышные пункты меня радуют: скрытность полета — раз! — Лавров отогнул палец сжатого кулака. — Отсутствие истребительного прикрытия переправы — два! Он разжал ладонь и загнул сразу два пальца. — И наконец, мысль застать колонны противника на форсировании реки — три!

Лицо начальника штаба посветлело.

— Но почему же ночью? — спросил Лавров. — Ведь этих преимуществ можно добиться и просто в плохую погоду!

— По данным разведки, переправа производится только ночью, — возразил начальник оперативного отдела. — Потому что погода стоит ясная и противник рисковать не хочет! Но, разрабатывая авиационные операции, неплохо бы держать связь с метеорологами. Подходит циклон. Прикрываясь нелетной погодой, немцы будут переправляться и днем.

— Предлагай, подполковник, — сказал Смирнов. — Ручаться могу за такой вариант. Вылетаем в первый день так называемой «нелетной погоды». Синоптики обещают ее послезавтра. Практики таких налетов у нас мало, и противник наверняка станет переправляться. Так же как и ночью, будет отсутствовать истребительный заслон. Маршрут полета можно изменить. Пусть самолеты выйдут на реку Сейм и пойдут к мосту по ней. Кроме облегчения ориентировки, еще одна выгода: следуя по реке, можно поразить цель сразу, без дополнительных перестроений и заходов. Бомбы замедленного действия позволят атаковать с бреющего полета. У меня пока все!

— А мои джигиты нужны в вашем плане? — спросил начальник разведки.

— Обязательно.

— Что скажет начштаба в защиту своего варианта? — Генерал поднялся из-за стола.

— Ничего… Только ведь подполковник мог поправить нас раньше.

— Извините, но окончательно все утряслось в голове только в процессе вашего доклада, — объяснил Лавров. — А ночной вариант следовало бы оставить запасным.

— Так и решим! Смотри, чтобы твои джигиты не обмишурились! — Генерал погрозил пальцем начальнику разведки. — По вашей части есть замечания, капитан Неводов?

— Когда будет поставлена задача экипажам?

— За час-полтора до вылета. Устраивает?.. Ну вот и хорошо! Все!

Неводов с Лавровым вышли из штаба вместе.

— Вы на аэродром?.. Хотите подъехать? Прошу! — Лавров гостеприимно открыл дверцу трофейного «опеля». — Между прочим, у меня для вас подарок. Покопавшись в большой штурманской сумке, с которой он никогда не расставался, Лавров вынул горсть монет и ссыпал их в ладонь Неводову. — Есть две довольно редкие.

— Спасибо! Но откуда?..

— Я слышал, что вы безнадежно больны нумизматиэмом. Эти реквизированы у сбитого «макаронника». Наслаждайтесь.

Маленький «опель» резво бежал к аэродрому.

— Итальянец подал интересную мысль, — говорил Лавров, заполняя кабину ароматным дымом «Северной Пальмиры». — Его пугал сильный огонь наших штурмовиков. И я подумал: что, если попробовать маневренные качества ИЛа? Представьте, он довольно сносно выполняет фигуры высшего пилотажа. В сочетании с мощным огнем это опасно для любого истребителя. Сейчас попробую тренировать молодых пилотов… Еще минуту, капитан. Лавров достал из сумки плитку шоколада. — Передайте Елене… И не судите строго старого холостяка.

— Она, кажется, крепко подружилась с лейтенантом Туговым.

— Да?.. Все равно передайте, — Лавров захлопнул дверку машины и поехал на дальний конец стоянок.

Около самолетов, замаскированных соломенными матами, работали техники и летчики. Один из ИЛов был тесно окружен людьми. Два парня в измазанных маслом комбинезонах приклепывали к фюзеляжу Т-образные металлические рейки. Невысокий летчик мешал капитану смотреть, и Неводов легонько отстранил его.

— Здравия желаю, товарищ капитан! — сказал тот.

— Здравствуйте, Шейнин. Что здесь происходит?

— Клепают направляющие для реактивных снарядов. Видите, зашел «худой» в хвост, а ему в пасть гостинец из четырех эр-эс?

— Кто это придумал?

— Вася!.. То бишь лейтенант Тугов, собственными мозгами!

Неводов нашел глазами Тугова, подошел к нему:

— Василий Иванович, вы не забыли о моем предложении? Помните наш разговор?

Тугов помнил. Все помнил. В тот вечер он провожал Елену на дежурство. Около землянки СМЕРШа, прощаясь, обнял девушку. От ее волос, щекотавших глаза, пахло ромашкой.

Грезы разрушил голос:

— Отставить! Обоим войти в землянку!

Лена сразу, как мышка, скользнула в светлый проем двери, а Тугова кто-то взял под руку.

— Думаете умыкнуть мои кадры, лейтенант? — спросил капитан, когда они уселись друг против друга за столом. — Не возражаю, но потребую кое-какой компенсации… Я вас приметил, еще тогда, когда у столовой вы пытались всучить Еленке букет ромашек. Припоминаете?..

Неводов долго расспрашивал Тугова о его работе в Московском уголовном розыске и наконец сказал:

— Вот никелевая монета, чеканенная в Берлине. На аверсе что? Читайте.

— Тысяча восемьсот девяносто восьмой год. Одна копейка.

— А теперь смотрите реверс, — Неводов повернул монету. На обратной стороне раскинул крылья прусский орел. — Ее как эталон никелевой монеты предлагали России… Для нас, нумизматов, двуличная монета ценна, и подобные ей люди, между прочим «отлитые» не так уж далеко от того же монетного двора, представляют еще больший интерес. Так как, Василий Иванович? А то давайте к нам в контрразведку. С кадровыми органами я согласую.

Тугов растерянно молчал.

— Что в распоряжении шпиона на земле? — продолжал Неводов. — Их средства передвижения: ноги, автомобиль, поезд, редко пассажирский самолет. И всегда вокруг него наши советские люди. Ошибся чекист, другие могут помочь исправить ошибку. А в авиации шпион имеет крылья, в полете часто один. Понимаешь? Тут ошибки должны быть исключены. Надо обнаруживать врага на земле, обезвредить. — В УРе я был оперативным работником, — нерешительно пояснил Тугов. — Оперативным! Выявляли другие.

— Подумайте, Василий Иванович. Хорошо подумайте. Вы имеете опыт работы…

С тем они в этот вечер расстались.

Подплыло облако пыли от взлетевшего штурмовика. Ревущая машина, подняв нос, карабкалась в небо. Подполковник Лавров повез очередного летчика на пилотаж. — Ну как, Тугов, решил? — Неводов снял фуражку, вытер платком вспотевшую лысину.

— Я ведь боевой пилот, товарищ капитан. Разве нельзя обойтись без меня? занервничал Тугов.

— Ну, ну… Летай! — капитан помахал рукой шоферу бензозаправщика, едущему в сторону городка…

В землянке он увидел прильнувшую к рации Елену. Она предостерегающе подняла палец. На радиостанции светился подконтрольный диапазон, в такт принимаемым знакам дергалась стрелка прибора настройки. Неводов схватился за телефон.

— Двадцать шестой… Я восьмой! Что у вас?

— Есть пеленг!

— Сотый… Я восьмой! Доложите!

— Восьмой, вас срочно вызывает «Первый-зет». Включаю! — сказали с коммутатора.

Неводов откликнулся на голос начальника контрразведки воздушной армии полковника Кронова.

— Неводов, немедленно блокируй лес северо-восточное хозяйства Смирнова! Точка схождения пеленгов там, в десяти километрах от вашего аэродрома. Роте охраны и командиру БАО2 отданы распоряжения. Действуй, капитан, действуй!

Полк подняли по тревоге за тридцать минут до рассвета. Летчики и техники выскакивали из землянок под проливной дождь, в темноте шлёпали по лужам к самолётам. Пуск — и двигатели, прочихавшись, выбрасывали из патрубков красное пламя. Вскоре по всем стоянкам покатился гул.

Евгений Шейнин, выключив мотор и не покидал теплой кабины, расматривал через запотевшее стекло молоденьких оружейниц, проверяющих подвеску бомб и реактивных снарядов. К самолету шел Тугов. Шейнин откинул колпак кабины, перекинул ноги через бортик и молодцевато спрыгнул в лужу. Вода из-под сапог брызнула на одежду Тугова. Тот поморщился:

— Мог бы и поаккуратнее!

— Извини. Считай, окропил тебя живой водичкой перед боем!

— Знаешь, Женька, мне торпеду под брюхо подвесили. Что с ней делать?

— Расскажут. Пошли рысцой, а то и так последние… Вот тут рай! — выкрикнул Шейнин, вбегая под натянутый на колья брезент.

Задачу на штурмовку понтонной переправы ставил подполковник Лавров. Разъяснял, водя указкой по большой схеме:

— Пойдет девятка. Командир третьей эскадрильи не раз лазил в такую погоду, ему и карты в руки. Ориентировка сложная, поэтому сначала с курсом двести сорок градусов выйдете на железную дорогу Белгород — Курск в районе станции Солнцево. Рядом Сейм. Разворачиваетесь и летите по реке к городу. Как только подойдете к острову Зеленый — видите, какая у него своеобразная конфигурация? — засекайте время. Через восемь минут готовность. Через десять под вами будет переправа, обозначенная ракетами. Уничтожить! Немцы двигают по ней крупные силы в район Беседино — Становое. — Подполковник выглядел нездоровым, шрамик на загорелой щеке посинел, но движения были энергичны, голос, как всегда, ровен и сух. — Два штурмовика несут торпеды. Ничего сложного. Сбрасывайте, не долетая двести-триста метров до мостов. Заглубление торпед соответствует усадке притопленных понтонов… Вопросы есть?

Дождь утих, но небо висело серыми лоскутами над самой землей. Самолеты шли низко, задевая «горбами» облака. Самым последним летел Шейнин. Он видел под штурмовиком Тугова веретенообразное тело торпеды, она висела, чуть наклонив овальный нос. Шейнин немного поотстал, посмотрел вниз земля, как стремнина, смешавшая в своем потоке овраги, дороги, поля, перелески, неслась под крылья. В левом боковом стекле козырька кабины темным изгибом плеснулся Сейм, чуть дальше — лесополоса железной дороги. По конфигурации берегов стало понятно, что эскадрилья выскочила на реку где-то севернее Солнцева и довольно далеко от него. Передние машины легли в разворот, взяли курс на остров Зеленый.

И тут в пустоту эфира вдруг ворвался голос:

— Ахтунг! Нойн!

Шейнин вздрогнул, втянул голову в плечи, порывисто оглянулся. Голос был так резок и злобен, что представилось лицо фашиста, каким его рисуют на плакатах с надписью: «Будь бдителен!»

Под самолетами матовой лентой изгибался Сейм, обмахрённый с юга черным мокрым лесом. Промелькнуло два рыжих островка. Самолеты перестроились. Девять штурмовиков, вытянувшись по реке, подходили к «острову Зеленый.

Для Шейнина он появился неожиданно: из дымки выскочили желтый конус плеса и круглая, как пятак, лесная заросль. Палец ткнулся в кнопку аэрочасов — через десять минут появится цель.

Время чувствовалось телом, будто кто-то взял тебя за голову и тянет как резину. Даже лоб коснулся прицела. Шейнин с усилием откинулся в кресле, но до рези в глазах продолжал смотреть вперед. Он видел пять самолетов и угадывал положение трех самых первых. И там, где они были, небо прочертил огонь.

Ракеты! Разведчики обозначили переправу! Слава пехоте! Ракеты!.. Но их очень много! Что за чертовщина? И, будто отвечая на его вопрос. Сейм выкинул откуда-то из глубины огромный белый султан, и в пенной верхушке мелькнул оторванный хвост штурмовика. На высоком правом берегу и в лесу на левом раскаленными горошинами рассыпались огоньки. От них тянулись короткие рыжие стрелки. Они мелькали вокруг Шейнина, выходили из рваных отверстий на крыльях. Воздух порозовел. Низкое небо стало багровым и, слившись с берегом, образовало туннель с зыбкими желто-красными стенами. Тут-же цель перегораживало сито из сотен разноцветных, перекрещенных трасс. Винтами и крыльями его рвали штурмовики.

Теперь впереди Шейнина летело только четыре самолета. Один горел на глинистой отмели. Командир второго звена с торпедой под фюзеляжем крутился в последнем штопорном витке.

От самолета Тугова оторвалась торпеда. Она подняла воду и обозначила бурунный след. Белая нитка потянулась к дымящемуся танку и автомашине с покореженным оружием, стоящим прямо на воде. Вот она, притопленная переправа! Шейнин обогнал торпеду, чуть наклонил нос штурмовика, нажал рычаг и будто втиснул бомбовый груз в невидимую линию понтонного моста. Потом подвернул самолет и залпом реактивных снарядов накрыл берег. Уходя вверх, оглянулся. Сработали все бомбы замедленного действия, сброшенные эскадрильей. На месте переправы оползала рыхлая гора.

Шейнин пролетел немного в облаках и начал снижаться. Зацепившись взглядом за землю, встал на обратный курс и глубоко вздохнул. Казалось, пролетела вечность, а бортовые часы показывали: с момента пролета острова Зеленый прошло всего семь минут…

После вылета штурмовой эскадрильи на СКП3 приехал генерал Смирнов. Он выслушал доклад подполковника Лаврова и обратился к штурману-планшетисту:

— Где они?

— По времени подходят к станции Солнцево.

— Молчат? — Пока тихо, товарищ генерал.

— Ахтунг! Нойн! — прокаркал динамик.

Это было так неожиданно, что все на миг оцепенели. Немец сработал на тщательно выбранной, строго засекреченной волне. Первым опомнился генерал. Он в сердцах крутил ручку полевого телефона.

— Восьмого!.. Вы слышали, капитан?

Неводов слышал, но, по его мнению, это не предвещало опасности. Разное бывает стечение обстоятельств. Случайно на этой волне могла работать наземная радиостанция немцев. Капитан просил прервать разговор, так как вновь заработал передатчик на подконтрольном диапазоне.

Положив трубку, Неводов наклонился к Елене. Она держала в руке карандаш, но не писала.

— Передал позывные. Слышно слабо.

Неизвестный передатчик посыпал в эфир точки и тире только через шесть минут. Радиограмма была короткой, а в конце опять стояла цифра «13». Пеленгаторы успели засечь направление. Их пеленги скрестились на Территории, занятой противником.

— Вот так штука! — Неводов сел за стол, обхватив ладонями голову.

— Товарищ капитан, работал тот же передатчик.

— Бред! — Каждый радист имеет свой почерк. И потом…

— Ну что, что?

— Я заметила… Через ровные промежутки он дает ясную помеху, похожую на скрип дверной петли.

— Шифр! Понимаешь? Мне нужен шифр! — Неводов быстро ходил, так и не убрав с висков ладоней. — Что толку от наших перехватов? Скрип какой-то… Это, как несмазанная телега, скрипит наше дело, Лена! И с той и с другой стороны работает Тринадцатый. Эфемерное создание! Мне нужен его язык. Понимаешь? Он висит на нашей шее второй месяц! А ты про какой-то скрип!

— В каждой передаче одинаковый скрип через одинаковые промежутки времени. Похоже на автомат, — настаивала радистка.

Неводов хлопнул дверью землянки и побежал на аэродром. Генерала и подполковника Лаврова он нашел около СКП. Оба с тревогой поглядывали в небо.

— Товарищ генерал!

Смирнов отмахнулся и сделал несколько шагов в сторону. На аэродром приземлялись штурмовики. Их оказалось только пять. Пять закопченных, с многочисленными пробоинами самолетов. Последним плюхнулся на край аэродрома Тугов. Его вытащили из кабины еле дышащим, с простреленной грудью. Видно было, что только огромным напряжением воли он удерживал сознание, в глазах отражались боль и удивление. Шейнин стоял рядом с непокрытой головой. Подполковник Лавров помог уложить раненого на носилки и снял с него штурманскую сумку. К генералу подбежал один из пилотов:

— Задание выполнено! Мост взорван… Ведущий погиб.

— Отдыхайте.

— Кто шел на мост замыкающим? — спросил Неводов пилота.

— Лейтенант Шейнин.

Шейнин нехотя повернулся к подошедшему капитану и вяло ответил на приветствие. Долго не мог понять вопроса, потом тихо сказал:

— Что я видел?.. Я видел, как с обоих берегов нас молотили даже из стрелкового оружия… Ракеты?.. Может, и видел, не знаю. Зато я видел, как эскадрилью просеивали через багровое сито и как нырнул комэска!..

Лейтенант Гобовда мучился в Нижнеудинске, старинном сибирском городке, расположенном на железнодорожной магистрали между Красноярском и Иркутском. Отсюда до Алыгджера, центра Тофаларии, можно было добраться только самолетом. Его местные чекисты любезно предложили лейтенанту У-2, но шли уже вторые сутки, как самолет стоял на маленьком аэродроме, скучал вместе с Гобовдой пилот, опытный молчаливый авиатор, а Саянский хребет, через который надо было проскочить, оделся в густые мокрые облака и не открывал воздушной дороги.

Двадцать три года прожил на свете лейтенант Гобовда, в школе по географии имел пятерку, а о Тофаларии услышал впервые.

Искал он в Петровском лесхозе Корня — не нашел. Но человек с такой кличкой жил тем несколько лет назад, работал лесником, все знали его под фамилией Слюняев. От сторожа лесхоза Гобовда многое узнал про лесника. Собрал он кое-какие сведения о Слюняеве и у местных органов власти. И вот что потом рассказал полковнику.

Корней Слюняев — старый заслуженный партизан. По рождению — сибиряк. Происходит из бедной крестьянской семьи. Имел сына и жену, тоже партизанку, ее порубили казаки Унгерна. Сына Слюняев отправил к родственникам в Московскую область. А в начале тридцатых годов, как знаток леса, дал согласие на переезд в Поволжье, где создавались опытные станции лесного хозяйства. Жил один, замкнуто, хотя характеризуется знавшими его людьми добрым, отзывчивым человеком. Сын регулярно писал ему, приезжал в 1934 году, но ненадолго. Перед войной Слюняев расторгнул договор с лесхозом и уехал в Сибирь «помирать под своей пихтой» — так он сказал сторожу лесхоза. Адреса не оставил, писем не присылал. Сторож сочувственно отнесся к отъезду товарища: Слюняева сильно тревожила застаревшая язва желудка, и был он совсем плох.

Гобовда сделал вывод, что если Слюняев еще и жив, то искать его нет никакого смысла, старый заслуженный партизан вряд ли может оказаться пособником врага. Полковник Стариков не согласился с ним и предложил послать запросы о сыне. Ответы получили неожиданные: «Слюняев Андрей Корнеевич, рождения 1913–1914 годов, в Московской области никогда прописан не был».

«Место жительства Корнея Федоровича Слюняева: Тофалария (Иркутская область, Нижнеудинский район, Алыгджер). Свободный охотник».

Вот так лейтенант Гобовда впервые и услышал о Тофаларии. За время своего вынужденного безделья в Нижнеудинске кое-что узнавал о ней.

Издавна жил среди саянских хребтов народ по прозванию карагасы, что означает «черные гуси». Их юрты гнездились в глубине тайги, где-то в верховьях рек Уды и Бирюсы. Занимались карагасы оленеводством и охотой. Маленькие, грязные, они иногда спускались с предгорья, меняли в факториях пушнину на порох, дробь, соль и водку. Называли себя тофами. Кочевали тофы в дальних горах, в стороне от всех цивилизаций. Но вот на Бирюсе и других реках нашли золото. Повалили в этот край на поиски счастья промышленники, купцы, лабазники. Скрытые дремучей тайгой, опутанные древними пережитками и обманом шаманов и русских купцов, невежественные и дикие, тофы мерзли в горах, голодали, болели трахомой, хирели и вымирали. И вымерли бы, если бы не Октябрьская революция и новое правительство. Оно неожиданно сделало ставку на промыслово-охотничьи артели, которые начали мыть золото уже для новой власти. Так появились новые тёплые дома и школы… Тофов осталось немного — человек пятьсот. Поселки Алыгджер, Верхний Гутар и Нерхэ — вот и вся сегодняшняя Тофалария.

На третий день погода прояснилась. Можно было лететь. Растворился в дымке опостылевший Нижнеудинск, блестками замигала заболоченная тайга предгорий, вздыбились залесенные хребты и гольцы Восточных Саян. Старый летчик ввел самолет в широкое ущелье, проскочил его, и взору лейтенанта открылась зеленая долина. Под крыльями Алыгджер, поселок домов на семьдесят — двумя ровными рядками стоят добротные рубленые избы и кое-где юрты.

В поселковом Совете Гобовда узнал о Корнее Слюняеве. Старик уже месяц пропадал на одной из дальних заимок, выполнял охотничий план промартели. Последние две недели не подавал о себе вестей.

Дали лейтенанту проводника и вьючных оленей.

Отправили на заимку с рассветом. В первый день прошли километров двадцать…

Остановились перед закатом солнца. Проводник развьючил оленей, нарубил длинных жердей, составил из них каркас и обернул его брезентом, лишь у самой вершины оставил отверстие. Вскоре из него повалил дым костра.

Поев печеной на костре кабаргатины, запив её крепким чаем, разморённый, уставший Гобовда растянулся на подстилке из хвойных лап и сразу уснул.

Разбудил его цокот белки. Лейтенант выполз из юрты и увидел пушистого зверька на ветках ближайшего кедра. Вершина высокого лесного красавца сияла в лучах солнца, лучи пронизывали густую хвою, рассыпались золотой пылью, создавая жёлтый трепетный нимб. Гобовда ударил жердью по стволу, и любознательная белка спряталась в густой кроне.

До заимки шли ещё день. Последние таежные версты лейтенант еле волочил ноги. Увидев, что спутник выбился из сил, проводник, пожилой тоф, снял поклажу с оленя, перегрузил на другого, а Гобовде предложил сесть верхом. Так добрались до большой поляны, захламлённой сушняком, посреди которой за кривым частоколом присела, чуть не свалившись набок, старая почерневшая изба.

Проводник увидел, что нет собаки, и на ломаном русско-бурятском языке сказал: — Лай собаки тревожит ухо хозяина!

Войдя в избу, они увидели старика. Он лежал у подслеповатого окошка на дурно пахнувшей медвежьей шкуре, накрытый до подбородка теплым одеялом, сшитым из разноцветных лоскутков. Его совершенно лысая желтая голова покоилась на охотничьей сумке. Брови, усы и всклокоченная борода сбились в шерстяной комок, из которого высовывался белый заострившийся нос, да черными льдинками блестели широко открытые глаза. Старик смотрел на пришельцев настороженно и особенно внимательно на лейтенанта, одетого в военную форму с погонами на плечах. Наверное, старик не видел погон со времен гражданской войны.

Гобовда поздоровался. Проводник быстро говорил что-то на своем языке, и Слюняев отвечал ему. Так продолжалось с минуту. Проводник сокрушенно покачал головой и повернулся к лейтенанту:

— Плох. Ох, плох бин! Помирать старый бин1 Собака медведь задавил. Пропал собака!

— Чекист? — хрипло спросил Слюняев, не отрывая от Гобовды взгляда черных остановившихся зрачков, и, не дождавшись ответа, приподнялся на локтях.

Проводник поднес к его лицу фляжку, распутал густую рыжую кудель у рта и дал напиться. Слюняев жадно пил крупными глотками. Выпростал из-под одеяла костлявую руку и знаком попросил закурить. Лейтенант поджег папиросу, раскурил, дал ее старику.

— Нашли все-таки меня, варнака! — Слюняев уронил голову на сумку и смежил веки.

— Мне с вами поговорить надо, — сказал Гобовда.

— Иди с тофом, помоги развьючить оленей, поешь, — ответил Слюняев, разговор у нас будет долгий.

С разгрузкой поклажи и приготовлением пищи на костре управились довольно быстро. Пока напоили старика мясным отваром и поели сами, на тайгу пала ночь.

— А теперь, чекист, бери бумагу и пиши! — сказал Слюняев. — Не перечь, пиши сразу, повторять не буду. Не только язва, но и сухота от всей моей варначьей житухи загоняет меня в домовину. Бесов над головой вижу, значит, скоро конец! Поговорю с тобой — очищусь малость. Пиши, паря!

Слюняев рассказывал не торопясь, с частыми остановками, будто заглядывал внутрь себя, вспоминал.

…Вместе с партизанами небольшого отряда бил беляков и японцев бесшабашный, злой и крутой на руку парень Корней Слюняев. Отряд был семейный — возили за собой» партизаны жен и детей. И у Корнея был хвост: сын Федюнька, и красавица Марьяша. Командиру отряда Марьяша приходилась дочерью.

Дружил Корней с отрядным разведчиком Фаном, корейцем, маленьким, юрким, вездесущим человеком, который всегда выполнял задания командира, проникал туда, где, казалось, не мог прорваться и черт. Возвращаясь из ходок, Фан частенько приносил самогон и рисовую водку, делился с Корнеем.

При одной из выпивок насыпал Фан в душу Корнея перцу: заронил сомнение в верности Марьяши. Замечал парень и раньше, как молодые мужики посматривают на жену; одному скулу свернул в пихтаче, куда тот пробрался за Марьяшей, собиравшей ягоды. Сама жена повода к ревности не давала, хотя, чувствовал, не всегда была откровенна. Фан же разбередил самое больное место Корнея, тыкнул ему а очи Федюнькой, белоголовым Федюнькой, совсем непохожим на родителей. И сказал Фан, что знает эту тайну. Потрепал его тогда Корней изрядно, выкинул из землянки, но тот не обиделся, пообещал доказщать, и это ещё больше ранило самолюбивого, неистового в гневе парня.

Стал он следить за Марьяшей, подмечать и однажды, вернувшись раньше времени с задания, не застал жену в лагере. Потребовал отчет у командира, отца Марьяши. Тот успокоил, дескать, ушли они с Федюнгькой по его поручению к леснику на пасеку за медом для партизан.

А часом позже пришел к Корнею Фан, принес мутно-зеленой ханши. Полными берестяными туесками пил жадный до спиртного Корней, заливая потревоженную душу: «Я пришел доказать свою правоту, — сказал кореец. — Пойдем в тайгу!» И повел он тропами, известными только ему. Вел и рассказывал про бесстыдство Марьяши. Будто до Корнея путалась она с белым офицером. Корней женитьбой прикрыл ее стыд. Но она до сих пор страшно любит своего беляка и бегает к нему миловаться.

Пришли они к Синему ручью, подползли к старой брошенной заимке, и Корней увидел свой позор: на траве полулежали офицер в полном мундире и Марьяша, а между ними Федюнька играл какой-то палочкой. Не помнит Корней, как вскинул берданку и произвел два выстрела. До сих пор ему кажется, что стрелял он только в офицера. Но тогда оба полегли, и офицер и Марьяша. Федюнька убежал в тайгу.

Не помнил Корней и то, как они вернулись в отряд и опять глушили вонючую ханшу. Разбудили его через сутки, пригласили на сходку. Стояли в кругу партизан некрашеные гробы, а между ними сгорбился командир отряда, Марьяшин отец. Он говорил, что погибли два славных человека, связная Мария Слюняева и разведчик, студент из далекого Питера, проникший в логово врага под личиной офицера. Дали залп. Потом подошел к Корнею командир отряда, обнял его: «Сиротами мы остались, сынок, потеряли Марьяшу с Федюнькой!» Вырвался, убежал Корней в тайгу. Искал Федюньку. Листья ел, сучья грыз с отчаяния. Через несколько дней вернулся в отряд сухой, как скелет, но признаться ни в чем не смог.

Лейтенант, слушая рассказ Слюняева, понемногу скисал. Неужели он продирался в эту глушь, чтобы выслушать исповедь убийцы и успокоить его: мол, за давностью преступление ненаказуемо, зря затратил время и государственные деньги.

— Я бы хотел у вас спросить… — начал он.

— Не перебивай, чекист! Записывай дальше!

…Так и не нашел Слюняев силы рассказать товарищам о злодеянии, носил внутри горе и муку. А Фан не давал забыть, нет-нет да и напоминал, связывал тугой ниточкой. Однажды сказал: «На совести твоей, Корней, тяжелый грех и перед богом, и перед людьми, но я умру с этой тайной. Только и ты выручи. В одном селе у русской девки появился от меня ребеночек. Я не хочу ей позора и вот уже несколько лет скрываю мальца в китайских фанзах. Твой Федюша пропал. Отдай мне его метрики, пусть, мой малец будет крещеным и примет твое имя». Знал: Корней отказать не посмеет, в то время он мог и черта в пасынки взять и считал бы это добрым делом.

— Вот как у меня появился сын, — продолжал Слюняев. — Заметая варначьи следы, удрал я из Сибири в Поволжье при первой возможности. Думал, никто не сыщет. Ан нет, пожил малость и получаю письмо из Подмосковья. Гляжу, от сына.

«Сын» сообщал «папане», что живет-здравствует у родни, передавал привет от дяди Фана. Немного погодя прислал деньги. Промолчал сначала Слюняев, потом хотел ответить, да адресок на конверте не полностью выписан был, без улицы и номеров. Ну и ладно, подумал тогда, доброе дело сотворил в жизни, и деньжата нелишние. А то, что отцом называл незнакомый парняга, даже убеждало — не зря коптил белый свет. Обещал «сын» свидеться с «папаней» и в тридцать четвертом году пожаловал в гости.

— Думал я, как толковать с ним буду? — рассказывал Слюняев. — Да только не спросил он ничего, будто знал все. Парень здоровый, красивый, как токующий глухарь. Охотились мы с ним, по грибы шастали. А через недельку открылся он: кое-какие бумажки нужны из сельсовета, учиться дальше хотел по военной линии.

— Почему вы считаете, что по военной? — спросил Гобовда.

— В одной из справок о происхождении там говорилось, написано было, будто дана она для представления туда, где летчиков обучают. А уж точнее, как выведено там, не помню.

Слюняев замолчал. Тщетно лейтенант задавал ему вопросы. Старик напился воды и будто заснул.

Проводник посоветовал укладываться на ночь. Недовольный Гобовда улёгся одетым на спальном мешке. Сон не шёл. «бросил хитрый старик приманку и примолк. Растолкать его, что ли?» — думал Гобовда. В мерцающем свете то приближались, то удалялись черные, мохнатые от пакли в пазах стены избы, сизо отсвечивала винтовка проводника на ржавом гвозде. Оплывали свечи. Роилось, жалило комарьё. Лейтенант ворочался, кряхтел, плющил на лице маленьких кровопийц.

— Не спишь, чекист? — тихо позвал Слюняев. — Вставай, пиши. Малость сил не хватило, провалился я.

Гобовда вскочил, поспешно разложил на столе бумаги. Дальнейший рассказ слушал под мирный храп проводника.

Уехал «сын» и пропал, как в омут бултыхнулся, — ни писем, ни денег, ни слуху ни духу. И забыл бы о нем Слюняев, не пожалуй в лесхоз перед самой войной Фан. Пришел ночью, тайком. Одним лишь видом своим всколыхнул недобрую память. Но, оказывается, Фан с этим и приехал. Приехал напомнить. Прямо сознался: знал о невинности Марьяши и навел пьяного Корнея на убийство с определенной целью. Красный разведчик пронюхал о Фане недозволенное и в тот раз должен был сообщить Марьяше: Фан — шпион. Да не успел, прикончил его Корней. Услышав такое, взбешенный Слюняев бросился душить Фана. Тот оказался ловчее, сшиб лесника, избил и спросил:

— Сейчас с тобой разделаться, грязная морда, или отдать в руки чекистов? Они с удовольствием повесят тебя на первой осине! Ведь о том, кого ты убил, сейчас коммунисты книги пишут, он их герой. Им очень хочется узнать, на чьих лапах его Кровь.

Сник Слюняев. Животный страх превратил его в тряпку. Фан хихикал. Только теперь его звали не Фан, а Хижняк…

— Но он же кореец! — воскликнул Гобовда.

— Опосля я ему говорил, что прозванье не личит. Посмеялся, обругал меня бестолочью.

— Про сына вспоминал?

— Напомнил я, он плюнул. На белом свете, говорит, у меня таких «сыновей» что комарья в тайге. Открестился Фан от парня… Задание дал мне по взрыву одного моста, по его весточке. Не стал я ждать, смотался сюда, к. тофам. Я все поведал как на духу, чекист.

— А скажите, Слюняев, семью Гольфштейн из города Энгельса вы знали? Встречаться приходилось с кем-нибудь из них?

— Нет, таких не знавал… Буди тофа, подпишем с ним твои бумажки.

…Глубокой ночью крепко спящего лейтенанта разбудил выстрел. Из винтовки проводника застрелился Слюняев.

Проводив до дверей кабинета члена Военного совета армии, генерал Смирнов прислонился лицом к косяку. Суровые слова политработника не выходили из головы. Почему не обеспечена внезапность при налете на понтонные мосты? Чем объяснить большие потери личного состава за последнее время? Понимает ли генерал невосполнимость моральных последствий?

Генерал помедлил и решительно открыл дверь в комнату оперативного отдела. Кроме капитана Неводова, там никого не было. Он еще с вечера попросил разрешения поработать в этой комнате, воспользоваться документами отдела.

Настольная лампа с плотным картонным абажуром высвечивала круг на столе и узловатые руки капитана, перелистывающие бумаги. Увидев Смирнова, капитан встал.

— Я на минуту, — генерал сел напротив Неводова. — Скоро утро… Вздремнул бы.

— Бессонница — необходимое приложение к нашей работе.

— Я тоже не могу… Этот голос…

— «Ахтунг! Нойн!», да?

— Тот, кто каркал в воздухе, работал русским микрофоном. Как вам объяснить?.. В свое время я испытывал самолетные рации. Попадались и их, трофейные из Испании. «Телефункен и сын» тогда уже снабжали фашистов отличной связью… Я неплохо владею немецким. Правда в произношении есть нюансы. Но у меня стопроцентный музыкальный слух, отличить на родном языке говорит человек или нет. А тот голос… в общем, говорил русский человек!

Неводов снял абажур с лампы, в комнате стало светлее.

— Допустим, товарищ генерал. Но тогда эти два слова могли быть только, вспомогательными к предшествующей информации?

— Вы так думаете?

— Ну а что скажут эти слова несведущему человеку?… Допустим, что информация была, вот тогда… Но и тогда работа агента открытым текстом глупа и маловероятна… Правда, еще Достоевский писал, что почти каждый в момент преступления подвергается какому-то упадку воли и рассудка. Значит, что-то неожиданное произошло в отработанном плане. Что?.. Предположим, говорили с нашего самолета. Кто?

— Пожалуй, летчик.

— А по-моему, стрелок, — возразил Неводов. — Но это пока не так существенно. Помогите мне, товарищ генерал, осмыслить одну ситуацию. Сопоставляя рассказ пилотов и план, я вижу, что он не выполнен в некоторых пунктах… совсем незначительных.

— Задание выполнено, вот главное.

— После прохода острова Зеленый по штурманскому расчету самолеты должны накрыть цель через десять минут, а они все отбомбились… через семь. Почему?

— Пожалуй, сумма ошибок: превышалась расчетная скорость полета, попутный ветер оказался сильнее, чем думали.

— Вот метеосводка. Здесь указан ветер максимальный — пятнадцать метров в секунду. Вот вам навигационная линейка, прикиньте все возможные ошибки.

Генерал взял линейку и произвел несколько расчетов. Получалось несуразное. Чтобы покрыть расстояние от острова до переправы за семь минут, требовался ветер более тридцати метров в секунду. Такие порывы могли быть только при грозе.

— Грозы не было! — будто угадал его мысли Неводов.

— Предварительный расчет верен. Летчики скорость не превышали.

Они сидели и смотрели в глаза друг другу. У обоих было предчувствие большой беды. Генерал догадывался. Неводов знал почти наверняка.

— О плане знали только те, кто тогда находился у меня в кабинете. Летчики только за час… Кое-кто из штаба армии… — Летчиков осталось пятеро. Один в госпитале, — Неводов отвел взгляд от лица генерала и посмотрел в окно. Оно светлело.

Где-то далеко на востоке рождался новый день.

Утром этого дня по срочному вызову все командование сводной авиадивизии вылетело в штаб армии. Там генерала и подполковника. Лаврова пригласил командующий, а Неводова провели в большое полуподвальное помещение, где собрались ответственные работники СМЕРШа. Начальник контрразведки Кронов, кряжистый, с угловатой бритой головой, сидел в начале длинного стола и курил папиросу за папиросой. Кивком он указал место Неводову и быстро заговорил, постепенно повышая голос:

— Давненько не было такого представительного совещания. И если бы этот (резкий жест в сторону Неводова) не сел в лужу, так и не собрались бы… Вчера из штаба сводной авиадивизии поступила победная реляция: уничтожили главную немецкую переправу через Сейм! Почет и слава! Да… если бы переправа была уничтожена! Но немцы провели вас, капитан Неводов! Подождите морщиться, подождите. Ваши летчики, потеряв четыре самолета, высыпали взрывчатку на ложную переправу! А настоящая действует, Неводов, действует! По ней преспокойно катятся моторизованные части в район предстоящего контрнаступления! От двух групп лучших разведчиков армии, посланных на обозначение цели, никого не осталось!.. Вы понимаете, Неводов? Понимают ли сидящие здесь, что произошло?.. Выходи сюда, Неводов, выходи, чтоб все тебя видели, и рассказывай, делись опытом!

Капитан встал, но на середину комнаты, куда позвал полковник, не вышел. Его глухой, предательски вздрагивающий от обиды голос слушали в напряжённой тишине.

— Мне ясна картина провала вчерашней операции. Ее истоки далеки и известны товарищу полковнику. В моей зоне действует агент противника, имеющий передатчик. Перехвачено три радиограммы, расшифровано — ни одной. Полагаю, что предпоследняя, самая длинная, информировала о налете на переправу… Кто агент? Несомненно одно: он близок к штабу дивизии или армии, добывает информацию из первых или вторых рук. Один ли? Предполагаю — группа. Небольшая, мобильная. Более подробную версию доложу письменно, а сейчас о другом. Опростоволосились мы все, товарищ полковник! В моем отделе два человека, я да радистка. Один оперативник погиб, второго вы забрали с повышением. А кого дали взамен, несмотря на мои неоднократные просьбы?

— Не прибедняйтесь! Работать лучше надо! — выкрикнул полковник.

— Легко сказать!.. Я вас просил подключить на мою зону пеленгатор штаба армии и соседней танковой бригады, а вы…

— Дано распоряжение, Неводов, дано!

— С сегодняшнего дня. Но операция провалилась вчера! И главное — мы не можем читать перехваченные радиограммы. Наши дешифровщики не справились, а вы из-за ложного сохранения престижа не попросили помощи Центра.

Вошел дежурный по штабу и вызвал полковника Кронова к командующему… …После обеда Кронов провожал Неводова к самолету и говорил уже спокойным тоном:

— Под видом пополнения пришлю к тебе людей. Блокируй все точки, рассади везде. Думай, друг, думай. Ты понимаешь, в каком положении мы второй месяц? А на мою резкость не обижайся, все мы не ангелы.

— По-моему, вы недооцениваете…

— Думай, Неводов, думай! — оборвал полковник. — Голова у тебя есть, руки я тебе даю, но пользуйся и нюхом. Понял меня?

— Понял!

СИ-47 плыл в облаках, неся на борту командование авиадивизии. Узкие глаза начальника разведки печально разглядывали через блистер землю, по которой не ступят уже неслышными духами его пропавшие джигиты. Начштаба мрачно грыз початок кукурузы, не замечая, что зерна давно уже съел. Генерал Смирнов с подполковником Лавровым вели самолет по приборам. Облака густели, серая кучевка вскипала, накапливала грозовые заряды. Генерал толкнул от себя штурвал, и самолет пошел на снижение.

СИ-47 приземлился на аэродроме штурмовиков. Генерал на своем «газике» подбросил Неводова до землянки. Высаживая, сказал:

— Завтра в восемь утра через наш аэродром проследует транспортник с представителями Ставки. Пойдет «сереньким», без видимой охраны. Вы поняли?

— Да, товарищ генерал!

«Газик» рванулся и скрылся в пыльном клубке. Упали первые крупные капли дождя. Неводов опустился в землянку.

— В ваше отсутствие в четырнадцать ноль пять работал тот же передатчик, тридцать секунд. Вот текст цифрограммы, — протянула листочек Елена.

Капитан быстро обзвонил радиопосты. Отличились пеленгаторщики штаба армии и вступившие в действие радисты танковой бригады. Точка пересечения пеленгов оказалась вне зоны Неводова. «Теперь ты почешешь лысину, полковник!» — незлобиво подумал капитан и разложил карту. Сопоставив данные, не удивился, что пеленг танкистов оказался «плывущим», непостоянным. Подтверждалась мысль: передачи ведутся с быстро двигающегося объекта, возможно с самолета. Догадка возникла при прочесывании леса после первой пеленгации передатчика, тогда не только следов радиста, но и вообще никаких следов не было обнаружено в заболоченных зарослях.

Кто же был в воздухе в 14.05 часов?

Вскоре капитан получил сведения. В запеленгованном районе пролетали группа бомбардировщиков и связной самолет У-2.

Неводов, вооружившись транспортиром, нанес линии пеленгов на карту, а «плывущий» сектор танкистов пересек линию штабников в двух точках.

Бомбардировщики и У-2 отпадают — они шли к линии фронта и от нее, а курс самолета-радиостанции ложится вдоль линии фронта… Какова скорость? «Решай задачку. Неводов, решай!» — сказал бы полковник… Передающий объект работал 30 секунд. За это время пеленг танкистов передвинулся по штабному на два километра. Ага! Два километра за полминуты… выходит… выходит 236 километров в час. Значит, правильно: не ноги, не лошадь, не автомашина, а самолет! Такую скорость имеют транспортники ЛИ-2 и СИ-47. Если продлить пеленг штабников, то он упирается в наш аэродром… СИ-47… Так на СИ-47 в это же время летел он, Неводов. Чушь какая-то!.. За штурвалами сидели генерал с Лавровым, в грузовой кабине он, начальники штаба и разведки. Все на виду!.. Нет, капитан закрыл глаза, пытался сосредоточиться. Ну и что? Ерунда, ерунда… Постой, постой, Лена говорила про какой-то скрип… скрип… скрип… А если и вправду автомат?

Голова гудела, но Неводов чувствовал, что близок, очень близок к разгадке. Он собрал воедино все действия неизвестного радиста, проанализировал события за последнее время. Напрашивался определенный, но невероятный вывод. А почему невероятный? В самолете их было пятеро. Он не в счет. Остаются четверо… Надо отвлечься, отвлечься, дать отдохнуть серому веществу…

Неводов из нижнего ящика достал продолговатую коробку, открыл ее и, откинувшись на спинку стула, разглядывал желтые, белые, бурые кругляшки монет, аккуратно разложенные в неглубоких карманах. Отдыхал. Сзади бесшумно подошла Елена. Капитан оглянулся, рассеянно посмотрел на нее.

— Вот взгляни, Еленка, на этот великолепный золотой рубль. Восемнадцатый век. Чеканился для нужд елизаветинского двора… Ты что-то хотела спросить?

— Товарищ капитан, можно я съезжу в госпиталь к лейтенанту Тугову? Я отдежурила… Я быстро вернусь. В госпиталь едет подполковник Лавров. Обещал подвезти.

— А?.. Да, да, поезжайте, Лена.

Нет, видно, покоя не будет. Девять человек стоят перед глазами. Девять загадок! И четыре из них высшие работники штаба…

Подполковник Лавров подъехал за Леной Васенко к низкому длинному бараку — общежитию зенитчиц. Рявкнул сильный клаксон «опеля». Елена вышла быстро, будто стояла за дверью. Усевшись на переднем сиденье, она положила на колени кирзовую командирскую сумку, повернула к себе зеркальце заднего вида, сняла пилотку и стала поправлять пышные русые волосы. Потом долго копалась в сумке, доставала пилку и занялась своими ногтями.

Лавров понял, она умышленно ищет какое-нибудь занятие, чтобы оттянуть разговор, и молча вел машину, виртуозно избегая тряски на довольно неровной, кочковатой дороге.

Имея любительское удостоверение радиста-коротковолновика, Елена прибыла в БАО штурмового полка связисткой, и ее посадили на микрокоммутатор зенитного дивизиона. Работа скучная и однообразная. Она писала рапорты о переводе на радиостанцию и даже на должность стрелка-радиста штурмовика. Один из таких рапортов попал к Лаврову. Он хорошо помнит ту первую встречу. Перед ним стояла девушка с поразительно большими карими ласковыми глазами. Он долго смотрел в них, смотрел с удовольствием, давно не испытываемым. Крупный прямой нос, сочные губы, приоткрытые в смущенной улыбке, русый локон, озорно выскочивший из-под сдвинутой набок пилотки, но лучше всего были глаза. По ним он определил ее характер, по ним читал ее мысли, в них он видел облака, сидя спиной к окну. Нет, в стрелки она не годилась. Уже в разговоре, исподволь рассматривая ее ладную фигуру, он продолжал думать о ее глазах и о том, что постарается ей помочь. Случай представился, когда Неводов достал себе радиостанцию, вытащив ее с помощью разведчиков из разбитого немецкого танка. Капитану не положена была штатная единица радиста, но Лавров забрал Елену из зенитного дивизиона якобы в мотористы и отправил к Неводову.

— Вы все твердо решили, Елена Ивановна?

Она поняла, о чем спрашивает Лавров, и немедля ответила:

— Да.

— А как он?

— Не знаю… но это все равно.

«Опель» подкинуло на ухабе. Лавров рывком выправил руль, передернул рычаг передачи.

— Желаю вам счастья.

— Спасибо, товарищ подполковник!

— Только не забывайте старых друзей… Как с работой?

— Спасибо, все хорошо.

— Говорят, у вас успехи? Кого-то выловили в эфире? — Лавров въехал в открытые ворота госпитального двора. — Прошу!

В приемную главного врача они вошли вместе. Несмотря на поддержку подполковника, врач отказал — в просьбе посетить лейтенанта Тугова.

— Вы должны понимать, какое у него состояние!

— Он вернется в часть? — спросил Лавров.

— Сделаем все возможное.

— Доктор, хоть одним глазком взглянуть! В щелочку! — просила Елена, прижимая руки к груди. — Позвольте, доктор!

Мимо раскрытой двери санитар прокатил операционную тележку. В ней лежал человек, покрытый простыней с головы до ног. Главврач вышел из комнаты и проводил тележку взглядом.

— Его оперировали, — сказал он. — Можете посмотреть только через дверь.

Заглянув в палату, Елена увидела одиночную койку и на ней запеленатого в бинты Тугова. Тканевое одеяло прикрывало его ноги. После тяжелой операции он был в сознании. Будто ощутив посторонний взгляд, Тугов вздрогнул, шевельнулся, сморщился от боли.

Елена закрыла дверь и побрела по гулкому коридору, натыкаясь на встречных. Около дежурной медсестры остановилась, достала из полевой сумки карандаш, лист бумаги и, присев к столу, написала: «Выздоравливай, Васенька! Мы ждем тебя. Ребята передают большой привет! Ты извини, но я напишу к тебе домой, что все в порядке. Ведь не надо расстраивать, правда? Женя без тебя скучает. На всех злится, рычит и расспрашивает каждого, кто слышал немца в эфире. Большинство ребят считают, что это был наземник, случайно увидевший наши самолеты. Все может быть.

Выздоравливай. Возвращайся. Целую за всех ребят, кроме Жени. Он говорит, что это бабьи нежности. Ждем. Лена».

Она сложила лист в привычный треугольник.

— Пожалуйста, прочитайте лейтенанту Тугову, как только ему будет лучше, — попросила она медсестру.

— Хорошо, товарищ сержант, — уважительно ответила та и теплым взглядом проводила девушку до двери. Потом, пользуясь свободной минуткой, положила на стол руки, на них голову. Хлопнула дверь. Медсестра встрепенулась и с удивлением посмотрела на вошедшую Елену.

— Что-нибудь забыли? — Да, простите! Дайте мне, пожалуйста, письмо. И она вымарала все строчки о немце в эфире.

Грозовые тучи прижали самолеты к земле. Скучающие без боевой работы летчики по приказу комдива собрались у СКП для тренировки по радиообмену. Короткая беседа начальника связи, и все разошлись, уселись в кабины самолетов.

С СКП поступил приказ: настроиться на частоту № 1. Вскоре первый летчик подал голос:

— «Голубь-три», я «Чайка», как меня слышите? Прием.

— Слышу отлично. Доложите о количестве бензина и боезапаса, — запросил «Голубь»

Поочередно радист с СКП переговорил со всеми летчиками.

Начальник связи доложил генералу, что среднеарифметическая оценка занятий хорошая. А капитан Неводов доложил полковнику Кронову, что эксперимент не удался. Ни генерал, ни сержант Васенко «голос» не опознали. Других людей привлечь к опознанию Неводов не посчитал возможным.

— Тянешь, капитан, тянешь! — негодовал полковник. — Именно в четверке летавших на переправу твой козырь! А может, раненый, который в госпитале? Действуй, Неводов, действуй! Твои соображения насчет дивизионного верха имеют под собой зыбкую почву. Я лично процедил каждого из них с малых лет, и ни одной компрометирующей строчки в делах.

— А мою версию доложили Центру?

— Успеется, Неводов, успеется. Поспешность вместо лавров может принести похоронный венок. Шучу, конечно… Ты жми на эту четверочку летунов. На задания их ни-ни! Любой предлог подыщи. То, что не узнали голос, ничего не значит. Вот почитай вывод эксперта.

Неводов взял протянутую бумажку. «…Возможность изменения тембра голоса механическим путем (регулятор тембра), искажения его по техническому состоянию ларингофонов (изменение влажности угольного порошка, коррозия мембран и т. д.), неплотное прилегание ларингофонов к горлу, а также искусственное изменение голоса могут не привести к положительному результату проводимого опыта. Неблагоприятные стечения технических и метеорологических обстоятельств могут вообще исключить положительный результат».

— Уяснил?

— Вот несколько запросов, товарищ полковник. Распорядитесь разослать быстрее.

— Сделаем. Сейчас работаем только на тебя…

Погода разведрилась, пришел антициклон с горячими ветрами, и дивизия работала в полную силу. Не дремали радисты и пеленгаторщики. Они «гуляли» по всем диапазонам, надеясь засечь Тринадцатого. Но он молчал, косвенно подтверждая версию полковника Кронова, что все передачи велись кем-то из пятерых летчиков, сейчас не летающих. Дешифровщики воздушной армии и подключившиеся специалисты Центра бились в поисках кода ранее перехваченных цифрограмм. Под строгое, но не навязчивое наблюдение были взяты все подозреваемые, но и это не давало результатов.

Не продвыигалась с фактической аргументацией своей версии, Неводов потерял покой. Его раздражал нажим полковника Кронова и его попытки параллельно вести дело. Если раньше о поисках неизвестного радиста знали только работники контрразведки и высшее командование, то теперь слухи и догадки гуляли по штабным кабинетам.

В это же время вдали от фронта торопился закончить свое дело лейтенант Гобовда. Поисками «сына» лесника Слюняева заинтересовался Центр. Был объявлен всесоюзный розыск, в него включились чекисты многих городов и милиция. Раскапывались архивы всех военных училищ и школ за 1934 год.

В одном из военно-авиационных учебных заведений среди курсантов, поступивших в 1934 году, значился Федор Корнеевич Слюняев. Находка так обрадовала Гобовду, что он немедленно телеграфировал о ней полковнику Старикову. В ответ получил теплое поздравление.

Но лейтенант Гобовда поторопился. В выпускных документах фамилия Слюняева не значилась. «Отчислен? Когда? Куда направлен?» — задавал себе вопросы Гобовда и ответов не находил. Пожелтевшие пыльные бумаги молчали. Значит, нужно было искать людей, работавших в училище в то время.

И он нашел человека, знавшего курсанта Слюняева и даже учившего его. Им оказался пожилой инструктор, ветеран училища. Вот как записал Гобовда его рассказ.

«…Как же, помню! Отличный был курсант, талантливый! Только фамилия у него подкачала. Слю-ня-ев! Чувствуете, как некрасиво звучит? По его просьбе я сам ходатайствовал перед начальством о разрешении заменить фамилию на более благозвучную. Разрешили. И правильно, разве можно летчику с такой фамилией? Оформляли законно, через газету. А вот на какую сменил, запамятовал. Дело было перед самым выпуском и придумал он её себе сам. Тогда за компанию ещё трое ребят поменяли свои фамилии. Так что не обессудь…».

Установить это Гобовде было нетрудно. В одном из старых номеров газеты «Ейская правда» нашлось объявление, что А. К. Слюняев пожелал стать А. К. Кторовым. Вырезка из газеты перекочевала в папку к Гобовде.

Итак, Кторов?

«Лейтенант Кторов А. К. закончил курс обучения в 1936 году и направлен в в/ч 22539 на должность летчика-истребителя с предварительным предоставлением краткосрочного отпуска» — значилось в документах.

Теперь следователю Гобовде предстоял путь в Казахстан — по распоряжению полковника Старикова — без заезда в Саратов. Лейтенант на автомашине преодолевал пустыню Бетпак-Дале и горько сожалел, что вместо живого дела он гоняется за тенью какого-то Слюняева-Кторова, воюет с каракуртами и фалангами — мерзкими жителями пустыни. После всех мучений он, все же благополучно прибыл в военный городок, где когда-то базировалась нужная ему часть. Сейчас вместо нее существовало другое подразделение — филиал авиационного соединения.

Опять архивная пыль, затхлые бумаги, имена, имена, имена. Гобовда задыхался в жаре и пыли, беспрестанно пил тёплую противную воду. Дверь домика, в котором покоился архив, лейтенант запирал — не хотел, чтобы его, полуголого, мокрого и грязного, кто-нибудь видел. Чекист не должен вызывать улыбочки. Чекист — это кожаная фуражка и куртка, маузер, взгляд, пронизывающий врага насквозь, смертельная хватка и победа! Так думал Гобовда раньше, когда давал согласие и полкчал путёвку в райкоме комсомола.

«Вот тебе белка… а вот и свисток!» — думал он сейчас, размазывая грязь по потному лицу и поливая макушку водой из бутылки.

Гобовда переворошил горы бумаг и почувствовал, что тонет в них, уже не воспринимает текста, теряет самообладание. Он поймал себя на том, что, не забыв еще одних фамилий, читает другие и в голове рубится винегрет из начальных слогов, складываясь в бессмысленные сочетания: ШуМиКаРаТуБо!

Наконец следователь сдался и попросил у командира части помощников. Тот с большим трудом выделил трех солдат. Лейтенанта Кторова А. К. в списках личного состава в/ч 22539 не нашли. Никогда не прибывал человек с такой фамилией в часть!

Этот финал не обескуражил Гобовду — он ждал его. Еще когда трясся в грузовике по пустыне, думал о такой возможности и намечал два варианта.

Первый. В архиве есть след Кторова. Тогда двигай, лейтенант, дальше по следу.

Второй: если это действительно зверь (а в этом Гобовда еще сомневался), он попробует запутать след, и тогда пригодится все, что есть в следственной папке.

Пришлось развязать папку. Пришлось снова с первого листочка перевернуть архив. Забыв про фамилию, помня только имя-отчество, Гобовда отобрал восемь личных дел, в каждом из которых значилось: «Имя, отчество — Федор Корнеевич», Восемь личных дел сверил с одним — тем, что покоилось в папке еще с училища. У одного Федора Корнеевича данные были капля в каплю, как у Слюняева-Кторова. Сходились место, месяц, год рождения и другие отправные данные, вплоть до оценок в экзаменационном листе. И «папаня» у него был старый партизан К. Ф. Слюняев, и не Кторов он был…

Впрочем, не все сходилось. В копии личного дела указывалось, что он женат, назывались имя и адрес жены, учительницы небольшого кишлака, но больше всего лейтенанта поразила приписка, сделанная чьим-то бисерным почерком: «По сообщению жены, получившей похоронную, погиб в боях на р. Халхин-Гол в 1939 году».

Жена погибшего летчика жила в кишлаке Тахтыш-Чок. Нужно ехать туда.

В этот день с юга в пустыню ворвался свирепый ветер бискунак. На дороги и тропы он двинул барханы, поднял в воздух пласты бурого колючего песка.

Вся пустыня до горизонта была завернута в серое пыльное облако. Плотный ветер ощущался как живая масса. В небо гигантскими черными воронками уходили смерчи. Блеклый утренний свет еле пробивался сквозь мглу. Казалось, все живое попряталось, притаилось и пережидало бурю! Но нет! Сквозь ураган двигались люди. Гобовда и шофер ложились грудью на ветер и шли. Ни раскаленный песок, бьющий по забинтованным лицам, ни сыпучий грунт, засасывающий ноги, ни жар пустыни, обжигающий легкие, не останавливали их. Взбираясь на барханы, они падали на четвереньки и ползли, помогая друг другу. Иногда присаживались за каким-нибудь из песчаных бугров, сверяли по компасу направление и снова брели вперед. Останавливались, осматривались. Но пустыня была закрыта мутной, непроницаемой завесой, бархатные цепи казались волнами бушующего моря. Желтыми волнами. В них, как и в голубых, гибнут, только не тонут, а умирают от жажды.

Время подходило к полудню. Горячий воздух перехватывал дыхание. Даже гранит не выдерживает дневного жара пустыни — трескается, а люди шли, волоча ноги по сыпучему песку. Остановки стали чаще, отдых продолжительней. Гобовда начал отставать. Пройдя еще немного, он сел на песок. Черный вихрь угрожающе пронесся над его головой. К нему вернулся спутник и, оттягивая бинт, закрывающий рот, закричал:

— Товарищ лейтенант, где-то здесь, совсем немного осталось. Не найдем, тогда…

— Что тогда?

— Взгреет меня командир части за оставленную машину! — он махнул рукой и, выплевывая песок, помог подняться. — Не отставайте.

Поддерживая друг друга, они взобрались на холм и свалились в мягкую горячую пыль. Шофер сел, повернулся спиной к ветру, посмотрел в сторону, где, как ему показалось, виднелись какие-то силуэты. Внезапно он вскочил, протер глаза: прямо перед ним маячил кусок глинобитной стены и пригнувшийся к земле куст саксаула.

— Товарищ лейтенант, перед нами кишлак Тахтыш-Чок!

— Спасибо, друг, ты не шофер, ты волшебник. Ты настоящий солдат! — Белые потрескавшиеся губы Гобовды попытались сложиться в улыбку: — Благодарю за службу.

Старенькая полуторка неслась по наезженной дороге, поскрипывая на перекатах. Василий Тугов трясся в кабине, проклиная дорогу. Над автомашиной проревело звено штурмовиков. Тугов проводил их взглядом и вздохнул. В небе множился гул авиамоторов. Потрескивали пулеметы. Смещаясь на восток, шел бой. Маленькие крестики в небе описывали круги, взмывали, падали вниз, объятые пламенем и дымом. Тугов начал отличать самолеты. Вот пара «Яковлевых» рассекла звено «мессершмиттов». Ведущий на большой скорости, как рыбка, нырнул под живот чернокрылого, и сразу послышалась пулеметная дробь. Промаха быть не могло — стрельба велась с очень короткой дистанции. Из пробитого радиатора «мессершмитта» распылялась белая водяная полоса. Потом появилась струйка дыма, и он вздрогнул, завис, факелом пошел вниз.

«Аэрокобры» отбивались от «фокке-вульфо. в». Головной «фокке» дал сильную дымовую завесу. Тугов определил: из крыльевых пушек, из синхронных, трасса незаметна. Наш ведущий энергично ушел из-под обстрела, ведомый… ведомый опоздал. Что это! Тугов схватил за плечо шофера.

— Стоп! Остановитесь! Стой, говорю!

От резкого торможения занесло кузов. Тугов выпрыгнул на ходу, еле удержавшись на ногах. Сбитый летчик падал; не раскрывая парашюта, затяжным прыжком уходил из зоны боя. Над ним появился белый язык. Купол наполнился воздухом и сразу обмяк, как проткнутый мяч. В стороны полетели обрывки шелка. Они белыми пятнами держались в небе, а летчик, кувыркаясь, приближался к земле, стремительно, неудержимо. Верхушка холма скрыла его.

Тугов побежал. Там, за бугорком… Резкая боль в легких подогнула колени, и он перестал махать руками, прижал их к груди. Вот парашют… спутанные стропы… распластанный человек. Тугов приподнял летчику голову, ладонью стер с лица красную землю, пошевелил мягкую, как резина, руку. Сзади тяжело дышал подбежавший шофер.

— Что, лейтенант?

Тугов показал на парашют. На разорванных кусках зияли дыры с желто-черными рваными краями. Шофер взял полотнище, и оно расползлось в его руках.

— Похоже, кислотой! — разминал он в пальцах и нюхал бурую массу.

— Подгоняй машину, — сказал Тугов и прикрыл погибшего остатками парашюта.

Теперь автомобиль осторожно огибал рытвины, плавно взбирался на бугры. Тугов смотрел на бездыханного летчика, лицо которого, почти без ссадин, покойно смотрело в небо открытыми глазами.

При подъезде к военному городку Тугов увидел стоящего посреди дороги человека. Узнал Евгения Шейнина. Шофер остановил машину. Шейнин взялся за борт:

— Звонил в госпиталь, узнал о твоем выезде и вот… встречаю.

— Спасибо, Женя.

— Скукотища без тебя. Пока ты валялся, я ведь на задания не ходил зачехлили намертво. Кладовщиков и каптеров обучаю, от комбата благодарность поступила.

— Я тоже теперь, наверное, подштанниками заведовать буду.

Шофер нетерпеливо засигналил.

— Залезай, Женя, посмотри…

Шейнин встал на подножку, прыгнул в кузов. Глядя на мертвого летчика, медленно разогнулся. Снял фуражку.

— Истребитель-латыш с «тройки». Помнишь, прикрывал нас в первом полете… Падал парень, а глаза не закрыл, так и глядит синими. — Шейнин оторвал полоску перегоревшей ткани от парашюта и задумчиво рассматривал ее, пока ехала машина.

— Остановимся у землянки СМЕРШа, Вася, топай прямо к капитану, расскажи. А я его отвезу… Койка твоя пустая, я придержал. Жду, не задерживайся, и Елену приглашаю… Эй, шеф, остановись!

У землянки Неводова Тугов сошел. С порога улыбнулся вскочившей из-за рации Елене и бросил на стол кусок истлевшего шелка.

— Еще один! — сказал капитан, будто через силу поднимаясь со стула. Здравствуй! Пойдем к парашютоукладчикам… Надо, Василий!

Переглянувшись с Еленой, Тугов пошел за капитаном. Потом вернулся, торопливо чмокнул девушку в щеку и шепнул:

— Приходи вечером к нам в комнату, Женька тоже приглашал. Ага?

Неводова он догнал бегом. Они вошли в большой утепленный сарай, где на длинном столе был растянут парашют из белого матового шелка. Молоденький ефрейтор-укладчик держал в руках сожженный кислотой венец купола. Увидев Неводова, ефрейтор вытянулся, приподнял худые плечи и на холодный кивок офицера ответил взахлеб:

— Здравь жела, товарищ капитан!

— Где начальник?

— Вызван в штаб, товарищ капитан!

— Оставьте нас одних, ефрейтор. Вернетесь через полчаса, — и Неводов пошел в дальний угол помещения, где в полутьме угадывались шкафы с гнездами для парашютов. — Ты мне не новость принес, Василий Иванович. Сегодня утром. подполковник Лавров вернул свой парашют, обнаружив на сумке темное пятно. При проверке нашли еще четыре испорченных, в том числе генеральский. Под клапаны ранцев введен аккумуляторный электролит. — Капитан открыл дверцу с просверленными отверстиями для вентиляции. В углублении шкафа лежала парашютная сумка. Шкафчики под номерами. Парашюты разложены одинаково. — Неводов прикрыл дверку. — Теперь просунь палец в центральное отверстие, и ты упрешься в ранец. Кто-то и упирался, но только шприцем. На всех сумках проколы именно в этом месте… Какая часть полотнища под клапаном?

— Верхушка купола.

— Вот именно! Есть приказ: начальника парашютной службы и укладчика взять для следствия. Арест произведешь ты.

— Почему я?

— Лейтенант Тугов приказом командира дивизии с сегодняшнего дня временно зачислен в мой отдел… Ясно? Действуй.

Неводов дал Тугову еще несколько поручений, и выполнение их затянулось до позднего вечера. Когда Тугов вернулся, в небе проклевывались первые звезды. У двери землянки стоял часовой.

— Все выполнено, товарищ капитан.

— Под столиком радиостанции в шинели котелок с кашей и чайник. Хлеб в столе. Пожуй, — сказал Неводов.

Тугов нагнулся, развернул старую шинель. На крышке алюминиевого котелка лежала записка: «Моя очередь вечерней приборки. Попозже отпрошусь у старшины и приду. Лена».

Тугов ужинал и смотрел на писавшего Неводова. За последнее время капитан потускнел, как его старинные монеты. Выперли скулы, набухлисерые отёки под глазами, нечисто выскоблен подбородок, отросли и по-монгольски опустились рыжеватые усы. Блестящая лысина загрубела и перестала отражать свет.

— За тебя получил выговор от комдива, — сказал Неводов. — Ты ведь не доложился о прибытии, а я тебя сразу в дело. Утром сходи… Как себя чувствуешь?

— Немного устал.

— Стой! Кто идет? — послышалось за дверью.

— Дежурный по гарнизону.

В землянку стремительно ворвался немолодой старший лейтенант и вскинул руку к козырьку:

— Товарищ капитан, вес требуют к прямому проводу штаба армии!

— Понял, Идите… — проводив взглядом дежурного, Неводов вытащил из кармана толстый красно-синий карандаш. — Случайно не знакомая вещица?

Тугов присмотрелся, помолчал, отрицательно качнул головой.

— Доедай и иди отдыхать. Я на коммутатор. Неводов вышел из землянки. До телефонного коммутатора двигался медленно, мысленно готовясь к предстоящему, конечно, неприятному разговору. Мучил вопрос: есть ли связь между диверсией и тайным радистом? Хорошо законспирированный агент не должен рисковать, ведь любая диверсия дополнительный след. Еще размышляя, он протянул руку и взял от телефонистки трубку.

— Здравствуй, Неводов, здравствуй! — Голос полковника Кронова звучал чисто, будто сидел тот не за сотню километров, а рядом за ширмой. — Я тебе должен докладывать или ты мне?

— Нечего докладывать, товарищ полковник.

— Так уж и нечего?

— В щели между парашютным ящиком и полом найден карандаш. Некоторые из летчиков опознали, чей он. Но дело в том, что этот человек не был в парашютном помещении уже полмесяца.

— Официально. А на самом деле?

— Доказательств нет.

— Ладно… Я их сам попробую найти. Завтра после обеда буду. Пока!

Утром хмурый и задумчивый Тугов явился к Неводову.

— Пока нет Лены, товарищ капитан… Вот посмотрите.

Он достал из кармана бумажку, развернул: блеснул стеклянный осколок. — Рядом с нашим общежитием мусорная куча. Иду после завтрака, а в ней копается столовский барбос. Он и выкинул лапами…

— Кусок стеклянной трубки.

— С делениями.

— Думаешь, часть медицинского шприца?

Тугов промолчал, отвел глаза. Тяжело, с расстановкой сказал:

— Извините, что не сразу… Признал я тот карандаш… Женькин он.

— Лейтенанта Шейнина, ты хочешь сказать?

— Но он… вне всяких… Я давно знаю его! — произнес Тугов.

— Как спал, Василий Иванович?

— Плохо… Посидели немножко с Женькой, проводил Лену, а спать не дал… проклятый карандаш. Вы послушайте…

— Сегодня ты мне не нужен. Можешь отдыхать, не беспокоясь за своего товарища. Я знал, чей карандаш. Он не имеет никакого отношения к происшествию. — И, увидев, как меняется выражение лица Тугова, мягко добавил: — Иди, Василий, иди…

Полковник Кронов прилетел с экспертом и стенографисткой. Расположился он в штабе, отобрав маленькую комнатку у коменданта.

— Я думаю, что парашютоукладчики не виноваты, — докладывал ему свои соображения Неводов. — Почему чехлы протыкали шприцем через вентиляционные отверстия? Потому что не имели времени или не могли быстро открыть запертые шкафчики. А у обоих подозреваемых имеются ключи, они могли все сделать чище.

— Согласен. Но, может быть, они и рассчитывали на такие рассуждения?

— Возможно, только в любом случае это похоже на самоубийство.

— Не скажи!

— Есть косвенные улики против другого… Карандаш принадлежит Шейнину. Укладчик говорит, что видел Шейнина несколько раз около их сарая, но присутствия его в парашютной комнате не подтверждает. Вот это, — Неводов положил перед полковником стеклянный осколок, — часть медицинского шприца. Предварительный анализ показал, что в нем была аккумуляторная кислота. Осколок нашли в куче мусора рядом с общежитием, где живет Шейнин.

— Шерлок Хо-олмс! Молодчага, Неводов, молодчага! Но ты, я вижу, устал. Зверски устал. Приказываю отдохнуть. Я покопаюсь сам… Погоди… Как ты думаешь, проникший в парашютную комнату, где мог спрятать шприц?

— В кармане, в сумке, да мало ли куда его можно сунуть!

— Иди, Неводов, иди. Когда надо, позову.

К вечеру лейтенанта Шейнина арестовали. Во внутреннем кармане его летной куртки нашли дырочку, проеденную аккумуляторной кислотой. Временно его посадили на гауптвахту в караульном помещении.

Василий Тугов провожал Елену до общежития зенитчиц. Душная ночь обволокла землю, размытые силуэты домиков сонно моргали подслеповатыми окнами, где-то далеко устало ухал филин. Дорога пахла пылью.

— Давай не напрямую, а нашим путем, а, Еленка?

Они повернули и тихо побрели к реке. У воды посидели, послушали плеск рыбы. Таня разулась, забрела в парную воду, вытянула смутно белевшую лилию.

— Пошли? — трава приятно грела голые ступни, и Лена шла медленно, коротенькими шажками. — Что теперь будет, а? Ты веришь, Вася?

— С Женькой разберутся — всё будет в ажуре.

— Война. Могут и…

— Брось! И так тошно! Ты в прошлый раз говорила, что капитан напал на след. Вот бы помочь ему расколоть гадов!..Ну, что ты суёшь мне мокрый цветок в лицо!

— Я хотела в кармашек… Поцелуй меня.

— Поздно уже, — Тугов поцеловал девушку, снял её руки с плечей и, включив фонарик, посмотрел на часы. — Без десяти двенадцать… Ругать не будут?

— Я почти дома! — Лена встала на цыпочки и прильнула губами к его шершавой и тёплой щеке.

Когда сухо щелкнули два пистолетных выстрела, а потом длинная автоматная очередь вспугнула тишину. Неводов выскочил из землянки и, кромсая темноту белым лучом фонаря, побежал.

— Стреляли в караулке! — вдогон крикнул часовой.

В караульном помещении были распахнуты все двери, комната, отведенная для трапезы, забита солдатами. Неводов приказал всем, кроме начальника караула, выйти.

За столом, положив голову на левую руку, будто спал Евгений Шейнин. Правая рука откинута, до локтя засыпана рисом из перевернутой миски. Неводов приподнял его голову — над правым ухом сильно кровоточила длинная рваная рана.

Начальник караула растерянно докладывал:

— В двадцать три я сменил посты, и ребя… то есть бойцы, отужинали по расходу. Потом вывели арестованного. Сначала он пошел по нужде, потом сел есть.

— Почему поздно?

— Так заведено: губарей кормить в последнюю очередь. Ну вот, сел он, проглотил пару ложек, и тут в окно сразу пальнули два разе. Первая пуля в него, а вторая вон приклад у автомата расщепила. Я поднял ребят по тревоге, обшарили кусты, но темень хоть глаз коли, товарищ капитан. Сообщил дежурному.

Над военным городком выла сирена боевой тревоги.

— Время заметили?

— Двадцать три часа пятьдесят минут.

— Окажите первую помощь и вызовите врача. Рана не опасная. Болевой, шок. — Неводов подошел к пирамиде и рассматривал расщепленную ложу автомата. — Распорядитесь оцепить кусты и никого не допускать к ним до утра. Усильте патруль. Дайте нож, старшина!

Неводов отодвинул пирамиду и стал расковыривать стену. Куча глиняно-соломенной трухи выросла до полуметра, когда на ладонь капитана улегся тусклый медный кусочек.

В караулку вошел запыхавшийся лейтенант Тугов. Увидев окровавленного Шейнина, остолбенел, шагнул к нему с протянутыми руками.

— Не надо, Василий Иванович, — спокойно, даже вяло остановил его Неводов. — Оживет… Вот возьми пулю, к утру собери все пистолеты у личного состава и сдай армейскому эксперту. Хотя пуля вроде от «вальтера»… Ты старый муровец, знаешь, как все делается.

Выходя из караулки, Тугов почти столкнулся в дверях с полковником Кроновым. Тот отстранил его рукой и пропустил вперед санитаров с носилками. Посмотрел на раненого, взял Неводова под руку и вывел из караулки.

— Пойдем к тебе.

В землянке Кронов оседлал стул, положил руки на спинку.

— Ну как настроение? — спросил он. Неводов махнул рукой. Кронов положил тяжелую голову на руки. — А ведь это не все… В 23.50 работал передатчик. Здесь, в городке, работал. Единица, единица, единица, единица, тройка. Понял? Давай думать.

— Время выстрелов и передачи совпадает?

— Как видишь.

Неводов пододвинул к себе лист бумаги.

«1–1 — 1–1 — 3»

Выписанный на бумажку текст цифрограммы гипнотизировал. Что значили цифры? Передача с самолета исключается. Стреляли и передавали. Один? Двое? Тот, кого он подозревал, спал. Тогда есть другой? Обязательно есть, и он должен иметь отношение к событиям, пусть косвенное, пусть незначительное, но должен.

Неводов посидел недвижимо, потом написал на листе: «Р. П. — автоматический, передачи, кроме последней, велись с самолета.

Кто из летчиков был в Саратове и кто присутствовал при дальнейших событиях?

Первая радиограмма — Смирнов, Лавров, Шейнин, Тугов, Шмидт, Труд.

Вторая радиограмма — Смирнов, Лавров, Шейнин, Тугов, Труд.

Голос с самолета — в полете были Шейнин, Тугов.

Третья радиограмма (с той стороны) — Шейнин, Тугов были над территорией противника.

Четвертая радиограмма (борт СИ-47) — Смирнов, Лавров.

Порча парашютов — Смирнов, Лавров, Шейнин бывали в распоряжении части.

Ранение Шейнина. Под надзором не были только Тугов и Смирнов.

Последняя радиограмма — Смирнов, Лавров, Тугов, Шмидт находились в районе расположения части».

Полковник Кронов, следивший за рукой Неводова, ткнул пальцем в фамилию Тугова:

— Проверь! А Шейнин — точно!

Едва забрезжил рассвет, Кронов и Неводов пришли на место происшествия. Обстановка прояснилась сразу. Некто в новых кирзовых сапогах (такие недавно получили большинство летчиков) стоял, скрытый кустами, в двадцати метрах от караульного помещения против окна. Линия полета пули, проведенная зрительно от места попадания через отверстие в окне к предполагаемому глазу стрелявшего, указывала на средний рост человека. Стреляные гильзы лежали у корневища куста. Метрах в пятнадцати валялся пистолет системы «вальтер».

Следы преступника вели к дороге и там исчезали на твердом, накатанном грунте.

Пока эксперт возился с оружием, гильзами и следами, полковник Кронов позавтракал, перечитал «дело Тринадцатого» и начал расследование. Им были допрошены многие, в том числе пришедший в сознание Шейнин и лейтенант Тугов. После разговора с ними он приказал позвать Неводова.

— Товарищ полков…

— Давай без солдафонства! — поморщился Кронов. — Подумал я тут… За основу взял твою версию и расчеты. Ты подошел вплотную к Шейнину. Логично. Правда, голых фактов нет, но есть железные косвенные. Вот смотри. Карандаш Шейнина. Ну? Чего молчишь? — нахмурился полковник.

— Слушаю вас. — Я тебя не слушать пригласил, а. возражать! Скажешь, могли подкинуть, старый, мол, прием… А дырка в его кармане от аккумуляторной кислоты? А осколок шприца перед его дверью? И наконец, на рукоятке «вальтера» следы двух его пальцев! Да, его! И это значит, что он совеем недавно держал «вальтер» в руках. Понимаешь? Он и стрелявший в него из одной компании… Как много улик, Неводов, правда?

— Смущает?

— По правде, да… но давай восстановим события так, как вижу я их. Диверсия с парашютами с целью вывести из строя несколько асов, ослабить и даже обезглавить дивизию. Арестован Шейнин. На его молчание не надеются, поэтому пытаются убрать и одновременно радируют, а я расшифровываю: «Остался один», и подпись: «Тринадцатый».

— Возможно.

— Именно так по логике событий. Ведь передатчик, как мы решили, автоматический, и его можно настроить на цифрограмму заранее… Кто же этот второй, а вернее «Тринадцатый»? Пока мы его не знаем. Но я думаю, Тугов!

— Далеко не уверен, товарищ полковник!

— Понимаю! Понимаю, Неводов… Тугов едва выжил в бою за переправу. Тугов имеет алиби — в 23.50 он целовался с твоей радисткой. Тугова ты пригрел у себя, а прежде тщательно проверил… Но размер его сапог точно такой же, как у стрелявшего в Шейнина.

— Таких сапог в дивизии десятки.

— Но имен владельцев этих сапог нет в твоем списке. Неводов!

— Зачем же тогда Тугов принес осколки от шприца? Потопить Шейнина?

— Я не волшебник. Не знаю… — Кронов развел руками. — Но у меня нюх, интуиция. Подумай… И если ты подтвердишь мою версию и мы возьмем Тугова — дело кончено!

— А передатчик?

— Он больше не будет загаживать эфир, Неводов. Без человеческих рук он железка, а руки оторвем! И доложим в Центр.

— Вина Тугова мне представляется миражем, и к тому же вы игнорировали мои соображения о просачивании секретных сведений из штаба.

— Языки, Неводов! С языков капало, а они собирали… Шейнин отдышится и заговорит. Через недельку я рассею твои сомнения.

Выздоравливавший Шейнин не признавался. Он ругал следователей и вообще вел себя возмутительно, часто повторял вычитанное где-то выражение «презумпция невиновности». Зато, взявшись за Тугова, Неводов удивился проницательности старого полковника. Одна из девушек-зенитчиц, жившая вместе с Леной Васенко, вспомнила, что в ту тревожную ночь девушка вернулась домой не в двенадцать, а в половине двенадцатого. Это же подтвердила и дневальная по общежитию. Часы зенитчиц и Тугова ходили точно, и, проверив это. Неводов заподозрил, что Тугов специально ввел Лену в заблуждение, чтобы иметь алиби. Инсценировав болезнь радистки. Неводов попросил Тугова немного поработать на рации с соседними отделами СМЕРШа. Елена, слушавшая его голос издалека, признала «голосом немца в эфире». Но, узнав, что это говорил Василий Тугов, наотрез отказалась подписать акт опознания.

Пришел пакет из Центра. И вот перед капитаном желтоватый лист с полным текстом цифрограмм. Он сначала нетерпеливо пробегает их глазами, потом читает вдумчиво, почти по слогам.

«Первая цифрограмма. Связь установил. Помощник нравится. 13.

Вторая цифрограмма Первый. день непогоды уничтожение плавучего моста через Сейм. Полет бреющий. База — Солнцево, Зеленый — цель. Волна 137,4. Группа разведчиков обозначит мост красными ракетами, четыре серии по три штуки. Штурмовик с белой полосой на стабилизаторе не сбивать, пойдет предпоследним. 13».

Неводову захотелось вскочить, бежать на аэродром, но он сдерживал себя и продолжал читать.

«Треть цифрограмма. 23 в 8.00 пришлите спарринг-партнеров на аэродром.

«13»

Четвёртая цифрограмма. Опасность. В условленное время только прием. «13».

Пятая цифрограмма Остался один. «13»»

«Не торопись, не торопись, не торопись», — твердил себе Неводов, подтягивая поясной ремень, поправляя кобуру с пистолетом. Телефонную трубку он взял осторожно, сначала проведя пальцами по черному эбониту.

— Я восьмой… Комбат, срочно давай мотоцикл. Свой, свой гони! Вот так-то лучше! Верну скоро!

Неводов ждал мотоцикл у двери. Завидев, побежал навстречу. Высадил водителя, вскочил в седло и крутанул рукоятку газа. Мотоцикл прыгнул вперед. Капитан вцепился в руль, почти лег на бок. Он летел к самолетам, чтобы утвердиться: Шейнин или Тугов? А может быть, тот и другой? Предпоследним летел Тугов, а белая полоса может быть на самолете Шейнина! Да и место в строю могли перед вылетом поменять.

На аэродроме он быстро пошел вдоль стоянок самолетов. За ним торопился инженер полка.

— Надо нам найти штурмовик с белой полосой на стабилизаторе. Смотри, инженер в оба, не пропусти!

— Я знаю один такой, капитан. Белая полоса получилась при мелком ремонте. Заклеили две пробоины в передней части стабилизатора, замазали меловой шпаклевкой, а закрасить не успели. Так и летал.

— Кто ходил на нем бомбить понтонный мост?

— Лейтенант Тугов, В отличие от других машин он привез всего две пробоины, да и те винтовочные, а бог не помог, через стекло и в грудь!

— Боже — справедливый старик, инженер. А вот еще самолет с белым хвостом.

— Этот вчера только мазали.

— Все, инженер, поехал я! — И, уже трясясь в седле трофейного БМВ, Неводов крикнул: — Спасибо, старина! Большое спасибо!

Мотоцикл мчался к зданию штаба дивизии, заставляя шарахаться в стороны встречных.

Пропыленный с ног до головы Неводов взбежал на второй этаж, откозырял дивизионному знамени и настойчиво постучался в дверь кабинета Смирнова.

— Что случилось, капитан? В таком виде…

— Нужна ваша помощь, товарищ генерал.

— Говорите.

— Кто из штабных знает о работе по выявлению неизвестного радиста?

— Наверное, все, — нахмурил брови Смирнов. — Я понимаю, что это плохо…

— Как раз наоборот. Сейчас наоборот, — улыбнулся Неводов. — Пусть все знают, что дело по поимке радиста успешно завершено. Бывший лейтенант Шейнин — агент разведки противника. Вот в таком виде!.. Я принял решение арестовать лейтенанта Тугова, но сделать это надо незаметно. К нам пришла разнарядка на получение новых самолетов из Саратова. Прошу вас в число командированных туда летчиков включить Василия Тугова, но чтобы не вы вносили его в список, а кто-нибудь рангом пониже, ну, например… начальник штаба. Кроме вас, о нашем договоре никто не должен знать. Для всех Тугов на ответственном задании…

— Понял. Желаю удачи, капитан.

Через день представители дивизии выехали на авиационный завод. Там на аэродромном поле завода Тугова взяли под стражу. Тугов выпутывался всеми средствами, он молчал, грозил голодовкой и даже пошел на провокацию, обвинив следователя в недозволенных приемах допроса. Представляемые доказательства отвергал как несостоятельные, и это ему иногда удавалось, потому что допросы велись параллельно с поиском новых уличающих фактов..

Следователь: Давайте в пятый раз начнем с одних и тех же вопросов. Где вы были в ночь покушения на Шейнина с двадцати трех тридцати до полуночи?

Тугов: Повторяю в пятый раз: гулял с Еленой Васенко!

Следователь: Вот показания дневальной по общежитию зенитчиц. Здесь ясно написано: «…Васенко явилась из увольнения в 23 часа 30 минут, что я и зафиксировала в журнале». А вот что утверждает дежурный офицер вашего общежития: «Лейтенант Тугов в свою комнату, не возвращался».

Тугов: Когда я проходил, дежурного на месте не было.

Следователь: Вы лжете. Выяснено, в это время дежурил комроты из БАО, и с двадцати двух часов вместе с ним за столом сидел старшина роты, они составляли заявку на запчасти.

Тугов: Они ж меня видели, когда по тревоге я выбегал из комнаты.

Следователь: Но не заметили, когда вы входили в нее.

Тугов: Поверьте, у меня нет шапки-невидимки!

Следователь: Этому верю, однако скажите, почему в ту ночь было разбито стекло в окне вашей комнаты?

Тугов: Я резко распахнул его, услышав сигнал тревоги.

Следователь: Что делали дальше?

Тугов: Быстро оделся и выбежал из общежития.

Следователь: Скажите, эти сапоги ваши? В них вы прибыли на место сбора? Тугов: Похоже, что мои.

Следователь: Предлагая вам разуться и сдать сапоги, мы попросили вас сделать вот эту надпись на голенищах. Ваша роспись?

Тугов: Моя.

Следователь: В резиновых подметках этих сапог обнаружены вкрапленные осколки стекла из окна вашей комнаты. Вот акт экспертизы и данные анализа. Каким образом осколки могли вдавиться в подошву?

Тугов: Распахнув окно и топчась около подоконника, я, естественно, мог наступить на выпавший кусок стекла. Это элементарно!

Следователь: В прошлый раз, Тугов, вы говорили, что бросились к окну прямо с кровати. Вы что же, спали в сапогах? Молчите? Да, вам лучше помолчать. Вы не могли давить стекло в комнате ни босыми ногами, ни сапогами, потому что окно открывается наружу и разбитое стекло упало не на пол, а на землю за окном. Как вы очутились за окном, Тугов? Опять молчите? За окном мы нашли вдавленные в землю осколки, хотя крупные вы постарались очистить и сделать вид, что выносите их из комнаты. Зачем это нужно было, Тугов?.. Я вижу, вы поняли логическую связь моих вопросов. Дежурный офицер и старшина не могли видеть, как вы входили в общежитие, потому что вы проникли в комнату через окно, притом торопились и в спешке разбили стекло. Звук, похожий на звон разбитого стекла, слышал старшина. А через несколько минут после этого была объявлена боевая тревога. Почему вы не вошли в дверь, Тугов?

Так медленно и неуклонно следователь ломал волю Тугова. Много на первый взгляд малозначительных фактов сыграли подготовительную роль к главному к дешифрованным радиаграммам, к магнитофонной записи голоса и, наконец, к очной ставке с ракетчицей Гольфштейн. Она опознала в Тугове человека, которому передала посылку во дворе кинотеатра «Центральный», человека, представившегося как «Тринадцатый».

Следователь: Итак, вы наконец-то решили показывать правдиво?

Тугов: Спрашивайте.

Следователь: Что толкнуло вас на предательство? Как происходила вербовка? Кто вербовал?

Тугов: Длинная история… Из-за денег. Когда работал в уголовном розыске, взяли главаря воровской шайки. Мне за него предложили солидную сумму. Я согласился. Пожить хотелось, поесть повкуснее. Не кланяться мелким начальничкам, у которых не то чтобы семь пядей во лбу, одной пяди не было. Ну и завяз крепко. Связался с шайкой. Дальше — больше. Впоследствии меня продали некоему Хижняку. Он опутал подпиской. Заставил уйти из УРа «добровольно» в армию.

Всю правду о себе Тугову пришлось рассказать немного позже. Да, были взятки, была воровская шайка, была соглашательская подписка под обещанием верно служить немецкой разведке. Но это после. А сначала воспитание жадности, ненависти ко всему советскому в семье убежавшего от расплаты кулака. Отец Тугова умело носил личину добропорядочного селянина и этому же учил сына. Любыми средствами к наживе. Чем выше пост — тем больше можно больше хапнуть! А для этого надо проскользнуть в комсомол, если можно, то и в партию, и даже отказаться от родного отца, прикинуться сиротою. Нет, он не думал работать на немцев, но любовь к наживе привела его к ворам, потом бандитам, наконец, к предательству. И тогда им, как пешкой, начали играть деятели из русского отдела абвера. Следователь: Авиационное училище планировалось?

Тугов: Да. Прежде чем уйти из уголовного розыска, я закончил вечернюю школу, получил свидетельство с отличием. Потом добился путевки в авиашколу. По заданию меня устраивала только истребительная или штурмовая авиация.

Следователь: Почему? А если бы вас послали в бомбардировочную?

Тугов: Я должен был отказаться. Думаю, это обуславливалось моими дальнейшими встречами.

Следователь: С кем имели контакт, кто руководил вами в армии?

Тугов: За все время обучения в школе никто. Уже перед самым выпуском, за полмесяца примерно, в городе я неожиданно встретился со своим вербовщиком, Хижняком. Он предложил мне взять у той женщины посылку и передать ему. Встречались дважды. Я получал деньги и вел с ним короткие беседы. Последний раз он сказал, что больше мы с ним не увидимся, а я буду выполнять только письменные приказы Тринадцатого.

Следователь: И вы действительно с ним больше не виделись? Какие задания выполняли?

Тугов: Видеться — не виделись. Но однажды он мне звонил на КПП. Представился Хижняком, но мне показалось, что при встречах у него был совсем другой голос.

Следователь: Что ему было нужно от вас?

Тугов: Ничего. Интересовался здоровьем. Видимо проверял, не утёк ли я на фронт в пехоту. Ведь там он бы меня не достал.

Следователь: У вас было желание уйти на фронт?

Тугов: У меня было желание уйти из-под пресса Хижняка. Я знал, что дальше буду выполнять его задания, и что последствия могут быть принеприятнейшие. И, как, оказалось, был прав…

Следователь: Какие задания выполняли?

Тугов: До прибытия в дивизию никаких. Я должен был хорошо учиться, быть дисциплинированным, выделяться среди других.

Следователь: Где получили радиостанцию?

Тугов: Держал ее в руках только раз, когда летал бомбить понтонный мост, и то не знал точно, а догадывался, что это рация.

Следователь: Объясните.

Тугов: Кто мною командовал здесь, не знаю, но мне еще в Саратове Хижняк сказал, что я попаду именно в дивизию генерала Смирнова, и описал тайник в дупле дерева у реки. Прочитав одну из записок, я пошел и нашел в дупле коробочку. Она умещалась в штурманской сумке. В определенное время, а именно перед подлетом к цели, я нажал на коробке кнопку.

Следователь: Кто подписывал записки? Сохранилась ли хоть одна из них?

Тугов:. Все уничтожил. Подписывал Тринадцатый.

Следователь. Какие он давал задания?

Тугов: Сначала приказал познакомиться с радисткой СМЕРШа и сойтись с ней. От нее предполагалось черпать некоторые сведения… По его указанию и схеме я подал рационализаторское предложение о монтаже направляющих РС с выходом снарядов в заднюю полусферу… О радиостанции говорил. Он почему-то категорически возражал, чтобы я соглашался на предложение капитана Неводова работать в его отделе. Когда я вернулся из госпиталя, то получил записку, подписанную уже не Тринадцатым, а Хижняком, в ней был завернут осколок шприца. Выполняя приказ, я «нашел» осколок около общежития… Вечером вынул из дупла пузырек с кислотой и капнул в карман куртки лейтенанта Шейнина… В дупле был и пистолет «вальтер»… Мы пили водку, когда Шейнин захмелел и заснул, я отпечатал его пальцы на рукоятке… Я еще не знал, зачем все это. Только когда Шейнина арестовали…

Следователь: Тогда вы догадались, так, что ли?

Тугов: Я получил новый и последний приказ… Хижняк писал, что Шейнин и есть «Тринадцатый». Что он скомпрометировал себя на незапланированной диверсии с парашютами, что он знает нас лично и может выдать.

Следователь: Отличались ли записки «Тринадцатого» от записок Хижняка?

Тугов: И те и другие писались печатными буквами, но почерк все равно отличался. А потом у Хижняка свой личный условный знак.

Следователь: У вас не дрожала рука, когда вы целились в Шейнина?

Тугов: Он был один из тех, кто погубил меня и мог потопить окончательно!

Следователь: Вы верите, что Шейнин действительно «Тринадцатый»?.. Молчите?.. Тогда скажите, почему вы голосом решили предупредить немцев? Вы знали, что в ваш самолет стрелять не будут?

Тугов: Эх, ни фига себе! Там заваруха-то, какая была. Могли и меня клюнуть! Очканул я. Хотел жить.

Следователь: И все-таки вас чуть не сбили.

Тугов: В такой передряге трудно уцелеть и с белой полосой… Я устал, гражданин следователь.

Следователь: Итак, «Тринадцатый» лично с вами ни разу не говорил?

Тугов: Нет.

Прочитав показания Тугова, полковник Кронов довольно потер руки.

— С этими все! Хижняк — особая статья, им займутся другие. Он передал и последнюю цифрограмму. Кронов послал в Центр доклад об окончании операции с примечаниями о «некоем Хижняке» — резиденте, не имеющем постоянной базы во фронтовой полосе. Вслед за его рапортом капитан Неводов выслал фельдсвязью письмо: «…Тщательно законспирированный и успешно работающий агент не пойдет на малоэффективную диверсию, каковой является диверсия с парашютами. Настораживает, что она искусственно подчеркнута одновременностью покушения на Шейнина и передачей последней радиограммы. Цифры передавались с большими интервалами трижды. По-видимому, нужно было, чтобы мы запеленговали передачу, поняли смысл текста и поверили, будто агент остался один. Быстро и очень легко выявился и «последний» агент — Тугов.

…Из всего вышеизложенного делаю вывод: диверсионный акт и все происшедшее после него есть не что иное, как попытка увести следствие в сторону, отвлечь нас от поиска основного агента — резидента, которым не является притянутый к делу Хижняк. Для выявления настоящего резидента предлагаю следующий план…

Прошу договориться с командованием воздушной армии о проведении предложенной лжеоперации…»

Из Центра пришел ответ:

«Неводову — лично.

Дело остается открытым. Обратите особое внимание на вторую и третью радиограммы агента. Посылаем ориентировку показаниями агента по кличке «Корень»

Командование ВА дало согласие. Для завершения дела выслана вам опергруппа с полковником Стариковым во главе. После окончания операции работников группы не задерживать»

Полковника Кронова отозвали в Москву, а капитану Неводову предложили временно исполнять его обязанности. Поговаривали, что вознаграждение пришло за умело выполненную операцию по выявлению целой группы агентов противника. Перед отъездом в штаб армии у Неводова с генералом Смирновым в присутствии помощников комдива состоялся разговор:

— Довольны назначением, капитан?

— За поздравительную оду Елизавете Михаилу Ломоносову выплатили награду — две тысячи рублей полушками и деньгами. Весила награда три тысячи двести килограммов. Тяжёлая, правда? — шутливо ответил Неводов, и все заулыбались.

— Вы правы, капитан, но тяжелая полоса позади.

— За всю войну получил из Центра первую благодарность. Дышится как-то легче!

— Не только вам! Я-то основательно перетрусил. Когда, думаю, опять сорвется дамоклов меч? Теперь снова сплю с храпом. А то адъютант слушок пустил: «Хозяин заболел!» — «Почему ты думаешь?» — спрашивают. «Храпеть перестал старик!» За «старика» я его ещё вздую!

Приехав в штаб воздушной армии, Неводов встретился с полковником Стариковым. Высокий, худой, узкоплечий полковник поджидал его на аэродроме за рулем «виллиса». Неводов был предупрежден, подошел к машине, сел в кабину.

— Здравствуйте, товарищ полковник. Я Неводов.

— Здравствуйте, майор!.. Согласно приказу вы майор уже третий день. Рад поздравить! Прокатимся куда-нибудь на речку, в лесок?

— С удовольствием!

Полковник Стариков вел машину аккуратно, не вынимая из уголка тонких губ потухшую папиросу с длинным мундштуком. Его белое лицо неподвижно, светлые глаза прищурены и затенены надвинутым козырьком фуражки. Он выбрал поляну на обрывистом берегу степной реки, вылез из машины, с удовольствием разминая ходьбой длинные ноги, затянутые в шевро высоких сапог.

— Присядем?.. Рассказывайте, майор, о вашем плане, Говорите все, что считаете нужным, я пойму.

— Обстановка такова… Показания Тугова подтверждают, что он и Шейнин жертвы инсценировки с целью отвести наш главный удар. Кто настоящий резидент? Мои соображения вы знаете. Вот основные улики: о плане бомбардировки переправы знал ограниченный круг лиц, и Он был среди них. На борту самолета СИ-47 тоже был Он. Вы помните текст третьей радиограммы? «23 в 8.00 пришлите спарринг-партнеров на аэродром». В этот день и в этот час через наш аэродром должен был проследовать ЛИ-2 с очень высокими представителями Ставки. Об этом знали только командующий, генерал Смирнов, я и Он, — как обеспечивающие безопасность перелета. Слава богу, кто-то изменил маршрут ЛИ-2, но в тот день и в то время над нашим аэродромом появились две пары «мессершмиттов». Теперь еще…

— Минутку, майор. Вы правы, это Он. Я ведь временный представитель Центра, а на самом деле начальник Саратовского управления. Дело агента Слюняева, с которым вы частично знакомы, вели мои работники. Разными путями мы подошли к одному лицу. Он сын Слюняева, сменивший неблагозвучную фамилию отца на другую — Кторов. Кторовым он уехал в отпуск из училища, в одной из глухих деревушек женился и взял фамилию жены. В боевую часть приехал уже под новой фамилией. Мы распутали весь клубок, и конец привел к вам. Слюняев признался, что это не его сын, а человек, пришедший «С той стороны»… Кажется, все. Нужно его брать и делать очную ставку с «отцом». Но… Слюняев умер до того, как мы узнали последнюю фамилию его «сына». В нашем распоряжении нет фактов, уличающих его в преступной деятельности. У вас же, майор, доказательства только косвенные. Поэтому Центр согласился принять ваш очень рискованный план. Повторите мне его в общем.

— Расчет на его фанатизм, на его преданность фюреру. И еще на то, что сейчас Он должен считать себя вне подозрений. Мы планируем бомбардировку населенного пункта, в котором якобы расположилась ставка Гитлера. План разрабатывается в соседнем полку так, чтобы сведения просачивались и в другие части. Он должен знать об операции. Узнав, постарается сообщить. Ведь дело касается жизни фюрера! Попросит полет или навяжется с кем-нибудь, захватит с собой передатчик. Мы запеленгуем передачу, сфотографируем самолет и «привяжем» фотокадры к местности. Если не клюнет на приманку с фюрером, придется арестовать так.

— Да-а… Полковник Стариков поковырял палочкой землю. — А если улетит?

— Постараемся обставить всё так, как надо…

— Ну что же, майор, мне дали право сказать последнее слово и я говорю: добро! Но учтите, у нас нет права на ошибку…

На совещании у командующего присутствовали представители всех частей Воздушной армии. Командующий сам ознакомил офицеров с общей обстановкой на фронтах. Красная Армия наступала. Предстояла перебазировка авиации на новые аэродромы.

Командующий перешел к тактическим задачам и, неожиданно прервав себя на полуслове, обратился к великану полковнику, командиру полка АДД5:

— Пока не забыл… Я проверил подготовку ваших летчиков, полковник, и остался недоволен. Послезавтра вылет, а у вас еще не подобраны все экипажи. Пожалуйста, не убеждайте меня, что все ваши летчики — асы! Вы не поняли всю важность задачи. Только снайперов точного бомбометания на борт! Только тех, кто ночью видит не хуже совы! Из Москвы дважды запрашивали о готовности, и я доложил. В какое положение вы меня ставите, полковник?

— Все будет сделано, товарищ генерал-полковник! Сам пойду на этот филиал волчьей норы! — громыхнул побуревший от досады великан.

— Без патетики! Больше напоминать не буду. Итак, продолжаем, товарищи!..

Краска с полного лица командира бомбардировщиков не сходила до конца совещания. Кроме него, командующий никого не задел, и он, скрывая возмущение, ерзал на стуле, мешая сидевшему рядом генералу Смирнову слушать. Тот, ухмыльнувшись в усы, отодвинулся поближе к Лаврову.

Совещание закончилось докладами командиров частей о готовности к перебазированию. Не спросили об этом только командира бомбардировщиков. Он ждал, уставившись на командующего преданными глазами, на челюстях бугрились желваки. Но к нему так и не обратились. Полковник выходил из комнаты злой, ссутулив широченные плечи. У двери его толкнул в бок Лавров.

— Получил пониже спины?

— Чтоб сказился подлюка Гитлер! — смачно сплюнул разгневанный полковник. Ну и подсыплю я ему хайля, зануде, костылей не унесет!

Представители частей разлетелись по своим аэродромам, а майор Неводов не находил себе места. В который раз проверив готовность к операции, бездумно ворошил старые и ненужные бумаги на столе, наконец, прочно уселся на подоконнике около зеленого ящика полевого телефона. И телефон зазвонил. Подал голос генерал Смирнов:

— Просит тренировочный полет.

— Поподробнее, пожалуйста, поподробнее, товарищ генерал!

— В связи с предстоящими перелетами в полках запланированы тренировки по маршруту. Он в плановой таблице.

— По маршруту нельзя. Найдите любой предлог и пускайте только в зону или по кругу. Горючее, как договорились, — не больше десяти минут.

— Время давай.

— В четырнадцать пусть вылетает. Надеюсь, без боекомплекта?

— В порядке! Будь здоров, Борис Петрович.

Неводов отметил: за все время их совместной службы генерал впервые назвал его по имени. Но секундное удовлетворение прошло, и начали биться в голове тревожные мысли: «А вдруг… А вдруг расчет неточен, и он попытается улететь? Сами, своими руками даем ему крылья, механик услужливо поможет надеть парашют, стартер поднимет белый флажок. Арестовать, когда он занесет ногу на крыло? А если у него нет с собой передатчика? Если он все понял и играет ва-банк! Материалы полковника Старикова могут уличить, а не доказать. Нужна бесспорная улика — факт. Какой-то английский юрист сказал, что как из сотни зайцев нельзя составить лошадь, так и сотня самых убедительных косвенных улик не может заменить одно прямое доказательство. Пусть летит! Пусть каждая минута его полета унесет год моей жизни, я буду ждать его последней посадки, И он сядет. Живым или мертвым!»

Собираться не пришлось, все было готово заранее. Шофер завел мощный трофейный «хорьх», и машина с Неводовым, аэрофотосъемщиком и радистом рванулась из ворот разматывать вязь полевых дорог. Облако пыли с большой скоростью двигалось в район аэродрома сводной дивизии.

Остановились в небольшом лесу. Загнали машину под густую пожелтевшую крону березы и забросали ветками. Сели в тени дерева. Аэрофотосъемщик проверял кинокамеру, прилаживал к ней телеобъектив, радист настраивал рацию. Неводов улегся на чахлой траве, развернул крупномасштабную карту.

— Есть связь! — доложил радист.

— Передайте всем постам — в четырнадцать ноль-ноль готовность номер один. Задача ясна всем?

Лихо отстучав точку последнего отзыва, радист сказал:

— Вопросов ни у кого нет, товарищ майор. Сержант Васенко выстукала привет.

Неводов поднялся и пошел к опушке. Под ногами мягко пружинили перегнившие листья и пухлые подушки мха, он перешагивал трухлявые куски березовых стволов, покрытых лишайниками, отводил от лица ветки орешника и бересклета. Опушка синела запыленными цветами чертогона. Он сорвал синий с матовым налетом стебель, потрогал головки, похожие на шарики, и колючие листья. По народному поверью, чертогон охраняет домашний очаг от нечистой силы.

Аэродром закрывала гряда мелкогорбых холмов, и перистые облака на окоеме вытянулись седыми неряшливыми косами. И вот, будто разметав их, из-за холмистой гряды, как черные стрелы, вылетели два истребителя. Они залезли в голубизну и начали рисовать огромные невидимые восьмерки — дежурная пара барражировала над аэродромом. Еще один истребитель вынырнул из-за горизонта. Он набрал высоту почти над лесом и начал крутить высший пилотаж. «Иммельманы», «пике», боевые развороты, горизонтальные и вертикальные, «бочки» вязались в единый красивый каскад. Пилот будто дорвался до неба и отводил душу в вихре головокружительных фигур.

Неводов вернулся к радисту, глубоко вздохнул и посмотрел на часы. Уже пять минут упражнялся в небе истребитель.

— Как там?

— Ничего, товарищ майор! — сморщил кислую мину радист.

— Давайте! — кивнул Неводов аэрофотосъемщику.

Тот нацелил ствол объектива на истребитель. Зажужжали ролики, перематывая пленку.

Истребитель ходил плавными кругами, отдыхал после блестяще выполненного каскада. Но того, что ожидал Неводов, не было. Аэрофотосъемщик в кинокамере сменил касету. Подходило время, когда истребитель пойдет на посадку. Шли самые длинные минуты в жизни Неводова. Расчет не оправдывался. Все радиопосты молчали.

Истребитель задрал нос. Не завершив «петлю», он вышел из нее судорожным рывком и полетел прямо. «Генерал приказал садиться», — подумал Неводов и еле успел проследить стремительный путь истребителя к земле. Пилот перевернул машину через крыло и падал на лес в крутом пикировании. Звук отставал от темного тела машины. Над самым лесом, почти задевая верхушки берез, истребитель переломил невидимый отвес и над самой землей пошел к аэродрому.

Ревущий, раскатистый звук двигателя ударил в уши Неводова, оглушил, и поэтому кричащий что-то аэрофотосъемщик показался ему чудной, размахивающей руками и беззвучно открывающей рот фигурой.

Все побежали в глубь леса. Неводов сделал несколько замедленных шагов, застыл и бросился за ними. Догнал их у низкорослого кривого дерева с обугленным стволом. Они смотрели вверх на крону, где за одну из веток зацепился зеленый парашютик, а на тонкой тесьме подвесной системы болтались два ящичка, смотанные шпагатом.

— Осторожно! — закричал Неводов и с трудом перевел дух. — Не трогайте!

Все стояли вокруг березы и оценивали происшедшее. Неводов признался себе, что никак не ожидал такого фокуса. На дереве висел, несомненно, радиопередатчик. Зачем он бросил его? Нет, не бросил, а спустил на парашюте. Автоматическая передача с земли? По расчетам Неводова, передатчик мог давать ясные сигналы только с большой высоты. Когда он работал в день покушения на Шейнина, его с трудом засекли ближние пеленгаторы. И неужели Он решил отказаться от предупреждения о бомбардировке ставки Гитлера?

Неводов повернулся к радисту.

— Придется поработать тебе и по смежной специальности. Там, бесспорно, мина. Осмотри и снимай осторожно.

Радист полез на березу. Двумя пальцами взялся за купол парашютика и отцепил от ветки. Спустился ниже, передал ящички Неводову. Спрыгнул на землю и принял от Неводова опасный груз. Все отошли на приличное расстояние. Радист колдовал над ящичками недолго. Развязал их. Один серый, маленький, в точности как папиросная коробка «Северной Пальмиры». Второй — побольше, радист отсоединил от него провода и тонкие проводки, вынул медный детонатор, а потом и пиропатрон. Призывно махнул рукой.

Неводов взял «Северную Пальмиру» и поднес к уху. Внутри тикал механизм, похожий на часовой.

— Передайте на пост аэродрома: подполковника Лаврова немедленно арестовать!

С полковником в отставке Борисом Петровичем Неводовым мы сидели на балконе за маленьким столиком и пили кофе. Под нами разноголосо шумела вечерняя набережная Космонавтов, в бетонный берег толкалась тяжелой волной желтоватая под закатным солнцем Волга. С того момента, когда чекисты Саратова проложили первый загадочный пеленг в район аэродрома авиашколы, прошло двадцать пять лет.

Борис Петрович рассказывает не торопясь, с удовольствием вспоминает конец истории.

— Выкладываю я тебе все сжато, потому почти ничего не говорю о некоторых наших ошибках, а они ведь были. Вот сейчас думало, все-таки зря мы выпустили Лаврова в воздух, ведь мог улететь за десять-то минут далеко. От патруля, конечно, трудновато скрыться, лучшие ребята глаз не спускали, пальцы держали на гашетках, но уж больно он классным летчиком был. Воспитывался в Берлине в семье богатых русских эмигрантов, куда его отец определил, чтоб пропитался русским духом. С десяти лет его взяла на прицел военная разведка, в шпионских науках преуспевал, а в семнадцать, официально не заканчивая училища, стал летчиком. Набивал руку у Мессершмитта, испытывал его самолеты. Звался он тогда не Слюняевым и не Лавровым, а Куртом Хорстом с прибавкой баронского титула. И вот подошло время его переброски. Ты знаешь — немцы педанты, но тут они превзошли себя. Им оказалось мало подготовить лесника Слюняева к приему «сына», они решили полностью замести его след…

Я слушал Бориса Петровича, рассказ которого строился на показаниях Лаврова — Хорста, и представлял давние события.

1933 год. Берлинское предместье. Серые тучи сыплют мелкий колючий дождь на военный аэродром и одинокий самолет, стоящий посреди летного поля. Угловатые крылья и черный длинный фюзеляж будто покрыты незастывшим лаком, стекающим по бортам.

К застекленному зданию командного пункта подкатывает «мерседес», из него вылезает человек и, прикрывая полой пиджака фотоаппарат, висящий на груди без футляра, разбрызгивая лужи, бежит к двери.

— Хальт! — останавливает его у входа солдат, но, увидев на лацкане пиджака значок «Пресса. Германия», отступает в сторону.

Из глубины комнаты навстречу журналисту поднимается офицер. Пряча настороженные глаза в тени широкого козырька военной фуражки, он щелкает каблуками и протягивает руку:

— Прошу!

— Здравствуйте! Надеюсь, не опоздал? — спрашивает журналист, усаживаясь в предложенное кресло.

— Точны, как хронометр. — Офицер снимает трубку с телефонного аппарата. — Алло! Приготовьтесь. Да, я, — и, бросив трубку, поворачивается к журналисту. — У вас вопросы, молодой человек?

— Прежде всего с кем имею честь?

— Представитель фирмы Мессершмитта.

— Задача сегодняшних испытаний?

— Всепогодный истребитель. Благодаря модернизации он развивает скорость, намного превышающую скорость обычных машин, не теряя их маневренности.

— Позволите? — журналист нацеливает объектив на лицо офицера, но ничего не видит — объектив закрывает ладонь.

— Оставьте, молодой человек! Моя физиономия не фотогенична. Что нужно будет сфотографировать, я скажу, — негромко говорит офицер. — Еще вопросы?

— Кто будет пилотировать самолет?

— Молодой испытатель гауптман Курт Хорст, сын известного аса империи оберста Хорста-старшего. Да вот и он, — офицер шагает навстречу сухопарому старику в серой чесучовой паре и приветствует его.

— Время! — говорит старик. — За мной следует гауптман. Прошу вас к выходу.

Тучи посветлели, но мелкий дождь продолжает сечь землю. К стеклянному зданию подъезжает машина с высоким закрытым кузовом. Она еще не останавливается, а из открывшейся задней дверцы выпрыгивает летчик в ярко-желтом комбинезоне на «молниях», в кожаном шлеме с поднятыми на лоб летными очками.

— Фотографируйте, — подсказывает журналисту офицер. — Это испытатель гауптман Хорст. Курт Хорст приветствует всех взмахом руки и подходит к отцу.

— Пожелай удачи.

— Благословляю! Возьми, — старый Хорст снимает с руки фамильный перстень и надевает его на безымянный палец сына. — Он всегда служил мне талисманом.

— Спасибо, отец. Пилот поворачивается к автомашине, открывает дверцу и исчезает в темноте кузова. Автомобиль едет к одинокому самолету.

— Приготовьте фотообъектив, — трогает за локоть журналиста офицер.

И когда из машины вылезает человек в ярко-желтом комбинезоне, встает на крыло самолета и поднимает руку — щелкает затвор фотоаппарата. Самолет выруливает на взлетную полосу, двигатель берет высокую ноту, из-под винта летит водяная пыль, истребитель быстро отрывается от бетонки, поднимает к тучам острый нос.

Спрятавшись от дождя под небольшой крышей входной двери, три человека наблюдают искусный пилотаж. испытателя. Потом офицер незаметно отходит в сторону, проскальзывает в здание и зажимает в кулак телефонную трубку.

— Доложите о готовности!

— Готовы!

Офицер через большое стекло смотрит на самолет. Нервно подрагивают синеватые мешочки под глазами. Вот истребитель, бросая к земле прерывистый гул, пошел на «петлю» и нижней частью фюзеляжа почти коснулся тучи.

— Импульс! — шепчет офицер в трубку.

Через долю секунды под тучами блещет взрыв. Ломаясь на куски, падает истребитель. Свистят горящие обломки. Мотор вместе с кабиной пилота падает в центре бетонки, с грохотом поднимая фонтаны мокрого щебня.

К месту катастрофы, беспрестанно воя сиреной, мчится санитарный автомобиль. На левой подножке машины старый Хорст; на правой — успевший вскочить на ходу и жаждущий сенсации журналист.

На следующий день почти все немецкие газеты оповещают о трагической гибели талантливого летчика военно-воздушных сил Германии гауптмана Курта Хорста. В четкие шрифты некрологов были вкраплены серые, неконтрастные из-за съемок при дожде фотографии…

— Понял, какую трагикомедию разыграли? — продолжает рассказ Борис Петрович. — В автомашине сидел другой летчик, одетый так же, как Хорст. Он сел в самолет, а Хорст остался в кузове и уехал. В машине он подарил летчику отцовский перстень, как талисман. Перстень с баронской короной послужил единственным предметом опознания человека, от которого почти ничего не осталось!.. Ну а потом все идет по задуманному плану. Хорст переходит границу, навещает своего «папаню», берет в сельсовете кое-какие документы, в том числе справку о пролетарском происхождении, поступает в летное училище, становится Кторовым, получает командирское звание, уезжает в отпуск, в кишлаке Тахтыш-Чок женится, берет фамилию жены, и теперь он уже Лавров! Так Лавров и прибывает в воинскую часть. Как видишь, сработано чисто! Тогда для него было главным проникнуть в верхи командования ВВС Красной Армии. Для этого используется все — и прекрасная техника пилотирования самолетов, помогшая ему отличиться на Халхин-Голе, и глубокие знания, полученные в Германии и Советском Союзе, статьи и рефераты по тактике, многие из которых написаны не им, а вручены ему заранее. При допросе он рассказал о случаях, когда ему представляли спарринг-партнеров в обусловленном месте, в заранее назначенное время; в одном случае это было над нашим аэродромом, и он сбивал их на глазах у своих ведомых, на глазах у воинов наземных частей. Это были блестящие демонстрации умного, молниеносного боя, если бы у немецких истребителей в пулеметно-пушечных кассетах были настоящие снаряды, а не холостые. Ему просто подсылали людей на убой! Как видишь, влезал он к нам солидно, даже не забыли его жене прислать «похоронку» после Халхин-Гола. До сорок третьего года он не сделал никакого вреда, потому что не получал от абвера заданий. Его берегли. И вот когда немцам стало туго, он понадобился. Ему придают Тугова, и они начинают действовать. Финал известен.

— Расскажите, как вы лично напали на след?

— Мой вклад мизерный! Основная заслуга сотрудников полковника Старикова и дешифровщиков-москвичей. Они проделали адскую кропотливую работу. Ну а я… Первый посыл пришел во сне, как Менделееву его таблица или Вольтеру новый вариант «Генриады». Я вспомнил, что на совещании у генерала Смирнова по поводу бомбардировки плавучего моста Лавров, перечисляя слабые пункты плана, отогнул палец от сжатого кулака. Ты читал в «Смене» интервью с Рудольфом Ивановичем Абелем? Помнишь, в ответ на вопрос о бдительности он рассказал, как по нескольким фразам выявил двух немецких лазутчиков? Ну вот и я тогда вспомнил, что Лавров отогнул палец. А ведь, считая по пальцам, русский загибает их, а немец разгибает. Правда, он быстро поправился, но память моя успела зафиксировать и отдала этот факт мне же во сне. Подвел его расчет и на трудность пеленгации радиосеансов. Известно — самое уязвимое звено в рабочей цепи разведчика — это связь. А он был уверен, что у нас нет пеленгаторов, способных накрыть его ультракоротковолновый передатчик. И оставил след. А инициатива Тугова гаркнуть с борта «Ахтунг!» — черт знает какая глупость! Но ведь без ошибок не бывает. В 1892 году профессор Владимиров в книге «Закон зла» писал: нет той прозорливости, которая предусмотрела бы всех возможных изобличителей преступления, и нет той ничтожной соломинки, которая не могла бы вырасти в грозную дубину обвинителя. После шума, поднятого Туговым в эфире, Лавров посчитал его конченным и решил провалить совсем, используя его будущие признания как дезинформацию. Тут-то он и сработал под Хижняка.

— Минутку, Борис Петрович! Пока не забыл. Что-то о Хижняке мне непонятно? Больно он уж вездесущ. Там Хижняк, здесь Хижняк, а словесные портреты на него все разные. Хамелеон?

— Нет, все намного проще. Такого человека вообще не было. Даже документы на имя Хижняка Арнольда Никитича не фабриковались. Трюк! Ты знаешь, что один агент может работать под несколькими фамилиями и кличками. А здесь немцы применили обратный трюк: разные агенты представлялись своим подчиненным под именем Хижняка и этим вводили в заблуждение наших чекистов. Ясно теперь? Так вот, Лавров, сработав под Хижняка, внушил Тугову, что «Тринадцатый» — Шейнин. Такие штучки иногда удавались, а здесь Лавров просчитался. Ведь с первого его практического шага ему противодействовали наши люди: курсанты поймали ракетчицу, чекисты Саратова засекли передачу, у лейтенанта Гобовды было много помощников, Елена Васенко через «скрип» догадалась о передатчике-автомате, она же опознала голос Тугова. Всех, помогающих нам, не перечислить.

— Какова дальнейшая судьба Лены Васенко и Шейнина?

— После войны Лена уехала в Выборг. Дочка у нее хорошенькая, муж шофер… Как-то летом сорок, пятого года я шел от поселка к полевому аэродрому. Дорога мягкая, пыльная. Смотрю, низко проходит штурмовик. Номер даже видно: «десятка». Из кабины пилот посматривает. Пролетел, потом разворачивается и на меня. Давит брюхом, негодяй, струей шибает. Четыре захода сделал, извалял меня в пыли, как отбивную в сухарях. Я чуть не лопнул от злости! Вылез из кювета, прочихался и рысью на аэродром. Придумываю на большом ходу кару безобразнику. Шутка ли, майора армейского масштаба носом в пыль тыкать! Прорываюсь сразу к командиру полка и рычу: «Подать хулигана!». Он за компанию со мной чихнул разок-другой и посылает за летчиком с «десятки». Приходит тот, капитан, весь в орденах, как будто ждал вызова и нарочно иконостас на груди сделал, и, не обращая на меня внимания, отвечает командиру: «Перепутал, — говорит, — принял этого грязного дядю за немецкого диверсанта». Я тут совсем взбеленился. «Какого такого грязного дядю, племянничек? Я блестел как начищенный пятак, сукин ты сын! Под трибунал захотел?» Ну, командир ему с ходу десять суток гауптвахты влепил. А он так невинно отвечает: «Слушаюсь! Только с кем ошибок не бывает. Помню, служил я с одним капитаном контрразведки, так он тоже путал и уверял, что я шпион». Тут я узнал бывшего подследственного Шейнина. Полез он в карман, протянул на ладони монету: «Вот, — говорит, полтора года тому капитану передать не могу, таскаю в кармане по всем фронтам». Я за монету. Ба! Старинная болгарская лева! Остыл я, попросил снять взыскание с шалопута.

Разговор мы закончили в полночь. По невидимой Волге плыли огни. Холодный ветер загнал нас в комнату. Уже прощаясь, но еще полный любопытства, я спросил:

— Ну а лично вы рисковали часто?

— В каком смысле? Жизнью, что ли?.. Не было. Если только раз… Он достал свою обширную коллекцию монет. На черном бархате под блестящим рядом тувинских акш и монгольских тугриков особнячком лежала крупная румынская лея со свинцовым следом от пули.

— В левом кармане была, — сказал Борис Петрович и сдул с нее невидимую пылинку.

Утро пришедшего дня было задумано природой как весеннее, хотя на дворе всё ещё стоял февраль. Февраль сопротивлялся, порывами дул холодными ветрами, леденил тронутые горячими лучами солнца рыхлые снежные сугробы. И всё же в воздухе стоял запах весны. Михаил Исайчев, как всегда в эти ранние часы, расположился в отапливаемой веранде, пристроенной к дому три лета назад. Здесь, угнездившись в любимом кресле он по устоявшейся привычке выкуривал первую сигарету. Сигарета доживала последние миллиметры и Михаил с грустью смотрел на почти метровый слой слежавшегося в саду снега, на утрамбованные после падения с крыши бурты вокруг дома, которые (а он был в этом уверен) именно сегодня Ольга пошлёт его отбросить, чтобы талая вода не устремилась в подвал и не подтопила фундамент. Исайчев вздохнул, вспоминая ту пору, когда у него не было, как сейчас, времени покачивать полуснятым со ступни тапком и медленно выдыхать, разглядывая, витиеватые узоры сизого дымка. А нужно было, заглатывая на ходу горячий кофе, мчатся на работу в Следственный Комитет. Тогда Исайчев служил начальником следственного отдела и гордо носил на золотых погонах две хорошего размера звезды. В те времена жена Оля, как-то справлялась со снегом в саду, не сама, конечно, а силами граждан чужой южной страны, приезжающих в Сартов на заработки. Сейчас она убеждена: снег в сугробах — лучшее средство борьбы с жировыми отложениями на боках бывшего подполковника. Бывшим он стал два года назад, причём по собственной воле. Более пятнадцати лет Михаил Исайчев верно служил Отечеству, изобличая преступников. Процент раскрываемости у него дотягивал до ста. И сто получалось бы, если бы не мешали, не били по рукам и по самолюбию. Может быть подполковник Исаичев и сейчас продолжал служить в правоохранительных органах, не упади на его голову последняя капля, имеющая вид громадной проблемы, организованной сыном известного в городе криминального авторитета, притворяющегося крупным чиновником. Сынок с подельниками ради куража ограбил ювелирный магазин и нечаянно до смерти прибил охранника. Авторитет своё дитятко любил, расставаться с ним на долгие годы не хотел и посему включил все имеющиеся рычаги, чтобы вывести сыночка из-под удара, взвалив ответственность за содеянное на остальных участников ограбления. Когда начальник Следственного Комитета после отказа Исайчева помочь уважаемому человеку сдвинул брови к переносице, Михаил покинул кабинет и вошёл обратно ровно через час с рапортом об увольнении по собственному желанию. Вслед за ним туда же с аналогичной бумагой явился его давний друг и сослуживец майор Васенко Роман Валерьевич. Покинув Комитет, друзья организовали собственное детективное агентство «ВАСИЛиск», что при ближайшем рассмотрении прочитывалось, как ВАСенкоИсайчевЛенина с компанией. В компанию периодически привлекались прежние сослуживцы, честные ребята, которые не жили на подношения, откаты и денежные подарки, а стремились увеличить бюджет своих семей собственной работой, хотя и на стороне. Фамилия Ленина появилась в названии агентства не с потолка, а в силу того, что она являлась девичьей фамилией Ольги — жены Михаила Исайчева, но это не было основным её достоинством. Ольга Анатольевна — адвокат по первому образованию, и психолог по второму. Причём адвокат отличный, известный в Сартове и прилегающей области. Агентство бралось за расследование любых дел, кроме слежки за неверными супругами. Кстати, Ольга по просьбе мужа, вела, как адвокат дело об ограблении ювелирного магазина, естественно, на стороне потерпевших, и совместными усилиями им удалось упечь отпрыска уважаемого человека в края, где весна и лето бывают, но недолго.

Звук приближающихся быстрых шагов прервал размышления Исайчева. Увидев жену, Михаил порывисто встал, приготовился парировать вопрос: «Чего сидим, весны ждём?»

Но Ольга молча протянула телефонную трубку.

— Кто? — тихонько спросил Михаил.

Жена пожала плечами и также тихо ответила:

— Кто-то сильно обрадовался, тому что, наконец, тебя нашёл. Говорит он твой старый приятель ещё с юридического, некто Русаков Александр Егорович.

Михаил забрал трубку и, приложив её к уху, обрадованно шумнул:

— Русак?! Сколько лет? Сколько зим? Ты где в Сартове? Записывай адрес…

Трубка в ответ загудела радостным голосом:

— Я на родине Ломоносова в Холмогорах. Слыхал о таком городище?

— Ещё как слыхал! Помнишь в детстве фильм Сергея Бондарчука «Серёжа», там паренёк говорит: «Какое счастье мы едем в Холмогоры!» На всю жизнь запомнил лицо мальчишки, оно и было счастье… Так ты, Александр Егорович, получается в самом центре счастья обретаешься?

— Выходит, так! — прогудела трубка, — с маленьким уточнением: основное жилище в Архангельске. Там семья. Я посещаю их наездами. Сам кучкуюсь в Холмогорах, там штаб моей нефтяной компании. Но и там бываю нечасто, чаще непосредственно на вышках. Как юридический институт закончил, так папаня мой меня к нефтянке и пристроил. Он в управлении архангельскими промыслами в отделе кадров главным был. Потом уже сам пробивался. Сейчас в качестве начальника промысла тружусь.

— Так ты ца-а-аль?! — хохотнул Исайчев, коверкая окончание слова.

— Цаль, цаль! Небольшой такой царёк! — подтвердил Русаков тоже похохатывая. — Чё звоню-то? Дело к тебе есть.

— Так, оно понятно… Стал бы ты меня без дела искать. Только, Сашок, я в органах больше не служу…

— Это и хорошо! — звякнула трубка. — Я в курсе, что ты частным сыском занялся. У меня дело конфиденциальное. Можно сказать, личное дело. Надо чтобы ты приехал. Бери своего напарника и приезжайте. Все расходы оплачу. И чтобы вам захотелось поехать, сообщаю: у нас здесь охота — с большой буквы охота, а рыбалка, ух! На Волге такой рыбалки в жисть не было…

— Подумать можно?

— Нет! — рявкнула трубка.

— Ну тогда встречай. Только про Волгу слова возьми назад. Наша Волга всем рекам мать.

— Мать, твою мать. Согласен! Только рыбы в ней мало осталось… Несогласен?

— Согла-а-асен… — нехотя подтвердил Исайчев.

В воскресный день Сенной базар в Сартове похож на растревоженный улей: сунь палец — ужалят. Так думал Ефим Мессиожник, подходя к толкучке, в которой действительно сновали подозрительные типы, жирующие на бедах войны.

— Чаво надо? Чо имешь? — заступил дорогу небритый парень и, лениво подождав, пока Мессиожник презрительно измерит его взглядом от сломанного козырька смятой военной фуражки до сапог-гармошек, исчез.

— Кто угадает карту, получит за рупь три красненьких… Три по тридцать за рупь! Попытай счастья… — звенел детский голосок в правом ухе, а слева тихо, почти умоляюще, — серебряная… От мужа осталась, упокой его, боже!

Мессиожник повернулся и увидел: согбенная старушка в драном сером полушалке крестится, а в её сморщенной ладони круглый кусочек белого металла — царская медаль.

— Зачем так, мать?

— Не украла я. От мужа осталась. Ерой был… Хлебцем возмести или маслицем.

В кармане у Мессиожника три солдатских пайки хлеба, взял, когда ехал на товарную станцию разгружать вагон с запчастями для самолётов. Думал, задержится — пожуёт. Вагон не пришёл. На обратном пути остановил Ефим полуторку у Сенного базара, слез, пошёл хлеб на табак поменять. Табак золотая вещь для обмена, за него что хочешь отдадут. Мужик без хлеба потерпит, без табака в военное время совсем худо.

— Нате, бабуся, — протянул Ефим ржаной ломоть.

— Мало, касатик, серебряная она, на зуб пробовала!

— Я ж вам так даю, бесплатно.

— Нет, и нет, и нет, я не нищая. Тогда возьми, возьми, голубок, — старуха сунула ему в руку медаль. Он еле успел её удержать, отдал последние два куска.

Собрался уходить, а перед ним тот же парень в мятой военной фуражке подрагивает коленкой в широкой брючине, скрипит носком новенького сапога.

— Положил я на тебя глаз, кореш. Если нужна будет медалька этой войны с документом, с утра к пивному ларьку жмись, засеку. Где вкалываешь-то? Фабричный? Ну, ну, не особенно-то буркалами блести… Может ещё чем интересуешься, так мы завсегда…

Ефим осмотрел, нестоящего на месте шнырялу, едва слышно произнёс,

— Антиквариат… Подлинники… Старинные…

Пройдоха заблестел глазами:

— Дедовское старьё? Этого добра сколько хочешь… На что менять будешь?

— А на что надо?

— На довоенные консервы, самолучшие: икру, осетрину, американскую тушёнку говяжью, балтийский шпрот…

— Куда приносить?

Шныряла сунул в ладонь Мессиожника бумажку,

— Позвони, как созреешь…

Исайчев с Романом Васенко прежде чем войти в избу Русакова по примеру хозяина у порога обмели веником унты[1], любезно привезённые Александром Егоровичем прямо к самолёту. У трапа, прежде чем выдать гостям обувку, Русаков презрительно осмотрел их модные ботинки:

— Не в Венецию прибыли, господа, здесь вам не тут. Север!

Через двадцать минут поездки гости поняли, насколько был прав хозяин.

Воздух звенел и колол тонкими иголочками их ещё не успевшие замёрзнуть лица. Усаживаясь на переднее сиденье автомобиля, Русаков бросил водителю:

— Сеня, позаботься о медвежьих комбинезонах для наших гостей. Ты теперь работаешь с ними, чтоб не одного волоска… Понял?

Угрюмый Сеня молча кивнул.

Дом Русакова не оправдал ожидания Исайчева и Васенко, но тем самым даже обрадовал друзей. Это была обычная крепко сколоченная изба из нецилиндрованных стволов «железного» дерева лиственницы. Никаких изысков и излишних украшений.

Осмотрев залу, Роман не удержался тихим голосом пропел:

В комнате пахло сыростью. Свесив ноги под стол, на койке в ватных стёганых штанах и телогрейке лежал и смотрел в потолок средних лет крепкий мужик. Его лицо, истерзанное ранними морщинами, иногда подёргивалось нервным тиком, а глаза, рассматривающие размалёванный по углам свежими водяными узорами потолок, были безучастны. Извилистая лапка мокрого пятна над окном набухала очередной каплей. Сейчас она сорвётся в заранее подставленную пепельницу… Сорвалась, шлёпнулась булькнув… Вторая… Десятая… Третий день в этом потаённом месте мужик ждал человека для него без имени, но с кличкой Чудь. Знакомству с ним он обязан несчастному случаю. Кузьма, а именно так звали мужика, когда-то был подающим надежды, с особой чуйкой геологом. Только вот однажды, найденный им в реке золотой самородок, увёл Кузьму Калашникова из спокойной, будничной, хотя и кочевой жизни в холодную и опасную жизнь дикого старателя. Объединившись с таким же, как он жаждущим богатства добытчиком, они вырыли землянку, внутри отделали её сухими с ободранной корой стволами осины, щели проткнули мхом, перекрытия из жердей и брёвен засыпали ветками деревьев и землёй, поверх положили дёрн, который через неделю прижился и сделал землянку невидимой. За лето сложили печь. Место добычи оказалось царским. Золота было много. Мыли его до ледяной корки. А когда земля замерзала, приступали к очистке уже намытого золота: плавили «рыжий песок» на огне, удаляли лёгкие примеси, а чистое жидкое золото разливали в формы по пять граммов. Так горбатились три сезона, пока не намыли «рыжья» на целую безбедную жизнь себе и своим детям, но азарт не отпускал. Золото надо было пристраивать и однажды Кузьма поехал пошукать рынок сбыта в Архангельск. Нашёл ювелирную мастерскую и сразу же пристроил первые три слитка, через неделю обещал привести ещё. Но не судьба! Видимо, выследили бедолагу злодеи. В эту ночь и порезали: напарника убили, а Кузьму истекающему кровью оставили умирать. Золото, всё дочиста выгребли. Но видимо, сжалилась судьба над Кузьмой, пожалела геолога: в этот же день нашёл его старик Чудь, помог выгрести с того света. Смутно помнит Кузьма Калашников, как выбирался. Помнит выхаживала его зрелая ядрёная женщина. Внешне некрасивая, суровая, она перерождалась, когда начинала говорить. Мягкий, бархатный голос звучал задушевно, под голос настраивались глаза, теплели, загорались былой молодостью. Нянчилась она с ним, как с малым ребёнком. Подмывала, обтирала, кормила с ложки. Был при ней ещё один рыхлый болезненный мужичонка непонятного возраста. Когда туман рассеялся, и Кузьма стал осознавать, что жив, он разглядел старика. Тот лежал у окошка, накрытый до подбородка тёплым одеялом, сшитым из разноцветных лоскутков в кипенно-белом пододеяльнике. Его совершенно лысая жёлтая голова покоилась высокой подушке. Брови, усы и борода были аккуратно расчёсаны, из усов и бороды высовывался белый заострившийся нос, да чёрными льдинками блестели широко открытые глаза. Тут же обретался и совсем молодой паренёк. Куда малец потом девался Кузьма не знает, жил как в тумане. А мужик помер. Когда помирал, прохрипел: «На совести моей тяжёлый грех и перед богом, и перед людьми, а ты, Кузя, беги! Я не смог, так хоть ты живи по-человечьи». Так и сказал «по-человечьи». Видно, человеком себя уже не считал… Кузя тогда не понял о чём ему говорил умирающий. Понял много позже. Как только окреп, Чудь перевёз его в землянку получше прежней и к прежнему делу приспособил. Только теперь Кузьма всё золото отдавал Чудю, а тот отстёгивал ему малый процент. Знал Чудь секрет, где золото в тех краях водится. Безошибочно указывал геологу в каком месте выходит жила. То ли чуйка у него была на драгоценный металл, то ли карта разведанных ранее мест. Каждый сезон привозил Чудь Кузьме новых старателей, обычно молчаливых и угрюмых. Догадывался бывший геолог: не просто так зацепил их Чудь, верно, за чёрную душу и чёрные дела. Через десяток лет образовалась рядом с Кузьмой целая артель. Старик Чудь главным среди них признал Калашникова, но последнее слово оставил за собой. Кузьме уже давно за сороковник перевалило, а он всё прислуживает…

У порога в избу послышалось шевеление, кто-то явно топтался у двери, видимо, прислушивался к шуму внутри.

— Входи Чудь, нет здесь чужих — шумнул Кузьма.

Дверь приоткрылась и в шёлке появились живые, бегающие чёрные глаза едва видные сквозь шерсть длинноворсной шапки. Человек обыскал взглядом помещение и бочком вошёл, впуская вместе с собой ледяной ветер. Сколько лет Кузьма знает старика, а разглядеть его лицо так и не смог. В общем-то, и разглядывать было нечего: расплывшийся в ноздрях длинный и мягкий нос да верхняя тонкая губа. Большая часть лица пряталась за массивными очками, клинообразной ухоженной седой бородой, слившейся с пушистыми баками и густой волнистой шевелюрой. Бородатых на севере Калашников видел много и на себе понял: густая растительность на лице — лучшая защита от комаров.

— Ты что же, Кузя, себя родным мне считаешь? — ядовито ухмыльнулся визитёр.

— Родным, не родным, а уже не один годочек друг о друга трёмся, — нехотя вставая с кровати, прохрипел Кузьма. — Чё опоздал? Три дня, как жду!

— Ничего… ничего …не за так ждёшь. Ахму я забираю? Она успокоилась?

Кузьма вынул из-под подушки увесистый плотно набитый полотняный мешочек, протянул Чудю:

— Твоя доля. Ахму увози, она в порядке, а здесь мёрзнет…

Старик подкинул передачку на ладони, вес её его удовлетворил:

— Здесь пятьдесят процентов?

— Да, — кивнул Кузьма, — новая бригада не сразу согласилась, но Ахма убедила. Ропщут ребята… Говорят на что тебе столько? А действительно, Чудь, на что тебе столько. Семья, наверняка уже более чем упакована. Самому, может ещё два понедельника жить осталось, а ты всё тянешь и тянешь… Отдай старателям карту, иди на покой…

Гость посмотрел на Кузьму с хитрым прищуром, усмехнулся:

— Карту отдать? А вы её добывали? Ты ж бывший геолог знать должен: за разглашение карты золотоносных жил, как за государственную измену — расстрел! И потом ты никогда не думал, почему меня зовут Чудь? Это не кличка, это принадлежность к особому народу. У меня и мирское имя есть. Только ни тебе, ни твоим головорезам-старателям его знать не положено. Я один из тех, предки которого не приняли христианства на Руси и ушли под землю. Мои деды закрылись там до иных времён. Посему не только карта указывает мне места, где спрятано золото, но и особое чутьё. Ты, сынок, спрашиваешь: куда столько «рыжего дьявола»? — старик ещё раз подкинул на ладони упругий мешочек, — половину от него пойдут на промприборы, металлодетекторы. Карта перспективных месторождений — моя охранная грамота от твоих архаровцев, а ещё вот этот нос. Без него вы и с картой неделями лёжку золота не найдёте, — старик смешно пошевелил кончиком носа, — так что половина мешочка ему, моему носу.

Чудь сел в единственное потёртое временем кресло, откинулся на спинку и сжал веки так сильно, что лицо его стало похоже на белый мятый кусок теста, а правая рука, как всегда, в минуты волнения, принялась что-то теребить в глубине кармана брюк. Калашников обычно в такие минуты ехидно улыбался. Он предполагал, что женщины у Чудя рядом нет. Кому нужен такой заплесневелый огрызок? Тогда, что старику остаётся, как не тешить себя подобным способом, сбрасывать напряжение? Но однажды понял: ошибается. Как-то Чудь вынул руку из кармана и в ладони показалась монета, которую он потирал большим пальцем. Чудь, перехватив взгляд Кузьмы, быстро сунул её обратно.

Тем временем старик продолжал хрипловатым голосом, не открывая глаз, будто смотрел кинофильм. Глазные яблоки под веками метались из стороны в сторону. Видно, невесёлый был фильм:

— Я пришёл сюда молодым, чтобы начать жизнь заново. Первую порцию намыл сам, никто не помогал, не указывал где. Потом, разнося «рыжьё» по кабинетам, на бумажном клочке, а дальше и на листочках с гербовой печатью делал свою жизнь, рисовал её!.. Осознанно лишал себя удовольствий, бежал из городов сюда, в комариное царство. На Севере деловой человек виден издалёка! Я пришёл сюда, оброс хорошей шерстью. Своим умом, своими делами приобрёл крепкую красивую шкуру, а вы хотите всё и сразу?

Кузьма понял: разговор продолжать бесполезно. Чудь до смерти не откажется от причитающихся ему мешочков с золотом. Калашников с ненавистью рассматривал фигуру гостя, когда тот резко размежил веки и воззрился на него колким леденистым взглядом, отчего у Кузьмы внутри продолжала разрастаться сосулька, которая появлялась всегда, когда Чудь только открывал дверь их потаённого места встреч. Сейчас она добралась до сердца и больно корябнула. Гость ухмыльнулся, спросил:

— Что скажешь о фигурке Мяндаш-пырре, ты смог забрать её у староверов?

Кузьма передёрнул плечами, сбросил оцепенение:

— Пока нет. Я же добыл золотую фигурку Мяндаша, зачем тебе ещё и поделка?

— Золото — тьфу. Сейчас поделка древнего мастера цены не имеет. Нет цены Мяндашу-пырре. Ищи, Кузя, найдёшь, отдам десять процентов от любой моей доли… Понял?

— Найду, отпустишь? — с надеждой спросил Кузьма, — пожить хочу, как человек… Не могу больше золотом и кровью руки марать…

Чудь молча встал и уже в проёме двери, бросил:

— Ошибки, Кузьма, нельзя исправить их можно только искупить.

— Искупить?! — закричал Калашников, — я что ещё…

— А то! — осклабился Чудь, — что в учении об искуплении сказано? Нужен кто-то, кто умрёт за нас или вместо нас, и тогда мы сможем снова жить… Ладно… Не дрейфь… Добудешь фигурку, отпущу.

Чудь ногой толкнул дверь, вышел. Кузьма, плюхнулся в кресло, заворчал:

— Сволочь! Сволочь! Учение об искуплении… Дураков ищет… «Человек никак не искупит брата своего и не даст Богу выкупа за него… Чтобы остался кто жить навсегда и не увидел могилы» псалом 48. Разве ж ты читал его? Прости господи…

После бани и пельменей Исайчев с Васенко вольготно расположились на диване в гостиной, хотелось, как говорит Роман, часика два придавить ухом подушку, но этого не позволял годами выработанный ими же принцип: дело всегда впереди. Посему, внутренние собравшись, они приготовились слушать.

— Давай, Русак, вываливай проблему, — предложил Исайчев.

Александр в раздумье обошёл пару кругов по гостиной и, кашлянув в кулак, приступил:

— Как вы из рассказа отца поняли: есть у нас в Холмогорах, в укромном уголке реабилитационный центр для заслуженных нефтяников области. Место тихое, красивейшее… озеро есть, и родники бьют и кедровник рядом — в общем глаз не отвесть! На него вся нефтянка края деньгами скинулась. Центр оборудован по последнему слову науки. Там имеется всё и даже больше чем всё. Он по площади небольшой, огороженный трёхметровым железобетонным забором с круглосуточно охраняемым въездом. В общем, мышь не проскочит… Десять процентов от койко-мест мы отдаём Героям Советского Союза по очереди каждой области. Это условие поставило правительство края при выделении земли, а им, соответственно, правительство свыше указало. Деньги на него налогом не облагались. Посему послушаться пришлось. Срок пребывания гостей — три месяца. Месяц назад в центр въехали Герои из Сартовской области. Семь человек. Среди них был некто Романовский Борис Максимович. Регалий, орденов и медалей у человека на троих хватает. Отечественную Войну на кончике пацаном застал, зато потом в составе секретных войск, где только не бывал. В 1980 году повёл эскадрилью вертолётов в Афганистан. Ему тогда пятьдесят исполнилось. Приехал к нам бодрым старичком, они с моим батей нашли общий язык, устраивали шахматные поединки.

— Ваш отец тоже там обретается? — вставил вопрос Васенко.

Русаков усмехнулся:

— Мой батя стоял у истоков нефтянки в Архангельской области. А потом он мой батя… Могу продолжать?

Васенко кивнул.

— Пробыл Романовский у нас две недели и погиб.

— В смысле?! — удивился Исайчев, — залечили старика?

— Его тело нашли на территории центра с растерзанным горлом.

— Растерзанным?! — переспросил Михаил.

— Именно! Была бригада следаков из области. Дело закрыли, как несчастный случай. Говорят, наша охрана проглядела одичавшую собаку, она и загрызла старика.

— А ты, Сашок, несогласен?

— Мишаня, я какой-никакой юрист. Хоть отец бьёт меня по рукам, чтобы не совался куда не следует, но для себя хочу всё же прояснить, что произошло. Я был на месте трагедии. Во-первых, там сбит фокус видеокамер. Везде нормально, а там только панорама вечернего неба. Кто-то явно постарался. Во-вторых, вдоль забора идёт зелёная изгородь. Листьев, как вы понимаете в это время года нет, но ветки густо сплетены и не видно что за ней происходит, особенно в вечернее время. Так вот: там среди нехоженого снега есть утоптанное место. Я предполагаю утоптанное человеком. Зачем? Кого он ждал? А вот звериные следы начинаются с середины дороги. Получается, что эта одичавшая собака летает? Не думаю! Думаю, её принесли! И главное: ты же помнишь, МИшаня, мою любовь к хорошеньким женщинам?

Исайчев хмыкнул и в замешательстве потёр указательным пальцем переносицу:

— Это здесь при чём?

— Так, она с годами ещё крепче стала, поэтому жёнка ко мне отца и приставила…

Исайчев ещё больше нахмурился:

— Ну-у-у?

— Женщина у меня есть любимая… Начальник Экспертно-криминалистического подразделения органов внутренних дел области…

— Ну-у-у?

— Недавно… в одну из наших бессонных ночей она поведала интереснейшие факты. Поведала конфиденциально… В течение последних пятнадцать лет в области уже происходили подобные истории и не одна-две, а почти десяток. Находили диких золотых старателей с характерными ранами — растерзанным горлом. Только в прошлом году в течение одной недели в сентябре были убиты два золотоискателя. Причём расстояние между местами трагедий больше трехсот километров. Вот тебе и ну!

— Что в этом особенного, — воззрился на Русакова Исайчев, — у вас здесь места глухие, зверья разного видимо-невидимо.

Александр резко опустился в кресло и хлопнув себя ладонями по коленям, воскликнул:

— Не зверьём, а именно одним зверем! По выделенным ДНК зверь, убивший последних шесть человек, как, впрочем, и всех остальных, включая Романовского — росомаха! Не разные особи росомах, а одна специально обученная росомаха. Десять лет назад это была росомаха близкородственная нынешней. Кто-то выращивает и обучает росомах — убийц. Не мне вам объяснять, что молекула ДНК неповторима, как отпечатки пальцев. Из этого следует, что успеть в течение недели перемахнуть расстояние более трехсот километров, может только зверь, имеющий собственный автомобиль.

— Или если росомаха Хью Джекман. Уверен, у него классная машина.

— Ребята, нужно разобраться во всём этом, — сокрушённо произнёс Русаков, — и без вашей помощи я не обойдусь…

Исайчев потянулся за лежащей на журнальном столике пачкой сигарет и, получив на свой вопрошающий взгляд одобрительный кивок хозяина, выудил сигарету, прикурив, спросил:

— Я думаю вашим органам внутренних дел эти нюансы известны. Они что не хотят отягощать следствие глухарями? Так?

Русаков промолчал.

— Понятно, — продолжил Исайчев. — Твоя пассия может помогать в этом деле?

— Неофициально.

— По-другому я и не ждал, — Михаил, дважды глубоко затянулся и, затушив сигарету о пепельницу, предложил, — давай так: сейчас отдыхать, а завтра отвези-ка нас в реабилитационный центр. Я понял ты отца в эти дела не посвящаешь?

Александр встал, рукой указал направление куда он собирается проводить гостей на отдых, на ходу ответил на вопрос Исайчева:

— Отец с виду крепенький грибок-боровичок, ему в этом году восемьдесят три года шарахнуло. Стараюсь оберегать от подобных потрясений. Сказал, что вы прилетели на открытие новой нефтяной вышки.

— Он что не знает о гибели своего партнёра по шахматам?

— Знает… Но без подробностей… Считает — несчастный случай. И вопрос закрыт.

— А как же? Как мы там вдруг появимся? Он же в центр поехал, — спросил Роман.

— Не волнуйтесь, когда завтра будем готовы выехать, отец начнёт перемещаться в сторону Архангельска. Утром за ним машину пошлю. Хотя он сам за рулём крепче молодого сидит. Всю жизнь по северным дорогам болтался. Опыт! Его не пропьёшь… Но сейчас погода неустойчивая: то пуржит, то подтаивает, слякотно… Боюсь одного отпускать…

Гул взлетающих аэропоездов не разбудил Ефима Мессиожника, валявшегося в конторке склада запчастей на старом пропылённом диване. Он был пьян первый раз за семнадцать прожитых лет.

Всё началось не с момента, когда на базаре он всё-таки взял у старушки царскую медаль за три куска хлеба. И не со встречи у киоска, куда он всё-таки пришёл на свидание с золотозубым блатным парнем. Пожалуй, всё началось с отъезда родителей из Сартова. А может быть, и раньше…

Отец — известный всему городу часовой мастер. Его синенькая будка стояла на Товарке, у переходного моста. Мать заведовала хозяйством интерната для слепых детей. Деньгами не хвастались, но Ефим знал, что считали их каждую субботу, и видел — пачки солидные. Сначала не мог понять, почему папа с мамой не построят хороший дом, а до сих пор живут в тесном подвале с маленькими окошками, в которые видно только ноги прохожих. Что папа скуп, дошло до сознания позже, но не задело — скупость отца не распространялась на единственного сына, в школе не было парня моднее Ефима. Всё было у Мессиожника-младшего, кроме дружбы, любви и уважения сверстников. Почему его не замечают девочки и сторонятся ребята, он понять не мог. Иногда он на несколько часов цепенел, лежал или сидел, уставясь в стену немигающим взглядом. Ласками выводила его из такого состояния мать. Она объясняла: «Это потому, что за ребятами ты не успеваешь. Видишь, тебе по физкультуре даже оценку не ставят. А девчонки ещё глупенькие, подрастут и поймут, что самое дорогое в мужчине — умная голова и положение. Учись хорошо, учись, Фима. Не обращай внимания… Потерпи». Отец выражался грубее:

— Скажу за себя, пусть я провалюсь на этом месте, если обидчики твои не будут чесать тебе пятки, когда станешь умён. Лиса считают хитрым, а он умный!

Война посеяла в семье тихую панику. А однажды, когда отец принёс с ночной улицы листовку, сброшенную с немецкого бомбардировщика, где указывалась точная дата оккупации Сартова, поспешно начали готовиться в дорогу. Быстренько набили и увязали несколько чемоданов, вернули одолженные знакомым деньги, купили билеты. Всю ночь перед выездом Ефим просыпался, разбуженный голосами родителей.

А утром узнал — он пока не едет. Отец повёл его в кладовку, показал, как отпирается сложный самодельный замок, распахнул дверь. Снизу доверху, в несколько рядов, вдоль стен стояли банки мясных консервов, а посредине оцинкованные бидоны с постным и сливочным маслом и много-много ещё чего: чего и Ефим пока не едал.

— Это золото, — сказал отец, отводя глаза в сторону. — Грех оставлять столько добра на разнос.

Ефим стоял не шевелясь. Ему стало жалко себя. В мире, который семнадцать лет воспитывал его, такие люди считались подонками.

Ефим бросился вон из комнаты. Отец сухими пальцами зацепил его плечо, сжал больно, сказал жалостливо:

— Не суди. Не насилую… Хоть выкинь, хоть раздай нищим. Только помни: ключи от квартиры и каморки будут на прежних местах, — и отпустил.

Почти неделю Ефим провёл в семье школьного товарища. Потом пошёл в военный комиссариат и настоятельно, ожесточённо потребовал взять его в армию. Хоть в обоз.

— Специальности не имеете. Может быть, полезное увлечение? Радиодело, например? Как с языком?

— По немецкому «отлично». Читаю и почти свободно говорю.

— Ждите повестку.

Чтобы не проморгать посыльного с вызовом из военкомата, пришлось вернуться в свою квартиру.

В жаркое лето полуподвал сохранял прохладу. Мягкая кровать с положенными на неё стопками чистого накрахмаленного белья, большой стеллаж с редкими книгами, тикающие старинные часы располагали к покою. Ефим знал, где спрятан ключ от кладовой, а разыскал в кухне мешок с сухарями и, налив из водопроводного крана воды в кружку, сел за стол, положив перед собой книгу.

Через два дня сухари надоели, и он отсыпал немного муки из отцовских запасов. Чуть-чуть масла, взял одну баночку консервов…

Много читал, лёжа. Всё больше про героическое. Откладывал книгу, думал и утверждался во мнении, что на фронте он будет не трусливее других, может быть, и посмелее. Наверняка посмелее.

Повестку принесла белобрысая пионерка. Как на крыльях летел Ефим к военкому и его предложение пойти учиться в разведшколу встретил восторженно.

— Ваше «да» будет иметь силу через полмесяца. Есть время подумать. А пока советую вступить в добровольную санроту при госпитале. Поможете разгружать эшелоны с ранеными. Гоп?

— Гоп! — машинально повторил Ефим.

Дома его ждало письмо от отца. Замусоленный треугольничек принёс тревожную весть: заболела мама, заболела серьёзно. Чтобы поднять её на ноги, нужно достать редкое лекарство. Отец как можно скорее рекомендовал обратиться к одному из знакомых, не жалеть ничего, «иначе мы можем лишиться матери!»

Раздумывать было некогда.

Ефим побежал по указанному адресу, нашёл папиного знакомого, тот пообещал лекарство с мудрёным названием, только не за деньги. Ефим согласился — он уже не раз пользовался продуктами из кладовой и знал наперечёт, что там есть.

Вечером вместе с ребятами и девчатами из санитарной роты впервые выносил раненых из вагонов, прибывших из-под Сталинграда. Впервые услышал, как люди дико кричат от боли, скрежещут зубами или жалко бормочут в бреду. Увидел красные забинтованные культяпки вместо рук и ног. Слёзы, промывающие светлые дорожки на грязных небритых щеках. Вошь на белом лбу, только что вынесенного из теплушки, безрукого лейтенанта. Сопровождающая раненого медсестра попросила нести его осторожнее — это знаменитый разведчик.

Придя домой, Ефим не мог засунуть в рот кусок хлеба — его тошнило.

При следующей выгрузке один раненый на глазах у Ефима в буйном беспамятстве сорвал с головы бинт и обнажил пульсирующую кровавую впадину у виска. У Ефима закружилась голова, он выпустил из рук носилки и грохнулся в обморок.

Ни в госпиталь, ни в военкомат он больше не пошёл. Знакомый, который доставал для матери лекарство, устроил его на склад военной школы. Этому способствовал комсомольский билет Ефима Мессиожника, пока чистый, незапятнанный, хотя уже без отметок о взносах за последние три месяца.

…Сегодня Мессиожник впервые за свою жизнь напился. Он с отвращением осилил судорожными глоточками полстакана самогона, обмывая с приблатнённым базарным парнем новую сделку… Сегодня он выгодно приобрёл старинную русскую икону и выносной (запрестольный) крест в серебряном окладе, как ему казалось, семнадцатого века[2]

В санаторий Русаков повёз гостей спозаранку. Как солнце зарядило свой первый луч в окно, так и двинулись. Какую-то часть пути ехали по асфальтовой дороге отличного качества, а потом вдруг неожиданно круто свернули и стали углубляться в лес по дороге, выстланной туго пригнанными один к другому стволами сосен. Через десять минут тряской езды Роман с сожаленьем в голосе произнёс:

— Зря плотно поел… Ещё чуть-чуть и попрошусь остановить машину…

Александр Русаков, не отводя взгляда от дороги, спросил:

— Чего так? Приспичило?

— Растрясло! Вибростенд, а не дорога. Не дешевле было бы асфальт проложить?

Русаков хмыкнул:

— Каждый год пришлось бы прокладывать. Здесь болота: асфальт сразу потонет, — он остановил машину, предложил, — давай выходи. Опорожняйся. Отойти можно не более чем на два шага, дальше топь, в оттепель опасно… Ноги промочишь… А ты Михал Юрич не хочешь? А то давай…

— Да мне вроде ничего, терплю, — с заднего сиденья сонно отозвался Исайчев. — Места у вас волшебные… Каждое дерево будто со своей семьёй живёт… Группа сосен, группка берёз, группка осин. У нас леса всё вперемежку, а здесь вон как…

Роман резво впрыгнул в машину и, постукивая себя по ногам и бёдрам, зашумел:

— Больно то не разгуляешься… Всё сразу стынет… Ты говоришь оттепель. Не хрена себе оттепель! Струя на лету замерзает…

— У нас так… — заметил Русаков, — а в отношении леса скажу: после рубки обычно вырастают березняки и осинники. Здесь лес молодой, через пару-тройку десятилетий он будет спелым.

Ещё минут пятнадцать ехали молча, изучали окрестности, а когда вдали показался высокий выкрашенный жёлтой краской забор, Русаков машину остановил и, обернувшись лицом к гостям, сказал:

— Ребята у меня к вам просьба: санаторий на особом учёте в органах. Посему прослушек и просмотров не исключаю. Легенда вашего появления здесь такова: вы чиновники из нефтянки. Чиновники небольшого ранга, каких много, думаю особого внимания не удостоитесь. Я о вас не особо распространялся. Директору санатория скажу: вы мои лично приглашённые, привёз на пару дней. Информацию о гостях санатория бывших и сегодняшних, увидите сами. Она по коридорам на стендах развешена. Директор рьяно инициативу проявляет. Есть информация и о Романовском. В основном вехи его жизни. Старики там разговорчивые, сами вам поведают всё, что знают и не знают. У директора не советую спрашивать. Он строго придерживается официальной версии: гибель Романовского — несчастный случай. Вопросы есть?

Васенко, поинтересовался:

— Сотовая связь у вас здесь устойчивая?

Русаков кивнул.

— Вышка рядом. Правильно решили: справки и прочую информацию получать только в Сартове. Слава богу, интернет-базы по России одинаковые… Ты, Юрич, жену собираешься задействовать?

— Куда ж мы без неё. Она основной поставщик исходных данных.

Романовский-то из нашенских… Так что колодец его жизни придётся копать Ольге… Но ты, Сашок, не сомневайся: она у меня знатный копатель…

Русаков достал из кармана последней модели айфон и, протянув его Васенко, попросил:

— Звонить в Сартов с этого телефона. Бережёного бог бережёт. Аппарат моего друга. Он работает вахтовым методом на нефтяной вышке. Сам дружбан из Сартова, может быть ты, Мишаня, его и знаешь. Он в юридическом вместе с нами учился только курсом младше. В данный момент здесь. Его вахта неделю назад началась. С семьёй связывается часто, подозрений звонки в Сартов ни у кого не вызовут. Ну, — Русаков чуть призадумался, — что? Вроде обо всём договорились. Погнали?

Когда автоматические ворота, отъехав в сторону и выставили напоказ территорию спец санатория, первое, что бросилось в глаза был мечущийся по площадке парадного входа сухощавый долговязый человек. Он не только быстро перемещался, но и хаотично выкидывал в разные стороны длинные руки при этом не произносил ни одного звука.

— Буйных погулять выпустили? — спросил Васенко, кивнув в сторону мужчины.

Русаков рассмеялся:

— Директор напряжение сбрасывает. Контингент в его заведении таков, что брови не нахмуришь, не заискришь. А хочется…

Мужчина, приметив въезжающую машину, резко оборвал движение. С прищуром вглядываясь в нутро салона, узнавая, растянул в улыбке тонкие губы:

— Александр Егорович! Вы опоздали. Отец ваш уехал полчаса назад! На дороге-то не встретились? Друга его Пантелея Львовича я пристроил. На довольствие поставил, теперь он колобком катается — врачей обходит. Завтра процедуры ему начнут делать… — и разглядев в салоне незнакомых людей, добавил, — вы не один? Хорошо! Всякому гостю рады…

Русаков припарковал машину и, покидая её, махнул рукой, останавливая поток слов:

— Был бы всякому рад: такие заборы не ставил бы. Познакомься, Ардаш — мои друзья. Приюти их дня на два. Они приехали на открытие промысла, а мы маленько не успели подготовиться… А по поводу Пантелея Львовича не беспокойся, я сам за него деньги в кассу внесу.

Ардаш растянул улыбку теперь уже на максимальную ширину и распахнул руки, приготовился что-то сказать, но его реплику опередил Роман Васенко.

— У вас тут пассивным спортом занимаются?

— Пассивным? Это каким? — уточнил директор.

— Ну чтобы без бега, прыга, и разбрасывания рук…

— Понял… Понял… У нас есть шахматный клуб и биллиардный стол… Пойдёт?

— Пойдёт, — кивнул Роман, — извините, а как вас по отчеству величают?

Директор мельком глянул на Русакова и не получив от него никакого знака, представился:

— Юлавий Ардаш. По марийскому обычаю имя мужчины употребляется с именем отца, которое ставится на первое место, а собственно имя человека — на второе.

— Получается вашего отца звали Юлавий? — уточнил Исайчев.

— По-марийски Юлавий, а по-русски Юрий. У меня матушка как бы марийка, а батя русский. Поэтому если вашему языку будет приятнее зовите меня Аркадий Юрьевич, так будет правильно.

— Как бы марийка — это как?

— Национальность у неё ныне забытая. Она из народа чуди белоглазой, но таковую в паспорт записывать отказались, посему — марийка.

— Ну ведите нас в ваши хоромы Аркадий Юрьевич, показывайте. Очень хочется ноги вытянуть, — попросил Васенко, — затекли в дальней дороге…

Вечером, сидя за шахматной доской с рослым крепкого телосложения нефтяником, Исайчев был задумчив. Размышлял он вовсе не об очередном ходе, а о том: полную ли информацию он выслал Ольге в Сартов.

«Да вроде всё» — успокоил себя Исайчев и сделал следующий ход:

— Вам «шах», уважаемый…

Нефтяник по-детски забарабанил ступнями, ошарашенно воскликнул:

— Вот и Борис Максимович также играл. Вроде на доску не смотрит, а «шах» и «мат» обеспечен. Я в бригаде у себя лучший шахматист, но Романовского обыграть так и не смог.

— Кто такой Романовский? — безучастно спросил Михаил и, взглянув, заметил, как у шахматиста-нефтяника чуть — чуть отвисли красноватые обветренные щёки, как затяжелел, притулившихся к облупленному носу взгляд маленьких глаз. Тяжко вздохнув, здоровяк с расстановкой произнёс:

— Убили его неделю назад… Хороший был старикан, настоящий Герой… Правда нам сказали, что несчастный случай, а мы с ребятами думаем: убили…

Исайчев вспомнил образ человека с фотографии на внутреннем полотне застеклённой витрины под названием «Боевой путь ветеранов ВОВ». Он был полностью просвещённой Героям Советского Союза. Романовский там невысокого роста, подтянуто-сухопарый с серебряными висками и задиристым молодым взглядом, когда-то голубых, а теперь выцветших бледно-серых глаз.

— Убили?! Это как? — Исайчев нарочито изобразил удивление. — А, главное, почему? Кому помешал дедок?

— Сами гадаем… Приехал боевой моложавый старик. За первые три дня обыграл в шахматы всех отдыхающих, начал организовывать шахматный турнир. Молодёжь к нему потянулась. Он словоохотливый: всё шуточки, прибауточки… И вдруг сник, как свеча, погас. Ходил угрюмый, желваками играл. Васька говорит будто накануне гибели, Борис Максимович с кем-то сурово говорил, не орал — рычал.

— Васька — это кто? — поспешил уточнить Исайчев.

— Нефтяник наш. У них были соседние номера. Он днём лёг покемарить, как раз ухом к стенке и слышал, как Романовский слова говорил, будто сваи молотком вколачивал. Что говорил, не разобрал, только одно слово произнёс чётко и несколько раз: «Гнида!». Борис Максимович интересным человеком был. Движение по жизни ему представлялось похожим на скольжение по верёвке с узлами. Ровный участок — живёшь быстро, незаметно. Потом событие — узел. В тот день он последний свой узел завязал.

Чудь сидел в новом срубовом доме посередине богато обставленной гостиной, лениво растегшись в мягких глубинах кожаного кресла. Выпятив нижнюю губу, старик с пренебрежением осматривал пространство вокруг себя. Леса в округе много, посему убранство двора, хозяйственных построек было сплошь деревянное. Кирпичи возить в столь отдалённое место хозяину было не с руки, хотя под навесом стоял последней модели «Хонда Акти» — лёгкий грузовичок, а для всего остального тут же притулился красавец «Dodge Ram» — большой, мощный и брутальный автомобиль, на котором можно ездить как по городу, так и в сельской местности. Чудь, как обычно, теребил в кармане монету.

«Не нравится тебе мой дом, клещ», — подумал Кузьма, наблюдая за гостем.

Старик вынул руку из кармана, произнёс:

— Богатеешь, Кузя! Денег некуда девать? Смотрю мебель у тебя штучная, сработана умельцем. Русская печь в изразцах под Гжель. Деревянные лавки, сундуки с особенной резьбой, салфетки и скатерть кружевные. Кто же для тебя так расстарался? Неужто в этой глухой деревеньке такие умельцы водятся? Познакомь. Может и я, что закажу.

— Как ты меня нашёл, старик? — озадаченно спросил Кузьма. — Я вроде адреса не называл… У нас уговор был: встречаемся только в потаённом месте…

Губы старика тронула улыбка, загорелась и тут же погасла:

— Не у нас, а у меня с тобой уговор был. Дело есть срочное: переводи с третьего и седьмого участка людей на новые. Координаты пришлю смс-сообщением. Да, не мешкай! Скоро туда служивые нагрянут… Подчистите там всё.

Дверь в гостиную с шумом отворилась и в неё вкатился клубок из детских тел.

— Папка! — нёсся девичий голос из самой середины клубка, — убери этих нехристей! Они у меня телефон украли…

Кузьма кинулся к мутузившим друг друга детям и, растащив их в разные стороны, прикрикнул:

— А ну, тихо! Гость у нас! Митя, отдай Анке телефон…

— Он у Гришки, — виновато заметил мальчишка, потирая ушибленное ухо.

— Так! Отдали сестрёнке телефон и марш отсюда… Вечером разговаривать будем…

Дети ещё немного потоптались, из-под лобья разглядывая гостя и, нехотя ушли.

Кузьма подождал, когда за ребятами закроется дверь, сел на диван напротив кресла Чудя, уточнил:

— Так, когда старателей вывозить: сегодня или завтра? Насколько быстро?

Чудь усмехнулся, медленно с барской ленцой вынув из серебряного портсигара сигарету, чиркнул зажигалкой. По красному склеротическому носу и тонким белым губам будто пробежала изморось. Он попытался улыбнуться, но улыбка получалась кривая, а глаза тяжёлые напряжённые с кровавой сеткой на белках не смеялись. Блестящие холодные зрачки будто выцеливали переносицу Кузьмы, спросил:

— Ты в шахматы играешь? Какая фигура тебе люба?

— Ты что, старик, не слышал вопроса? Когда вывозить старателей? — твердея лицом, повторил Калашников.

Гость резко встал, пошёл к двери и уже открыв её, бросил:

— Сейчас вижу не пешка… Начинай вывозить сегодня… Скоро, вероятно, Ахму привезу, у неё намечается работа… Да не забывай о Мяндаш-пырре… Как я сейчас понял: тебе есть для кого стараться… Хотя… Ты оказался умнее, чем я думал… Правильно мыслишь: без хозяйки и детишек дом — халупа, — Чудь прикрыл глаза и нос; тёмная ладонь, поросшая курчавыми волосиками, слилась с волнистым чубом, баками, усами, бородой, превращая лицо в серый шерстяной комок. Постояв так, будто вспоминая, Чудь резко вздрогнул и ринулся прочь.

— Слушай, Чудь! — крикнул вслед старику Калашников, — может, хватит кровушку пускать? Может, уже успокоишься? Захлебнёшься ведь… Пора всех простить…

— Врага надо прощать только после того, как его повесят! — услышал он ответ, за закрытой дверью.

Родители Мессиожника, быстро собравшись, уехали из Сартова, оставив сына, как ему показалось в первые дни, на произвол судьбы. Потом понял — всё не так. Просто его, не умеющего плавать, бросили в воду: пусть барахтается и выплывет сам. Но когда он поплыл не в ту сторону и даже стал пускать пузыри, на помощь поспешили «знакомые» и родственники, о которых раньше Ефим Мессиожник не слыхивал.

Знакомый отца, раздобывший дефицитное лекарство для умирающей матери (а она не собиралась даже болеть!), стал его постоянным гостем. Именно он помог устроиться вольнонаёмным на склад планерной школы. Однажды гость пожаловал глубокой ночью. Вошёл в полуподвальчик, открыв своим ключом, входную дверь. Привычно пошарил по стене, зажёг свет. Мессиожник, услышал, что кто-то непрошеный смело отпирает дверь и входит, страшно перепугался, съёжился под одеялом — остро мелькнула мысль о милиции: ведь к тому времени он уже познакомился с некоторыми завсегдатаями Сенного базара и пользовался их услугами, да и склад консервированных продуктов, оставленных отцом, тревожил, — но, увидев тощую сутуловатую фигуру ночного гостя в потрёпанной одежонке, сразу успокоился, поторопился встать, одеться.

— То, чем вы сейчас занимаетесь, Фима, опасная мелочь, сообщу я вам. Можно пропасть за пустяк, — сказал знакомый без предисловия и положил на стол ярко мигнувшие жёлтым ручные часы. — Посмотрите. Ещё имеет право на внимание драгоценный камень. И собственная голова. Вам никто не позволит оставить её пустой, от неё чего-то нужно иметь. Читайте вот эти книги, Фима, — он указал на ряд потемневших от времени томиков, притулившихся в нижнем уголке большого книжного стеллажа. — Брали в руки?

— Нет, — признался Ефим.

— Поинтересуйтесь, там написано за жизнь, сообщу я вам. А эти книги, — гость провёл указательным пальцем по длинной стопке книг на верхней полке книжного шкафа, — почитайте, если хотите заниматься антиквариатом. Не всё то золото, Фима, скажу я вам, что блестит. Ответьте, молодой человек, на маленький вопрос: если у меня в кармане пять яблок, и я отдал вам половину. Сколько яблок в моём кармане осталось?

— Вы меня за идиёта принимаете, — нахмурился Мессиожник, — в вашем кармане не уместятся пять яблок. Но если всё же решите отдать мне два яблока и ещё половинку, советую оставшуюся свою половинку съесть, чтобы карман яблочным соком не запачкать. Мыло в наше время роскошь, а два оставшихся у вас яблока припрятать на голодный день.

— Первая часть вашего ответа мне понравилась, — прикрыл один глаз гость, — вы сможете оценить величину проблемы, а вторая нет. Мы не можем позволить себе отдать два с половиной яблока, посему, если просят половину, отдавайте половинку. Оставшуюся половинку, действительно можете съесть, а четыре яблока распихайте по карманам. У вас, Фима, должно быть много карманов… И никогда не закрывайте оба глаза, пройдоха с Сенного базара, очень быстро сообразил с кем имеет дело… Золотые часы оставляю, это плата за двадцать листов дюраля. На вашем складе его полторы тонны.

— Его нельзя, он на строгом учёте! — ошарашенно ответил Мессиожник.

— Не торопитесь, я подскажу, когда будет можно. Извините за поздний визит и примите совет: поступайте в институт, на заочный, слава богу, сейчас на мужчин большой недобор, сообщу я вам. Документ образованного человека нам так же необходим, как пуговицы на брюках. Продолжайте спать. Меня не надо искать, по старому адресу не живу.

Он прошёл на кухню, попил воды, и входная дверь за ним неслышно прикрылась. Знал Ефим только его имя. Он ушёл, оставив часы на столе и уронив в податливую душу парня сладкую каплю страсти к чему-то новому и всё равно подспудно, издревле знакомому.

Ефим быстро разобрался в мудрости старых книг. Теперь он усвоил, что внешний блеск жизни — хрупкий блеск ёлочной игрушки; что унижаться можно, даже необходимо, если перед тобою сиятельный дурак, унижаться — презирая, черпая в унижении ненависть и силу характера; что есть ценности и посильнее золота, «чёрные леклиты», то есть человеческие слабости, пороки, тайные преступления, собранные в «единый мешок» умным человеком…

Понимал Ефим — в книгах рецепты яда для душ человеческих. Ему дали в руки рецепты — значит, яд для других. Яд сильный, настоянный на веках, рассчитанный на будущих рабов. А если будет раб, будет и хозяин. Примерно так рассуждал Ефим. Дорожка грязная, длинная, но по-своему романтическая, а главное — ведёт к власти. Только имеющий власть над людьми живёт как хочет. КАК ХОЧЕТ! — нет сильнее и приятнее этих слов. И ещё запомнил: «Ищи слабого!»

Пока для молодого Мессиожника сладкий угар власти был чисто теоретическим понятием, нельзя же принимать всерьёз раболепство базарных червей и некоторых клиентов, в основном баб-спекулянток. Такие люди не имели ценности «чёрного леклита», они подонки. Но случилось, и потонула душа…

В то раннее морозное утро прилетели с боевого задания самолеты-буксировщики. Где-то за линией фронта от них отцепились планеры, и самолёты возвращались на базу только с тросами, с длинными, невидимыми издалека тонкими стальными хвостами.

Самолёту с «хвостом» садиться нельзя — трос может захлестнуть какое-нибудь сооружение на земле, и машина, мгновенно потерявшая скорость, клюнет носом. Для сброса тросов отвели место за границей аэродрома, выложили соответствующий знак из белых полотнищ. Лётчики, пролетая над знаком, на высоте ста метров отцепляли тросы, и они, извиваясь и поблескивая, падали, подсекая живыми кольцами снежный наст. Один за другим заходили на сброс буксировщики, сильно снижаясь, а затем карабкались вверх. Некоторые производили манёвр с шиком, очень красиво. Чтобы тросы, сброшенные в одно место, не перепутались, к знаку специально подвезли группу курсантов, и с ними старший инженер послал Мессиожника. Курсанты в промежутки между заходами самолётов оттаскивали упавшие тросы в сторону, а Мессиожник следил за точностью падения и проверял номера на заглушках с полукольцами. Номер на заглушке сверял с номером в ведомости — должны сходиться, если нет — требуется немедленно доложить командованию.

Вот зашёл на сброс трофейный «хейнкель». Машина приметная, резко отличная по форме от СБ[3], все знали, что её пилотирует один из лучших лётчиков школы старший лейтенант Костюхин. Знал и Мессиожник, этому лётчику он много раз угождал, доставал на чёрном рынке что-нибудь вкусненькое, отвозил продукты в село его невесте. Костюхин одаривал услужливого кладовщика иногда рублём, иногда старой форменной одеждой со своего плеча. Мессиожник сдержанно благодарил, а приходя домой, помятый рубль небрежно бросал в картонную коробку из-под макарон, а барахло метал в угол, откуда его потом забирала знакомая по базару старуха.

«Хейнкель» снизился над знаком, а потом ушёл в набор высоты, как и предыдущие самолёты, но… трос не сбросил, а только имитировал сброс. Курсанты заволновались. Послышались реплики:

— Без верёвки пришёл!..

— Потерял?

— А может, планер где-то бросил?

— Да не-ет, докладывали по радио — всё в порядке.

— Надо сказать комиссару…

— Глаза пошире откройте! — Это уже был уверенный голос Мессиожника. — Вон же над бывшим гречишным полем сверкнул! Просто штурман ошибся, рано дёрнул замок, как на втором самолёте.

Ошибку штурмана самолёта, заходящего вторым, все видели.

— Всё в ажуре, ребята! — успокоил Мессиожник. — Сматывайте тросы на барабаны, а тот я потом найду.

Прогудел над знаком последний самолёт, и курсанты побежали оттаскивать вновь упавший трос.

Смотав тросы и поставив барабаны рядком, курсанты ушли к ангарам. Мессиожник, сев в присланную полуторку, поехал на поле, где «блеснул» трос с «хейнкеля». Примерно в том месте, куда указывал Мессиожник курсантам, он нашёл трос и зацепил его за автомашину. Но только один, тот, кто сбросил второй самолёт, трос же с «хейнкеля» искать не стал — знал раньше, его здесь нет.

Лётчики, зарулив самолёты на стоянку, не торопились уходить: усталые, но радостные, что возвратились с боевого задания, они сбились в большую группу и, мешая говорить друг другу, отчаянно жестикулируя, делились впечатлениями от необычного полёта. Каждый из них твёрдо верил, что был на волосок от гибели, но одни говорили об этом горячо, другие со смешком, третьи сдержанно, как люди бывалые, только лихорадочный румянец выдавал их тайное желание броситься в омут общей радости. О сброшенных за границей аэродрома тросах они забыли, хотя эта часть полёта для каждого была не менее опасна, чем прорыв заградительного огня за линией фронта: не привезёшь на базу трос — будешь отвечать по всей строгости, не сумеешь толково рассказать, где потерял трос, а с ним и планер, можешь попасть под действие сурового приказа Верховного Главнокомандующего, под один из самых беспощадных параграфов: за преднамеренную отцепку планера над территорией, оккупированной противником, повлёкшую за собой гибель экипажа планера или невыполнение боевого задания, командира и экипаж самолёта привлекать к строгой ответственности вплоть до применения высшей меры наказания…

Лётчики не думали об этом, они радовались, что живы, что выполнили с честью сложное задание, что стоит погожий день, а ночь, страшная ночь, канула в небытие! К каждому командиру самолёта подходил, прихрамывая, улыбающийся Мессиожник, протягивал ведомость, положенную на фанерку, и командир, почти не глядя, веря только указательному пальцу Мессиожника, расписывался в графе о сдаче троса с таким-то номером — с номером, который он увёз в тыл врага и привёз обратно. К обязательной процедуре относились легко и беззаботно ещё и потому, что из тех немногих полётов, которые были сделаны в тыл к партизанам, никто ещё из буксировщиков без троса не возвращался. Радость встречи с товарищами притупила бдительность, которой и так не хватало на этом далёком тыловом аэродроме.

Мессиожник дал расписаться всем командирам, кроме Костюхина. К тому даже близко не подошёл. Остановился около штурмана с СБ, неточно сбросившего трос, и сказал ему, что «хвост» нашёл, хотя это было очень трудно. За старание получил гофрированный колпачок от фляжки, наполненный спиртом, и пару дружеских хлопков по плечу. Смело выпил, задохнулся, вцепился зубами, в подсунутый штурманом к самому рту, комок снега.

И… наблюдал за Костюхиным. Очень уж независимый вид у лётчика, правда, стоит в сторонке, в общем ликовании участия не принимает. «Куда он дел трос? Отцепил его вместе с планером за линией фронта или потерял при возвращении? Если первое…» И Мессиожник решился на психологическую проверку, пошёл к Костюхину. Остановившись перед ним, Мессиожник собрал всю свою волю, нагло и презрительно уставился на лётчика, смотрел прямо в глаза, долго не отводя взгляда, хотя по спине ползла противная знобь, быстро сохло во рту, левая щека подрагивала, готовясь принять пощёчину. Если бы тяжёлая ладонь Костюхина приложилась к смуглой скуле Мессиожника, он бы немедленно протянул лётчику ведомость для подписи, но Костюхин отвёл глаза, засуетился, похлопывая себя по карманам, будто разыскивая папиросы. Когда после первой затяжки он снова взглянул на щуплого парня в помятой, довольно грязной телогрейке, глаза Костюхина слезились, будто от едкого дыма. Занятые разговорами пилоты на них не обращали внимания, кроме двоих из экипажа «хейнкеля». Ефим Мессиожник поднял палец, согнул его раз, второй, третий — так он привык подзывать к себе старух на Сенном базаре. Лицо Костюхина багровело, он зашевелил губами, но Мессиожник медленно повернувшись, уже хромал к курилке, оборудованной в конце стоянки самолётов. До курилки шагов сорок, и Мессиожник прошёл их не оглядываясь, вдруг отяжелевшие ноги еле отрывал от снега: «Идёт ли за спиной этот великан в шикарной американской куртке, гордец, брезговавший подавать ему руку даже после довольно крупных услуг? Тащится ли за ним красавец, любимец женщин, которые Мессиожника не замечали, даже когда он разговаривал с ними? А вдруг не пошёл, смертельно обидясь, что его поманили, как собаку? Что же делать тогда? Доложить инженеру о тросе? Исчезнет Костюхин, а что будет иметь от этого он, Мессиожник?..» Делая последние шаги, Мессиожник не выдержал, обернулся. Костюхин брёл за ним, развернув широкие плечи и поглядывая в небо, со стороны можно было подумать, что человек довольный жизнью неторопливо движется к скамеечке отдохнуть, всласть покурить, отрешиться от всех забот хотя бы на несколько минут. Так чуть развинченной походкой он и приблизился к Мессиожнику, сел напротив. Их разделяла врытая в землю красная железная бочка, полная окурков, измятых папиросных пачек.

— Ты подлец? — спросил Костюхин зло, метнув непогасшую папиросу в ноги Мессиожнику. Тот напрягся, чуть сдвинулся к краю скамейки, сказал сипловато:

— Не я!

— Слушай меня внимательно, сморчок! Ты подобрал трос с моей машины. Ты нашёл его, понял? — Костюхин вытащил из кобуры ТТ, из кармана платок, начал протирать пистолет суетливыми пальцами. — Ты подобрал мой трос, понял? Он там, вместе с другими. Я вижу тебя насквозь, давно вижу. Ты трус…

— Не я!

— …и жадина, глот! Скажи, сейчас же скажи, что ты подобрал мой трос. Отметь в ведомости. Получишь своё, если отметишь, и… Если нет, тоже!

— Если отмечу что?

— Всё, что у меня есть. Всё, что в моих силах. Всё, что позволит мне человеческое достоинство.

— Об этом не надо. А если не отмечу?

Костюхин выщелкнул из рукоятки пистолета обойму, пальцем выдавил первый патрон:

— Твой! Сейчас же! Мне терять нечего.

Вот сейчас, только сейчас они встали на одну доску, на её концы, а посередине, под доской, бревно. Большой, отяжелевший от горя и унижения Костюхин и маленький, сухой, теперь уверенный, что подлость совершилась, Мессиожник.

Один утопил свой конец, другой глядел сверху. Тот внизу бравирует из последних сил, пугает. Нет, его ватные пальцы не нажмут курок. Конечно, Мессиожнику нетрудно «черкнуть» в ведомости, но сейчас, после угрозы, этого мало. Пусть холеный офицерик поползает в грязном снегу оврага, порвёт белую кожу рук об заусеницы ржавого троса, попыхтит, попотеет с зубилом и молотком, отрубая кольцо. А потом Мессиожник выбросит его в хлам, в утиль, в помойку. И где бы ни валялось кольцо, Костюхину всегда будет казаться, что оно на его шее.

— Мне не нужно от вас ничего, товарищ старший лейтенант, кроме заглушки с кольцом. Вон в том овраге, — Мессиожник ткнул пальцем на север, — валяется под снегом старый негожий трос. Весь трос не нужен, отрубите кусок с кольцом и принесите мне. Для общего счёта. Как пробраться в овраг незамеченным, где взять инструмент, дело ваше, но я вас жду на складе ровно через два часа. Инженер будет проверять, может быть, и пораньше.

— Так, день же!

— Могу оттянуть доклад инженеру только на два часа.

— Еф…

— Ефим Абрамович!

— Как я это сделаю? Зачем? Дай ведомость, распишусь — и всё!

— Вы думаете, пойти на подлог легче, чем отцепить планер? Вы же отцепили его? Так? А в нём летели мои товарищи, сержант Донсков в нём летел! Где он теперь? Где-е? — и, чувствуя, как с каждым словом растёт в собственных глазах, Мессиожник воскликнул: — Вам лучше застрелиться, старший лейтенант!

— Сволочь, ты!

— Повторяю в третий раз: не я! Вы… и ещё дурак! Нечего было тащиться на свою базу, могли придумать что-нибудь, сесть на другом аэродроме, там трос могли украсть, ну хотя бы для хозяйственных целей!

— Дай ведомость!

— Дам. После того как принесёте кусок троса из оврага.

— Издеваешься? — Горячая капелька сползла по щеке и упала на посеревший от инея ствол пистолета, расползлась в тёмное пятнышко.

Мессиожник удалялся от курилки медленно и немножко величественно с сознанием, что он, только он может спасти этого несчастного слабого человека.

— Еф… Ефим Абрамович! — мягко толкнул глуховатый голос в спину, но Мессиожник не обернулся.

В эту ночь Исайчеву не спалось. Он отправил Ольге всё, что удалось выудить из той скудной информации, которая появилось за последние сутки. Он также отправил фотографии с трёх стендов-витрин из коридоров спец санатория и коротко изложил свои соображения по поводу случившегося.

За окном от тускло мерцающих звёзд, рассыпанных в тёмно-фиолетовом небе, веяло холодом. Плотный снег прижимался ветрами к стенам притихшего здания и замирал, сбиваясь в сугробы. А то ветер неожиданно вздыхал, и разгуливаясь, бушевала пурга и, покуражившись, угасала, пряталась в тяжёлых лапах елей, рядком высаженных по периметру забора.

По дорожке медленно, припадая на одну ногу, брёл старик, помогая себе палочкой. Он шёл, опустив голову и о чём-то сосредоточенно думал. Услышав вой собаки, беспокойно посмотрел по сторонам, ускорил шаг.

«Вот и тебе, старче, не спится… — подумал Исайчев, — может это и есть Пантелей Львович по фамилии Ставрида, а может и нет… здесь стариков с палочками хватает с избытком».

Резкий звонок сотового телефона заставил Михаила вздрогнуть.

Исайчев посмотрел на циферблат ручных часов: три часа ночи. На дисплее телефона обозначилась надпись: Русаков.

— Да, Александр Егорович, слушаю тебя…

Голос в трубке зазвенел отчаянием:

— Мишка, они пытались убить Асю… Он стукнул её стилетом[4] прямо в сердце…

— Кто такая Ася? Прямо в сердце? Убил?!

Слышно было как на другом конце соединения Русаков переводил сбившееся дыхание и уже более спокойно пояснил:

— Ася — это моя женщина, о которой я вам говорил. Она начальник Экспертно криминальной службы. Вчера возвращалась домой и в подъезде на неё напали. Удар профессиональный. Один и прямо в сердце!

— Ну так убили или нет! — нетерпеливо закричал Исайчев.

— Нет! — выдохнул Русаков, — она у меня особенная — у неё сердце с другой стороны. Ася врач и сама себе оказала первую помощь, вызвала скорую…

— Она кому-нибудь говорила о своих подозрениях с росомахой? — уже более спокойно спросил Исайчев.

— В том то и дело, что нет. Только мне, а я только вам. Мы с ней тогда ещё договорились: будем молчать в тряпочку. Взрослые люди понимали, чем всё это может закончиться.

— Сейчас в её текущих экспертизах есть что-то особо крупно криминальное.

Русаков вздохнул, сказал, растягивая слова:

— Ду-у-умаю нет. Она жаловалась, что в последние полгода ничего интересного нет, одна рутина. Но всё же говорить нужно с ней.

— Когда это случилось?

— Два часа назад. Её сейчас оперируют…

— Сашка, если не хочешь её потерять, сделай всё, чтобы народ подумал, будто она после операции в коме и шансов на жизнь почти нет. Архангельск город большой, где спрятать найдёшь. Высылай за нами машину.

Пауза была настолько долгой, что Исайчеву показалось будто тишина в трубке застоялась:

— Сашка, ты меня слышал?

— Слышал. Думаю. Машина за вами пошла. Собирайтесь.

На кипенно белой подушке лежала голова женщины, всё тело которой до самого подбородка было закрыто одеялом в таком же кипенно белом пододеяльнике. Лицо женщины, похожее на серую плохо отмытую маску с почти чёрными кругами под глазами и таким же носогубным треугольником было расслаблено и спокойно.

Русаков подошёл, поцеловал её в лоб:

— Ася я тут…

Ася открыла круглые окаймлённые бесконечными ресницами зелёные глаза, чуть улыбнулась, отчего на пухлых щеках загорелись две малюсенькие ямочки. Они загорелись и тут же погасли. Вздёрнутый нос задышал отрывисто и часто. Женщина переводила испуганный взгляд с одного незнакомого мужчины на другого, а затем вопрошающие посмотрела на Русакова.

— Ася не волнуйся это Миша и Роман — мои давние друзья, я говорил о них. Они сыщики из Сартова. Ты можешь быть с ними откровенна, как со мной.

— Коротко… — выдохнула женщина, — пока коротко, устаю…

Исайчев понимающе кивнул:

— Сколько старателей было убито росомахой?

— Восемь…

— Как? — удивился Русаков, — ты говорила девять?!

— Актов на кремирование восемь, а уголовных дел девять… — едва слышно прохрипела Ася. — Я узнала об оставшемся в живых накануне нападения… Вероятно… — женщина задохнулась и прикрыла глаза.

— Вероятно, поэтому на вас и напали, — завершил фразу Роман, — вы это хотели сказать?

Женщина кивнула.

— Вы рассказывали о нём кому-либо? — спросил Исайчев.

— Нет, только Саше, когда была у него в доме в Холмогорах, но перед нашей встречей я сделала запрос на выдачу материалов экспертиз по делам диких старателей. Первые шесть случаев экспертизу делала не я. Эксперт сейчас на пенсии… — Ася глубоко вздохнула и прикрыла глаза, — устала… на сегодня, наверное, всё….

— Извините, Ася, последний маленький вопросик: фамилию эксперта помните?

— Кемай Кугергин, он так же, как я мариец. Саша, Кемай живёт в Холмогорах… Если найдёте скажите, это я прошу рассказать всё, что он знает.

— Какая изумительная женщина, — заметил Исайчев, когда он с Русаковым покинули палату, — и такую женщину ты держишь на запасной лавке? Чудак ты, Сашок!

— А что делать? — вздохнул Русаков и не добро посмотрел на Исайчева, — там двое детей, но главное, работа. К ребятам выбираюсь каждое воскресенье, ну а Асе остаётся ещё меньше…

— Знаешь, Ольга однажды рассказала мне притчу…

— Ну, ну? — заинтересовался Русаков.

— Сколько лет ты собираешься жить?

— Сколько ни знаю, но собираюсь долго, а доживу ровно половину от того, что собираюсь. Нервные клетки говорят не восстанавливаются… Значит, лет шестьдесят пять.

— Тогда так: в году пятьдесят два выходных, — сосредоточился Михаил, — умножаем шестьдесят пять лет на пятьдесят два выходных, получается три тысячи триста восемьдесят — это столько воскресений в твоей жизни. Тебе сейчас сорок два года, то есть две тысячи сто восемьдесят четыре выходных ты уже прожил, осталось всего тысяча сто девяносто шесть выходных. Подумай, чуть больше тысячи дней осталось для детей и Аси. Ни за что не поверю, будто тебе нужно работать всё это время, чтобы свести концы с концами. Ты работаешь, чтобы удовлетворять свои амбиции. Свои, дружок! Я однажды посчитал и решил: правильно сделал, что ушёл из Следственного комитета.

— А мне что делать?!

— Пойди в магазин игрушек, купи банку и тысячу сто девяносто шесть небольших пластиковых шариков, положи их в эту банку и каждое воскресенье выбрасывай по одному. Очень скоро заметишь, как уменьшается количество отпущенных тебе дней на то, чтобы пообщаться с детьми и обнять любимую женщину.

— Ты купил? — вскинул подбородок Русаков.

Исайчев вздохнул:

— Нет не купил, но принимаю каждый свой день как подарок и стараюсь, стараюсь… хотя, чего там говорить, получается плохо! — Михаил вскинул указательный палец. — Но! Каждый день за исключением командировок, я с женой бегаю на рассвете по парку и целую её у заветной скамейки.

Русаков протянул руку для пожатия, произнёс с чувством явного недоумения:

— Детский сад какой-то… её богу…

— Ты сейчас куда? — спросил Исайчев.

— За шариками…

Кутергина Русаков, Исайчев и Васенко нашли у лунки, выдолбленной на льду Северной Двины. Мужчины осторожно, как на коротких лыжах шли навстречу небольшому человеку, одетому в зимний меховой комбинезон. Опущенные плечи, широкие бёдра и сильно кривоватые ноги делали его похожим на эллипс. Заметив Русакова, мужчина изобразил на лице, обрамлённом меховым треухом завязанным под подбородком, широченную добродушную улыбку:

— Александр Его-о-о-рович, дорогой! Какими судьбами? — закричал он высоким крикливым голосом и, делая шаг навстречу, разбросал руки в стороны. Обнимая и потряхивая Русакова, Кутергин внимательно осмотрел незнакомцев. Удовлетворив любопытство, кивнул:

— Поро лийже…[5]

— Салам лийже… — поприветствовал Кутергина Русаков.

— Какой ветер занёс тебя и твоих знакомцев на скользкий лёд моей реки? — спросил Кемай.

— Пойдём, дорогой, в бендегу [6]разговор есть…

На лицо марийца набежала тень:

— Неушто сынок мой провинился?

— Нет, нет, — поспешил успокоить Кутергина Русаков, — твой Пашай работяга отменный. Я им очень доволен, не жалею, что взял. Мы к тебе по другому делу. Дело давнее, Ася просила нам помочь…

Кемай остановился и, приложив обе ладони к груди, произнёс:

— Для Аси всё, что захочет. Ничего не утаю. Если не секретно…

Русаков игриво подмигнул Кутергину:

— А для пользы дела?

Кемай осуждающе покачал головой:

— Всё что смогу, расскажу… Всё, что смогу… Если не секретно…

В бендеге рыбака было жарко. В маленькой печи, изредка подёргиваясь бегущими слабеющими огоньками, остывали угли. Заслонка наполовину прикрывала горнило, в котором чуть виднелся бочок чугунка. Кутергин приложил руку к посудине, заулыбался:

— Щи из квашеной капусты заварил…

Он снял крышку с горшка, и вся бендега наполнилась терпким, вызывающим аппетит ароматом:

— Давай, Александр Егорович, мечи вон из того шкафчика тарель[7], я пока кёршёк[8] достану…

Подцепив чугунок ухватом, хозяин ловко плюхнул его на стол.

После шей и рюмочки водки Кемай раздобрел, поинтересовался:

— Говорите, чего пришли?

Гости тоже налились красными щеками, прислонившись к тёплым бревенчатым стенам бендеги, разомлели:

Кивнув в сторону Исайчева и Васенко, Русаков без предисловий сообщил:

— Эти ребята с самой Волги приехали, чтобы найти тех, кто убивал диких старателей. Куда делся оставшийся в живых?

Кемай медленно встал, подошёл и чуть отворил дверь, впуская холодный северный воздух. Закурил.

— Скажи, Александр Егорович, ты, как сюда ехал? Чего мне ждать?

Гости тоже поднялись и, вытащив из карманов пачки сигарет, пошли на выход. Русаков прикуривая от сигареты Кемая, ответил:

— Не такой уж я простак, кугыза[9]! Мы на машине твоего Пашая приехали. Он её к чёрному ходу Управления подогнал. Кроме него, никто не знает, что мы здесь…

— А Пашай где?

— У меня в кабинете спит, запертый. Пока не приедем будет там обретаться…

— Так, описается… — задумчиво произнёс Кемай, обдумывая совсем не то, что сказал.

— Обижаешь… у меня кабинет со всеми удобствами, — отозвался Русаков, внимательно наблюдая, как меняется лицо строго эксперта, — ну, Кемай, давай выкладывай…

Кутергин щелчком отстрелил фильтр докуренной сигареты и резво направился в бендегу. Остальные пошли за ним.

— Парню повезло, — начал рассказ эксперт, — росомаха бросилась на него не спереди, как всем остальным, а сзади, там был капюшон и клыки не задели сонной артерии, причём тот, кто направлял её решил, что работа сделана и отозвал зверя. Парень от страха упал в обморок. Когда пришёл в себя, к ране прижал платок и мех капюшона. И всё же крови потерял много. Едва дотащился до лагеря лесорубов, а они уже отправили его к нам в областную больницу. Старшая медсестра позвонила в полицию, я выезжал вместе со следователем. Взял все анализы. Когда прочёл их, понял, что это один и тот же зверь, что убил остальных. Сообщил начальству. Они главному врачу приказали старателя лечить, обещали через неделю парня забрать… но… — Кемай замолчал.

— Но… — подтолкнул эксперта Васенко.

— Но за ним пришли раньше и не полицейские…

— Его подельники? Из бригады старателей? — подсказал Исайчев, — и что?

— Не совсем… Его Ксюха спасла. Наша операционная сестра. Она из окна увидела мужиков, смекнула: за ним. Среди них был её сосед, узнала его. Бандит!

— Та-а-ак! И как? — нетерпеливо спросил Васенко. — Они небось всю больницу перевернули?

Кемай, соглашаясь, кивнул:

— Даже аварийные туалеты заставили открыть! Только Ксюха, хитрая девчонка, надела на раненого белый халат, маску и вошла с ним в операционную. Там как раз шла операция. Главный врач расклад понял: передал парню скальпель, поставил на своё место. Гости глянули, но входить не стали. Удовлетворились объяснением: больной ночью сбежал в неизвестном направлении…

— Откуда вам это известно? Вы ведь работали в экспертной службе, а не в больнице? — спросил Исайчев.

— Ксюха — соседка моя по дому. Мы с её отцом вместе росли. Она из наших, из мари…

— Из мари? — переспросил Михаил.

— Она тоже сбежала тогда с этим старателем… Сколько лет ни слуху ни духу…

— И родители не знают, где она? — вставил вопросик Роман.

— Родители померли давно…

— Она у них одна дочь? — продолжал уточнять Исайчев.

— Не одна. Третья по счёту. Ещё две старшие. Уехали девчонки из Холмогор в другие города, там замуж повыходили. Друган мой только девок на свет производил… Я его в этом плане обогнал. У меня тоже три девки, зато последний сын, — расплылся в благостной улыбке Кемай.

Исайчев похлопал Кутергина по плечу:

— Повезло… Сегодняшние фамилии Ксюхиных сестёр помните?

Кемай испуганно посмотрел на Михаила, потом на Русакова, спрятав глаза, ответил:

— Не-а, меня ж на свадьбы не приглашали…

— Кемай! — воскликнул Русаков, — росомаха детёнышей плодит, а злой демон их на убийство людей натаскивает. Ты сам понимаешь: его надо найти, а ты ниточку обрываешь… Не-хо-ро-шо…

— Фамилию одной из них помню. Старшей. Помню, потому что друган мой хвастался, будто дочь его за Суворова Александра Васильевича вышла. За полного фельдмаршала… В Сие они живут… Мужик её летом туристов сплавляет по маршруту Охтома — Покшеньга — Пинега. А как реки встанут уезжает на лесозаготовки.

Кемай обхватил голову руками, завиноватился, покачиваясь из стороны в сторону:

— Ох, не простит мне друган мой, если что с его дочерью случиться, с того света достанет…

— Ты что же, Кутергин, меня и моих товарищей за ужалыше[10] держишь? Не ожидал!

— Нет… нет… — вскричал Кемай, — тебя я знаю… Ты не выдашь…

Исайчев резко встал, за ним поднялся Васенко.

— Действительно, Александр Егорович, не искушай человека, пусть он тебе скажет, где искать сестру Ксюши.

Кемай вскочил с лавки:

— Ладно! Говорить — беда, а молчать — другая. Позвоню ей сейчас сам, спрошу…

Кутергин вынул из кармана сотовый телефон, выбрал из контактов номер, провёл пальцем по экрану, включил громкую связь:

— Айвика, толеш жап! Кычалмаш, Ксения каласаш кӱштен.[11]

Трубка отозвалась не сразу. Женщина на другом конце соединения молчала.

— Ну, Айвика, куштенат ача каласе, кунам мыйым йодыт.[12] — подтолкнул её Кемай.

— Кушто! Ослушиваться ом керт…[13] — зазвенел в трубке мелодичный женский голос, — здесь она. Рядом живёт. В соседнем дворе. Мы решили так надёжней будет. Приедешь?

— Приедет, Пашай, — Кемай увидел, как соглашаясь, кивнул Исайчев и указал большим пальцем на Васенко, — он не один приедет с другом. Им можно доверять…

— Кузе тый?![14] — спросила трубка.

— Кузе мый. [15]— ответил Кутергин.

— Вучаш…[16]

Чудь, упёршись локтем в подушку, некоторое время читал газету, потом протянул руку и дёрнул за шнур над кроватью. Люстра моргнула, убрала сияние хрустальных подвесок, зашторенные окна не пропускали матовый свет неба.

Глубокой ночью Чудь встал с кровати. На будильник смотреть было не нужно, он знал: стрелки показывают три часа. За последние годы именно в это время его будто кто-то невидимый будил, поднимал, а если не хотелось вставать, отдирал от постели. И ничего Чудь поделать с собою не мог. Как заведённый в полусне, не торопясь совал руки в рукава халата, аккуратно застёгивал пуговицы, надевал шлёпанцы. Подходил к входу в кладовку. Два раза суеверно дотрагивался до косяка и только после этого толкал дверь. Она не запиралась, всегда была полуоткрыта, чтобы росомаха могла входить в своё жилище. Чудь построил этот дом только для себя и Ахмы. У него имелась квартира в Архангельске, там жила его семья и там была его другая ненастоящая жизнь. Настоящая здесь на острове. Он выбирал его долго. Прельстило то, что остров малолюден: всего несколько человек. Они обслуживают маяк, построенный два столетия назад. Маяк, торчит на самом высоком месте в Двинские губы Белого моря. Остров песчаный, низменный, кое-где покрыт кустарником и хвойным лесом. Рядом с ним и примостил свой срубовой дом Чудь. Старик старался приезжать сюда на несколько дней каждый месяц. Домочадцам говорил, будто едет навестить старого фронтового друга и порыбалить. Росомаха Ахма живёт в этом доме не так давно, всего пять лет, до неё тут доживала свою жизнь её мать тоже Ахма. Людей она видит только тогда, когда хозяину нужна её работа. Подчиняется зверь только двум из них: самому хозяину и проводнику. Различает их по запаху и голосу. Хозяин пахнет неприятно: пряно резкими сигарами, а поводырь приятно: потом и носками. Его запах появляется только тогда, когда её сажают внутрь страшной, громко дребезжащий коробки. Она знает: её везут на охоту. Сделав дело, росомаха возвращается. Кричать, наказывать и отдавать приказы ей может только хозяин. Его она не любит, но боится. В основном Ахма живёт одна. Кормит росомаху человек, которого она чует, но никогда не видела. Он приходит рано, ставит миску с сырой требухой и уходит, запирая на ключ калитку высокого забора. Ахма появляется на крыльце, когда её кормилец стучит три раза по железному полотну калитки. Совсем маленькой Ахма поняла: выходить раньше условного сигнала или оставаться у пустой миски нельзя. Хозяин за это наказывает, больно хлестает плетью по лапам. Кроме него, в дом никто ни разу не входил. В нём стоит резкий запах росомашьего пота, похожего на трупный, который уже не выветривается.

Чудь вернулся к кровати, присел, потянулся к бутылке на столе, уронил её. Почти пустую подтянул к себе и опорожнил прямо из горлышка.

— Ты видела, что там живёт? — Чудь указал дрожащим пальцем на дверь кладовки, но уже не говорил, а думал про себя, упёршись тяжёлым взглядом в дверь. «Ты сторожишь живое, Ахма! Там то, что ласкаю ночами вместо женщины. То, чему молюсь вместо бога. Там моя любовь, жизнь, страсть! Отец отречётся, друг продаст, женщина изменит, бог не поможет, а страсть… Если бы я познал её раньше! Сладкую, вечную до гроба… Плюнул бы на придуманную биографию, на сделанную славу. Всё тлен, суета… бугры и ямы. Если бы мог, я хоть сейчас отгрыз бы этот хвост! Только страсть — ровная, вечно свежая река, из которой пьёшь взахлёб и никогда не напьёшься! Не каждому это дано! Не каждому!»

Чудь едва слышно свистнул, и росомаха медленно подошла, положила лапы хозяину на колени. Жёстко и насторожённо смотрело на него необычайное животное темно-песочного цвета, с почти тёмной клиновидной головой. Над затупленным носом чёрные злые глаза. Напряжённые задние лапы подрагивали. Росомаха умный и осторожный хищник. Это финны назвали зверя «ахма», то есть «жадная», «ненасытная». Чудь превратил иноземное название зверя в имя. В России её зовут росомаха. Она невесомо бегает по болотам, в которых утонет всякий преследователь, даже по тонкому льду движется уверенно. Живёт в одиночку. Если судить по силе — медведь! А ведь относится к злобному семейству куниц!

Чудь схватил передние лапы и сжал их — зверь заскулил.

— Извини, Ахма! — голос тусклый, раздумчивый. — Тебе ни разу не привязывали к хвосту пустую консервную банку? Ты не металась с ней по кругу, не доходила до исступления? Нет? А я всю жизнь — с консервной банкой на хвосте. И не привык. Иду, бегу, и кажется, всё оборачиваются на грохот… Вот и эта девка — экспертша услышала грохот и пошла по следу. Думаешь, нет? Думаешь, случайность?.. Думаешь зря я приказал её… А тебе, Ахма, не снится омут? Бросишь в него камень, а он замрёт с открытым, разинутым ртом!.. Нет, тебе, друг, этого не понять. Тебя не будоражат долгие ночи без сна, ты не захлёбываешься от страха за день грядущий. У тебя всё проще!

Он с усилием встал, продвинулся к буфету, пошарил на полке. Задребезжали стаканы, что-то упало на пол, разбилось, остро запахло валерьянкой.

Чудь опять сел рядом с росомахой. Погладил её. Шершавый горячий язык лизнул его руку.

— Спасибо, Ахма! Ещё поживём. Ведь ты сильная — можешь рассечь горло непрошеному гостю, как когда-то волчаре. Можешь? Я знаю. Мы своего не отдадим, Ахма! Ещё поохотимся… — слова ледяные, врастяжку. Чудь снова указал пальцем на дверь кладовки. — С жизнью!.. Можно, конечно, смыться. Отдать пацанам карты и смыться… Но я не хочу! Я уже не мальчик… Ты и то заскулила, когда я сжал твои лапы… Ну что, Ахма, пошли посмотрим на наши богатства?

Чудь снова поднялся и, покачиваясь, подошёл к двери кладовки.

Кладовка как кладовка: на стенах глубокие полки. Только застеклённые. И на потолке не тусклая лампочка, а трехнакальная люстра из гранёного хрусталя.

Чудь любил увеличивать накал медленно.

Он тронул лапку выключателя, и каморка слабо осветилась. Тридцать серебряных пятен расплылись и вновь сузились до нормальных размеров в его восхищённо расширенных зрачках. Эта полка с красносельской сканью XVI века всегда первой мягко вылезала из темноты. Крученные искусными мастерами серебряная, золотая и мельхиоровая проволоки позволили создать невероятные по сложности и красоте узоры. Чудь увеличил накал люстровых ламп, и будто прыгнула на него с полки лихая русская тройка, распустила искристые перья жар-птица, выплыла белая костяная братина в серебряной оправе, притаились неведомые звери около узорчатых ваз из неповторимой русской филиграни. И на всём великолепии из нежных сканных жгутиков — белые, зелёные, синие пятна яркой эмали со множеством оттенков, обрамленные нежно-голубыми сапфирами, изумрудами или золотыми капельками зерни. Будто в разноцветных сияющих гнёздах, на выпуклых боках ярославских ваз и вятских чаш сияли «птица сирин» и «крылатый гриф», на бирюзовых волнах сольвычегодской эмали купалась «русалка», а над ней мерцали «знаки Зодиака».

Чудь трепетал от восторга, подбородок его трясся, глаза сияли, и в них, мельтеша, переплетались серебряные орнаменты, цветные капли, потому что он любовался не на одну вещь, а старался взглядом объять их все. Боясь дотронуться, испачкать бесценные плоды старинного искусства, подушечками пальцев нежно гладил запылённое стекло.

Он резко повернулся к другой полке. И замер. Лицо стало постным, благоговейным. Тесно сдвинувшись окладами, на него смотрели иконы. Чудь тронул следующую лапку выключателя, и люстра выбросила всю мощь света. Свет впитали несколько тёмных от копоти и почерневшей олифы, растрескавшихся от времени малёванных досок. Остальные иконы засверкали чеканной медью и золотой фольгой. Разноцветные, пожухлые лики святых, почти все, будто от яркого огня, опустили веки преувеличенных глаз, только ангелы да малютки на руках святых мадонн таращились озорно. Обратная перспектива уводила вглубь картин. Предмет изображения — божество, место действия — «космическое» нереальное пространство, время действия — вечность. Чудя завораживали торжественная, праздничная, звучная киноварь, охристый цвет солнца, синие, голубые ликующие небеса.

А около икон сидели, задумавшись, гримасничали, танцевали и воздевали длани к небу различные безрукие и многорукие божки и тотемы. В дерево, медь, кость, керамику, камень искусные предки вдохнули извечную жизнь и движение. И сейчас Чудь молился, но не богу, сделанному людскими руками, а вечности. Перед ней он смирялся, ей исповедовался. Пред вечностью чувствовал себя голым, призрачным, хрупким. И Чудь медленно, очень медленно, боясь рассыпаться, поднял руку, дотронулся до тёмного кусочка в конце полки. Это был дорого оплаченный «сувенир» одного археолога, побывавшего в Гренландии, — кусочек кожи с древней татуировкой шрамованием. Арктические эскимосы верили когда-то, что только татуирование открывает человеку после смерти доступ в царство блаженных.

Повернувшись к третьей стене, Чудь расправил плечи. Толчками изнутри к груди, к лицу поднималась ярость. Она заполнила его почти мгновенно. Изменила цвет глаз, и они холодно сощурились. Показалась слюна в краешках искривлённых губ. Скрючились пальцы. Стекло на этих полках Чудь поставил толстое: тонкое не единожды разбивал, кровенив кулаки.

Из широкого зева полок пучеглазились маски. Деревянные и каменные.

Резчики разных веков были на грани сумасшествия или сходили с ума, делая и оставляя эти рожи потомкам. Сумасшедшие и великие, они заставили тёплое дерево и холодный камень выть от пыток и скорбеть об утерянном. Их гениальные творения из-под толстенных губ грозились жёлтыми зубами, а тонкие длинные выщербленные рты источали яд и презрение ко всему. Ужас внушали выпученные и провалившиеся в холодную бездну дьявольские очи. Безмолвно вопящие о неугасимой ненависти к кому-то, маски гипнотизировали. У него глухо стучало в висках и каменели от переизбытка силы мышцы тощего тела. Ломающая всё на своём пути сила была его несбыточной мечтой.

Но Чудь редко доходил до состояния транса, отлично понимая, что это всего лишь искусственное возбуждение чувств. И хотя в этой игре он зашёл уже слишком далеко, где-то на грани почти всегда мог включить тормоз. В этом помогали ему вещи, висевшие на верхнем обрезе стены.

Чудь поднял тяжёлую горячую голову к потолку. Увидел картины. Всего две. Работы живописца XVII века Григория Островского. Рядом с ними на латунной цепочке висел золотой Мяндаш-парень. В голове червяком шевельнулось желание обладать более ценной вытесанный из карельской берёзы фигуркой Мяндаш-парень. Крепла уверенность, что скоро и она займёт своё место в его кладовой. Чудь прищурил глаза, чтобы разглядеть золотую фигурку, представил, как без суеты работали предки, от человека-оленя веяло легендой. Прохладная, медленная волна плеснулась внутри Чудя. Видение успокаивало. Если есть воспоминания и легенды, значит, жизнь продолжается. И надо существовать в действительности. Хотя бы так как до входа в кладовку. У него есть свои радости и печали, он способен на крайние эмоции. Они его питают здесь, в конуре у Ахмы, где собраны редчайшие вещи — гениальные порывы душ человеческих.

Когда-то давно он любил рассказывать о них покупателям своего антикварного магазина и это тоже было его страстью: видеть, как от поведанного им раскрываются глаза посетителей. Как им тоже хочется иметь, мацать руками и под это их желание Чудь сбывал всякую ерунду, а единственные экземпляры хранил в потайных местах. Но и эту страсть у него пытаются отнять сыскари неожиданно появившиеся в его краях. Сыскари прибывшие из когда-то любимого, а теперь ненавистного ему города.

Чудь присел на корточки около «обменной» кучи — старые пистолеты, мечи, изделия из моржовой кости, гусарская тошка с поблёкшим вензелем, — но не обратил на неё внимания, а с нижней незастеклённой полки взял лоскут медной металлической ткани. С этого лоскутка началась его неуёмная тяга к редкому, единственному. Необычную ткань он выменял ещё в войну на барахолке за несколько пачек нюхательного табака. Потом ему предлагали за неё баснословную сумму. Удержался, не продал. Понял, что он один из немногих, владеющих сокровищами старины. И лоскут медной ткани заразил. Заставил метаться в поисках, ловчить. Не каждый может. Он смог. Через несколько лет изнурительной и тайной страсти он способен был зубами вгрызться в древний курган, если бы только знал, что там захоронено единственное и неповторимое. И если бы знал… что уникум никто и никогда не отнимет. И золото ему нужно не для того, чтобы вкусно есть, а чтобы покупать… отбирать… заставлять других воровать бесценные вещи.

Чудь положил на место кусочек медной ткани, теперь самый дешёвый в его коллекции, и потрогал мизинцем рядом, стоящий предмет, накрытый шелковым китайским платком. Эту новинку он выменял на собственный паспорт у морского бродяги-иностранца совсем недавно. Моряк, наверное, не знал цены своей «игрушке» — Чудь читал в журнале, что за подобную редкость один американский коллекционер отвалил почти миллион долларов.

Чудь прожил несколько минут бурной и сладкой жизни в своей кладовке. Сидя на корточках, раскачивался, как хмельной… Затем встал, пошёл на выход, прикрыл за собой дверь. Послышался горловой, ласковый рокот росомахи.

Ровно через десять минут свет в кладовке погас. Старик подошёл к кожаной куртке, которую много лет и в любое время года носил вместо пиджака, вынул из её кармана монету, потёр пальцами:

— Зачем мне баба? Это монетка успокаивает лучше…

Он держал в руках юбилейный рубль 1977 года, выпуск которого был приурочен к 60-летию Советской власти. Он выкупил её за большие деньги у старого еврея, которому запретили выезд в Израиль в связи с его работой в секретном ведомстве. На аверсе[17] монеты на символе науки у атомов имелось ошибочное изображение трёх орбит с электронами вместо четырёх. Орбиты отчётливо напоминали звезду Давида. Символ «мирового сионизма» был обнаружен в пересечении орбит трёх электронов. Но и это ещё не всё: стилизованный могендовид красовался прямо перед носом Ленина и сильно напоминал кукиш, при этом обращённый прямо к Вождю мирового пролетариата. Монеты по приказу КГБ изъяли из обращения, однако совсем малое их количество было припрятано людьми заинтересованной национальности. Каким способом они сумели вынести их с монетного двора неизвестно. Деньга действовала на Чудя магически: она успокаивала и умиротворяла. Постояв так, теребя металлический кругляшок, старик с довольной улыбкой сунул её обратно и проковылял к кровати, сбросил халат, юркнул под одеяло. Заснул мгновенно. Дышал ровно и глубоко…

Ольга шла по садовой дорожке к дому. У скамейки остановилась, присела. После визита к вдове Бориса Романовского было о чём подумать. Аэлита, так звали жену погибшего на далёком Севере героя-лётчика, наговорила ей много. Воспоминаний было в избытке и это понятно: жизнь супруги прожили длинную, но ничего, кроме маленького ещё военного эпизода, Ольгу не заинтересовало. В своей послевоенной жизни Романовский участвовал почти во всех конфликтах, в которые ввязывалась страна. Домой возвращался с орденами и медалями. Дважды ранен, но легко. Был период, когда Романовский работал в спасательной авиации на Севере. Таскал на вертолётах нефтяные вышки, вывозил людей с обледеневших сейнеров. Он штучный пилот. Тех, кто могли в такую погоду летать немного. Друзья-сослуживцы его уважали.

Только в долгой беседе со вдовой Ольги показалось, что рассказывала о муже Аэлита Ильинична довольно бесстрастна, как будто произносила заученные и много раз повторённые фразы. Вероятно, Борис Максимович брал жену на встречи ветеранов с населением и сейчас в горе Аэлита Ильинична просто механически повторяла всё, что много раз говорила на прошлых людных посиделках. Чтобы сбить вдову с давно наезженной колеи Ольга, чуть улыбнувшись, спросила:

— Откуда у вас такое странное и совсем не наше имя?

Женщина оживилась, сверкнула потускневшими от времени глазами:

— От бати. Он у нас был страстный любитель фантастики. Двух сыновей назвал Марс и Юпитер, а меня Аэлитой. Мальчишки после школы приспособили свои имена: один стал Максимом, другой Петром. Только я осталась Аэлитой. Боря звал меня полным именем, а муж, Литой…

— Муж?! — удивилась Ольга.

— Ой! — спохватилась вдова и приложила ладонь к губам, будто запечатала.

— А Бор…

Но Романовская не дала гостье договорить, отвела ладонь и, взмахнув ею, с отчаянием выкрикнула:

— Мой первый муж! — выкрикнула и затихла.

Ольга поняла: торопить нельзя. Чуть погодя Аэлита Ильинична уже спокойнее произнесла:

— Я ведь замуж впервые вышла в конце войны, а за Борю уже после.

— Ваш первый муж погиб?

Женщина внимательно посмотрела на Ольгу, решая отвечать на вопрос или нет, но всё же с усилием расщепляя мгновенно ссохшиеся губы, вытолкнула:

— Юра совершил военное преступление и, боясь разоблачения, бежал…

— Преступление? — удивилась Ольга.

— Я не хотела в разговоре о Боре трогать эту тему, но думаю вы и сами бы докопались, раз взялись разбираться в его смерти. Уверена, всю его жизнь прошерстили… Так, чего уж скрывать?

— Борис Максимович имел к этому отношение? — больше наугад спросила Ольга.

— К сожалению, имел. Но не к самому преступлению… Кк побегу…

— Расскажите?

Аэлита Ильинична перевела взгляд на стену гостиной, ту на которой висела фотография молодого Бориса Романовского на фоне трофейного «хейнкеля», с красными звёздами поверх замалёванных белой краской немецких крестов. Борис на снимке совсем ещё зелёный, неуклюжий, со взглядом небесно-голубых глаз, устремлённых в небо.

— Эту фотографию Борис сделал для мамы, — Аэлита Ильинична поднялась и подошла к фото, — Романовский выпросил на время у кладовщика Ефима Мессиожника новый комбинезон, кожаный шлем, лётные очки во весь лоб и штурманский планшет на ремне. Я люблю этот снимок… — Аэлита Ильинична, едва касаясь, указательным пальцем провела по запечатлённому на ней корпусу самолёта и тихо, будто только для себя добавила, — на нём летал мой муж Юрий Костюхин. Это всё, что от него мне осталось…

Ольга мысленно ахнула:

— Неужели эта фотография — память о единственном человеке, которого она любила и любит до сих пор?

— Хотя нет! Какая я дура, однако… — вскинулась Романовская, — ещё у меня остался его сын, но он носит фамилию Романовского. Юрий Борисович Романовский давно отрезанный ломоть. Он вырос, завёл семью и живёт не с нами и даже не в нашей стране. Только эта фотография напоминает мне о его отце… Вы даже представить себе не можете какой Юрка красавец! — Ольге показалось, что вдова посвежела, будто сбросила с плеч десяток лет: голос зазвенел, слова зачастили, даже руки взлетели, как крылья. — Сколько девок за ним бегало, а он выбрал меня! А как ухаживал?! Будто я Королева! Юра, не стесняясь, целовал мои руки, приговаривал: «Целовать, Литочка, — в древности значило «желать целости», то есть здоровья. Пожелание здоровья сопровождали лобзанием, а я желаю тебе долгого здоровья на всю отмеренную нам жизнь…». От Борьки я редко получала поцелуи… Да. Он так и не научился нормально целоваться… Чмокнет в щёку… Чмокальщик!

— Так как в деле вашего мужа замешан Романовский, — не утерпела, поторопила вдову Ольга.

Аэлита Ильинична вернулась на своё место напротив гостьи:

— Как? — спросила она и Ольга заметила, каким отрешённым стало лицо вдовы Бориса Романовского. Много-много раз в жизни во сне и наяву, оставаясь одна в доме, Аэлита живо представляла себе, как это было в том далёком 1944 году в самом конце войны…

Тяжёлый трофейный «хейнкель» в составе аэросцепок, тащил на тросе гружёный боеприпасами и взрывчаткой планер для белорусских партизан. Когда разорвались первые снаряды «эрликонов»[18], старший лейтенант Юрий Костюхин не дрогнул, руки спокойно лежали на штурвале, ну, может, чуть покрепче стиснули его, самолёт шёл по курсу, как на туго натянутой нитке. Потом взрывы приблизились. Нужно было произвести противозенитный манёвр. Попытался и не смог. Под огнём противника вместо рассредоточения аэропоезда сходились, необстрелянные лётчики жались друг к другу. Может быть, и не все, но справа и слева «хейнкель» подпирали аэросцепки, и старшему лейтенанту показалось, что вся эскадра сбивается в кучу, а в центре, как яблоко мишени, он. А тут ещё кто-то, нарушив радиомолчание, крикнул: «Мессеры!» Кого могли сбить в первую очередь немецкие ночные истребители? Конечно, его, летевшего на трофейном бомбардировщике, уничтожить из-за престижа. Позже, узнав, что истребителей в небе не было, Костюхин оправдывая себя тем, что это его первый полёт, обвинял начальство в слабой тактической подготовке лётчиков, выискивал и другие причины. Но это позже.

У старлея воля оказалась слабее воображения. Он увидел себя на земле в языках пламени, услышал треск, почувствовал смрад пожара.

Воображение раскалывало голову: отвратительный запах бензина, горелого сукна продолжал заполнять его ноздри, горло… Всё! Больше старлей выдержать не мог и дёрнул кольцо замка. Замок разомкнул железную пасть. Из-под хвостового обтекателя выпала заглушка с полукольцом и потянула трос вниз. Беспомощный планер остался в круговерти разрывов, а самолёт ушёл к земле и, таясь, повернул на восток. Уже за линией фронта, над каким-то чёрным безмолвным полем, он кружил невысоко и довольно долго, пока в светлеющем небе не увидел возвращающиеся самолёты эскадры, и незаметно к ним пристроился. Так и тащился последним. Надеялся, что планеристы благополучно посадят планер и останутся воевать в составе отряда партизан. Так оно до сего времени и было. Планер бесшумный, но одноразовый самолёт. А там глядишь война закончиться и ищи ветра в поле, но планеристы не вернулись. Они погибли, зацепившись тросом за верхушки деревьев и, клюнув носом, их машина развалилась при ударе о землю, похоронив вместе с собой и ребят. Он не знал тогда, что идущий рядом планер Романовского в ту ночь благополучно приземлился и Борис видел гибель своих товарищей. Костюхин не предполагал, что однажды Романовский возникнет на пороге его дома, вынет из полевой сумки тяжёлую металлическую заглушку с полукольцом и положит на стол.

— Давно не расстаюсь, — чуть вскинув подбородок, срываясь от волнения на петушиный крик, скажет планерист. — На железе выбит номер четыреста тридцать пятый. Перед отлётом вы расписались в ведомости именно против такого номера. Припоминаете? А на склад сдали другое кольцо. Ведь так? Фима Мессиожник с вами заодно? Запугали? Купили парня?

Старший лейтенант, не мигая, смотрел на заглушку. Протянул крупные тяжёлые руки, взял, понянчил на ладони.

— А если не отдам?

— От этого вам легче не станет.

Старлей нянчил заглушку. Небольшой кусок железа, чуть ржавый. Бывает же, идёшь по жизни солидно, беззаботно и вдруг спотыкаешься вот о такой маленький ржавый бугорок. Планерист, стоящий перед ним, не знал, как он, почти ползая на коленях перед товарищами, уговаривал их «запамятовать» происшедшее. Они промолчали и через несколько дней разными способами ушли в другие экипажи. При встречах не протягивают рук. Ждут, когда сам всё расскажет. А чего тогда выжидает он? А он знает: если факт отцепки подтвердится, его расстреляют!

Он помнит, как унижался перед Мессиожником, как со стороны деревни, примыкающей к аэродрому, разгребая снег, сползал к оврагу, как терзал тупой ножовкой стальные нити выброшенного на свалку троса, понимая, что это не нужно Мессиожнику. И когда пришёл к тому с заглушкой, покрытой ржой и кровью с рук, кладовщик сыграл комедию: развернул ведомость, сделал вид, что сличает номер на заглушке с записанным, поздравил «с благополучным возвращением!». Добавил: «запомни, птица, за тобой должок!»

При слове «птица» старлей вздрогнул. Это он смеялся над молодыми выпускниками планерной школы: «Курица не птица, планерист не лётчик!» Или, скромно потупившись, загадывал, пряча усмешку: «Не лётчик, а летает, не собака, а на привязи. Кто?» А на подмётках своих сапог рисовал изображение планера, попирая достоинство планеристов. Какие же они пилоты, если не от них зависит полёт крылатого аппарата?

Всю жизнь Юрий Костюхин мечтал высоко взлететь и в прямом, и в переносном смысле. Хотел в авиацию, но родители заставили поступить в институт и закончить его. Он стал филологом не потому, что любил литературу, он угождал родителям, получая высшее образование. Во всём городе дипломированных было немного.

Война разрушила размеренный ход жизни, но помогла всё-таки попасть в авиацию. Но он уже не любил её так, как в юности, она стала для него просто перспективным родом войск.

Тогда старлей, разглядывая заглушку, спросил надеясь:

— Ты представляешь, чем грозит обвинение моим товарищам по экипажу?

— Получат заслуженное, — планерист помолчал, потом сказал просто, — повинную голову меч не сечёт.

— Категорическое суждение юности, — грустно улыбнулся Костюхин. — Лита! — крикнул он молодой жене. — Гость немедленно уходит. Проводи.

Аэлита вышла из комнаты сразу. Стояла за дверью. Слышала всё. Голова гудела от постоянно повторяемой фразы «его расстреляют!». Взглянув на планериста отрешённо, проводила до двери в подъезд.

— Разговор возобновим через три дня, но тогда уже в другом месте, — крикнул непрошеный гость.

— Вы забыли на столе своё вещественное доказательство, Романовский, — глухо донеслось из комнаты.

— На память вам, — крикнул в ответ Борис.

Аэлита не помнит, как вернулась в комнату, не помнит, как, не говоря ни слова, собирала чемодан мужа, как тот звонил Мессиожнику и сказал всего несколько отрывистых фраз: «Романовский принёс кольцо. Через три дня пойдёт к командиру. Собирайся Фима… Двоим спрятаться легче…»

Она больше никогда не видела Юрия, даже весточек не получала. Через семь месяцев у неё родился сын. На крыльце родильного дома молодая мать не заметила ни одного знакомого лица, только в конце аллеи у лавочки с букетом стоял Боря Романовский — единственный человек, который не отходил от жены дезертира и военного преступника Юрия Костюхина. Она молча подошла и протянула ему завёрнутого в одеяльце ребёнка, спросила:

— Если до сих пор, как говорил, хочешь взять меня в жёны, то только с ним. Его зовут Юра.

— Он может вернуться… — произнёс Романовский, — ты разве не будешь ждать?

Аэлита резко развернулась и пошла к выходу из парка, окружавшего родильный дом. Романовский с ребёнком едва поспевал за ней. Она, не останавливаясь, жёстко бросала фразы, будто колола цемент отбойным молотком:

— Мне разъяснили: он не привёз на базу трос и будет отвечать по всей строгости. Его действия подпадают под действие приказа Верховного Главнокомандующего. Я запомнила его наизусть: за преднамеренную отцепку планера над территорией, оккупированной противником, повлёкшую за собой гибель экипажа планера или невыполнение боевого задания, командира и экипаж самолёта привлекать к строгой ответственности вплоть до применения высшей меры наказания… Если он вернётся когда-нибудь, его будут судить, как военного преступника. Его расстреляют! Военные преступления не имеют сроков давности… И ты знаешь это не хуже меня… Он не вернётся… Не вернётся, даже если будет жив!

Аэлита Ильинична резко прервала рассказ:

— … даже если будет жив! — она всплеснула руками и закрыла ладонями лицо.

У Ольги появилось ощущение, будто она глубоко нырнула в тяжёлую воду и сейчас резко всплыла, стараясь вздохнуть, но у неё не получалось… Не получалось… Она, стараясь помочь себе и вдове, взяла её руки за запястья и потянула к себе, открывая мокрое, некрасивое, скомканное лицо:

— Аэлита Ильинична — это было давно… Давно… Надо успокоиться… У вас больное сердце…

Женщина смотрела на Ольгу когда-то голубыми, а сейчас выстиранными до белизны глазами, проговорила, едва шевеля серыми губами:

— Нет, деточка, это было вчера… — она протянула руку в сторону двери, — извините… Прошу вас… Устала, — а когда Ольга поднялась, виновато добавила, — я рассказала вам всё и даже больше чем всё. Мне безразлично найдёте вы убийцу или нет. Моя история с Романовским закончилась… Жаль его…

Вечером, на кухне Ольга несколько раз прокручивала в голове разговор со вдовой Романовского, вспоминала её лицо в разные моменты их беседы. Выстраивала мысли, прежде чем звонить Михаилу.

Утром попила кофе и позвонила:

— Доброе утро, Мишаня! Могу доложить информацию о Романовском…

Но к удивлению Ольги, Исайчев не дал ей договорить, резко бросил:

— Перезвоню…

Перезвонил через полчаса с незнакомого Ольги номера телефона.

— Олюшка, привет! Серьёзную информацию только по моему сигналу и не по моему телефону… Вероятно, слушают… Как у вас дела?

— Что у тебя там завывает? — удивлённо спросила Ольга.

— Ветер в верхушках сосен… Здесь погода суровая, не как у тебя… Ну давай, повествуй…

Ольга скороговоркой отчиталась о делах, новостях и кратко рассказала о работе в архивах, пересказала разговор со вдовой, поведала о первом её замужестве и предательстве любимого мужа Юрия Костюхина, рассказала о заочном приговоре летчику отцепившему планер в результате чего погибли молодые планеристы, в конце добавила:

— Меня поразило вот что: Аэлита Ильинична, конечно, горюет. Вспоминает с нежностью об их с Борей юношеских годах. В красках рассказала эпизод и даже показала фотографию Романовского на фоне аэродромной радиовышки, которую тот вместе с другом планеристом раскрасили в её честь.

— Это как раскрасили в честь? — не удержался от вопроса Исайчев.

— Борис Максимович в юности был шкодливым парнишкой. Нагоняи получал часто. Однажды после очередной дерзости начальству, вместо гауптвахты его и ещё одного такого же заставили выкрасить железо аэродромной радиовышки ровными белыми и чёрными полосками. Они выкрасили, только чередуя ширину узкой белой полосы и широкой чёрной, парни изобразили узор, как бы «точка, тире, две точки, тире, три точки, тире, четыре точки, тире, точка, тире» и так по всей длине стойки. И что интересно: вышка стоит до сих пор и до сих пор служба аэродрома обновляет узор по старой краске. Аэлита поведала мне об этом с гордостью.

— Повтори морзянку, — попросил Михаил.

— «Точка, тире, две точки, тире, три точки, тире, четыре точки, тире, точка, тире»…

— Понятно — Аэлита! Ну и?

— Мишка, она никогда Романовского не любила. Она даже ребёнка ему не родила. Зато с горящими глазами рассказала о том, что, когда Юрий Костюхин увидел раскрашенную морзянкой вышку, он побежал бить Романовскому морду, но сам факт художества Бориса Максимовича у неё особых эмоций не вызывал. А когда узнала, что Бориса Максимовича убила специально обученная росомаха, она отшатнулась и в её глазах загорелась надежда, она в запале сказала слово и осеклась. Она сказала: «Значит…»

— Значит?!

— Да! Я могу продолжить: «Значит, он жив!». Романовскому не повезло, он встретил и узнал кого-то из них: Костюхина или Мессиожника. Ищи, Мишаня, злобного, обиженного на весь мир старца. И ещё… Когда она это слово произнесла, ты бы видел её лицо со страшной ухмылкой на скривившихся морщинистых губах.

— Олюшка, я надеюсь ты скопировала приговор Юрию Костюхину и этому, как его… Мессиожнику, перекинь мне его. Кажется, он может пригодиться… Разузнай всё, что можно про эту парочку, не здесь ли заковыка спряталась… Всё до мелочей скидывай текстами на этот телефон… Пока, родная, жду информацию…

Дверь гостиной дома Русакова приоткрылась и в щели появились добрые со смешинкой глаза, обрамлённые сеточкой морщин, затем длинный крючковатый нос и расплывшиеся в улыбке губы:

— Что, ребятки, оголодали без поварёнка?

— Здравствуйте, Егор Ильич, — отозвался Исайчев, отрываясь от чтения экспертного заключения Аси, — проведали внуков?

Старик шустро вошёл в комнату и, припадая на одну ногу, энергично обежал её по периметру:

— А куда остальные делись? Вас вроде двое было и сынка своего не вижу. Заработался совсем! Я тут от жёнки его кое-какие припасы привёз. Она мастерица готовить. Медвежатины копчёной хотите?

Исайчев проглотил набежавшую слюну, выпалил скороговоркой:

— Они с Романом на вышке задержались, а я вот тут над вводными документами меркую… Медвежатины хочу…

Егор Ильич потоптался на месте, не решаясь спросить, Исайчев его ободрил:

— Интересуйтесь, Егор Ильич, что хотите спросить?

— Вы женаты, Михаил Юрьевич? Что-то я не слышал, чтобы вы отзвонились супруге о прибытии. Или она у вас, как у моего Кольки—

формальная? Существует только для видимости…

По выражению лица Русакова старшего Исайчев увидел: ему говорить то, что он сказал неприятно.

— Нет, Егор Ильич, жена и дети в моей жизни главное… Свою Копилку я в лотерею выиграл, а в придачу к ней ещё и замечательную дочурку получил, потом она мне богатыря-сына родила.

— Копилку? Супруга ваша жадновата?

Михаил покачал головой:

— Наоборот: последнюю рубаху отдаст… «Копилка» — это её домашнее прозвище. Она вовсе не скаредна и бережлива. Она страстный нумизмат. Может часами рассматривать свои монетки. У неё замечательная коллекция. «Копилка» ещё и потому, что у неё в кармане всегда монетки звенят на случай подвернувшегося обмена.

Русаков вздохнул, произнёс виновато:

— Никогда не понимал коллекционеров… Что может быть интересного в холодном металлическом кружке? Деньга она и есть деньга, в разных руках побывавшая, запачканная…

Исайчев рассмеялся:

— Нет, нет, нет! Вы бы жену мою послушали, какие песни она поёт о предмете своей страсти, заслушаешься… Она сыну Егорке с детства покупает иностранные монетки. В доме есть атлас, где перечислены страны, их флаги, валюта и, рассматривая монетки, сын узнаёт географию. Кроме того, на них обязательно что-то изображено — политики, исторические моменты, животные. Одним словом, эти маленькие кусочки металла выдают массу информации — исторической, географической, какой угодно.

Старик удовлетворённо покивал и задал следующий вопрос:

— Вы, Михаил Юрьевич, по факту рождения москвич или, как говорится, понаехали?

— Как говорится… — рассмеялся Исайчев, свернул вчетверо лист экспертного заключения и, сунув его во внутренний карман пиджака, постучал ладонью по дивану:

— Присядьте рядом, Егор Ильич, расскажите о себе. Вы ведь старый нефтяник.

Старик охотно примостился на диване:

— Старый это точно. Но нефтяником быть не мечтал. Мечтал, как и все мальчишки военной поры стать лётчиком. Я же тутошний, деревенский, бабкой воспитанный. Родители меня в детстве покинули. Матушка при родах братом померла, а отец после этого в тайгу ушёл, в ней и сгинул. Я летать хотел… Ух как хотел! Но очень молодым был. Поэтому в 43-м в авиационную школу не взяли, а вот в планерную приняли с великим удовольствием.

— Это почему? — заинтересованно спросил Исайчев.

— Я неплохим охотником был, отец с малолетства к ремеслу приучал, — приободрившись, охотней принялся рассказывать Русаков-старший. — Планерист он ведь кто? Лётчик на один полёт. Доставит груз в партизанский отряд, там и останется. Каждый планерист знал, что после посадки за линией фронта его летательный аппарат будет уничтожен, поэтому политруки и особисты подвергали планеристов тщательному отбору. В партизанских отрядах охотники на вес золота. Они тебе и воины, и добытчики. С провиантом у лесных людей всегда плохо …Но и здесь у меня осечка вышла. Уже в сорок четвёртом, перед самой отправкой вывезли группу курсантов на охоту, навыки проверить. И надо ж было кабан шустрый на лесной дороге мне попался. Не добил я его… Ну и у него добить меня не получилось, но покалечил здорово. Ногу в двух местах клыком пропорол. Тогда месяц в госпитале провалялся, а когда вышел, назад не взяли — списали подчистую. Хромоногие оказались не нужны. Пришлось обратно в родные места вернутся. Но к летунам тянет всю жизнь. Посему, как услышал, что к нам Герой Войны, бывший планерист прибыл, так сразу туда и кинулся. Весёлые они ребята. Байки авиационные занятно травят, что наши рыбаки… Вы же слышали присказку: «там, где начинается авиация, там начинается анархия». Лётчик должен уметь считать до десяти, а после десяти идут валет, дама, король и туз! Правда, я больше уважаю шахматы. И ещё подумал, может, где в былые времена мы с ним сталкивались. Планерных школ в то время немного было. Сартовская и ещё Стрыгиновская Горьковской области. Я как раз в последней оказался, а он в первой. Познакомились, разговорились, оказалось не могли нигде пересечься, разными дорогами ходили …Мы с ним пару партиек только и успели в шахматишки сыграть и надо же, как страшно погиб человек. Вам наверняка рассказали?

Исайчев, помня легенду своего пребывания в Холмогорах, отрицательно покачал головой, довольно убедительно изобразил на лице гримасу удивления:

— Да вы что? В санатории кто-то погиб? Когда?

Егор Ильич недоверчиво посмотрел на Исайчева:

— Хотите сказать, что ни одна душа вам об этом не рассказала?

Исайчев пожал плечами:

— Нас восприняли, как проверяющих, вероятно, поэтому директор постарался, чтобы никто с откровениями не лез, да мы и не настаивали. Не за этим приехали. Просто расслабились в ожидании работы. В биллиард, шахматишки…

— Так, это хорошо! — качнул головой Егор Ильич, — зачем людей ужасами грузить? Было бы чем похвастаться…

— И всё же интересно, что там произошло?

— Старого летуна дикая росомаха загрызла… До смерти…

— Откуда же она там взялась! — охнул Исайчев, изображая крайнюю степень удивления.

— Эко невидаль! — взмахнул рукой Русаков-старший, — наш край лесной, в нём много всяческой живности водиться…

— Значит, пообщаться с ним вы всё же успели? Как он вам показался?

— Романовский-то? Геро-о-ой! — растягивая слово с заметным восхищением, произнёс старик.

— Кто? — переспросил Исайчев, — У Героя фамилия Романовский?

— Знакомая фамилия? — встрепенулся Егор Ильич. — Вы сами — то откуда?

«Когда начинаешь для пользы дела вешать лапшу на уши, — вспомнил Исайчев слова жены, — говори коротко, улыбайся и не отводи глаза, но и не смотрите прямо в зрачки человеку, которому врёшь. Смотрите на его лицо в целом».

— Со Смоленщины, — следуя советам Ольги, пояснил Михаил, — у нас фамилия Романовский давно и хорошо известна. Знаменитое в наших местах село Романово, принадлежало в былые времена отпрыскам старинного дворянского рода князей Романовских. Не княжеских ли кровей ваш Герой?

«Спасибо тебе, Олюшка, — подумал Исайчев, вспомнив, как накануне Ольга рассказывала историю французской монеты наполеоновских времён из её коллекции. Монета та принадлежала знаменитой фамилии графов Богарне, герцогов Лейхтенбергских, вошедшей в Российский Императорский дом как князья Романовские».

— Простоват он для аристократического рода… Хотя кто его знает… Меня в Управлении бароном звали. А какой я барон? Правда, не всех к себе близко подпускал, так это не от барства и заносчивости, а от неуверенности в себе…

— Я видел в Управлении на стенде ветеранов ваши фотографии в молодости. Правда, мельком. Рассмотреть не удалось. Мы с Александром Егоровичем торопились.

— Это те, что у планера? Да-а-а! Я там бравый вояка на фоне аэродрома и десантного планера А-7. Гордился очень… Тогда такие фотографии были в большой моде. Молодые курсанты авиационных училищ нацепляли на себя всю лётную амуницию и красовались на фоне боевых машин. Считалось эталоном особой лихости… — вздохнул Егор Ильич, — Я тоже приобщился, жаль ненадолго… Ладно, пойду, ужин готовить… Сынок с вашим сослуживцем, вероятно, скоро приедут, а у моего дитяти, как всегда, шаром покати…

— Егор Ильич, погодите ещё немного, расскажите о росомахе. Вы же встречали на своём охотничьем пути такого зверя. К стыду, я слово слышал, а представления не имею. Что за диво? После случая с Романовским страшновато одному из дома выходить, может, она где-то здесь бродит. Её, я понимаю, не изловили?

— О росомахе? — почесал пальцем лысую макушку Русаков-старший, — один раз встречал. Больше не хочу… Охотники севера называют росомаху хитрый дьявол, возможно, потому, что она очень хитра и не признаёт никаких авторитетов — ни людей, ни зверей.

— А приручить её можно? — вставил вопросик Исайчев.

Егор Ильич усмехнулся:

— Вы что слышали байки о приручённом и натасканном на человека звере? Думаю, врут старушки на завалинках… Хотя… знаете… Индейцы севера Америки называют её коварный trickster[19], вероятно, из-за её быстрых и потаённых путей. Они рассматривают росомаху как посланника между реальным миром и миром духов. Резкая и вёрткая росомаха двигается между преисподней и реальным миром с большой лёгкостью.

Исайчев недоверчиво посмотрел на старика:

— Да, ну-у-у? Вы что верите в это?

— А вы, Михаил Юрьевич, во что верите? — в глазах Егора Ильича мелькнули озорные искорки. — В Бога верите?

Исайчев на секунду задумался, а когда открыл рот, чтобы ответить, его собеседник резко взмахнул рукой:

— Не надо отвечать! Вы задумались… Истинно верующий человек ответил бы сразу.

— Знаете, я очень люблю писателя Габриеля Маркеса и его высказывание о Боге: «Я не верю в Бога, но я его боюсь».

— Не верю вам, молодой человек! — тихо, почти шёпотом откликнулся Егор Ильич, — когда родные ваши в безопасности ничего вы не боитесь. Тем и опасны…

— Кому? — удивился Исайчев.

— Росомахе! — засмеялся старик. — Да, совсем забыл: передайте Сашке, если вдруг уеду раньше, чем он приедет, вот в этой коробочке деньги лежат. Ставрида за лечение в санатории передал.

— Как же, — всполошился Исайчев, — Александр Егорович при нас за него заплатил.

— Не любит Пантелей Львович должным быть — старая закалка…

— А куда вы, на ночь глядя собираетесь? — беспокойно спросил Михаил, — Пашай уехал, на улице вьюжит…

— Сейчас провизию из сумок выгружу, медвежатины вам настрогаю и пойду к Ставриде. У него жена в Архангельск к дочери поехала, в шахматишки сыграем, посплетничаем, по рюмочке жахнем. У него и заночую…

Поезд, в котором Мессиожник и Костюхин уезжали неведомо куда шёл уже третью неделю. Пейзажи сменяли один другой и, казалось, что также быстро меняются времена года. Сейчас за окнами мелькало небо с редкими перьями облаков, над которыми висело солнце, похожее на лимон, отороченный по краям белыми иглами. Они уезжали из тёплого, благоухающего почками сиреневого мая, а сейчас пребывают в мае снежном, знобком, ещё скованном льдом. В этом мае спутались день и ночь — серые сумерки зависли над взгорьями со скальными выходами, над лощинами, усыпанными березняком и елями. В общей суматохе радости Победой затеряться было просто. И они гонимые страхом суда и смерти сели в поезд, идущий на Восток. Там в общем вагоне, отводя глаза от встречных уважительных взглядов, они вдруг поняли, что эмоции людей вызывают сначала их военное обмундирование, которое по привычке и в спешке надели, а уж потом они сами — молодые, не измученные войной и все же успевшие повоевать. Особенно восторженно смотрели одиннадцати-двенадцатилетние мальчишки, возвращающиеся из эвакуации в родные места. Именно к ним обращались беглецы с вопросами, как проехать в северные лесные зоны, объясняя интерес возможностью найти работу на лесоповале, нефтедобыче и охоте. Мальчишки, прожившие на севере последние годы, не приставали с расспросами, а запросто рассказывали всё, что знали. Так, пересаживаясь на поезда, идущие в восточном направлении, Костюхин и Мессиожник добрались до станции Левашка Холмогорского района. Выйдя из поезда, они присели на перроне рядом с безногим нищим, вынули из вещевых мешков по банке запасённых на дорогу консервов, положили в коробку рядом с мужиком.

— Хотите знать места, где у нас золотишко моют, робята?! — равнодушно спросил нищий, — переправляйтесь на другой берег Двины. Там много заповедных троп. В деревне кто- нибудь да подойдёт, кому бригада нужна. Одним «рыжьё» добывать несподручно… Сгинете… или убьют хунхузы.

— Это кто ж такие? — поинтересовался Костюхин.

— Краснобородые китайские бродяги-скитальцы, а попросту бандиты, промышляющие разбоем и убийствами. Особенно их интересуют дикие старатели с мешочками золотого песка.

— А если мы не по этому делу, отец? — спросил Мессиожник

— А по какому? — с интересом спросил безногий, вглядываясь в лицо Ефима. — Бегёте от кого?

— Уж прибежали, — стараясь говорить спокойно, ответил Костюхин. — Нам бы работу найти поденежнее да поспокойнее. Нам криминалу не нужно…

— Да щас вроде везде работы навалом… Страну восстанавливать надо…

— В нашем городе немца не было, а голод был, отожраться хотим, семьям помочь…

— Ну тогда переправляться не надо, идите прямо в контору леспромхоза, — покивал, соглашаясь безногий. — Автобус отходит от остановки у вокзала каждые два часа. А там три дороги: прямо — в леспромхоз, налево — глухая марийская деревня, где дверей не запирают, и чужих вещей не берут, направо — к золотодобытчикам прямо в лапы. Пойдёте направо, пошукайте мои ноги, когда утекал там их и оставил… А консерву свою заберите… У меня таких банок дома завались… Мне бы хлебушка, его у нас никто на продажу не пекёт. Каждый сам себе наскребает. Хлебовозка до нас теперяча не доходит. По хлебушку соскучился…

Мессиожник сунул руку в вещмешок, нащупал начатую буханку, вынул и отдал мужику. Когда беглецы отошли от нищего шагов на двадцать, Костюхин спросил:

— Чё целую не отдал? Жалко? У нас же ещё две нетронутые были…

Ефим дёрнул плечом, зло бросил:

— Вам бы Юрий Михайлович всё раздать… Думаете зачтётся? Начатый хлеб быстро черствеет, а нам ещё неизвестно сколько плутать. Считаю идти надо в марийскую деревню, там легче затеряться… Как думаете, Юрий Михайлович?

— Согласен… — буркнул Костюхин. — Что скажем местным жителям?

Маленький, сухонький Мессиожник расправил плечи, он понял: могучий Костюхин признал его первенство. Ефим вышел на шаг вперёд, заговорил, не торопясь:

— Скажем с дороги сбились. Шли в леспромхоз, по дороге на нас напали лихие парни. Их я понимаю тут видимо-невидимо, побили маленько, отняли документы… Убегая, заплутались. Потом вы, Юрий Михайлович, заболеете. Вы мужик красивый, любое женское сердце растопите, вам не привыкать…

Договорить Мессиожник не успел, был сбит с ног прямым ударом кулака в глаз. Придя в себя и, чуть приподняв голову, изумлённо спросил:

— Вы чё? Вы ж без меня пропадёте…

Костюхин удовлетворённо ухмыльнулся, он, наконец, выполнил заветное желание:

— Так, Ефим Абрамович, сами говорили, будто лихие люди нас побили маленько… Вставайте… Вставайте… Побредём…

К вечеру беглецы вышли к реке. На их счастье, на льду рыбалил мужик, он и указал направление, по которому беглецы могут добраться до деревни, спросил:

— К Майре? За травами?

— Да, да! — крикнул Ефим, — Она на постой пускает?

— На постой не знаю, а переночевать пустит… — ответил рыбак. — Её изба от края седьмая… Идите… Не заблудитесь… В глаза ей не смотрите… Затянет…

— Ха! — ухмыльнулся Костюхин, — у моей Аэлиты глаза, как омут и то не затянула…

До деревни беглецы дошли часа через полтора. Деревня, действительно, оказалась небольшой: дворов двадцать и все стояли в одну линию, фасадами в сторону реки.

Мессиожник пальцем с обгрызенным ногтем ткнул в сторону домов, сообщил:

— Вон тот под крышей из гонта[20], вероятно, нам туда, — встал, подбоченясь, разглядывая заинтересовавший его дом, — Да-а-а такую крышу не каждый может себе позволить. Смотри большинство домов покрыто соломой… Богатая, видать, девица или муж у неё козырной…

Костюхин тоже остановился, с прищуром вгляделся в указанный Ефимом дом:

— Рыбачок про мужа ничего не говорил. Думаю, будь у неё муж, обязательно упомянул бы.

Дом при ближайшем рассмотрении оказался довольно большим. На прирезанном к нему участке кособоко стояли три теплицы, слепленные из старых оконных рам. Внутри теплиц виднелись печи с гнутыми металлическими трубами, выведенными наружу. Из них сочился лёгкий дымок. Вся площадь теплиц была разбита на несколько аккуратных грядок. Ни на одной из них не было бытовых овощей: ни тебе огурцов, ни помидоров, ни свёклы с морковью. Они были засеяны, на первый взгляд, обычной сорной травой. Костюхин разглядел зверобой, мелиссу (его бабушка часто приносила с базара востроносые листики для чая), тысячелистник. Мессиожник узнал ромашку, шалфей с фиолетовыми пирамидками цветов. На остальных грядках росли незнакомые растения, но тоже не из благородных садовых.

— А то не богатая, — всплеснул руками Костюхин, — смотри, какую коммерцию у себя развела. Денежка, вероятно, ручейком льётся…

Мессиожник постучал ржавым болтом, подвешенным на верёвке, по болтающейся здесь же на колу дырявой кастрюле.

На звук в проёме незакрытой двери, показалась девица. Костюхин тихонько присвистнул, прошептал на ухо остолбеневшему Ефиму:

— Ничего себе гренадер! Какой тут муж?!Эта баба морду кулаком набок сдвинет с одного удара…

Девица двинулась к калитке и прибывшие изумились, как плавно, величественно она подплыла, отодвинула засов и, оглядывая лица незнакомцев, чуть приклонив голову, не сказала, пропела густым бархатным голосом:

— Христос посреди нас. С миром ли явились молодцы?

— С миром, с миром — поспешил подтвердить Ефим, — мы к вам за травкой, полечиться… Мы тихие… Пустите на постой, а то возвращаться поздновато.

Девица усмехнулась, но посторонилась, пропуская незваных гостей.

— Проходите, здесь вас уже никто не догонит.

Костюхин вздрогнул и резко обернулся, наткнувшись на бездонный чёрно-зелёный омут глаз хозяйки дома. «Глаза-то, глаза… Такая не перед чем не остановится, — подумал Юрий, — такая лучше убьёт, но не отдаст своего и не отпустит, как моя Аэлита. Сама спрячет, но не отпустит…».

Девица взгляда не отвела, только чуть кивнула, будто согласилась с мыслями Костюхина.

— Моё имя Майра. Проходите. В этом доме вас никто не обидит.

Трясясь несколько часов по грунтовой дороге Роман Васенко, Александр Русаков и Пашай Кутергин приближались к посёлку под названием Сия. Роману казалось, что дорога никогда не кончится и только на пригорке сердца путешественников застучали веселее. Они, наконец, увидели село с домиками, как просяные зёрнышки, редко рассыпанные по белой снеговой скатерти.

— Батюшки! — удивился Васенко, — да их раз два и обчёлся, не затеряешься. Сколько же здесь народу обретается?

Пашай не отрывая взгляда от дороги, заметил:

— А вы думали это Москва? Полторы тысячи человек и половина из них пенсионеры. Зато тишина и покой. Школа, почта, и гипермаркет имеется. А что ещё надо?

— Гипермаркет «Всё для компаса»? — сострил Васенко, всматриваясь в начинающуюся вечернюю метелицу. — Гостиница интересно есть? Назад, вероятно, поутру поедем?

Здесь уже Пашай повернул идеально квадратное лицо в сторону гостя и сверкнув недоуменным взглядом, спросил:

— Мы что же столько часов сюда по бездорожью пёрли, чтобы вы парой слов с кем-то перекинулись и назад? Ну, вы, столичные даёте…

Русаков, до этого дремавший на заднем сидении автомобиля, открыл один глаз, обозрел им салон и сонным голосом отозвался:

— Не волнуйся, Пашай, мы с тайной миссией к Айвике жене фельдмаршала.

Пашай кивнул:

— Ксюха небось нужна?

— Догадливы-ы-ый… — протянул Русаков и вернулся в исходное положение.

Машина, следуя дороге, круто свернула за молодой сосничок, и путешественники увидели неспешно идущего на коротких лыжах в охотничьей амуниции мужичка с длинноствольным ружьём за плечом. Пашай притормозил машину, открыл окно, спросил:

— Скажи, мил человек, где двор Суворовых?

Мужик прищурил набрякшие веки, вскинул руку и повёл ею по кругу, а когда остановил ход, выкинул указательный палец:

— Церквушку с зелёными куполами видишь?

— Ну-у… — всматриваясь вдаль, протянул Пашай.

— Её шпиль как раз и указывает на его хату. Она первым рядом вдоль реки. Усёк?

— Спасибо, мил человек, усёк

Большой дом Суворовых ограждался невысоким штакетником. На пороге в длинном тулупе стояла женщина, голова и плечи которой были укутаны цветастым шерстяным платком. Пашай вышел из машины, поклонился:

— Салам, Айвика, тыйын ачат, мемнан толмо нерген шижтара.[21]

— Шижтараш[22] … — сурово сдвинув брови, произнесла женщина и, переходя на русский, добавила, — заходите в избу. Голодные небось? — увидев вылезающего из машины Русакова, подобрела лицом, — Александр Егорович, рада вам! Проходите. Ксюха с мужем у нас. Ждут. Может, перед ужином в баньку? Сашка мой истопил.

— Некогда нам, Айвика, в банях париться. Дело сначала надо сделать…

— Ой неправы вы! Перед любым важным делом нужно помыться. Очистить тело и мысли, — захлопотала хозяйка, отворяя перед гостями тяжёлую дубовую дверь.

Роман, перешагнув порог, оторопел: за длинным не меньше пяти метров столом сидели несколько человек взрослых и куча-мала ребятишек. Васенко растерянно обернулся к Русакову, а тот с удовлетворённой улыбкой кивнул:

— Да, да, Роман, дети в марийских семьях наивысшее счастье, проявление благословения Великого Бога. Посему рожают много и часто.

Роман с восхищением посмотрел на Айвику, а женщина, озорно взмахнув рукой, расцвела улыбкой:

— Не все мои, не все! Только семеро, остальные пятеро Ксюхины и Валентина.

Потому как одна из женщин и мужчина приподнялись из-за стола и поклонились Роман понял — это Ксения и Валентин.

Обстановка в избе была самая простая, вдоль стен стояли длинные прибитые к полу широкие лавки, вероятно, на них спали дети. За занавеской виднелась железная кровать с круглыми набалдашниками на спинках. На стенах висели полки, заполненные расписной посудой, и перекладины с крюками для верхней одежды и шапок. Стол, вытянувшийся из угла в угол, был красочным и хлебосольным. Васенко приметил тарелку с солёными грибами, проглотил набежавшую слюну, а от вида парящей картошки с укропом закашлялся, от проснувшейся голодной желудочной боли.

Айвика, легонько ладонями подтолкнула Романа вперёд:

— Проходите, раздевайтесь, руки мойте и к столу. Мы заждались. Обедать пора…

Утолив первый голод, Роман огляделся. Домочадцы ели молча, изредка поднимали глаза от тарелок и понимающе улыбались друг другу. Первым прервал молчание Русаков:

— Молодец, Айвика, с детства помню ваши фирменные подкоголи.[23] Твоя матушка часто приглашала меня к обеду. Сколько лет прошло, а вкус их не изменился.

— Отчего же он должен был измениться? — улыбнувшись, откликнулась Айвика, — мука из нашего зерна, сметана из молока нашей коровы, а ягода в лесу такая, как и прежде. Человек меняется, а подкоголи те же, что и в былые времена.

Она посмотрела на детей, дождалась пока те последним подкоголиком подберут с тарелки остатки сметаны, скомандовала:

— Ну-ка йоча[24] идите в избу к тёте Ксюше. Кугу[25] с гостями поговорить будут.

Как только детишки и женщины гуськом вышли из дома, Валентин поднялся со своего места, пошёл к шкафу, вынул из него большую бутыль желтоватого напитка:

— Нам без пуро[26] не обойтись. Тебе Пашай рюмку другую можно, но не больше, а то до утра не протрезвеешь…, — Русакову, Васенко и себе Валентин разлил напиток в гранёные стаканы, Пашаю в рюмку. — Слушаю вас… Кемай велел на все вопросы отвечать.

Роман старательно разглядывал Валентина: мужчина кособочил голову, поэтому черты его лица, будто оплыли в сторону, но и эта довольно заметная асимметрия не портила его облика. Валентина был красив. Густые с рыжиной волнистые волосы чубом спадали на крутой лоб. Из-под таких же, как волосы бровей смотрели огромные голубые глаза, чёткий правильной формы нос и большой пухлый рот придавал лицу обаяния, а квадратный подбородок с глубокой ямочкой мужественности.

«Такому мужику по красной ковровой дорожке на кинофестивалях ходить, а он в глухой норе прячется… Но теперь понятно почему Ксения из-за него рисковала…» — Роман пригубил напиток, от неожиданности вкуса поперхнулся. — Ух ты, пух ты! Совсем не газировка…

— Да уж! — рассмеялся хозяин. — Сей напиток скрашивает скудность бытия…

Оценив структуру произнесённой фразы, Роман задал совсем не тот вопрос, который хотел:

— Что оканчивали и где?

— ТГУ философский факультет…

— Что такое ТГУ?

— Национальный исследовательский Томский государственный факультет…

— И как здесь? — разводя руки в стороны, спросил Роман.

— Здесь?! — Валентин также развёл руки в стороны, — здесь классно! Хотя и по необходимости. Когда встал вопрос: богатство или ум? Как умный человек, я выбрал богатство. И проиграл… Хотелось всего и сразу. После института взяли в аспирантуру. Зарплата нищенская. Наследства не предполагалось. Отец обычный инженер на заводе. Мама на этом же заводе всю жизнь в лаборатории. Квартира заводская, двухкомнатная, в панельном доме. Ребята рассказали о нефтянке? Вроде как можно завербоваться и хорошие деньги получать. Летом поехал в Архангельск. За три месяца в карманах завелось столько бабла, сколько за три года мои однокашники в бюджетных организациях не видели. Правда, вкалывал мама не горюй. Мышцу подкачал, оформил тело, бабы полетели как на мёд. Однажды в кабаке зацепил красотку. Получил от её хахаля в дыню. Завязалась драка и я в горячке съездил по морде менту. Кто-то постарался вызвать… Светил срок и немалый. В КПЗ познакомился с мужиком. Разговорились: оказался диким старателем. Выкупил у служителей закона себя и меня за «рыжьё». Увёз на заимку. Таких, как я, там обреталось ещё двое. Жила оказалась крепкая: золото ручьём текло. Тот, кто меня привёз, забирал семьдесят процентов. Вроде поначалу жаба заедала, а когда он нам сберкнижки с обозначенными в них суммами показал, понял, что теперь мне в дедушки Рокфеллера и не нужен. Сам скоро на собственную нефтяную вышку накоплю. Ребята, с которыми золото мыл, были все как один не дураки, что-то вроде меня — образованные, но с червоточиной в биографии. Наш Кузьма, так звали работодателя, в бригаду дураков и уголовников не брал. Сам он, как я потом понял, бывший геолог. Но он в этой истории был неглавный. За три года Кузьма перевозил нас с места на место три раза и всё время в богатые золотишком места. Он точно знал, где драгоценный металл водится. Перевозил обычно в спешном порядке… Мои напарники шепнули, что есть человек, у которого секретная карта золотоносных мест. Никто из них никогда этого человека не видел, а вот мне, на моё несчастье, довелось. Как-то приехал на заимку Кузьма, загнал нас в землянку, велел часа полтора не выходить… Следом за ним послышался шум машины. Я слюбопытничал: вылез через крышу, посмотреть, что за чудо объявилось. Подкрался к машине гостя и засел в кустах. В машине по облику голосу и манере говорить сидел старик. Голос хриплый старческий, но командный. Кузьма называл его Чудь. Он так и сказал: «Зачем, Чудь, сюда приказал приехать? Не по правилам это… Сам говорил: встречаемся только в потаённом месте. Что за срочность?!» Тот, кто отзывался на имя Чудь, рыкнул на Кузьму: «Времени мало! Этот участок до потаённого места самый дальний… До него в три раза дольше ехать. Слушай внимательно: сюда через три дня прибудет отряд строителей обустраивать новую государственную заимку. Времени убраться у вас в обрез. Главное, уничтожь следы пребывания. Завтра переедите в другую точку. Держи координаты. Там жила новая, думаю будет не хуже этой». Он протянул Кузьме листок бумаги. Кузьма взял листок и пошёл к ребятам. Старик откинулся на спинку сиденья, видно, решил передохнуть, снял с себя малахай. Я дёрнулся, хотел успеть прибыть в землянку до Кузьмы. Ветка шевельнулась, и мы со стариком встретились взглядом. Я замер и во мне всё заледенело. Было чувство, что внутри намерзает сосулька. Старик ощерился, прохрипел:

— До ветра захотелось, сынок? Ну-ну с облегчением тебя… Завёл машину и тронулся с места. Когда я влетел в землянку, Кузьма посмотрел в мою сторону с сожалением, сказал: «дурак ты, Валюня, дурак… и видел ты то, что не нужно видеть, и слышал то, что не нужно слышать…»

Я не обратил внимания на его слова, подскочил к нему и зашептал на ухо:

— Старик-то ряженый… У него на голове парик… Он лысый… Я видел, как он шапку вместе с волосами снял… Запарился…

Кузьма обеими ладонями оттолкнул меня от себя, закричал:

— Никогда больше не говори этого… Забудь! Забудь! Ты что думаешь я не знаю? Делаю вид, что не знаю. Поэтому и жив до сих пор. А ты дурак… дурак… Чтобы завтра к обеду тебя здесь не было. Понял меня?

На заре я побежал в лес до ветру и там на меня напала росомаха. Горло не перегрызла, капюшон спас, а сухожилия повредила. Теперь скособочившись живу. До сих пор лицо его помню… Приказываю себе — забыть! Не хрена… Помню! Зверь на меня не просто так прыгнул, а чтобы умерло во мне его лицо, чтобы забыл его слова. Знаю: он будет искать меня пока сам жив или пока жив я. Если бы не Ксюха, добили бы ещё в больнице… Удивляюсь: какой живучий гад оказался. Ему пять лет назад по виду больше восьмидесяти было и всё по земле ходит, сволочь!

Валентин замолчал, выпил одним залпом полстакана пуро и налил ещё. Гости тоже пригубили напиток. Роман поставил стакан, начал размышлять вслух:

— Судя по тому как его прячут, и по его фразе: «этот участок от потаённого места самый дальний», старик организовал в области параллельную разработку золотодобычи. От него зависит благосостояние не одного десятка людей. Они не захотят провалить хорошо организованное дело… Вероятно, предыдущие вылазки росомахи тоже были как-то связаны со стариком. Чудь — интересное имя. Ты, Александр Егорович, его когда-нибудь слышал?

Русаков задумался, а потом резко вскинул голову:

— Знаешь — слышал! Когда батя работал в областном управлении нефтеразведки, в его подчинении был странный паренёк. Я после занятий в школе иногда к отцу заходил, там мы и познакомились. Он был всего на год старше. Курьером служил. Однажды разговорились. Я спросил: из каких он? Больно уж говор его был интересный… Слыхали, как горлица поёт? Вот так и он голосом журчал… Тогда паренёк сказал, будто род свой ведёт из народа «чуди белоглазой». Рассказал легенду. Чудью звался народец маленького роста. Жил в землянках. Когда чудцы узнали, что их хочет покорить Белый царь, они подрубили столбы своих землянок и погребли себя.

— Кто такой Белый царь? — полюбопытствовал Пашай, который за весь рассказ Валентина так и не осилил рюмки пуро.

— Вроде как люди из московских княжеств. Христиане. Народ чуди белоглазой не захотел общаться с ними, не захотел поработиться христианством. Он ещё говорил, что, уходя, чудь оставила много кладов. Клады эти заговорённые. На них наложен завет: найти их могут только потомки чудского народа. В последнюю нашу встречу парень сказал, будто собирается идти те клады искать и, действительно, в скором времени исчез. Я у отца спрашивал, куда он подевался, отец отшутился: «вероятно, его тараканы из башки разбежались, и он пошёл их искать…».

Васенко задумался:

— Значит, наш Чудь из староверов. Скажи, Валентин, сможешь ли ты вспомнить что-нибудь о Кузьме? Ты говоришь он вроде бывший геолог? Напрягись вспоминай. Может, от Кузьмы оттолкнёмся и старика найдём?

Валентин вновь опрокинул в себя полстакана пуро. Роман заметил: хозяин выпил много, но не хмелел, просто кисти рук в конце рассказа перестали подрагивать.

— Помню, когда из ментовки нас выпустили, на обочине дороги ждал вездеход. Едва устроились в машине, водитель предложил кофе из термоса. Я выпил и вырубился. В себя пришёл уже на точке. Как везли, куда — ничего не видел. Кузьма рядом был. Всё пояснил, познакомил с напарниками и уехал. Золото мыть дело нехитрое. Увидел я своего благодетеля только дней через десять. Всё лето и осень наша бригада мыла золото, зимой плавили в слитки. Тогда, наконец, выяснил: неслучайно я туда попал. Все мы на одну девку клюнули, всех нас спровоцировали на драку. С разными, правда, исходами, но сроки светили всем. Видать, нас специально подбирали.

— Как это вы установили, что девка была одна и та же? — с недоверием спросил Роман.

— Я в девках разборчивый. Мне абы какая не нужна. Почему на эту внимание обратил? — ухмыльнулся Валентин. — Глаза у неё разного цвета. Один карий, другой голубой. Такое нечасто встречается. И мои напарники на это же клюнули. Когда разговорились, остальное тоже совпало.

— Кузьме об этом сказали?

— Зачем? — пожал плечами Валентин, — нам всё нравилось. Деньга большая шла… В России золото просто так добывать частному лицу нельзя. Можно только предприятию с соответствующей лицензией. Стоит она миллионы, частному лицу не потянуть. А наш Кузьма лицо очень-очень частное и нам при нём было хорошо. Мы семимильными шагами шли каждый к своей мечте. Так, зачем нарываться?! — Валентин на секунду запнулся и добавил, — ну вот, больше помочь ничем не могу… Всё что знал, рассказал.

— Опишите Кузьму. Получается он иногда появляется в Архангельских питейных заведениях. Убывших ведь надо заменять…

— Надо. Несчастные случаи нередки. Поленился шурф закрепить — сам себя похоронил. Выкапывать из-под завала тебя никто не будет…

— ?!

— Пока лопатой докопаешься, там уже живых нет… Вы спросили, как выглядит Кузьма?

Валентин задумался, говорить начал медленно, нанизывая слова одно на другое:

— Большой, жилистый, хмурый, тайгой и жизнью побитый…

— Это как? — спросил Роман.

— Лицо морщинистое не по годам. Ему лет сорок пять, а выглядит на десять старше. Да! — воскликнул Валентин, — у него нервный тик! Довольно сильный… Подёргиваются мышцы у правого глаза.

Валентин допил пуро и, чуть помедлив, спросил:

— И что теперь?

— В смысле? — уточнил Роман.

— Что со мной будет?

Роман усмехнулся:

— Жить будешь дальше, детей воспитывать… Думаю старик не Дункан Маклауд, не бессмертный воин. Что до нас? Так мы выйдем за порог и знакомство с вами забудем…

Русаков добавил:

— Не беспокойся, Валентин, Пашай предпринял все меры, чтобы никто не узнал, куда мы поехали и к кому.

Большую часть обратной дороги ехали молча. Каждый думал о своём. Первым молчание прервал Роман Васенко.

— Систематизирую полученную информацию: В Архангельске давно действует хорошо организованная преступная группа чёрных старателей. Руководит её некто Чудь. Человек с большим опытом работы, вероятно, с большими и давно налаженными связями. Человек, живущий двойной жизнью. Первая — белая, у всех на виду, вторая — тайная, закрытая на сто замков. Эту свою вторую жизнь старик бережёт от чужих глаз. Вторгшихся без его спроса уничтожает безжалостно. Мы сейчас даже не представляем масштаба подпольной золотодобычи. Чудь по характеру своей белой работы когда-то имел дело с геологоразведкой и смог добыть секретную карту золотоносных жил.

— Если это так, то он государственный преступник. — вклинился в монолог Васенко Русаков. — Изменник. За такое пожизненное светит.

— Что-то я ни разу не слышал, — заметил Пашай, — чтобы диких старателей к пожизненному сроку приговаривали. Чаще всего условными отделывались с конфискацией добытого золотишка.

— Это верно, — согласился Васенко, — Валентин правильно заметил: добыча золота частниками в стране не запрещена, но так отягощена условиями, что ни один частник не потянет, надорвётся… Посему моют нелегально. За это статьи в УК нет. Максимум за что могут привлечь старателя — за то, что он замутил воду в реке или срубил дерево. Но за всё это предусмотрено административное наказание. По закону преследуется хранение и перевозка драгметалла. Преследуется жёстко. А как без перевозки и хранения? Тут тебя трындец и накроет… И ещё: уголовная статья точно твоя если золота намоешь больше чем на два с половиной миллиона рублей. Посему из всей их организации под Фемидой ходит только Кузьма и Чудь. Чудь ещё за разглашение государственной тайны.

— Если Кузьма из тайги выходит, то только на заключительном этапе вербовки новых старателей, мы его никогда не найдём, может, только случайно… А вот Чудь…

— Да! — подтвердил Васенко, — Чудь белую жизнь на людях живёт, посему тебе, Александр Егорович, надо добыть списки ветеранских организаций Архангельска. Никогда не поверю, что в своей белой жизни Чудь орденами и медалями не бряцает. Другое дело, где он их добыл? Но это не наш вопрос. Мы с Исайчевым постараемся личные дела ветеранов перебрать и добыть фото каждого старше восьмидесяти пяти лет. Зашлём их Валентину, может, рыба в наши сети попадётся…

— Привлекайте к работе вашего батю, Александр Егорович, — предложил Пашай, — он всех ветеранов в области знает…

— Ни в коем случае! — энергично замахал рукой Русаков. — Отец мой не в курсе расследования. Он член Совета ветеранов и над каждым своим подопечным трясётся. Говорит: им жить осталось два понедельника. А если узнаёт, что среди них государственный преступник, да поди ещё с фальшивыми орденами и медалями — спать перестанет! Смотри, Пашай, не проговорись. У бати сердце больное. Он после гибели летуна в санатории едва не крякнул… Пусть спокойно доживает, сколько ему отпущено…

Чудь не закричал, а заставил себя проснуться. Вытянулся, тяжело дышал. Грудь, как после лихорадки, пахла уксусом. Он потихоньку, боясь упасть, встал с постели. С закрытыми глазами, вытянув перед собой руки, пошёл к окну, натыкаясь по дороге на мебель. Нащупал подоконник, холодный и гладкий, скользя пальцами по раме, подобрался к форточке и открыл её. Струю влажного хвойного воздуха поймал широко открытым ртом, глотнул. Потом медленно открыл веки.

Да, это был сон, цветной, липкий, знакомый, как много раз читаная книга. Сначала жёлтый пивной ларёк у оврага. Косоглазый парень в куцей кепчонке, длинном пиджаке и в широких полосатых брюках с напуском на хромовые сапоги. Он покровительственно хлопает его по плечу и пыхтит в ухо: «Надо будет ещё железок с ксивами, подходи сюда, кореш!» Ноги несут от ларька, а в кармане две бронзовые медали, выменянные на связку сушёной воблы… Сине-желто-зеленый круг. В радуге река и полукольцо лесистых гор. Спектр потемнел, круг сузился и как бы выстрелил его на городской базар. Ярко-красный плакат, палец красноармейца прицелился в его переносицу: «Что ты сделал для фронта?» Спины, руки, разинутые рты с золотыми зубами, выпученные от самогона и жадности глаза. Вместо плаката — девчушка. Живая. Тощенькая, в широком солдатском бушлате и драной вязаной кофтейке. Она ловит его взгляд, кланяется, почти шепчет: «Орден настоящий. Папкин… Мамка болеет… — креститься. — К нему и книжица есть… Хлебцем возьму. Или маслицем». Он выхватывает из маленькой ладони кусочек металла с красной глазурью, который дают солдатам за отвагу, взвешивает на своей пухлой руке и суёт девчонке четвертинку касторки и пайку хлеба. Хочет уйти и не может. Тесным стал чёрный круг. Он уже давит на плечи, сжимает горло, грудь. И не круг — тиски…

Это было, было, было, но ведь столько тому назад!

— Ахма! Шлёпанцы! — негромко приказал Чудь.

Из тьмы в углу комнаты выскользнула росомаха, в её зубах домашние тапочки без задников.

— Вот так должны служить и они! — Он громко начал, но последнее слово произнёс почти шёпотом.

Чудь бросил на худые плечи тёплый халат, всунул холодные ступни в мягкие шлёпанцы и упал в глубокое кресло. Росомаха улеглась на полу, и он поставил на неё ноги. Густая шерсть щекотнула лодыжки.

Хотелось забыться, дать отдых утомлённой голове, но не покидала мысль о Романовском. В их последнюю встречу он узнал его сразу по обличию, и всё равно хотелось думать: ошибся. К сожалению, нет. Не берёт таких пуля, не принимает сырая земля. Судьба-предательница лоб в лоб свела.

Живу, как к резине привязанный — тяну, тяну, ползу вперёд, где упрёшься в кого-то, где на коленях, и вдруг… Оборвался конец, или его чик-чик кто-то, и резина, тобою же натянутая, тебя и хлобыстнёт… Эту девку-экспертшу косоглазую не добили… Хрень… Где её искать? Она свяжет воедино смерть Романовского и диких старателей… Что свяжет? Уже связала! Купленный мент доложил: девка подняла старые дела… Значит, ключик у неё в руках… Эх, Кузьма, постарел ты… упустил экспертшу… не добил…

Всё может пойти к чёрту! Годы, работы, когда потихонечку, исподволь, на бумажном клочке, а потом и на листочках с гербовой печатью я делал свою жизнь, рисовал себя. К чёрту!.. Зачем лишал себя удовольствий, бежал в комариное царство? Затем, что на Севере деловой человек виден издалёка!.. И я пришёл, оброс хорошей шерстью. Своим умом, своими делами приобрёл крепкую красивую шкуру. А теперь её сдерут! Сдерут и будут глумиться. С каким удовольствием они будут глумиться! Ты хочешь видеть меня окороком, Ахма?

Однажды я уже ободрал с себя родовую шкуру — шкуру, дарованную матерью, шкуру избранного народа и превратился в заметного важного чиновника, имя которого знали на Севере. А как начинал? Червяком ползал… За бензин нужному человечку — рыбкой, за рыбку — дюралевый уголок с рудника, за уголок — охапочку меховых шкурок. Шкурка в подарок жене доброго человека на память, память не подведёт, когда нужно вспомнит, где нужно — назовёт. И всё дело! Людям — добро, себе — не рупь, копейку. Кто поверит? А ведь так. Себе почти ничего — одни сувениры. Потом должность получил вроде небольшую, но и губернатор и мэры с прочей шушерой были у меня в руках, слушали не перебивая… Чудь вспоминал фамилии и каждый раз сжимал пальцы в кулак, повторял громко:

— …в руках! В руках! В руках!.. Если кто догадывался о моей настоящей жизни сразу уходили. Ахма хорошо выполняла свою работу… Когда своё дело ставил ни у кого помощи не просил, всё сам… Всё… Так что к делу моему никто из них никакого отношения не имеет… Всё что есть — всё моё… Как же я не удержался, сволочь? Прошёл бы мимо Романовского и всё было бы по-прежнему… Волю дал своей ненависти… Идиот… Идиот! Подчистить за собой придётся и начинать нужно с колыбели, с того рокового дня. Ах, Михал Юрич, Михал Юрич, вы ведь ручки потираете, думаете, что цепанули меня, осталось только за хвост потянуть…

Чудь юродиво хихикнул:

— А нет у меня хвоста! Я его отбросил, как ящерка… Зря ваша жёнка в архивы полезла. Хорошо, что мне ума хватило оставить в гнезде своего человечка. Накладно, конечно, десятилетиями подкармливать жлоба, но сейчас окупилось… Гриня доложил о её интересе. Ольга Ленина на деле оказалась Ольгой Исайчевой. И муженёк её здесь и, как я теперь понимаю, приехал он по мою душу… А ну-ка, сыскарь, ежели я потяну тебя за ушки. Они в виде жёнки и сыночка хорошо торчат…

Чудь вынул из кармана куртки монетку, подкинул. Монетка легла на ладонь профилем Ленина. Чуть усмехнулся:

— Так, то лысый! Поживём ещё, поворочаемся…

Ольга после восьмичасового пребывания в архиве еле — еле дотащилась до дома. Страшно хотелось выпить кофе и просто посидеть на веранде, листая новый научно-информационный журнал «Нумизматика». Он выходит три раза в год и содержит много интересной и свежей информации о фалеристике, медалистике и антиквариату. Ольга купила журнал три дня назад, но дела не давали выкроить время, чтобы посмотреть издание. Вот и сейчас, взяв журнал в руки, она откинулась на спинку кресла и, прикрыв глаза, помимо своего желания продолжала думать о деле старшего лейтенанта Юрия Костюхина. Приговор заочного трибунала в отношении Костюхина был суров — расстрел. Его пособника Ефима Мессиожника приговорили к двадцати годам лагерей, что равнозначно тому же расстрелу. В деле часто мелькает фамилия Бориса Романовского. Он был главным свидетелем обвинения. Костюхин и Мессиожник не подлежали амнистии и на них не распространялся срок давности. Следовательно, и сейчас они находятся в розыске. Ольга подсчитала, что Костюхину на данный момент больше девяноста лет и вряд ли он дожил до такого возраста, а вот Мессиожнику чуть больше восьмидесяти и его пребывание на земле вполне вероятно. Мессиожник и Романовский одногодки, неужели судьба всё же свела их? Так, не бывает! Не-бы-ва-ет! Но тогда кто направил росомаху на героя лётчика? Ольга до буквы изучила личное дело Бориса Максимовича — больше ничего такого, что кого-либо могло сподвигнуть на преступление она не обнаружила. Звонок домофона заставил Ольгу вздрогнуть. Время позднее, она никого не ждала. Зося в Норвегии на практике, Егорка у родителей на даче — дед взял внука на зимнюю рыбалку, Мишка чёрт знает где. Ольга нажала на кнопку домофона — на экране в районе обзора калитки никого не было. Спросила: кто? Глухой голос ответил: «вам известие. Я бросил открытку в почтовый ящик».

Ольга, не торопясь, натянула на ноги калоши, накинула на плечи куртку, пошла к почтовому ящику. В нём оказалась цветная фотография с изображением медведя с разинутой пастью, на обороте надпись: «Сейчас ещё не поздно остановиться. Если хотите увидеть, как вырастут ваши детки. Если вырастут!»

Ольга ещё раз прочитала текст и перевернула фотографию, задала себе вопрос: «Почему медведь?! Или это не медведь?»

Она, спотыкаясь на мгновенно ослабших ногах и, теряя на ходу калоши, вбежала в кабинет, плюхнулась на стул у компьютерного столика набрала в поисковой строке: зверь похожий на медведя…

На правой стороне дисплея возникли фотографии, точь-в-точь как у неё в руках.

— Росомаха! — выдохнула Ольга и, дрожащими руками выдернув из заднего кармана брюк сотовый телефон, выбрала номер:

— Зося?! — произнесла она, стараясь говорить как можно спокойнее.

— Мам ты чё-ё-ё?! Случилась что? — шёпотом спросила Зося, — я на лекции…

— У тебя всё в порядке? Сон видела неприятный…

— Мамусь, всё окей… Вечером свяжемся…

Она также позвонила бабушке и выяснила, что с пяти утра рыбаки на реке, на дачу никто не заходил и алабай по кличке Сеня ведёт себя спокойно. Значит, в пределах полукилометра у их дачи никто чужой не проявлялся.

Ольга посидела около часа в кресле, пытаясь расслабится, получалось плохо, её знобило. И она всё же набрала номер, который указал ей Михаил. Услышала голос мужа, сказала:

— Он вас вычислил…

Дальше Ольга рассказала о фотографии из почтового ящика, прочитала надпись на обороте, добавила:

— Предполагаю, это Ефим Мессиожник… Костюхин вряд ли перешагнул рубеж девяносто лет… Что я должна делать дальше, Миша?

— Дай подумать, Копилка… Не готов был к такому повороту… Но ты не пугайся у меня на есть вариант. Значит, он объявил нам войну? Ну… ну… Сделаем так: собирайся, бери билет и вылетай ко мне. Русаков организует круглосуточный пригляд. Будешь работать в архиве здесь…

Переговорив с женой, Исайчев набрал номер сотового телефона Русакова:

— Сашка, он всё знает о нас. Надо вывозить любителя пуро, пока не поздно. Думаю, делать это надо немедля и лучше на вертушке.

— Посылаю прямо сейчас. Где спрятать — найду!

Чудь растолкал Кузьму, приподнял за борт куртки и посадил. Тот пучил заспанные глаза, растирал на подбородке слюну, не мог понять, кто перед ним, зачем разбудил.

— Нализался, Кузьма! Ну, сколько можно? Чучело! Как домой поедешь? Тебя, как оказалось, детки ждут…

Только сейчас Калашников уразумел, кто перед ним. Он прижал к груди скрюченные пальцы, потряс ими, выбив из рук Чудя кружку с водой, закричал с тоской в голосе:

— Отстань! Последний раз тебе говорю, не мучь, отстань! Сволочь я! Отстань, прошу по-хорошему! — Пальцы, прижатые к груди, крупно тряслись.

— Успокойся, Кузьма. Зачем истерика?

— Покоя нет! Устал. От крови и от «рыжи» устал! Ничего больше не надо. Покоя хочу! Детей ростить хочу…

— Замолчи! — Длинный нос Чудя, мгновенно покрылся багровыми пятнами. — Иди спать! Марш! Завтра приеду, поговорим… Ну! Нам на пятки наступают, а ты, скотина глотку заливаешь… От страха, что ли? Валентин объявился…

При имени «Валентин» мутные глаза Калашникова прояснялись:

— Ну всё-ё-ё… хана нам… он всё расскажет… тебя найдут и меня, как муху прихлопнут… а детки… детки…? — утирая пьяные слёзы, заныл Кузьма.

В этот день Чудь остался ночевать в избушке с Калашниковым: надо было дождаться пробуждения и дать необходимые распоряжения. Нужный человек обещал позвонить и дать координаты нахождения Валентина. Резкий звонок вывел Чудя из раздумий. Выслушав, что сказал абонент Чудь нахмурился, переспросил:

— Говоришь за ним вертолёт послали? Не-хо-ро-шо! Тогда слушай сюда: получишь пять туесков с золотом, если вертушка не сядет. Понял меня?

Телефонная трубка забурлила невнятными возгласами.

— Заткнись, — в ответ спокойно произнёс Чудь, — тебе нужно посадить машинку на промежуточном аэродроме под любым предлогом. Дальше всё сделают без тебя. Лучше если это будет Мезенский аэропорт. Понял?! Ну вот и хорошо…

Трёхместный вертолёт «Sikorsky S-333» упал между светлыми песчаными лудами[27]. Почему машина решила заходить на посадку со стороны Белого моря, выяснить не удалось.

На зиму Белое море целиком не замерзает, хотя к нему и не попадают струи теплого течения с севера. Сплошной лед, который может образоваться, сразу же взламывается волнами и приливами и перемалывается в мелкую шугу. Такие места обычно облюбовывают любители северной рыбалки.

Прилив закрыл кончик хвостовой балки, ранее торчавшей из воды. Но на этом месте, поставленный рыбаками, плавал стеклянный шар-буй. Шар был красный, казалось, капелька крови дрожит на мелкой зяби и не растворяется в большом масляном пятне. Вокруг шара на катерах и лодках сновали люди. Переговаривались вполголоса, как будто громкий говор мог нарушить чей-то покой. Исайчев, Васенко и Русаков прибыли на место падения вертушки сразу после спасателей.

Ждали вертолет-кран Ми-10. Ждали отлива. А пока с плоского большого катера спустился водолаз, и белесые воздушные пузыри, лопаясь на сизой усыпанной мелкими льдинками волне, показывали его путь. Уже через десяток минут после спуска послышался голос в судовом динамике, и негромкие слова, породили тягостную, недоумевающую тишину наверху. То, что сказал водолаз, выходило из рамок обычного. Оцепенел даже боцман, руководивший спуском под воду. В течение минуты, не получив отзыва, водолаз повторил:

— В кабине людей нет… Начинаю заводить трос. Вы что, оглохли там?

— Не может быть! — очнулся боцман.

— Кабина сплющена. Я говорю, нет и не было здесь людей!

— Не может быть! — почти прошептал Русаков, медленно поворачиваясь к Исайчеву. Он смотрел на него мутными льдинками зрачков, пока тот не увёл свой взгляд в сторону. — Там Сергей Голубятников — мой лучший лётчик. Мы работаем с ним уже семь лет, — и обернувшись к боцману, добавил, — скажите, пусть ищут! Пусть ищут!

— Пусть ищут! — заорал боцман в микрофон и, поняв, что не так выразился, смачно сплюнул за борт. — Ищи кругом! Травлю шланг до конца. Поворачивайся живее!

Людей обуяло нетерпение. Они вдруг загомонили, забегали вокруг боцмана, подавая ему советы, в большинстве несуразные. Все забыли, что если на дне и найдут кого, то уже мёртвого, все почему-то считали, что сейчас, как никогда, дороги секунды, что надо очень спешить, что действия водолаза преступно медленны. Русаков, презирающий людскую суету, поторопил:

— Отец, спусти-ка ещё одного, четыре глаза лучше.

— Не предусмотрено. Системы на двух нет. Это твои молодцы утопли?

— Вертолёт нашей нефтеразведки…

— Разыщем.

Не нашли. Переместили катер по спирали от буя, прочесали дно метров на триста вокруг — не нашли. Тогда с одной из лодок по зову боцмана на катер поднялся рыбак, увидевший вертолёт в небе первым. Вокруг него сгрудились плотно. Здесь были и Исайчев с Васенко и Русаковым.

— Расскажите всё сначала и подробно. Как можно подробнее, — попросил рыбака Александр Егорович.

Рыбак деловито покашлял в кулак, начал:

— Та хлопотала робя с сетками. Я тютюн набивал, — он показал, как вещественное доказательство, чёрную прокуренную носогрейку, — запалил. Курнул. Лёг на ухо — стук чаплинный какой-то. Чап-чап-чап-чап! Завроде лягуш за лягушем плюхаются в тину. Слухаю. С моря вроде. Ан нет — сверху чап идёт. Ярило высоко! — рыбак ревматически согнутым пальцем показал, где стояло солнце. — Вон оттудова чап. Высмотрел — вертолёт. Гула-то мотора не слыхать, а слыхать, как по небу бьёт. Такое нам знамо, не раз в поселенье махалки прилетали. Гляжу, чапает к нашей артели. Тут вся робя башки подняла. Цигарить начали. Он долгонько летел. Крупно стало видать. Почти над нами вниз пошёл. Потом лёг на лопатки, закрыжился и нырнул. Вода бомбой хлобыстнула. Мы туда…

— Никто не выпрыгнул?

— Не. Мы далеко его видели.

— А может быть, раньше?

— А чо же он летел?

— Вы видели хоть раз парашют?

— Сам прыгал в армии!

— Необязательно парашют, точки какие-нибудь падали?

— Не. Робя подтвердят.

Рыбак не успевал поворачиваться от одного к другому, а вопросы всё сыпались: «Как летел?», «Какой был звук, пожалуйста, поточнее?», «Прямо летел или рыскал по курсу, по высоте?», «Каким было небо? Я про погоду спрашиваю», «В воздухе никаких частей не отпадало?»

Вспотевшего рыбака отпустили. Посовещались. Решили, что лётчик и пассажир не воспользовались парашютами.

— Валентин мог и не надевать парашюта. Он пассажир, — сказал Исайчев.

— Не поддерживаю, Михал Юрич. Голубятников всегда строго соблюдал правила полёта, — возразил Русаков. — Он был самым дисциплинированным и осторожным из наших пилотов. И всё же предполагаю, что пассажир был без парашюта, а пилот не мог его оставить и боролся с машиной до последнего!

— Примем как одну из рабочих версий. Если в кабине найдём парашют в сумке, — сказал Исайчев и внимательно, подняв предупреждающе палец, прислушался. Вроде бы шёл по воде плицовый пароход. Но это вода, отражая звук, усиливала хлопки несущего винта вертолета-крана Ми-10.

Вертолёт просвистел над катером и, будто раскорячившись широким шасси-платформой, пошёл на ближайший остров.

— Всем в лодки! К вертолёту.

Подъёмные работы прошли довольно быстро. Небесный кран подплыл на воздушной подушке к катеру и завис над красным шаром. Струя от винта погнала кочковатые волны по кругу. На толстом стальном тросе опустили мощные зацепы, похожие на гигантские изогнутые губы гвоздодёров. Они вошли в воду без всплесков. Водолаз навёл их, и по его команде они опустились на смятый фюзеляж и замкнули пасть. Трос натянулся, завибрировал. Вибрация была такой мелкой, что трос вроде бы растаял в воздухе, стал похож на тонкий нечёткий вертикальный мазок серой акварелью. Ми-10 легко поднимался, не чувствуя тяжести. Из воды вынырнули обломанные лопасти хвостового винта, длинная балка, а потом и сплющенное яйцо кабины. Из неё ручьями стекала вода с серым песком, падали мокрые водоросли, склеенные тиной. Ми-10, слегка опустив нос, потащил своего маленького изувеченного собрата к острову…

Водолаз и приплывшие к нему на помощь аквалангисты продолжали обыскивать дно.

Когда аварийный вертолёт вынули из зацепов и Ми-10, отлетев в сторону, сел, все бросились к останкам машины. Белый номер ярко выделялся на мокрой, согнутой в дугу хвостовой балке.

Прежде всего внимательно осмотрели то, что было совсем недавно кабиной. И поняли: в момент приводнения людей в кабине не было. Падай они вместе с вертолётом, их непременно в миг удара зажали бы свернувшиеся в клубок дюралевые переплёты, шпангоуты, стрингеры. Не было и парашютов.

Ещё никто не произнёс ни слова, а Русаков уже подбежал к сидевшему неподалёку Ми-10 и, воспользовавшись его рацией, передал в Управление нефтепромыслов: прикажите искать лётчика и пассажира.

Когда к месту аварии прибыли, вызванные Русаковым, инженеры и авиатехники Александр Егорович высказал предположение:

— Пилот и пассажир, вероятно, покинули самолёт. Но где? Почему?.. Товарищи, приступим к планомерному осмотру. Каждый из вас знает свои обязанности. Любые основные догадки и выводы немедленно сообщить мне. Временный штаб — на платформе Ми-10. Приступайте!

Прибывшие собрались посовещаться. Когда все расселись на платформе первым начал говорить главный инженер авиаотряда нефтепромысла:

— Труднообъяснимый, небывалый в нашей практике случай. Будем считать, что вертолёт покинут экипажем. Пусть так. Почему? — вопрос второй. Где? Когда?.. Если в момент прекращения связи, то они выпрыгнули между деревней «Маточное» и своей базой. Допустим! Но тогда вертолёт так много километров прошёл неуправляемый. Что вы думаете по этому поводу, товарищи?

Исайчев не слышал вопроса. Он смотрел в море. Русаков в раздумье опустил голову.

— Я считаю, что они покинули вертолёт не далее, чем в трехстах километрах отсюда, — прервал молчание авиатехник. — Перед вылетом я поинтересовался: Голубятников заправил машину полностью. Это ясно ещё и потому, что она долетела сюда.

— Да, — поддержал авиатехника инженер, — если учесть время полёта, двигатели наверняка высосали полностью горючее из основного и дополнительного баков. Баки пусты… а при ударе не взорвались. Керосин.

— Правильно! Керосин не взрывается! — вмешался в разговор Исайчев, — я это ещё из школьного курса химии помню. Но вы сказали: из дополнительного! А кто переключил систему питания на запасной бак? Это мог сделать только пилот! Где?

— Не далее, чем за триста километров отсюда, — пояснил авиатехник.

— Значит, товарищи, вы считаете… — вступил в разговор Русаков, — что людей надо искать на последнем отрезке маршрута? Но какого маршрута? Я, вообще, удивляюсь, как вертолёт оказался здесь? У него было другое задание. По нему он никак не мог появиться в этом месте. Кто поменял маршрут пилоту?

Глядя на Исайчева, главный инженер заметил:

— Хочу поправить вас, товарищ. Эта вертушка последнее обновление такого типа вертолётов. С основных на дополнительные топливные баки переключение происходит автоматически.

— Аппарат без людей шёл несколько часов? — вставил вопрос Васенко, — Невероятно!

— Вполне вероятно, — принялся объяснять инженер. — Голубятников имел привычку сразу же после набора заданной высоты и выхода на курс следования включать автопилот. Был ли включён автоматический пилот — скажу после осмотра кабины машины. Пока только предполагаю.

— Так ничего другого не остаётся, — согласился Русаков.

Водолазы и аквалангисты, закончив работу, подтвердили, что на дне людей нет, основываясь не только на результатах поиска, но и на данных гидротехнической службы о силе и скорости приливно-отливного течения.

После того как вертолёт-кран доставил искорёженную машину на базу нефтепромысла картина происшествия стала немного ясней. Инженеры и авиатехники по детально разобрали, распилили аварийную машину, каждую часть сфотографировали и пришли к выводу, что автопилот был включён, радиостанция (предположительно) не имела дефектов. Техническая экспертиза на первом этапе расследования не нашла причин, которые сподвигли экипаж покинуть вертолёт на парашютах.

Как деталь осмотра упоминался привязной ремень пилота, застёгнутый на замок, но порванный у места крепления к сиденью. Человеческими усилиями брезентовый ремень разорвать нельзя. Разворот вертолёта с маршрута объяснился просто: нефтяное управление владело машиной на паритете с местным авиаотрядом, и пилот получил задание изменить маршрут для подсадки другого пассажира непосредственно от одного из основных учредителей авиафирмы. В этом ничего преступного не усматривалось, так как такие случаи уже имели место.

Что же произошло в воздухе?..

Чудь сидел на пороге своего дома, всматривался в белое марево вокруг маяк. Его отчаяние, порывами возникавшее в голове, беспощадно било в виски, торкало, ненадолго затихало, успокаиваясь придуманными им самим объяснениями, и вновь вылезало из потаённых уголков сознания, сводило с ума страхом.

— Он, вероятно, жив! Если скоро найдут… то может и жив… Тогда всё… кончено… — думал старик, — считай я прожил эту поганую жизнь. Думал: нечего больше боятся, а оказалось есть. Раскроют, смешают с дерьмом и похоронят, как собаку под забором, под ликующие аплодисменты… Мне не жалко золота и денег… Мне не этого жалко, а того, что они жизнь мою замарают… Она хоть и придуманная, но моя! Это я заставлял людишек верить в неё, заглядывать в глаза, заискивать, потому как заслужил честь быть тем, кем придумал.

Искорки мелькнули в глазах Чудя. Искорки синеватые по-чёрному. Он поспешил погасить это короткое замыкание, опустив веки.

— Ну-у-у нет! Меня похоронят с почестями… Как полагается со всеми причиндалами, положенными заслуженному человеку и Ветерану войны… Меня будут чтить… чти-и-ить! Я их всех урою… сволочей…

Чуть выхватил из кармана куртки сотовый телефон, выбрал номер, крикнул:

— Кузьма, завтра в потаённом месте к полудню…

Из этого же кармана вынул монетку, перевернул профилем Ленина:

— Ну что? Помогай! Я тебе всю жизнь лысину полирую, заместо бога почитаю… Твоя очередь пришла… Помогай!

К обеду следующего дня Чудь прибыл в оговорённое место. Кузьма был там.

— Сколько старателей работают у нас больше трёх лет, — без предисловия спросил Чудь.

Калашников, помедлив, ответил:

— Семеро. Ещё трое два года и трое год.

— Валентина искать надо. Опять ему, сукиному сыну, повезло… Сажай всех на вездеходы и в путь. Координаты поиска — вот здесь. — Чудь протянул Кузьме листок бумаги, — живым не брать. Если твои найдут его раньше спасателей, то поживут ещё, если нет… Не обессудь!

— В смысле?! — отшатнулся от старика Калашников.

— Тебе и мне за такие объёмы добычи — пожизненное. Мне не страшно: своё прожил. А ты сгниёшь на нарах… И полная конфискация… О детках подумай! Тебе что этих придурков жалко? Они языки развяжут и что не было наговорят…

Кузьма с ненавистью взглянул на старика:

— Как тебя мразь земля носит… Говорил твой брат: «беги Кузьма…»

— Брат? — удивился Чудь, — нет у меня родственников. Были папка с мамкой, да в войну сгинули. Один я! Золото толпы не любит, а ты Кузя себе муравейник завёл, дурак! — Чудь с силой толкнул ногой дверь, вышел, на ходу смачно плюнул в сугроб.

Кузьма пошёл за ним. Дождался, когда старик сядет в кабину, тронет машину. Удивился, когда на развилке дороги машина Чудя пошла не в обычную сторону, а прямо в противоположную.

«Куда это чёрта понесло? — подумал Калашников, — у него вроде ничего в той стороне нет… А может уже есть?», проходя мимо сугроба, Кузьма заметил место, где Чудь опорожнил мочевой пузырь. Снег был испещрён красноватыми штрихами. Кровь! Калашников резко обернулся, но машина Чудя уже скрылась за белыми куполами кустов. Губы Кузьмы расплылись в торжествующей улыбке:

— Видать, недолго тебе по земле ходить осталось, гнида…

…Винт вертолёта пошёл по кругу, поймал низкое солнце в лопасти, бешено его закрутил. Под винтом серая маленькая метель. Это был шестой после дозаправки взлёт Васенко в операции «Поиск». Солнце на западе катилось вниз, окружённое сизо-лиловым прозрачным облаком. Роман сидел в правом кресле от пилота, съёжившись, обхватив острые колени сцепленными руками. Из-под надвинутой до бровей шапки тускло синели глаза. От пристального вглядывания вниз на островерхую тайгу и чередующуюся с ней белую пустыню снега болели глаза. Он искал красные точки именно таким цветом были выкрашены парашюты на упавшем вертолёте. С потерей свидетеля уходила последняя, вялая надежда на раскрытие преступления. Чудь как будто предвидел события и вовремя обрубал концы. Вдруг что-то торкнуло, будто толкнуло в плечо:

— Там парашют! — закричал Роман.

— Чего вопишь? — заворчал пилот — У меня аж сердце крякнуло….

— Мы пролетели! Там, в ельнике, красный парашют! Поворачивай! Уже минуту летим обратно.

— Вот тут, вот тут, в этом районе! И, по-моему, рядом с парашютом стоял человек!

— Ишь ты, под соснами человека разглядел.

Пилот ввёл машину в неглубокий разворот. Выполнив первую четверть виража, они увидели красный купол парашюта, зацепившегося за верхушку кривой сосны. Рядом стоял медведь. Услышав вертолёт, зверь поднялся на задние лапы, вскинул морду. И Роман разглядел почти под ним человека — руки раскинуты, словно обнимает землю, ноги согнуты в коленях и лежат одна на другой. Пилот завалил глубокий крен и со снижением бросил вертолёт вниз. Почти двухтонная масса железа с воем и грохотом понеслась к земле. Медведь присел на четвереньки, бросился наутёк. Едва царапнув днище верхушками деревьев, вертолёт взмыл, оставив в лесу раскатистый гул.

— Что будем делать? — заорал Роман пытаясь перекрыть рёв винтов, — надо садиться! Он может вернуться…

— Ты что, парень, вертолёт на сосны наколоть хочешь?

— Полянка…

— Heт здесь полянок!

— А вон, слева…

— Болото!

— Не улетать же?

— Кричи в эфир. Дай кому-нибудь наши координаты.

— Всем! Всем! Всем! — заорал по радио Роман, — я борт 19201, прошу связи и помощи. Всем! Всем! Приём!

Эфир молчал.

Замкнув большой круг над лесом, пилот не нашёл места, где бы вертолёт мог притулиться. Вернулись. Человек около сосны лежал в той же позе.

— Может быть, он уже мёртвый? — напряжённо вглядываясь в неподвижную фигуру, предположил Васенко. — Нужно садиться…

— Можно пожертвовать винтом, — отозвался пилот, — ремонтники восстановят… Зато у нас есть богатая аптечка спасателей и руки… Смерть Серёги Голубятникова я себе не прощу…

Роман стал отстёгивать привязные ремни.

— Ты куда?

— Зависай, прыгну.

— Предположим, что не поломаешь шею. А потом?

— Окажу ему помощь.

— Если прыгнешь хотя бы с пяти метров на еловник, тебе самому придётся склеивать кости.

— Я пружинистый! Однажды прыгал с балкона любимой женщины…

— Уходил от погони ревнивого мужа?

— Ну!

— А как я вытащу вас? Руку до земли дотяну? Бортача нет, лебёдки нет, даже задрипанного троса нет! Приготовься к посадке.

— А винт?

— Постараюсь обрубить его аккуратненько.

— Сначала я попробую прыгнуть!

— Всё! Диспут закончен! Кричи в эфир. Не переставай, кричи в эфир…

Пилот прицелился в самую широкую прогалину, но и там, между стволов, было не более пятнадцати метров. У несущего винта такой же размах. Значит, все ветви он подберёт с ходу, а даже попавший на крутящийся винт воробышек делает в лопасти вмятину.

— Что случилось с 19201?

— Кто на связи?

— Я рейсовый. Иду на шести тысячах.

— Рейсовый, передай наше место… — Роман говорил быстро, повторив координаты дважды. — В лесу человек. Парашютист. Лежит без движения. Садимся к нему. Возможна поломка вертолёта. Поломка — наверняка. Ждём вездеход со спасательным оборудованием и врача. Как понял, рейсовый?

— Мягкой посадки вам, 19201! — прогудело в наушниках. — Всё понял. Радист уже передал. Я борт 16842. Не дрейфьте, парни!

— Благода…

Он недоговорил. Несущий винт с размаху резанул по жёстким кронам. В мелочь изрубленные ветки и рой хвойных иголок закружились над кабиной. Что-то затрещало, как сахар на зубах. Кусочек зелёного лапника ударил по стеклу. Вертолёт провалился точно в прогалину, и левое колесо шасси, соскользнув с пня, по ось зарылось в мягкую землю. Машина накренилась, замерла. Винт крутился, подбирая, подбрасывая вверх и снова бросая вниз лёгкую хвою и прелый мох.

Когда мотор смолк и остановились, свесившись лопасти, то концы их были сколоты примерно на метр. Несколько склеенных с торцов секций, порубив ветки, улетели вместе с ними.

Роман выпрыгнул из кабины, побежал к неподвижному парашютисту, склонилась над ним. Перевернул на спину. Это был пилот. Он был без сознания, но целый. Медведь его не тронул. Километрах в трёх от приземления пилота чуть позже спасатели подобрали Валентина. Купол парашюта попал на очень высокое дерево, и он повис на стропах вниз головой. Кроме царапин от сучьев, на теле ни одной раны. Оба в глубоком шоке. Если бы не так, то богатырски сложённый Валентин легко бы принял нормальное положение и спустился на землю. А он несколько часов провисел вниз головой. Железный организм выдержал пытку. В госпитале главврач показал им истории болезни. В них с тремя большими вопросительными знаками был написан одинаковый диагноз: «Виброудар???» и в скобках: «вибрационная атака». И то и другое определения для врача новые. Диагноз он поставили приблизительно, исходя из того, что кожа пилота и Валентина испещрена небольшими, беспорядочно и густо разбросанными чёрными и светло-коричневыми пятнышками чечевицеобразной формы. Лопнувшие капиллярные узлы — признак вибрационной болезни. Внутренние органы подверглись мгновенной и очень сильной встряске. У Валентина кровоизлияние коснулось и левой части мозга. Врачи ввели его в медикаментозную кому.

Вечером в холмогорском доме Русакова мужчины обменивались информацией. Исайчев доложил: состояние пилота улучшается. Он довольно свободно разговаривает. Что же случилось в воздухе? Со слов пилота, было так: получив приказ на подсадку нового пассажира, он приземлился и оставил вертолёт на попечение авиатехников и дозаправщиков. Вместе с Валентином пошёл перекусить в буфет аэропорта. Пассажир так и не появился и они, дождавшись приказа «отбой», пошли на базу нефтепромысла. Взлетев, набрали высоту. Пилот переключил управление на автопилот. Валентин достал книжку, попытался читать. Пилот глянул вниз. Увидел старый чёрный пал и начал внимательно рассматривать сгоревшую давным-давно часть леса. Он хорошо помнит, что именно в этот момент вертолёт тряхнуло и по днищу будто забарабанил стальной дождь. Лётчик предположил, что взорвалась оторвавшаяся от днища мина. Взорвалась метрах в десяти под уходящим от неё вертолётом. Взрывная волна была необычайной силы. Машина перестала слушаться рулей. Шла, не меняя высоты только в одном направлении, как понял пилот к морю. Потом он почувствовал острую боль в кончиках пальцев. Пульсирующая боль кинулась к плечам. Начало трясти нутро. Тяжело застучало в висках. Свет померк. Почувствовал, как невидимая сила в полной темноте безжалостно рвёт тело на части. Как выпрыгнул из кабины — не помнит. С Валентином, вероятно, было то же самое, но судя по месту выброски дольше. Говорит, что «в огненной ловушке» метался долго. Так ему показалось. Врач объяснил их состояние на пальцах: в каждом из нас существуют колебательные движения низкой частоты. Например, наша система кровообращения — это своеобразный колебательный контур. Если период инфразвука совпадает или будет близок к периоду этих колебаний, то возникает резонанс, может произойти разрыв артерий и может остановиться сердце. Вот так! Этот пакостный звук вреден во всех случаях. Слабый вызывает морскую болезнь. Частота семь герц — смертельна. На людей обрушивается волна беспорядочного страха, ужаса. Они испытывают адскую боль… Их нашли неподалёку от спалённого леса, на который перед началом беды смотрел пилот-спасатель. Значит, всё произошло в течение семи-восьми секунд. И того и другого опустили на землю купола, раскрытые парашютными автоматами. А машина продолжала полёт…

— Понятно, — резюмировал Роман, — их заказали. И в деле кто-то из высших чинов авиаотряда. Александр Егорович, только вы можете выяснить кто.

— Не могу! — рявкнул Русаков, — приказ устный, диспетчер получил его от человека, который назвался весомой фамилией. Но вся шутка в том, что мужик с такой фамилией уже неделю отдыхает на берегах Красного моря. Линия использовалась местная. Все необходимые формальности были соблюдены, названы нужные коды. У диспетчера не возникло сомнений в подлинности приказа.

— Но ты-то, Сашка, понимаешь, что в руководстве авиаотряда есть червь кормящейся с руки Чудя?

— Я что похож на идиота? Я понял, что Чудь кому-то кармашки золотом набивает. Выясним… Дело времени…

Чудь толкнул ногой на вид ветхую деревянную дверь, но она не поддалась, лишь приоткрыла небольшую щель. Старик прищурил глаза, увидел: преградой является толстый в палец крючок. Он вынул из-за голенища унта охотничий нож, поддел крючок и вошёл в небольшие сени с развешанными по стенам пучками сушёных трав. Следующая дверь открылась легко.

За длинным дощатым некрашеным столом, заваленным сухой травой, сидела старуха. Она медленно, будто что-то вспоминая, перебирала стебельки. Мельком взглянув на вошедшего, бесстрастно продолжила своё дело. Чудь потоптался у двери, сбил с унтов налипший снег, произнёс с едва заметной нежностью в голосе:

— Здравствуй, Майра, не узнаёшь?

Женщина, не поднимая глаз, рыкнула:

— В сенцах надо было обувку чистить. Не по годам мне с тряпкой ползать…

Она, не торопясь, перемотала пучок шерстяной ниткой и, отложив его в сторону, вытянула на стол руки, зацепив кисти в замок, пристально глядя в глаза гостю, сказала:

— Постарел ты Ефим. Я думала Антихрист не стареет…

— Ой, Майра, не оскорбляй мою мать — она не была блудницей и возвышать отца тоже не надо. Для моего папаши статус сатаны великоват. Я из мелких земных демонов. Так себе демонишка…

— Где мой сын, Ефим? Шамраю скоро сорок, а он матери своей не знает.

Чудь пропустил вопрос, будто не слышал и задал свой:

— Старшенький тебя навещает? Подарки привозит? Он ведь большой начальник — директор спец санатория.

— Навещает… Навещает… Объедков с барского стола привозит…

— Это как? — вскинул брови Чудь

Майра, собирая новый пучок, кивнула в сторону старого холодильника:

— Вон, сам посмотри в холодном ящике…

Чудь открыл дверцу ухоженного холодильника, на полках увидел целлофановые пакеты. Они были наполнены ровными столбиками аккуратно нарезанной кружками колбасы, ломтиками сыра, пятиграммовыми кубиками масла, там же стояла пол-литровая банка под полиэтиленовой крышкой, туго набитая кусочками селёдки в подсолнечном масле.

— Чё не ешь? Всё вроде приличного вида, — спросил старик, подавляя возникающее раздражение. — Заботливый сыночек… Растаскивает потихоньку народное добро… Молодец!! Лучше в нас чем в таз…

— Заботливый, — подтвердили Майра, — экономный… Сама я такое сроду не ела. Юра не велел, а свиньям в рацион добавляю. Пусть порадуются.

— Юрка давно помер?

Майра вскинула на гостя полный жестокой ненависти взгляд, прошипела:

— А ты не знаешь? Он при Кузьме ещё помер, разве парень не говорил?

— Я не веду с Кузьмой личные беседы. Он что, навещает тебя?

— Бывает… Нечасто… Иногда… Мясца лесного зверя привозит, оно душистее, чем домашнее.

Чудь медленно, маленькими шажками обхаживал комнату, заглядывал в уголки, приговаривал:

— Ничего у тебя, Майра, не изменилась с того времени, как я ушёл от вас. Всё по-прежнему. Видишь, как ты прогадала, когда Юрку выбрала. Я и по сей день живу, и ты бы при мне беды не знала.

Женщина брезгливо посмотрела в спину гостя, спросила:

— Чё пришёл, бес?

— Почки, Майра, побаливают… Может травки какой дашь? Сегодня кровь в моче появилась…

— Песок идёт, вот и кровит. Открой вот тот шкаф, — Майра указала взглядом на длинный узкий шкаф в углу комнаты, — там на полке коробочки. На жёлтой написано «Почечный сбор». Сорок рублей мне сюда на стол положи. Я за так травку не отдаю, — женщина вновь указала взглядом на пустое место на столе по правую руку от себя.

Чудь усмехнулся:

— Однако если мы в магазине, может тогда сама покупателю товар поднесёшь?

— В моём магазине самообслуживание, — зло буркнула Майра, — не нравиться, иди в другой… Что ещё?

— Тебе Юрка о себе и обо мне что-нибудь рассказывал?

Майра усмехнулась:

— Целую неделю перед смертью о себе, и о тебе говорил. О трусости вашей, о подлости твоей…

Чудь, рассматривая в шкафу самодельные костяные фигурки, услышав слова женщины, резко развернулся в её сторону, воскликнул:

— О как! О трусости — нашей! А о подлости — моей! Хорошо-о-о… И что же он тебе рассказывал, как пацана на верную смерть отправил? Как в овраге отцепное кольцо искал, чтобы преступление своё прикрыть, как ныл всю дорогу о брошенной им женщине, которая любила его до беспамятства… О ребятах своего экипажа, которых он под трибунал подставил и которые по пятнадцать лет лагерей получили, да там и сгинули…

Майра вскинула обе руки, закричала:

— Замолчи-и-и… Откуда ты знаешь об экипаже?

Чудь подошёл к столу и, опершись ладонями, навис над женщиной, приблизив к её лицу своё, выплюнул:

— Интересовался! Штурман — радист Вася Курочкин просидел в лагере от звонка до звонка и вышел старой развалиной. Умер через два года от туберкулёза. Бомбардир-стрелок Максим Пожарский повесился в лагере через пять лет. Кормовой воздушный стрелок Олег Бурлаков оказал сопротивление при аресте и был убит. А Костюхин всю жизнь у твоей сиськи грелся, байки травил, детей строгал. Скольких он заделал. Ну двоих я знаю, троих выкинула… Или ошибаюсь…

Майра отшатнулась назад, прислонилась спиной к срубовой стене дома, обмякла:

— Где мой сын, Ефим? Что ты с ним сделал? Юрка тебе мальчишку годовалым отдал, чтобы ты его в люди вывел. Где Шамрай? Дай хоть карточку посмотреть…

Чудь выпрямился, отошёл от стола и вынув из кармана куртки маленькую плоскую бутылку коньяка, предложил:

— Давай, Майра, выпьем за упокой души Юрия Костюхина. Он, я понимаю, в мир иной ушёл без причастия… Иди принеси стаканы… После про младшего сына расскажу…

Майра не по-стариковски резво побежала за занавеску и, погремев посудой, вынесла две чайные чашки, сказала скороговоркой:

— У нас в доме не пили, но по такому случаю можно… Ну-у-у… говори про сына…

Чудь, разливая напиток по чашкам, сказал с укоризной:

— Ты бы хоть пару кружочков колбаски на блюдечко положила, закусить…

Майра вновь суетливо кинулась к холодильнику и, открыв дверцу, выхватила из него пакет со столбиком колбасы. Чудь пока хозяйка копалась с закуской, бросил в её чашку белую таблетку, которая, пофыркав, исчезла, чуть высветлив напиток.

Женщина поставила на стол пакет, развязала узелок, подтолкнула закуску ближе к гостю, повторила:

— Ну-у-у… давай про сына…

— Шамрая отдал в хорошую крепкую семью. Муж с женой много лет пытались завести детей, но не могли. Шамраю были рады. Мать там учительница, отец — инженер. Они сразу из города уехали от разговоров и пересудов, так что я ничего больше о мальчонке не слыхал. Думаю, всё с ним в порядке. Давай, Майра, помянем Юрку. Скажи, когда муж твой перед тобой исповедовался Кузьма при этом был?

Майра одним глотком выпила всё, что было в чашке и, поставив её на стол, сказала:

— Грех православных огненной водой поминать, но с тобой бес по-другому нельзя… А про Кузьму так: хороший мужик, покойника обмывал, хоронил. Мне уж не под силу было, старая-я-я …Об чём они перед смертью говорили, не знаю. Глуха стала к тому времени. Но что-то говорили. Ой! Сердце нехорошо заскворчало… Ты что-о-о…

Чудь дождался, когда удивлённые глаза Майры остекленеют, достал из шкафа два альбома с фотографиями и бросил их в огонь печи. Вынул из шкафа жёлтую коробочку с надписью «Почечный сбор», вышел, не оборачиваясь. Он не заметил, как из одного альбома выскочила старая фотография, выскочила и, скользнув по полу, остановилась у ног мёртвой хозяйки.

За дверью Чудь застыл с закрытыми глазами, вспомнил молодое лицо Майры. Она красавицей не была: высокая, в бёдрах тяжёлая, с чёрными, уложенными на пробор волосами, заплетёнными в тугие косы. Они лежали на плечах, спускаясь по упругим не знающим лифчика грудям до самого пояса. Её принадлежность к чужому народу он позже присвоил себе. Это она родом из «чуди белоглазой». Смешная была. Юрка Костюхин ей байки плёл, а она всё переспрашивала: «Пошто екту?»[28]. Часто ходила на болото собирать журавицу[29] для киселя. Юрка очень её кисель жаловал. Придёт из леса, бухнется на лавку, щёки надует и приговаривает: «упеталась… упеталась[30], сейчас обед сварю, пофутькаете[31]». Чудь вспомнил, как она его спасала, зарывая в тёплое зерно на печке, когда он по осени провалился в болото и чуть не утоп. Целый мешок на него высыпала и три дня с печи не спускала… Старик резко открыл глаза и ринулся обратно в дом, но также резко остановился, будто наткнулся на что-то, медленно повернулся, побрёл восвояси.

Всё время, что Чудь обретался в избе, за снеговой горкой пряталась другая машина. Она приехала позже, но водитель, увидев знакомый автомобиль, решил переждать опередившего его гостя. Кузьма Калашников дождался, когда машина Чудя отъедет от избы бабушки Майры, вошёл в дом. Бабушка, как и прежде, когда Кузьма навещал её сидела за столом. Только сейчас взгляд её не заискрился радостью, а был бесстрастным и неподвижным. Кузьма понял: Чудь убирает свидетелей прежней жизни. Значит, следующий черёд его. Он положил Майру вдоль лавки, на которой она сидела, закрыл умершей глаза, связал полотенцем руки, затем приподнял подушку на её кровати и как ожидал, обнаружил записную книжку, полистал, нашёл номер обозначенный, как «сын». Вынул из кармана сотовый телефон, набрал номер:

— Твоя мама умерла. Приезжай.

Его абонент с удивлением посмотрел на экран телефона, но номер звонившего, не определился.

Пашай встретил Ольгу и сразу отвёз в ведомственную гостиницу алмазного прииска. Русаков договорился с коллегой управляющим заранее. Гостиница находилась всего в километре от областного центра и это было удобно: недалеко от здания, где находился архив Совета Ветеранов. Все запросы и разрешения были получены с помощью Александра Егоровича. Для обеспечения безопасности Русаков поместил в номере, рядом с Ольгой, одного из своих нефтяников, прилетающих на работу вахтенным способом. У себя на родине парень работал в сельской школе физруком, но после рождения пятого ребёнка решил поменять профессию на более денежную. В свободное от смены время бывший физрук увлекался чтением детективов, посему возможность практического применения полученных из книг навыков пришлась ему по душе и парень сразу согласился. Для начала потребовал сформулировать цель. Исайчев сформулировал: глаз с объекта наблюдения не спускать, к появляющимся вокруг объекта шорохам прислушиваться, если потребуется закрыть объект грудью, ну и присматривать, присматривать. Обо всех подозрительных типах докладывать незамедлительно, но не мельтешить.

Шёл третий день работы Ольги в военном архиве. Пыль, затхлые бумаги, имена, имена, имена. Ольга задыхалась в плохо проветриваемом, не имеющим окон помещении. Беспрестанно пила воду, которую носил ей бывший физрук сумками. Большую часть, утирая с лица пот, выпивал сам, приговаривая: «чё ж холодильник не поставят». Холодильник был бы кстати: вода через два часа становилась тёплой и противной. Ольга предложила выносить бутылки на улицу, закапывать в сугроб. Но там они исчезали быстро, хотя двор архива охранялся.

В очередной раз физрук протянул Ольге открытую ладонь, сказал, сокрушаясь:

— Эдак мы всех сотрудников архива водичкой поить будем, дорогова-а-ато получается.

— А ты записывай, записывай траты, — усмехнулась Ольга, — мы потом заинтересованным лицам счёт выставим.

Физрук удовлетворённо кивнул и, доставив воду, заснул на составленной из четырёх стульев лежанке.

Ольга, услышав тихое посапывание, в безнадёге откинулась на спинку кресла, вытянула ноги и руки, закрыла глаза почувствовала: она тонет в ворохе бумаг, не воспринимает текста, теряет самообладание. Поймала себя на том, что, не забыв ещё одних фамилий, читает другие и в голове рубится винегрет из начальных слогов, складываясь в бессмысленные сочетания: ШуМиКаРаТуБо! Дела «отставников» были разложены по алфавиту, во многих не было фотографий и не стояли годы смерти, поэтому Ольге приходилось высчитывать число прожитых человеком лет. Все, кто достиг возраста девяносто лет откладывались в сторону, как не имеющие перспектив. Стопочка до восьмидесяти пяти было невелика. Среди них отбирались только лысые или те, кто представил в архив старые фотографии своих ещё молодых лиц.

Валентин, отправленный спецрейсом в Москву, не приходил в себя, но врачи давали надежду. Исаичев сказал Ольге об этом по телефону, сам пока не появлялся. Связь держали через Пашая. Парень проявлял о гостье отеческую заботу, подкармливал её и бывшего физрука северными деликатесами.

Чудь вошёл в здание областного управления нефтепромыслами. Здесь он работал не один десяток лет, отсюда ушёл на пенсию, оставаясь членом совета директоров. Здесь его чтили и уважали, только знали под другой фамилией. Попадающиеся навстречу люди добродушно улыбались, раскланивались.

«Как всё было отлично: почёт, звания, ежемесячные премии, награды к каждому празднику… и всё это может полететь коту под хвост…» — думал Чудь, поднимаясь по лестнице на второй этаж. Его тянуло в конференц-зал, где стены украшены щитами-плакатами, спортивными стендами, фотовитринами. Здесь в это время дня безлюдно и тихо.

«Эта сучка не побоялась, приехала и теперь засела в архиве. Ну там — то у меня всё в порядке, не одной лишней фотографии. Нечего предъявить этому полу мертвецу. Ах, — корил себя Чудь, — как я мог так опростоволоситься в прямом смысле слова. Даже Кузя не видел меня без накладных волос, усов и бороды. Ну ничего сейчас постараемся кое-что исправить…»

Он подошёл к застеклённой витрине под названием «Боевой путь ветеранов ВОВ» и, поправив очки, стал рассматривать красочно оформленную экспозицию. Почти в центре наклеен его портрет, выполненный пастелью. Рядом лист с кратким описанием боевых заслуг. И в уголке этого листа — любительская фотография: на фоне аэродрома и десантного планера А-7 молодой пилот в лётном шлеме, десантной куртке, с финским ножом на поясе и большим штурманским планшетом через плечо. На груди белое пятнышко боевой медали. Точно такие фотографии были у всех выпускников двух имеющихся в стране перед войной планерных школ. Чудь к ним не принадлежал, но легенда, придуманной им жизни, требовала документальных доказательств. К счастью покрасоваться в чужом обмундировании у чужого планера у него в прошлой жизни появилась. Отдавая фотографию на стенд ветеранов, Чудь хвалил себя за прошлую смекалку. Тогда он не думал, что придётся пожалеть.

Из-за этих фотографии он и пришёл сюда.

Почти неслышно Чудь вернулся к двери, плотно притворил её и, просунув ножку стула в дверную ручку, заперся. Снова подошёл к витрине. Складной охотничий нож, вынутый из кармана, щёлкнул лезвием. Подсовывая кончик ножа под планки узенькой рамы, Чудь оторвал две боковые, вместе с короткими жалами тонких гвоздей, и, отодвинув в сторону, вынул стекло. Теперь осталось главное — сорвать с ватмана фотографии. Чудь погладил свою пальцем. Отступил на шаг, полюбовался. Замер, услышав в коридоре шаги. Каблуки простучали мимо. Никто не знал, что на кусочке картона, запечатлевшем бравого молодого пилота, была мечта Чудя, сохранённая временем. И эту мечту предала его вырвавшаяся наружу ненависть. Романовский… черт бы его побрал! Сколько лет он держался, а здесь не смог… Даже в горле и глазах запершило от обиды. Чудь сжал кулаки и вытянувшись, как струна, постоял минутку. Отпусти он тогда в спец санатории Романовского восвояси, не лезь ему в глаза и жил бы дальше… Не смог… Многолетняя взлелеянная ненависть вырывалась наружу, толкая впереди себя любопытство: каков он сейчас Герой Советского Союза Борис Романовский. Не придуманный, не нарисованный, настоящий Герой… В далёком 44-году он изменил не только его жизнь, он воплотил его мечту — стал тем, кем должен был стать Фима Мессиожник. По его милости он Фима Мессиожник полжизни жил жизнью червяка: пресмыкался, юлил, угодничал… В пятидесятых выбился в люди, занялся любимым делом и новая встреча с Борисом, о которой тот даже не догадывался, погнала его прочь опять в холодную воду и мёрзлую землю. Тогда он в третий раз начал заново свою жизнь и вот теперь вновь тот попытался зачеркнуть её.

Лезвием ножа, старик аккуратно подрезал уголки фотоснимков. Снял свои и для верности, чтобы скрыть интерес, прихватил фотографии других ветеранов. Подержал перед собой и со вздохом опустил во внутренний карман пиджака. Внимательно перечитал описание боевых заслуг. Здесь он, кажется, всё учёл заранее: в тексте упоминаний о планерной школе не было.

Чудь вставил стекло в витрину, в старые отверстия вжал кончики гвоздей. Теперь всё выглядело будто вандалы не пощадили память героев войны. Сейчас это не редкость, сейчас это возможно…

Ножка стула вылезла из дверной ручки тихо. В коридоре Чудь осмотрелся, вытер платком потную шею. И зашагал, быстрее, чем всегда.

Соблюдая своеобразный маршрут, построенный на принципе «от нужного человека к возможно полезному», он стал обходить кабинеты, задерживаясь у их хозяев по-разному — от минуты до получаса. К концу рабочего дня привезённый им толстый портфель стал тощим. Портфель похудел, а настроение улучшилось. Хорошее настроение повело его в буфет, и там, не на виду, а в пахнущей селёдкой комнатке за прилавком, портфель снова разбух, Чудь любил хорошо и вкусно поесть.

Заглянул в кабинет председателя совета директоров. Разговор между ними состоялся светский, интеллектуальный: о влиянии «дыр» в атмосфере на погоду земного шара, о великолепных достижениях шахматиста индуса Вишванатана Ананда, о пьесах братьев Тур и неуёмной фантазии братьев Стругацких. Литература уже не удел отдельных великих, она делается семьями. В единении — сила!

Покрасовавшись друг перед другом эрудицией, перешли к прозе жизни. Председатель, вынув, из ящика стола бутылку французского коньяка и две рюмки. Разлил играющую на свету жидкость, одну из рюмок пододвинул к гостю, попросил:

— Дорогой, я помню о твоей страсти к охоте, просьба к тебе: как только будешь близ заповедника, загляни к смотрителю. Он передаст для меня пустячок.

— Не секрет?

— Секреты от тебя? Уволь… Он раздобыл древнюю поделку Мяндаша. Непременно желает подарить.

— За сколько?

— Я ж сказал, подарить.

Сердце Чудя зашлось от нахлынувшей ярости: его опередили. Кузя опять сплоховал, и теперь его вожделенная мечта достанется этому обожравшемуся зажиревшему борову, которому до полного счастья не хватает его Мяндаша. Чудь едва справился с собой, произнёс, с трудом расщепляя губы:

— Интересуетесь всякой языческой ерундой. Он хоть золотой?

Чиновник посмотрел на гостя с укоризной:

— Мяндаш — идол, легенда. Человек-олень! Одна из Кольских легенд рассказывает о том, что олень Мяндаш на пороге жилища, где обитала его жена, «дочь человеческая», и дети его, превращается в человека. И когда однажды он не смог обернуться человеком и навсегда убежал в тундру, «то и дети все его, все Мяндаш-парень, ребятки его, все за ним побежали». И даже самый маленький, тот, что на коленях у матери был и грудь сосал, и тот встрепенулся, обернулся пыжиком-олененочком, соскочил с коленей матери и туда же, в тундру, за оленями. С тех пор Мяндаш-олень начал свой вечный путь. И будет Земля, пока Мяндаш бежит по ней, и будет Солнце, пока Мяндаш видит его… Он не золотой он деревянный, срубленный древним мастером. Ему цены нет. Сейчас поделка древнего богомаза-резчика цены не имеет. Нет цены Мяндашу-пырре. Будешь в гостях, покажу тебе альбом с древними изображениями человека-оленя.

— А древних икон у твоего замдиректора нет?

Чиновник не мог ответить. Он продолжал говорить и слушать себя:

— Из-за Каменского, из-за Имандры, из нутра Матери-Земли бежит Мяндаш — дикий олень. Мяндаш-пырре имя ему, он начало жизни от края до края Земли. Мяндаш-пырре бежит, златорогий олень. Путь его — Солнца путь, туда ему и бег… А такого, что нашёл мой друг, на фотографиях нет. Нет! Понял? Так что выполни просьбу, будешь в тех краях загляни привези фигурку. Для многих она пустяк, а я всю жизнь о ней мечтал…

«Не ты один, — со злобой подумал Чудь. — И спасибо за помощь: изъять фигурку у смотрителя заповедника значительно легче, чем у староверов. Накрылись твои десять процентов, Кузя».

Палата Аси была наполнена ароматами бесчисленных букетов. Они стояли в вазах, литровых банках, даже в лабораторных колбах. Палатный врач, провожающий гостей к пациентке, укоризненно глянул на Русакова, но сделать замечание не решился. Цветы на севере в зимнее время штука дорогая.

Исайчев перехватил взгляд палатного врача, решил ему помочь и, подойдя к давнему другу, легонько толкнул его локтем вбок, прошептал:

— Ну ты Дон Жуан, Сашок, целую оранжерею в палате организовал, врачи с ума сходят, это же полное нарушение стерильности… — но увидев глаза Ася, осекся.

Она также как прошлый раз лежала на кровати почти до самого подбородка укрытая одеялом в белом пододеяльнике, но выглядела намного лучше. Кожа на лице приобрела персиковый оттенок и губы будто надулись и покраснели. Голубые глаза, нехарактерные для мариек, светились особым внутренним светом. «Так светится счастье, — подумал Исайчев, — У Ольги такие же глаза, когда она смотрит на меня и ребятишек, вероятно, так смотрят женщины, любящие своих мужчин».

— Аська, ты как? — подскочил к изголовью кровати Русаков и тоже заискрил глазами, — мы пришли поговорить… знакомься это Ольга — жена Михаила. Приехала помогать. Сидит пылиться в архивах Совета ветеранов. Ищет лысого старика.

Ася доброжелательно улыбнулась Ольге, выпростала из-под одеяла руки и жестом пригласила присесть гостью на кровать. Мужчины: Русаков, Исайчев и Васенко взяли стулья и полукругом разместились рядом.

— Нашли что-нибудь подходящее? — спросила Ася, глядя на Ольгу.

— Лысые есть, подходящих мало, — откликнулась Ольга.

Повернувшись к Исайчеву, Ася поинтересовалась:

— Валентин пришёл в себя?

Исайчев отрицательно покачал головой.

— Мы пришли посоветоваться, — сказал Михаил, — и, наконец, всем вместе систематизировать полученную информацию.

Ася вопросительно взглянула на Русакова, Александр Егорович тут же отреагировал:

— Последнее время не удаётся собраться вместе. Ты не в претензии, что мы завалились всей компанией? Говорить можешь или только слушать?

— Говорить могу и слушать тоже. Лестно, что вы считаете меня членом вашей команды.

— Тогда так, — Исайчев поглубже уселся на стуле, — прошу всех остальных вставлять ремарки, если что-то упущу. Отправная точка — убийство Бориса Максимовича Романовского. Как утверждает точная наука математика: через одну точку можно провести сколько угодно прямых, в нашем случае к факту гибели Романовского можно подвести сколько угодно версий. Начиная от официальной — несчастный случай, а также нашей основной — убийство ненужного свидетеля давнего преступления, и, конечно, афганские мотивы. В санатории присутствуют люди, которые были в Афганистане в то же время что и Романовский, ну и прочее, прочее. Слишком длинную и шебутную жизнь прожил Герой Советского Союза. Но, как утверждает та же математика: через две точки можно провести только одну линию и у нас такая точка появилась. Появилась тогда, когда преступник решил остановить расследование и прислал Ольге в Сартове угрожающую фотографию с изображением росомахи. Вероятно, оттуда ему доложили, что некто Ленина Ольга Анатольевна интересуется старым расследованием военного преступления, где главным свидетелем был Романовский…

— Ремарка! — Васенко поднял указательный палец, — сначала он узнал, что Ася подняла старые дела с участием росомахи и постарался её убрать. Он также был в курсе того, что из больницы её вывез Русаков и ещё: к Русакову прибыли два мужика, которые начали совать нос не в свои дела. Тут ему пришла весточка из Сартова об интересе Ольги, полагаю от старого знакомого, думаю знакомого на прикорме. Теперь продолжай…

— Спасибо, — кивнул Михаил, — посему версия получила вторую точку и теперь по законам той же математике через две точки можно провести всего одну линию и эта линия наша версия, она возникла после разговора Ольги со вдовой Романовского, а именно: наш старец, вероятно, один из по сей день разыскиваемых военных преступников — или Юрий Костюхин, что маловероятно, или Ефим Мессиожник. Мы уверены — это Мессиожник. Теперь у него есть тайное имя Чудь. Судя по рассказам вдовы Чудь, в прошлом Ефим, человек хитрый, изворотливый, не гнушающийся в годы войны скупать у страждущих дорогие вещи, то есть человек способный переступить любую чёрту…

Ася энергично заворочалась и Русаков помог ей присесть, подложив под спину подушку, спросил:

— Ты что-то хочешь сказать?

— Вы, вообще-то, представляете какого масштаба у него административный ресурс. Саша говорил о вашей встрече с Валентином и его рассказе. Старик Чудь не только имеет своих людей в Сартове он здесь распустил щупальца. Его подручный Кузьма Калашников с артелью старателей, добывает золото в огромных размерах и с его помощью покупает нужных людей. Эти люди имеют такую власть, что среди бела дня взрывают вертолёт. Вы понимаете: пилоту было приказано сесть ни где-нибудь, а именно в Мезенском аэропорту, рядом с алмазным прииском, где имеются классные подрывники. Значит, и там у него есть свои люди. Я не удивлюсь, если узнаю, что помимо золота старик не брезгует и алмазными разработками. Мало того, когда вездеход со спасателями шёл за парашютистами по указанным транспортным самолётом координатам, ты Саша говорил, что его сопровождал вертолёт, координирующий место приземления лётчика и Валентина, и пилоты вертолёта видели несколько снегоходов, рыскающих по тайге. Они их тоже искали… Теперь представляете каково у него войско? Я здесь много думала об этом. И с прискорбием замечу: даже если мы его возьмём…

— Что значит даже? — возмутился Роман, — мы его возьмём…

— Что мы сможем ему предъявить? — продолжила Ася, — только дрессировку росомахи-убийцы. Он непосредственно сам никогда в убийстве не участвовал. Валентин не слышал его команды на нападение и не видел его самого. Он только предполагает. Подсудную золотодобычу тоже не повесим. Из слов Валентина у бригады не было общей кассы: они каждый отстёгивал Калашникову процент от намытого лично им золота. Я уверена обыски у бригадира ничего не дадут. Сам Чудь тоже окажется чистым. Старатели не вели общего хозяйства, они просто жили в одной землянке, как в общежитие. Золота не перевозили и не продавали. Они просто его намывали, а это административный штраф. Да и от него они отвертятся. Ребята ушлые, не дураки: законы знают. Посему организованной преступной группы нет. Надо брать Калашникова, только он может уличить старика-разбойника. Плохо, что и Чудь это понимает. Мужику недолго осталось… торопитесь ребята…

— Да, да, — согласился Роман, — Работа в вашем крае старцем проделана огромная. Но мы ведь сюда приехали не артели старателей накрывать, а расследовать убийство Героя Советского Союза Романовского, в ходе которого напали на след военного преступника, оказавшимся ещё и человеком, использующим государственную тайну в корыстных целях. Но этот след не наше дело. Когда мы найдём убийцу Романовского, дело золотоискателей придётся передать ФСБ. А пока не подлежит сомнению то, что у старика помимо морды злодея есть второе лицо — публичное, причём с хорошей репутацией. Наверняка его официальное лицо хорошо известно в Архангельской области и вкупе с его возрастом даёт нам основание думать, что он известный в городе человек и обязательно ветеран. Не мог он запамятовать такой отрезок своей жизни, чтобы не покрасоваться. Точно придумал себе героическую молодость и обставил сочинённую жизнь документально. Его биография должна быть безупречна. Ведь он не только скрывался от правосудия, и не только руководил подсудным бизнесом, он имел возможность перекопировать строго секретную карту перспективных золотых месторождений. Значит, имел к ней доступ… а туда сунуть нос мог только совершенно чистый человек.

— Необязательно, — возразил Исайчев, — он мог купить карту у до времени чисто человека. Золотишко многих способно сбить с пути истинного. Из какого фильма не помню, но фраза…

— Миш, — укоризненно взглянув на мужа, бросила Ольга.

Исайчев обиженно махнул рукой:

— Что ты будешь делать, ну не даёт блеснуть эрудицией…

Покряхтев, Исайчев продолжил:

— Итак, мы упёрлись в ветеранов и завязли, как в болоте.

— Тьфу! — неожиданно воскликнул Русаков, — мне надо позвонить отцу, успокоить старика…

Увидев вопрошающие лица коллег, Александр Егорович, пояснил:

— Позавчера, в нашем управлении в Архангельске, кто-то испортил стенд ветеранов. Содрал часть фотографий. У отца там висела дорогая его сердцу фотка его юности. Она у него единственная… распереживался старик, давление подскочило, даже «скорую» пришлось вызывать… Я сегодня утром позвонил начальнику управления, хотел пожаловаться. Оказалось, он это безобразие видел и дал нагоняй инспектору, который отвечает за оформление стендов, а тот оправдался тем, что прежде чем повесить стенд снял со всех документов копии и через недельку доску восстановит, будет лучше прежнего.

— Во! — воскликнул Васенко, — может кто-то не просто стенд испортил? Может, там фотография злодея была? Много ли у вас ветеранов?

Русаков недоумённо поднял бровь:

— Он золото добывает, а не нефть. Что ему делать в нашем управлении?

— И всё же, Саш, пусть инспектор отправит фотографии с доски ветеранов на этот телефон и на этот. Первый телефон Валентина, второй Ольги. Пусть посмотрят ради интереса. Я думаю, то что мы упёрлись в ветеранов может быть и не плохо. Был бы он лет на надцать моложе, где бы мы его искали? А так их конечно много ну и не так много, чтобы непочатый край. Оль, что ты молчишь? Ты ведь пылишься в архивах. Мысли какие-нибудь появились?

Ольга до этого отрешённо смотревшая в окно, встрепенулась:

— Мне кажется наш сомик в данный момент залёг на дно. Подчистил за собой всё и ушёл под коряжку. Оттуда за нами наблюдает. Он знает о нас больше чем мы о нём. Чудь где-то близко, я его чую. Он сделал всё, чтобы нигде не пересечься со своим вторым лицом. Я же сказала: лысых много подходящих нет. И потом, Чудь здесь дома, а мы в командировке, которая не может длиться долго. Старик нас пересидит… Посему предлагаю пошевелить дно, может сомик всплывёт?

— Или, наконец, умрёт от страха и старости, — ухмыльнулся Роман. — Он хоть и залёг под коряжку, но чувствует себя там неуютно. Предлагаю пустить слух, будто Валентин очнулся и начал просматривать фотографии, а ещё сказать, что у Валентина способности открылись к рисованию и он по памяти набрасывает портрет, а?

— Как запустим? — удивился Русаков, — через кого? Мы вроде расследование ведём негласно?

— Ты своему отцу звонить собираешься? — спросил Исайчев, — давай очень мягко посвятим его в суть дела и расскажем про Валентина. Я думаю он непременно поделиться с товарищами о том, какой гад затесался в их ряды.

— Не хотелось бы его расстраивать…

— Сашка, — воскликнула Ася, — твой дед никакой не слабак. Он на медведя ходил в одиночку. Он тебя воспитал в одиночку и ничего выдюжил…

— Тогда не по телефону, — согласился Русаков, — сейчас поедем домой, он обед приготовил. За рюмочкой всё ему расскажем. Пора вас перед батей легализовать. Он и так давно понял, что вы здесь вовсе не нефтяные вышки открывать приехали. Раньше всё вопросы задавал, а сейчас пришипился и ни гу-гу… В глаза не смотрит… Думаю, если сказать, что вы ловите диких старателей и их престарелого вожака, к вечеру ветеранская братия будет в курсе. Они ребята дружные, они нам ещё и подсобят.

— То есть мы теперь кто? Легенда у нас какова?

Русаков задумался, уткнувшись отрешённым взглядом в потолок. Исайчев решил ему помочь, направить забуксовавшие мысли в нужное русло:

— Мы из столицы, из отдела по борьбе с незаконным оборотом драгметалла.

Васенко продолжил:

— Засекли большую партию песка родом из ваших мест. Взяли дилера, он раскололся и сообщил, что в группе диких старателей верховодит немолодой человек.

— Точно! — воскликнул Русаков, — Одно условие: про Романовского и всё связанное с убийствами старателей говорить не будем. Про вашего военного преступника тоже. Не к чему старикам все эти ужасы.

Русаков встал с места, давая понять, что пора и честь знать: Ася устала. Подвёл итог:

— Ну что разбежались?! Я на работу, Ася продолжает думать, а вы куда?

— Я в архив, — тускло обронила Ольга — к ветеранам…

— Я, как всегда, в злачные места, туда где тусуются дикие старатели, разговоры слушать, — сообщил Роман Васенко.

— Ага и пивко попивать, — не радостно заметил Исайчев, — а мне прямой путь тоже в архив, но в военный, вдова рассказала, что у Романовского был период, когда он служил здесь в спасательной авиации, может мелькнёт что-нибудь интересненькое помимо военного эпизода.

«Ну вот и всё, — думал Чудь лёжа на парчовом покрывале, — кончилась твоя жизнь Ефим Абрамович. Не будет тебе никаких почестей и салютов.»

Он встал, подошёл к шкафу и из верхнего ящика вынул мельхиоровую коробочку, открыл: на дне белела небольшая пилюля, крикнул:

— Ахма, ко мне!

Росомаха в два прыжка оказалась у ног хозяина. Чудь ласково шлёпнул её по гладкому боку и покрутил перед носом зверя таблеткой:

— Их было две. Осталась одна — подарок отца. Он оставил это, когда они с матерью уезжали, бросили меня одного. Отец тогда сказал: «Пилюля для врагов! Я знаю: яд подлее пули, но уверен: выстрелить ты не сможешь». Он ошибался, Ахма… Я придумал оружие сильнее пистолета и ружья. Я придумал тебя! Но таблетки тоже пригодятся: одну уже отдал Майре, хотя она и не была моим врагом. Когда-то я её любил, а она предпочла другого. Но я не в обиде и убрал её не из-за этого. Просто она должна молчать. Смерть самая большая молчунья на свете.

Росомаха будто угадала намерения хозяина: густая блестящая шерсть на загривке Ахмы улеглась, пушистый хвост повис, и зверь отполз от ног старика, спрятался под кровать, только торчал торчал кончик блестящего чёрного носа.

— Боишься? — усмехнулся Чудь.

Он несколько раз подбросил пилюлю на ладони, обдумывая, повторил:

— Отец сказал для врагов, — Чудь вернул таблетку на место, захлопнул крышку шкатулки. — Для врагов, так для врагов. Папу надо слушать…

Старик вытащил из кармана куртки сотовый телефон и, выбрав номер, дождался ответа абонента:

— Кузьма? Валентин начал говорить и даже рисовать портреты. Купи старателям билеты на самолёт, пусть разлетаются по своим гнёздам. Сидят тихо. Сам приезжай завтра к обеду в потаённое место, решим, что будем делать дальше… Всё!

Он сунул телефон в левый карман брюк, в правом по привычке потёр пальцем монетку с профилем вождя. Это его успокоило, подумал: «Что-то я раскис, вероятно, ночной сон навёл на грустные мысли. Сон он помнил и сейчас: будто под ним не тахта, покрытая шикарным ковром, а колючий от вылезших пружин диванчик в заплёванной каптёрке. Пахнет мышиным помётом и солидолом. Грохочет над крышей аэросцепка. Планеристы тренируются, готовятся в тыл врага. Разорванный винтами и крыльями воздух свистит, буравит мозг. Скорее накрыть голову старым стёганым бушлатом. «Прекратить!» — но его визгливый приказ глохнет под вонючим покрывалом. Но сейчас он не спит и нет теперь того каптерщика, который когда-то курсантам-планеристам менял сахар на табак. Нет больше его! Ничего похожего не осталось. Ничего!

Чудь достал из холодильника початую бутылку дорогого армянского коньяка, две рюмки и чайное блюдце с нарезанным лимоном.

— Ну что друг Фима, выпьем за нашу молодость… и не надо оправдываться… следующая остановка покой…

Чудь выпил обе рюмки, в удовольствие почмокал губами, сказал себе:

— Пойдём, Фима, порадуем себя работой. Давно не брал в руки напильник. А штуковину надо доделать… может, в скором времени пригодиться…

Чудь открыл дверь рядом с дверью кладовки росомахи, вошёл.

Помещение хранило запахи красок, клея, в центре стоял, красуясь полированными деталями современный токарный станок.

Чудь потёр ладонь о ладонь, толкнул тумблер абажура: яркий сноп света высветил зажатую в тисках станка деталь.

Плавными расчётливыми движениями полукруглого напильника Чудь принялся обрабатывать фасонную эбонитовую деталь.

Острым краем напильника старик нанёс штрих, ощупал деталь и довольно хмыкнул. Положил инструмент на верстак, вынул из ящика станка наждачную бумагу, осмотрел поверхность. Чем-то она его не устроила, и он достал другую, завёрнутую в тряпицу. Потом резким движением ослабил тиски и на широкую вытянутую ладонь, взвешивая, положил нож. По короткому массивному клинку скользнули блики и потухли в глубине матовой плексигласовой рукоятки.

— Вот она моя последняя точка! — Чудь с восхищением смотрел на своё детище, повертел нож, почувствовал, как тяжела сталь клинка, полюбовался радужным набором ручки. — Отцентрирован до грамма. С характером ваньки-встаньки. — старик метнул нож в дальнюю стену. Резко свистнув, клинок прошил доску, застыл, не качнувшись.

В хорошем настроении, пританцовывая, Чудь пошёл к вешалке, на крючках которой висела охотничья амуниция: тёплый комбинезон, унты, малахай из куницы:

— Надо навестить мужичка в заповеднике, забрать у него статуэтку Мяндаш-пырре. Ублажить себя… — встрепенулся, — О, главное, таблеточку не забыть…

Отработав областной архив ветеранов, и не найдя ничего подходящего, Ольга перебралась в Холмогоры. Здесь дел было значительно меньше и условия лучше. Физрука Русаков отправил по назначению — добывать нефть, а вопросы безопасности Ольги взял на себя Исайчев. Это устроило обоих. Утро нового рабочего дня Ольга проводила в тихом уголке зала заседаний в небольшом особняке, выделенном Администрацией города, для нужд Совета ветеранов. Она, соорудив на столе заградительный вал из белых с бантиками папок, внимательно изучала фотографии на первых страницах личных дел. При этом Ольга периодически безотчётно осматривала пространство перед собой и по сторонам. Она никак не могла понять, почему ей некомфортно, беспокойно: казалось, что с террасы, не освещённой лампами и, зашторенной непроницаемыми занавесками кто-то наблюдает за её работой. Тёмное, почти чёрное пространство террасы давало возможность любому желающему потаённо разглядывать людей в основном зале. Ольга рассортировывала папки: откладывала налево «дела» с фотографиями, вызвавшие у неё интерес, направо все остальные — этих было больше. Для несведущих людей папки ничем не отличались друг от друга, разве что степенью потёртости, но среди них была одна с большой синей кляксой на обложке. До неё очередь пока не дошла. Ольгино чутьё не подвело её и в этот раз, на террасе, действительно, присутствовал человек, который с нетерпением ждал, когда Ольга возьмёт в руки именно эту папку.

Отложив очередное личное дело в сторону, Ольга потянулась за папкой с отметиной, но неожиданно отвлеклась, заметив кого-то в проёме входной двери. Она опустила руку, прищурилась, вглядываясь и, разглядев человека, откинулась на спинку кресла. Наблюдатель проследил направление её взгляда, ругнулся про себя, подумал: «Принёс тебя чёрт!» и тоже откинулся на спинку кресла. Михаил, а это был именно он, лавируя между столами, стремительно шёл к жене. В его поднятой правой руке, как на подносе, лежал контейнер с пирожными. Ольга порывисто встала, приняла сладости, быстро поставила их на стол, обхватила руками торс мужа, прижалась щекой к его груди, зажмурилась блаженно улыбаясь, а Михаил опустил голову и уткнулся лицом в её волосы на макушке, принялся что-то тихо ей нашёптывать.

На лице наблюдателя появилась мучительная гримаса. «Воркуют голубки» с неприязнью подумал Чудь, прикрывая глаза. В такие минуты он вспоминал тот день, когда его жизнь круто изменилась. «Майра… девочка моя… — прошептал старик и будто заснул.

В тот год весна была ранней, они с Костюхиным уже пять лет квартировали у Майры. Зимой охотились, приносили в дом добычу, обеспечивали себя и хозяйку мясом. Весной месяца на три уходили на лесосплав, а летом подряжались на строительные работы в ближайшие деревни. Как-то решили сменить квартиру — съехать на постой в соседний дом, уж больно хозяйка приглашала, но Майра не отпустила. Тогда они поняли — прижились. Решили от добра добра не искать.

На рассвете Мессиожник пошёл за клюквой: задумал угодить хозяйке. После долгих морозов весна всё-таки пришла, и клюква была особенно сладкой, она хорошо перезимовала, не повредилась морозами, накопила сахар. Ефим нёс Майре целое ведро красной крупной ягоды: хватит и на кисели, и на варенье. Он предвкушал, как сладостно заноет внизу живота, когда хозяйка тыльной стороной ладони проведёт по его щеке и скажет ласковым голосом: «Иди мый куанем[32], я тебе блинков спекла», а потом станет подкладывать и подкладывать в тарелку пышные ноздрястые блины. А он, растягивая удовольствие, будет медленно жевать и обмирать при каждом её приближении.

Ефим отбил налипший на унтах мокроватый клейкий снег, тихо вошёл в сенцы, поставил ведро с добычей, приоткрыл дверь и замер. То, что он увидел, парализовало: на кровати развёрнутой к нему изголовьем, торчали две белые, разбросанные в разные стороны и, согнутые в коленях ноги и между ними движущиеся, как кузнечные меха ягодицы. Головы, предающихся любовным утехам людей, утопали в мягких подушках и только по сладостно-мучительному с бархатными нотками стону Ефим угадал Майру. Мужчина, а это был Костюхин, на мгновение откинул голову назад, приподнялся над подушками и, заметив в приоткрытой двери своего сообщника, оскалился улыбкой победителя, ехидно подмигнул, но увидев, как в глазах Мессиожника полыхнула ярость, вновь нырнул в подушки, увеличивая напор страсти.

Ефим почувствовал, как из его тела будто в мгновение исчезли кости и, обессилев от резко возникшей слабости, он не устоял на ногах, мягкой подушкой завалился набок, попытался перевернуться на живот, беспомощно шоркая ногу об ногу и когда это удалось, пополз в свою комнату. Ему не было больно, ему было пусто и темно. Он с трудом открыл и закрыл за собой дверь. Сколько лежал не помнит. Когда поднялся, принялся, как во сне собирать в мешок вещи. Он понимал: идти некуда, но и остаться не мог.

Покинув дом, Мессиожник двинулся не вниз по реке, где как он знал есть жилые деревни, а вверх. Что-то гнало его от людей. По берегу шёл три дня, ночевал под вымытыми в половодье корнями деревьев, засыпал сразу, свернувшись в комок. А когда оживал и расправлял затёкшие ноги и руки, не о чем не думал просто смотрел в небо. Только однажды ему пришла в голову мысль: зачем, ну зачем он тогда решил спасти Костюхина? Сдал бы командирам и жил с удовольствием в своём доме, в тепле, женился на молодой евреечке, нарожал ребятишек, открыл маленький магазинчик с антиквариатом:. товаром, слава богу, разжился на местных барахолках. А что теперь? Куда теперь?

Мессиожник потоптался на месте и пошёл дальше. На развилке двух рек свернул в боковой приток Северной Двины не такой широкий и бурный, как материнское русло и опять шёл ещё целый день. Под вечер наткнулся на дырявый шалаш, приметил спрятанный в береговой расщелине старательский лоток…

Чудь встрепенулся, открыл глаза. Исайчева рядом с Ольгой не было, а папка с отметиной лежала в стопке, не вызвавшей у сыщицы интерес.

— Ну вот и хорошо, вот и славненько, — едва слышно сказал Чудь, покряхтывая, встал, потёр в кармане куртки большим пальцем профиль вождя на заветной монетке и направляясь к двери, буркнул, — значит, поживёшь ещё девка — собака борзая…

По дороге домой Чудь вспоминал, как в устаканившейся своей жизни, будучи на полпути к заветной цели, сколотил бригаду старателей, как каждый год посылал мужичка в деревню к Майре с ведром клюквы. Как потом полыхал в ряду домов очередной дом, начиная с крайнего, как наблюдал с дальнего пригорка людскую панику и видел выбегающую из сенцев Майру. Блаженно улыбался, видя, как она, споткнувшись о ведро, топтала красную ягоду и взывала к небесам, проклиная Иудино дитё.

«Ох, Майра, Майра… — думал Чудь, — твой любовник оказался сговорчивее: отдавал мне младшего сына всего-то за пригоршню золотого песка, кинутого в его грязный носок. Понял тогда, что остался ещё один домишко и черёд придёт вашему терему впустить красного петуха… Трусом был… Трусом остался…

Чудь из кармана куртки вынул сотовый телефон и выбрал номер, дождавшись соединения, спросил абонента:

— Кузьма, ты отправил своих охламонов по домам?

Услышав ответ, старик одобрительно кивнул:

— Поторопились мы с тобой. Ну ничего: набирай новых, не спеши… присматривайся… обо мне, как всегда, ни слова. Потихоньку будем продолжать. Наживка та же. Каждого нового кандидата записывай на видео, хочу знать их лица. Ты, надеюсь, усвоил: дебилов не брать…

Врачи, наконец, вывели Валентина из медикаментозной комы и он, потихоньку начал работать: смотрел фотографии ветеранов, которые Ольга методично скидывала на его телефон. Пока он никого не узнал, зато вспомнил рассказы парней из бригады, переслал сыщикам список кафе-баров, где состоялась их вербовка Калашниковым. Список был небольшим и Роман по вечерам принялся обходить их, а для того чтобы не примелькаться, каждый раз посещая один и тот же бар, кардинально меняя одежду и, кое-что приклеивал к лицу: хитрые усики или кустистые брови, бакенбарды или всё вместе в зависимости от настроения.

Две недели прошли даром, никого похожего на искомую личность Васенко не встретил. Этот карнавал ему порядком надоел и сегодня, подготовившись к вечернему рейду, Роман решил сначала спокойно пообедать в кафе, не значившемся в списке. Осмотрев памятник Петру Первому, Роман пошёл дыхнуть речного воздуха по набережной Северной Двины, окончательно продрог и стал лихорадочно искать глазами заведение, где бы он смог хорошо погреться, а главное, вкусно поесть. Пробежав трусцой несколько метров, Васенко остановился у строения, вероятно, давней исторической постройки: с частыми, узкими, но длинными ячеечными окнами и тяжёлой дубовой дверью. Над дверью слегка перекособочась висела вывеска, выполненная в стиле старинной русской орфографии «Ресторан „Почтовая контора 1786 года“». Потянув за ручку на входной двери, Васенко вошёл и понял — это именно то, что он искал. По помещению витал запах свежеиспечённого хлеба. Сглотнув слюну, Васенко передал гардеробщику верхнюю одежду, накинул на голову капюшон от шерстяной кофты, которую пододел под модную, специально одетую, чтобы выделиться байкеровскую кожаную куртку и погрохатывая цепями, пошёл к столу у окна. Народу в зале было немного. За столиком рядом сидели два парня офисного вида и сосредоточенно, глядя в тарелку, в быстром темпе поедали её содержимое. У парней, вероятно, заканчивался обеденный перерыв. Улыбчивый официант возник у Романа из-за спины и тут же начал говорить в манере стрёкота кузнечика:

— В морозные дни рекомендуется заправляться кашами, наваристыми бульонами и морепродуктами — в них содержатся не только полиненасыщенные жирные кислоты, но и рыбий жир, известный согревающими свойствами. Могу рекомендовать фирменный суп из мидий с белым вином без картошки, а так же…

— Почему без картошки? — перебил официанта Роман, — я как раз люблю картошку.

Молодой человек округлил глаза:

— Ну что вы?! Мидии… белое вино и картошка, как вы себе это представляете? — но чуть подумав, согласился, — ну, хорошо… Тогда сырный суп с креветками. В его состав как раз входит картошка. На второе могу рекомендовать говядину с кровью — это рецепт приготовления стейков самой слабой прожарки «блю»…

— Слушайте, дорогой, — вновь оборвал говорливого подавальщика Васенко — вы вначале упомянули кашу, так?

— Так… — парень заметно скис, — какой каше отдаёте предпочтение?

— Какой? Да пожалуй, гречвенной с большим количеством жареного лука и солёным огурцом. — Роман заметил, как грустно в такт его слов кивает официант и решил парня немного обрадовать, — так и быть, после неё тащите ваш сырный суп с креветками.

— Что мы будем пить?

— Не знаю, что будете пить вы, а я пока кухня готовит, выпью что-нибудь в вашем баре.

Чтобы предупредить очередной поток слов официанта, Роман резко встал и пошёл к стойке. Взгромоздившись на высокий стул, обратился к бармену:

— Налей-ка мне, добрый человек, скотч…

Бармен вскинул брови:

— Скотч? Господин не из наших мест? Настоящий скотч дороговат, мы его остерегаемся закупать, но хороший виски для приятных гостей имеется… Будите?

Васенко кивнул:

— На нет и суда нет… Давай что есть…

— С чем предпочитаете? — суетливо спросил парень.

— Виски? — Роман вгляделся в своё отражение в зеркалах бара и только тут вспомнил, что сегодня для куража приклеил рыжие аккуратные усики. Получилось прикольно, усмехнулся:

— С пивом…

Бармен удивлённо хмыкнул:

— С пивом? Слыхал этим балуются в Шотландии. Вы что оттуда?

— Из Питера я, добрый человек, но и в Шотландии бывать доводилось, — Васенко навесил на себя мечтательное выражение лица, при этом подумал: «Ешь твою медь! Куда меня несёт? Я даже точно столицы не назову, то ли Глазго, то ли Эдинбург».

— В Эдинбурге бывали? — поинтересовался бармен, пододвигая к Роману порцию виски в тумблере[33].

Роман поднял стакан, рассмотрел цвет напитка, удовлетворённо кивнув, стиснул его в ладонях, понюхал, сделал глоток, задержал жидкость во рту, прислушиваясь к ощущениям и, уже проглотив, ответил:

— Неплохо! В Эдинбурге не бывал, дороговато… шарился по стране… умопомрачительно… Фантастическая страна тысячи замков! Что ни вид, то праздничная открытка… — краем глаза Васенко заметил спрятавшуюся за портьерой окна девицу, с интересом прислушивавшуюся к их разговору, а главное, снимающую происходящее на телефон.

— А к нам каким ветром занесло? — продолжал любопытничать бармен.

— Путешествовать люблю. В данный момент поиздержался… деньжата нужны. В ваших краях, говорят, можно хорошо заработать, а, главное, быстро. Не подсобишь надобных людей найти?

Бармен неожиданно резко взмахнул рукой, будто подал знак:

— Э нет! Нет! В нашем ресторане виски водится приличный, а вот вербовщиков нет…

Тут на плечи Романа легли чьи-то лёгкие руки, он медленно обернулся и увидел профиль лица той самой девицы, что пряталась за портьерой.

— Не угостишь водовкой, мил человек?

— Водкой в это время? Фу! Дурной вкус. Браток налей даме хереса… Херес будешь кареглазая?

Девица обошла Романа, уселась на стул рядом и, повернувшись к нему другой стороной лица, подмигнула:

— Так уж и кареглазая? Херес не буду, шапусик, пожалуй…

На Васенко смотрел и усмехался голубого цвета глаз. Роман вынул телефон с заранее заготовленной одноразовой симкой, набрал номер, указанный Русаковым, и нажал на зелёную кнопку. Пока шла посылка вызова пояснил, посматривая на девицу зовущим взглядом, пояснил:

— Предупрежу друга, что сегодня, вероятно, припозднюсь… Волноваться будет… — после соединения, сказал строго, — Артём, это Роман, сегодня могу задержаться… да, да, жизнь забила ключом, и совсем не там, где предполагал…

Абонентом Романа был Исайчев, а фраза «жизнь забила ключом» секретной фразой. Михаил понял: Роман вышел на нужного человека и вышел совсем не в указанном в списке баре. Секунду подумав, Исайчев позвонил Русакову:

— Александр, не поехать ли нам пообедать? Жрать хочу!

— Через десять минут выходи, — отозвалась трубка.

В это же время на экране своего айфона Чудь просматривал видеозапись беседы рыжеусого парня похожего на байкера с барменом питейного заведения. Свои комментарии он передавал в ухо Кузьме Калашникову.

— Лица особенно не разгляжу, но пьёт грамотно, не как плебей. Бери! Выбирать я понимаю пока не из кого, а долго нельзя. Простои неоправданно большие. Учить его, как водится, тебе Кузьма. Повозись дня три и на точку. Отбой.

Закончив разговор, Кузьма вошёл в зал. Девица, заметив нового посетителя, нахально положила голую до бедра ногу на колено Роману, спросила, растягивая губы в улыбке:

— Ты что же, голубчик, рассчитываешь на ночное общение?

— Ну а чё? — также игриво отозвался Роман. — Нас что-то ограничивает? Ты молодая, я молодой… Сколько? — поинтересовался Васенко, поглаживая, колено девицы, — Деньжат негусто… Карманы нынче пусты… Скидочку сделаешь? Как тебя звать?

— А чего ж не сде-е-елать? — растягивая слово и бесцеремонно осматривая гостя, произнесла девица, — судя по величине оттопыренного бугорка на твоей ширинке, мне нужно будет доплачивать… Зови Юсей.

— И всё же, не люблю быть должным… — настаивал Роман.

Юся схватила руку Романа, резко потянула её к себе, и прижав ладонь к груди, воскликнула:

— А мои бугорочки тебе нравятся?

Ответить Васенко не успел, выскочившие из служебной двери два бритых молодца одинаковых с лица бросились на Романа, повалили его вместе со стулом на пол и с криком: «Отвали от сестры, засранец…!» принялись мутузить.

Дальше шло, как и ожидал Роман: драка, полиция, камера.

В камере, кроме Васенко и Калашникова, никого не было. Кузьма, нервно переминаясь с ноги на ногу, стоял у двери, прислушивался. По участившемуся подёргиванию щеки было видно: нервничает. Роман молчал. В душе он радовался, что Исайчев с Русаковым и его друзья из полиции быстро установили по номеру телефона точку нахождения Романа, прибыли вовремя, сильно смутив появившегося за несколько минут до них полицейского. Тот, увидев коллег, исчез.

Калашников прервал молчание первым:

— Слушай, мужик, не знаешь в каком мы отделении полиции? Уже час никто не подходит… — он постучал в закрытое окошко, крикнул, — эй, служивые!

Васенко, наблюдавший за поведением сокамерника, решил: пора приступить к разговору:

— Сядьте, Кузьма, мы не в том отделении, на которое вы рассчитывали…

Калашников резко обернулся, Васенко нехотя снял капюшон и, морщась, отклеил рыжие усы:

— Это не ты меня поймал, это я тебя… Ловил долго, наконец, удалось. Садись поговорим.

Калашников, уставившись на Романа, обалдело таращил глаза:

— Ты кто-о-о?!

— Я-то?! — хохотнул Васенко, — я, браток, тот кому твои архаровцы чуть челюсть пополам не разломили. Слава богу обошлось! Но не это главное… А главное: где Чудь и как его найти? И поверь, я вправе задавать такие вопросы…

Калашников опустился на корточки там, где стоял, закрыл лицо ладонями, замычал:

— Второй раз на одни и те же грабли наступаю. Ох, дурак! Хотел же свинтить и опять жаба заела…

— Где найти Чудя?! — более настойчиво с железными нотками в голосе произнёс Васенко, — поздно пить боржоми… Валентин пришёл в себя.

Калашников отчаянно замотал головой:

— Ни хрена вы его не найдёте… Он дьявол! Он вас перехитрит…

— И всё же…

— Спасите моих детей! Они его видели и жена тоже. Она в курсе наших дел. Он узнает, что я попался, убьёт.

Васенко постучал по створке окошка в двери камеры. После характерного скрежета засова створка открылась, и в нём, как на фотокарточке, появилось сосредоточенное лицо сотрудника изолятора. Васенко попросил:

— Принесите сотовый телефон…

— Чей? — ошарашенно переспросил полицейский.

— Всё равно чей. Мне нужен телефон. Тебе что не пояснили кто я и зачем?

— Пояснили…

— Ну так поспешай…

Полицейский защёлкнул дверцу. Через некоторое время окно вновь приоткрылось и из протянутой руки Роман извлёк сотовый телефон, набрал номер Пашая:

— Это Роман, скажи нашим: нужно срочно вывозить семью Калашникова. Очень горячо! Пусть поспешают. Лови адрес. — он передал телефонную трубку Кузьме, и тот продиктовал адрес.

Когда дверь камеры перестала греметь засовом, Васенко ушёл в самый тёмный угол, сел на лавку, привалился к стене, разговор предстоял долгий, бросил:

— Слушаю тебя.

Кузьма тоже сел на лавку, зажал коленями ладони. Молчал недолго, а потом также, не поднимая головы, спросил:

— Ты когда-нибудь слышал индийскую притчу о шести слепцах?

— Ну-ка, ну-ка? Что ещё за притча?

— Если коротко, то так: шесть слепцов никогда, естественно, не видевших слона решили составить о нём представление. Но как? Как привыкли: ощупывая предмет. Первый ухватил слона за хобот и сказал, что слон похож на змею. Второй шарил руками по его огромной туше и сказал, что слон — это стена, третий ухватил за хвост и решил, что слон — это верёвка и так далее у каждого было своё представление о слоне. Чудь научил людей думать о нём будто они незрячие. У каждого из нас своё представление о слоне. Каждый, из видевших Чудя, описывает его в зависимости от обстоятельств их общения и эмоций, которые это общение у них вызывало… Поэтому вы никогда не узнаете, как выглядит Чудь.

— А если собрать все обстоятельства контактов в одну кучку, может, мы представим, как выглядит слон?

— Хотите попробовать объединить змею, стену, верёвку и веер?

— При чём здесь веер? — недовольно хмыкнул Роман.

Калашников усмехнулся:

— Четвёртый слепец трогал ухо слона и решил, что слон — это веер.

— Ладно, — нехотя произнёс Васенко, — я понял, ты не будешь говорить пока не придёт весточка. Тогда сон.

Роман накинул на голову капюшон, скрестил руки на груди: через минуту он уже сопел.

Ночь выдалась холодная. Хотя, чему удивляться — февраль! Самый жестокий месяц в этих местах. Ефиму казалось, что он приспособился к суровым условиям жизни дикого старателя, однако, каждый февраль хотелось бросить всё и уйти в нормальную тёплую жизнь с удобствами и горячей водой. Горячая вода! Целая ванна горячей воды — желанная мечта!

Ефим открыл глаза, помял пальцами замёрзший кончик носа. Надо вставать. Протопить печь и приниматься за работу: чистить золото. Зубной техник, с которым Ефим договорился о сбыте песка, ждёт новую партию. За сезон, длившейся от ранней весны до самых белых мух, пока земля не замёрзнет, Мессиожник намыл достаточное количество золотого песка, но он был грязноват и не особо ценился, а Ефим чтил свой труд и хотел получить за него больший эквивалент. Посему в очередной поход в деревню, а Ефим посещал её нечасто, но регулярно: раз в три-четыре месяца, он заказал завмагу паяльную лампу. Ей он плавил золотой песок: грязь всплывала, и чистое золото заполняло специальную формочку на два-три грамма. Ещё Ефиму нужно было средство передвижения — лёгкое и мобильное. Мессиожник решил приобрести мотоцикл типа М-72. Завмаг — армянин, непонятно каким образом оказавшейся в этих местах, сначала испуганно удивился, так как М-72 относился к транспортным средствам используемых только в мотострелковых армейских подразделениях и являлся базовым средством пехоты. Гражданским лицам такая техника не продавалась. Ефим переждал, когда закончится выплеск эмоций южанина и, помолчав чуток, вынул из внутреннего кармана куртки пузырёк из-под пенициллина, на четверть заполненного золотым песком. Аргумент показался завмагу более чем весомым и к концу лета у Мессиожника был трофейный немецкий мотоцикл BMW сорокового года выпуска, а у армянина три полностью заполненный «рыжью» пенициллиновые пузырьки. Ефим предполагал, что один из пузырьков навсегда остался в кармане завмага, а два других по частям проследуют дальше. Так, бывший кладовщик планерной школы сообразил: пенициллиновые пузырьки — это что-то вроде волшебной палочки, открывающей двери во все кабинеты и исполняющей всякие, даже самые фантастические желания. Ефим прибил над дверью землянки вывеску «Лаборатория сэра А. Флеминга»[34]и теперь каждое утро, покидая жилище, произносил одну и ту же фразу: «Спасибо сэру».

Наскоро умывшись и затопив сварганенную из толстостенной железной бочки печь, добытую тем же армянином, Ефим вышел на свежий воздух. Зима в этих краях тоскливый период. В такие минуты Мессиожник вспоминал маму и её заунывные еврейские песни, под которые она гладила пухлой рукой его голову и плакала от мысли о предстоящем будущем ненаглядного сыночки. Но мамы рядом не было, а была стужа, которая вторую неделю леденила наметённые пургой сугробы. Ефим заставил себя улыбнуться, ведь это лучше изматывающей, непролазной весенней и осенней грязи. Взгляд Мессиожника выхватил узкую кровяную полосу на снегу. Она шла из берегового оврага и прерывалась в десяти метрах до входа в его землянку, а там, где она обрывалась что — то копошилось. Мессиожник перепрыгнул с одного снегового гребня на другой, увяз в нём, лёг на живот и по-пластунски достиг замеченного места. В неглубокой снеговой ямке крутился, вероятно, в поисках мамкиной сиськи щенок. Ефим взял его в ладони, осмотрел со всех сторон: вес не более полкилограмма, глаза зрячие — большие чёрные вишни, стало быть, щенку больше месяца, на мордочке светлая серебристая маска, мех шкурки цвета кофе с молоком пушистый и мягкий, задние ноги длиннее передних, только вот запах от щенка шёл дрянной. Ещё в школе Фима Мессиожник уважал зоологию, часто побеждал в школьных олимпиадах. Сейчас, прищурив глаза, он пытался вспомнить, какой из зверей севера имеет неприятный запах. О! Росомаха! Только росомаха может обитать в этих местах и так отвратительно пахнуть. Выходит, детёныша к его жилищу принесла раненая росомаха. Принесла и пошла умирать.

— Что же мне с тобой делать? — вслух спросил себя Ефим. Он огляделся по сторонам: заметил с другой стороны землянки такой же кровавый, тянущийся в лес, след. «Она уходила прыжками, — решил Мессиожник, — значит, силы ещё есть. Щенка тащила аккуратно. Ну что же? Попробую оправдать твои надежды зверь!». Ефим завернул щенка в чистую тряпочку, служивший ему носовым платком и сунул живой комок под меховую куртку, набил чистым снегом жестяное ведро, пошёл в землянку.

— Сначала купаться, — сказал он, осторожно опуская щенка в тёплую воду, — уж больно ты вонюча, мадмуазель, и испачкана кровью… нельзя приносить запах крови в жилище человека. Опасно! Тебе повезло, ты попала в значительно лучшие условия жизни, чем я когда-то!

До сих пор ощущение холода и страха первых дней пребывания в землянке не покидало Ефима, до сих пор он помнил, как стучал зубами по оставленной предшественником алюминиевой кружке. Как плакал, отыскав в висящем на одном гвозде деревянном шкафчике, сухие спички и мыло. Как в куче ненужного хлама в углу землянки, укололся осколком разбитого зеркала и, глянув в него, испугался того, кого увидел. Наутро следующего дня, отдохнув за ночь и немного успокоившись, бывший завхоз планерной школы взял в руки лоток и намыл первый золотой самородок величиной с горошину чёрного перца. Дальше такие самородки попадались редко, но зато более мелкого песка было предостаточно.

Ефим обтёр щенка тряпкой и, соорудив из коробки берлогу, поставил её недалеко от печки. Кстати оказалась и заказанная накануне армянина пипетка. Ей он выбирал из породы наиболее крупные песчинки золота. Теперь Мессиожник набрал в неё молоко и накормил гостью.

Ахма росла, именно так назвал её Ефим. Она свободно уходила в лес, но неизменно возвращалась, ковриком ложилась у постели, а Мессиожник осторожно ставил на неё замершие в ледяной воде ноги. Ничего не давало Ефиму ощущение тепла: ни толстые резиновые сапоги, ни трое шерстяных носков. Ноги всё равно мёрзли и только тело росомахи, её шелковистая шерсть согревали деревянные скрюченные, как у старика пальцы ступней и Мессиожник засыпал, иногда так и не подняв ног на кровать.

Ефим не помнит, что точно разбудило его в эту ночь: то ли непонятное шевеление у двери, то ли вздох Ахмы, которой приспичило выйти внеурочное время, но он встал и, бурча под нос, пошёл к двери. Обычно Ахма оправлялась недолго и он, стоя в проёме открытой двери, решил её подождать, заодно проветрить землянку, накануне слишком сильно натопленную. Он, глядя вдаль прямо перед собой, потянулся, разбросал в стороны на уровне плеч руки и неожиданно наткнулся на напряжённый прищуренный взгляд из-под тяжёлых надбровных дуг. Глаза круглые, как бусы светились зелёным отражённым от луны светом. Они не мигали, а втягивали в себя, как воронка. Но ещё более жутко выглядела оскаленная с отломанным передним клыком пасть, истекающая слюной.

— Ну вот и всё, — мысль корябнула Ефима острой иголкой, — дверь закрыть не успею… глупо… глупо.

Внезапно что-то чёрное обрушилось на зверя сверху и из его вскинутой с ощерившейся пастью головы выкатился безнадёжный разрывающий мозг вой.

Вой перешёл в хрип, а потом в тишину. Тишина замешенная на страхе и крови повисла густым вязким туманом. Ефим заставил себя, едва переставляя онемевшие ноги, вернутся в землянку, отыскать фонарь и преодолевая ужас, пойти в ту сторону, откуда слышался негромкий, похожий на стон звук.

Ахма истекала кровью. Она лежала в нескольких метрах от растерзанного волка. Мессиожник осторожно перенёс росомаху в землянку, обмыл тёплой водой раны, одна была глубокой. Ефим открыл коробку с запасами лекарств, извлёк шприцы и ампулы с антибиотиками: принялся за лечение зверя. Через две недели Ахма встала, а через месяц вошла в привычный, совместный с человеком уклад жизни. Именно тогда Ефим осознал, что надёжней и преданней друга у него не будет. За свой короткий двенадцатилетний срок жизни Ахма однажды ушла от Мессиожника, вернулась скоро и через несколько месяцев на свет появилась следующая Ахма, так и повелось…

Роман проснулся от скрежета щеколды на створке окошка в двери изолятора. Он резко мотнул головой, скидывая остатки сна. Калашников сидел всё в той же позе с зажатыми между коленями кистями рук и, не открывая глаз, раскачивался из стороны в сторону.

Из пустого пространства окошка послышался голос;

— Велено передать: всех вывезли. Сейчас они летят к бабушке…

Кузьма вздрогнул, открыл глаза:

— К какой бабушке?

— К какой бабушке? — повторил вопрос Васенко, — уточните.

— К какой бабушке? — повторили за дверью и, вероятно, включили громкую связь на сотовом телефоне. Насмешливый голос в сопровождении треска телефонной линии, пояснил:

— Ну не к чёртовой бабушке, конечно! К матери Кузьмы Калашникова в Пермь. С ней созвонились, она рада принять внуков… Так пойдёт?

Кузьма растерянно посмотрел на Васенко, спросил, подёргивая щекой:

— К маме? Она ещё помнит меня?

— Ну-у-у, друг, даёшь? — удивился Роман. — Хватит кваситься. Соберись! У них теперь всё хорошо. Даю тебе пятнадцать минут.

— Я расскажу. Что знаю о нём, расскажу, — раздумчиво произнёс Калашников, — но думаю это мало вам поможет. Когда я хотел его найти, мне никогда это не удавалось и только однажды… показалось, что это он. Таков каков есть на самом деле.

— Ну-у?! — приободрился Роман.

— Года через четыре после начала работы по золотодобыче, я поехал в Архангельск. Весной, летом и осенью мы не должны были отлучаться со своих мест. Чудь продукты, одежду и инструменты поначалу привозил сам. Зимой выезжать можно было, правда, не всем. Старик тыкал пальцем на того, кому он разрешал. Мне разрешал… доверял… Я тогда любил просто ходить по городу, присматриваться. Мечтал когда-нибудь купить квартиру. В Архангельске в то время имелся небольшой антикварный магазин. Назывался «Песок старины». У него оригинально был оформлен вход и витрина, будто дверь старинного резного деревянного шкафа. Именно её и заметил. У самого входа наткнулся на продавца: он как-то больно суетливо проскочил мимо, перебирая маленькими ручками бумажки. Я успел заметить только карточку на его длиннополом пиджаке: «Антиквар Лев…» Даже смешно стало: Лев, а бегает как заяц. Магазин был забит столиками, шкафчиками, иконами, украшениями, фарфоровой посудой и статуэтками — глаза разбегались. Пока таращился, разглядывая диковины, антиквар Лев раза три пробежал мимо. Единожды удалось ухватить его за локоть, но он увернулся и опять скрылся за стеллажом. Я решил поинтересоваться: куда и зачем, пренебрегая обязанностями, так прытко скачет продавец Лев. Тихонько подошёл и заглянул за стеллаж. За полками спиной ко мне стоял небольшого роста мужик: поджаристый, лысоватый, в отлично пригнанном дорогом костюме. Он будто почувствовал, что на него смотрят, недовольно бросил антиквару: «Лёвчик обслужи клиента. Господин, вероятно, любитель старины…». Антиквар налетел на меня грудью, как «Титаник» на айсберг и принялся выталкивать из-за стеллажа. Но я стоял, будто гвоздями прибитый: я узнал его голос! Это был голос старика Чудя. Антиквар Лев, поняв тщетность своих усилий, зашипел: «Приходите позже… отчёт… хозяин…». А я стоял! И тогда, тот кого антиквар называл хозяином обернулся. Это был безукоризненно выбритый, большеносый, узкогубый человек с надменным, даже чуть брезгливым выражением лица и с зажатой между двумя пальцами нераскуренной сигарой. Его глаза — большие зрелые вишни в сеточке морщин смотрели пристально и… смеялись. У меня мурашки побежали внутри и будто сосулька стала намерзать, ровно такое я ощущал, когда в потаённом месте появлялся Чудь. Мужик отступил на два шага назад и пропал в темноте угла, как будто его и не было. А я, совсем растерявшись, спросил у антиквара: «Это кто?». Лев раздражённо ответил: «Оно вам надо? Я же сказал — хозяин… Идите уже… Или что присмотрели? Будете брать?». Я отрицательно покачал головой и антиквар, обойдя меня, принялся толкать ладошками в спину, приговаривая: «Может, вы просто пошли не по той тропочке? Так, гастроном чуть дальше…». Уже на улице и потом ещё долго казалось, что это всё же был Чудь, но без камуфляжа. Только Чудь никогда при мне не курил сигар. Дорогие сигареты, да. Но сигар в его руках не видел. — Калашников замолчал.

— Когда ты увидел Чудя на запланированной встрече в вашем потаённом месте, он как-то дал понять, что в антикварном магазине был он или как ни в чём не бывало…

— Никак… и ещё…

— И ещё, — подтолкнул Кузьму Васенко.

— И ещё: я будто видел того человека в антикварном магазине совсем недавно или показалось, что это он на фотографии. Только более молодой… У него глаза те же… нет не глаза… Взгляд! Знаешь, когда входишь в освещённую комнату одно впечатление, а когда в ней потушен свет, вроде всё то же самое, а эмоции другие… Ощущение от его взгляда, как ощущение от холодной, тёмной и тревожной комнаты…

— На какой фотографии! — встрепенулся Васенко, — у тебя есть эта фотография?

— Не у меня … — покачал головой Кузьма, — у травницы Майры, которая вылечила меня…

— Где её найти?!

— Она умерла. Вернее, её убил Чудь. Убил только потому, что она знала о нём.

— Да твою ж мать! — рубанул ладонью по колену Роман, — ну и где нам теперь искать эту фотографию?

— Я отдал сыну Майры. В моём телефоне есть его номер. Правда, безымянный. Когда увидел травницу мёртвой, сразу подумал: кто будет хоронить? Огляделся. Пошукал. Под подушкой нашёл синюю книжицу. Оказалась записная книжка с рецептами отваров, а среди них запись обозначенная «сын» с рядом цифр. На похоронах отдал фото ему.

— Кто он? Ты знаешь его? Где записная книжка?

— На похоронах видел первый и последний раз… Записную книжку тоже отдал.

— Ладно поищем… — неуверенно изрёк Васенко, — давай название улицы, где тот антикварный магазин. Ты говоришь: «Песок старины», верно?

— Нашли чего спросить! — иронически хмыкнул Калашников, — сам бы с удовольствием узнал. Я через полгода туда пошёл, а его как не было.

— За что Чудь убивал старателей?

— Да за разное… — сглотнул нервный комок в горле Калашников, — первого за то, что всё золото у бригады спиздил и пытался уйти. В лесу заплутал. Росомаха его по следу нашла. Второго за бузу: процент ему не нравился. Одного за самоволку: он в город ушёл, там напился и язык распустил. Ну и так далее… Валентина, вы же знаете, за любопытство.

— Странные люди, — всплеснул руками Васенко, — что же вы их земле не предавали? Их бы сто лет искали — не нашли! И нас бы здесь не было…

— Росомаха резала людей не на старательских участках. Я, что должен ребят посылать трупы искать? На них лесники натыкались. А потом их не человек убивал, а зверь. К зверю все вопросы.

— Э нет, дружок, — Васенко встал и пошёл по камере, разминая затёкшие ноги, — к пистолету из которого был произведён выстрел вопросов не бывает. Вопросы к человеку, который на курок нажал. В вашем случае установлена, что росомаха-убийца одна и та же или близкородственная предыдущей. Так что не отвертитесь.

— И что будет? — осипшим голосом спросил Кузьма.

— Пожизненное будет… У старика не знаю, ему ведь за восемьдесят, а тебе сидеть и сидеть…

— Так, я росомаху только помогал привозить, — с надеждой в голосе сказал Калашников, подёргивая щекой, — Он на лодке её к берегу доставлял. Я забирал, довозил до места, а дальше он сам. Росомаха никого, кроме Чудя не слушалась. После сделанной работы Ахма передерживалась в потаённом месте. Зверю надо отдохнуть от крови, иначе могла на кого угодно броситься. Назад тем же путём только в обратном порядке. Так что убийства на себя не возьму…

— А соучастие, а недонесение, а незаконная золотодобыча… Ты, Кузьма, по глотку в дерьме, если…

— Если?

— Если не будешь активно помогать следствию. Я здесь только потому, что нам интересно последнее дело росомахи — убийство Героя-лётчика, дальше вами займутся другие люди. Вот им будет интересно не только убийства старателей, но и карта перспективных мест золотодобычи. Она ведь была? Но если поможешь отыскать старика, замолвим за тебя словечко. Покажешь место на берегу, с которого забирал Чудя и росомаху?

— Я карту никогда не видел, но думаю у Чудя она была. И место на берегу покажу, только там гряда островов. Придётся поискать на каком из них у него берлога.

— Что ты знаешь о последнем деле росомахи? За что Чудь убил Романовского?

Калашников оперся спиной о стену камеры и расслабился:

— По моему разумению Чудь не из этих мест и появился здесь потому, что у себя на родине сильно напакостил. Романовский знал об этом. Старик как-то обмолвился, будто нарисовал свою жизнь. Собрал, как мозаику из придуманных им же самим пазлов. Лётчик мог разбить картинку. Он разбудил лихо…

— Вы куда?! Вы куда?! — с этим возгласом навстречу Исайчеву из-за секретарского стола выскочила девушка в строгой деловой одежде и заслонила собой дверь с табличкой: «Начальник нефтепромысла Холмогорского муниципального района. А. Е. Русаков», добавила, — Александр Егорович завтракает. Он тоже человек!».

Ждать пришлось минут двадцать, после чего девушка поинтересовалась:

— Как о вас доложить?

— Доложите так, — Михаил, сидя в кресле, приосанился, — директор по первому впечатлению и сыщик по второму Исайчев Михаил Юрьевич по кличке «Мцыри». Кстати, я дальний родственник великого поэта и назван папой в его честь.

Девушка округлила глаза, но по громкой связи повторила всё точь-в-точь.

— Заноси! — рыкнул аппарат и девица, резво выпрыгнув из-за стола, распахнула дверь кабинета.

— Однако строго у тебя тут, Александр Егорович, — войдя и, оглядевшись, подытожил Исайчев, — шикарно живёшь, цаль! Девица на входе ух, не пускала пока ты бутерброд не доживал, так и сказала: «Александр Егорович завтракает. Он тоже человек!». Может она и мне пару бутербродов сделает, а то бегаю как лось, пожрать некогда… я вроде тоже человек…

Русаков нажал кнопку на квадратном ящике и приказал накормить гостя бутербродами и кофе.

Ящик голосом секретаря поинтересовался: бутерброды с мясом или с рыбой?

Русаков прикашлянул в кулак:

— А это в зависимости от того, какие новости принёс наш гость! — взглянув на Михаила, уточнил, — есть новости?

Исайчев плюхнулся на диван, произнёс:

— Ещё какие!

Русаков удовлетворённо кивнул:

— Тащи с мясом…

— И с рыбой! — вдогонку крикнул Исайчев, — да побольше… и кофе в здоровенной чашке.

— Ты на побольше-то наработал? — спросил, усмехнувшись Русаков.

— Наработал, Сашок. Калашников разговорился и готов сотрудничать. Его надо перевезти в хорошо организованное и известное только тебе место. Есть такое?

— Найдём, — кивнул Русаков, — докладывай, что нарыли?

— Первое, — Исайчев зажал мизинец на левой руке, — мы скоро узнаем точку на берегу, к которой причаливал Чудь, когда отправлял росомаху на работу. Калашников говорит, что там неподалёку от неё три острова. Их требуется посетить, найти подходящее строение, узнать всё о хозяевах. Чтобы Чудь в быстром темпе оттуда не съехал нужно пустить слух, что при задержании Калашникова в кафе, он был ранен в голову, находиться в коме и имеет неблагоприятный прогноз. Считаю, что это сделать надо через наших старичков. У меня сегодня вечером с твоим батей шахматный турнир. Он обещал притащить мужика из совета ветеранов, как он выразился блестящего игрока и уверял, что его-то я ни в жисть не обыграю. Думаю, невзначай сообщить, что вчера в одном из кафе был задержан злостный дикий старатель, но увы: при задержании злодею сильно повредили голову и он в беспамятстве. Полагаю, слушок тихонько потечёт по реке сплетен и вскоре дойдёт до адресата.

— Не факт, — усомнился Русаков, — батя не из болтливых. Вот если он Ставриду притащит… этот да… сразу включиться… нафантазирует чего было и чего не было.

— Так надо организовать Ставриду. Селёдку по дороге домой я куплю.

— Постараюсь. Только селёдку бери пряного посола.

— Не учи учёного. Уж в чём в чём, селёдке я как-нибудь разбираюсь. Чай на Волге живу… Однако к делу! Второе: Калашникову кажется, что он видел истинное лицо Чудя. Как только перевезём фигуранта в другое место, Ольга ознакомит его с галереей портретов.

— А с Валентином что? Он на кого-нибудь указал?

— Ни на одного. Говорит все лысые мужики похожи друг на друга, но непохожи на Чудя. Поведал, будто, когда Чудь улыбается у него видны два клыка…

— В смысле?! — удивился Русаков.

Дверь отворилась и вошла девушка-секретарь, толкая впереди себя хромированный столик на колёсиках, загруженный посудой.

Исайчев резво вскочил с дивана, схватил чашку с кофе и отпив глоток, удовлетворённо хмыкнул:

— Ух, похорошело… Что в смысле? На фотографиях, которые ему показывали нет клыков, рогов и копыт, как положено сатане. Знаешь, Александр Егорович, я думаю поискать его следует не только с сегодняшней точки, а ещё и с деревни, в которой он появился впервые. С травницы Майры.

— Кто такая? — Русаков переместился на диван к Исайчеву и тоже взял с тарелки бутерброд, но наткнувшись на укоризненный взгляд Михаила, постарался оправдаться, — ты так вкусно ешь, что мне тоже захотелось.

Исайчев, пододвинул тарелку с бутербродами ближе к себе:

— Ну и жрать ты горазд, Сашок! Хотя, чего это я

запамятовал? Это ведь ты в институте холодильники по ночам объедал…

Русаков отодвинулся от Исайчева в угол дивана, обиженно заметил:

— Хорошо говорить, когда ты местный и мама пирожками подкармливает, а мой отец пока с Беломорья рыбку досылал, она уже в воблу превращалась. Ей чёрта с два наешься! Ну вы-то местные мою воболку с пивом в охотку трескали… Ну давай вещай дальше.

Исайчев молча пересел ближе к Руакову и подтащил тарелку:

— Не жалко, угощайся… Итак: в деревне, а Калашников нам её покажет, жила травница. Женщина по имени Майра, когда-то давно она приютила Чудя и его товарища. Я думаю, это был беглый лётчик Костюхин и его подельник Мессиожник. Предполагаю, что именно Мессиожник в настоящее время — Чудь. Костюхин давно помер от старости и печали.

— Почему печали? — Русаков потянулся за вторым бутербродом.

— Мясные не бери! Бери с рыбой!

— Не люблю с рыбой. С детства объелся…

— Тогда давай заказывай ещё с мясом…

Русаков, подошёл к рабочему столу, нажал на кнопку вызова секретаря и услышав: «Слушаю, Александр Егорович» приказал:

— Ещё бутербродов с мясом и две чашки кофе.

— Сколько бутербродов? — слегка удивлённым голосом спросила секретарь, — вы ждёте ещё кого-то?

— Катя, неси много. Кстати, ко мне никого не пускать, — недовольно буркнул Русаков.

— Так вот, — продолжил Исайчев, — Калашников рассказал, что после того как на него напали эти ваши китайские бандиты, убили товарища и крепко порезали самого Калашникова, его, истекающего кровью, нашёл Чудь, вернее, росомаха: почувствовала запах крови и привела старика. Тот доставил Кузьму на лечение к Майре. Уже потом, едва оклемавшись, Калашников понял, что это не просто сердобольная травница, потчующая всех больных и бесприютных, а давняя личная знакомая старика. В её доме ещё обретался мужик, вроде муж. Она звала его Юлавий, хотя Кузьма считает, что он русский. Говор у него не северный. И в деревне слух шёл будто беглый. Марийцы не любят чужаков, но Майру боялись, не фыркали. И ещё Калашников вспомнил паренька вроде сына Майры и Юлавия. Потом он куда-то делся. Травница говорила, что отправила парня в интернат, заканчивать профобучение. Мужик, всё время горевал по своей прошлой жизни и проклинал Чудя. Майра о старике не распространялась, только однажды буркнула, что Иудин сын, так она его звала, украл у неё ребёнка. Не того, что в интернате, а годовалого. Пришёл и забрал прямо из люльки. Мужу сказал, что отдаст мальчишку в хорошую семью, потому как у них он пропадёт. Юлавий в то время уже очень болел, не мог сопротивляться, а Майра отсутствовала.

— Слушай, — задумчиво сказал Русаков, — как звали старшего сына Майры?

— Калашников не помнит имя паренька.

— Его отца звали Юлавий… Юлавий… и он русский. Что-то знакомое…

— У тебя появились какие-то ассоциации? — Исайчев перестал жевать и замер в ожидании.

— Появились… Помнишь, кто сказал: «У меня матушка марийка, а батя русский. По-марийски Юлавий, а по-русски Юрий». Наш директор спец санатория Аркадий Юрьевич, а фамилия его Палантай. Надо проверить не фамилия ли это Майры.

— Ну уж! Так не бывает… Как он попал к тебе в санаторий?

— Мне его лет пять назад привёл Ставрида., — вспомнил, отхлёбывая кофе, Русаков, — сказал, что мужик бедствует, работает трудовиком в школе. Зарплата маленькая. Семью кормить трудно. Говорил будто он сын старого знакомого. Рукастый парень, а у меня как раз вакансия открылась. Прежний директор с инфарктом слёг. Да! Привёл его именно Ставрида.

— Как бы до сегодняшней встречи со стариками мне взглянуть на эту Ставриду. Хочу быть эмоционально готовым. Ты говорил у вас висит стенд с ветеранами, он там имеется?

— Ставрида? Конечно… Ты думаешь? — Русаков растерялся от предположения Исайчева.

Александр Егорович бросил недоеденный бутерброд и быстрым шагом пошёл к двери, Исайчев повторил его манёвр. Уже на выходе из приёмной, Русаков приказал секретарю:

— Личное дело Пантелеймона Львовича Ставриды ко мне на стол. Скажешь в отделе кадров: хотим его поощрить. У него вроде в этом году юбилей намечается?

— Он в прошлом году был … — крикнула вдогонку мужчинам секретарь Катя.

У стенда ветеранов Русаков ткнул пальцем в мордатого, лысого мужика с хитрющими глазами и благостной улыбкой.

— У него не еврейский тип лица. Слишком мордат.

— Ну евреи разными бывают? Смотря с кем перемешались. Я тут недавно с афроамериканцем встретился. Нефтяник. Еврей и негр! Представляешь?

— Нет. Мессиожник чистопородный еврей во множественном поколении. Калашников говорит он достаточно сухощав.

Исайчев приблизил лицо к витринному стеклу стенда, скрупулёзно рассматривал фотографии фронтовиков. Увидев молодого парня в лётном обмундировании, спросил:

— А это кто?

— Не узнал?! Это мой отец. Он же тебе рассказывал о своей лётной молодости.

— А это кто? Лысый и противный…

— Мой зам. Мне он тоже не нравится… Въедливый. В каждый кабинет без мыла влезет. Его отца знаешь как звали — Софокл. Он Арбузов Герман Софоклович.

— Подсиживает тебя? — подмигнул Исайчев, — мне кажется лысый староват для твоей должности. Софоклычу до пенсии сколько?

— Три раза на пенсию мог выйти. Не идёт зараза! Говорит уйду на отдых — умру! И сидит, и сидит, и ест мозг и ест… — на лице Русакова отчётливо читалась мысль, что ему в данный момент жалко, что он не крокодил и не может никого съесть, — И, главное, уйдёт только по собственному желанию или по факту смерти на рабочем месте.

— Чё й то?!

— Ты знаешь почему Леонид Якубович до сих пор ведёт передачу «Поле чудес»?

— Ну-у-у?

— Говорят он спас жизнь Эрнсту. Вот и мой Арбузов, когда-то во время взрыва на платформе в Белом море спас жизнь нашему краевому начальнику. Самому большому начальнику. И теперь ему можно всё.

— Тогда почему он не его заместитель?

— Потому что начальник не дурак. Кому нужен подле себя зануда. Они по молодости работали в одном управлении и поехали с инспекцией на нефтяную платформу в Белое море. Арбузов — педант одел на себя спасательный жилет. Ну, как же — по инструкции положено… Во время взрыва оказался в море во всеоружии, а наш начальник не только голым поплавком, да ещё и в полубеспамятстве в воде болтался… Так вот Герман Софоклович держал его на плаву до прибытия спасателей. И, знаешь почему? Потому что в ином случае — не-по-ря-до-чек! Так-то!

— Сколько ему сейчас лет?

— Сто!

— Серьёзно?

— Надо посмотреть в личном деле, но я думаю больше семидесяти.

— Стало быть, это не Чудь. Или есть варианты? Например, поправки собственного возраста.

— Подожди… чего гадать… — Русаков достал телефон и набрал номер:

— Галина Евсеевна, посмотрите по компьютеру сколько сейчас Арбузову лет? Да, я подожду…

Пока Русаков ждал, Исайчев разглядывал фотографии на стенде и некоторые из них фиксировал камерой на телефоне.

— Ему полных семьдесят восемь лет… Чудь не он!

Исайчев с укоризной посмотрел на друга:

— Наивный ты Сашка! Чудь врёт во всём, а в вопросах возраста он, конечно, предельно честен. Этот может нарисовать любой возраст. Все его документы изначально липа… Проверим. Запроси и его личное дело, покопаемся.

Михаил вынул аппарат, по которому было условленно общаться с Ольгой, набрал номер. Металлический голос робота сообщил: «Абонент вне зоны доступа. Перезвоните поздней или оставьте сообщение после сигнала». Исайчев дождался сигнала, сказал:

— Олюш, ты совсем зарылась? Давай завтра сходим в кафе мороженку. Соскучился. Хочу на тебя посмотреть. О деле: мне нужно всё, что сможешь найти о Пантелеймоне Львовиче Ставрида. Если к сегодняшнему вечеру успеешь, будешь большой молодцой. Целую тебя!

Когда Русаков и Исайчев вернулись в кабинет, личные дела Ставриды и Арбузова лежали на столе. Личное дело Арбузова Германа Софокловича было идеальным. Ни сучка, ни задоринки. Без каких-либо изъянов.

— Смотри, — заметил Исайчев у него в биографии сказано, что родители похоронены в посёлке Кодино Онежского района Архангельской области. Он там вырос, школу закончил и уехал учиться в Архангельск. Мы сто процентов уверены, что Чудь — это беглый Ефим Мессиожник. Если Мессиожник присвоил документы каким-либо образом исчезнувшего Арбузова, это легко устанавливается. Нет! Наш злодей не настолько глуп, чтобы использовать документы местного жителя. Это обязательно должен быть приезжий.

— А я надеялся, — разочарованно хмыкнул Русаков, но взглянул на Михаила смеющимися глазами, сказал, — шучу! Он, конечно, зануда и педант, но может быть с нами так и надо иначе гаечки и шурупчики крутится перестанут… Давай дальше…

В папке «Личное дело. Ставрида Пантелеймон Львович» хранились аккуратно подшитые немногочисленные листочки: трудовой договор, копия приказа о приёме на работу и копии приказов о перемещении, поощрениях. Отсутствие остальных документов объяснялось записью: в период с 1926 года по 7 декабря 1988 года проживал в Армянской ССР в городе Спитаке.

Русаков недоумённо взглянул на Исайчева:

— Вот тебе бабушка и Юрьев день…

Исайчев, как всегда, в минуты растерянности снял очки, потёр указательным пальцем переносицу, размышляя, сказал:

— Что мы имеем? Шиш мы имеем! Если это соответствует действительности, то отсутствие документов объясняется просто — землетрясение! Там камня на камне не осталось. А после развала Союза Армения и вовсе перестала отвечать на запросы — это я точно знаю по прошлой работе. Но под это дело, можно себе любую биографию состряпать… Ты что о нём знаешь, Александр Егорович? Вспоминай всё! Твой батя с ним дружит. Вы же не только по работе общаетесь. Надо Егора Ильича расспросить.

— Не надо! — отреагировал Русаков, — во-первых, батя к Ставриде трепетно относится. Во-вторых, у меня отец прямой, как рельс и на его лице всё проявляется мгновенно. А если Ставрида — Чудь, то он моего старика быстро просчитает. И непонятно, как отреагирует. Давай дождёмся звонка Ольги, возможно, что-то прояснится.

— Слушай, Сашка, ведь Ставрида, я слышал, часто у вас в доме бывает и вроде недалеко живёт, так?

— Ну-у? К чему ты клонишь?

— Позвоню-ка я Роману, пусть проверит хату на жучков. Думается есть они в доме. Уж больно сведущ, господин Чудь о наших разговорах. И Ася, и Валентин тому доказательство.

Чудь возвращался в городскую квартиру с острова. По дороге налетела метель. Самая противная какую можно себе представить: с ветром, мокрым снегом. Снег лепился к лобовому стеклу, и дворники едва-едва справлялись. На трассе по обочинам стояли машины, они были похожи на белые, пыхтящие выхлопными трубами броневички: без окон и дверей. Вероятно, дальше замёты совсем закрыли дорогу. Чудь услышал по радиоприёмнику специальное сообщение, касающиеся его трассы: спасатели уже пробиваются к ним и здесь же водителям рекомендовали встать на обочину в ряд ближе друг к другу, чтобы не мешать спецтехнике, включить противотуманные фары и ждать. Метели в их крае явление нередкое, поэтому уговаривать никого не надо, и водители дисциплинированно становились в ряд. Чудь не волновался. Он знал погодные капризы своего края и отправлялся даже в самую короткую поездку с максимально наполненным баком. В салоне постоянно имелась дополнительная тёплая влагостойкая одежда — это на случай, если придётся, чтобы не заглох двигатель, выходить очищать выхлопную трубу от снега. В печке обогрева салона Чудь был уверен и, отложив сиденье, укрывшись пледом, расслабился, прикрыл глаза. В такие минуты он старался вспоминать приятное. Когда-то совсем давно в Архангельске у него имелся маленький антикварный магазин. Чудь купил его у старого бездетного еврея на деньги, вырученные от намытого золота. Их хватило не только на помещение магазина, но и на покупку товара у того же еврея. А ещё Чудь дважды ездил в Сартов. Оттуда привёз припрятанное в надёжном месте ценное имущество, добытое на Сенном базаре у старушек и стариков. Естественно, в Сартов он приезжал с другими документами, сильно осторожничал и не смущал своим присутствием даже самых близких по прошлой жизни знакомых.

За два года существования магазина, Фима, наедине с собой он всё ещё называл себя этим именем, приобрёл известность у коллекционеров, как антиквар знающий толк в старине. Мессиожник любил своё детище, восхищался им. Каждое день, прибежав на работу, ближе к семи утра он обходил торговый зал с мягкой фланелевой тряпочкой и тщательно протирал экспонаты. Он не называл товаром, то чем заполнялся магазин. Он называл это «экспонатами». Наведя лоск, Мессиожник проверял на специальных приборах температуру воздуха и влажность. Эти параметры должны строго соответствовать определённым величинам. Если что-то не так, Фима чуть подкручивал или, наоборот, откручивал крантики на батареях, снимал или, наоборот, накидывал на их горячие рёбра мокрые из толстой шерсти, специально связанные на заказ, тряпицы. В зимний период на двери магазина висела табличка: «Граждане, не задерживайте двери — экспонаты не любят холода». Мессиожник с удовольствием вдыхал чуть затхлый воздух зала и чувствовал себя вполне счастливым, ведь главным для него была не денежная выгода: запаса мешочков с золотым песком хватило бы до конца жизни. Главным было общение с избранными. Таковыми Ефим считал тех знатоков и ценителей, которые посещали магазин регулярно. Они проводили время в беседах за чашкой кофе или хорошего чая, обсуждали выловленные Фимой на блошиных рынках вещички. В то время он объездил много городов и это тоже было страстью. Мессиожник упивался свободой, возможностью бывать, где хотелось, копаться в развалах рынков, ловчить, зная истинную цену вещи, покупал её за бесценок. Он жил так, как мечтал. Ему не надо было выбирать между войной и бесчестьем, он выбрал покой и получил его. Но однажды…

Чудь поморщился: воспоминания о том дне приносили физическую боль. А куда деваться? Это было, было в его жизни…

Утро злополучного дня выдалось солнечным и воскресным. Ефим ожидал важного клиента — профессора местного университета. Специально для него Мессиожник добыл на рынке Хабаровска, куда он недавно летал, старинный мужской перстень. Профессор любил одеваться изысканно и заказал Ефиму что-то в этом роде. От перстня веяло благородством и энергетикой роскоши, богатства. Ефиму хотелось оставить перстень себе, но он понимал, что такие вещи нужно уметь носить, сочетать с другой одеждой из гардероба. А этого Мессиожник не умел. Он одевался дорого, но безвкусно, да и цена, которую он хотел получить за перстень была слишком соблазнительной.

Любуясь в глубине зала ювелирным изделием, Ефим заметил, как у витрины магазина остановились двое мужчин в форме лётчиков спасательной авиации. Один из них указывал пальцем на приглянувшийся экспонат.

«Опять придётся протирать витрину, — сморщившись, с неприязнью подумал Мессиожник, — что за манера тыкать пальцами в стекло?». Он уже решил выйти и сделать мужчинам замечание, но что-то его остановило. Ефим крадучись подошёл и встал у витрины внутри магазина так, чтобы его не было видно, но слышно, о чём говорят летуны.

— Слушай, Женя, — сказал тот, что наклонился к витрине: его лица не было видно из-за козырька фуражки, — именно такую панагию с бирюзой хочет моя супруга. Она у меня по знаку зодиака Стрелец и её камень бирюза. Сколько по магазинам смотрел, нигде панагию с бирюзой найти не мог, а тут на тебе — в антикварном прямо на витрине.

— В том то и дело, — отозвался тот, что разглядывал оленьи рога, — определяющие слово в «антикварном». Она наверняка стоит как чугунный мост. Ты лучше посмотри какие рога… Борька, вот такие рога нам наставляют наши жёны, пока мы здесь геройствуем.

— И всё же пошли приценимся, — предложил тот, кого назвали Борькой.

Ефим быстро переместился на своё обычное место — за прилавок.

Когда офицеры вошли и огляделись, тот, кто отзывался на имя Женя, глубокомысленно произнёс:

— Тсс! Деньги и ценности любят тишину…

Второй, соглашаясь, кивнул — это был не кто иной, как Борис Романовский. Ефим узнал его. Борис почти не изменился: по-прежнему сухощав и прям как стрела, только сняв фуражку, обнажил совершенно седую голову со слегка поредевшими волосами, также голубоглаз, только посередине лба пробила дорогу глубокая морщина. Он взглянул на продавца, и после короткой паузы, едва сощурясь, спросил:

— Скажите, панагия на витрине дорого стоит? Моя жена Аэлита давно хотела такую.

Ефиму показалось, что имя жены Романовский выделил нарочито. Мессиожник резко выпрыгнул из-за прилавка и слегка подскакивая, чтобы не обнаружить давнюю хромоту, помчался к витрине, стараясь быстрее повернутся к Романовскому спиной. Ефиму необходимо было взять себя в руки и он хриплым голосом, нарочито увеличил акцент, пробубнил:

— Будем посмотреть. Вам какая пришлась по вкусу? Их здесь две.

У витрины ему удалось подавить внутреннюю истерику и немного успокоиться.

— Меня интересует та, что с бирюзой, — пояснил Романовский, опершись локтем на прилавок. На его лице играла ироническая улыбка.

— Не хочу вас расстраивать, но эта вещица дороговата… — не оборачиваясь, отозвался Мессиожник. Он делал вид, что копается с неподатливым витринным замком. — Но мы можем договориться о рассрочке…

Услышав сумму, Романовский удивлённо поднял брови:

— Жаль! Даже в рассрочку она, в данный момент, не по карману, — немного подумав, добавил, — не могли бы вы её попридержать. Постараюсь собрать деньги и зайду в конце следующей недели.

— Конечно! Попридержу… — оставаясь у витрины, кивнул Ефим.

Уже на выходе Романовский обернулся и как бы невзначай, сказал:

— Мне показалось, мы раньше были знакомы. Но по визитке у вас на груди понял — это не так. Запишите — моя фамилия Ро-ма-нов-ский. Не отдавайте панагию никому другому… и передавайте привет общему знакомому.

Когда посетители ушли, Ефим закрыл магазин. Он не помнит, как долго сидел на табуретке, опустив плечи. Когда очнулся за стеклом витрины была ночь. Слёзы текли по его щекам. Он беззвучно плакал, мелко подрагивая телом — это было второй и последний раз в его взрослой жизни. Первый, когда замерзал на берегу в землянке, после побега из дома Майры. Тогда он плакал не от холода и голода, а от страха новой жизни, о разрушенной любви. Сегодня он плакал о настоящей, но с этого момента прошлой жизни и разрушенной мечте. Только тогда его слёзы рождали желание жить и доказать всем свою исключительность, а сейчас только желание ненавидеть.

Ефим понимал, что Борис Романовский узнал его и собирается вернуться, но не с чем, а с кем? Его мир покоя разрушен. Случай! Всего лишь случай и дальше пустота и яд в душе, отравляющий и мешающий жить спокойно. Он должен исключить случай. Разделиться, размножиться и быть везде непохожим. Однажды он видел, как отложила яички в песчаном гнезде змея и через некоторое время из него выползли три змея различного окраса. Теперь он станет змеем с холодной кожей и без эмоций. Он будет повсюду. И пусть попробуют на него наступить. Он готов уничтожать, он готов мстить за свою сброшенную кожу.

Утром Мессиожник позвонил старому завистнику Лёве Лазерсону и, проглотив ком в горле, выдавил:

— Лёва, проезжай. Принимай магазин…

Стук в боковое стекло выкинул Чудя из воспоминаний. Человек в форме спасателя, сообщил:

— Можете ехать. До вас расчищено. Поспешайте… метель не утихает, опять засыплет… Счастливого пути?

Человек отошёл от машины и, прощаясь, взмахнул рукой в перчатке с кожаной крагой. Чуть включил обогрев стёкол. Пока наледь стекала медленными слезами, старик дотянулся до бардачка, вынул предмет, завёрнутый в бархатную тряпицу, не спеша, распаковал. На его коленях лежал деревянный Мяндаш. Чудь смотрел на него слезящимися глазами, тихонько шептал:

— Вот и исполнилась последняя мечта… Теперь Мяндаш мой! Мяндаш — идол, легенда. Человек-олень! Чего ещё хотеть?

Старик погладил фигурку, смахнул с неё что-то только ему видимое, блаженно улыбнулся:

— Ну вот… значит, ещё поживём. Говорят, твоему владетелю ты даришь ещё несколько лет к годам отпущенным богом. Недаром я так хотел тебя… Хотя?! — благостная улыбка исчезла с лица старика, — врут, наверное! Тот, у кого ты был, ушёл раньше, чем ему было намечено. Коррективы внёс я! Жаль пришлось истратить таблетку, а я думал оставить её для себя. Сыскари наступают на пятки, сочиняют будто Кузьма не в разуме, но я-то знаю, что он ушёл с ними на своих ногах… Пора… пора прятаться в берлогу…

Чудь аккуратно упаковал фигурку. Вернул её на прежнее место в бардачок. Затем снял машину с парковки и, нажав педаль газа, тронул автомобиль с места. Он ехал в Холмогоры.

Ольга позвонила Исайчеву через три часа. До шахматного поединка со стариками оставался час.

— Слушай внимательно, Миша. За то время, которое ты дал, я не могла накопать много, но всё же… Здесь ничего о нём нет, помимо периода с 1988 года. Но! Пантелеймон Львович Ставрида действительно вывезен после землетрясения из Спитака раненым и без документов. Все его сегодняшние параметры записаны и оформлены с его слов. После излечения он не возвратился в Армению, а уехал качать нефть сюда в Холмогоры. Здесь закрепился и начал жить сызнова. За тридцать два года пребывания: двадцать два года добросовестного труда на благо нашей Родины и десять лет заслуженной пенсии. Естественно, в деле только документы, отмечающие добросовестный труд. Я бросила копаться в бесконечных благодарностях, грамотах и прочих бумажках и позвонила Армине Арутюнян — моей однокашнице. Она служит адвокатом в довольно известной в Ереване конторе. Кое-что она мне отыскала. По переписи населения последняя проводилась в 1979 году, Ставриде тогда было сорок восемь, человек с такой фамилией в Армении не проживал. В своей биографии он указал, что родился в Спитаке и жил там. Спитакский архив не сохранился. Фото, которое ты мне переслал, её спецы запустили в машинку и нашли трёх приблизительно похожих индивидуума. Из них один серб и два русских. Фамилии у всех трёх другие. Кто похож больше всего — серб Драган Джокич с интереснейшей биографией… Знаешь, кто он по профессии? Ни за что не догадаешься! Он кинолог! Правда, по профессии не работал. Но навыки — то остались. То есть он знает, как дрессировать собак.

— Погоди… погоди… если он Чудь, — Исайчев присел от неожиданной мысли, — получается, что мы всё это время идём по неправильному пути. И Чудь не Мессиожник. Тогда при чём здесь Романовский? Как и где они могли наткнуться друг на друга, чтобы этот серб так его ненавидел?

— В том то и дело, что могли! Ставрида был начальником отдела нефтеразведки, а Романовский несколько лет служил в спасательной авиации. При чём здесь, на Севере. Мотался вахтовым способом. Полгода здесь, полгода в Сартове. Помнишь, об этом говорила Аэлита Ильинична Романовская — вдова. Я подсчитала первые два года пребывания на Севере Ставрида и Романовский могли встречаться. Правда, в то время Пантелеймон Львович ещё не был начальником. Ну всё равно могли же, могли! Нужны отпечатки пальцев. У тебя вроде шахматный турнир со стариками? Ты говорил, отец Русакова договорился сегодня со Ставридой? Давай работай… жду…

В кухни-столовой дома Русакова было тепло, пахло свежеиспечёнными пирогами и дыней. Егор Ильич суетился у обеденного стола, расставлял тарелки:

— Вы не в курсе Сашок приедет или, как всегда, нефтью поужинает? Надо ему позвонить, сообщить, что друзья с южных промыслов с оказией самаркандскую дыню прислали.

Исайчев, распластав руки по спинке дивана, наблюдал за стариком.

— По поводу Александра Егоровича ничего сказать не могу. Он у вас человек занятой. А где ваш дружище, Егор Ильич? Опаздывает?

Русаков-старший досадливо махнул рукой:

— Суматошный он! С пустыми руками не придёт, поехал в магазин за коньяком.

— Вы его давно знаете? Он, вообще, кто?

Старик задумался, присел рядом со столом на скамейку:

— Он хороший человек. Тридцать лет его знаю. Прибыл к нам после землетрясения в Армении. Там все родные под завалами погибли. Привыкал тяжело: из пламени, да в полынью. Семью новую завёл уже после пятидесяти. Взял женщину с кондитерской фабрики. Сладости терпеть не может. Любит селёдку и пироги с зелёным луком и яйцами. Ещё любит собак. Сколько их у него за это время перебывало даже не сосчитаю… Сейчас две хорошего качества овчарки. В тех краях армяне уезжают по разным городам и весям фруктами торговать, а не армяне делают остальную работу. Ставрида, не армянин, посему на хлеб зарабатывал горнодобывающим делом. Сюда приехал, в нефтянку пошёл. Оказался мужиком с мозгами. Быстро пробился, на пенсию уходил с должности начальника нефтеразведки.

Звонок прервал Русакова-старшего, и он суетливо побежал открывать дверь.

После небольшой паузы в кухню вошёл огромного роста мужик. На его фоне отец Русакова выглядел неказисто и едва-едва доставал ему до плеча. Руки нового гостя были заняты холщовыми сумками. Поставив их на пол, мужчина протянул Исайчеву огромную раскрытую ладонь:

— Пантелеймон! Вы я знаю следователь Исайчев по имени Михаил.

Исайчев с опаской вложил свою руку в протянутую ладонь гостя и ощутил себя недомерком. Рукопожатие было нежным.

— Извините за опоздание. Пурга. Ели пробился.

Он нагнулся и извлёк из сумки бутылку армянского коньяка, бухнул её на стол:

— Лучший напиток в мире! — оглядев приготовленное угощение, заревел, — ух ты! Селёдочка-а-а!

Ставрида печально посмотрел на бутылку коньяка, махнул рукой,

— Селёдочку с коньяком? Перевод продукта! Егорка у тебя водка есть?

Егор Ильич утвердительно кивнув, пошёл к шкафу.

Ставрида ещё раз нагнулся и вытянул из сумки красный сетчатый мешок с апельсинами и кулёк с виноградом:

— Теперь это ваш закусон к коньячку. Остальное мне к водочке… Люблю вкусно пожрать…

Исайчев за обедом наблюдал за Ставридой: как он ест — жадно, ненасытно, но аккуратно, видно было наслаждается мужик едой, как смешно отдувается и опять тянется к облюбованному куску пирога с яйцом и луком, как причмокивает, опрокинув в себя рюмку водки, как подмигивает, поощряя к еде других. И чем дольше Михаил наблюдал за Пантелеймоном Львовичем, тем яснее ему становилось, что этот старик не может быть Чудем, кем угодно может, но не Чудем. Он не совпадал ни по одному параметру. Ещё одна ниточка утонула в болоте сомнений. Исайчев вышел из-за стола и направился в туалетную комнату. Там он извлёк из кармана сотовый телефон, позвонил Ольге:

— Копилка, по Ставриде раскопки заканчивай. Это не он. Не стоит терять время. Ты хотела прислать ещё фото сомнительных ветеранов? Высылай! Сейчас сядем играть. В первой партии по жребию сражаются старики. Пока они заняты, я могу посмотреть то, что ты пришлёшь.

Покинув туалетную комнату, Исайчев застал Егора Ильича и Пантелеймона Львовича на угловом диване в гостиной. Они расставляли на доске шахматы. Михаил пристроился рядом.

— Ну что злодея поймали? — спросил Ставрида не поднимая от шахматной доски взгляда, — или птица «глухарь» пролетела?

— Какого злод-д-дея? — поперхнулся Михаил, изобразив непонимание в голосе и во взгляде. — Что вы имеете в виду?

— Да бросьте, молодой человек. — Ставрида стрельнул хитрым взглядов в Исайчева, — про то, что банду старателей ищите многие знают. Ровно с тех пор, как одного из них в кафе сцапали. Сами же проговорились. А уж то, что кто-то из банды среди наших старичков окопался, сами допёрли. Бабки и дедки уже вторую неделю, как борщ в кастрюле кипят. Говорят, будто нездешняя женщина, имеющая к вам отношение, сидит в Совете ветеранов и перебирает личные дела.

Исайчев недоумённо пожал плечами:

— С чего вы решили, что эта женщина из наших?

Ставрида поднял указательный палец, громыхнул:

— Наши Штирлицы начеку! Они знают всё! Особенно когда вы приносите в Совет ветеранов, где данная дама личные дела слюнявит, пирожные и нежно приобнимаете её за плечико… Чё уж тут скрывать? Нас-то с Егором думаю из списка подозреваемых вычеркнули?

Исайчев округлил глаза и, наигранно удивляясь, спросил:

— С чего вы взяли, что дама имеет ко мне деловое отношение? Может она свои вопросы решает? Может она из соцслужбы? Может у меня командировочный роман? А?

— Может быть… может быть… — переставляя шахматную фигуру, отозвался Ставрида — только ни в одной из соцслужб города данная дама не работает и прилетела она из столичного града Москвы. Думаем из того же департамента, что и вы, — Ставрида, рассматривая ряды фигур, воскликнул, — Егор, ты как шахматы расставляешь? Это ж не шашки? Что-то сегодня рассеян, дружок. Иди передохни, — и развернувшись огромным телом к Исайчеву, добавил, — ну что, герой, готовы сразиться со мной на шахматной доске?

Исайчев с удовольствием занял место Русакова-старшего исправил выставленный Егором Ильичом ряд фигур:

— Давайте попробуем! Вопрос можно?

— Валяйте!

— Кто же вам в клювике такую разнообразную информацию принёс?

Ставрида усмехнулся:

— Из нескольких клювиков добыто. Председатель Совета прямиком нам с Егором в уши доложил. А пока я в пурге в пробке сидел, дружок из Еревана позвонил и сообщил о вашем интересе персонально ко мне.

— Даже та-а-ак?! — удивился Исайчев.

— А как вы думаете? — вскинулся Ставрида, — ровно через пять минут после звонка вашей сотрудницы в Армению, мне мой дугогодишњи пријатељ[35] сообщил об интересе некой дамы. Звонок был из Архангельска, и её абонент называл даму именем Ольга.

Михаил откинулся на спинку дивана и с интересом посмотрел на Ставриду, подтолкнул:

— Продолжайте…

— Всё что я в своей жизни натворил не так уж и страшно, а за давностью лет неподсудно. Последние тридцать лет я честный человек со множеством достоинств. Даже перед собой все грехи искупил. Медали за доблестный труд на моей груди заслуженные. Я не Ставрида Пантелеймон Львович, я серб Драган Джокич, но сегодняшнее имя вросло в меня и теперь оно моё и собрано из имён моих друзей. В сорок четвёртом году тринадцатилетним мальчишкой в качестве сына полка вступил в коммунистические партизаны Тито. В конце 1944 года советские войска заняли территорию Сербии, которая была вместе с другими частями освобождённых стран преобразована в Социалистическую Республику Сербия в составе Югославии. Тогда я перебрался в Армению и там осел. После землетрясения всё потерял, прибыл сюда. Начал новую жизнь. Катастрофа в Спитаке дала такую возможность, чёрт бы её побрал! Решил: раз новая жизнь — пусть будет новое имя. Зато мои фронтовые друзья, опекавшие в партизанском отряде: Васька из Астрахани по прозвищу Ставрида, Пантелеймон Карягин из Вологды, Лев Гриневич из Бобруйска возвращаясь на родину, и прихватившие меня с собой, остались во мне своими именами. Мы с ними набедокурили по молодости, но это от неустроенности и голодухи. Вопросы ещё есть?

— Нет! — мотнул головой Исайчев, — вы, Пантелеймон Львович, ещё до начала игры поставили мне мат.

Ставрида тяжело поднялся и, обращаясь к Русакову старшему, бросил:

— Пойду я, Егор. Что-то устал сегодня. Долго в пробке стоял и сейчас сердце щербит. Тяжело даются воспоминания…

Исайчев вскочил, чувствуя вину, попытался что-то сказать в оправдание, только не знал что.

— Пант…

Но Ставрида махнул рукой:

— Не торопись, парень, твоей вины нет… Пойдём лучше, проводи до дома. Я с Беломорья рыбки свежей привёз. Нам с матерью многовато, поделюсь.

По тропинке, занесённой снегом, Ставрида шёл тяжело, не поднимая ног, оставлял за собой две глубокие борозды. В доме уже в предбаннике кликнул жене:

— Ксюша, принеси из холодильника пакет с камбалой, поделимся с соседями…

Вручив пакет и, закрывая за Исайчевым дверь, тихо с явным сомнением сказал:

— Я видел его… однажды… — старик в раздумье закусил губу, нерешительно потоптался, — он странному мужику пенициллиновый пузырёк с «рыжьём» передавал. Где взял? — Ставрида вздохнул, пожал плечами, — хотя… может купил… приспичило… А чё приспичило? Оговорить человека боязно, но тогда лицо у него было такое… такое…

— Како-о-ое? — эхом отозвался Исайчев.

— Помолодевшее… гладкое… и крысиное…

— Кто?

— Кто? Не скажу. Может это случай такой был, не знаю. Сами ищите. Фотография его на нашем стенде в конторе есть. Присмотритесь…

— Давно он «рыжьё» передавал? — спросил Михаил, придержав дверь.

Ставрида с силой дёрнул створку и когда защёлка клацнула, крикнул:

— Дня через два после вашего приезда… Всё! Уходи! Итак, тошно…

Михаил едва не выронил пакет с рыбой, отступил на шаг, тут же присел на ступеньку крыльца, вспомнил: он сделал несколько фотографий со стенда ветеранов в штабе нефтеразведки. Правда, немного, только те лица, которые приблизительно подходили под описание Калашникова и Валентина. Принялся листать снимки, внимательно разглядывая каждый. Стоп! Что это? Не может быть?!Его привлёк вовсе не человек, а то что он увидел на фотографии. Только рассмотрев заинтересовавший его объект, Михаил перевёл взгляд на человека, ради которого был сделан снимок. Сердце застучало, пробиваясь сквозь кожу виска. Михаил глубоко вздохнул, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Мысль лихорадочно металась, закручивала в клубок всё, что до этого было разложено в голове по полочкам. Едва успокоившись, Исайчев достал из кармана телефон, для служебной связи и набрал номер Романа Васенко, а когда соединение состоялось, сказал мгновенно осипшим голосом:

— Роман, бросай пациента, там есть кому его охранять и быстро к Ольге в гостиницу. Хватай её, вези в аэропорт. Отправляй ближайшим Московским рейсом, уйдёшь, когда увидишь, что она взлетела. Пусть позвонит после посадки. Я брошу ей снимок. Домой будет перемещаться только после моего разрешения… Ты услышал? Ты понял?

— Господи… — тревожным голосом засопела трубка, — до меня только дошло, что это ты… Случилось что? Что с голосом?

— Не тяни время! — взревел Исайчев, — выполняй! Нет! Сначала повтори, что услышал.

Роман повторил, но в конце спросил:

— После выполнения мне куда?

— Возвращайся на пост. Утром позвоню.

Утром Исайчев обошёл дом, покричал Егора Ильича, но тот не отозвался, вероятно, как всегда, встал спозаранку и ускакал по своим стариковским делам. Исайчев ждал звонка Ольги, беспокойство не давало возможности присесть, и Михаил мерил гостиную шагами. Всю ночь Исайчеву не давало покоя его открытие. Теперь, как никогда, он был уверен, что вычислил человека по имени Чудь. Теперь, как никогда, он был уверен, что Чудь это и есть бывший кладовщик планерной школы Фима Мессиожник. Шаг за шагом Михаил продумал план дальнейших действий и сейчас готов загрузить его в голову Романа Васенко. Но звонка Ольги нужно дождаться в первую очередь. Мысль о безопасности жены не давала возможности спокойно идти дальше. Михаил рассчитал: время в пути два часа, самолёты на Москву из Архангельска летят каждый час, значит, если Роман в точности выполнил его указания Ольга уже на месте. Она точно ждёт, когда я проснусь… Голову оторву, когда увижу…

Исайчев взглянул на часы: 6:57 утра. Через три минуты она должна позвонить.

Кукушка в настенных часах высунула из дупла клювик и у Михаила в руках завибрировал телефон.

— Всё хорошо. — зазвенел в трубке голос Ольги. — Я у Валентина в палате. Кидай фотографию. Ругать будешь потом… Целую…

Завершив разговор, Михаил выдохнул, как обычно, снял очки, пошарил в кармане брюк и, не найдя салфетки, протёр стёкла большим пальцем, водрузил оптический прибор на место. Кофе! Вот что сейчас требовалось. Только после кофе он сможет позвонить Васенко и дать распоряжения. Но Васенко обозначился сам. Вероятно тоже не спалось. Оказалось, звонил из спец санатория. Воспользовался машиной прикреплённой к нему Русаковым. Проводил Ольгу и всю ночь гнал до спец санатория. Директор оказался на месте, и сейчас Роман держал в руках фотографию, которую тому передал Калашников на похоронах его матери. Аркадий Юрьевич сильно удивился интересу гостя к снимку. Сразу уточнил, что снимок сделан ещё до его рождения заезжим собирателем фольклорных песен. Он и раньше видел фотографию, но никогда не придавал ей значения. Мать выпросила карточку на память, угостив фольклориста банкой лесного мёда. На заднем плане лысоватого, с клочковатой непонятной формы бородой мужчину неопределённого возраста в линялой телогрейке никогда не разглядывал и не узнаёт в нём никого из своих нынешних знакомых. Считает, что он попал на фото случайно.

— Погоди Роман, не трынди. Сам знаешь, по дому наверняка жуки ползают. Я перезвоню.

Исайчев накинул на плечи куртку, вышел на крыльцо, глубоко вздохнул морозный утренний воздух. Заметил, что сейчас впервые за последние две недели посмотрел на небо, всё под ноги, да под ноги. Сделав для себя неожиданное открытие о личности Чудя, Исайчев с ужасом представил, насколько он был уязвим. С отъездом Ольги большая часть страхов за её безопасность ушла, хотя впереди было самое сложное: как предъявить людям старика Чудя. Выйдя со двора, Исайчев перезвонил:

— Береги фотографию как зеница око, — предостерёг Михаил, — этот снимок на вес золота. Если при экспертном отождествлении на фотографиях у тебя и у меня будет один и тот же человек, считай мы его нашли.

— У тебя есть фото предполагаемого Чудя? — удивился Васенко, — где взял?

— Взял, Рома, взял…

— Миш, но ты же понимаешь, мало найти старика, его нужно ещё доказательно привязать к Мессиожнику. По золоту свидетель только Калашников. И то, какой свидетель? Ему тоже невыгодно завышать объёмы и брать на себя больше чем хочется. Росомаха не его, значит, кровь на нём мы не докажем. Кстати, когда едем искать место, где он забирал старика с росомахой?

Исайчев, размышляя, мерил шагами длину забора и, приняв решение, сказал:

— К нашей удаче человек на моей фотографии сам себя привязал к Мессиожнику. Сейчас выдвигайся к Асе, я тоже туда подъеду, минут через сорок. Успеешь? Погоди! На второй линии Ольга. Да, дорогая?! — выслушав ответ, Михаил поморщился, — плохо! Правда, если считать, что снимку более пятидесяти лет, не странно… Ладно, пойдём другим путём. Оля оставайся пока в Москве. В Сартове опасно, кто-то ведь из людей Чудя подкинул тебе фото росомахи с угрозами, а телефонную связь у нас ещё никто не отменил. Она всегда быстрее любого транспорта. Поживи у подруги. В гостиницах не оформляйся. Пока родная… Роман, ты здесь?

— Здесь. Узнал Валентин мужика?

— Нет! Но сейчас это не так важно. И ещё: всё о чём говорим в данную минуту остаётся между нами. Понял?

— А Русаков? Он же заказчик и просил держать его в курсе…

— Роман! — рявкнул Исайчев, — я невнятно изъясняюсь? Между нами! Пока не будем знать точно. Скажем дня через три, когда сделаем. Думаю, Ася нам поможет. На твоей фотографии уши у мужика видны?

— Не-а… вся морда лица только анфас… — уныло отозвался Васенко. — А на твоей?

— Не-а… — хмыкнул Исайчев, — зато анфас хорош… Ну, всё! Погнали…

Пока Ася с интересом рассматривала привезённые Исайчевым и Васенко фотографии Михаил вдыхал у открытой форточки морозный, настоянный на запахе морских водорослей северный воздух. У окна чуть подрагивала лапами северная ель. Вершина высокой лесной красавцы сияла в лучах солнца, лучи пронизывали густую хвою, рассыпались золотой пылью, создавая жёлтый трепетный нимб.

«Хорошо! Дышится свободно. Что — то такое разлито в воздухе, хочется его пить… — Исайчев вздохнул глубоко, сердце грело то, что он ухватил важную деталь, которая поменяла весь расклад. — Сашка Русаков обещал рыбалку и охоту — не сбылось, — подумал Исайчев, — хотя… это хороший предлог попросить его дать ружья и отпустить Пашая, походить с нами по лесу. Знакомиться с Чудем без оружия стрёмно».

Ася, подсоединив телефоны Исайчева и Васенко к своему компьютеру скачивала фотографии, когда процесс закончился, заметила:

— Думаю здесь особого оборудования не потребуется. Попрошу ребят они мне кинут сюда на мой «комп» программку «отождествления». Роман, заварите кофейку.

Переговорив с коллегами, Ася вернулась в кровать, спросила:

— Я знаю этого человечка?

Васенко, насыпая в чашки растворимый кофе, кивнул:

— Не могу сказать. Может видеть не видела, а весточку от него в виде ножа в сердце получала.

— Чудь?! — удивилась Ася и откинулась на подушки. — Вот этот парень и мужик с бородой Чудь? Он же мелкий, щуплый какой-то.

— Зато какой злой. Ну что там с программкой? Качает? — Роман разлил кипяток из электротурки по чашкам, одну поднёс Асе. — Извините, сударыня, зернового нет. Будем довольствоваться растворимым… Михал Юрич, пожалуйте кофе пить. Ты что там за стеклом высмотрел?

Исайчев нехотя отошёл от окна, глядя на Асю, заметил:

— Места у вас тут дивные. Вроде были всего-то ничего, а кажется, живём давно…

— Да-а-а, — отхлёбывая маленькими глоточками напиток, расцвела улыбкой Ася, — здесь у нас свобода. А как иначе? Крепостного права в наших краях не было, татаро-монгольского ига тоже. Ни тебе революции, ни Гражданской войны. Чистая Русь! Оставайтесь! Такой природы нигде не найдёте…

Исайчев, сделал последний глоток и, взглянув на монитор ноутбука, заметил:

— Закончился процесс отождествления. Что там? Давай посмотрим.

Ася поставила чашку на прикроватную тумбочку и пододвинула к себе ноутбук:

— Та-а-ак. У этих двух людей на фотографиях совпадают по своему взаиморасположению и конфигурации мягкие ткани головы и свод черепа, брови и верхние края глазниц, глазные яблоки и глазницы, точка переносья на лице и на черепе, основание носа и линия рта. Ребята, это один и тот же человек.

— Ну и кто это? — вскинулся Васенко, сведя брови домиком.

— Погоди, Роман, не гони. Подготовь Калашникова: завтра едем искать место, где он забирал старика с росомахой. Я думаю, он, — Исайчев ткнул указательным пальцем в переданную директором спец санатория фотографию, — уже у себя в берлоге. Надеется, что больше нас не увидит. Уезжать отсюда он не намерен. Стар! Жизнь свою собрался заканчивать в покое и уединении. Хотел ещё и в почёте — не получается. Ну а в покое мы ему не дадим… Слишком много крови пролил бывший кладовщик планерной школы Фима Мессиожник. Пора ответ держать… Да, ещё… Будем уезжать, надо не забыть сообщить директору санатория, что он Костюхин и имеет ещё братьев. Одного здешнего, другого с Волги.

— Двух? — почти в унисон вскрикнули Ася и Роман.

— Да. Тот что с Волги давно живёт в иноземных краях и фамилию убитого Героя-летчика. — Исайчев наклонился к Асе и чмокнув её в щёку, добавил, — всё объясню чуть позже. Выздоравливай северная красавица… о нашем визите ни-ко-му!

— И ему…?! — в недоумении заикнулась Ася.

— И ему! — кивнул Исайчев, — пока ни-ко-му! Лишний ажиотаж только помешает. Сейчас некогда отвечать на вопросы…

Покинув больничку, Исайчев назвал Васенко человека по имени Чудь, увидев растерянный взгляд, спросил:

— Сюрприз? Сюрприз! Я, когда понял, то чуть кондрашка не хватила. В общем, рот закрывай и поезжай готовить Калашникова. Он наш главный свидетель. А мне дорога к Русакову, выпрашивать вездеход и Пашая. Когда определимся с местом высадки, нужен будет ещё и вертолёт для облёта островов.

Больше трёх часов Исайчев, Васенко и Пашай везли Колесникова к месту, куда Чудь привозил росомаху. Оно определялось на языке суши между Двинской и Онежской губой. Ближе к первой. Вопросов друг другу почти не задавали. Ехали молча и угрюмо. Передвигались сначала по лесным дорогам, потом по берегу Двины и, наконец, выехали к морю.

Ледяное рябоватое поле моря, замершего и похожего на чистую скомканную медицинскую марлю, уходило до самого горизонта и уже только там виднелась чёрная полоса открытой воды и цепь островов, хаотично разбросанных и напоминающих маленькие комочки замёрзшей земли разной длины и бугристости.

Кузьма выкинул вперёд руку и щурясь от яркого ртутно-холодного солнца, сказал застоявшимся от долгого молчания голосом:

— Его транспорт появлялся всегда оттуда, слева…

— Транспорт? — переспросил Исайчев, — что ты имеешь в виду?

Калашников поморщился:

— Транспорт — это то на чём везут себя и доставляют грузы… Мне так всегда казалось.

— Юморист самоучка! Чёрт тебя дери… — зло бросил Васенко, — мы, что сюда притащились, твои щекотки слушать? Какой транспорт у Чудя?

— Разнообразный, — бесстрастно ответил Кульма, — по погоде и времени года. С его доходами можно позволить иметь целый парк. И он позволял…

Выбравшись из машины, Исайчев в молчаливой задумчивости пошёл по кромке берега, иногда заходил на лёд, подпрыгивал, пробуя крепость его поверхности, поглядывал на далёкие островки.

— Даже не думайте, Михал Юрич! — крикнул Пашай, — наш транспорт по такому льду не пройдёт. Это здесь он почти ровный. Ближе к островам загромождение толстых вздыбленных льдин. Там только на вездеходе типа амфибии можно пройти. У него шины низкого давления с диаметром больше полутора метров. Проходимость максимальная… С воды на лёд выбирается без посторонней помощи.

— А может попробуем, Пашай? — с надеждой в голосе спросил Исайчев.

— Нет! Я отвечаю за вашу безопасность. Посему нет! — Пашай вышел на лёд и тоже попрыгал.

— Ну-у-у? — наблюдая за Кутергиным, вопросил Васенко, — лед-то твёрдый!

— Да замёрз я! — рявкнул Пашай, — Нет! Звоните Русакову, пусть присылает вездеход «Экстрим». У него в хозяйстве есть. Ходу машине с его проходимостью часа два с половиной — подождём. А если по реке пойдёт, то и за полтора часа управится.

Исайчев нехотя вынул из кармана телефон, выбрал номер:

— Александр Егорович, Исайчев. Сплоховали мы малость… До островов на нашем транспорте не добраться. Пашай говорит у тебя вездеход имеется? Может подошлёшь. Засеки наши координаты по геолокации телефона. Хорошо ждём. Не замёрзнем. Костерок сейчас сварганим. Термоса есть. Передаю…

Исайчев передал трубку Пашаю. Пашай слушал молча, только кивал. Также молча вернул трубку хозяину. Скомандовал:

— Калашникова в машине запрём. Сами за хворостом. Костёр организуем. Иначе замёрзнем.

— Может, мы в машине подождём? — заныл Васенко, — я уже замёрз…

Пашай всплеснул руками:

— Ну вы столичные даёте! Всю горючку на обогрев изведём, назад на палочке верхом поедем? Давай пошевеливай булками… быстро… быстро… согреемся…

Мужчины скоро натаскали сухих сосновых веток и Пашай умело развёл костёр, выставил из машины сиденья и заранее припасённую корзинку с провизией и термосами.

— А ты хозяйственный, — усевшись и вытянув ноги к огню, удивился Роман. — Я не подумал о запасе еды.

— Так, вы же столичные штучки, — усмехнулся Пашай, раздавая бутерброды, — всё бы по верхам скакать. А мы люди северные. Чуть оплошал и трындец — замёрз голодный…

— Что ты заладил: столичные штучки… столичные штучки… Мозги у нас заняты другим, — обиженно отозвался Исайчев.

Калашников, отвернув голову в сторону моря, сидел молча. От бутерброда отказался, а кофе чуть отхлебнул. Спросил неожиданно:

— Мужики, сколько мне по кругу дадут?

Васенко присвистнул:

— Смотря сколько накопают. Сколько накопают — столько и дадут…

Треск костра и молчаливая тишина обнулили вокруг все звуки природы. Не было слышно даже завывание метели, путавшейся в пляшущих верхушках прибрежных сосен. Исайчев посмотрел на бледное смятое лицо Кузьмы, сказал с суровыми нотками в голосе:

— Не дави на жалость Калашников. Ты по кругу виноват. Но если на тебе крови нет — получишь пять-шесть лет.

Кузьма вскинул удивлённые глаза

— Пять-шесть? Не пожизненное?

— За что пожизненное? За объём золотодобычи? Так, его невозможно доказать, если только мешки с золотым песком не найдут — пояснил Михаил.

— У меня нет песка. Чудь золото продавал и мою долю в деньгах на счёт переводил.

— Счёт большой? — полюбопытствовал Пашай.

— Большой… — пригорюнился Калашников. — У меня трое детей и четвёртый на подходе… Их кормить, учить надо.

— У всех дети, — зло буркнул Пашай, — однако, не все за лоток хватаются. Ты вон какой лоб, на нефтянке честным трудом не меньше заработал бы.

— Не учи меня пӱчӧ[36]. Свою жизнь до моих лет дотяни, тогда и пальцем тыкай. Мои учителя ещё всё впереди… — вскинулся Кузьма.

Роман хлопнул в ладоши, прекращая перебранку:

— Брейк! Подеритесь ещё… Счёт у тебя, Калашников, конфискуют. Штраф заплатишь тысяч пять и за недонесение об известных готовящихся или совершённых преступлениях, предусмотренных статьями 102, 103 получишь лишение свободы при всех сложениях и поглощениях до трёх лет.

— 102 и 103, что за статьи?

— Убийство, Кузя! — пояснил Исайчев, — придётся потрудиться на страну в местах … — Михаил огляделся вокруг, растерялся, — куда же тебя сошлют?

— В Африку, — хохотнул Пашай, — чтобы ему жизнь мёдом не казалась.

— Мы забыли, — заметил Роман, — гражданин Кузьма Калашников вроде менту морду набил?

— Так, это когда было? — вскрикнул Кузьма, — и заявление он не подавал?

— Ну повезло тебе Кузьма Калашников, — Исайчев, по привычке снял очки, посмотрел близорукими беззащитными глазами, улыбнулся, — везучий ты человек!

Старатель просветлел взглядом:

— Значит, поживу ещё? И дети при мне вырастут…

Со стороны моря послышался рокочущий шум. Все одновременно вскочили, посмотрели в сторону идущего звука.

— По рокоту мотора вроде вездеход, — заметил Пашай, — но почему с Запада, должен идти с Востока. Заблудился верно.

Рокот становился всё настойчивее и уже можно было разглядеть марку машины. Это был новейший вездеход «Лесник». Огромными колёсами он с лёгкостью перемалывал ледяные глыбы, оставляя усыпанный крошкой след, переливающийся на солнце всеми цветами радуги.

Машина, не выключая мотора, остановилась метрах в тридцати от берега, медленно открылась дверь водителя и по ступенькам спустился человек в камуфлированном костюме и чёрной вязаной балаклаве.

— Это ещё что такое? — сильно удивился Исайчев, встал, подошёл к кромке берега, взмахнул рукой, — подъезжай!

Машина и человек оставались на месте. К Исайчеву присоединились остальные — выстроились в строчку и тоже замахали руками. — Эй! Подъезжай!

Мужчина отошёл на шаг от открытой водительской дверцы, сунул руку в карман и неожиданно резко вскинул её на уровень плеча. Молния, короткая и быстрая выпорхнула из кисти и полетела в сторону берега. Резко свистнув, клинок прошил грудную клетку Кузьмы Калашникова, застыл, не качнувшись, в области сердца.

— Сука! — исступлённо закричал Пашай и ринулся в сторону машины.

Исайчев и Васенко подхватили падающего Калашникова, но помочь ему уже не смогли, он был мёртв.

Михаил и Роман, хлопоча рядом с Кузьмой, не видели, как медленно, не торопясь, злоумышленник сел в кабину и победно гуднув, круто развернулся, погнал машину в сторону островов.

А Пашай всё бежал, падал, поднимался и бежал по пробитой вездеходом колее. Он остановился только тогда, когда услышал шум от другого вездехода, идущего в его направлении со стороны устья Северной Двины.

— Сука! — хрипел Кутергин, растирая слёзы по горящим щекам, — поймаю, разорву в клочья!

Тело Кузьмы завернули в брезент и отправили вместе с пребывшим водителем на машине Пашая в Холмогоры. Предварительно Исайчев позвонил Русакову. Он сообщил о произошедших событиях, а также рассказал об их дальнейших планах — найти место обитания Чудя. Русаков кричал в трубку надрываясь, он запрещал операцию: у преследователей не было оружия для защиты. Но Исайчев сказал:

— Если мы его сейчас не найдём, он уйдёт, Александр Егорович. Уйдёт навсегда. Пашай взял охотничье ружьё. Хочешь помочь, пришли в район островов вертолёт. Всё отбой!

Пашай на большой скорости вёл вездеход, а Исайчев до боли в глазах вглядывался в прибрежный лес. Колея, проложенная вездеходом Чудя, извивалась по кромке острова. Машина то пробуксовывала на береговом песке, то резала колёсами размолоченную ледяную кашу в колее и поднимала фонтаны ледяных брызг. Васенко трясся на заднем сиденье, и тоже до боли в глазах всматривался в пролетающие за бортом кусты; кусты прыгали вверх и вниз, сливались в сплошную серую ленту, разрывались, и тогда мелькали заледеневшие куски обрывистого берега.

На первом острове не стали делать даже остановок, приняли к сведению замечание Исайчева: нужен обитаемый остров. Росомаха живёт где-то на острове постоянно, значит, её кто-то кормит. Болтаться туда-сюда неудобно, стало быть, человек обитает там же. Второй также проскочили, а вот с третьего заметили башню маяка. Туда и направились. Вечерело. В жилую пристройку возле маяка постучали, когда солнце краюшкой виднелось на линии горизонта.

Васенко сунул нос в дверную скважину, тихо произнёс:

— Едой пахнет. Значит, живые есть!

Дверь открыл крепенький дедок с удивлённо распахнутыми глазами:

— Подумал скитник приехал, удивился почему к ночи. Вы тут как?

— Мы к скитнику в гости, да заблудились, — нашёлся Исайчев, — не подскажешь, добрый человек, как к нему добраться.

— Эко, вы взялись на ночь глядя… Разве он сейчас пустит. Вы что же не договаривались? — старик недоверчиво прищурил глаза.

Пашай вышел вперёд, снял с головы шапку, поклонился, заговорил:

— Ачаже сырен огыл. Тый осал скитник. Тудо шуко экшыкше материк ышта. Тудо кучем еҥ-влак тидын толын. Полшен. Мый Кутергин Паша. Ачай, мый палем тыйым. Тый тудым йод.[37]

— Ачай тыйын лӱмет кузе?[38] — спросил, отшатнувшись, смотритель маяка.

— Лаймыр Кемай Кутергин, а шукынжо Кемай Кутергин, — ответил Пашай. — еҥ шинчаште мый мом гына скитник пу![39]

— Кузе?[40]

— Кӱзен шумеке, вигак шӱмышкӧ логалше…[41] — Пашай приложил правую ладонь к сердцу.

— Шӱшкалтен кузе?[42]

— Шучкын шӱшкаш, ачаже…[43]

Старик отступил на два шага вглубь помещения, пригласил:

— Проходите. Я слышал, как свистит его нож. Он бросал его в тело берёзы…

— Скажи, отец, это ты кормил его росомаху? — спросил Васенко.

— Росомаху?! — удивился старик, — Я собаку кормил… Погоди… росомаху? То-то я удивлялся, что никогда, даже в самую грозовую погоду не слышал её лая. Обычно собаки брешут на выплеск молнии. А эта ни-ни… Значит, это была росомаха? Скитник приказал никогда к ней не заглядывать, говорил свирепа… разорвёт! Я и не заглядывал. К чему мне чужие секреты? Он ей хлёбыло привозил сам. Обычно коровий ливер. Я варил и относил. Отнесу. Поставлю и назад. Когда калитку закрою, три раза постучу, она тихонько выходила, чавкала.

— Мыланна ончыктат, ача, вынем тудо. [44]— попросил Пашай.

— Ты что-о-о, сын Кемая?! Вам сейчас туда нельзя. Убьёт. Вы его не увидите, а он вас увидит… Поутру пойдёте, — глядя в глаза Пашаю, добавил, — Уш кая, ия! Опкын еҥлан йӱдвел кудалтенам ыле чапанам огыл? Мый тыланет ача каласен. Тудо ыш ончал, мо тыгай кушкын кугу, лупш дене поньыжын. А мый полшаш…[45]

— Он уйдёт! — воскликнул Исайчев.

— Не уйдёт. Я маяк не буду зажигать. В темноте не уйдёт.

Исайчев громко запротестовал:

— Да вы что-о-о! Маяк не зажигать? А корабли?

Смотритель усмехнулся:

— Не шуми, ветер разбудишь… Мой старый морской волк торчит на острове больше для красоты, чтобы морякам не одиноко было. Они уже давно для навигации радиомаяками и спутниками пользуются. Здешние меня Еремеечем кличут… Стёпка мечи на стол ещё три тарели…

Из-за печки вышел среднего роста крепыш с обритой под ноль головой, рыжими бровями и длинными рыжими ресницами, обрамляющими круглые хитренькие глаза.

Уху с большими кусками рыбы ели молча. На стене хрипло стучали ходики. За окнами падал снег и ложился пластами на еловые лапы, гнул их. Зябко передёрнув плечами, Стёпка отложил ложку, собрал со стола тарелки и сунув под мышку книжку, ушёл за печку. Еремееч подкинул в горнило сушняк, включил в розетку электрический самовар. Его бок отразил скуластое морщинистое лицо с крючковатым подвижным носом и маленькие глазки в тени от кустистых бровей. Старик разлил по глиняным кружкам жгуче-чёрную заварку разбавил её кипятком из мгновенно вскипевшего самовара. По избушке разнёсся знакомый дух летних трав. Еремееч пил чай обжигаясь. Пил прямо из чашки. Капли скатывались по бороде на кожу коричневого подбитого овчиной жилета. Обтерев тыльной стороной ладони усы, Еремееч шагнул в угол, приподнял половицу и вынул из образовавшейся щели карабин. Голубым глазком подмигнуло стёклышко оптического прицела. Проверив затвор, старик сказал:

— Завтра с вами не пойду староват… а его возьмите. С вашим ружьишком только зайцев бить… А сейчас спать. На лавки постелить нечего. Так укладывайтесь… Подушки Стёпка вам принесёт.

Светало. Михаил лежал на лавке у окна. Он не спал и чувствовал, что остальные тоже не спят. На фоне неба рельефнее выделялись деревья смешанного леса. В детстве Михаил любил очеловечивать предметы, он и сейчас видел мрачные ели, гордые сосны, наивные берёзы, спокойные дубки, грустные плаксы-осины — всё было в лесу. Не было только спокойствия. Обманчивая тишина могла разорваться мгновенно. Он готовил себя к этому взрыву.

На рассвете Еремееч, напоив гостей чаем, вывел их на широкую тропу, прежде чем отпустить, сказал:

— Вы не просили, сам хотел дать снегоход, но не дам, шумит очень. Ходу до дома скитника минут сорок. В унтах и весь час пройдёте. Передвигайтесь нешумливо, без разговоров. Если в доме росомаха она вас учует. Я так понял ему терять нечего, так что берегитесь. Пашай шагай вперёди… Ну идите… помогай вам бог… Бренчалки не забудьте выключить…

Снег на острове лежал тяжёлый. До ориентира, о котором вечером говорил старик, шли больше часа. Ориентиром служила полоса густо посаженых елей. Она лучше всякого забора загораживала дом Чудя от чужих глаз. Но забор, оторачивающий дом, всё же был. Высокий из тёсаных кольев. Забраться и посмотреть, что за ним возможности не было. Тревожное напряжение обострило слух. Слышны были только звуки утреннего просыпающегося леса и непонятный металлический скрип, будто кто-то тёр метал о метал. Шли вдоль частокола гуськом пока не наткнулись на распахнутую калитку. Двор был пуст. Что скрипело, поняли сразу, — открытая дверь дома колыхалась на лёгком ветру.

Пашай осторожно заглянул в сени, крикнул:

— Эй, Чудь, выходи! Сдача без сопротивления, зачтётся…

Дом хранил глухое молчание.

Исайчев тронул лапку выключателя, и каморка слабо осветилась. Тридцать серебряных пятен расплылись и вновь сузились до нормальных размеров в его расширяющихся зрачках. Полка с красносельской сканью первой вылезала из темноты.

За спиной Михаила удивлённо задышал Роман:

— Не хрена себе бельчонок натаскал орешков в гнёздышко…

Михаил увеличил накал люстровых ламп, и на него прыгнула с полки лихая русская тройка, распустила искристые перья жар-птица, выплыла белая костяная братина в серебряной оправе, притаились неведомые звери около узорчатых ваз из неповторимой русской филиграни. И на всём великолепии из нежных сканных жгутиков — белые, зелёные, синие пятна яркой эмали со множеством оттенков, обрамленные нежно-голубыми сапфирами, изумрудами или золотыми капельками зерни. Будто в разноцветных сияющих гнёздах, на выпуклых боках ярославских ваз и вятских чаш сияли «птица сирин» и «крылатый гриф», на бирюзовых волнах сольвычегодской эмали купалась «русалка», а над ней мерцали «знаки Зодиака».

Преследователи замерли, увидев тесно сдвинутые окладами иконы.

— Смотрикась, злодей в бога верил, — вновь прокомментировал Роман.

— Не-а, не верил… — отозвался Пашай, выглядывая из-за плеча Васенко, — верил бы в красный угол устроил, а он их рядом с дьявольскими масками поставил.

Разноцветные, пожухлые лики святых, почти все, будто от яркого огня, опустили веки преувеличенных глаз, только ангелы да малютки на руках святых мадонн таращились озорно. А около икон сидели, задумавшись, гримасничали, танцевали и воздевали длани к небу различные безрукие и многорукие божки и тотемы.

— Это ж для него не святые иконы, это богатство на полках и по стенам развешано. — Роман указал рукой на другую стену, — а вот и сам Чудь, вся его сущность…

Из широкого зева полок пучеглазились маски. Деревянные и каменные. Резчики разных веков были на грани сумасшествия или сходили с ума, делая и оставляя эти рожи потомкам. Сумасшедшие и великие, они заставили тёплое дерево и холодный камень выть от пыток и скорбеть об утерянном. Их творения из-под толстенных губ грозились жёлтыми зубами, а тонкие длинные выщербленные рты источали яд и презрение ко всему. Ужас внушали выпученные и провалившиеся в холодную бездну дьявольские очи. Безмолвно вопящие о неугасимой ненависти к кому-то.

— Это его мечта, — едва шевеля губами, произнёс Исайчев и, резко дёрнув рукой, тронул тумблер выключателя. — Вы всё осмотрели?

— Всё, — подал голос Пашай, — ни его, ни росомахи в доме нет. Ушёл.

— А гараж?

— Он пёхом ушёл. Гараж закрыт. Пустых мест нет. Свежих следов шин тоже. От калитки тянется след человека и зверя, но по берегу камень: там следов нет. Я думаю старик в лес пошёл и росомаху забрал.

— Упустили злыдня, — решил Исайчев, — теперь уже навсегда… Судя по дому Чудь мастер устраивать берлоги. Затаился, где-нибудь — не найти. А, может, и вовсе на острове нет. Росомаху под берёзкой прикопал. Денег в карманах прорва и летит себе в дальние края… За тот день, пока искали, и ночь пока спали можно отползти далеко…

— Не-е-ет… — сказал в раздумье Пашай. — Он здесь! Я эту сволочь чую…

— Раз чуешь, пошли… — скомандовал Исайчев.

На развилке разделились. Исайчев с карабином пошёл по левой тропинке. Васенко и Пашаю с ружьём приказал идти направо, подстраховывать друг друга.

Васенко тащился за Кутергиным по кромке осинника, едва передвигая от усталости ноги. Пашай, не дожидаясь Романа, вышел вперёд. Васенко засовестился, подобрался и попытался не отставать от Кутергина. Тот шёл, слегка ссутулив плечи и опустив лобастую голову, густо покрытую тугими светло-рыжими завитками. Куртка обтягивала широкую, одинаковую в плечах и талии спину, ноги в унтах осторожно ступали по замершей траве, присыпанной снегом. Роман всматривался в землю, но никаких следов не замечал и поэтому, пристроившись сбоку, поглядывал на идущего по следу северянина. Изредка подёргивая красноватым, облезшим на солнце носом, Кутергин похмыкивал, а в широченных, юношеских плечах, в длинных опущенных руках, в толстых пальцах, полусжатых в кулак, чувствовалась скрытая, дремлющая сила. Пашай нагнулся, и в выражении его лица Роману почудилось что-то хищное. «Такой, действительно, порвёт на куски, — подумал Васенко, — и я не смогу удержать».

На другой тропинке, обогнув колючий кустарник, Михаил остановился возле берёзы, колупнул на её коре серый замерший прошлогодний лишай, вгляделся в заросли осинового молодняка. В ладонь упала невесомая чешуйка — светленький остекленевший отмёрыш. Он поднял руку на уровень рта, дунул…

И тут увидел человека…

Росомаха волочила затупленный нос по земле, принюхиваясь к чьему-то следу, а хозяин сдерживал её поводком. Он шёл без ружья, перчаток, в расстёгнутой, будто одетой второпях куртке, не чувствуя укусов холода.

— Егор Ильич! — в голосе Исайчева не было удивления.

Росомаха вскинула клиновидную голову и напролом, через колючки, потянула хозяина к окликнувшему их человеку. Метрах в десяти застыла, напряжённо подрагивая ляжками.

— А я как раз вас ищу. Вы больны? Вам плохо? — спросил Михаил, глядя в пустые, отрешённые глаза старика, увеличенные линзами очков. — У меня во фляге спирт. Хотите? — предложил Исайчев, не решаясь подойти, глядел на старика, а видел росомаху: беловатое пятно на лбу вытянутой морды, прижатые маленькие уши, жёлтую полоску, убегающую от груди к лохматому короткому хвосту.

— Ты всё же вычислил меня, следак? Как? Где я прокололся?

— Вы, Егор Ильич, слишком гордились своими фантазиями, выпячивали их напоказ. Широко преподносили придуманную боевую юность, обставляли её документами, фотографиями.

— Моя юность не фантазия! — взвизгнул старик, — я…я…я… с шестнадцати лет…

— Да бросьте вы, Ефим Абрамович! В шестнадцать лет вы работали кладовщиком в планерной школе. Там и поймали на подлости лётчика Костюхина, а когда вас разоблачил Борис Романовский, бежали сюда… Вы ведь за это убили его?

— Что ты мелешь, следак? Кто тебе поверит? Какой я Ефим Абрамович… Фу! Кладовщик планерной школы… Какой школы?

— Сартовской планерной школы, — даже более спокойно, чем надо пояснил Исайчев.

— Сартовской? Не путаешь? Сын у меня учился в Сартове в юридическом институте на одном с тобой курсе, говнюк. Я в Сартове никогда не был…

— Были, Ефим Абрамович с самого момента рождения и до побега сюда, совершив военное преступление. Вы сами предоставили нам документ — ваша фотография на фоне планера…

— Ну и что? — оборвал Исайчева старик, — такие фотографии есть у всех курсантов планерных школ Союза.

— Только не у всех за спиной радиовышка с именем АЭЛИТА написанное буквами азбуки Морзе. Такой вышки, как вы понимаете, больше нет нигде…

Старик вперил в Исайчева ошалевший взгляд, спросил, медленно прожёвывая слова:

— Ка-а-кая Аэлита?

Михаил кивнул:

— Да-да та самая Аэлита. Жена Костюхина… припоминаете? Романовский в один из своих штрафных дней красил радиовышку и написал азбукой Морзе имя любимой. Забыли или не знали?

Старик, медленно приходя в себя, усмехнулся:

— Не придавал значения… — и зябко передёрнув плечами, добавил, — прости папа, забыл, как ты учил: мозгов обычно не видно, но, когда их нет — хе-хе-хе! — он резко дёрнул язычок замка, застёгивая куртку, вскинул подбородок, — ну приврал немного, с кем не бывает? Что можешь предъявить ещё? Стар я даже для военного преступника. Мне два понедельника жить осталось…

— Лукавите, Егор Ильич! За эти два понедельника вы способны ещё кровушки испить. Вам же не хватило крови растерзанных старателей, Романовского. Вы вчера и кровью Кузьмы лёд окропили. Обрадованно окропили… От удовольствия победно гуднуть не забыли.

— Ух ты! Их всех убивали бешеные росомахи. Мне-то зачем? И кто такой Кузьма Калашников? Не знаю… Краем уха фамилию слышал, говорили золотоискатель. Дикое золото хочешь на меня повесить? Не-по-лу-читься!

Старик поддёрнул ошейник росомахи, а она, выражая готовность, заурчала.

— У нас есть свидетели, они подтвердят… — непроизвольно сжимая дуло карабина, сообщил Исайчев.

— Нет у вас свидетелей! — ощерился старик. — Едва живой Валентин? Так, он меня не опознал? — Мессиожник захохотал, издавая тихий булькающий звук. — О, как глазки округлились, удивляетесь откуда знаю? Слышал! Да, да и на заборе моего дома в Холмогорах жучки есть и в сортире. Где хочу, там и ставлю. Мой дом!

— Ну что тут скажешь? Подслушивать, подсматривать, подделывать вы мастак, Ефим Абрамович, только не обольщайтесь. Свидетели найдутся. И про дикую росомаху сказки рассказывать тоже не получится. Росомаха одна и зовут её Ахма, ровно как ту, поводок которой вы держите в руке. Что такое ДНК, вы Ефим Абрамович, вероятно в курсе. В тереме на этом острове её и ваших следов уйма, отказаться вряд ли удастся. Хотя золото и всё связанное с ним нас не особо интересует. Им, убитыми старателями, покушением на Асю, картой перспективных разработок, которую вы купили и в дальнейшем использовали, будут заниматься другие ведомства. Мы приехали по просьбе Шамрая Юрьевича Костюхина — сына Майры и Юрия Костюхина, которого ты отнял у них, имитируя семейную жизнь заслуженного человека. Мы приехали расследовать убийство Романовского.

— Шамрая Костюхина?! Я дал пацану другое имя! Я его воспитал! Он Русаков Александр Егорович, понял, сыскарь! И носит моё отчество и фамилию. Мою — Егора Ильича Русакова.

— Не было на свете такого человека: Егора Ильича Русакова. Паспорт был! Человека не было.

Мессиожник сунул правую руку в карман, устрашающе вытаращил глаза полные безмолвного ужаса, выкрикнул:

— Не было?! Щас, это «не было» достанет пистолет и стрельнёт тебе в башку… беги лучше… беги…

Сердце Исайчева забилось, набирая крейсерскую скорость, но он всё же решился:

— Нет у вас, Ефим Абрамович, пистолета! В вашем кармане монета с профилем Ленина, но он, к счастью, давно отстрелялся.

Из руки Мессиожника выпал конец поводка. Он опустил голову, посмотрел, как плетёный ремешок коричневой змейкой обвил куст. Очки скользнули по серому носу, упали в снег. Старик сделал нерешительный шаг, наступил на очки. Близоруко щурясь, уставился в переносицу Исайчева, зачем-то поднял и опустил руку. Зверь лежал у его ног, утробно хрипел, вздыбленная шерсть перекатывалась на загривке волнами.

Михаил на всякий случай попятился к берёзе, приподнял карабин.

— Попрощаемся, сыскарь, — зарычал старик.

— Бросьте, Мессиожник! Очнитесь, не усугубляйте вину? Взнуздайте, Ахму!

Губы Мессиожника мялись в усмешке, трудно складывались в дудочку и всё-таки образовали полукруглую щель, из этой щёлки вырвался тихий свист.

Резко и неожиданно росомаха прыгнула. Загораживаясь стволами, Исайчев непроизвольно нажал на спусковой крючок. Гром выстрела, удар приклада в пах, оскаленная пасть росомахи, проглотившая сноп огня, тяжёлый толчок в грудь звериного тела…

Ударившись затылком о ствол дерева, Михаил потерял сознание. Медленно сполз на землю, обдирая жёсткой курткой серый лишай на коре.

Ощущение реального вернулось быстро. В глазах ещё мельтешили искры, но он уже видел росомаху, слышал её вой и не понимал, что она делает.

Невыносимая боль ослепила зверя, пуля выдрала кусок мяса из плеча, перебила переднюю лапу. Слепой и хромой хищник метался по маленькой поляне, разбрызгивая кровь, злобно хрипел и жалобно выл. Росомаха подпрыгивала, падала на раненое плечо, каталась на спине, драла когтями мох, остервенело грызла кусты. Попавшая под её зубы молодая берёзка поникла, как срезанная. Мессиожник был на том же месте, только теперь он сидел и торопливо шарил руками по земле, наверное, искал очки.

Росомаха, перекусив берёзку, отпрыгнула и окровавленным боком наткнулась на старика. Сбитый, он упал на спину.

Исайчев видел его ноги между раскоряченных задних лап росомахи. Серая рука Мессиожника вцепилась в серый мох.

Тихий, утробный всхлип срывался с окровавленной морды Ахмы. Наверное, в расстрелянной слепой голове росомахи, потерявшей от боли обоняние и рассудок, ещё хранилась верность хозяину, и побороть её могла только злоба тяжело раненного зверя.

Был какой-то миг оцепенения. Исайчеву почудилось, что он слышит скрип играющего крохаля и звук падающей капли с еловой ветки.

Потом голосом Мессиожника тонко, дико закричал лес.

Исайчев вскочил, перехватил карабин за ствол, размахнулся и со всей силой опустил приклад на выгнутый хребет росомахи…

Исайчев с Васенко тихо отворили дверь кабинета Русакова, вошли. Хозяин сидел за столом вытянув руки, сцепив в замок кисти. Он безучастно посмотрел на вошедших, слегка кивнул в сторону дивана, пригласив сесть. Но ни Михаил, ни Роман не воспользовались молчаливым приглашением. Васенко подошёл к шкафу и, по-хозяйски открыв его, извлёк три стакана. Одной рукой прижал их к груди, а другой захватив стул, поставил его рядом со столом Русакова, на него же водрузил стаканы. Исайчев, повторил манёвр друга со стулом, только усевшись вынул из кармана пузатую бутылку водки, передал её Роману. Васенко сорвал крышку, разлил содержимое по стаканам, наполняя их до середины. Выпили молча. Налили ещё.

— Ты был в больнице? — спросил Исайчев.

Русаков молча кивнул.

— Говорили?

— Не успел… — Русаков взял в руки наполненный стакан и, тремя глотками его опустошил, — он умер…

Тишина, повисшая в кабинете, была густой, ватной и томительной.

Её разорвал удар кулака Русакова по столу и его сдавленный гортанный крик:

— Он ушёл ничего не объяснив! — с силой толкнул свой стакан в сторону Романа, бросил, — налей! Налей!

Васенко вылил остаток водки в стакан Русакова и тот стуча зубами о стекло выпил и это. Посмотрел на Исайчева белесыми, слёзными глазами:

— Мишка, я сын убийцы… Я сын убийцы и государственного преступника! Но мне-то он был хорошим отцом и дедом был хорошим…

— Ты его смягчающее обстоятельство.

— Что-о-о?!

— Он много дел наделал за свою жизнь и только ты его смягчающее обстоятельство… и твои дети. Ты не Шамрай Юрьевич Костюхин и не Александр Ефимович Мессиожник, ты — Русаков Александр Егорович. Ты рос с этим именем и ты его заслужил. Здесь все тебя знают и уважают… Ты сын Майры. Она была замечательная… — Исайчев, положил перед Русаковым, полученную Романом у директора спец санатория фотографию.

Русаков пододвинул к себе снимок, вгляделся в лицо женщины:

— Это моя мама? Она жива? — он вопросительно посмотрел на молчащих мужчин, — понятно… и здесь не успел… А он говорил, что мама при родах умерла, что любил её очень, посему и не женился после её смерти.

Исайчев с Васенко поднялись, Михаил сообщил:

— Сашка нам пора, самолёт через два часа. Жалеешь, что позвал нас?

Русаков пожал плечами:

— Сейчас не скажу ничего… сильно больно… позвоню.