Воспитать в человеке нравственные стремления, сделать его неутомимым борцом за нравственный идеал, так чтобы вся жизнь его служила живым воплощением этого идеала — самое трудное и вместе с тем, быть может, самое важное дело в области воспитания. Воспитание физическое и умственное играют по отношению к нравственному, можно сказать, только чисто служебную роль. И между тем, нигде не сделано так мало и в смысле теоретического изучения, и в смысле практического применения, как в области нравственного воспитания. Это и понятно — задачи нравственного воспитания, захватывая всю жизнь человека, с его как животными физиологическими потребностями, так и высшими духовными интересами, несравненно обширнее и сложнее тех задач, разрешение которых составляет главное содержание трактатов о физическом или умственном воспитании. Но эта обширность и сложность тем более должны бы были побуждать сосредоточить на них как можно больше сил, чтобы таким путем скорее прийти к практическому разрешению этих важных жизненных вопросов. Настоящая статья имеет своею целью уяснить хотя бы в слабой степени существенные задачи нравственного воспитания или, по крайней мере, хотя бы наметить их.

Но, прежде чем говорить о задачах нравственного воспитания, следует выяснить, что именно надо понимать под нравственностью. Это тем более необходимо, что самое слово допускает разностороннее толкование. Читатель может согласиться с нашим определением нравственности или нет, — во всяком случае, он будет знать, о чем именно идет дело, когда мы говорим ему о нравственном развитии. Этим путем будут избегнуты всякие неясности и недоразумения. Но так как цель настоящей статьи не теоретическое выяснение принципов нравственности, а практическое разрешение вопроса о нравственном воспитании, то мы должны при определении понятия нравственности ограничиться только существенно необходимым. Нам придется лишь сжато и кратко формулировать свой взгляд на нравственность, не пытаясь его обосновывать более подробно, иначе это завело бы нас слишком далеко от предмета нашей непосредственной задачи³.

Итак, что же такое есть нравственность? Самый естественный ответ, представляющийся при этом, был бы, по-видимому, таков: нравственность есть стремление к осуществлению того, что является для человека самым высоким, самым святым, самым лучшим, какими бы именами он не называл это высокое, святое и лучшее — правдой, долгом, благом или еще как-нибудь иначе. Но что такое правда, долг, благо? Имеют ли все эти вещи какое-либо значение и цену сами по себе? Не представляют ли они только того или другого нашего отношения к жизни? Не существует ли какой-либо высший критерий, с которым должны сообразоваться и от которого получают свое значение все эти великие слова? Да, этот критерий существует и этим критерием является «жизнь». Самое высшее, самое драгоценное благо и сокровище для человека составляет «жизнь», как та жизнь, носителем которой он сам является, так и та, которая широким потоком разлита кругом него в природе и человечестве. Вне «жизни», понимаемой в самом широком значении этого слова, нет ничего ни святого, ни благородного, ничего такого, что стоило бы желать — от нее одной все получает и смысл, и разумность, и оправдание своего существования. Только то мы называем хорошим, святым, нравственным, разумным, справедливым, что ведет к сохранению этого блага или к накоплению его как в нас, так и кругом нас. И наоборот, все то, что мешает прогрессивному развитию и росту жизни, — все это мы награждаем противоположными эпитетами.

Нравственность поэтому есть не что иное, как сознательное стремление и деятельность, направленные на увеличение общей суммы и напряженности жизни в мире. И так как человек в пределах нашего опыта является выражением наибольшей концентрации жизни в мире, то отсюда становится понятным, почему нравственное поведение имеет своим главным предметом человеческие существа. Но человек может развить наибольшую сумму жизни как в себе, так и кругом себя только в общежитии, т. е. соединяясь со своими собратьями-людьми в одно целое, называемое обществом. Общественные отношения, как мы находим их в настоящее время, построены в значительной мере на началах антагонизма и борьбы и потому только в слабой степени дают возможность для каждой отдельной личности достигнуть полной и широкой жизни. Только гармоническое общество, построенное на началах любви и солидарности, может создать условия для этой полной и широкой жизни, может дать каждой индивидуальности возможность развернуть все свои силы и способности и достигнуть того наиболее высокого и могучего «чувства жизни», которое только в состоянии дать наиболее развитая форма общественных отношений. Вот почему достижение такой гармонической общественной жизни является конечною целью нравственной деятельности как отдельной индивидуальной личности, так и большей или меньшей совокупности таких личностей, — так как наибольшая гармония, достигнутая людьми в своих общественных отношениях, равнозначительна с наибольшею суммою наиболее интенсивной жизни.

Взглянем теперь на дело нравственного развития с несколько иной стороны, имеющей особенно важное значение для всего последующего нашего изложения. Жизнь каждой отдельной личности, насколько она является предметом ее сознательных стремлений, может быть сведена к совокупности тех или иных целей. Чем в большей мере те частные цели, которых достигает в течение своего существования отдельная личность, ведут к увеличению общей суммы и напряженности жизни в мире, составляющему высшую задачу нравственности, тем в большей мере жизнь этой личности приобретает нравственный характер. Эта высшая цель служит как бы для объединения всех отдельных частных целей, которые личность, сознательно или бессознательно, преследует в течение своего существования. В самом деле, если существует высшая нравственная цель, с которой мы должны сообразовать все свои частные цели, какие бы нам не приходилось преследовать, то как прямой вывод из этого необходимо вытекает, что чем более согласованы различные частные цели нашей жизни между собою, тем более нравственный характер получает и наша жизнь. Нравственность немыслима без установления гармонии между многоразличными целями человеческой жизни. Так как все цели могут быть разбиты на две крупные категории — на цели индивидуального характера, предметом которых является само лицо, ставящее цель, и на цели социального характера, предметом которых служит совокупность индивидуумов, вне нас находящихся, — то можно сказать, что установление гармонии между этими двумя категориями целей или объединение себя с остальным человечеством в одно целое составляет высшую задачу нравственности. Итак, выраженный в другой форме, идеал нравственности сводится к установлению гармонии между всеми целями человеческой жизни. К этому надо только прибавить, что самая система человеческих целей не остается неизменной, но постоянно видоизменяется и расширяется по мере развития отдельной личности и всего человечества. На этой формуле мы и остановимся, так как она особенно для нас важна в практическом отношении.

Таким образом, вопрос о нравственном воспитании сводится к выяснению того, что именно нужно делать, чтобы воспитать в ребенке стремление к установлению гармонии везде и всюду, где только представится к этому случай, — стремление, которое, начавшись со стремления к установлению гармонии между двумя какими-нибудь мыслями или даже с еще более элементарных форм, получило бы свое конечное завершение в стремлении установить гармонию между собою и всем остальным человечеством и миром, причем мир и человечество берутся в такой широте, в какой только возможно. Создать такое стремление к гармонии вообще, стремление, которое искало бы все более и более широкого поля для своего приложения, — значит подготовить почву для нравственного поведения человека и сделать его наиболее пригодным для осуществления нравственных задач и целей. Если вы хотите воспитать в ребенке нравственные стремления и выработать в нем нравственный характер, то, не толкуя ему много об отвлеченных принципах нравственности, старайтесь только воспитать в нем стремление отдавать себе ясный отчет в тех целях, которые он себе ставит, и наряду с этим никогда не ослабевающую потребность внести гармонию в этот мир целей, — и вы этим сделаете в тысячу раз больше для выработки из него нравственного человека, чем внедряя в него какой-нибудь кодекс моральных предписаний, имеющий будто бы таинственное, сверхъестественное происхождение. Расширять количество ставимых себе целей, так чтобы эти цели, имея в виду первоначально почти исключительно только нашу особу, распространились бы и охватили постепенно возможно большее количество людей, и в то же время постоянно прилагать все усилия к тому, чтобы между всеми нашими целями была наибольшая возможная гармония, чтобы все они составляли одну стройную систему целей, исключающую всякие противоречия между отдельными целями, входящими в нее в качестве составных элементов, — таков, как упоминалось, высший нравственный идеал человека. Выраженный в других словах, он сводится к тому требованию, чтобы человеческая жизнь, жизнь отдельной личности, была бы наиболее плодотворна по количеству и разнообразию полученных в результате от нее последствий для всего человечества, считая одним из составных элементов этого человечества и самого нравственного деятеля. А каждая жизнь и каждая деятельность тем более плодотворны, чем более достигается при посредстве них целей и чем менее эти цели взаимно исключают друг друга, — потому что стремиться к двум противоречивым целям — значит одною рукою уничтожать то, что было сделано другой, значит напрасно растрачивать свою жизненную энергию. Вот почему только итог жизненной деятельности такой личности, которой в наибольшей степени удавалось устанавливать гармонию между целями, преследовавшимися ею в течение своей жизни, может быть наиболее велик по своим размерам.

Посмотрим же теперь, каким образом, понимая в подобном смысле нравственность, могут и должны быть воспитываемы в ребенке нравственные стремления.

Развитие нравственных стремлений связано с развитием воли, и потому прежде всего следует ответить на вопрос, как должна быть развиваема в ребенке воля.

Воля в том смысле, в каком мы здесь употребляем это слово, есть такая способность действовать, при которой ряд совершаемых человеком действий, прежде его реального осуществления в действительности, имеет идеальное существование внутри его сознания в форме представления себе всех этих действий в той последовательности, в какой он затем осуществляет их на самом деле. Из этого определения, собственно говоря, уже становится ясным, что именно нужно делать для развития воли. Воля, как и всякая деятельность, развивается тем в большей мере, чем больше бывает поводов для ее обнаружения, чем больше случаев, в которых она может упражняться. Вот почему, чтобы развить в ребенке волю, надо пользоваться всякою возможностью, чтобы заставить его действовать согласно поставленной им самим себе цели и пользуясь для этого выбранными им самим средствами. Чем более будет случаев для подобного рода деятельности, тем большее развитие получит и воля. Надо только при этом не упускать из виду следующее практическое соображение. Цель, которую себе ставит ребенок, всегда должна быть практически для него достижима. Достигнутая цель порождает приятное чувство удовольствия, сводящееся отчасти к чувству победы и торжества над препятствиями. Это удовольствие побуждает нас и в следующий раз прибегать к подобному же способу сознательной волевой деятельности и отдавать ему предпочтение перед всякими другими формами деятельности, например, перед деятельностью импульсивной, или в силу привычки, инстинкта и т. д. Если же постоянно случается так, что цель практически недостижима, то последствием волевой деятельности будет неприятное чувство поражения, которое, повторяясь слишком часто, может лишить ребенка всякой охоты затрачивать свои усилия (так как волевая деятельность требует усилий), никогда ничем не вознаграждающиеся, и у него не будет тогда никакого стимула, который побуждал бы его отдавать предпочтение этому способу деятельности перед всеми другими.

Развитие воли в смысле деятельности согласно умственно представляемым себе целям находится в тесной зависимости от нашей способности представления, и потому всякий шаг в развитии последней дает возможность сделать лишний шаг вперед и в направлении развития воли. Чем шире способность представления, тем шире может быть и воля, так как тем шире разрастается и объем тех целей, которые мы можем ставить себе одновременно, и тем более отдаленными становятся эти цели в порядке своего достижения. Если первоначально при слабо развитой способности представления могут ставиться лишь те цели, которые непосредственно сейчас же и достигаются, то с ростом способности представления становятся возможными цели, которые достигаются только на следующий день, следующий месяц, следующий год или даже через несколько лет. Таким образом, с развитием способности представления делаются возможными цели все более далекие и достижение которых требует все больше и больше времени.

Но развитие способности представления обусловливает также и то, что цели, которые мы себе ставим, становятся все более и более сложными, до такой степени сложными, что каждая такая цель не может быть осуществлена нами сразу, но по частям. И чем сложнее становится цель, тем на большее число составных частей она принуждена бывает дробиться, причем каждая часть принимает отчасти характер как бы отдельной, самостоятельной цели. Цели более сложные представляют, очевидно, также и цели более высокого порядка. Установление гармонии между своею жизнью и жизнью остального человечества — цель, составляющая высшую задачу нравственности, — есть также и цель самая сложная и вместе с тем цель самого высокого порядка, на достижение которой нравственный человек посвящает всю свою жизнь. Все частные цели, которые он ставит в своей жизни, являются для него как составные элементы этой широкой и всеохватывающей цели.

Из всего предыдущего становится ясным, что для того чтобы развить в ребенке волю и способствовать ее подъему на все более и более высокие ступени развития, необходимо параллельно с этим заботиться и о развитии в нем способности представления. Необходимость культивирования способности представления становится еще более осязательной, если иметь в виду не только развитие воли вообще, но и развитие нравственной воли в частности, т. е. воли, ставящей своей задачей установление все более расширяющейся гармонии между целями. Без богатого запаса систематизированных представлений и без развитой способности связывать синтетически эти представления между собою немыслимо установление гармонии между целями нашей жизни, так как каждая цель сводится к совокупности тех или других представлений. Надо располагать обильным умственным материалом, который доставляет человеку научный и жизненный опыт и наблюдение, надо также располагать высокоразвитою способностью к анализу и критике, а в особенности к синтетической, построительной, творческой деятельности мышления, чтобы быть в состоянии в самой широкой возможной степени установить гармонию целей. Забота об интеллектуальном развитии, о культуре ума и притом всесторонней, а не односторонне направленной, является существенно важной и необходимой не только в интересах самого этого развития, но и еще более в интересах развития в нас воли и нравственных стремлений. Жизнь отдельной личности при прочих равных условиях будет тем более воплощать в себе все возрастающую по своим размерам гармонию и тем более будет плодотворна для человечества, чем выше интеллектуальное развитие этой личности. Правильная гармоническая культура ума не только не ведет к умалению в нас нравственных задатков, но, напротив того, составляет необходимое предварительное условие для того, чтобы эти задатки развернулись в нас пышным цветом и дали все, что они только могут дать.

Но чтобы вести к этой цели, интеллектуальное воспитание должно быть именно гармоническим. Все процессы интеллектуального развития могут быть разбиты нами на следующие группы: на процессы восприятия, памяти и творчества. И здесь следует стремиться к тому, чтобы каждый из отмеченных процессов был развиваем в надлежащей степени и наибольшей гармонии со всеми остальными. Воспитание должно поставить себе целью выработку человека, который обладал бы способностью с наибольшею полнотою, точностью и ясностью воспринимать явления окружающей его жизни, который мог бы наиболее легко, свободно и на продолжительное время удерживать в своей памяти все то, что ему приходится переживать и воспринимать, и который, наконец, в наивысшей степени располагал бы даром творчески перерабатывать имеющийся в его распоряжении психический материал, чтобы создавать из него более совершенные возможные комбинации действительной жизни. Творчество есть высшая духовная способность, для которой память и восприятие доставляют только материалы, но было бы большой ошибкой культивировать ее чрезмерно в ущерб этим последним. Если способность восприятия и память будут слабо развиты, то психическое творчество найдет себе исход в построении вымыслов, лишенных всякого реального значения и не могущих играть в жизни никакой деятельной роли. Только тогда творчество может иметь наиболее плодотворное значение, когда оно связано с нормально развитою способностью восприятия и с наиболее богатою памятью. Такой человек только даст обществу живые идеалы, которые явятся образцами для деятельности другим людям.

Чтобы развить в ребенке способность к правильному восприниманию окружающих его явлений, к точному наблюдению их, воспитать в нем уменье разумно пользоваться своим жизненным опытом и развить привычку критического отношения к своей прошлой жизни и сознательного руководительства своею будущею жизнью, нам кажется, было бы полезно добиваться того, чтобы он, сначала при содействии взрослого, а потом, когда научится свободно и легко писать и формулировать свои мысли, то и сам, записывал бы свои жизненные наблюдения, в особенности если они принадлежат к числу выходящих из ряда вон, и отдавал себе отчет о том, что было сделано в течение дня. Каждодневное записывание взрослым под диктовку ребенка всего, так или иначе оставившего след в его сознании, приучает ребенка к точному наблюдению и к ясному формулированию наиболее характерных черт наблюдаемых им жизненных явлений. Конечно, взрослому придется отчасти наталкивать его, чтобы он обратил внимание на те именно черты, которые действительно являются характерными. Жизненный факт, в котором ребенок отдал себе, таким образом, вполне ясный отчет, действительно станет его прочным духовным достоянием и навсегда запечатлеется в его памяти. Подобные записи можно будет от времени до времени перечитывать, и они облегчат ребенку воспоминание о том, что с ним прежде было. Это перечитывание будет служить для него даже величайшим источником наслаждения. Если же при этом позаботиться о том, чтобы жизнь ребенка была содержательна, чтобы ему действительно представлялась возможность делать разносторонние наблюдения, то результат от подобной системы может получиться только наилучший.

Скажут, пожалуй, — таким путем вы разовьете из ребенка резонера и вообще какое-то рассудочное существо. Однако ничего подобного здесь не может иметь место. Речь вовсе не идет о том, чтобы ребенок перестал думать и поступать по-детски, жить чисто детскою жизнью, свойственною его возрасту, и напялил бы на себя шкуру взрослого. Нет, пускай ребенок живет этою детскою жизнью во всей ее полноте, пусть детские годы дадут ему все, что они только могут дать светлого и хорошего. Прочь резонерство и узкую рассудочность — они противны бывают даже и во взрослых... Но записывание своих наблюдений, правдивый отчет о фактах действительной жизни, о том, как проведен был день, что удалось в течение дня сделать, услышать или увидеть, — решительно не имеет ничего общего с резонерством. Здесь не нужно никаких рассуждений и разглагольствований, здесь требуется только сжатое, краткое и ясное изложение фактов, из которого исключено все лишнее и несущественное. Я пойду даже дальше и скажу, что подобное записывание наблюдений гораздо скорее может отучить человека от резонерства и разглагольствований, приучит его к точному наблюдению и даст ему возможность впоследствии всегда легко и свободно ориентироваться в своей жизни и потому быть во всякую данную минуту способным разумно и сознательно вмешаться в жизнь и стать одним из деятельных элементов ее преобразования к лучшему. — Затем, если вы, записывая проведенный ребенком день, обращаете его внимание на то, как мало было сделано в течение дня, как он пуст по своему содержанию по сравнению с такими-то прошедшими днями, запись о которых у вас сохранилась и о которых вы ему напоминаете, то и в этом нет ничего, что воспитывало бы стремление к резонерству. Наоборот, это может только вызвать в ребенке стремление, чтобы следующие дни были более полны и содержательны так, чтобы ему не пришлось жалеть о них. Если бы вам удалось воспитать в ребенке привычку чувствовать страдание при мысли о бесплодно проведенном времени, то вы оказали бы этим ему огромную пользу, вы предотвратили бы его от бесплодной и непроизводительной растраты времени, которая составляет громадное зло в наши дни.

Но отмечая содержательность или бессодержательность дня, проведенного ребенком, надо остерегаться мерить эту содержательность на аршин взрослого и становиться на точку зрения тех требований, которые взрослый может ставить к жизни и человеку. Тот день, который с точки зрения взрослого может являться пустым и бессодержательным, для ребенка может быть полон и богат, и ребенок в этом отношении будет прав. Те стороны жизни, которые имеют для ребенка развивающее значение и влияют на развитие его ума, чувства и воли, могут быть лишены для взрослого всякого значения. Вот почему, если вы при оценке проведенного дня упускаете из виду эту разницу точек зрения и пытаетесь навязать ребенку вашу точку зрения, до которой он еще не дорос и на которую ему становиться поэтому и не обязательно, то вы совершаете большую ошибку. Важно не то, чтобы ребенок научился стремиться к более содержательному дню с вашей точки зрения, но чтобы он стремился к более содержательному дню, как этот последний представляется ему с его точки зрения. Когда он вырастет, то будет стремиться сделать день более содержательным, имея в виду ваши требования от жизни, а пока предоставьте ему судить о содержательности дня со своей чисто детской точки зрения, на которую каждому из нас приходилось становиться в свое время. Если вы будете поступать иначе, то рискуете добиться того, что ребенок перестанет и вовсе стремиться сделать свой день содержательным, с какой бы точки зрения эта содержательность не оценивалась, или, если хотите, будет стремиться, но по принуждению, а не свободно. Всякий раз поэтому, когда он почувствует, что бдительность с вашей стороны ослабела, когда ему тем или другим путем удастся освободиться от внешнего гнета, он будет стараться употребить свое время самым бессодержательным и непроизводительным образом. Подобные стремления рождаются всегда, когда чья-либо рука навязывает нам план жизни, который мы не понимаем и которому не сочувствуем. При продолжительном порабощении в этом отношении как реакция явится стремление жить без всякого плана.

Каждый из нас может констатировать, какое слабое руководящее значение план наиболее содержательной и разумной жизни имеет в нашем существовании и как, собственно говоря, трудно направлять свою жизнь согласно известному плану. Мне кажется, здесь могло бы быть очень полезно перед началом дня намечать совместно с ребенком предположительную программу этого дня, т. е. что именно должно быть и может быть в течение его сделано. Если намеченная таким образом программа не задается невозможными целями и получает каждый раз свое практическое осуществление, то ребенок приучится располагать свой день сообразно известному плану и находить в этом большое удовольствие, так как нет большего удовольствия, как сознавать, что удалось выполнить ту задачу, которую сам себе задал. Подобный план необходимо делать вместе с ребенком даже при каждой исполняемой им в течение дня работе, так чтобы сама работа явилась как заранее задуманное осуществление последовательных целей, которых последовательность была предварительно им сознана. Конечно, все здесь будет зависеть от того, насколько широко развит кругозор ребенка. Будучи первоначально способен составить план только для времени, ограниченного несколькими минутами или часами, он понемногу сделается способным составить план для целого дня, недели, месяца, года, пока, наконец, ставши взрослым человеком с установившимся миросозерцанием и нравственным характером, он будет в состоянии выработать себе план всей своей будущей жизни, сообразно с которым он будет оценивать и располагать отдельные задачи, которые он ставит себе каждый день.

В этом отношении надо с малых лет воспитывать в человеке творческое отношение к практической жизни, надо приучить человека смотреть на каждый проведенный им день в жизни, канувший в вечность, как на продукт его творчества, как на создание, выходящее из его рук или которое могло бы в значительной степени выходить из его рук. Пусть человек на каждый день своей жизни смотрит, как на художественное произведение, и научится находить свое высшее удовольствие в том, чтобы эта творческая работа рук его воплощала в себе истину и красоту и являлась бы высоким выражением нравственного идеала. Если не всякий бывает художником в области так называемого искусства, в узком смысле этого слова, то всякий, наоборот, может и должен быть художником в сфере практической жизни. Всякий является до известной степени творцом своей собственной жизни и надо заботиться о том, чтобы произведение этого высшего из всех искусств — искусства сознательной и разумной жизни — действительно было таково, чтобы им можно было гордиться. Каждый день нашей жизни есть только часть того громадного художественного создания, которое мы творим день за днем в течение всей своей жизни, и которое во всей полноте открывается нам только в момент расставания с земным существованием.

Нет ничего выше идеи человека, ставшего творцом своей собственной жизни, но кто из нас может сказать, что он был истинным художником в этой области и употребил во благо заложенные в нем творческие способности! Легче, тысячу раз легче написать умную книгу, сочинить великолепную симфонию, нарисовать превосходную картину, чем оставить людям образец жизни, служащей воплощением идеальной красоты и нравственного совершенства. И вот те творческие способности, которые надо культивировать в людях! Нужны прежде всего не столько хорошие музыканты, не столько хорошие ученые, сколько хорошие люди. Нужна прежде всего не столько способность сочинять книги или оперы, сколько способность творить и создавать новые течения жизни. Если бы эта способность развивалась в нас с малых лет, то мы давно бы уже имели в этой области много художественных созданий, которые могли бы вызывать наш неподдельный восторг и перед которыми все произведения так называемого искусства явились бы пустою и ничтожною забавой. Научимся же смотреть на себя и на нашу жизнь с этой точки зрения и тогда, право, она приобретет для нас больше смысла, разумности и значения!.. Если человеку действительно удастся стать творцом своего собственного существования, то это будет иметь своим последствием только увеличение интереса к самой жизни. У человека больше будет охоты жить на белом свете, когда он будет иметь возможность сознательно направлять жизненный процесс и регулировать его, а не плыть против воли, повинуясь непроизвольному течению жизни, в сторону, противоположную своим заветным стремлениям и надеждам.

Все это и объясняет, почему с самых малых лет, как только представится к этому возможность, надо заботиться о доставлении детям в возможно более широких размерах практики сознательного вмешательства в жизненные события и о воспитании в них привычки к направлению своей жизни сообразно с известным планом. Только надо при этом заботиться также и о том, чтобы человек не приучался рассматривать план как нечто неизменное и раз навсегда данное, не допускающее никаких поправок и изменений. Напротив, он должен воспитать в себе привычку от времени до времени критически проверять целесообразность своего плана жизни и вносить в него необходимые поправки и дополнения соответственно с расширившимся пониманием жизни; и даже более того, готовность отказаться от своего плана, если бы после критической проверки он оказался никуда негодным. Одним словом, план жизни не должен быть воздвигаем в непреложный догмат, но должен подлежать прогрессу соответственно с развитием нашего ума и обогащением нашего житейского опыта. «Человек с планом», над созданием которого работает воспитание, отнюдь не должен быть доктринером и догматиком. План жизни только тогда и может иметь наиболее плодотворное значение, когда подвергается постоянным исправлениям, иначе же он станет для действительной жизни Прокрустовым ложем и поведет к уродованию и искажению этой жизни. Такая способность критического отношения и готовность к видоизменению принятых некогда способов и приемов жизни и деятельности и обычного порядка в ежедневном течении дня тоже должна быть развиваема в ребенке, как только к этому явится возможность.

Относительно плана жизни следует отметить, что чем более широкий период времени он охватывает, тем более становится неопределенным. План всей последующей жизни не может носить такого определенного характера, как план завтрашнего дня моей жизни. Но этот более определенный план завтрашнего дня всегда должен быть вырабатываем сообразно с неопределенным планом всей жизни. Цели, которые мне хотелось бы осуществить в течение всего своего земного существования, должны служить руководящим началом в выборе тех частных целей, достижение которых я себе намечаю в пределах одного дня своей жизни. Таким образом, наряду с общим планом жизни человек должен создавать себе также и ряд планов, охватывающих его жизнь в пределах последовательно все более и более суживающегося промежутка времени и которые становятся тем определеннее и яснее, чем на меньший промежуток времени они простираются, пока таким образом он не дойдет до плана, охватывающего только один день его существования и допускающего поэтому наибольшую ясность и определенность.

Из высказанных ранее соображений о развитии воли вообще и нравственной воли в частности, мне кажется, можно вывести следующие практические правила.

1. Полезно упражнять ребенка в отыскивании связи между различными целями, которые ему приходится себе ставить, так чтобы он приучился смотреть на каждую цель как на один из составных элементов одной системы целей; приучился бы спрашивать себя, находится ли эта цель в гармонии со всеми остальными его целями или противоречит им, и если противоречит, то в чем именно. Одним словом, надо приучить его рассматривать каждую цель не отдельно и изолированно, а в связи со всею совокупностью целей. Само собой понятно, что это может быть делаемо только в том размере, в каком самые цели могут быть охвачены ребенком в одной системе, и, кроме того, надо, чтобы ребенок сравнивал между собою те именно цели, которые он сам ставит, а не те, которые взрослый хотел бы навязать ему.

2. Отыскивание связи между целями и сравнение целей между собою должны производиться самим ребенком, а не взрослым за него. Взрослый должен только помогать ему, т. е. только наталкивать и наводить его, а он должен сам находить те черты согласия или противоречия, которые существуют между отдельными целями. Если вы будете анализ и сопоставление целей производить за ребенка, то в нем не воспитается привычка к подобному анализу и сопоставлению, привычка, составляющая необходимое основание в развитии нравственного характера.

3. Приучайте также ребенка к сравнению и сопоставлению между собою тех целей, которые он себе ставит, и тех средств, которые выбирает для их достижения. Выбранные средства могут быть рассматриваемы тоже как цели, но только как цели ближайшие, ведущие к достижению целей более отдаленных. Принцип гармонии целей требует поэтому, чтобы между средством и целью существовала наибольшая гармония и чтобы они не находились между собою в антагонизме. Если средства противоречат цели, то, с нравственной точки зрения, ни в каком случае не может быть сказано, что «цель оправдывает средства». Да, если хотите, можно, пожалуй, и допустить, что цель оправдывает средства, но только в той мере, в какой эти средства не противоречат цели и не уничтожают ее. Если же средства противоречат самой цели, то никакая цель не может их оправдать. Доведенный до крайности принцип «цель оправдывает средства» есть глубоко безнравственный принцип, так как идет вразрез с основным требованием, которое нравственность ставит человеку, а именно — с требованием стремиться к наибольшей гармонии всех целей между собой. Вот почему с малых лет надо поселять в ребенке отвращение к этому принципу, привычку не считать безразличным характер тех средств, которые выбираются для достижения цели, но выбирать из всех средств именно те, которые в наименьшей степени противоречат самой цели, если выбор средств, вполне гармонирующих с целью, почему-либо невозможен.

В деле нравственного воспитания представляется весьма важным вопрос о классификации целей, а также и вопрос о тех видоизменениях, которые система целей претерпевает в течение индивидуальной жизни, т. е. каким образом эта система расширяется или суживается и гармония целей становится более совершенной или менее совершенной. В этом отношении интересно было бы хотя приблизительно начертать такую систему целей для различных периодов жизни человека.

Всякая классификация предполагает известный принцип, положенный в ее основу, принцип, выражающий ту точку зрения, с которой данная классификация производится. С какой же точки зрения следует производить классификацию целей?

Цели можно классифицировать или по степени их широты, т. е. сообразно с количеством живых существ, которые имеются в виду при их достижении, или по степени их отдаленности во времени, или по качественному их характеру и т. д. Всех возможных способов классификации мы не беремся исчерпать, так как точки зрения, сообразно которым группируются цели, могут быть крайне разнообразны. Важно, конечно, выбрать классификацию наиболее естественную, т. е. соответствующую действительному порядку развития самих целей. Что касается развития целей, то в этом отношении может быть отмечен следующий факт: чем более развивается система целей, тем более цели становятся широкими по своим размерам, охватывая все большее и большее количество живых существ, вместе с тем они становятся все более отдаленными в порядке их достижения и принимают все более отвлеченный и идеальный характер.

После всех этих предварительных замечаний попробуем наметить себе примерную классификацию всех целей человеческой жизни в порядке их возрастающей сложности и высоты. Нам придется при этом перейти за пределы, собственно, так называемого детского возраста, и мы можем считать себя в праве сделать это с тем большим основанием, что нравственное воспитание не есть дело, ограничивающееся только этим возрастом, но есть и должно быть делом всей жизни человека. Не придавая нашей классификации окончательного значения, мы думаем, что она может тем не менее послужить прекрасной иллюстрацией для того принципа гармонии целей, о котором мы говорили в начале нашей статьи. Это обстоятельство и побуждает нас, несмотря на все недостатки, сознаваемые нами, изложить ее перед читателем.

По роду и количеству тех живых существ, которые имеются в виду при достижении целей, все цели могут быть разбиты на две большие группы: 1) на те цели, в которых центром тяжести является наша собственная личность, и 2) на те цели, центр тяжести которых лежит вне нашей личности, в большей или меньшей совокупности находящихся вне нас живых существ. Что касается последних, то широта их будет, конечно, находиться в зависимости от количества охватываемых ими существ. Они могут относиться или к одному существу, или к небольшой группе живых существ (например, к семье, к кружку товарищей), или к более широкой группе, в которую данная группа входит, как составная часть (например, к известному народу, к которому принадлежит данная личность), или к самой широкой группе высших существ, нам подобных, которую мы называем именем человечества, пока, в конечном пределе, они не распространятся на совокупность всех живых существ, или на весь мир. До какой степени широты может достигнуть названная группа целей, будет зависеть от той степени развития, которой достигли в данную минуту человечество и отдельная личность.

Обратимся теперь к более подробному подразделению каждой из названных групп.

Что касается тех целей, в которых центром тяжести является само лицо, ставящее цель, то здесь прежде всего можно отметить, в порядке их возрастающей сложности, следующие три главные подгруппы: 1) цели, в которых имеется в виду наше самосохранение, 2) цели, в которых имеется в виду доставление себе счастья, и 3) цели, предметом которых является совершенствование или развитие самого лица, ставящего цель.

Чтобы иметь возможность делать что бы то ни было для себя ли или для других, прежде всего необходимо существовать и быть в состоянии оградить свое существование от всех враждебных ему влияний, от всего того, что имеет тенденцию прекратить нашу жизнь и наше существование. В этом смысле забота о своем самосохранении составляет одну из необходимейших целей нашей деятельности, и эта цель не утрачивает своего значения никогда, как бы высоко ни поднялся человек по лестнице духовного и нравственного развития. Разница только в том, что существо низменное, знакомое только с одними животными потребностями, заботится о сохранении своей жизни для того, чтобы иметь возможность удовлетворять свои животные побуждения, а существо высокоразвитое в нравственном отношении заботится о сохранении своей жизни, чтобы сделать ее орудием достижения нравственных идеалов, чтобы сделать ее источником наибольшего тепла и света для окружающих людей. Но необходимость заботиться о своем самосохранении одинаково тяготеет как над ним, так и над самым ничтожным микроскопическим существом, одаренным жизнью.

Чтобы существование было возможно, необходима наличность известной совокупности жизненных условий. Организм должен получать от времени до времени известное количество определенной пищи, должен иметь возможность сохранять на известной степени свойственную ему животную теплоту, находиться в среде, имеющей известную степень тепла, влажности и в надлежащей степени освещенной. Определение тех жизненных условий, которые необходимы для сохранения организма и для успешной борьбы его с враждебными влияниями, и вообще всего того, что требуется, чтобы сделать организм наиболее стойким в этой борьбе, составляет главный предмет гигиены, которая наряду с общими отмечает и те особенные условия, которые необходимы для различных возрастов жизни человека. Очевидно, например, что гигиена первого детства не может быть вполне одинакова с гигиеной зрелого возраста.

Что касается ребенка, то в первые годы его существования почти все заботы о сохранении его жизни падают на посторонних людей, т. е. на мать, отца и т. д., и только по мере того, как он становится старше, он начинает мало-помалу принимать все больше и больше участия в заботах о самосохранении. И, конечно, взрослый, как только представится к этому возможность, необходимо должен приучать его к подобным заботам. Если ребенок научится в достаточной степени сам заботиться о себе, то вы гораздо легче убережете его от всего вредного, чем если вам придется постоянно за него бодрствовать. Способность к самосохранению должна быть культивируема как можно раньше; и как только представится к этому возможность, надо стремиться к тому, чтобы забота о самосохранении велась разумно и рационально. В этом отношении очень полезно сообщать ребенку в популярной форме различные сведения из гигиены, так чтобы каждая усвоенная им привычка в видах самосохранения получила для него разумный смысл и значение. Тогда, быть может, нам не пришлось бы встречаться со столь сильно распространенным фактом неспособности даже взрослых людей в надлежащей степени заботиться о своем самосохранении.

Повторяю еще раз, в заботах о самосохранении решительно нет ничего предосудительного и отталкивающего, и они не имеют ничего общего с эгоизмом. Дадите ли вы в себе простор эгоистическим или альтруистическим чувствам, будете ли вы смотреть на себя, как на центр вселенной, как на фокус, куда должен быть собран весь свет со всего мира, или же как на источник света, который должен распространить свой свет во все стороны, — ив том и другом случае пред вами встанет роковая необходимость существования. Не бойтесь поэтому научить своих детей в достаточной мере заботиться о своем существовании. В особенности же, если вы при этом будите в них мысль о том высоком нравственном назначении, которое имеет человеческая жизнь, то в ваших стараниях привить им в надлежащей степени науку и искусство самосохранения решительно ничего не может быть опасного.

Следующая подгруппа рассматриваемых нами целей охватывает цели, в которых имеется в виду доставление человеком самому себе счастья. Сюда относится стремление ко всему тому, что нам приносит удовольствие или избавляет от страдания, стремление к обладанию каким-либо предметом или к совершению какой-либо деятельности исключительно только во имя этого мотива. Этот мотив играет большую роль в жизни ребенка и сохраняет свое значение и в жизни взрослого. Сам по себе, как безобидное стремление к счастью, этот мотив не представляет ничего преступного и опасного. Каждое существо имеет право на счастье и никаких нет оснований кому бы то ни было запрещать стремиться к нему. Опасным делается этот мотив только тогда, когда он становится исключительным, получает господство над всеми другими мотивами и вытесняет их совершенно. Существенно важным, поэтому, представляется обращать внимание ребенка даже с малых лет на те ограничения, которым должно подлежать стремление к счастью для того, чтобы впоследствии оно не переходило за пределы, за которыми оно начинает становиться грубым, ненавистным эгоизмом.

И здесь надо стараться также о том, чтобы личное счастье служило для человека стимулом к умножению счастья среди других людей, чтобы на счастье человек смотрел как на одно из средств наиболее успешной и плодотворной работы среди человечества и для человечества, как на одно из условий поднятия энергии жизни и труда. Если надо существовать и жить и, следовательно, заботиться о самосохранении для того, чтобы иметь возможность работать для других, то надо быть счастливым и, следовательно, надо до некоторой степени стремиться к получению удовольствий и избеганию страданий, чтобы иметь возможность более энергично, более успешно и более плодотворно работать для других людей. Вот та точка зрения, с какой надо приучить человека смотреть на стремление к счастью. Становясь на эту точку зрения, он всегда усмотрит тот предел, за которым личное счастье становится недозволенным, и никогда не допустит себя перешагнуть за этот предел. Зачем без нужды делать жизнь свою мрачной и обращаться в аскета. Аскетизм и мрачность вовсе не составляют лучшего средства для поднятия энергии труда. Человек, жизнь которого светла и полна радостей, лучше поймет значение счастья в жизни других людей и с большей охотой будет работать, чтобы сделать жизнь этих людей краше. Когда мы чрезмерно счастливы, как это бывает, например, тогда, когда мы впервые познакомились со сладким чувством взаимной любви, то нам хочется осчастливить весь мир, все люди нам кажутся братьями, каждого мы готовы прижать от избытка чувств к своему сердцу и сделать ему что-нибудь хорошее. Если только вы стараетесь развить в ребенке нравственные стремления, то, поверьте, что счастье, если даже оно будет составлять одну из целей его деятельности, не может оказать на него вредного влияния, оно заставит его только любовнее смотреть на мир и людей. Но, конечно, если вы на развитие нравственных стремлений не обращаете внимания, если вы не стараетесь будить в нем постоянно ту мысль, что он должен стремиться к тому, чтобы составить с человечеством и миром одно гармоническое целое, чтобы его жизнь стала одним из условий развивающейся жизни человечества, — если вы, наоборот, укрепляете его в том убеждении, что его интересы противоположны интересам человечества и что гармонии между теми и другими не может быть по самому существу, — тогда, поддерживая в нем стремление к счастью, вы рискуете воспитать из него узкого и черствого эгоиста.

Перейдем теперь к третьей подгруппе рассматриваемых нами целей, охватывающих стремление к самосовершенствованию и саморазвитию. Это уже цели более высокого порядка, чем стремление к счастью. Можно показать, впрочем, что стремление к саморазвитию есть только одна из более высоких форм, которые принимает стремление к счастью. Человек получает удовольствие не только вследствие обладания теми или другими предметами, но существенным образом от тех или других деятельностей, от работы тех или других органов своего тела. Каждый орган, если он долго находился в покое, представляет как бы накопленную активность, которая требует своего обнаружения и обнаружение которой сопровождается высоким чувством удовольствия. Но, действуя, орган упражняется и становится вследствие этого более совершенным. Деятельность является одним из основных источников счастья человека. Первоначально на долю человека выпадает это счастье только вследствие чисто случайного обнаружения какой-либо деятельности, без всякой преднамеренности с его стороны, благодаря только тому давлению, которое оказывает на него накопленная активность в той или другой части его организма. Но когда человек начинает подмечать получающийся в силу такой деятельности результат, состоящий в совершенствовании тех или других органов его организма и самого организма как целого, деятельность его из случайной становится все более и более систематической, и совершенствование организма, развитие его выдвигается на передний план как одна из целей волевой деятельности человека. Не надо предполагать, что эта цель должка принять только характер физиологического совершенствования организма, так как наряду с деятельностями чисто физиологического характера существуют также деятельности, которые, не утрачивая своего физиологического характера, имеют вместе с тем и психическое значение. То, что с физиологической точки зрения представляет совершенствование мозгового аппарата, с психологической точки зрения является как развитие сознания.

Самосовершенствование и саморазвитие представляют опять-таки одну из тех целей, которые сохраняют свое значение в течение всей человеческой жизни, но никогда, быть может, они не получают такого преобладания, как в юношеском возрасте. Требуя со стороны человека систематических усилий, эти цели представляют прекрасную школу для развития воли, для приучения человека к обдуманной планомерной деятельности. Здесь человек научается быть творцом самого себя, лучшего себя, чем он есть, для того чтобы впоследствии стать творцом новых общественных форм и нового человечества. Только научившись создавать нового человека внутри себя, человек может считать себя пригодным для создания нового человечества и нового общества; только научившись систематически работать над своим саморазвитием, человек будет в состоянии применить свои усилия к плодотворной, целесообразной работе над развитием социальной и общечеловеческой жизни. Саморазвитие составляет необходимую подготовительную школу для широкой общественной деятельности. Прошедший эту школу будет лучше и более успешно работать, чем не прошедший ее.

И здесь надо также обращать внимание на то, чтобы это стремление к саморазвитию не приняло характера исключительной цели и не перешло за те пределы, когда оно начинает приобретать эгоистический оттенок и ведет к самолюбованию и к самоуслаждению. Если жить и существовать надо для того, чтобы работать для других, если счастливым надо быть для того, чтобы с большей энергией работать для других, то развитым и совершенным надо быть для того, чтобы более совершенным образом, более производительно работать для этих других людей. Эту последнюю мысль надо постоянно будить в человеке, заботящемся о своем саморазвитии. Надо постоянно говорить ему: «Стремись быть более совершенным, развивай самого себя, но делай это все не исключительно только ради самого себя, а для того, чтобы впоследствии стать более совершенным и умелым служителем добра и правды на широкой ниве общечеловеческой жизни. Совершенствуй себя и развивай свои силы, чтобы, достигнув высшей возможной степени совершенства и развития, посвятить себя на великое дело установления гармонии среди человечества. Это дело требует многих работников, и чем искуснее работник, тем плодотворнее будет его работа в этом отношении. Заботясь о своем саморазвитии, всегда помни, что ты это делаешь не для того, чтобы когда-нибудь впоследствии поднять гордо голову и сказать окружающим тебя людям: “глядите на меня, любуйтесь мною, поклоняйтесь мне, посмотрите, как я поднялся высоко до пределов божественного!..” Нет, а для того, чтобы скромно стать в ряды тружеников на общее дело, чтобы свои более совершенные силы соединить с силами других на благо человечества». Если в своих стремлениях к саморазвитию человек не упускает из виду того общественного значения, которое имеют эти стремления, то кроме благотворных результатов не может получиться решительно ничего.

Обратимся теперь к той группе целей, в которой человек центр тяжести своих стремлений помещает вне себя. Эти цели равным образом могут быть разбиты на три подгруппы: 1) на цели, в которых имеется в виду содействие самосохранению других живых существ, главным образом людей; 2) на цели, в которых имеется в виду доставление счастья окружающим нас людям, и 3) на цели, главный предмет которых составляют заботы, направленные на развитие и совершенствование окружающих нас людей или на доставление им возможности развития и совершенствования. Каждая из этих подгрупп в свою очередь допускает подразделение, в зависимости от количества живых существ, на которые данная цель распространяется.

Таким образом, например, что касается содействия самосохранению других живых существ, то оно может распространяться на небольшую группу живых существ, как то: семью, кружок друзей или товарищей и т. д., может касаться такой большой группы, как, например, известного народа, и может, наконец, относиться ко всему человечеству.

Цели, в которых имеется в виду содействовать самосохранению членов, составляющих данный семейный союз, сводятся приблизительно к следующим категориям: 1) заботы о доставлении семье материальных средств к существованию, 2) заботы о гигиенической обстановке и гигиенических условиях домашней жизни (сюда включается ведение домашнего хозяйства, заботы о гигиенической квартире, о снабжении всех членов семьи гигиеническою одеждою, о доставлении им гигиенической пищи, о приобретении ими тех или других привычек, сообразных с требованиями гигиены и т. д.) и 3) заботы о том, чтобы члены семьи были как можно теснее сплочены друг с другом. Последнее составляет необходимое условие для самосохранения семьи как целого и для более успешного самосохранения каждого из ее членов.

Если содействие самосохранению распространяется на более широкий круг, например на известный народ, то оно сводится в общих чертах к следующему: 1) к заботе о том, чтобы народ как целое располагал наибольшею суммою материальных средств, наибольшим количеством сырых материалов и наибольшим количеством орудий труда для обеспечения своего экономического существования; 2) к заботе о том, чтобы производимые народом богатства были распределены равномерно — так, чтобы каждый имел возможность устроить свою жизнь сообразно с требованиями гигиены, чтобы у каждого была хорошая квартира, хорошая одежда и хорошая пища и чтобы каждый мог усвоить себе навыки, соответствующие гигиеническому образу жизни. И наконец, 3) к заботе о том, чтобы народ действительно представлял из себя одно тесно сплоченное политическое целое, которое с наибольшею солидарностью всех своих членов соединяло бы наибольшую самодеятельность каждого из них, потому что только подобный политический союз может быть в наибольшей степени способен как к сохранению самого себя, так и к сохранению каждого из своих членов среди окружающих неблагоприятных условий.

Если теперь мы предположим, что содействие самосохранению распространилось на все человечество, то эта общая цель сведется приблизительно к следующим задачам: 1) к заботе о наибольшем развитии материальных средств производства, о наибольшем подъеме производительности физического труда и связанном с ним наибольшем производстве материальных богатств; 2) к заботе о равномерном распределении материальных благ между отдельными народами и отдельными лицами, их составляющими, распределении, которое давало бы каждому возможность обеспечить свое материальное существование и предохранить себя от гибели среди неблагоприятных жизненных условий. И наконец, 3) к заботе о том, чтобы сплотить все человечество в один широкий союз гармонически между собою связанных людей, в котором сила ни одного человека не пропадала бы напрасно, будучи парализована прямою или косвенною борьбою с силою другого человека, но в котором бы силы всех людей соединились вместе для последней и окончательной борьбы и победы человека над природою. Результатом такой планомерной и сознательной борьбы всего человечества с природою будет достижение таких условий, которые в наибольшей мере способны обеспечить как самосохранение отдельного человека, так и всего человечества. Но борьба с природою, в сущности, сведется к отысканию тех способов, при помощи которых между человеком и природою могла бы быть достигнута наибольшая кооперация и гармония. Поэтому борьба человечества с природою в конечном итоге своем будет иметь гармонический союз всего человечества с природою, или, выражаясь иначе, достижение всеобщей мировой гармонии, составляющей самый высший идеал, до которого только может подняться религиозное или метафизическое творчество. Если это воплощение всеобщей мировой гармонии мы назовем Богом, то можно будет сказать, что человечество в конце концов создаст Бога, являющегося идеалом самого совершенного в мире, и растворится в нем, как его необходимая составная часть. Совершенное, гармоничное, божественное находится не в начале вещей, а в конце их, если только вещи имеют конец, оно не дано нам, а должно быть создано, оно может быть только плодом наших трудов и усилий. Вот та плодотворная религия, побуждающая нас к творческой работе, которая должна стать на место старых, отживших религиозных верований. Если стать на почву этой религии, то самое маленькое дело на пользу общества, которое способствует хотя бы в ничтожной степени установлению гармонии среди людей, приобретает религиозное значение. Религия при этом становится делом, не отвлекающим нас от мирской жизни, но, напротив того, побуждающим ринуться в эту жизнь и стараться оставить в ней наиболее яркий след. Религия, становясь «религией жизни и творческого труда», побуждает нас серьезнее и глубже смотреть на каждый акт жизни, каким бы ничтожным и мелочным он ни казался с первого взгляда.

Следующая подгруппа разбираемых нами целей охватывает все цели, предметом которых является доставление счастья окружающим нас людям. Она также дробится в зависимости от количества и характера людей, которые имеются в виду при преследовании означенных целей. Если дело идет о той небольшой группе людей, которая называется семьею, то цели, предмет которых составляет доставление счастья, могут быть разбиты на следующие категории: 1) заботу о том, чтобы каждый член семьи имел возможность удовлетворять всем своим потребностям, склонностям и вкусам, потому что в подобном удовлетворении существенным образом и заключается счастье человека; 2) стремление устроить семейную жизнь таким образом, чтобы она влекла за собою как можно менее ограничений для каждого из членов семьи, потому что, чем менее ограничений налагается на жизнь каждого, чем она свободнее, тем более она полна радостей и счастья; 3) заботу о том, чтобы семья являлась настолько сплоченным и солидарным целым, чтобы всякое событие, случающееся с одним из членов семьи, находило свой отклик во всех остальных. Тогда радость каждого переживается всеми, а это ведет к еще большему умножению счастья в семье.

Если мы возьмем ту более широкую группу людей, которая называется народом, то в отношении нее для отдельной личности могут быть намечены следующие цели: 1) стремление создать такой общественный порядок, который давал бы каждому члену общества возможность в наибольшей степени удовлетворять все свои потребности, а также следовать всем своим склонностям и вкусам, насколько, конечно, эти последние совместимы с нормальным, здоровым развитием человеческой природы; 2) стремление, чтобы этот общественный порядок в наименьшей степени ограничивал свободу каждого; 3) стремление настолько сплотить общество, чтобы оно являлось чутким к страданиям и радостям каждого из своих членов. Широкая симпатия между членами общества есть условие для наибольшей суммы счастья в нем.

Если, наконец, стремление доставить людям счастье распространится на все человечество, то мы получим следующие задачи: 1) стремление объединить все человечество в один широкий союз людей, ставящий своей главною целью удовлетворение всех потребностей каждого из своих членов; 2) стремление, чтобы подобный союз наряду с наибольшею солидарностью и с наибольшим развитием взаимной симпатии соединял наименьшее ограничение свободы каждого человека и доставлял бы каждому из своих членов наибольшую возможную сумму счастья. Когда человечество достигнет этой цели, то, быть может, оно поставит своей задачей достижение такого мирового порядка, при котором бы каждое живое существо имело возможность достигнуть наибольшей полноты счастья.

Нам остается теперь только рассмотреть те цели, главный предмет которых составляет содействие развитию и совершенствованию других людей. Начнем с семьи. Общая цель — содействие развитию — разбивается здесь на следующие частные задачи: 1) содействие развитию своих детей, воспитание и образование их; 2) содействие взрослым членам семьи в их стремлениях к дальнейшему совершенствованию себя, к пополнению и продолжению своего образования и т. д.; 3) содействие к созданию такого взаимодействия между отдельными членами семьи, которое давало бы возможность каждому из них достигнуть наибольшей возможной степени развития и совершенства и которое обратило бы семью в солидарный союз лиц, взаимно помогающих друг другу в деле совершенствования и развития.

Если содействие развитию распространяется на большую группу, например на народ, то возникают следующие задачи: 1) содействие развитию и совершенствованию молодого поколения данного народа, правильному его воспитанию и образованию; 2) доставление взрослому поколению этого народа возможности и средств продолжать свое развитие и совершенствование, приобретать новые научные знания, расширять свой умственный кругозор и т. д. Наконец, 3) создание таких общественных условий, такая реорганизация общественной жизни, которая дала бы возможность каждому достигнуть наибольшей возможной степени развития. Не только, например, низшее образование должно стать всеобщим и для всех доступным, но таковым должно стать также и среднее образование и высшее. При этом здесь предполагается также стремление так видоизменить существующие воспитательные и образовательные высшие, средние и низшие учебные заведения, чтобы они действительно способствовали развитию своих питомцев и их совершенствованию, а не порождали бы часто совершенно противоположных результатов.

Предположим теперь, что предметом забот отдельной личности становится все человечество, тогда она будет иметь перед собою следующие задачи: 1) объединение всего человечества в широкий солидарный союз свободных людей, соединенные усилия которых были бы направлены самым целесообразным и успешным образом на воспитание и развитие молодого поколения, так чтобы каждый член этого молодого поколения мог достигнуть наибольшей полноты развития и совершенства, допускаемой его природными задатками, чтобы ни одна способность, ни одно дарование не заглохли, а получили бы возможность развернуться пышным цветом; 2) создание таких форм общения и взаимодействия среди объединенного человечества, которые давали бы возможность и каждой взрослой личности продолжать непрерывно свое развитие и совершенствование, давали бы возможность каждому достигать и быть идеальным образцом человеческого типа, чтобы человечество стало союзом развитых и совершенных людей, продолжающих подниматься на все более высокие ступени развития и совершенства благодаря той широкой гармонии и кооперации, которая существует между ними. Когда человечество станет такой совершенной кооперацией людей для всеобщего взаимного развития и совершенствования, тогда, быть может, перед ним возникнет новая задача: содействовать развитию и совершенствованию каждого живого существа и целый мир пересоздать по образу и подобию того, что человечеству удалось устроить внутри самого себя. Тогда, быть может, человечество будет стремиться сделать всю вселенную всеобщим гармоническим союзом всех живых существ для взаимного их совершенствования и развития. Борьба за существование и антагонизм интересов уступят место всеобщей кооперации и гармонии, и прогресс, всеобщий, непрерывный, сознательный и систематический прогресс всех живых существ и их социальных сочетаний друг с другом — составит высший незыблемый закон этого обновленного мира, этой новой Вселенной. Дальше этого не может подниматься мечта современного человека. Многие назовут, пожалуй, это бреднями и посмеются над подобными фантазиями, но, по нашему мнению, эти фантазии имеют тем не менее большое значение. Они составляют остаточную форму того, что метафизика заключает в себе прочного, хорошего, здорового. Метафизическая потребность как попытка отдать себе отчет в том, какой смысл имеет наша жизнь в беспредельной жизни всего мира, никогда не умрет, да было бы и печально, если бы она умерла. Никто не говорит, чтобы вы отвлекались от практических жизненных интересов, чтобы вы игнорировали текущие «злобы дня», которые каждый шаг вашего существования приносит вам. Это — неоспоримая истина, что мы живем на земле и что каждому дню «довлеет злоба его», но разве над нами не раскинулось также беспредельное небо, разве наша мысль не способна охватить в своем смелом полете не только кратковременное поприще нашей мимолетной и недолгой жизни, но и жизнь человечества в его беспредельном развитии? Жизнь будет не полна, если мы будем исключительно только глядеть на землю, на то, что находится под нашими ногами, и откажемся взглянуть на светлое небо, на те широкие беспредельные перспективы, которые мысль человека открывает перед ним. Зачем суживать свой горизонт и произвольно ограничивать поле своего зрения, зачем воздерживаться от попытки более широко взглянуть на свою жизнь? Не бойтесь, подобная попытка не повредит вашей практической деятельности, не отвлечет вас от ваших земных дел и нужд, но, быть может, даст вам возможность легче переносить бремя жизни и бодрее двигаться вперед к лучшему будущему среди разных житейских неудач.

На этом мы и заключим свой обзор целей, который, конечно, далеко не полон и не исчерпывает всех возможных целей. Но, как мы указывали уже это ранее, наша классификация имеет только примерное значение, и мы нисколько не претендуем на ее полноту.

Заканчивая эту статью, мы коснемся здесь только еще одной стороны нравственного развития, относительно которой до сих пор нами ничего не было сказано. Мы отметили ту важность, какую имеет для выработки нравственной воли развитие способности представления. Но наряду с интеллектуальным моментом не менее важную роль в нравственности играет и момент эмоциональный. В этом последнем отношении фундаментом этического развития должна служить нравственная любовь.

Как описать и охарактеризовать это чувство? Мы бы определили его так: этическая любовь есть такое чувство гармонии человека с человеком, при котором один человек сливается духовно с другим человеком в одно целое настолько, что становится способным желать блага, счастья и развития этого другого человека ради него самого, а не ради себя, без всяких даже соображений о том, что воспоследует от этого лично для себя. Развить такое чувство как в себе, так и в детях очень трудно, а еще труднее достигнуть того, чтобы это чувство сделалось руководящим нашим стимулом во все моменты нашей жизни, а не вспыхивало бы в нас только, как яркий огонек, при исключительных условиях. Как часто бывает, что вспыхнет на минуту в душе огонь этой светлой страсти и потухнет, и в душе воцаряется страшная тьма, под покровом которой выползают из разных закоулков души всевозможные гады в образе низменных желаний и начинают бесконтрольно и бесшабашно в ней хозяйничать да тех пор, пока внезапно опять не вспыхнет светлый огонек и все отвратительные чудовища, терзавшие нашу душу, не разбегутся в страхе и трепете в разные стороны. Вот и надо, чтобы этот огонек, который загорается в нас только временами, мог бы всегда в нас гореть ровным, никогда не ослабевающим пламенем, так, чтобы те чудовища, о которых мы говорили, не находя пищи и простора для своей деятельности, мало-помалу и незаметно умерли, не оставив в душе никакого следа.

Первое необходимое условие для развития нравственной любви заключается в том, чтобы научить человека рассматривать себя не как нечто изолированное от всего окружающего мира и противостоящее ему, но как составляющее с этим миром одно целое. Надо, чтобы человек научился во всех актах своей жизни становиться на точку зрения более или менее широкого целого, чтобы местоимение «мы» («для нас») играло в его сознании более значительную роль, чем местоимение «я» («для меня»), во всех тех случаях, когда он преследует те или другие цели. Но здесь мы должны ответить на одно весьма важное возражение, которое может быть нам сделано.

Нам скажут: «развитие нравственных стремлений в человеке связано с развитием в нем самосознания, с высшею выработкою в нем того, что называется личностью. Стараясь приучить его рассматривать себя составляющим с миром одно целое, вы подрываете в нем развитие личности и самосознания и тем самым уничтожаете в нем одно из необходимых условий для развития нравственных стремлений». Вот то противоречие, на которое могут обратить наше внимание: одно необходимое условие для развития в человеке нравственности, по-видимому, совершенно устраняет и делает невозможным другое такое же необходимое условие. Но именно только по-видимому, и указанное противоречие есть не более как мнимое: развитие в человеке самосознания и личности нисколько не уничтожает необходимости развивать в нем привычку рассматривать себя с человечеством как одно целое. Самосознание вовсе не обозначает противоположения индивидуума всему остальному миру или человечеству; можно было бы даже определить его просто как сознание того места, которое индивидуум как часть занимает в обширном целом, называемом нами человечеством или миром. Стараться приобрести себе наибольшее сознание о мире, стараться понять, как это «Великое Целое» дробится на отдельные взаимосвязанные части, и стараться из этих отдельных частей понять прежде всего именно те, которые нам наиболее всего доступны, т. е. самих себя, — не значит ли это работать в то же время на пути выработки в себе наибольшей возможной степени самосознания и личности? Личность я бы определил как часть этого целого, сознавшую свою роль, место и назначение в нем и стремящуюся все это сознательно осуществить на деле.

Таким образом, для развития самосознания и выработки личности необходимо, более чем это обыкновенно предполагают, развитие способности становиться на точку зрения более или менее широкой группы существ. Личность, достигшая высшей степени самобытности, самосознания и свободы, будет в то же время и личностью, которая в наибольшей степени чувствует свое глубокое родство с беспредельной жизнью всего человечества и мира, которая связана с этою жизнью самыми тесными и неразрывными нитями, которая живет с человечеством и миром одною общею жизнью, которая в работе над улучшением, возвышением и облагораживанием мировой и общечеловеческой жизни находит для себя высшую цель и для которой маленькое местоимение «я» утратило свое прежнее значение, став в ее глазах выражением человеческой гордости, заносчивости и эгоизма. Каждый человек нашего поколения должен прилагать все усилия к тому, чтобы разрушить те заставы, перегородки и каменные стены, которые ложное воспитание и унаследованные предрассудки воздвигли между ним и его ближними, между ним и миром. Как много стен ему придется сломать, сколько упорной работы, и среди этих стен как много изукрашенных цветами его чувства и фантазии и разрушить которые он может только с болью сердца! Сколько милых, дорогих сердцу предрассудков, с которыми ему, быть может, придется расстаться, облив их слезами! После, оглядываясь на пройденный путь, он будет удивляться этим слезам, но в свое время они были выражением живого реального горя, так как душе приходилось переживать страшную ломку всех прежних коренных устоев.

Чтобы воспитать в человеке привычку рассматривать себя как составляющего с миром и человечеством одно целое, надо пользоваться для этого всяким представляющимся случаем. Чтобы родилось сознательное и глубокое чувство подобной связи с миром и человечеством, надо, чтобы самая мысль и идея этой связи пустили глубокие корни в нашем мышлении, надо так приучить работать нашу мысль, чтобы, думая о частном, индивидуальном и особенном, она прежде всего старалась бы понять то место, которое данный индивидуальный факт занимает в общем строе мировой жизни. В нас, напротив того, преобладает другая черта: задумываясь над известными частными явлениями, мы рассматриваем их обыкновенно изолированно и редко стараемся понять их место в общем потоке явлений и оценить их значение в эволюции мировой жизни. Пока не изменятся привычки нашего мышления в этом отношении, трудно рассчитывать на то, чтобы изменились существенно и способы нашей практической деятельности. Теоретический способ отношения к миру и жизни, проявляется ли он в методическом и научном или в наивном обыденном мышлении, играет большое значение в отношении человеческого поведения. Высказывая эту мысль, я подразумеваю не тот факт, что известное миросозерцание имеет определенное влияние на наши поступки, а тот, что еще большее влияние имеют самые приемы мысли, и если вы хотите достигнуть действительно глубоких переворотов в области человеческого поведения, то направьте свои удары не на то или другое миросозерцание, а на те или другие приемы и способы мышления. Если человек научится всегда, когда бы ему ни приходилось применять свою мысль, становиться на точку зрения всего мира как целого, то поверьте, что и практически, в своей деятельности, в своем поведении, он перестанет себя разделять от человечества и мира и будет действовать так, как если бы он составлял с человечеством и миром одно неразрывное целое. Но чтобы изменить способы и приемы мышления — в этом отношении еще очень много придется сделать. Миросозерцания легче меняются, чем приемы мышления, но оттого менее значительно и их влияние на поведение человека. Привить людям те или другие идеи гораздо легче, чем воспитать в них правильный способ теоретического отношения к явлениям жизни.

При воспитании в ребенке привычки и способности становиться на точку зрения более или менее широкого целого, часть которого он составляет в данную минуту, надо следовать следующему правилу. Понятие о том целом, на точку зрения которого ребенок становится, должно быть расширяемо только постепенно в связи с ростом умственных способностей ребенка. С развитием этих способностей ребенок делается в состоянии становиться на точку зрения все более и более широкого целого, но каждый раз надо заботиться о том, чтобы он становился на точку зрения того целого, о котором он имеет ясное представление и которое имеет для него то или другое конкретное реальное значение. Иначе понятие о целом, часть которого он составляет, сведется для него на звук пустой и не будет иметь никакого благотворного воспитательного влияния. Например, в первое время ему может быть ясно и понятно только, что он составляет одно целое со своею матерью, потом он научится включать сюда отца, братьев, сестер и т. д. Только уже в самом зрелом возрасте на известной высоте научного и философского развития, вооруженный богатым запасом знаний о природе и историческом развитии человечества, человек научается становиться на точку зрения всего мира и всего человечества. Но это — вершина, подниматься до которой приходится через множество промежуточных ступеней. Главный вопрос в том и заключается, чтобы определить эти последовательные ступени так, как они намечаются соответственно с естественным развитием умственных способностей ребенка.

Для того чтобы еще более ярко оттенить, чем тот способ мышления, о котором мы выше говорили и который составляет необходимый фундамент для развития в нас нравственной любви, разнится от обычного обыденного, возьмем конкретный пример. Представьте себе, что перед вами находится какое-нибудь другое живое существо, например человек, и что вы думаете о нем. Каким образом может направиться при этом ваша мысль? Вы можете обратить внимание на его наружность, нос, глаза, очертание лица, походку, на его костюм, способ разговора и т. д. и, составив таким образом себе понятие о нем как определенном индивидууме, этим ограничиться. Но можно пойти и дальше, можно не ограничиться мыслью о данном человеке как индивидуально-изолированном факте, но спросить себя, какое значение этот человек имеет для остального мира людей и не могла ли бы жизнь его быть более плодотворна в этом отношении. В первом случае мысль о другом человеке не вызовет с вашей стороны никакого практического действия, во втором случае она повлечет за собою целый ряд действий, направленных к тому, чтобы сделать жизнь этого другого человека более плодотворной для человечества, чтобы сделать жизнь его более богатой, ценной и содержательной. Конечно, перед вами проходят ежедневно тысячи людей и нет возможности таким образом задуматься о каждом, но с некоторыми из этих людей вы встречаетесь более часто и вступаете в более близкие отношения и, вот, думая об этих-то людях, ваша мысль должна работать в указанном направлении.

Одним словом, думая об известном человеке, каком бы то ни было, надо, насколько это допускают наши сведения о нем, стараться понять его значение в жизни всего человечества, надо рассматривать его не как изолированного индивидуума, а как члена общества, как часть большого целого, называемого человечеством. Если бы мы были искренними, — то должны были бы откровенно сознаться, что очень редко и очень мало думаем об общечеловеческой ценности каждой человеческой жизни и о тех средствах, какими эту ценность можно было бы возвысить. Вся беда в том, что люди нас или вовсе не интересуют, или интересуют исключительно только взятые в своей индивидуальной оболочке. О людях же как возможных плодотворных работниках на пользу человечества мы редко когда думаем. Но если вы хотите воспитать в себе не безразличное отношение к людям и если вы хотите, чтобы ваше чувство к некоторым членам человечества не носило исключительно только чисто личного и субъективного характера и не имело бы вид лишь пристрастия, старайтесь о каждом человеке вообще, а о близких и дорогих вам в особенности думать, как о возможных служителях добра и правды, как о свободных деятелях на поприще увеличения среди человечества солидарности и свободы. Если вы научитесь подобным образом смотреть на каждого человека, то вы тогда действительно воспитаете в себе способность любить человека тою высшею нравственною любовью, выше которой ничего быть не может; вы научитесь любить его ради него самого и ради человечества. В каждом отдельном человеке вы будете любить все человечество и от этого ваша любовь к данному лицу приобретет более светлый, широкий и благородный характер.

Да не подумают, что мы хотели бы уничтожить личные чувства и личные привязанности и интерес ко всякому человеку именно как к особенному индивидууму, со своей индивидуальной физиономией и со своим особенным складом жизни. Мы далеки от всякой подобной мысли; напротив того, мы признаем большое значение за личным, субъективным, индивидуальным. Все, на чем мы настаиваем, это чтобы человек научился не застывать и не останавливаться исключительно только на индивидуальном, но постоянно стремился бы свои мысли, чувства и действия, имеющие субъективный, личный характер, связывать с мыслями, чувствами и действиями, предметом которых является все человечество. Наши личные чувства от этого не потерпят никакого ущерба, но станут только шире, светлее и чище. Мечтать же об уничтожении всего личного, всего, носящего индивидуальный оттенок, стремиться индивидуума целиком без остатка растворить в общем — значит работать против начал самой жизни, значит вместо жизни сеять всюду смерть и разложение. Главная задача наша в том именно и заключается, чтобы наибольшее развитие всего личного и индивидуального уметь гармонически соединить с наибольшим развитием безличного и всеобщего. Индивидуум даже как индивидуум имеет неизмеримую цену и не допускает никакой для себя замены, но эта цена бесконечно, безмерно возрастает, если индивидуум получает значение в общем ходе жизни человечества и мира. Только о том, чтобы увеличить его цену, а не о том, чтобы его обезличить и лишить той цены, которую он уже имеет, как индивидуум, идет здесь дело. И то же самое имеет значение в отношении каждого субъективного, личного чувства или мысли. Чтобы повысить значение этого чувства или мысли, надо связать их с чувствами и мыслями, имеющими более широкий характер, предмет которых простирается на более широкое целое. В конечном пределе это целое становится равным всему человечеству и миру. Чем более идеи, чувства и поступки человека, не утрачивая своего индивидуального характера, приобретают вместе с тем и общечеловеческое значение, чем в большей мере отдельный человек является представителем и выразителем всего человечества, его заветных надежд и стремлений, его борьбы за лучшее, светлое будущее, тем более нравственный характер получает жизнь и деятельность данной личности. Способствовать этому всеми возможными средствами и составляет одну из самых основных задач нравственного воспитания.

Наше изложение тех условий, которые необходимы для развития в детях чувства нравственной любви, было бы неполным, если бы мы ограничились вышесказанным. В самом деле, из предыдущего изложения у читателя могло получиться такое впечатление, как будто бы это развитие обусловливается исключительно развитием нашего интеллекта, как будто бы только элементам интеллектуального порядка принадлежит определяющая роль в нем. Повод к этому может подать устанавливаемое нами положение, что для развития чувства нравственной любви надо приучить ребенка становиться на точку зрения более или менее широкого целого. Нам следует поэтому еще несколько подробнее остановиться на этом положении, чтобы предупредить возможное ложное понимание его.

Отдадим себе ясный отчет в том психологическом факте, который характеризуется словами «становиться на точку зрения более или менее широкого целого». Какие предпосылки заключает в себе этот факт, что делает его вообще возможным? Всякая «точка зрения» предполагает определенным образом направленное внимание, и в этом смысле всякая «точка зрения» делается возможной только благодаря акту воли. Только актом воли как ребенок, так и взрослый человек может стать на точку зрения более или менее широкого целого. Но что же делает возможным этот акт воли, это сознательное направление внимания в определенную сторону? Сознательное направление внимания в ту или другую сторону становится возможным только благодаря тому, что внимание уже было до некоторой степени непроизвольно направлено в эту сторону. Это же непроизвольно направленное внимание связано с наличностью в нашей душе известных чувствований, определенных эмоций, естественным образом направляющих в ту или другую сторону наш интерес. Таким образом, как мы видим отсюда, те интеллектуальные процессы, которым мы придаем такое значение в деле развития в человеке нравственной любви, предполагают уже со своей стороны волевые акты и эмоции. Это и понятно, потому что, строго говоря, каждая сторона нашей душевной жизни тесно и неразрывно связана со всеми другими и развитие каждой из них обусловлено развитием всех остальных. Как развитие интеллекта обусловливает развитие психической жизни в эмоциональном и волевом отношении, так и развитие волевое и эмоциональное не остается без влияния на интеллект. В данном случае существует вечный, никогда не останавливающийся круговорот. Ввиду факта такой тесной зависимости всех трех сторон душевной жизни человека остановимся на тех явлениях в области эмоциональной и волевой жизни, которые делают возможным возникновение и дальнейшее развитие того высокого сознательного чувства нравственной любви, которое было описано нами выше.

Естественною исходною точкою в эмоциональном отношении в развитии чувства нравственной любви является симпатия, насколько последняя имеет активный характер. Активная симпатия есть природное влечение человека, которому в некоторых случаях так же трудно противостоять, как трудно бывает противостоять и другим влечениям нашей природы. Это есть та природная основа, на которой впоследствии развивается более сложное чувство сознательной нравственной любви к человечеству, более широкие и богатые содержанием формы нравственности. Нравственность на этой первой своей ступени есть нравственность непосредственного чувства, непосредственного стремления или влечения. Она получается личностью в готовом виде, как дар природы. Это цветок, который благоухает потому, что он от природы пропитан тонким ароматом, распространяющимся повсюду кругом. Здесь мы имеем естественную, природную нравственность, которую можно назвать органическою нравственностью, инстинктивной или какими еще угодно именами. Разные люди обладают этой нравственностью в различной степени. Она — исходная точка в развитии сознательного чувства нравственной любви, принимающего вместе с ростом личности все более и более широкие размеры. Из нее должна при благоприятных условиях родиться та высшая нравственность, которая в истинном смысле этого слова может быть названа нравственностью и в возникновении которой играет большую роль сознательная воля человека. Цветок любви, который мы при своем рождении приносим на свет, разрастется тогда в могучее дерево, на котором будут расти тысячи таких цветков. Но этот цветок без участия сознательной воли человека может завянуть и перестать цвести и струить свой аромат.

Каким образом из этой природной естественной нравственности возникает нравственность, служащая выражением сознательной воли человека? Каким образом цветок обращается в плод, приносит семя и из этого семени вырастает пышное дерево? Нельзя ли наметить хотя в общих чертах последовательные стадии в этом процессе?

Условием для развития высшей нравственности, сознательного чувства нравственной любви, обстоятельством, которое с необходимостью требует этого развития, является то, что никакой инстинкт, никакое влечение, никакое чувство не могут действовать всегда и при всех условиях безошибочно. Наоборот, предоставленные самим себе, они направляются часто по ложному пути, на котором вместо удовлетворения им приходится терпеть разочарования. Всякое влечение может действовать самопроизвольно только в том случае, если остается неизменной окружающая среда, окружающие условия жизни, тогда можно положиться на самопроизвольное разряжение влечения в действии и быть уверенным в том, что оно пойдет по правильному пути, связанному с его удовлетворением. Но если среда и условия жизни или обстоятельства резко изменяются или уклоняются от обычного и влечение не имело или не имеет возможности само по себе непосредственно приспособиться к этой измененной совокупности обстоятельств, тогда должны быть пущены в ход другие психические силы. Влечение, которое несколько раз, устремляясь по обычной дороге, осталось неудовлетворенным, приведет в действие наш интеллект и нашу волю, и вмешательство этих сил поведет к изменению и самого характера влечения. В самом деле, возьмем в частности то влечение, которое мы назвали активной симпатией. Это чувство в его непосредственной форме побуждает нас прямо и немедленно выполнять то, что приносит облегчение страданиям другого или что доставляет ему удовольствие. Но очень скоро приходится убедиться, что такое непосредственное обнаружение чувства симпатии во многих случаях может оказываться ошибочным. Иногда, стремясь к облегчению страданий другого и к доставлению ему тех или других удовольствий, мы вместо пользы приносим ему вред. Во имя более разумно понятой симпатии приходится иногда сдерживать проявления своей естественной симпатии. Непосредственная доброта, например, может нас побуждать к тому, что мы будем давать какому-нибудь пьянице деньги на выпивку, видя, как он мучается жаждою выпить, но, представив себе все те последствия, которые будет иметь подобный образ действий, мы воздержимся от проявления подобной доброты и постараемся найти для нее другой более целесообразный выход.

Вмешательство интеллекта и воли является необходимым не только ввиду того, что наши влечения могут получить неправильные формы удовлетворения, что поведет к разочарованию, но также еще и потому, что между самими влечениями может идти борьба. Так нашему влечению к активной симпатии приходится отстаивать себя от других наших эгоистических влечений, идущих с ним вразрез, а для этого опять-таки необходимо участие интеллекта и сознательной воли.

Таким образом, только при участии интеллекта и сознательной воли и благодаря развитию этих сил в нас природная нравственность, свойственная нам, может принять высшие формы. Каковы будут первые изменения, которым подвергнется вследствие этого природная нравственность? Вместо того чтобы следовать прямо и непосредственно первому побуждению чувства симпатии, личность будет контролировать это чувство размышлением. Во имя высшей и более широкой симпатии личность будет сдерживать в себе порывы более узкой и низшей симпатии. Размышление, если оно вызывается самим чувством симпатии, не ведет к уничтожению и ослаблению последнего, а, напротив того, только к расширению и углублению этого чувства. Конечно, следует только заботиться о том, чтобы размышление имело место заблаговременно, и чтобы тогда, когда нужно немедленно действовать, у нас был бы уже готовый ответ, как именно мы должны поступить в данном случае. Когда приходится действовать, то поздно уже размышлять, надо пользоваться теми результатами работы нашей мысли, которые уже были получены нами предварительно.

Таким образом, для того чтобы из того непосредственного чувства симпатии, которое нам дано от природы, могла развиться высшая нравственность, сознательное чувство нравственной любви к человечеству, требуется, чтобы это чувство было постепенно расширяемо и углубляемо в возможно больших пределах. Условия для этого расширения доставляет растущая в нас способность представления, предвидения, одним словом, развитие интеллекта. На первой ступени человек представляет ясно только то непосредственное состояние данного лица, которое у него перед глазами, и это непосредственное состояние служит и импульсом к его деятельности. Он видит страдание и это видимое им страдание побуждает его к тому или другому образу действий для облегчения его. В дальнейшем развитии чувства симпатии мотивом является не только то, что человек видит непосредственно, что находится, так сказать, перед его глазами, но и то, что он представляет себе. Не только известный эпизод из жизни данной личности, случайно подмеченный нами, определяет наш поступок, но и представление о дальнейшей жизни этой личности, а также, быть может, и представление о жизни тех личностей, с которыми жизнь данной личности связана. Наконец, симпатия достигает такой формы, когда определяющим моментом в ней является, кроме всех вышеперечисленных, идея о нравственном развитии всего человечества. И тогда она становится тем, что мы охарактеризовали выше как чувство нравственной любви.

Если в эмоциональном отношении развитие чувства нравственной любви в человеке имеет своею исходною точкою симпатию, то в волевом отношении оно связано тесно и неразрывно с деятельностью человека. Нравственная любовь, активный альтруизм не могут развиться в сколько-нибудь значительной степени без деятельности соответствующего рода. Только деятельность, в результате которой получается улучшение жизни и существования других людей, может развить теплое, любовное отношение к этим людям, которое заставит нас забывать о своих материальных интересах и бескорыстно трудиться на пользу ближнего. Надо прежде всего поставить ребенка в необходимость действовать для других. Таким образом у него разовьются активные нравственные чувства и активная нравственная воля. Ребенок, как и всякий живой организм, стремится жить, расходовать свою энергию, расширять поле своей деятельности. Воспользуйтесь этою живою потребностью к деятельности, направьте ее таким образом, чтобы в результате деятельности ребенка получались какие-нибудь благотворные последствия для других людей, которые он даже не имел в виду, но которые он случайно открывает в качестве следствий, вытекающих из его деятельности, и вот вам дана почва для развития в нем чувства любви к ближнему. Как это прекрасно показывает Рибо в своей «Психологии чувствований», доброжелательное чувство может очень легко быть результатом случайности и совершенно не иметь в начале характера преднамеренности. Каким образом это происходит, лучше всего может объяснить приводимый им же пример. «Человек, — говорит он, — нечаянно выливает воду на растение, засыхавшее около его дома; на другой день он случайно замечает, что оно начинает зеленеть, и уже намеренно проделывает то же самое; это занимает его чем дальше, тем больше, он начинает любить это растение, и ему уже было бы неприятно его лишиться. Вот явление очень обыкновенное, и с каждым человеком случалось что-нибудь подобное; это придает ему в наших глазах еще большую цену, так как дает нам возможность видеть генезис занимающего нас чувства во всей его простоте. А если это может случиться с ним по отношению к растению, то насколько легче предположить такое же явление по отношению к человеку!»⁴

Итак, то что было сначала непреднамеренно и вытекало из потребности действовать вообще, может стать впоследствии сознательной потребностью действовать и работать для блага других. Начавшее таким образом развиваться доброжелательное чувство к другим людям приведет в действие и интеллектуальные силы ребенка, направит его умственный интерес на жизнь людей, их нужды, горести и стремления, побудит его приобретать обо всем этом подробное и конкретное знание, что в свою очередь поведет к еще большему расширению и углублению его альтруистических чувствований и его деятельности, направленной на благо других людей. И таким образом, мало-помалу, путем собственной, самостоятельной, свободной деятельности ребенка, все более расширяющейся вместе с ростом сил в нем, создастся тот стойкий нравственный характер, который останется всегда твердым и непоколебимым, в какую бы порочную среду ни пришлось попасть ребенку впоследствии, когда он станет взрослым человеком. И вместе с тем этим же путем естественная симпатия к людям разгорится в его душе в светлое, яркое пламя нравственной любви к человечеству, которое ровным светом будет гореть в течение всей его жизни и которое бессильны будут загасить злые метели и свирепые вьюги метущейся и неустроенной жизни человечества.

Каждое впечатление, оказываемое на нас окружающей средой, так или иначе, но необходимо отражается в конце концов и на нашей воле. Оно является не только тем материалом, который ложится в основу умственного развития, но и тем, который одновременно с этим закладывает фундамент для всего последующего развития нравственного. Так, впечатление от предмета, обладающего способностью удовлетворять ту или другую нашу потребность, дает толчок нашей воле в направлении к обладанию этим предметом. Этот толчок, конечно, может быть парализован другими одновременными впечатлениями и чувствами и сам по себе, как единичный, весьма возможно, что будет слабым. Но как бы слаб он ни был, он существует, и воле так или иначе был дан импульс к действию в известном направлении. Предположите теперь, что здесь получается не одно, а много однородных впечатлений, действующих в одном и том же направлении. Толчки, которые получаются от каждого из них для воли, суммируются вместе в большую силу, и в результате может явиться поступок, в котором человек, совершивший его, сам потом будет раскаиваться. Часто и взрослый бывает не в состоянии предохранить себя от подобных поступков, а что же можно требовать в этих случаях от ребенка? Но взрослый имеет то преимущество перед ребенком, что воля его сложилась и приняла известные устойчивые направления, которые внешним впечатлениям часто очень трудно бывает опрокинуть, — воля же ребенка, напротив того, очень легко поддается влиянию этих внешних впечатлений. Вот почему то, что для взрослого сходит почти без всяких последствий, для ребенка является безусловно гибельным. «Если сильно влияние внешних впечатлений на взрослых, — говорит Эскирос, — то как несравненно оно сильнее в отношении детей... Наши пороки и наши добродетели вполне реальны, и те и другие развиваются под влиянием тех предметов, которые непосредственно действуют на них. Например, жадность до известной степени раздражается видом и запахом вкусных кушаньев, ревность пробуждается звуком сладких речей и видом ласк, расточаемых другим. Прежде всего следует изучить ребенка, а потом изгнать духа-соблазнителя, т. е. материальных агентов, которые, влияя на его чувства, вызывают дурные желания. “Не вводите нас во искушение!” — сколько людей имеют это право сказать своим воспитателям»⁶.

Устранение детской души от вредного влияния тех или других впечатлений является безусловно необходимым, пока она еще не сформировалась, пока не приобрела твердых и хороших навыков, пока не выработалась сознательная разумная воля. Это устранение от известных впечатлений играет роль и в последующую жизнь ребенка, когда характер его получит более или менее определенную физиономию, и даже в течение всей жизни каждого человека, но никогда оно не имеет такого значения, как именно для первого детства.

Подобное устранение себя или другого от известных впечатлений, скажут нам, представляет искусственный прием; но ведь воспитание и есть не что иное, как искусство. Воспитывая ребенка, мы не хотим, чтобы он подвергался влиянию всех сторон данной среды, в которой ему приходится жить. Мы знаем, что эта среда с заключающимися в ней внушениями имеет в себе и дурные, и хорошие стороны, толкает нашу волю в направлении нравственных побуждений и в направлении, совершенно противоположном им. Мы стараемся путем критического анализа определить те элементы среды, которые имеют хорошее влияние на волю, и затем, насколько это возможно, ставим ребенка под влияние этих элементов. Отделить эти элементы фактически от дурных сторон среды часто является совершенно невозможным, и следовательно, часто бывает невозможно избежать и влияния этих последних на детскую душу. Но во всяком случае воспитатель должен делать все возможное, чтобы создать условия для наиболее плодотворного и прочного влияния хороших сторон среды. Более того, он должен делать все возможное, чтобы оздоровить самую среду, чтобы свести ее дурные стороны к минимуму, а если можно, то и совсем их уничтожить.

Все эти соображения достаточно ясно показывают то важное значение, какое имеет вопрос о среде как факторе нравственного воспитания. Рассмотрим же теперь более подробно, в чем выражается нравственно-воспитывающее влияние среды и что может и должно быть сделано в смысле более благотворного значения ее для подрастающих поколений.

Мы собираемся говорить с читателем о среде как факторе нравственного воспитания, и первый вопрос, который в нас рождается, — это что мы должны подразумевать под средою. Естественный ответ, сам собою представляющийся при этом, будет, по-видимому, заключаться в следующем: среда — это все то, что находится вне данного индивидуума, что его окружает, среди чего он живет. В этом смысле пришлось бы назвать средою весь внешний мир, всю вселенную. И это в известной мере будет справедливо. Но мы хотим здесь взять понятие среды не в этом широком, а в более узком смысле.

В этом смысле под средою следует понимать не все то, что находится вне данного индивидуума, а только то, что так или иначе, прямо или косвенно, на него воздействует. Для каждого существует своя среда, которая оказывает на него влияние, и там, где кончается внешнее воздействие, там даны и пределы среды, окружающей индивидуума. Возьмите двух людей, совершенно одинаковых во всех отношениях и живущих в одном и том же месте, следовательно, окруженных одними и теми же предметами, но один из них слепой, а другой обладает нормальным зрением, — очевидно, что для каждого из них будет существовать и совершенно различная среда. Таким образом, в этом значении среда есть совокупность всех тех материальных или психических факторов, которые влияют на жизнь данной личности. Все, что на нее не оказывает никакого влияния, — все это и не является составным элементом среды, ее окружающей. Описать среду, в которой живет данная личность, значит перечислить в систематическом порядке все те внешние факторы, которые определяют ее жизнь, ее существование и физическое и духовное развитие. Но, приступая к подобному описанию, мы скоро убеждаемся, что далеко не все факторы являются равноценными по своему влиянию — одни имеют для жизни данной личности большее значение, другие — меньшее, а третьи играют и совсем ничтожную роль. И переход от факторов первого порядка к последним является совершенно неуловимым. Кроме того, один и тот же фактор может иметь совершенно различное значение, смотря по тому, в связи с какою стороною существования личности мы его рассматриваем. Так, например, он может являться очень важным для физического развития личности и не иметь почти никакого значения в смысле ее нравственного совершенствования.

В настоящей статье нас занимает вопрос не о влиянии среды вообще, но о влиянии среды, насколько ею обусловливается прогресс личности в нравственном отношении. Мы не будем поэтому здесь касаться и того влияния, какое среда оказывает на физическое, умственное или эмоциональное развитие человека, а сосредоточим свое внимание исключительно только на тех составных элементах среды, которые стоят в той или другой причинной зависимости с выработкой в человеке нравственных стремлений. Все остальные стороны развития личности и среда в своем воздействии на последние могут быть приняты нами в расчет только в той мере, в какой они стоят в связи с развитием нравственным.

Но прежде, чем идти дальше в своем исследовании, мы должны постараться по возможности точно и ясно определить сущность и характер нравственного развития. Выяснение этого вопроса даст нам возможность вместе с тем уяснить себе и те составные элементы среды, которые имеют особенно важное значение в деле нравственного воспитания.

Нравственное развитие отдельной личности есть факт очень сложный, потому что он охватывает собою не одну только какую-нибудь сторону душевной жизни личности, а все стороны ее. Хотя нравственность и является главным образом выражением того или иного направления воли, тем не менее она самым тесным образом связана и с интеллектуальными процессами, и с душевными волнениями или чувствами. Воспитание в ребенке или вообще в человеке нравственной воли предполагает в нем, с одной стороны, выработку и усвоение известного круга нравственных идей, с другой — культивировку нравственных чувств или эмоций.

Совокупность всех нравственных понятий данной личности образует то, что может быть названо ее нравственным идеалом. Этот нравственный идеал или идею о преображенной, улучшенной жизни личность противополагает действительной, реальной жизни и стремится видоизменить последнюю сообразно с первым. Нравственный идеал всегда есть идеал жизни, только жизни более полной, жизни лучшей, более светлой, находящейся на более высокой ступени развития. Являясь одним из факторов преобразования жизни, он, подобно остальным элементам ее, тоже подлежит беспрестанному и непрерывному развитию соответственно с ростом и расширением жизненного опыта человека и понимания им законов развития общечеловеческой и общемировой жизни.

Жизнь развивается независимо от воли и желания человека — таков естественный закон, который нам формулирует современная наука. А человек как нравственное существо стремится продолжить эту работу природы, он вносит в нее мысль и света, из бессознательного творчества стихийных сил он стремится сделать ее сознательным творческим делом отдельной личности или более или менее широкой группы гармонически соединенных между собою людей. Он начинает только систематически и сознательно, а потому — с большим успехом, преследовать то, что природа достигала до сих пор бессознательно и стихийно и, следовательно, с громадной и непроизводительной растратой сил, которые при других условиях могли бы быть утилизированы для прогресса жизни. Развитие жизни как оно до сих пор идет в природе, прерывается часто шагами назад и покупается слишком дорогою ценою гибели многих живых существ в борьбе за существование, в которой выживают только наиболее сильные, наиболее приспособленные к той среде, где им приходится жить и развиваться. Человек как нравственное существо стремится сделать это развитие жизни всеобщим, распространяющимся на все существа и прежде всего на всех людей, не терпящим никаких исключений, касающимся всех сторон жизни и покупаемым не ценою борьбы за существование и выживания наиболее приспособленных, а ценою сознательной солидарной коллективной деятельности и поддержки всего слабого и менее одаренного в борьбе за жизнь.

Так рисует нам поэт слепой естественный закон природы, закон безумной расточительности, растраты сил. Человек стремится заменить этот закон более высоким, сознательным, нравственным законом разумной экономии сил, не допускающим, чтобы хотя одна жизнь, как бы слаба и ничтожна она ни была, пропадала бесплодно для всеобщего прогресса.

Таким образом, сознательное, разумное содействие всеобщему и систематическому развитию жизни в мире, увеличению ее общей суммы, напряженности, полноты и совершенства — составляет сущность и содержание нравственного идеала. Нравственный идеал прежде всего требует, чтобы личность перестала противополагать себя миру, перестала смотреть на мир, как на нечто ей враждебное, находящееся с ней в антагонизме, чтобы, напротив того, она научилась рассматривать мир как одно из условий своего существования и полного развития и научилась бы равным образом смотреть на себя, как на одно из условий существования и развития самого мира. Только в той мере, в какой индивидуальная личность признает и сознательно воплощает в своих поступках эту идею цельности и гармонии между собою и миром, только в той мере она и является истинно нравственным существом. Безнравственным с этой точки зрения будет тот, кто сознательно, и теоретически, и практически, противополагает мир своей личности и смотрит на него, как на нечто себе чуждое, как на нечто, с чем надо бороться и враждовать. Чем больше гармония, которая существует между личностью и миром, тем больше личность приближается к типу нравственных существ.

Но степень достигнутой гармонии зависит от той ступени развития, на которой находится данная индивидуальная личность, а также и от общих условий развития мира как целого вообще. Развитие мировой жизни, как нам приходится наблюдать его в настоящее время, далеко еще не достигло той ступени, когда можно было бы надеяться хотя в отдаленной степени на установление полной гармонии между индивидуумом и всем миром: все, о чем позволительно мечтать в пределах нашего опыта, — это об установлении гармонии между индивидуальной личностью и той частью мира, которая называется человечеством. Следовательно, становясь на чисто практическую точку зрения, т. е. имея в виду ближайшую достижимую цель, мы можем сказать, что задача истинно нравственного существа в настоящее время заключается в установлении возможно полной гармонии между ним и человечеством, в более или менее совершенном объединении себя с человечеством в одно целое. Если работа мысли индивидуальной личности, если переживаемые ею чувства, если совершаемые ею поступки, вообще вся ее жизнь находится в наиболее полной гармонии с развивающейся жизнью всего человечества, то эта личность тем самым достигает высшей возможной для данного времени ступени нравственности. Но гармония между личностью и человечеством будет только в том случае, если личность своим существованием и всею своею жизнью будет способствовать подъему жизни в сумме, интенсивности и ценности во всем человечестве, если, одним словом, она станет одним из условий прогрессивного и всестороннего развития всего человеческого рода.

Итак, если в настоящее время индивидуальная личность и не может сказать, что она с миром составляет одно гармоническое целое, то она может и должна во всяком случае стремиться к тому, чтобы составить подобное гармоническое целое со всем человечеством, должна проникнуться этой великой идеей и стараться осуществить ее в той мере, в какой возможно. Светлый образ объединенного и гармонически связанного внутри себя человечества, нераздельной частью которого каждая личность является, должен быть для нее путеводной звездой; в общей работе со всем человечеством и для всего человечества личность, насколько она действительно стремится стать нравственной личностью, должна видеть высший смысл и значение своей жизни.

Таким образом мы пришли к идее работы личности для всего человечества, к идее, являющейся практически в данное время высшим нравственным идеалом. Идеал содействия личности развитию всеобщей мировой жизни, или работы личности для всего мира, может быть осуществлен только тогда, когда все человечество действительно станет солидарным целым, когда внутри его прекратится всякая борьба человека с человеком, какие бы утонченные и скрытые формы она ни принимала — когда человечество образует одну всеобщую кооперацию всех людей для всеобщего взаимного развития. Тогда объединенное человечество, достигнув гармонии внутри себя, может поставить своей задачей установление гармонии в мире, а пока мировая гармония есть не более как только светлая поэтическая греза, продукт религиозного или метафизического творчества. Мы оставим ее поэтому в стороне и обратимся к анализу идеи работы личности для всего человечества. Посмотрим, какие частные производные идеи могут быть выведены из этой общей и основной.

Прежде всего мы должны отметить следующее: работа личности для всего человечества только тогда действительна имеет нравственный характер, когда она совершается сознательно и свободно, по естественному побуждению личности, а не в силу какого бы то ни было явного или скрытого принуждения. Только сознательная и свободная, но отнюдь не механическая и принудительная работа личности для человечества может быть высшим нравственным идеалом. В самом деле, нетрудно показать, что только в этом случае жизнь и деятельность отдельной личности могут иметь наиболее плодотворное значение для всего человечества, могут в наибольшей степени способствовать приближению того времени, когда все человечество станет действительно одним гармоническим целым, одним солидарным союзом всех людей между собою. Ведь высшая солидарность и высшая гармония, к которой стремится в конечном пределе все человечество, заключается в сознательном соединении свободных и независимых личностей, но отнюдь не есть солидарность рабов, какие бы утонченные формы это рабство ни принимало. Только подобного рода солидарность, т. е. солидарность, основанная на сознательном и свободном стремлении к соединению друг с другом связанных между собою существ, отличается прочностью и устойчивостью. Солидарность же и гармония, в основе которых лежит та или другая форма явного или скрытого принуждения, представляют только внешнюю гармонию, обусловленную тем или иным счастливым стечением обстоятельств, и потому имеют только временный и случайный характер. Прекращается это случайное сцепление обстоятельств, и целое, связанное только чисто внешним, принудительным и механическим образом, естественно, само собою распадается на свои составные части.

Таким образом мы неизбежно приходим к идее свободной и независимой личности, развитие жизни которой ничем не стесняется, которая может беспрепятственно развивать все свои силы и способности, может расширять свою активность во все стороны и во всех направлениях и без конца увеличивать сферу ее приложения. Чем личность свободнее от каких бы то ни было цепей, тем большее она значение получает для развития и подъема жизни во всем человечестве, для укрепления и расширения среди него солидарности и гармонии. «Как биологически, так и социологически, — говорит Гефдинг, — свобода является имеющим большое значение средством прогресса»⁸.

Но чем личность свободнее, чем более она имеет возможности сознательно и целесообразно развивать все свои силы, дарования и способности, тем более она вместе с тем имеет и возможности становиться совершенной личностью. От идеи о свободной личности мы неизбежно приходим к идее о совершенной личности. Только совершенный человек, все силы и способности которого достигли максимума возможного развития, может стать и наиболее совершенным работником в деле развития солидарности среди человечества, может в наибольшей степени способствовать совершенствованию всего человечества, обращению его в одну всеобщую кооперацию всех людей для всеобщего взаимного развития, в одно гармоническое, совершенное общество.

Совершенное общество и совершенный человек в нерасторжимой, органической связи друг с другом составляют нравственный идеал, выраженный в его наиболее развитой форме, а высшее этическое предписание сводится в конце концов к следующему: стремись стать наиболее совершенною во всех отношениях личностью, чтобы иметь возможность в наибольшей степени содействовать осуществлению идеи совершенного человечества, совершенного общества. «Ты — часть великого целого, называемого человечеством, — как бы говорит этический идеал отдельной личности, — и высший смысл твоей жизни, твоего развития, твоего совершенствования — в наиболее плодотворной и успешной деятельности для этого целого, в работе над тем, чтобы оно становилось лучше, выше и совершеннее как в физическом, так и в нравственном отношении, чтобы оно воплощало в своих общественных учреждениях и в формах своих общественных отношений больше правды и справедливости. Развивай себя, свои силы и способности для этой работы и при помощи этой работы; пусть ни одно твое дарование, как бы ничтожно оно ни было, не останется для нее неиспользованным!.. в ней высший цвет и благоухание твоей жизни, без нее она засохнет, завянет, умалится и будет лишена всякого смысла и значения. Только слив себя с человечеством, только сделав его дело своим делом, делом всей своей жизни, ты и сам, как личность, можешь достигнуть наибольшей возможной для тебя полноты развития и совершенства; вне же человечества, отдельно от него, ты так же лишен смысла и значения, как растение — без земли, воды и воздуха. Человечество — это почва, на которой ты вырос, благодаря которой ты развился и можешь продолжать развиваться все далее и далее; человечество — это тот воздух, которым ты дышишь и без которого духовно ты застыл бы и замер навеки... Твой бескорыстный, самоотверженный труд для человечества может только в слабой ничтожной степени отплатить человечеству за то, чем ты ему обязан, и только при помощи этого труда твоя жизнь и твоя личность могут приобрести нравственную ценность и стать совершенными...»

Таковы в общих чертах основные нравственные идеи, до выработки которых лучшая часть человечества достигла в настоящее время.

Но нравственных идей одних еще недостаточно для того, чтобы поставить человека на путь нравственной деятельности. Это доказывается существующими случаями «нравственной бесчувственности», известной под именами нравственного сумасшествия, импульсивного сумасшествия, инстинктивной мономании и др. В большинстве случаев подобного рода субъекты, пораженные этим недостатком, «очень хорошо знают правила морали, имеют отвлеченное понятие о добре, зле и долге, привитое им воспитанием», но «все это не имеет на их поведение никакого влияния. У них есть нравственные понятия, но нет нравственных чувствований, т. е. предрасположения к известному образу действия и чувствования»⁹. Нравственный идеал для того, чтобы быть двигательной силой в жизни человека, должен быть не только продуман, но и прочувствован, должен сводиться не только к совокупности тех или других идей, но должен опираться также на те или другие нравственные чувства или эмоции. Нравственный идеал, не одушевленный и не поддерживаемый нравственными чувствами, есть мертвая сила и не может иметь плодотворного значения.

Каковы же те нравственные чувствования, которые должны быть культивируемы для того, чтобы нравственные идеи могли действительно стать руководящими началами в нашей жизни? Мы говорим нравственные чувствования, а не нравственное чувство, потому что, как это совершенно верно замечает Рибо, «нравственная эмоция очень сложна», это не простой акт, а сумма стремлений, и подобно всем другим элементам психической жизни она подлежит развитию и совершенствованию или разложению и упадку. Как всякое сложное чувство, нравственная эмоция не может быть одинаковой у всех людей и на всех ступенях развития общественности¹⁰. В нашу задачу не входит здесь подробное изложение генезиса нравственной эмоции и всех постоянных и преходящих элементов, которые она могла или может заключать в себе. Мы остановимся только на тех нравственных чувствованиях, какие предполагает обрисованный нами высший этический идеал, до выработки которого достигла наиболее развитая часть человечества в настоящее время.

Ставя своею высшею задачею содействие развитию жизни и подъему ее в своей ценности у всех живых существ, способных к подобному развитию, взятых ли каждое в отдельности или в своих социальных сочетаниях друг с другом, — высший нравственный идеал предполагает прежде всего безграничную любовь к жизни, где бы и как бы она ни проявлялась, или, вернее, к развитию жизни, к ее подъему в своей интенсивности, широте и цельности. Любить жизнь во всех ее обнаружениях, где она нам является, как развитие, как поднятие с низшей ступени на высшую, как свободная активность, как неутомимая деятельность, ведущая личность все вперед и вперед, как все возрастающая в своей широте гармония, как объединение и солидарность, захватывающие все более широкий круг существ и сливающие их со все большего числа сторон, — вот общее основное чувство, которое составляет подкладку этического идеала.

В своей самой высшей форме, которую мы только можем себе представить, это чувство охватывает собою развивающуюся жизнь всего мира, взятого как целое, и таким образом в конечном своем пределе является не чем иным, как «любовью к миру», другими словами, тем чувством, в котором личность духовно сливается со всем миром в одно гармоническое целое. Но достигнет ли когда-нибудь любовь к жизни этой предельной своей формы, наступит ли когда-нибудь такое время, когда личность действительно будет в состоянии составить со всем миром одно гармоническое целое, — этого мы сказать не можем. Быть может, это тот предел, к которому развитие будет бесконечно приближаться все более и более, никогда, однако, его не достигая вполне. Во всяком случае, можно сказать только одно, что до тех пор, пока законом мировой жизни будет являться антагонизм сил и интересов и борьба за существование во всех ее видах, до тех пор и любовь к жизни не будет в состоянии принять такого широкого характера. Чтобы она могла охватить собою весь мир, для этого надо, чтобы этот нестройный и хаотический мир от антагонизма и борьбы сил перешел к их кооперации и гармонии, чтобы все, что мы только находим в мире, способствовало великой цели всеобщего развития жизни. Но мировую гармонию отдельный, изолированный человек бессилен осуществить; если она когда-нибудь и станет действительным фактом, то это может быть во всяком случае только делом всего объединенного человечества, планомерные, систематические усилия которого только и в состоянии создать что-нибудь действительно великое. На пути к осуществлению мировой гармонии, составляющей скорее метафизическую грезу, предстоит пройти еще одни ворота: прежде всего должна быть достигнута и осуществлена гармония среди человечества, прежде всего из его жизни должны быть устранены всякие следы конкуренции и борьбы за существование, и человечество объединено в одну всеобщую кооперацию сознательных, самобытных и свободных личностей. Раньше, следовательно, чем любовь к жизни примет такой широкий и всеобъемлющий характер, что станет любовью к миру, она должна в своем развитии принять еще другую менее широкую, частную и переходную форму, она должна стать любовью к человечеству, к всестороннему и полному развитию общечеловеческой жизни. Любовь к человечеству — вот та форма любви к жизни, которую надо культивировать в настоящее время, вот то чувство, которое должно составить опорную точку для реализации высшего нравственного идеала в том виде, как он очерчен был нами выше.

Но тут перед нами возникает следующий важный вопрос, на который мы уже натолкнулись, говоря о любви к миру. Мы видели там, что любовь к миру не может возникнуть и развиться до тех пор, пока мир представляет нечто нестройное, хаотическое, пока законом его жизни является антагонизм сил и борьба за существование во всех ее видах. Подобно этому можно было бы спросить: как можно любить все человечество, когда человечество распадается на ряд отдельных личностей, далеко еще не связанных между собою в одно стройное солидарное целое? Ведь только тогда, когда человечество действительно будет представлять один всеобщий союз всех людей, одно гармоническое целое, только тогда оно и может стать реальным объектом человеческой любви. А пока предметом этой любви могут быть только отдельные личности или небольшие группы людей. Все это верно и тем не менее уже и в настоящее время может и должна быть культивируема любовь к человечеству, ибо она составляет истинную основу этического идеала. Допустим, что в настоящее время, при современных условиях жизни, наша любовь может иметь своим предметом только отдельных людей или только небольшие группы их, но ведь ничто же нам не мешает любить и отдельную личность и группу таких личностей прежде всего и главным образом как представителей будущего солидарного человечества, как защитников его интересов, как работников, подготовляющих почву и создающих условия для осуществления великой идеи всеобщего братства всех людей и всех народов. В этом смысле в каждом отдельном человеке можно и должно любить все человечество. Любовь к отдельной личности, приобретшая такой широкий характер, есть то, что может быть названо нравственною любовью. Таким образом, нравственная любовь — есть та конкретная форма, которую принимает общая, неопределенная любовь к человечеству.

Спрашивается теперь, каким же образом должна относиться личность к самой себе? должна ли она любить себя или нет? Не должны ли мы вовсе отвергнуть всякое чувство любви к себе, как служащее выражением самого низкого и отвратительного эгоизма? На этот вопрос, по-видимому, можно было бы ответить следующее: личность должна относиться к самой себе так же, как и к другим окружающим ее людям, должна и на себя одинаковым образом смотреть, как на часть человечества, должна любить в лице своем будущее солидарное, объединенное человечество, должна видеть в себе работника, таскающего кирпичи для фундамента, на котором воздвигнется величественный храм будущего, храм свободного коллективного труда всех людей над поднятием в ценности и облагорожением как индивидуальной, так и общественной жизни. Ее любовь к самой себе должна принять характер той нравственной любви, о которой мы говорили выше.

Чувство любви к себе или к лучшей части своего «я», благодаря которой мы духовно сливаемся, в более или менее широкой степени, со всем человечеством и которая в конце концов побеждает все низшие стороны нашей природы, может быть названо еще, иначе, чувством нравственного достоинства, сознанием своей цены как нравственной личности, и сводится к деятельному стремлению дать своей личности эту нравственную ценность. Эта любовь к себе как возможной нравственной личности, необходимо должна быть вырабатываема, так как она является той побудительной причиной, которая заставляет отдельного человека неутомимо работать над своим нравственным самоусовершенствованием.

Но человек может приобрести нравственную ценность только в том случае, если он будет чувствовать и сознавать себя как часть великого целого, называемого человечеством, и если он будет развивать свою личность для того, чтобы эта последняя послужила источником развития жизни среди человечества. Чувство нравственного достоинства в его наиболее развитой форме тесно связано с сознанием, что развитие индивидуальной жизни может быть достигнуто только путем работы над развитием жизни общечеловеческой и что главная и высшая цель саморазвития и заключается в том, чтобы сделать индивидуума совершенным орудием прогрессивного развития жизни во всем человечестве. Нравственное самосовершенствование отдельной личности достигается только путем деятельности этой личности над тем, чтобы все человечество, частью которого эта личность является, стало совершенным в нравственном отношении, а если это возможно, то чтобы и весь мир, как целое, приобрел нравственную ценность. В работе над нравственным развитием человечества заключается высший смысл работы личности и над собственным нравственным самосовершенствованием.

Таким образом, чувство любви к себе как возможной нравственной личности, или чувство нравственного достоинства, самым тесным образом связано с чувством любви к другим, как к существам, способным стать нравственными существами, способным приобрести нравственную ценность.

Чувство, побуждающее нас содействовать развитию других людей, заставляющее нас прилагать все свои старания к тому, чтобы «сделать из существ, живущих зоологическою жизнью, — нравственных личностей»¹¹ — есть справедливость.

Справедливость может быть определена нами как такое чувство, в силу которого мы признаем ценность и значение за каждою индивидуальною жизнью и стараемся о том, чтобы эта ценность получила свое признание в совершенной организации общественных отношений. Чувство справедливости в его высшей форме побуждает нас стремиться к организации всего человечества в одно совершенное гармоническое общество, которое даст возможность каждой индивидуальной личности, входящей в его состав, развиться до той полноты развития, до которой только она может развиться по природе заложенных в ней сил, способностей и дарований.

Таким образом, резюмируя все предшествующее, мы можем сказать, что если чувство нравственного достоинства есть та форма, которую нравственная любовь принимает, поскольку предметом ее является сама индивидуальная личность, то чувство справедливости есть та форма, которую принимает нравственная любовь, насколько предметом ее служат другие люди, насколько она опирается на признание нравственной ценности за каждою индивидуальною жизнью. Основным чувством, служащим точкою опоры для нравственного идеала, в том виде, как он был определен выше, во всяком случае является нравственная любовь.

Если нравственные идеи и нравственные чувства достаточно сильны в человеке, чтобы устоять в борьбе с эгоистическими и низшими влечениями его природы и противообщественными стремлениями и инстинктами, которые могли быть унаследованы им от предков или внушены окружающею средою, то они властно двигают человеческою волею и приводят к тому, что может быть названо нравственною деятельностью или нравственным поведением. Воля, двигательной пружиной которой являются нравственные идеи и нравственные чувства, становится нравственной волей. Чем более такая воля обнаруживается в действии, тем более она упражняется, тем более нравственное действие делается для нее легким и возможным. Каждое хорошее действие имеет не только один внешний результат, но и результат внутренний, выражающийся в том, что человек все более делается предрасположенным к добру. Действуя нравственно, обнаруживая свою нравственную волю, совершая хорошие поступки, — индивидуальный человек вместе с тем вырабатывает в себе тот нравственный характер, который составляет необходимое условие для сколько-нибудь прочной, плодотворной и устойчивой нравственной деятельности. Нравственный характер — это сформировавшаяся путем деятельности и закалившаяся в борьбе с препятствиями воля, которая стала способной противостоять всяким искушениям и отныне будет двигаться неуклонно вперед в направлении нравственного идеала. Весь вопрос нравственного воспитания и сводится к сформированию подобного нравственного характера или организованной, твердой и устойчивой воли.

Каким путем воля в человеке становится нравственной? Какую роль в этом процессе играет среда? Прежде чем ответить на эти вопросы, мы должны постараться выяснить себе, что следует понимать под волею вообще, каковы ее характерные особенности как психологического факта, в чем выражается развитие и совершенствование воли и не является ли нравственная воля вместе с тем и наиболее совершенной волей, т. е. волей, стоящей на более высокой ступени развития.

Современная научная психология, стоящая на почве опыта и строго проверенных фактов, в лице таких выдающихся мыслителей, как, например, Вундт, Гефдинг и др., понимает волю как своеобразный факт сознания, не сводимый ни на представление, ни на чувствование, хотя тем не менее нераздельный от них и всегда сопутствуемый ими. Нет ни одного волевого акта, который не заключал бы в себе те или другие элементы чувствования и представления: отделить его от этих последних можно только путем отвлечения, в действительности же и воля, и чувствование, и элементы познания (представления и ощущения) составляют одно нераздельное целое.

Какие же качества можно считать характерными для воли, если мы представим себе исключенными из нее все элементы познания и чувствования? В таком случае останутся только два основные качества — самодеятельность и единство. И эти качества характеризуют как отдельный акт воли, так и целый последовательный ряд таких актов, поскольку в них проявляется одна и та же воля.

По мнению Рибо, например, все болезненные случаи воли сводятся «к независимости, неправильности, изолированности, анархии действий»¹². Предположить отдельные акты воли вне всякой связи друг с другом — значит предположить и отсутствие самой воли. Отдельные акты воли перестают быть в собственном смысле этого слова волевыми актами, раз только между ними не существует никакой связи, раз только они не могут составить одно неразрывное, связное целое. Это бывает, например, в тех случаях, когда в индивидууме действуют внезапные, неудержимые импульсы, которые не вступают в связь с другими стремлениями, которые выходят, так сказать, из общего ряда и начинают повелевать вместо того, чтобы подчиняться. Когда эти импульсивные стремления перестают быть случайными и делаются привычными, тогда воля становится только исключением. «Еще немного ниже и воля является уже простою случайностью. В ряду непрерывно следующих друг за другом и ежеминутно меняющихся импульсов случайное хотение едва, и то изредка, находит условие для своего существования; тут уже остаются только причуды»¹³. Образцом такой совершенной бессвязности действий, такого полного отсутствия единства между ними является истерический характер. Вот как Рибо характеризует последний: «Истеричные волнуются и находятся во власти своих страстей. Все почти разновидности их характера и их умственного состояния могут быть выражены в следующих словах: они не умеют, не могут и не хотят хотеть»¹⁴.

Вместе с тем, как между последовательными действиями исчезает единство и связь, которые допускали бы считать эти действия проявлением одной и той же воли, исчезает также и то чувство самодеятельности, которое характеризует всякое истинное хотение. Человек, который действует, повинуясь минутным побуждениям, сильным страстным порывам, стремлениям настолько могущественным, что они подавляют все другие стремления его природы, — не чувствует себя самодеятельным и активным. Это достаточно подтверждается фактами психологического самонаблюдения и может быть проверено каждым человеком над самим собою. Чувство самодеятельности и активности в наибольшей степени связано только с теми действиями, которые представляют результат сознательного, обдуманного выбора и решения. А что такое, в сущности, подобный сознательный и обдуманный выбор, как не сравнение новых предполагаемых к достижению целей со старыми, которые уже достигались личностью ранее, или с теми позднейшими целями, которые могут быть для нее возможны в более или менее ближайшем или отдаленном будущем, — как не определение гармонии или соответствия между ними. Чем шире это сравнение, тем сознательнее и обдуманнее выбор, тем совершеннее волевой акт, являющийся его результатом, тем более личность чувствует себя самодеятельной и активной. Совершенство волевого акта как такового прямо пропорционально степени связи и единства, существующей между ним и другими волевыми актами, которые совершались ранее или могут еще совершаться личностью в будущем.

Таким образом, как мы видим, воля не исчерпывается в одном действии, но предполагает целый непрерывный ряд действий, связанных в одно неразрывное, более или менее гармоническое целое. Если последовательные действия не объединяются между собою, если связь нарушена, то не существует в строгом смысле и того, что могло бы быть названо волей. Все это дает нам право каждое отдельное действие воли рассматривать как член целой системы действий, а отдельную ставимую волею цель — как член целой системы целей. Чем в большей степени отдельные акты воли образуют одну систему волевых действий, а отдельные цели, достигаемые этими действиями, — одну систему целей, тем в большей степени воля может быть считаема нами совершенной, тем на более высокой ступени развития она находится.

Но волевые акты или цели только в той мере соединяются в одну систему, в какой они не находятся между собою в противоречии, т. е. не уничтожают, не исключают взаимно друг друга, но, напротив того, находятся друг с другом в соответствии. Одним словом, можно сказать, что воля тем в большей степени совершенна, чем более отдельные акты воли кооперируют друг с другом, а отдельные цели гармонируют между собою, и тем в большей степени несовершенна, чем более отдельные акты воли находятся в антагонизме друг с другом, а отдельные цели — в дисгармонии.

Степень совершенства воли измеряется, таким образом, степенью кооперации отдельных актов воли и степенью гармонии отдельных целей. Но кроме этого показателя совершенства воли другим показателем ее совершенства является количество целей. Наиболее совершенная и наиболее развитая воля преследует и наибольшее количество целей, находит свое выражение и в наибольшем количестве отдельных актов иди действий. Развитие воли есть одновременно возрастающая связь и кооперация отдельных действий, прогрессирующая гармония целей, и в то же время это есть возрастание суммы действий, расширение системы целей.

К этому надо еще прибавить, что чем совершеннее воля, тем более сложный и широкий характер приобретает каждое отдельное действие ее. Этот факт может быть выражен еще несколько иначе, если от самого процесса волевой деятельности мы обратим свое внимание на цели, достигаемые этою деятельностью. С развитием, каждым отдельным действием достигается все более и более широкая цель, охватывающая в себе, как в одной системе, все большее количество более узких целей. Но вместе с тем как все действия, совершаемые человеком, так и все цели, последовательно ставимые им, стремятся все в большей степени составить одну беспредельно расширяющуюся систему человеческих действий и человеческих целей, в которой каждое единичное действие и каждая единичная цель являются нераздельною, органическою составною частью последней. Развитие воли, таким образом, связано как с возрастанием объединения ставимых и достигаемых целей — так и с возрастанием самого количества целей. Если первоначально цели, которые ставит себе человек, могут иметь своим предметом только непосредственно близкое, только существенным образом наше личное «я», то с развитием воли наши цели распространяются на все более и более отдаленные предметы, приобретают все более безличный и широкий характер: мы начинаем хотеть не только для себя, но и для других людей. Конечный предел развития воли, если только он мыслим, будет достигнут нами тогда, когда мы будем хотеть не только для непосредственно близких нам людей, но для всего человечества, а если это возможно, то и для всего мира. Таким образом, воля поднимается на все более высокую ступень по лестнице развития по мере того, как она освобождается от узких, своекорыстных, эгоистических целей и становится все более и более широкой, бескорыстной и любящей, по мере того как все более обширный круг человеческих существ делается идеальным предметом ее стремлений.

Нам необходимо отметить еще одну, очень существенную характеристическую черту процесса развития воли. Мы видели, что развитие воли на пути к совершенству выражается как в увеличении количества и сложности целей человеческой жизни, так и в возрастающем объединении их между собою, в стремлении составить одну систему, одно гармоническое целое. Выраженный другими словами, этот факт явится нам как возрастание и расширение творческой деятельности. Воля есть деятельность творческая по преимуществу, и чем выше поднимается она в своем развитии, тем рельефнее становится ее творческий характер. Эта сторона развития воли заслуживает того, чтобы на ней остановиться подробнее.

В интересной статье Пьера Жане, носящей заглавие Etude sur un cas d’aboulie et d’idées fixes (Revue philosophique за 1891 г., № 3 и 4), мы имеем подробное описание наблюдений, произведенных им над одной молодой девушкой, 22 лет, в которой было замечено почти полное уничтожение способности, называемой волею. Факт, наиболее бросающийся в глаза, который прежде всего констатируется у этой больной, и первый симптом, на который она жалуется, если ее спрашивают — это необыкновенная трудность движений всякого рода. У нее совершенно исчезла воля как способность решиться исполнить какое-нибудь действие, совершить какое-нибудь движение. Марсель, как называет ее условно Жане, уже с давнего времени не в состоянии ни на что решиться, даже на самое пустяшное дело. Она не знает, следует ли пойти погулять или остаться сидеть в кресле и в присутствии этого тяжелого вопроса она остается неподвижной целый день, бормоча: «что делать? Боже мой, что делать?» Но воля у нее исчезла не только как способность решиться, но и вообще как способность добровольно, а не автоматически произвести какое-нибудь определенное движение или предупредить, задержать исполнение каких-нибудь движений. Действия автоматические не только у нее сохранились, но даже проявляются в необыкновенно сильной, преувеличенной степени. Всякий образ какого-нибудь акта подобного рода становится импульсивным и, не встречая никакой задержки со стороны бессильной воли, ведет к совершению самого акта.

Но надо заметить, что колебание и бессилие, обнаруживаемые этой больной, в действительности очень изменяются, смотря по степени ее болезни в разное время, и даже в одно и то же время они крайне различны, смотря по природе действий, которые следует совершить и которые не кажутся трудными все в одинаковой степени. Так Марсель, например, когда ей предлагали брать со стола разные находящиеся там предметы, с большою легкостью брала предмет известный и обычный и с большим трудом могла взять предмет новый, который ей не приходилось ранее никогда брать в руки: свой вязальный крючок она брала со стола всегда довольно удовлетворительно, с одной или двумя минутами колебания, но ей требовалось десять минут или четверть часа, чтобы взять карандаш чужого человека. Вообще трудность движения здесь была в прямом соотношении с его новизною. Это обстоятельство легко может быть проверено на всем поведении Марсель. Она, например, вполне неспособна разговаривать с каким-нибудь новым лицом; ей необходимо было два месяца, чтобы привыкнуть говорить с автором упомянутой нами статьи, затем она разговаривала с ним вполне свободно. Самым тягостным для нее является всегда начало действия, под которым отнюдь не следует понимать материальный факт приведения в движение мускулов, до этого времени находившихся в покое. Всякому такому движению мускулов всегда предшествует образование той сложной совокупности идей и образов, которая необходима для того, чтобы представить себе долженствующее быть совершенным действие. Эта связанная совокупность образов и идей, этот синтез, как называет ее Жане, не бывает буквально одинаков для двух актов, как бы они ни казались похожими друг на друга. Образование этого синтеза — вот что представляется трудным для Марсель, тогда как повторение того же самого синтеза, раз он уже совершен, для нее легко. Все это приводит Жане к установлению следующего важного различия между действиями автоматическими и действиями волевыми: «действия автоматические — это действия, для которых достаточно повторения старого синтеза образов, уже связанных вместе в одно целое, одним словом, действия, которые были уже прежде предметом воли; воля же... есть образование этих новых синтезов. Действие является волевым только в силу своей новизны»¹⁵.

Однако это заключение, по-видимому, противоречит многим другим фактам, наблюдавшимся у упомянутой нами больной. Так, во-первых, если Марсель предлагают пойти поискать какой-нибудь предмет, который она никогда ранее не брала в руку, то она не остается абсолютно неподвижной: она поднимается с места, протягивает руку и т. д., одним словом, ей удается привести в исполнение некоторую долю полезных движений. Это обстоятельство объясняется тем соображением, что, в сущности говоря, действие, которое предстоит выполнить Марсель, не является абсолютно и вполне новым, оно слагается из совокупности прежних актов, которые она может совершать легко. Другое затруднение заключается в следующем. В некоторые дни, когда болезнь принимает особенно тяжелый характер, что случается с Марсель довольно часто, она становится вполне неподвижной и утрачивает способность выполнять действия даже наиболее обычные. Она не в состоянии уже более разговаривать даже с лицом, с которым ей приходилось разговаривать сотни раз, не в состоянии более одеваться, подняться с кресла и т. д. Чем объяснить подобное явление? Тем, что не существует действия, которое было бы буквальным повторением прежнего действия и не заключало бы в себе хотя ничтожной доли новизны. «Никто не купается дважды в одной и той же воде, сказал древний мудрец: вселенная изменяется непрестанно, и как бы ни казались наружно тожественными обстоятельства, среди которых мы находимся, всегда существует перемена или вне нас, или внутри нас самих, которая требует нового приспособления, нового усилия. Так как будущее никогда не бывает точным повторением прошлого, то акт сознательный никогда не бывает актом вполне автоматическим. Всегда бывает необходимо делать усилие, изобретать, хотеть немного, даже для того, чтобы повторить действие наиболее обычное»¹⁶. Нет ничего удивительного поэтому, что в те моменты, когда болезнь Марсель принимает наиболее тяжелый характер, когда воля в ней кажется сведенной почти к нулю, она теряет способность выполнять действия даже наиболее обычные.

Таким образом, как мы видим отсюда, по существу своему волевой акт является своего рода творчеством; поскольку действие утрачивает этот творческий характер, поскольку оно является только повторением старого, постольку оно перестает быть волевым и становится автоматическим. Но таким образом волевое действие представляется нам только в той мере, в какой мы будем иметь в виду его внутреннюю сторону, безотносительно к тем внешним результатам, которые являются его последствием. С точки зрения этих внешних результатов волевая деятельность не всегда бывает творчеством, т. е. созданием из известных данных, находящихся налицо, материалов новых, более сложных сочетаний, новых более высоких форм, она очень часто является разрушением и уничтожением или вообще имеет отрицательный характер. Воля человека находит себе применение, например, не только в форме целесообразного труда, который заставляет поля покрываться питательными злачными растениями, который из различных строительных материалов, разбросанных там и сям, воздвигает человеческие жилища и т. д. Наряду с этой положительной, творческой, созидательной деятельностью мы наблюдаем, к сожалению в очень широких размерах, и деятельность разрушительную, деятельность отрицательного характера. Человек не только обрабатывает и засевает поля, он их топчет и уничтожает взошедшие на них посевы, он не только строит и воздвигает жилища, он их также уничтожает при помощи огня или какими-нибудь другими способами. Такой двойственный характер деятельность человека может носить не только в отношении к неодушевленной природе, но и в отношении к живым существам, животным и людям — он может их убивать, наносить им вред, оскорблять, дурно обращаться с ними или же, наоборот, он может спасать их от опасности, помогать им, заботиться о них, облегчать их страдания, увеличивать их радости. Какой бы характер, положительный или отрицательный, ни носила волевая деятельность человека, что касается ее внутренней стороны, она всегда остается творчеством, потому что всегда требует синтеза идей и образов, при помощи которого только мы и можем себе представить ряд тех действий, каков бы он ни был, который нам предстоит исполнить.

Но хотя деятельность воли, рассматриваемая с внешней стороны, в ее результатах и носит указанный двойственный характер, тем не менее уже в силу присущих самой духовной жизни законов развития отрицательная деятельность стремится отступить на задний план и дать полный простор для положительной, созидательной деятельности. «Разрушительная деятельность, — говорит Рибо, — сопровождается чувством удовольствия, но это удовольствие патологическое, потому что служит источником зла. Охранительная или созидательная деятельность сопровождается удовольствием чистым, не оставляющим после себя никакого тяжелого чувства; это удовольствие имеет поэтому стремление повторяться и разрастаться: предмет или лицо, его доставляющие, становятся притягательным центром, источником приятных ассоциаций»¹⁷.

Развитие воли с этой точки зрения нам представится как расширение сферы внешней творческой, созидательной деятельности, причем размер творческой деятельности возрастает не только если иметь в виду всю систему волевых действий, наблюдаемых у данной личности, но и каждое отдельное действие развивающейся воли захватывает все более и более широкие области как материал для своего творчества. Чем выше ступень развития, на которой находится человеческая воля, тем более интенсивный и широкий характер проявляет творческая деятельность человека, принося с каждым своим обнаружением все большее количество и все более глубоко отличающихся от прежнего, новых продуктов, которые служат исходною точкою для нового, еще более широкого и интенсивного творчества. Конечным пределом здесь будет служить то, когда все человечество, а если возможно — и весь мир, составят материал для этой интенсивной творческой деятельности человека, для создания «нового человечества», а если это возможно, то и «нового мира», воплощающих в своей жизни высший этический идеал всеобщей кооперации всех живых существ для взаимного совершенствования и развития.

Мы видели выше, что развитие воли выражается в прогрессивном умножении количества целей, преследуемых человеком в его жизни, а также и в возрастающем объединении этих целей между собою, в установлении между ними все большей и большей гармонии. Какое значение в этом процессе развития может иметь среда? Каким образом она может явиться фактором или благоприятствующим ему, или, наоборот, стесняющим его и задерживающим?

Несколько простых и несложных соображений дадут нам возможность очень легко понять ту роль, которую среда играет или может играть в деле развития воли, представляющем вместе с тем и ее совершенствование в нравственном отношении. Воля есть способность к деятельности известного рода. В этой деятельности, в ряде волевых актов она находит свое выражение. И чем чаще эта деятельность обнаруживается, чем больше поводов в жизни человека для волевых действий, тем более разовьется в нем и воля. С физиологической точки зрения воля есть функция, органом которой являются известные доли головного мозга, и как всякая функция она развивается только путем упражнения. Упражнение совершенствует орган и вместе с тем делает более совершенной и самую функцию. И наоборот недостаток упражнения, отсутствие деятельности имеет своим последствием то, что орган мало-помалу атрофируется и делается все менее способным к исполнению своей функции.

Итак, нужно действовать, нужно совершать волевые акты, нужно достигать тех или других целей, только тогда и будет развиваться в нас та способность, которую мы называем волею. Глаз должен смотреть постоянно: различать свет от темноты, цвета друг от друга, формы и очертания предметов — только тогда он и разовьется. Предположите глаз лишенным света, предположите, что он постоянно находится в почти абсолютной темноте, и он утратит свою способность в должном размере исполнять свое назначение. Так и воля. Представим себе, что внешняя среда та-нова, что нет никакой необходимости, никакой побудительной причины для волевых действий — в таком случае и воля человека будет лишена всяких данных для дальнейшего своего развития. Постараемся определить теперь более подробно то качество среды, которое является в отношении воли тем же, чем является свет в отношении глаза.

Мы видели выше, что действие бывает волевым только в силу его новизны, т. е. когда для совершения его требуется построение в сознании новой объединенной совокупности идей и образов, и что, наоборот, когда для совершения действия бывает достаточно того сочетания образов и идей, которое было уже образовано нами ранее, действие тем самым утрачивает свой волевой характер и становится автоматическим. Отсюда следует, что при наличности одних и тех же потребностей, стремлений и целей, которые себе ставит данная личность, необходимо, чтобы эти потребности, стремления и цели каждый раз ей приходилось удовлетворять и достигать при изменившихся условиях. Представим себе, что среда приняла настолько постоянный, неизменный и устойчивый характер, что при достижении своих целей человеку всегда приходится иметь дело со старою, уже известною ему совокупностью условий и обстоятельств, что ему остается только повторять действия, которые совершались им уже ранее — в таком случае исчезнет совершенно надобность в действиях волевого характера, в таком случае человек всецело обратится в автомата, в машину, у которой на всякую внешнюю реакцию со стороны среды есть уже готовые, наперед составленные ответы. Тогда можно будет сказать, что человек вполне приспособился к своей среде, и такое полное приспособление знаменует собою и полное исчезновение в нем сознательной воли, превращение его в машину, которая хотя и отлично отвечает на самые сложные воздействия среды, но каждый ответ которой так же непроизволен, как непроизвольно, например, кукла, дернутая за шнурок, выкрикивает слова «папа» или «мама». Вся суть здесь в установившихся, — благодаря постоянному взаимодействию между индивидуумом и средой, которую мы предположили неизменной, — известных, более или менее сложных форм реакции индивидуума на внешние впечатления среды, состоящих из ряда действий, развертывающихся с роковою, неумолимою неизбежностью, раз только дано известное внешнее впечатление.

Таким образом, для развития воли в человеке, при прочих равных условиях, необходимо, чтобы окружающая его среда не сохраняла неизменный и постоянный характер, но чтобы она в большей или меньшей степени непрерывно изменялась, так чтобы каждое новое действие с его стороны встречалось бы с новыми условиями и потому вынуждено было бы иметь волевой, а не автоматический характер.

Но и этого одного условия еще недостаточно. Среда может быть изменчива в высшей степени, и все-таки в ней могут отсутствовать условия для развития в человеке воли. Представим себе такой, по-видимому, невозможный случай, который, однако, хотя отчасти находит себе место в действительной жизни. Предположите, что среда, окружающая человека, такого рода, что каждая его потребность, каждое его стремление удовлетворяются сами собою, как только они в нем зародятся, что стоит только представить себе цель, как она тотчас же и достигается; например, стоит только человеку захотеть есть, а перед ним, как это часто рассказывается в сказках, явится немедленно и накрытый стол со всякими яствами и питиями и т. д. При таких условиях, когда наши желания как бы «по щучьему велению, по человечьему хотенью» удовлетворяются сами собою, когда с нашей стороны для удовлетворения их не требуется никакой деятельности, никакого усилия — не может развиться и воля. В этом отношении, например, неблагоприятным обстоятельством для развития в ребенке воли является, когда предупредительно исполняют все его желания, даже те, удовлетворения которых он мог бы достигнуть при помощи своих слабых и неуверенных усилий. Мы часто действуем за ребенка там, где бы надо предоставить ему действовать самому, и тем самым ослабляем в нем развитие той сознательной воли, которая выведет его впоследствии на светлую дорогу нравственности.

Каковы бы ни были природные и общественные условия, нужно действовать, действовать и действовать, нужно стремиться к тем или другим целям и достигать их собственными усилиями; и все то во внешней среде оказывает пагубное влияние на развитие воли в человеке, что, при наличности одних и тех же целей, избавляет его от необходимости действовать самому ради достижения их. Единственное спасение в таком случае могло бы заключаться только в том, если бы явились у данного человека новые цели, для которых потребовались бы новые усилия и новая деятельность. При наличности же тех же самых целей всякое облегчение в их достижении, благодаря ли тому, что мы заставляем вместо нас работать в большем размере силы природы, или благодаря тому, что мы в большей степени пользуемся трудом и деятельностью других людей для удовлетворения своих желаний, — как отдельной личности, так и целым общественным классам грозит опасность вырождения в отношении нравственного характера. История дает много примеров подобного рода вырождения привилегированных сословий: она знакомит нас, как в тех или других странах нравственно погибла та или другая наследственная аристократия, которая, свалив с себя бремя забот о материальном благосостоянии, не сумела поставить себе более широких задач, которые потребовали бы с ее стороны какой-нибудь деятельности и усилий. А в настоящее время разве мы не присутствуем при вырождении буржуазии, громадные скопления богатств у которой, дающие ей возможность располагать в беспредельных размерах трудом других людей, составляют вместе с тем для нее и тот смертоубийственный яд, который медленно, но неизбежно приводит ее к лишению того внутреннего богатства — сильной, мужественной, сознательной и разумной воли — без которого все внешние богатства лишены всякого смысла.

Предположим, что значительное развитие техники и изменившиеся общественные условия сделают когда-нибудь для всех людей доступным то, что теперь доступно только немногим счастливцам, что всем людям на удовлетворение тех целей, на достижение которых они теперь кладут столько труда, придется затрачивать самые незначительные усилия. Природа как покорный слуга человечества при самом ничтожном приложении сил со стороны каждого отдельного человека будет удовлетворять все те желания, о которых мы в настоящее время едва смеем мечтать. Если подобный рай когда-нибудь наступит на земле и если только человечество не создаст новых целей для своей деятельности, на которые могла бы быть затрачена та свободная психическая энергия, которая затрачивалась им раньше на достижение старых целей, если когда-нибудь только это случится, то человечество погибнет духовно навеки. Но этого и не может никогда случиться, потому что вследствие непрерывного взаимодействия между человеком и средой, как в пределах индивидуальной жизни, так и в пределах исторической жизни человечества, совершается непрерывный рост и расширение той системы целей, которые преследуются человеком.

Рассмотрим более подробно тот процесс, каким совершается это расширение системы целей и те причины, которые его обусловливают.

Действие, производимое человеком ради им самим себе поставленной цели и при помощи им же самим выбранных средств, сводящихся к выполнению тоже тех или других деятельностей, произвольных или автоматических, есть волевое действие. Всякое действие, а следовательно, и волевое, ведет к ряду изменений, производимых человеком или в окружающей среде, или в самом себе. Разница волевого действия от действия всякого другого рода заключается только в том, что в волевом действии изменения, совершаемые человеком в окружающей ли среде или в самом себе, предусматриваются им, имеют, так сказать, идеальное существование внутри его сознания в форме цели, прежде чем они наступят реально, в действительности, в форме достигнутого результата.

Предположим, что цель нами вполне достигнута, что наступили те изменения и вне нас, и внутри нас, которые нами имелись в виду — можно ли будет все-таки сказать, что достигнутый нами реальный результат вполне равнозначителен, вполне совпадает с тою целью, которая в форме группы связанных между собою представлений витала перед нашим сознанием? Можно ли будет сказать, что между ними существует только то различие, какое существует между идеей о каком-нибудь факте и самим этим фактом, например, между идеей данного стоящего передо мной дуба и самим дубом, но не более? Нет, этого сказать нельзя ни в каком случае. Изменения, производимые человеком как в окружающей среде, так и в самом себе, даже при полном достижении им своей цели, значительно шире тех изменений, которые он предполагал достигнуть. Каждое волевое действие производит результаты, которые первоначально вовсе не имелись в виду лицом, его совершившим. Если эти побочные, непредвиденные результаты будут восприняты данным лицом в качестве результатов его собственной деятельности и если они получат для него какой-либо интерес почему-нибудь, то они могут стать предметом совершенно самостоятельной и независимой цели. Оно будет совершать ряд волевых действий, имея в виду достижение их не в качестве побочных и случайных результатов, а в качестве главного и необходимого следствия, ряд действий, специально приспособленных для достижения именно этих целей и потому достигающих их в более успешной и полной форме. Но достижение каждой из этих целей опять-таки в свою очередь будет связано с целым рядом других побочных и непредвиденных результатов, каждый из которых, при условии привлечения на свою сторону интереса, может сделаться одною из целей человеческой деятельности.

Здесь нам, таким образом, дана возможность для беспредельного расширения системы целей, ставимых человеком в своей жизни. Закон, обусловливающий указанным путем непрерывный рост, изменение и расширение человеческих целей, был впервые установлен Вундтом и называется им законом гетерогонии целей. Вот та сжатая, краткая и ясная формулировка, которую Вундт дает этому закону в своем «Очерке психологии»: «Отношение результатов к представляемым целям носит такой характер, что в первых всегда даны еще побочные эффекты, не имевшиеся в виду при предшествующих представлениях цели, но входящие в состав новых рядов мотивов и таким образом видоизменяющие прежние цели или присоединяющие к ним новые».

Прежде чем мы перейдем к более подробному рассмотрению процесса роста и расширения системы целей, основную причину которого мы только что в общих чертах указали, остановимся на одной еще не отмеченной нами стороне этого процесса расширения.

Нетрудно заметить, что расширение системы целей есть, в сущности, вместе с тем не что иное, как расширение той среды, в которой индивидууму приходится действовать, в которой его сознательной воле приходится обнаруживаться. Среда, как мы отметили это еще во второй главе, не является одинаковой для различных индивидуумов, даже живущих в одном и том же месте и окруженных, по-видимому, одними и теми же предметами, — потому что, в зависимости от природы и характера личностей, не все эти предметы и не в одинаковом смысле влияют на каждую из них. Теперь мы можем видеть также, что среда не остается одинаковой даже для одного и того же лица в различные моменты его жизни. Она непрерывно изменяется, а насколько совершается отмеченный выше процесс расширения системы целей, процесс развития и совершенствования воли в человеке, она вместе с тем столь же непрерывно и расширяется. Каждое волевое действие, открывая новое поле для своего приложения, тем самым расширяет и ту среду, которая является определяющим фактором в дальнейшем развитии воли. Индивидуум до некоторой степени сам создает среду, в которой ему приходится действовать. Чем шире его способность к действию, тем шире и та среда, на которую он действует и которая обратно воздействует на него.

Рост и изменение личности и изменение среды, ее окружающей, идут параллельно, взаимно обусловливая друг друга. Средой новорожденного младенца является только колыбель, в которой он проводит, и притом большею частью во сне, почти все свое время, да теплая грудь кормящей его матери. Но по мере того, как развиваются его чувства, этой средой становится целая комната со всеми наполняющими ее вещами и живыми существами, которые являются для него источником зрительных, слуховых и всякого рода других ощущений. Ребенок растет, поле его деятельности расширяется и вместе с тем постепенно раздвигается и окружающая его среда: за пределы детской комнаты она переходит на улицу, в школу. А когда он сделается взрослым человеком, когда станет принимать живое участие в судьбах своего народа, когда на служение народу он отдаст все свои лучшие силы, все знания, которые он приобрел в школе, разве средой для него не станет вся его беспредельная родина! И даже больше того, если мы имеем дело с исключительною, даровитою, гениальною личностью, то, когда гений в ней развернет свои крылья, разве нельзя будет сказать, что средою для нее является все человечество! Шекспир, Бетховен, Гете — разве они не работали для всего человечества, и разве вся широкая общечеловеческая жизнь не служила для них той школой, в которой они научились создавать свои чудные творения, служащие источником наслаждения и духовного развития для многих поколений, их переживших, и сохраняющие все ту же неувядаемую свежесть, которую они имели при первом своем появлении.

Постараемся теперь выяснить себе более подробно, на конкретных примерах значение среды как фактора в отмеченном выше процессе расширения целей.

Среда, окружающая человека, представляет явление очень сложное. Чтобы понять ее значение в целом, следует понять предварительно то значение, которое имеют в отдельности главные составляющие ее элементы. Среда, в которой приходится жить человеку, — это, во-первых, окружающая его естественная обстановка или природа, во-вторых, общество людей, ему подобных, с каждым из которых у него существуют самые многоразличные отношения, в-третьих, наконец, — это продукты деятельности как его личной, индивидуальной, так и коллективной, общественной.

Значение природы в общем сводится к следующему. Она служит для человека, с одной стороны, орудием самосохранения, средством, которое дает ему возможность продолжать жить и существовать, с другой — она является для него также и неисчерпаемым источником опасностей, угрожающих его жизни и существованию. Она служит для него затем непрестанным источником как одновременных, так и последовательных ощущений и восприятий. Некоторые из этих ощущений приятны ему, другие неприятны. Те ощущения, которые ему приятны, он стремится продолжить или повторить впоследствии, те, которые ему неприятны, он стремится прекратить и впоследствии будет избегать их повторения. Как самосохранение человека, так и эти приятные или неприятные ощущения зависят от тех или других внешних предметов. Человек, как и всякое живое существо, будет стремиться к предметам, которые являются для него условием самосохранения и источником радостных и приятных ощущений, и будет отвращаться от предметов, являющихся в каком-нибудь отношении опасными для его существования или служащими источником ощущений тягостных и неприятных. Первые он будет стремиться приблизить к себе, вторые — отдалить от себя. Следовательно, деятельность человека в данном отношении будет сводиться к тому, чтобы окружить себя предметами, служащими средством для его самосохранения и источником приятных ощущений, и чтобы удалиться как можно более от всех тех предметов, которые наносят ущерб его существованию и служат источником ощущений тягостных.

Изменяя в этом смысле свои отношения к окружающей его естественной обстановке, человек производит в ней совершенно непреднамеренно такие перемены, которые делают доступными для него новые предметы или обнаруживают в старых известных ему предметах новые качества и свойства, причем может оказаться, что и те и другие или в более совершенной степени обеспечивают его самосохранение, или вызывают в нем приятные ощущения нового рода, еще не испытанные им, и становятся поэтому самостоятельною целью его деятельности.

Вообще в отношении природы человеку необходимо действовать для того, чтобы оградить свое существование от враждебных влияний или улучшить его, для того чтобы удовлетворять все те органические и другие потребности, которые в нем периодически, от времени до времени просыпаются. В этой своей деятельности ему приходится видеть и наблюдать себя как причину тех или других изменений, происходящих в природе. Чем больше он действует, тем более разрастается его знание о себе как о причине таких изменений, тем больше он научается понимать, какие действия надо произвести, чтобы достигнуть тех или других целей. Каждый организм стремится жить и расходовать свою энергию, стремится расширять поле своей деятельности. Действуя и всегда в своей деятельности открывая какие-либо непредвиденные результаты этой деятельности, он тем самым открывает для нее и новое поприще для приложения, новые горизонты. Действие, таким образом, само постепенно расширяет сферу своего применения, действие расширяет власть и могущество человека над природой.

Действие человека над изменением природы для своих целей мы называем целесообразным трудом. Труд человека, развиваясь и совершенствуясь, сам открывает для себя новые области. Чем больше человек трудится над изменением природы, тем более он ее узнает, тем более он узнает много такого, чего не знал ранее и что является средством для расширения сферы приложения труда и увеличения могущества человека.

Между природой и человеком происходит, таким образом, взаимодействие такого рода. Природа является для него постоянно источником все новых и новых ощущений, связанных с теми или другими чувствованиями, приятными или неприятными, возбуждающими или успокаивающими (подавляющими), приводящими в состояние напряжения или расслабления. Душевное богатство человека, благодаря памяти, которой он располагает, растет как со стороны ощущений, так и со стороны чувствований. Каждое из ощущений, взятое в отдельности или в соединении с другими ощущениями и связанное нераздельно с тем или другим чувствованием, переживаемое нами реально во всей силе и яркости или только представляемое в бледных чертах, может послужить толчком для деятельности человека, для обратного его влияния на природу.

Какой характер будет носить эта деятельность? Она будет носить или характер автоматизма, если человек реагирует на какие-либо постоянные, часто повторяющиеся ощущения и совокупности их, или же характер сознательного волевого действия, если реакция происходит на новые ощущения или новые сочетания их. В той мере, в какой природа продолжает действовать на человека тем же способом, каким действовала раньше, и он продолжает ей давать ответы в форме действий, уже выполнявшихся им прежде. Автоматическое действие является здесь вполне достаточным. Только новый способ воздействия природы приводит в движение и сознательную волю человека. На новые вопросы, которые задает природа, надо давать и новые ответы: автоматизма идей, образов и актов здесь оказывается недостаточно, нужен акт сознательной, разумной воли, который есть вместе с тем, как мы видели, и акт творчества. Но сама сознательная воля, вызывая к жизни много нового и непредвиденного, изменяя постоянно и непрерывно окружающую природу и оставляя, таким образом, всегда в наличности материал для творческой деятельности, тем самым обеспечивает и условия для дальнейшего своего существования. Изменяясь, однако, среда продолжает всегда сохранять в известной степени и прежний характер, и таким образом наряду с сознательной волевой реакцией всегда существует и реакция автоматическая, действия, которые мы называем рефлективными, инстинктивными, привычными и т. д., т. е. действия, являющиеся повторением прежних, уже выполнявшихся действий.

Мы рассматривали до сих пор деятельность человека среди природы, поскольку она является источником изменений в самой природе, игнорируя то обстоятельство, что человек живет в обществе, что его окружают другие подобные ему люди и что все те изменения, которые он производит в своей естественной обстановке, связаны с теми или другими непредвиденными результатами для этих людей, вызывают в них те или другие наблюдаемые им изменения или в их физической, или в их душевной природе. Этот род побочных результатов, достигаемых человеком в своей деятельности, становится для него неисчерпаемым и еще более богатым источником для расширения системы целей, чем каким является природа, рассматриваемая изолированно. Так как вместе с тем этот источник расширения системы целей человеческой жизни имеет особенно важное значение в деле нравственного совершенствования человека, то мы и остановимся на нем более подробно.

Достижение какой бы то ни было цели, которое происходит в присутствии других человеческих существ, всегда бывает связано с какими-нибудь последствиями для этих существ, даже в том случае, когда цель имеет исключительно индивидуалистический характер, когда предметом ее является само действующее лицо, самосохранение, достижение той или другой формы личного счастья или саморазвитие, т. е. достижение совершенства в том или другом отношении. Каковы же эти последствия для других? Это будет, конечно, зависеть от характера и качества самой цели. Есть цели, достижение которых по самому их существу выходит за пределы данной личности, которые могут становиться источником счастья и развития не только для самого действующего лица, но и для лиц, его окружающих. Такова всякая художественная, творческая деятельность, результатом которой является тот или другой продукт искусства. Певец, обладающий прекрасным голосом и поющий свои чудные песни, которыми невольно заслушается всякий присутствующий при его пении; художник, нарисовавший картину, гармония красок и образов которой вызывает восторг и т. д. — все они создают нечто такое, достигают такой цели, которая, являясь источником счастья для них, служит в то же время или может служить неисчерпаемым источником счастья и для беспредельного множества других людей. Но есть цели, которые по самой своей природе как бы ограничены рамками самого действующего лица. Если я ем и пью, то этим достигается удовлетворение только моего личного голода и жажды, а мой сосед от этого не сделается более сытым и удовлетворенным; если я для развития своего тела в физическом отношении произвожу ряд определенных движений, то от этого опять-таки разовьются только мои мускулы, а не мускулы моего ближнего. И в том, и в другом случае моя деятельность не будет иметь своим непосредственным и видимым результатом ни сохранение жизни другого лица, ни доставление ему счастья, ни содействие его развитию в физическом или духовном отношении.

Однако даже и цели последнего описанного нами рода, носящие такой, по-видимому, личный и индивидуалистический характер, не остаются без последствий для людей, окружающих данную личность, последствий, которых она первоначально не предвидела, но которые могут дать начало для новых целей в ее жизни. Раз деятельность человека совершается в обществе подобных ему людей, то она так или иначе становится предметом их наблюдения и вызывает с их стороны те или другие суждения, ту или другую оценку, пробуждает она в них также те или другие чувствования и эмоции, затрагивая хотя в какой-нибудь степени их интересы, и наконец, побуждает их к тем или другим действиям и поступкам в отношении данной личности. Таким образом, в качестве побочных результатов своей деятельности личности приходится иметь перед собою мнения и суждения других людей, волнующие их разного рода чувствования низшего или высшего порядка и, наконец, обусловленные этими суждениями и чувствованиями поступки людей. Все это, взятое вместе, может стать для личности источником самостоятельных и независимых целей, раз только мнения, чувствования и поступки других людей получат для нее какой-нибудь интерес, а не получить такого интереса они не могут, хотя бы даже в силу того соображения, что человек чувствует интерес ко всему, что дает ему возможность расширить сферу приложения своей активности, и потому всякое новое поприще, которое открывается для нее как дозволяющее ему путем расширения своей деятельности расширить свою личность, несомненно привлекает его внимание. А затем, конечно, могут явиться и другие добавочные источники интереса — симпатия и любовь, — которые нашу деятельность в смысле влияния на других людей могут сделать еще более широкой и интенсивной.

Когда суждения, чувствования и поступки других людей становятся способными оказывать на отдельного человека свое влияние и когда отдельный человек становится способным влиять на суждения, чувствования и поступки других людей, и это влияние в той или другой форме стремится оказывать на них и на самом деле, тогда устанавливается между людьми тот род взаимодействия, который может быть назван психическим и который имеет особенно важное значение в деле нравственного развития человека. Установление психического взаимодействия предполагает выработку языка и способности понимать выразительные движения других нам подобным существ. Общество существует благодаря психическому взаимодействию и вместе с тем сама общественная жизнь ведет к все большему расширению и развитию психического взаимодействия между личностями.

Мы видели раньше, говоря о взаимодействии между человеком и природой, что человек может являться в отношении к ней или как автомат, или как сознательная, творческая воля, — подобно этому и психическое взаимодействие может вызывать к деятельности в человеке творческие способности, сознательную волю, или может покоиться всецело или отчасти на автоматизме идей, образов, чувствований и действий. Очевидно, что в том и другом случае психическое взаимодействие будет носить совершенно различный характер. Хотя в действительной жизни обе эти формы психического взаимодействия тесно переплетены и смешаны между собою и редко встречаются во вполне изолированном виде, но для удобства исследования мы рассмотрим их отдельно. Посмотрим сначала, к каким результатам приводит психическое взаимодействие, поскольку в основе его лежит автоматизм образов, чувствований и действий, а затем подобным же образом подвергнем исследованию результаты той формы психического взаимодействия, в которой главным действующим фактором является творческий, волевой элемент в области мысли, чувствования и действия.

Основною формою психического взаимодействия в первом случае является подражание. Это подражание составляет отличительную господствующую черту во всех тех случаях, когда психологический автоматизм господствует в жизни личности безраздельно, и в той или другой форме оно играет роль, поскольку и в жизни нормальной личности имеют место процессы психологического автоматизма. В той мере, в какой личность является психологическим автоматом, она, вступая в психическое взаимодействие с другими личностями, имеет тенденцию подражать им во всем.

«Составляет общеизвестный факт, — говорит П. Жане, — что некоторые лица не могут работать, когда они — одни, когда за ними постоянно и самым непосредственным образом не наблюдают и не руководят ими». И они остаются бездеятельными не по причине лености или физической слабости, но потому, что они не могут сделать выбора, они не знают, что делать, с чего начинать, как взяться за дело. «Это качество замечается даже в наиболее выдающихся произведениях искусства и науки; некоторые умы являются подражателями в самом прямом смысле этого слова, некоторые личности не могут ничего сделать, не опираясь на какой-нибудь уже сделанный труд, — они всегда являются или сотрудниками, или плагиаторами».

«Без сомнения, — прибавляет Жане, — могут сказать, что подражание и повиновение существуют повсюду, но я могу, однако, заметить на это, что степень подражания не одинакова у всех и что существуют умы, которые более чем другие имеют потребность в вечном и постоянном подражании. Те же самые лица, которых мы видели неспособными работать самостоятельно, равным образом неспособны также сами себе доставлять развлечение. Им необходимы товарищи в игре... не по причине того удовольствия, которое доставляет общество, но чтобы научить их, во что играть, чем интересоваться, чем занять себя. Для меня представляет признак силы духа, как у взрослого человека, так и у ребенка, если они умеют сами находить для себя развлечение, и скука, которая столь часто бывает уделом изолированных личностей, является нередко только симптомом слабости воли. Про всех подобных лиц говорят, что они общительны, что они имеют потребность в привязанностях, страдают оттого, что не поняты, “требуют симпатической среды” и т. д. Эта общительность является у них в различных степенях не чем иным, как потребностью повиноваться. Они ищут друзей, которые направляли бы их без их ведома, они ищут сотрудников, которых они копируют, думая, что остаются оригинальными, одним словом, они ищут таких людей, которые думают и хотят за них и вместо них»¹⁸.

Рассмотрим в отдельности те результаты, которые получаются для личности при психическом взаимодействии на почве психологического автоматизма в области мысли, чувства и действия.

Если это взаимодействие происходит в сфере мысли или идей, то личность начинает думать чужими мыслями, повторять чужие идеи, не перерабатывая их и не сравнивая с результатами своего собственного прошлого личного опыта и личного мышления и не пытаясь примирить те противоречия, которые в данном случае могут существовать. Как автомат, она является эхом господствующих кругом нее идей. Если эти идеи хороши, если в них содержится хотя крупица правды и истины, то и мысли, которые высказывает данная личность, будут хорошими, но это не собственные продуманные мысли, не продукт личной долгой и упорной работы, неутомимого искания истины, не результат интенсивного умственного творчества, это не настоящая монета, не слиток золота, а только одни блестки и мишура, за которыми не скрывается ничего сколько-нибудь ценного. Подобный автомат, живя среди людей, исповедующих ложные идеи, лелеющих те или другие предрассудки, с такою же легкостью сделает свою душу складочным местом самых нелепых идей, самых диких предрассудков, которые могут явиться тормозом для всякого сколько-нибудь прогрессивного движения. Не бросит в мир он «мысли плодовитой», но может помешать тому, чтобы у этой мысли выросли крылья и она принесла все те благотворные последствия, которые в ней сокрыты. Всякую светлую идею такие автоматы способны только опошлить, обратить в мелкую ходячую монету, лишить ее того благоухания свежести, новизны и оригинальности, которое делает ее такой сильной, яркой и привлекательной.

Подобным же образом, если психическое взаимодействие между таким автоматом и окружающими его людьми происходит в области чувствований или эмоций, то он является отражением, зеркалом тех чувствований, которые переживают окружающие его люди. Его настроение изменяется с настроением окружающих лиц. Его чувства, поэтому, крайне изменчивы, не глубоки и поверхностны, нисколько не затрагивая самой интимной стороны его души. Они сильны и непосредственны в своем выражении, потому что не встречают противовеса со стороны сознательной и разумной воли и не сдерживаются другими чувствованиями, но являются не столько отражением личности, сколько окружающей среды. Они имеют, если можно так выразиться, внешний характер, — в них недостает сердечности и задушевности, характеризующих всякое истинное чувство, насколько в нем принимает участие та творческая психическая сила, которая составляет интимное ядро личности. Подобный автомат может обнаружить, по-видимому, и самые героические, возвышенные чувства, но наряду с этим он может проявить и такие дикие, отвратительные эмоции, которые граничат с преступлением. Это можно наблюдать, например, на действиях толпы, в которой каждый отдельный человек, как это утверждает Густав Лебон в своем сочинении «Психология народов и масс», обращается в автомата. Толпа часто совершает, как показывает история, изумительные подвиги самоотвержения, но вместе с тем проявляет часто возмутительную жестокость и бывает необузданна в своем гневе. Нередко бывает достаточно самого ничтожного толчка, чтобы настроение толпы переменилось прямо в противоположное.

Симпатия, которой дает начало психическое взаимодействие на почве психологического автоматизма, не идет дальше той стадии, на которой она «вызывает у двух или нескольких индивидов аналогичные аффективные настроения»¹⁹. Примером могут служить те случаи, о которых говорят, что страх, негодование, радость или горе передаются от одного лица к другому. Сущность этой симпатии заключается в том, что мы сами испытываем аффективное состояние, существующее у другого — состояние, о котором мы узнаем по его физиологическому проявлению, по тому или другому, например, выражению лица или положению тела. «Это состояние симпатии, — как замечает Рибо, — еще не устанавливает само по себе отношений любви или нежности между теми, кто ее испытывает: оно служит только подготовкой к ним. Оно может послужить основой некоторой общественной солидарности вследствие того, что одни и те же внутренние состояния вызывают одни и те же акты, но это будет солидарность чисто внешняя, механическая, а не нравственная»²⁰. Симпатии в этой ее форме недостает еще того творческого, волевого элемента, благодаря которому она может развиться до степени деятельного сочувствия, активного альтруизма, который один только может составить прочную основу для нравственной солидарности людей между собою, послужить внутренним связующим звеном между ними. Здесь она пока имеет еще только пассивный характер и сохраняет его в той мере, в какой духовная жизнь личности не выходит за пределы психологического автоматизма.

Теперь уже нетрудно видеть также, что психическое взаимодействие в области практической деятельности или поступков, поскольку оно совершается на почве психологического автоматизма, будет иметь своим последствием подчинение личности чужой воле. Как психологический автомат, вступая во взаимодействие с другими, она делается орудием их воли, она хочет того, чего хотят другие, и слепо повинуется им. Воля чуждого и остающегося чуждым ей существа делается для личности законом ее поведения, насколько между ней и этим существом устанавливается психическое взаимодействие. Психологический автомат, в зависимости от окружающих его людей, может нам представить образец самого добродетельного поведения, но все его добродетельные поступки — не что иное, как нарядное платье, надетое лакеем с плеч своего барина и под которым трепещет все та же неизменная лакейская душа. В другой порочной среде подобный автомат может стать преступником и деятельность его может выразиться в ряде поступков, угрожающих жизни, счастью и спокойствию тех лиц, с которыми его судьба случайно столкнет.

Встречаются ли в действительной жизни хотя бы в приблизительной степени подобного рода автоматы? К сожалению, приходится ответить на этот вопрос утвердительно. Такой автомат может быть подведен под категорию тех характеров, которые Рибо называет аморфными, и вот как он характеризует их в своей «Психологии чувствований»: «Имя аморфным легион. Я разумею под ним тех, которые не имеют своей особой формы, характеры которых целиком приобретены. В них нет ничего врожденного, ничего похожего на призвание, природа создала их податливыми до крайности. Они являются исключительно продуктами обстоятельств, среды, воспитания, влияния людей и окружающих предметов. За них желает и действует кто-нибудь другой, а за неимением этого другого — общественная среда. Они представляют собою не голос, а эхо, и становятся такими или иными, смотря по обстоятельствам. Случай решает вопрос о их профессии, о их женитьбе и обо всем остальном; затем, раз попав в колею, они живут точно так же, как окружающие. Это характеры не индивидуальные, а видовые, профессиональные, это бесчисленные копии с одного оригинала, существовавшего когда-то».

Копирование другого в области мысли, чувства и действия, подражание, пассивная симпатия и рабское повиновение — вот к чему сводится психическое взаимодействие, поскольку оно происходит на почве психологического автоматизма. Посмотрим теперь, к каким результатам приводит оно, когда устанавливается на почве творческой активности нашего духа, когда его основным фактором является сознательная воля человека.

Прежде всего мы имеем здесь обмен мыслей, делающий возможным возникновение научного объективного знания. Если бы не было обмена мыслей, если бы человек в интеллектуальном отношении являлся изолированным существом, то объективное знание или наука никогда бы не возникла и человек никогда бы не вышел за пределы узкого миросозерцания, выработанного на основании только личного опыта и личного мышления. Только при помощи обмена мыслей личный опыт отдельной личности и результаты ее умственной обработки этого жизненного опыта могут становиться общим достоянием, могут сравниваться и сопоставляться с таковым же личным опытом и результатами мышления других людей. Знание есть социальный продукт, и только благодаря обмену мыслей человек может приобщиться к той богатой сокровищнице умственных благ, которые человечество накопило в продолжение своего развития и продолжает накоплять все в более возрастающем размере. Чем шире обмен мыслей, чем он интенсивнее, тем быстрее может идти рост научного знания как в отдельной личности, так и в целом человечестве. И все, что задерживает этот обмен мыслей, все это является препятствием для умственного прогресса, составляющего необходимое условие и для развития человека как в эмоциональном отношении, так и в отношении воли.

Вслед за обменом мыслей идет то, что может быть названо обменом чувствований или эмоций. Человек может не только передумывать мысли других людей, сравнивать их со своими собственными, критически проверять, приводить во взаимную гармонию и делать, таким образом, их своим собственным умственным достоянием, — он может также переживать волнующие этих последних чувства и страсти и испытываемые ими удовольствия и страдания и переживать не внешним образом, не пассивно, а так, что при этом затрагиваются самые интимные, самые сокровенные струны его души. Благодаря психическому взаимодействию, не только мысль других, критически проверенная и приведенная в гармонию со всем строем нашего миросозерцания, может стать нашею мыслью, но и чувство, переживаемое другим, может стать нашим чувством, будучи не просто пассивно воспринято, но переработано до степени активного стремления. Так, например, сострадание, которое рождается на почве психологического автоматизма и которое способно ограничиваться только пролитием слез и принятием грустного вида, принимает форму чувства сострадания, ищущего себе выхода прежде всего и главным образом в деятельности, направленной на устранение того страдания и горя, которые приходится видеть или представлять себе.

Таким образом, наряду с обменом мыслей, делающим возможным развитие объективного знания, всегда существует обмен чувств или эмоций, делающий возможным развитие деятельной симпатии или активного альтруизма. Если бы не было обмена чувств, человек никогда бы не вышел за пределы узкого одностороннего эгоизма. Активные альтруистические чувствования, деятельная симпатия рождаются на почве той формы психического взаимодействия, в которой играет роль сознательная творческая воля, и представляют такой же социальный продукт, как и объективное знание. Вместе с расширением круга этой формы психического взаимодействия растет и деятельная симпатия, и пределы этому развитию указать так же трудно, как трудно указать пределы для развития объективного знания. Симпатия к непосредственно близким людям, окружающим данную личность, стремится постепенно расшириться на все больший и больший круг людей и в конечном пределе охватить все человечество. Развиваясь еще дальше, симпатия распространяется на все то, что вообще одарено какою бы то ни было чувствительностью, на все, в чем чувствуется трепет и дыхание жизни. Человек делается способным охватывать своею любовью все, что живет и имеет задатки для развития. Благодаря обмену чувств человек может неизмеримо расширить свою личность в эмоциональном отношении: его жизнь делается многостороннее и богаче, потому что он становится участником эмоциональной жизни других людей все в более и более широкой степени.

Наконец, наряду с обменом мыслей и чувств идет и делается благодаря им возможным обмен желаний, хотений и идеальных стремлений. Можно не только передумывать мысли других людей, можно не только переживать волнующие их чувства, — можно также их волю сделать предметом своей воли, их желания — своими желаниями, их идеалы — своими идеалами. И сделать это не в смысле пассивного подчинения воле других, а потому, что воля, желания и идеалы других согласуются с лучшими нашими творческими стремлениями, являясь их расширением, завершением и дополнением. Наша личность при этом не стирается и не уничтожается, как при психическом взаимодействии на почве психологического автоматизма, а становится только полнее и шире. Благодаря той форме психического взаимодействия, о которой мы говорим теперь, мотивами, двигающими человеческую волю, могут быть не только личные желания, но и справедливые желания других: я могу сознательно и свободно хотеть, что хотят другие, и хотеть этого для них, а не только для себя.

Таким образом становится возможной общая воля, общие желания, общие идеалы и общественная деятельность, направленная на их осуществление. И эта общая воля создается не на почве подчинения одной части людей другим, но ее основанием служит признание ценности за каждою индивидуальною волею, входящею в ее состав. Продуктом обмена мыслей было объективное знание, продуктом обмена чувствований была все шире разрастающаяся активная симпатия; подобно этому продуктом обмена в области воли будут общечеловеческие стремления и объединенный, коллективный, урегулированный труд для их достижения. Благодаря психическому взаимодействию в этой области, личность все в большей мере становится в своей волевой деятельности свободной и сознательной представительницей всего солидарного человечества, все более делается носительницей общечеловеческих идеалов, сохраняя при этом вполне свою самостоятельность и оригинальность. Индивидуальная воля отдельной личности на почве рассматриваемой нами формы психического взаимодействия делается все более подобной коллективной воле всего человечества, с которой она постепенно все теснее неразрывно сливается, не утрачивая вместе с тем своего самобытного характера. Таким образом, индивидуум здесь становится все шире и шире, пока в конечном пределе не объединяется в одно целое со всем человечеством, не исчезая, однако, в нем до полной утраты себя как свободной и сознательной личности. И когда это будет достигнуто, тогда человек в действительном, истинном значении этого слова станет тем «сверхчеловеком», о котором мечтает Ницше, но этот «сверхчеловек» явится не путем попрания некоторыми избранными личностями остального «человеческого стада», которое должно послужить как бы фундаментом для его выработки, а путем все расширяющейся и усложняющейся гармонии и кооперации каждой отдельной личности с остальными людьми.

Но развитие психического взаимодействия, насколько его основой служит сознательная, творческая воля, имеет своим последствием не только расширение личности во всех указанных нами отношениях; вместе с этим оно все более приближает то время, когда человечество из того разрозненного и хаотического состояния, в котором оно находится теперь, обращается в гармонический союз людей, становится одним солидарным целым, действующим сознательно в направлении все большего подъема интенсивности и широты жизни на земном шаре и утилизирующим для этого все способности каждого индивидуального человека, входящего в его состав, так что ни одна сила не пропадает напрасно, но служит для всеобщего прогресса жизни. В результате обмена мыслей является установление гармонии между мыслями отдельных личностей или объединенное и систематизированное знание всего человечества, в котором опыт и критическая мысль каждой личности использованы в полном размере и в котором объединяющим звеном является идея о великом значении знания как орудия для увеличения ценности индивидуального и общечеловеческого существования и для установления гармонии между тем и другим. В результате обмена чувств является гармония между чувствами всех отдельных личностей или широкая взаимная нравственная любовь, охватывающая все стороны общечеловеческой жизни и распространяющаяся на всех людей. Выражаясь фигурально, мы могли бы сказать, что из того бездушного и апатичного состояния, в котором человечество, как целое, находится в настоящее время, оно понемногу доходит до того, что в груди его, этой пока еще холодной и ничем не согретой груди, начинает трепетать и биться сердце, одушевленное беспредельною горячею любовью ко всякому проявлению жизни, на деятельную защиту которой оно готово встать всегда и во всякое время. Наконец, в результате обмена в области желаний или воли создается гармония всех стремлений отдельных личностей между собою, создается организованная объединенная воля всего человечества, которая получает свое необходимое выражение в систематической солидарной коллективной деятельности, в планомерном труде, имеющем своей задачей осуществление высших общечеловеческих идеалов. Таким образом, результатом психического взаимодействия в той мере, в какой оно происходит на почве той сознательной, творческой активности, которой обладает человек, в конечном пределе является более или менее полное слияние отдельной личности со всем человечеством в мысли, в чувстве и волевой деятельности.

Нетрудно видеть, что все, отмеченное нами здесь в общих чертах, представляет не что иное, как прогрессивный рост и расширение системы тех целей, которые ставит себе отдельная личность, как возрастающее в своей степени установление гармонии между целями, как подъем личности на все более и более высокие ступени нравственного развития. Система целей беспредельно расширяется и необходимо должна расширяться, потому что ей дан неиссякающий источник в тех целях, которые себе ставит человечество и к которым личность, по мере установления солидарности среди последнего, все более и более приобщается. Указать пределы для расширения системы целей здесь почти невозможно, так как само человечество по сравнению с личностью представляет нечто неисчерпаемое и беспредельное и так как процесс развития в данном случае не может остановиться до тех пор, пока не будет достигнуто полное слияние каждой личности со всем человечеством. А дальше? Кто скажет, что будет дальше? Объединенное, солидарное человечество поставит себе новые цели, новые задачи, о которых мы теперь не имеем никакого представления.

Все вышесказанное представляет, так сказать, тот естественный путь, в направлении которого работает психическое взаимодействие между отдельными личностями, раз только оно устанавливается между ними на почве сознательной, творческой активности нашего духа. Но установление этой последней формы психического взаимодействия и расширение ее сферы наталкивается на своем пути на много препятствий. В общественной жизни, так, как она протекает в действительности, встречается немало моментов, которые изолируют отдельную личность из круга других людей или противополагают ее интересы интересам этих последних. Личность при этом, так сказать, выхватывается из сферы сознательного, творческого психического взаимодействия или последнее не может идти своим нормальным путем и приводить к тем результатам, которые составляют его естественное последствие. С этими моментами необходимо нужно считаться, и влияние их на личность неизбежно должно быть принимаемо в расчет. Поскольку существует обмен мыслей, обмен чувствований и обмен желаний, в котором приводится в действие сознательная, творческая воля в человеке, с необходимостью должны получиться отмеченные нами выше в кратких чертах результаты. И однако хотя общество существует уже давно, они до сих пор еще не получились в сколько-нибудь широкой степени. Что-то мешает и тормозит развитие человечества в этом направлении. Что же это такое?

Прежде всего мы не должны упускать из виду, что человек представляет животный организм, подчиненный всем законам животного существования, которые нам открывает биология. Как животное существо человек стремится прежде всего к самосохранению и продолжению рода и смотрит с этой точки зрения на все остальное, как на средство или орудие этого самосохранения или продолжения рода. Все, что мешает ему на пути к этой цели, со всем этим он вступает в самую жестокую борьбу. Кроме того, являясь животным организмом, имеющим плоть и кровь, человек представляет существо чувственное, ищущее физических наслаждений и личного счастья и борющееся из-за них со всяким, кто только станет ему на этом пути. Борьба за самосохранение и борьба за физические наслаждения, за личное счастье — вот что главным образом разъединяет людей, что мешает установиться между ними широкому творческому психическому взаимодействию.

Конечно, и стремление к самосохранению, и стремление к счастью — все это вполне законные стремления, которые всегда были и всегда будут существовать и которые сами по себе еще не заключают в себе необходимости той борьбы, о которой мы говорили выше. Эта борьба, однако, делается неизбежной при известных естественных и общественных условиях, с устранением которых она может быть или значительно смягчена, или даже и вовсе устранена.

Первоначально, в первые периоды жизни человечества, которые мы могли бы назвать его детством, когда разум человека еще слаб и мало развит, когда в отношении интеллекта он немногим чем разнится от человекоподобных обезьян, недостаток в окружающей его обстановке питательных материалов и вообще предметов, служащих для удовлетворения его потребностей, делает неизбежной самую жестокую борьбу за существование между членами человеческого рода и таким образом обусловливает возникновение привычек и инстинктов, безусловно враждебных нравственности и тому творческому психическому взаимодействию между людьми, о котором мы говорили выше. Чтобы нравственное развитие и этот род психического взаимодействия стали возможными, необходимо смягчение борьбы за существование, необходимо, чтобы эта борьба потеряла свой острый характер. В материальной среде должны происходить такие изменения, которые делали бы борьбу за существование все менее неизбежной и открывали бы таким образом все более простора для деятельностей иного рода, направленных не на уничтожение других живых существ, а, напротив того, на их поддержку в жизни, на содействие им в их самосохранении и развитии, — ведущих не к борьбе и разъединению людей, а к их кооперации и общению друг с другом.

Самый процесс борьбы за существование приводит в конце концов к выработке тех сил, которые делают эту борьбу менее интенсивной, которые все в более значительной степени ее ограничивают. Наиболее могущественными орудиями в борьбе за существование являются интеллект и ассоциация с другими себе подобными существами. Первоначально развивается только та сторона интеллекта, которая называется хитростью, проницательностью, уменьем быстро сообразить обстоятельства и обмануть врага, а ассоциация с другими людьми имеет кратковременный характер и ограниченные размеры: борьба между отдельными личностями заменяется здесь только борьбой между маленькими общественными группами. Из грубой формы интеллекта, из чисто животной хитрости, построенной на принципе обмана, развивается мало-помалу, как прекрасно это показывает Лестер Уорд в своей книге «Психические факторы цивилизации», тот гений изобретательности, который дает возможность человеку в самых широких размерах пользоваться силами природы для улучшения своей жизни, а первичные несовершенные формы ассоциации, в которых взаимодействие между людьми всецело почти построено на основе психологического автоматизма, дают мало-помалу начало тем совершенным формам общественной жизни, в которых творческим силам человека принадлежит выдающаяся роль.

Но даже и после того как изобретательный гений человека настолько изменил материальную среду, что борьба за существование между людьми, по-видимому, стала вполне излишней, даже и после того, когда уже возникли эти более совершенные и более широкие формы ассоциации людей друг с другом, продолжают еще свое вредное действие инстинкты и склонности, унаследованные от прошлых периодов жестокой борьбы за существование, когда материальные условия требовали беспощадного уничтожения соперников и устранения их в возможно более значительном размере с арены жизни. Только мало-помалу эти инстинкты и склонности могут сгладиться и уничтожиться, и природа человека может прийти в соответствие с изменившимися материальными, духовными и общественными условиями жизни. Если человечество и вышло из периода своего детства, то оно далеко еще не вышло из периода своего отрочества, а период зрелого возраста где-то очень далеко мерцает в туманной дали будущего.

Современная жизнь нам еще до сих пор в значительной степени представляет борьбу за средства существования и погоню за богатством и материальными удовольствиями. Только в той мере, в какой эта борьба, благодаря тем или другим причинам, утихает или замирает, сознательное, творческое психическое взаимодействие вступает в свои права и развертывает перед нами все те последствия, о которых мы говорили выше. Когда антагонизм и конкуренция между людьми во всех их видах как прямого, так и косвенного характера будут устранены, когда каждая личность будет в достаточной мере обеспечена средствами существования и физического счастья и ей не будет необходимости бороться из-за этого с другими, когда в ней окончательно исчезнут все разрушительные и антисоциальные инстинкты, — только тогда психическое взаимодействие между людьми на почве творческой активности их духа получит полный простор для своего обнаружения, только тогда разовьется тот широкий и интенсивный обмен мыслей, чувств и стремлений, о котором мы себе можем составить теперь только смутное представление. Развитие производительных сил, все возрастающее по своим размерам применение пара и электричества, делающее с каждым днем гигантские шаги вперед и влекущее за собою тот громадный материальный прогресс, который нам приходится наблюдать за последнее время, все более способствует приближению того момента, когда для психического взаимодействия и для его прогрессивного расширения будут даны наиболее благоприятные условия, когда оно будет иметь возможность проявляться не временами только и не в узких кругах общества, но постоянно и в широких общественных слоях.

В заключение этой главы мы должны еще несколько остановиться на том значении, которое имеют для развития сознательной, творческой воли в человеке продукты деятельности как его личной, индивидуальной, так и коллективной, общественной. Продукты этой деятельности, с одной стороны, могут быть сведены к определенным материальным вещам, с другой — к определенным формам и орудиям психического взаимодействия. В той мере, в какой эти продукты находят свое воплощение в форме тех или других материальных благ, все, что было сказано нами о значении природы как фактора, определяющего развитие воли, применимо вполне и к ним. Насколько эти продукты имеют идеальное и социальное значение, к ним может быть приложено все то, что было нами сказано относительно психического взаимодействия между людьми. Чтобы сделать вполне ясной нашу мысль, предположим, что такого рода искусственным продуктом человеческой деятельности является какая-нибудь статуя, изваянная великим скульптором, например хотя бы Венера Милосская. С одной стороны, это просто материальный предмет, кусок мрамора, который на человека, лишенного всякого эстетического вкуса, может оказать не большее впечатление, чем какой-нибудь булыжник или гранит, с другой — это воплощение идеальной красоты, физической и душевной, которое может наполнить самым неподдельным восторгом наше сердце и произвести даже целый переворот в нашей жизни, как об этом неподражаемо рассказывает Глеб Успенский в одном из своих очерков²¹. Созерцая это произведение искусства, мы вступаем в духовное общение с художником, его создавшим, и делаемся участниками тех светлых идей, тех благородных чувств и возвышенных порывов, которые его волновали, и, перерабатывая в своем собственном сознании все эти сложные душевные процессы, мы становимся чище, светлее и благороднее. Но кусок мрамора, став произведением искусства, не перестал оставаться и частицей той естественной обстановки, той природы, которая нас окружает. Получив символическое значение, став воплощением красоты и средством духовного общения людей между собою, он остался все тем же куском мрамора, которым был прежде. Скульптор не уничтожил мрамора, только придал ему другую форму, другой смысл и значение кроме того, которое он имел как простая каменная глыба.

Подобным образом можно сказать, что человечество вообще, не уничтожая той естественной обстановки, среди которой оно живет, вместе с тем все более и более ее преобразует, придавая этой естественной обстановке все более и более искусственный вид. Количество продуктов, составляющих плод труда человека, его искусства, его творческой деятельности, все более и более растет. И каждое умножение числа таких продуктов есть не более и не менее, как расширение той среды, которая окружает человека и которая является поприщем для его более одухотворенной и идеализированной жизни и для развития его сознательной, разумной и творческой воли. Сравните среду первобытного человека, дикаря, бродящего в непроходимых лесах, которому была доступна только одна природа с ее деревьями, с ее птицами, зверями, с ее голубым небом, — со средой современного цивилизованного человека, который, имея возможность наслаждаться и пользоваться природой, если он хочет, сверх того находит перед собой неисчерпаемые богатства в книгах, картинах, музыкальных произведениях и т. д., воплощающих в себе результаты неутомимого искания истины, красоты и справедливости многих поколений людей, из которых иные уже очень давно сошли со сцены жизни. Эти лучшие люди прошлых времен продолжают жить для нас в своих творениях. Духовное богатство, скопленное в памятниках мысли и художественного творчества, безгранично и оно все более и более растет. Та искусственная среда, которая получает все большее и большее значение в деле нравственного развития человека, неизмеримо расширяется и нет возможности указать пределы для этого роста. Она растет в связи с расширением, а также возрастанием интенсивности сознательного, творческого психического взаимодействия между людьми и является орудием, показателем и видимым выражением этого последнего процесса.

В двух предыдущих главах мы сделали краткий очерк того взаимодействия, которое существует между средой с одной стороны и индивидуальной личностью — с другой. Теперь нам предстоит остановиться более подробно на вопросе о том, какая среда или какие ее стороны действуют благотворным образом на развитие в личности тех нравственных идей, чувств и стремлений, которые имеют своим предметом воплощение в жизни высшего нравственного идеала.

Ответить на этот вопрос теперь уже нетрудно. Только главным образом на почве психического взаимодействия могут создаться те могучие светлые активные идеи и чувства, которые обусловливают развитие в ребенке нравственной воли. Взаимодействие между ребенком и природой или материальной обстановкой только косвенно и только при посредстве психического взаимодействия может получить нравственное значение. Оно может послужить школой для развития воли в ребенке, для расширения его сознательной творческой активности, но направить эту волю на те цели, которые составляют содержание нравственности, направить эту активность на преобразование реальной жизни сообразно с высшим нравственным идеалом может только одно психическое взаимодействие. Все, что затрудняет возникновение широкого психического взаимодействия между ребенком и окружающим его миром людей — все это тормозит в нем выработку нравственной воли и все подобные явления в окружающей среде должны быть признаны безусловно вредными для ребенка в нравственном отношении. Помешать действию подобных явлений — изменить так среду, в которой приходится жить ребенку, чтобы эта среда пробуждала в нем мысли, чувства и желания, которыми питается и на которых основывается в человеке нравственность, составляет великую задачу, лежащую на воспитателе.

Итак, первое и самое главное, что среда должна допускать и допускать в возможно более широких размерах, — это установление всестороннего психического взаимодействия. Но главный вопрос в том, на какой почве происходит само это психическое взаимодействие — на почве ли психологического автоматизма или сознательной творческой активности.

Мы видели выше, что только последняя форма психического взаимодействия ведет к созданию того истинно нравственного характера, который должен составить точку опоры в нравственной деятельности человека. На почве же психологического автоматизма в лучшем случае может создаться только внешняя нетвердая и неустойчивая нравственность и то при условиях благоприятной, здоровой среды.

Чем более в человеке господствует психологический автоматизм, тем более он находится во власти и под влиянием внешних условий, тем большую роль играет среда в качестве определителя и направителя его будущей деятельности. Наоборот, чем более в душе человека господствует сознательная, творческая активность, тем более он в состоянии сопротивляться всем враждебным влияниям среды, идущим вразрез с развитием и совершенствованием воли, т. е. с ее стремлением стать нравственной, любящей, бескорыстной волей. Тем более также он в состоянии пользоваться в окружающей среде каждым благоприятным случаем, от которого может выиграть в нем рост и развитие этой нравственной воли.

Первоначально, в первые годы детства, сознательная творческая активность в ребенке еще очень слаба, психологический автоматизм играет в его жизни сравнительно еще слишком широкую, можно сказать, поглощающую роль. Имеет особенно важное значение заботливый уход за этой творческой активностью. Она составит самую лучшую точку опоры для дальнейшего твердого и прочного развития в ребенке нравственности, когда он станет впоследствии взрослым человеком. Надо дать ей полный простор для действия, полную свободу обнаружения, чтобы она таким образом упражнялась, развивалась, окрепла и получила как можно скорее в личности господство над автоматическими процессами.

В этом отношении важным представляется вопрос, насколько окружающая среда стесняет или, наоборот, поддерживает развитие в человеке творческих сил. Среда, подавляющая в человеке с самых малых лет всякое творчество, не может быть благоприятна для развития нравственности. В такой среде, как бы высоко она ни стояла в культурном отношении, могут возникнуть акробаты нравственности, но не истинно нравственные люди. Надо остерегаться слишком развивать в детях психологический автоматизм, — он и так заполонил нашу жизнь и душит в самом зародыше всякое проявление истинно творческих сил, которым принадлежит будущее. Окружающая ребенка среда в большинстве случаев стремится с самых малых лет выработать из него автомата, а не свободную и сознательную личность человека — творца.

Как мы тщательно холим и лелеем все те стороны душевной жизни, которые служат в нас выражением психологического автоматизма! Мы заботимся о развитии хороших привычек, навыков, памяти, тогда как прежде всего и больше всего следовало бы заботиться о развитии творчества как в области мысли, так и в области практической жизни, о культивировании той психической силы в нас, которая, оперируя над совершающимися в нашей душе психическими процессами, связывает и соединяет их в одно целое и постоянно творит и созидает новое. Привычки, навыки, память — все это может быть важно только как опорная точка для деятельности этой высшей психической силы, все это должно служить только для облегчения и расширения творческой деятельности в человеке. Вот почему развитие привычек, навыков и культура памяти в ребенке не должны переходить за те границы, за которыми они начинают пагубно отражаться на развитии сознательной творческой воли.

А между тем вся система нашего домашнего воспитания, а также и того образования, которое дает ребенку школа, сильно грешит в этом отношении. В домашнем кругу мы даем ребенку уже готовые цели и сами же указываем ему средства их достижения, не предоставляя ему самому добиваться их открытия, мы развиваем в нем всевозможного рода привычки — к порядку, к аккуратности и т. д., исключая привычки действовать самостоятельно. А вся система школьного преподавания разве не сводится к тому, чтобы в готовом, пережеванном виде давать ребенку начатки знания, рассчитывая исключительно на его память, вместо того чтобы творческим путем вести его от одной истины к другой, так чтобы весь процесс приобретения знания был для него рядом постоянных открытий, которые хотя он и делает при помощи учителя и наставника, но делает все же сам, и знание таким образом является для него как нечто активно добытое, а не пассивно воспринятое. Короче говоря, и дома, и в школе мы дрессируем ребенка, как дрессируют животных, но не воспитываем его в истинном, человечном значении этого слова, мы стараемся развить в нем всевозможные хорошие качества, кроме самого главного, а именно — сознательной, разумной, творческой воли.

Что касается среды вообще, то в этом отношении на ребенка действует благотворно все то, что вызывает с его стороны сознательную психическую или двигательную реакцию, что так или иначе побуждает его действовать согласно определенной намеченной цели, побуждает производить ряд тех или других целесообразных движений или возбуждает самостоятельную работу его мысли. Все это воспитывает его волю. И наоборот, все впечатления внешнего мира, подавляющие активность в человеке, надо признать крайне вредными в воспитательном отношении. Этих впечатлений безусловно надо избегать. Для ребенка надо создать такую среду, которая постоянно пробуждала бы в нем активные чувства, вызывала бы его самодеятельность, заставляла бы его сознательно и обдуманно действовать. Только при таком условии воля в ребенке достигнет той широты развития, без которой невозможно совершенствование человека в нравственном отношении.

Но внешние впечатления, воспитывая в ребенке активные чувства, вместе с тем должны пробуждать в нем и активные идеи. Это необходимо, если только внешние впечатления должны благотворно влиять на наше нравственное развитие. Активной идеей мы называем всякую идею возможного конкретного действия. Чем больше таких идей в человеке, тем лучше. Они должны составить центр, основное ядро, вокруг которого затем сгруппируется все остальное наше умственное богатство. Вся беда наша в том, что у нас слишком мало активных идей; если бы их было больше, то наша жизнь давно бы изменилась к лучшему. Разве мы кругом себя не встречаемся очень часто с людьми, которые обладают, по-видимому, громадными знаниями, тщательно рассортированными в их голове по различным рубрикам и подрубрикам, но эти знания не имеют никакого активного значения, представляют мертвый капитал как для их владельца, так и для окружающих людей. Эти лица имеют изобильный запас идей, но страдают отсутствием идей активных, которые одни только могли бы сделать их знание жизненным и плодотворным. Активная идея, пустившая глубокие корни в душе, т. е. поддерживаемая и питаемая соответствующим ей активным чувством, есть великая и могучая сила, которая властно двигает человеческою волею.

Чтобы добиться выработки подобного рода активных идей в ребенке, воспитатель должен особенное старание прикладывать к тому, чтобы всякая мысль, которая рождается в ребенке, была доведена им до степени активной идеи или, по крайней мере, связана с какими-нибудь другими активными идеями. Эта мысль должна стать в нем настолько ясной, определенной и конкретной, чтобы сделалось возможным действие, сообразное с ней. Вопрос «что делать?» надо ставить себе не уставая, это самый существенный вопрос, и пока мы не получили на него ответа, мы не должны знать покоя. Мысли, которые бродят в нашей голове или должны быть преданы забвению, или, если мы находим их ценными, должны быть переработаны до степени активных идей. Мы должны стремиться выработать в самих себе такое миросозерцание, которое могло бы быть названо активным; мы должны также стараться создать условия, благоприятные для выработки активного миросозерцания и в наших детях. Наши представления, наши понятия, наши идеи мы должны стремиться объединить в одну систему, в которой руководящей идеей является идея о действии. Надо действовать постоянно и непрерывно, чтобы изменить жизнь в лучшую сторону, надо одному и в союзе с другими своею деятельностью создавать и творить новые формы жизни, которые превзошли бы своим совершенством существующие. Улучшать окружающую нас материальную обстановку, улучшать самого себя, улучшать других людей и социальные отношения, существующие между ними, — вот что должно облегчать нам наше миросозерцание, что оно должно делать ясным для нас до степени возможного осуществления. Только активное миросозерцание и имеет какую-нибудь цену. Задача воспитания — выработать человека с неутолимой жаждой деятельности, и деятельности сознательной, разумной, творческой, а не пассивного зрителя или созерцателя того, что происходит на арене жизни или в его собственной душе.

Нетрудно понять, почему наша школа, при современной ее постановке, оказывает на детей такое пагубное влияние. Она делает их душу складочным амбаром всевозможных книжных понятий, которые ничем решительно не связаны с их представлениями, не имеют никакого практического жизненного значения, и научает их считать это мнимое знание за настоящее. Она приучает их удовлетворяться поддельными, фальшивыми монетами, не справляясь о том, из какого металла они сделаны. Вместо того чтобы воспитать в нас привычку наблюдать, способность активно вопрошать природу и собственными усилиями добиваться от нее ответов, способность систематизировать свои жизненные опыты, расширять их, насколько возможно, и стараться о том, чтобы они нашли плодотворное применение к практической жизни, — она воспитывает в нас поверхностное, пассивное, недеятельное отношение к ней. Выходя из школы, мы еще более бедны, чем когда вступали в нее. Нашу природную способность к наблюдению жизни, наше природное стремление к переводу символов на живой конкретный язык реальных образов, нашу потребность находить для теоретического знания практическое применение она убила в нас совершенно: мы находим теперь особенное удовольствие вращаться в мире мертвых идей и удовлетворяться призраками действительной жизни. Человек настолько сживается с затхлым воздухом той гробницы, в которую замуровали его душу, что его перестает даже тянуть на свежий воздух к безбрежному простору беспредельной природы или широкого, кипучего, плодотворного общественного труда, под влиянием которых только и может развернуться живое существо.

Да, юноша выходит из школы нищим, которого нарядили в великолепные костюмы, которого снабдили роскошным багажом всякого рода тяжеловесных знаний, но вглядитесь ближе в эти костюмы, разберитесь в этом багаже и вы увидите, что они похожи на одеяние паяца и арлекина, что они состоят только из одной мишуры и блесток, что под ними скрыта бедная «голодная человеческая душа», у которой похитили все ее сокровища и, нарядив в шутовское одеяние, пустили по миру. Нечего после этого и требовать, чтобы обобранный подобным образом в душевном отношении юноша мог дать что-нибудь для людей. Окружающие его люди могут любоваться, как блестит мишура и позолота на его шутовском одеянии, как прекрасно он знает всевозможные неправильные латинские и греческие глаголы, годы сражений и тому подобные никому не нужные вещи и не знает совсем того, что касается его жизни и жизни других окружающих его живых людей, не знает того, что могло бы содействовать улучшению и облагораживанию этой жизни. И между тем тот же самый юноша, если бы внимательно и заботливо к нему относились, если бы не растрачивали безумно и бессмысленно его душевных богатств, если бы с самых малых лет в нем старались воспитать деятельное, творческое отношение к жизни, как много тепла и света мог бы он дать, какое плодотворное значение мог бы он иметь для близких ему людей, для своей родины, для человечества, несмотря на отсутствие шутовских и нарядных костюмов.

Но прежде чем научить ребенка действовать на людей или общество, воспитатель должен научить его действовать на материальную среду, на природу, которая представляет более легкое и более доступное для него поприще деятельности.

Принцип деятельного отношения к природе не сразу, а только медленно и постепенно завоевал себе место в общем ходе жизни человечества, нельзя поэтому предполагать, чтобы он получил свое признание и с самых первых дней жизни индивидуальной личности. Деятельное творческое отношение к природе надо воспитывать в ребенке, его надо тщательно поддерживать и развивать, стараясь о том, чтобы ребенок не являлся в отношении природы пассивным и чтобы он научился подавлять тот страх, который природа порою в нем возбуждает. Надо прилагать особенную заботу к тому, чтобы материальная среда, окружающая ребенка, как только представится к этому возможность, служила ему поприщем для свободной творческой деятельности и для производительного труда, направленного на создание тех или других материальных благ, с которыми связано счастье человека или которые служат источником его гармонического развития.

Не в душных и тесных комнатах большого города, с его блеском, пестротою и шумом, оглушающими и усыпляющими сознание не только у ребенка, а даже и у взрослого человека, но в деревне, среди лугов, лесов, полей, у подножия поднимающихся к небу гор или на берегу беспредельно раскинувшегося моря, волны которого то тихо, то громко постоянно о чем-то неумолчно ропщут, найдет ребенок наиболее благоприятные условия для развития в нем творческого отношения к природе. Наблюдая там жизнь природы во всем разнообразии ее форм, он каждый день будет совершать новое открытие, узнавать новых животных и растений, видеть те постепенные перемены, которые происходят в них в течение их роста, он будет знакомиться лицом к лицу с различными физическими, химическими, метеорологическими, геологическими и иными изменениями в природе и таким образом путем собственного опыта и наблюдения, требующих участия творческой мысли, он будет приобретать то знание, которое городскому ребенку приходится приобретать из книг в готовом виде и усваивать главным образом памятью. А наряду с этим маленький огород, небольшой садик, к которым приложен собственный посильный труд ребенка, а также различные ремесла в доступной для детских сил форме дадут ему возможность для развития своей творческой воли на каком-нибудь практическом деле. Все это мы берем только в качестве иллюстрации нашей мысли, и нет сомнения, что возможно найти и многие другие способы для развития в ребенке творческого отношении к природе не только в деревне, но даже и в городе, где человек так тщательно, по-видимому, искореняет всякие следы своей естественной обстановки.

Во всяком случае, как бы там ни было, материальная среда, окружающая ребенка, имеет ли она естественный или искусственный характер, должна доставлять достаточный материал для творческой, созидательной деятельности и не должна затруднять свободное обнаружение накопленной в нем активности. Там, где среда такого рода, что свободное, сознательное, творческое действие почему-либо стесняется и задерживается, там она не может быть благоприятна для развития воли. Но каким образом среда может стеснять или задерживать сознательное творческое действие в ребенке? Это может происходить двояким образом: или среда может возбуждать в нем страх того или другого рода, или впечатления, оказываемые средой на ребенка, могут быть до того изобильны, что будут поглощать все его время, все его психические силы, так что не будет оставаться ни времени, ни душевных сил на ту сознательную, самостоятельную работу мысли, которая составляет необходимое предварительное условие всякого волевого акта в противоположность действиям автоматическим.

Что касается страха, то в этом отношении мы должны помнить, что страх подавляет активность, парализует силы. Человек, боящийся чего бы то ни было, не может быть деятельным. Чтобы действовать, нужна известная решимость, нужно не страшиться усилия, не бояться тех страданий, которые могут встретиться на нашем пути, не бояться поражения, смело глядеть в лицо опасности и тем препятствиям, которые нам предстоит преодолеть. Там, где действительность такова, что все пугает и страшит человека, она не может быть благоприятна для развития в нем активности. И часто мы пугаемся не только действительных опасностей, но мнимых, представляющих плод недостаточной ориентировки человека в окружающих его условиях жизни. Эти призраки, созданные нами же самими, иногда в сильной степени затрудняют и тормозят нашу деятельность.

Страх перед природою имел огромное значение в первобытные времена существования человека, когда природа являлась ему в таком грозном и величественном виде, но вряд ли он может иметь большое значение для современного ребенка среди той видоизмененной человеческим трудом природы, которую он находит в настоящее время. Современному ребенку приходится больше бояться не столько природы, сколько близких людей или руководителей, которые могут стеснять всякое проявление его воли под угрозой того или другого наказания, которые, видя в послушании первую добродетель ребенка, могут недоброжелательно относиться ко всякому обнаружению его самостоятельности, его свободного, творческого отношения к окружающему. Ведь приказывать и принуждать угрозами и разными дисциплинарными взысканиями куда легче, чем мудро и незаметно для самого ребенка руководить им, направляя его к добру и вместе с тем предоставляя ему действовать вполне самостоятельно, так чтобы весь путь нравственного совершенствования служил ему школою для выработки нравственной воли, а не только тех или других привычек, именуемых нами нравственными.

Точно так же, что касается чрезмерного изобилия внешних впечатлений, подавляющего нашу активность и убивающего наши творческие силы, то и в этом отношении для современного ребенка опасность угрожает не столько со стороны природы, сколько со стороны той искусственной социальной обстановки, которую мы находим в больших городах. Всякий, наверное, испытал то чувство успокоения, возвращения к самому себе, которое приносит с собою весною переезд из города в деревню. Душа отдыхает от той чрезмерной пестроты, того раздражающего многообразия внешних впечатлений, с которыми связана всякая городская жизнь, голова становится свежее, мысль начинает работать самостоятельно, во всем организме чувствуется какая-то бодрость и энергия. Городская жизнь, приводя ум в состояние оцепенения и в то же время крайнего перевозбуждения, оказывает на человека, по мнению Тарда, действие, подобное гипнотизации: он впадает как бы в сомнамбулистическое состояние. «Движение и уличный шум, — говорит он, — выставка товаров в магазинах, непомерное и принудительное беспокойство о своем существовании действует на многих горожан, как магнетические пассы»²². Если пагубно действует на душу взрослого городская жизнь обилием, многообразием и пестротою внешних впечатлений, так чрезмерно раздражающих и щекочущих нервы и так мало дающих возможности человеку жить внутреннею жизнью, составляющею необходимое условие для сколько-нибудь плодотворной внешней деятельности, то насколько пагубно должно быть ее влияние на душу ребенка. Если мы хотим, чтобы в наших детях созрели творческие силы, то мы должны стараться держать их подальше от сутолоки большого города, от этого подавляющего обилия внешних раздражений. Мы должны стараться окружить их спокойною, простою обстановкою, которая давала бы для их души работу по силам, которая доставляла бы им такое количество впечатлений, какое они в состоянии переварить, которая не превращала бы их в простые воспринимательные аппараты, не повергала бы их как бы в состояние гипноза, — но допуская при своей простоте достаточное разнообразие и перемену, непрестанно служила бы школою для упражнения в них сознательной, творческой воли. Материальная обстановка, окружающая ребенка, должна служить, постепенно вместе с ростом сил в нем все в более возрастающих размерах, поприщем для приложения сознательного, творческого труда. Способность к такого рода творческому труду неизмеримо важнее всего того богатства впечатлений, которое может доставить, ценою подавления самостоятельной духовной жизни, чрезмерно сложная и разнообразная среда, и вот почему родители и воспитатели должны с самых малых лет культивировать эту способность в своих детях.

Они должны развивать в детях любовь и уважение к труду, что возможно, конечно, только в том случае, если труд и наслаждение в сознании ребенка будут тесно и неразрывно связаны друг с другом. Наслаждение или счастье должно поднимать в человеке энергию и делать его способным для бодрого и неутомимого труда, а труд, будучи свободным, непринужденным обнаружением активности человека, должен иметь в своем результате создание продуктов, ведущих к подъему жизни и счастья как личного, так и общечеловеческого.

В этом отношении строй современной общественной жизни вряд ли может быть признан благоприятным в смысле развития воли в том направлении, о котором мы только что говорили. В современной жизни мы видим, с одной стороны, пресыщение всевозможного рода наслаждениями почти без всякого прилагаемого для этого труда, с другой стороны — труд без всяких сопровождающих его наслаждений, которыми он должен был бы сопровождаться или которые должны были бы быть его последствием при нормальных условиях. Удел одних в современном обществе есть главным образом труд, удел других — наслаждение. Подобное положение дел едва ли может воспитывать любовь и уважение к труду и вряд ли может быть признано нормальным, а не патологическим явлением. Труд и притом творческий, сознательный труд и наслаждение должны быть в полной мере уделом каждого человека.

Жизнь, полная избытком наслаждений, но лишенная труда, как и жизнь, полная труда, но лишенная наслаждений, — одинаково уклоняются от условий нормальной, здоровой жизни. Но в то время как первая, будучи зависимой в своем существовании от других и будучи лишена всякой активности, таит в себе признаки разложения, — последняя есть основание будущего прогресса и преобразования общечеловеческой жизни к лучшему. Надо только, чтобы труд был освещен мыслью и стал творчеством, а не механическим делом, превращающим человека в автомата. Даже представители труда и те не всегда ясно сознают великое нравственное его значение, потому что они часто трудятся только вследствие необходимости, при первой возможности готовы были бы избавиться от гнета последней, чтобы без всякой затраты энергии получать от жизни свою долю наслаждений. Это обстоятельство имеет свое объяснение в том, что труд в современном обществе в редких случаях выполняется добровольно, а большею частью — в силу явного или скрытого принуждения. Только свободный труд может стать предметом идеальных стремлений. Девятнадцатый век характеризуется громадным развитием производительных сил, сделавшими возможным могучий материальный прогресс и создание бесконечного разнообразия материальных благ. Но самый источник этих благ, трудовой элемент, остается в тени и на заднем плане. Двадцатому веку предстоит великая задача: выдвинуть труд на первый план, чтобы продукты труда не заслоняли собою их великого творца-человека, чтобы скрытые в труде идеальные блага получили возможность своего полного расцвета и развития. Эволюция идеальных благ и идеальной культуры — вот что должно будет осуществить настоящее столетие.

Здесь мы должны сказать хотя бы несколько слов о том значении, которое среда имеет в деле нравственного развития человека в качестве источника наслаждения или страдания, удовольствия или неудовольствия.

«В противоположности между удовольствием и недовольством, в этой первоначальной противоположности в мире чувств, — говорит Гефдинг, — нетрудно видеть выражение противоположности между подъемом и упадком жизненного процесса»²³. И действительно, удовольствие всегда бывает связано с повышением в личности жизнедеятельности, активности, с избытком сил, ищущим себе разряжения в той или другой форме; страдание же и в особенности интенсивное, сильное страдание с подавлением жизнедеятельности и активности. Вот почему приобретает большое значение вопрос о том, является ли среда, окружающая ребенка, для него главным образом источником приятных или неприятных чувствований. «Если неприятные ощущения, — говорит Сикорский, — испытываются ребенком часто, то это безусловно вредно отражается на общем ходе его психического развития, воспитывая в нем чрезмерную впечатлительность, чувствительность, нетерпеливость. Чем чаще присоединяются к этому крик и слезы, тем серьезнее будут вредные последствия»²⁴. Из людей, которым в детстве пришлось перенести много страданий, выходят часто озлобленные, ожесточенные натуры, ищущие вымостить на других то, что выпало им на долю. И наоборот, если получаемые ребенком от окружающей его среды удовольствия изобильны, то у ребенка вырастает и крепнет зачаток прочных энергических чувств²⁵ и создается любвеобильное отношение к людям и жизни.

Но отсюда еще отнюдь не следует, что ребенок должен быть оберегаем от всяких страданий какого бы то ни было рода, что надо безусловно избегать во внешней материальной обстановке всего того, что может вызвать хоть тень неудовольствия на его лице. Ребенок, если бы только таковой оказался возможным, который никогда бы в детстве не испытал и не перенес никакого неудовольствия и страдания, вряд ли был бы способен понимать страдания других людей, вряд ли могло бы в нем развиться то могучее чувство сострадания, в котором особенно нуждается наша эпоха, эпоха широких общественных контрастов, когда наряду с чрезмерным скоплением богатства, избытком роскоши и всякого рода земных благ у одних наблюдается самая ужасная нищета и почти полное отсутствие всяких средств для удовлетворения даже насущных потребностей у других, когда так много лиц, для которых не приготовлено прибора на пиру жизни и которые должны довольствоваться только тем, что им заблагорассудят бросить те избранные, которые распоряжаются пиршеством. Известная доля страдания в жизни ребенка, которая дала бы ему возможность понять «несчастливых мира сего», необходима для развития в нем впоследствии широкого чувства гуманности, но это страдание, конечно, не должно переходить за те пределы, когда оно подавляет жизнедеятельность и активность в человеке. И вовсе нет надобности придумывать искусственные формы для такого рода страдания, надо только не слишком оберегать ребенка от тех страданий, источником которых может для него явиться окружающая среда, и надо только, как говорит Кейра, «пользоваться тем моментом, когда он страдает сам, чтобы возбудить в нем сожаление о тех, кто также страдает»²⁶.

Перейдем теперь к рассмотрению характера социальной среды, насколько с ним связана выработка из ребенка нравственного существа.

Спрашивается, каким образом могут развиться в ребенке те нравственные идеи, которые были очерчены нами выше? Какая среда является самой благоприятной в этом отношении? Ответ на это подсказывается сам собою. Выработка нравственного идеала для отдельной личности тем более является облегченной и возможной, чем более окружающие ее люди, с которыми ей приходится сталкиваться и вступать в психическое взаимодействие, направляют деятельность своей собственной мысли на выработку нравственных идей. Тогда между отдельной личностью и окружающими ее людьми устанавливается обмен мыслей на почве нравственных идей, который ведет к укреплению и к более ясной, точной и определенной формулировке этих идей, облегчающей благодаря этому и возможность практического их осуществления для каждой отдельной личности. Если подобная работа мысли над творчеством нравственного идеала не имеет возможности развиться в окружающей среде, встречая какие-либо трудно или легко преодолимые препятствия, то такая среда является безусловно неблагоприятной для развития в ребенке нравственных идей.

Образцом такой среды может нам служить хотя бы современное общество. Как мало в нем людей, которые глубоко и серьезно задумывались бы над нравственными вопросами. Огромное большинство довольствуется ходячими формулами нравственности, не проверяя их критически и переходя от одних формул к другим, смотря по тому, в какую сторону повернулся флюгер моды. Разве может быть речь о работе мысли над творчеством нравственных идеалов, когда этика только в сравнительно еще недавнее время, да и то в ограниченных размерах и исключительных случаях, начинает проникать в школу как предмет преподавания, когда даже среди образованных и интеллигентных лиц нашей эпохи она не пользуется должной данью уважения и внимания. Как удивляться после этого, если в такой атмосфере, не освещенной светом творческой мысли, направленной на нравственный идеал, и в которой отсутствует плодотворный обмен идей на почве такой творческой работы, вырастают только чахлые и бездушные люди, равнодушно относящиеся к общественным интересам, самодовольные эгоисты и карьеристы всех родов, которые весь смысл жизни видят в туго набитом кармане и в тех преимуществах, с которыми это связано.

Мы видели, что содействие развитию жизни, увеличение ее суммы и поднятие ее ценности в мире и прежде всего и главным образом среди человечества составляет высший этический идеал. Для того чтобы эта идея была выработана и усвоена ребенком, необходимо, чтобы она была признаваема и в окружающей среде, чтобы она высказывалась, обсуждалась в своих частностях и подробностях и находила свое выражение в поступках окружающих ребенка людей. Если идея развивающейся жизни не только не признается в среде, окружающей ребенка, а, напротив, и теоретически и практически, и в суждениях и поступках всячески отрицается, то такая среда является крайне неблагоприятной в смысле выработки в ребенке этой высшей этической идеи. А можем ли мы сказать, чтобы эта идея в полной мире господствовала в современном обществе, где ценность человеческой жизни, этого высшего известного нам выражения жизни в мире, очень часто равняется нулю, а порою спускается даже и ниже нуля. Это и понятно: там, где общественные отношения носят преимущественно характер принудительной кооперации человека с человеком, и не может быть благоприятной почвы для широкого признания ценности за каждою индивидуальною человеческою жизнью. Только в той мере, в какой принцип сознательной, свободной кооперации прокладывает себе путь в современном обществе, возвышается вместе с тем и уважение к каждой индивидуальной жизни и растет убеждение в том, что эта жизнь имеет беспредельную цену и что мешать или задерживать хотя бы в слабой степени развитие ее преступно. Идея эволюции, которая, будучи последовательно приложена ко всем отраслям преподавания, могла бы дать молодому поколению твердое убеждение в том всеобщем прогрессе жизни, который совершается в мире и в пределах человечества, эта идея до сих пор не нашла себе еще того главного, руководящего места, которое ей должно было бы принадлежать в области школы. Если бы мы содействовали возникновению этой идеи в наших детях с возможно более раннего возраста, то нет сомнения, что у них выработалось бы более деятельное стремление вложить свою лепту в этот всеобщий процесс мирового и общечеловеческого развития, выработалось бы ясное понимание своей роли как одного из работников в этом процессе развития, работа которого будет тем успешнее, чем более она будет озарена светом научного знания и чем сознательнее и разумнее в силу этого она будет совершаться.

Идея о развитии жизни вообще нас привела, как вероятно помнит читатель, к идеям о совершенной личности и совершенном обществе и гармонии, которая должна быть установлена между тем и другим. Совершенная личность — это личность, обладающая самой полной нравственной свободой, находящей свое необходимое выражение в деятельности, направленной на благо всего человечества; совершенное общество — это общество, воплощающее в себе самую широкую нравственную солидарность и солидарное действие которого имеет своим предметом возможно более полное и всестороннее развитие каждой индивидуальной личности, входящей в его состав. Только в той мере, в какой эти идеи господствуют в окружающей ребенка среде, в какой они исповедуются, открыто выражаются и применяются на деле людьми, среди которых живет ребенок, — они могут прочно укорениться и в его собственном мышлении. Но кто из нас заботится в сколько-нибудь значительной степени о том, чтобы стать совершенным в нравственном отношении человеком и чтобы содействовать распространению и укреплению нравственной солидарности среди людей? Всецело уходя в сферу мелких житейских будничных забот, мы редко даже когда и задумываемся над подобными мыслями. Если они, подобно молнии, и блеснут в нашей душе, то мрак сознания озарится только на мгновенье и душевный небосклон по-прежнему остается затянутым непроницаемым пологом пошлых мелких мыслишек полупреступного или даже совсем преступного характера. Так вместо нравственного совершенства разве мы не проповедуем очень часто совершенство в смысле наибольшей способности отстоять себя в борьбе за существование, другими словами — нравственную испорченность, ложь и лицемерие, а вместо солидарности — самую ожесточенную борьбу во всех ее видах. Если воспитатель хочет, чтобы социальная среда, окружающая ребенка, являлась благоприятной почвой для развития в нем высших нравственных идеалов, то он должен прилагать все свои усилия к тому, чтобы эти идеалы получили возможно большее распространение в самой этой среде, чтобы идеи о всеобщем и систематическом развитии жизни, о подъеме ее в своей ценности, о свободной и сознательной личности, неутомимо работающей над установлением среди человечества гармонии, о солидарном обществе, являющемся гармоническим союзом свободных личностей, — чтобы все эти идеи получили возможно более широкое признание и практическое осуществление и чтобы у идей противоположного рода была отнята всякая точка опоры в сознании личностей, составляющих данную социальную среду.

Подобным же образом, переходя к вопросу о среде, наиболее благоприятной для развития в ребенке нравственных чувствований, мы найдем, что эти чувствования тем легче и тем скорее разовьются в нем и тем глубже залягут в его сердце, чем более люди, окружающие ребенка, составляющие его социальную среду, одушевлены любовью к развивающейся жизни вообще и в частности чувством нравственного достоинства, чувством справедливости и тем активным альтруизмом, о котором мы говорили выше и который может быть назван еще иначе чувством нравственной любви. Если эти чувства переживаются в окружающей среде, то они, в силу устанавливающегося на почве психического взаимодействия обмена чувствований, будут переживаться и ребенком и пустят глубокие корни в его душе. Но если вместо любви к развивающейся жизни в окружающей среде господствует равнодушие, презрение или даже ненависть ко всякому развитию жизни, которая безжалостно губится и подсекается в своем прогрессивном движении; если чувство нравственного достоинства, чувство справедливости и активный альтруизм совсем не развиты в личностях, составляющих среду ребенка, то такая среда является крайне неблагоприятной для развития в нем нравственных чувствований.

Строй современной общественной жизни, основой которого является классовая борьба, сильно грешит в этом отношении. Общество, в котором между людьми воздвигнута тысяча разных застав и перегородок, в котором основной пружиной является конкуренция на всех поприщах общественной жизни, не может быть благоприятно для широкого развития той деятельной симпатии, которая чутко прислушивается и отзывается на всякое страдание человеческое, которая, не ожидая того, чтобы оно бросилось в глаза, сама идет ему навстречу. Не может в подобном обществе получить должного развития и чувство нравственного достоинства, и чувство справедливости. Где конкуренция и борьба одного человека с другим является законом, там высшее человеческое достоинство полагается в силе и в обладании средствами, которые давали бы возможность пользоваться другими для своих личных целей. Там только сильный считается имеющим право жить, а слабый — обреченным на погибель. Там общество аплодирует всякому успеху, какими бы средствами этот успех ни был куплен. Развитие чувства справедливости там не идет дальше чувства легальности, т. е. подчинения установившимся законам и обычаям, каково бы ни было их происхождение и как бы они ни оценивались с этической точки зрения. Всякое угнетение и всякое насилие одного человека над другим считается дозволенным, если только оно не нарушает обычного установленного порядка вещей, хотя бы этот порядок и представлял организованное насилие одной части человечества над другою. Чувству справедливости в той его форме, какая была нами очерчена выше, нет места при таком строе общественной жизни.

Наконец, для того чтобы на почве нравственных идей и нравственных чувствований могла развиться нравственная воля, среда должна быть так организована, чтобы подобная воля могла свободно и беспрепятственно в ней обнаруживаться, чтобы она встречала поддержку и содействие в нравственной воле окружающих данную личность людей. Чем более лица, составляющие среду ребенка, обладают нравственным характером, тем более шансов, что нравственный характер сформируется и в ребенке. Чем менее, напротив, в окружающей среде ценится нравственный характер, чем более ребенок окружен людьми равнодушными, себялюбивыми, жестокими, корыстными, характер которых в нравственном отношении имеет отрицательную цену, тем менее шансов для выработки и из него самого нравственной личности. Если те, кто всю свою жизнь и деятельность посвящают «великому делу любви», принуждены безвременно погибать, а полный простор и свобода действия предоставлена только для «ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови», то как в такой среде может развиться и выработаться нравственный характер! И если он тем не менее вырабатывается, то не есть ли это только счастливая случайность, которая могла бы при иных условиях стать всеобщим законом?!

Вопрос о влиянии среды и влиянии воспитателя имеет много общего с вопросом о роли личности в истории. Что может сделать личность для содействия человечеству в скорейшем осуществлении идеала всеобщего братства свободных людей и народов при наличности несовершенных общественных форм — вот один из тревожных вопросов, которыми задается философия истории. Подобным образом можно было бы спросить себя: «что может сделать воспитатель для выработки сознательной и свободной личности, неутомимо борющейся за свои нравственные идеалы и сознательно проводящей эти идеалы в жизнь свою и окружающих людей? Что может он сделать при наличности существования грубой, непросвещенной и развратной среды, толкающей ребенка в противоположную сторону?»

Он должен противопоставить свое влияние влиянию среды, он должен стремиться облагородить и поднять самую эту среду в нравственном отношении. Но как велико будет это влияние? И если бы даже оно представлялось незначительным, то можно ли было бы все-таки согласиться с тем положением, что в пределах грубого общества, в котором царит необузданная погоня за материальными наслаждениями, не следует воспитывать человека с душой, чуткой ко всякой неправде, с неутолимой жаждой воплощения в жизни нравственного идеала, так как подобный человек был бы очень несчастлив в подобном обществе. Так что же?! Но ведь высшая задача воспитания не в том, чтобы создать счастливых и самодовольных людей, а в том, чтобы создать людей хороших, никогда не перестающих сознавать несовершенства жизни и не уставая работающих над улучшением ее во всех отношениях.

Нравственные идеалы, которые мы стараемся развить в душе ребенка, ни в чем не должны терпеть умаления. Мы не должны беспокоиться о том, что мы сделаем нашего ребенка чересчур нравственным; если это уж так опасно, то сама среда позаботится умерить его нравственные стремления. А воспитатель должен заботиться о том, чтобы среде не приходилось умерять наши идеальные порывы, чтобы сама среда, напротив, была так устроена, что толкала бы нас к добру, к правде, к свету. Не опускать ребенка на низшую ступень в нравственном отношении ввиду дурной, испорченной среды, а поднять самую среду на одну хотя бы ступень выше в этом отношении — вот что должно составлять одну из существеннейших задач искусства воспитания. Воспитатель должен заботиться о том, чтобы устроить свою жизнь на началах нравственности, жизнь своей семьи, своего народа, всего человечества и только тогда, когда он будет прилагать к этому все свои усилия, можно будет сказать, что он делает все возможное для того, чтобы эти нравственные начала пустили глубокие корни и в его детях.

Таким образом, если мы хотим воспитать в своем ребенке те активные нравственные чувства и идеи, которыми питается нравственность, то надо прежде всего, чтобы мы сами были нравственными людьми и представляли бы ему образец деятельной и плодотворной в нравственном отношении жизни. Образ жизни и деятельности окружающих людей невольно вызывает со стороны ребенка подражание. Кто хочет, чтобы его дети были деятельными, тот должен прежде всего сам трудиться, не покладая рук. Ничто не действует так благотворно на ребенка, как пример трудовой жизни тех людей, которых он любит, т. е. отца и матери.

Самая благоприятная среда для воспитания в нравственном смысле — это та, где все члены семьи трудятся по мере своих сил и способностей, где слово праздность совершенно незнакомо. Видеть кругом себя понятный и полезный труд с осязательными и благотворными его результатами, — что может лучше этого на всю жизнь вселить безграничную любовь и уважение к труду, жажду трудового и деятельного существования? что может лучше всяких нравоучительных сентенций и прописей возбудить в ребенке отвращение к праздности?!

Подобным образом, если мы хотим, чтобы в ребенке воспиталось уважение к человеческой личности, сознание нравственного долга, то опять-таки мы должны в своей особе представлять ему образцы всех этих добродетелей. Это подействует на него больше, чем какая бы то ни было риторика.

Если же ребенок кругом себя и в лице своих ближайших воспитателей — отца и матери — вместо уважения к человеческой личности видит самое возмутительное пренебрежение последней, вместо равноправности, при которой уважается свобода каждого, он видит деспотический произвол одних и униженную покорность других, если вместо взаимной помощи и поддержки друг друга, вместо сотрудничества во всех его формах он видит скрытую или явную борьбу с сопровождающими ее чувствами затаенной злобы и ненависти, — то что может возбудить в нем подобное зрелище?..

Если мы имеем дело с исключительной натурою, то оно может в ней вызвать протест против такого порядка вещей.

Если же мы имеем дело с заурядной личностью, то оно вызовет в ней примирение с этим порядком, оно создаст или будущего деспота в той или другой форме, или будущего холопа.

Самая ближайшая среда, в которой, в особенности в первое время, вырастает ребенок — это семья. Внутренний строй семьи, начала, на которых она построена — все это играет большую роль в нравственном воспитании ребенка. В самом деле, семья может смотреть на себя, как на нечто замкнутое, изолированное от всего окружающего, как на нечто, имеющее в самом себе свою цель, живущее своими особыми интересами, не имеющими ничего общего с интересами окружающих нас людей. Тогда перед нами будет то, что с большим удобством укладывается в формулу «семейного эгоизма». Но семья может смотреть на себя также, как на часть великого целого, называемого человечеством, и видеть высшую свою задачу в служении человечеству тем или другим путем, или в подготовлении к этому служению. В этом случае мы будем иметь то, что могло бы быть названо «семейным альтруизмом». Общечеловеческие интересы необходимо должны в той или другой форме проникать в жизнь семьи, если только мы хотим, чтобы семья имела воспитательное значение в нравственном отношении. Только та семья и может благотворно влиять на нравственное развитие ребенка, в основу жизни которой положен принцип «семейного альтруизма». Принцип же «семейного эгоизма» создает людей, которые видят центр тяжести существования в своей собственной личности. Если семья отрезана от остального человечества, если общечеловеческие интересы ни в какой форме не проникают в нее, то это может иметь на ребенка в нравственном отношении только крайне пагубное влияние.

Общечеловеческие интересы должны проникать в круг семейной жизни через посредство родителей и воспитателей. Надо чтобы родители и воспитатели жили в возможно более широкой степени этими интересами, чтобы последние глубоко их захватывали, и тогда без всяких особенных усилий, без всяких искусственных мер создастся та чистая и светлая атмосфера, в которой станет возможным нравственное развитие ребенка.

При устройстве личной своей семейной жизни можно поставить себе задачею сплотить всю семью в одно гармоническое целое, но отнюдь не замкнутое и не самоудовлетворяющееся, а напротив того, стремящееся внести и в окружающий ее мир возможно более гармонии и стать одним из элементов более широкого гармонического союза людей. Можно видеть высшую цель семьи в том, чтобы развивать в детях общественные инстинкты в широком смысле этого слова, а не только ограниченные узкою сферою чисто семейной жизни. Можно сделать свою семью школою для развития общественных чувств, которые впоследствии получат свое применение на более широкой арене.

Для самих детей было бы очень пагубно и вредно, если бы круг интересов их родителей не переходил за пределы детской комнаты или тесного семейного круга. Способность родителей широко и всесторонне интересоваться вопросами общечеловеческой жизни может иметь на детей только одно благотворное действие, так как она невольно должна пробудить и в них такой же широкий интерес к жизни. Без этого условия все слова родителей о нравственном воспитании своих детей будут звучать одною только насмешкою и злою иронией. Семья, не проникнутая великими общечеловеческими идеалами, не может нравственно воспитывать детей, она может только дрессировать их до степени усвоения навыков внешней нравственности, которая легко испарится под давлением соблазнов жизни, но она бессильна создать ту истинную внутреннюю нравственность, которая заставит человека всегда и во всех положениях сознательно отдавать свои силы на служение человечеству.

Да, если мы хотим, чтобы молодое поколение было лучше нас, чтобы оно прониклось святыми общечеловеческими идеалами, первый шаг, который мы должны для этого сделать, это сами проникнуться ими, всегда, везде, и во всем стараться иметь их в виду и даже проводить в то, что называется «мелочами жизни». Даже эти «мелочи жизни», как бы они не казались незначительными, мы должны регулировать нашими нравственными идеалами.

Эти идеалы должны завладеть всем нашим существом, проникнуть весь наш домашний обиход, руководить нас как в великом, так и в малом. И только направив наши усилия в эту сторону, мы подготовим почву для создания нового поколения, которое, научившись с самых юных лет жить великими общечеловеческими идеалами, будет неутомимо, не покладая рук, работать над их осуществлением в окружающей жизни, для которого нравственная деятельность станет такой же необходимой, как необходимо птице летать по воздуху или рыбе плавать в воде.

Таким образом, самое важное — создать кругом ребенка здоровую нравственную атмосферу, дыша которой, он непроизвольно впитывал бы в себя светлые идеи, говорящие о бескорыстном служении человечеству, и то могучее чистое чувство нравственной любви, которое даст крылья самым отвлеченным идеям и поможет им перейти из слов в дело. Самое важное создать то широкое, ничем не стесняемое психическое взаимодействие на почве творческой активности нашего духа, которое все более будет сливать его личность с беспредельным, все расширяющимся рядом окружающих людей.

Но чтобы вокруг ребенка была здоровая нравственная атмосфера, необходимо не только, чтобы нравственные идеалы были положены в основу жизни семьи, они должны быть положены также в основу жизни школы, в которой ребенку придется получать свое образование, и в основу жизни того общества, среди которого приходится жить ребенку и его родителям. Поэтому всякий, кто болеет сердцем о будущности своих детей и кого беспокоит судьба молодого поколения, должен прилагать не только все усилия к тому, чтобы перевоспитать себя нравственно и чтобы сделать свою семью носительницей высоких нравственных идеалов. Нет, он должен вместе с тем употреблять все усилия к тому, чтобы и школа стала могучим средством подготовки сознательного и умелого борца за нравственные идеалы, чтобы высшая ее задача заключалась в том, чтобы научить человека любить человечество и с наибольшим успехом работать над улучшением и облагорожением общечеловеческой жизни во всех отношениях.

Но и этого еще недостаточно... Каждый родитель и каждый педагог, действительно озабоченный судьбами молодого поколения, должен прилагать все усилия к тому, чтобы нравственные идеалы господствовали и в жизни окружающего их общества: чтобы общество было проникнуто этими идеалами, жило ими. От общего тона общественной жизни, от характера общественных форм и учреждений в значительной степени зависит и общий тон школы и семьи и даже жизненного обихода отдельных личностей. Истинный педагог, действительно имеющий в виду истинные задачи нравственного воспитания, а не акробатические фокусы, не дрессировку милых, умных животных, умеющих выкидывать разные удивительные штуки, но в глубине души остающихся все теми же животными, и нимало не принимающими человеческого образа, — такой педагог никогда не упустит из виду истины о тесной солидарности между собою семьи, школы и общества, и он поймет, что нельзя быть педагогом, не будучи в то же время в той или другой степени, в сильной или слабой, и общественным реформатором.

Педагогика в широком смысле этого слова должна охватывать не только все способы прямого воздействия на ребенка, но также и все способы косвенного воздействия на него. Рациональная педагогика должна считаться не только с непосредственным действием воспитателя, но также и с непосредственным действием всей той среды, которая окружает ребенка. Да и сам воспитатель разве не есть только представитель среды, только часть ее?! Этого последнего фактора нельзя игнорировать; влияние его могуче, и часто оно идет вразрез с тем влиянием, которое хотел бы оказать на ребенка воспитатель.

«Есть незаметные моменты, — говорит Гефдинг, — которые действуют на детей не менее тех, когда родители стараются влиять на детей с ясным педагогическим сознанием; в незамечаемые моменты говорят и действуют даже с наибольшей энергией, к какой только способны. Поэтому не приносит никакой пользы, если в основу воспитания кладут превосходную педагогическую систему, а в то же время бесчисленными незамечаемыми моментами разрушают создаваемое этой системой»²⁷. Эти слова в такой же мере применимы и к каждому из тех лиц окружающей детей среды, с которыми им приходится сталкиваться. Надо сделать так, чтобы окружающая нас среда содействовала нам в наших воспитательных задачах, — но для этого мы должны изучить ее, должны определить те законы, согласно которым она влияет на отдельную личность, степень изменяемости ее самой и средства, при помощи которых нездоровая среда может быть сделана здоровой и способной влиять благотворно в нравственном отношении на молодую душу.

Истинный педагог, видящий и понимающий, как велико нравственно воспитывающее влияние среды, поймет также вместе с тем и сознает, что наряду с непосредственным влиянием на ребенка он должен употреблять одновременно все усилия на оздоровление окружающей его среды, на улучшение ее в нравственном смысле. Эта его деятельность, не имея прямого воспитательного значения, приобретает громадную косвенную воспитательную роль. Она необходима, безусловно необходима: без нее и вся непосредственная наша воспитательная деятельность может оказаться лишенной всякого смысла; без нее в один прекрасный день воспитатель может увидеть к собственному своему ужасу, что воспитание его принесло совсем не те плоды, которых он ожидал, и что все его неутомимые труды увенчались одним пустоцветом.

Вот почему истинный педагог будет неутомимо стараться пробудить в окружающем его обществе сознание той громадной ответственности, которая лежит на каждом члене этого общества относительно судьбы будущих поколений, подъема наших детей на высшие ступени нравственного развития или их деморализации и окончательного нравственного падения. Он не устанет повторять ту важную истину, что каждый человек, если даже воспитательная деятельность не является его профессией, тем не менее так или иначе, хочет он этого или не хочет, участвует в нравственном воспитании молодого поколения. Его разговоры, обнаруживаемые им чувства, его поступки помимо его воли влияют на тех взрослых или маленьких детей, с которыми ему приходится сталкиваться или даже хотя бы в присутствии которых ему приходится высказываться и обнаруживаться. Какая-нибудь пошлая мысль, какая-нибудь безобразная, отвратительная вспышка страсти, какой-нибудь циничный поступок, быть может, оставят неизгладимую борозду в душе того ребенка, которому пришлось быть невольным слушателем или зрителем их; они будут, быть может, тем тернием, которое заглушит в нем ростки здоровых хороших побуждений. Да, каждый из нас несет великую ответственность не только перед своими, но и перед чужими детьми, каждый из нас есть частичка той широкой общественной среды, которая окружает молодое поколение и влияет на него, и от деятельности каждого из нас в той или другой степени зависит нравственное здоровье этого поколения и та форма, в какой оно себя проявит, когда выступит активно на арену жизни. И вот почему для педагога так важно знание этой среды, так важно знание той науки, предметом изучения которой является общество, т. е. социологии.

Педагогика, пока она будет чуждаться социологии, пока она сознательно и систематически не будет из нее черпать все, что возможно, будет лишена всякой почвы, и будет строить свое здание на воздухе. Педагогика, пока она будет чуждаться вопроса о нравственно воспитывающем влиянии среды и о том, что должен делать ввиду этого влияния воспитатель, будет одною бессмысленною забавой, а не серьезным делом. Нельзя быть воспитателем и оставаться чуждым широких общественных вопросов; нельзя быть педагогом, не по названию только, а действительно, не будучи в то же время социологом.

Таким образом, мы видим, что педагогика и социология находятся в более тесной связи между собою, чем это обыкновенно предполагают. Нельзя установить более или менее правильной теории воспитания, будучи совершенным невеждой в области науки об обществе; нельзя построить эту теорию, руководствуясь только одними теми данными, которые дает в наше распоряжение индивидуальная психология; нельзя потому, что педагог, говоря о воспитании, должен так или иначе считаться с влиянием на ребенка окружающей его общественной среды, начиная с семьи и кончая народом и человечеством. Между ребенком и окружающей его средой существует непрерывное взаимодействие. Узнать законы этого взаимодействия и направить их при помощи подобного знания в сторону создания совершенного во всех отношениях типа человеческого существа, — вот великая задача, которая стоит перед воспитателем, вот предмет, составляющий основное содержание науки воспитания.

Социология в своей последней части кончается теорией справедливого, совершенного общества и путей, ведущих к его достижению. К этому должна примыкать также теория справедливого, совершенного человека и тех приемов воспитания, при помощи которых подобный человек мог бы быть создан.

На чем можно было бы обосновать необходимость существования авторитета, или, другими словами, необходимость подчинения индивидуальной воли и индивидуального мышления той или другой внешней посторонней воле, будет ли это воля единичного существа или это будет предполагаемая нами воля большого коллективного целого, называемого обществом? Откуда, другими словами, можно было бы вывести нравственную необходимость подчинения тем или другим авторитетам? Что авторитет во многих случаях существует как естественная необходимость, этого мы не можем отрицать, но может ли он быть оправдан нравственно? Единичный человек иногда бывает принужден подчиниться силе, но просто потому, что она — сила, что он, как слабейший, не может противостоять сильнейшему. Но когда заходит речь об авторитетах, то, очевидно, здесь вопрос стоит иначе. Здесь речь идет не о простом насильственном подчинении грубой физической силе, но о добровольном подчинении, которое налагается на нас как нравственная необходимость, которая оправдывается и санкционируется нашим сознанием. Итак, существует ли такая форма подчинения одной воли другой, которая могла бы быть оправдана и санкционирована нашим сознанием, или, быть может, всякое подчинение одной воли другой, как бы эта последняя воля ни называлась, хотя бы это была воля всего общества и целого человечества, должно быть безусловно нами осуждено с нравственной точки зрения? Постараемся исследовать объективно и беспристрастно этот вопрос.

Обыкновенно в качестве высшего аргумента, обусловливающего необходимость подчинения тем или другим авторитетам, приводят общее благо. Если бы личность не подчинялась в том или другом случае авторитетам, то это нанесло бы ущерб, как говорят, общему благу. Но может ли общее благо быть в данном случае высшею инстанцией, если только оно не является свободною сознательною целью отдельной личности? Если общее благо есть свободная и сознательная цель моих действий, то, делая то, чего требует общее благо, я делаю то, что я хочу сам, я повинуюсь своей воле, и таким образом те требования, которые выставляются во имя общего блага, утрачивают свое авторитетное значение как таковые. Если же общее благо не есть сознательная и свободная цель моих действий, то, делая то или другое ради общего блага, я делаю это, просто повинуясь силе, которая больше меня и которая может сломить меня, если бы я отказал ей в повиновении. Но в таком подчинении силе просто потому, что она — сила, нет ничего нравственного. Подчинение силе как таковой с нравственной точки зрения не может быть оправдано. И потому подчинение единичного лица целому обществу просто потому, что целое общество сильнее единичной личности, не заключает в себе ничего нравственного. Всегда и везде нравственность заключалась, заключается и будет заключаться в исполнении своей высшей воли, но отнюдь не в подчинении ее какой бы то ни было другой чужой воле, хотя бы это была воля всего человечества. Это не значит, что личность должна противопоставлять себя всему человечеству; это значит только, что исполнение ею воли всего человечества только в том случае будет нравственно, если воля человечества будет и ее высшей волей, если она сольется с человечеством настолько, что будет свободно и сознательно хотеть того, чего требует благо всего человечества.

Мы видим, таким образом, что ссылка на общее благо не может служить с нравственной точки зрения аргументом, говорящим в защиту того или другого авторитета. Может, однако, казаться, что из всей необъятной области авторитетов существует один, который все же тем не менее может быть оправдан с нравственной точки зрения, а именно — авторитет знания как таковой. Мы должны поэтому ответить на следующий вопрос: должен ли менее знающий подчиняться более знающему и не должны ли вследствие этого мы признавать законной ту форму общественной жизни, когда более умные люди явятся властителями остального человечества? Если мы признаем авторитет знания, то мы вместе с тем признаем и законность власти взрослого поколения над молодым поколением, и таким образом все идеи об «освобождении ребенка» явятся не более как эфемерною иллюзией. Разберем этот вопрос пообстоятельнее, как того требует его важность.

Если я ставлю себе какую-нибудь цель, но не знаю средств к ее достижению, то, конечно, я обращаюсь к тому, относительно кого я предполагаю, что он знает эти средства, т. е. обращаюсь к человеку, обладающему большими сравнительно со мною знаниями в отношении способов достижения цели. И если время не терпит, то, очевидно, я принимаю на веру то, что говорит мне этот человек, и применяю это сейчас же непосредственно к делу. Этот пример вместе с тем дает нам возможность ясно оценить, к чему, собственно, сводится авторитет знания как таковой. Тот, кто обладает большими знаниями, дал мне, не знающему, указание на более целесообразные средства для достижения поставленной цели, но цель-то поставлена мною, а не им, и никакое знание, как бы обширно оно ни было, не дает ему право предписывать мне те цели, которые я должен себе ставить. Таким образом, в данном случае, пользуясь знаниями другого человека, в конце концов я все-таки повинуюсь себе, а не ему. Более знающий человек имеет для меня значение энциклопедического словаря или хранителя самых разнообразных сведений. Я свободно беру те сведения, которые мне необходимы, и утилизирую их для осуществления поставленной мною цели. Я подчиняюсь самому себе и пользуюсь знаниями другого свободно как средством для достижения своей цели. Таким образом, не существует права для более знающих ставить человечеству цели, не существует права для более знающих властвовать и распоряжаться над остальным человечеством. Человечество, или, вернее, каждый отдельный член его, какого бы возраста он ни был, имеет полное и неоспоримое право свободно ставить цели, если только эта свободная постановка целей не является отрицанием возможности для других также свободно и независимо ставить цели.

Для большего уяснения разбираемого нами вопроса нам могут помочь еще следующие соображения. Знание есть средство, и оно является орудием в руках воли. Подобно тому как люди пользуются усовершенствованными орудиями труда и различными сложными машинами для производства тех или других материальных предметов, подобно этому они для достижения своих целей пользуются и знаниями, где бы они ни хранились, в книге ли на полках какой-нибудь библиотеки или в голове какого-нибудь человека, называемого нами специалистом. И как никто не говорит об авторитете машин и о праве машин властвовать над человеком, так точно нелепо говорить и об авторитете знания и о праве специалистов господствовать над человечеством. Как машины и орудия труда должны занимать служебное положение по отношению к человеку, их истинному властителю, так и специалисты в жизни человечества как таковые должны играть подчиненную роль: они должны быть не властителями человечества, но равноправными членами его наравне с другими. По сравнению с другими им не принадлежит никаких особенных полномочий на власть или владычество над остальными людьми. Из понятия знания как такового нельзя вывести необходимости подчинения воле знающего человека. О подчинении воле знающего человека можно говорить только в том же смысле, в каком говорят о подчинении машине, когда человек пользуется ею для достижения тех или других целей. Механизм машины налагает необходимость известных действий для тех, кто пользуется ею, но это есть необходимость, добровольно принятая теми, кто употребляет эту машину для достижения своих целей. Подобно этому человечество пользуется и теми знаниями, которыми располагают специалисты, но отсюда еще далеко до того, чтобы из этого создавать для специалистов какие-либо особенные права и преимущества по сравнению с другими, чтобы на этом основывать авторитет знания как таковой вообще и авторитет специалистов в частности, их право распоряжаться и командовать в общественной жизни.

В вопросе об авторитете надо различать два вида авторитетов — авторитет личный и авторитет безличный. Авторитет вождя партии, авторитет отца, учителя и т. д. — все это различные виды личного авторитета. Что всякий личный авторитет как таковой сам по себе есть нечто незаконное, явствует из того, что всякое притязание на личный авторитет, если только оно не опирается на грубую физическую силу, пробует подкрепить себя какими-нибудь доводами, т. е., другими словами, личный авторитет пробует опереться на авторитет безличный, он пытается найти себе точку опоры в мире идей, он ссылается на те или другие идеи, на абсолютную непреложность, обязательность и истинность тех идей, из которых он выводит необходимость своего существования. Мы не будем говорить об авторитете, покоящемся на грубой физической силе, действующем на души людей страхом и угрозой наказания, — что этот авторитет грубой физической силы незаконен, в этом не может быть никакого сомнения. Мы можем колебаться относительно только тех форм личного авторитета, которые пытаются оправдать себя какими-либо формами авторитета безличного. Возможно ли такое оправдание и существуют ли такие незыблемые формы авторитета безличного, на которые, как на твердый фундамент, мог бы опереться в том или другом случае авторитет личный?

Оправдание это было бы мыслимо только в том случае, если бы на ту или другую идею, на которой мы основываем авторитет, — конечно, предполагая при этом, что мы выводим его из этой идеи логически правильно, — мы могли смотреть как на абсолютную истину, как на истину обязательную для всех, которую каждый, хочет он или не хочет, должен принять как таковую. Мы не будем пока рассматривать, существуют ли такие абсолютные истины, из которых можно было бы вывести необходимость той или другой формы личного авторитета в том или другом случае, но мы должны задать себе прежде всего более общий вопрос — существуют ли вообще абсолютные истины. Если абсолютных истин вообще не существует, если всякая истина относительна, то тем самым, очевидно, должна быть признана безнадежной и несостоятельной всякая попытка свести личный авторитет на безличный. Эта попытка будет представлять только более или менее ловкий обман (быть может, не умышленный и бессознательный), так как нельзя обосновать то, что не может быть обосновано, и нельзя обосновать на таком фундаменте, который сам зыблется и колеблется. Но может ли быть сомнение в том, что абсолютной истины вообще не существует, что всякая истина относительна?

Истиной для каждого индивидуального человека является только то, что он признает за истину. Истина для меня то, что гармонирует со всею совокупностью имеющихся у меня представлений и понятий, что не противоречит этой совокупности. Гармония той или другой идеи, того или другого понятия, той или другой мысли со всем тем наличным запасом идей, понятий, мыслей, которыми я располагаю, определяют для меня их истинность. Следовательно, не кто иной, как я, я сам, делаю то или другое истиной, и ничто внешнее не может сообщить истинности тем идеям, которые я считаю истинными. В этом смысле не может существовать общеобязательной истины, которую я, хочу или не хочу, должен принять, хотя это нисколько не исключает того обстоятельства, что то, что я признаю истиной, может совпадать с тем, что признает истиной великое множество других людей. Это совпадение, вытекающее из общности и некоторой одинаковости духовного богатства моего и других людей, не должно затушевывать перед нами того факта, что всякая истина индивидуально обусловлена, что всякая истина становится истиной только в силу свободного согласия индивидуальной личности на признание ее таковой. А если всякая истина, будет ли это истина научная, этическая или религиозная, индивидуально обусловлена, то отсюда уже самым очевидным образом следует, что всякая истина имеет относительный характер и не может претендовать на абсолютное значение, и это в особенности применимо к истинам, имеющим отношение к нашей жизни и деятельности, к истинам этического и религиозного характера, к истинам, касающимся смысла человеческой и мировой жизни. Эти истины в еще большей степени, чем истины научные, индивидуально обусловлены.

В области этической и религиозной абсолютная истина являлась тою цепью, которую хотели наложить на человеческое мышление. Человеческой мысли как бы говорили: «стой, остановись, здесь дальше идти некуда, здесь — святыня, созерцай ее, упивайся ею, но не осмеливайся к ней прикасаться, берегись ее исследовать, это было бы с твоей стороны святотатством!» Но смелая и дерзкая мысль человека не соглашалась остановиться перед теми рогатками, которые перед ней воздвигали, — она прикасалась к святыне, она ощупывала ее со всех сторон, она ее исследовала и многократно убеждалась, что то, что считалось людьми святыней, было не более как блестки и мишура. Ссылаться на абсолютные истины и признавать абсолютные истины — это значит, в сущности, ставить преграды для человеческой мысли, это значит запрещать ей двигаться вперед. Развитие мысли беспредельно, и не будем тормозить это развитие верой в абсолютное!

Но если и в безличной области идей нет ничего незыблемого, если и идеи текут, движутся, изменяются, если одни «абсолютные идеи» уступают свое место другим, одни святыни сменяются другими, если истина относительна, то еще более зыбким, колеблющимся и относительным мы должны признать всякий личный авторитет. Он еще менее может претендовать на долговечность, на абсолютное значение, он имеет еще менее священный характер. И если человечество должно стремиться к тому, чтобы в области мысли, в сфере идей освобождаться от всякого ига авторитетов, от всякого владычества абсолютных истин, должно стремиться к утверждению царства — в настоящем смысле этого слова — свободной мысли, т. е. мысли, освободившейся от гнета «абсолютного», то вместе с тем оно должно стремиться и к тому, чтобы как можно скорее покончить со всеми формами и видами личного авторитета: они еще менее законны, еще менее дозволены, чем авторитет безличной абсолютной истины, на которую они, ища своего оправдания, в конце концов принуждены бывают опереться. И когда мысль человека действительно станет свободной, то все формы авторитета, какие бы славные имена они ни носили, исчезнут, как исчезают призраки ночи перед сиянием озаренного солнцем дня.

Мы все еще всецело находимся под властью «абсолютного». Оно сковало, стеснило нас со всех сторон. Оно не дает нам свободно дышать, свободно думать. Оно, как твердый, тяжелый камень, стало на дороге человечества, на пути его к высшим формам существования и жизни. Оно, как железная стопудовая гиря, повисло на наших ногах, и мы еле передвигаем их, и в то время как мы могли бы пройти сотни верст, мы проходим только одну миллионную этого. Мы едва ли в состоянии и представить себе, какими быстрыми шагами станет двигаться человечество на пути прогресса, когда его перестанет давить этот тяжелый гнет «абсолютного», когда кончится царство так называемой абсолютной истины и наступит время свободного искания и свободной мысли!

Мы думаем, что если мы свергнем тех владык, которые проявляют свою власть и силу в сфере политической и экономической жизни, то мы этим самым освободим человечество. А между тем мы не замечаем других владык, которые тоже господствуют над нами, и мы терпим это господство и нам не приходит даже и мысли возмутиться против него. Мы думаем, что достаточно только уничтожить политическое и экономическое рабство, и наступит царство свободного человека. И мы глубоко заблуждаемся. Если даже исчезнут политические и денежные властители, то останутся еще все же властители в области духа, и человечество, если оно действительно жаждет свободы, должно будет покончить и с этою самою глубокою и самою ужасною формою рабства, которая является, по всей вероятности, в конечном счете источником всех других форм его. Вот почему дело духовного освобождения не следует откладывать в долгий ящик, оно должно начаться уже теперь.

Мы ужасаемся тому, что в политическом мире все еще существует абсолютизм. А что же такое представляет нам мир духовный? Разве мы не видим, как люди сажают на трон мысли какого-нибудь Маркса, Ницше, Толстого?! Я уважаю каждого из этих писателей, я глубоко ценю их заслуги перед человечеством, но не будем же делать из них царей и властителей! Царь-Маркс, царь-Ницше, царь-Толстой — ведь это что-то ужасное, ведь это говорит о косности человеческой мысли, ведь это говорит об оковах, надетых на свободную человеческую мысль, ведь это говорит об упадке духа искания, ведь это знаменует рабское состояние приниженной человеческой личности! Я в глубине души уверен, что ни Маркс, ни Ницше, ни Толстой не желали трона и не являлись претендентами на него, и только, окруженные рабами, они невольно оказались в положении владык. Во имя уважения к свободной человеческой личности будем бороться против этой ужасной формы рабства. «Кто ты?» — спрашивают обыкновенно отдельного человека. Ты марксист? ты ницшеанец? ты толстовец?.. И каждого спешат и каждый сам себя спешит зачислить в подданство к тому или другому царю мысли. Но к чему это подданство? зачем быть марксистом, ницшеанцем, толстовцем, будьте сами собой, будьте свободною личностью, которая не укладывается ни в рамки марксизма, ни в рамки ницшеанства, ни в рамки толстовства, будьте шире и глубже этих рамок; будьте так же широки и глубоки, как широки и глубоки Маркс, Ницше и Толстой, как отдельные свободные личности, неутомимо ищущие правды и истины! В области мысли нет царей и нет подданных: каждый должен быть свободною самодержавною личностью в духовном отношении.

Когда провозглашается абсолютная истина, чувствуете ли вы, какие цепи надеваются на свободную мысль человека? Под видом абсолютной истины обыкновенно кто-нибудь хочет утвердить или свое господство или господство тех владык, в подданстве у которых он состоит, т. е., другими словами, хочет достигнуть или подчинения других людей своей воле, или подчинения их воле тех, под властью которых находится его собственная воля. Все эти обладатели абсолютной истины — страшные властолюбцы! Их надо бояться, как огня! Они употребят все усилия, чтобы согнуть вас под свое ярмо. И нет тяжелее ярма, как ярмо абсолютной истины. Кто сгибается под ярмом абсолютной истины, тот утратил самого себя, тот не принадлежит самому себе, тот — жалкий раб, мысль его не парит, а пресмыкается, она робко ползет по проложенным дорогам, а не прокладывает новые пути, она смиренно свернула свои крылья, а не мощно расправила их, чтобы свободно, стремительно и бесстрашно подняться ввысь, в бездонное голубое поле неисчерпаемой истины. Кто сгибается под ярмом абсолютной истины, тот зашел в тупик и не знает, как из него выбраться. Одно есть средство — это свергнуть ярмо и отринуть абсолютную истину, и тогда слепой разум сделается зрячим и увидит многое такое, что раньше ускользало от его взора.

Я сказал выше, что абсолютная истина есть замаскированная форма, в какой выражается жажда власти, или «воля к власти», употребляя выражение Ницше. В самом деле, обладатель абсолютной истины, требующий ее всеобщего признания во имя ее абсолютности, тем самым как бы требует, чтобы мысль всех подчинилась его мысли и, поскольку мысль связана с практическим делом, чтобы воля всех подчинилась его воле. Он ищет утвердить царство власти. Но нам не нужно царство власти, нам нужно царство свободы. Называется ли это царство власти «христианством» или «сверхчеловечеством», не все ли равно!.. Не к царству власти должны мы звать людей, а к царству свободы, и, чтобы скорее это царство свободы было достигнуто, мы должны употреблять все свои усилия, чтобы подорвать в человечестве веру в абсолютную истину, чтобы снять с нее маску и явно для всех обнаружить ту скрытую жажду власти или жажду подчинения, которая лежит в ее основе.

Если понятие абсолютного и может быть сохранено, то только в одном своем значении. Абсолютная истина обыкновенно понимается как нечто достигнутое, и в этом смысле это есть понятие безусловно вредное. Такому понятию абсолютной истины мы противополагаем понятие абсолютного, как вечного искания, как беспредельного расширения и углубления добытой нами истины. Всякая достигнутая истина в этом смысле есть истина относительная, ибо она есть истина, способная к прогрессу, способная к все большему и большему расширению и углублению. Только благодаря этому истина бывает живой истиной. Если бы же была мыслима абсолютная истина, как нечто достигнутое, то эта истина была бы мертвая истина, так как она обозначала бы прекращение дальнейшего движения вперед в области мысли. Абсолютно только вечное искание, только вечное движение вперед, а все достигнутое относительно, все это только ступени к чему-либо высшему, все это в водовороте жизни должно быть преодолено, если только жизнь должна оставаться жизнью, а не обратиться в свою противоположность.

Мы рассматривали до сих пор вопрос о роли и значении авторитета с этической и общефилософской точки зрения. Попробуем теперь взглянуть на дело с социологической точки зрения.

Всякий авторитет как таковой есть ограничение индивидуальной воли и индивидуальной мысли. Откуда вытекает необходимость такого ограничения? Что побуждает на нем настаивать? Человек, и в особенности человек в первобытном состоянии, — говорят нам государственники вроде Людвига Штейна, — есть существо дикое, и если бы он следовал всем своим инстинктам и импульсам, если бы не было никакой сдерживающей силы, то не могла бы существовать, не могла бы возникнуть никакая общественная жизнь. Без подчинения единичного человека авторитетам нельзя достигнуть никакого порядка в общественной жизни. «Меняется только предмет авторитета, но принцип авторитета остается». «Подчиняется ли в настоящее время единичный человек целому обществу потому ли, что этого требует от него национальный интерес или государство, потому ли, что это предписывает ему монарх или церковь, — это безразлично. Главная сущность дела остается неизменной — это то, что он вообще подчиняется. Принцип остается ненарушимым; менялись только личности или учреждения. Авторитеты подвержены колебаниям, но не авторитет»³⁵.

Так пишет Людвиг Штейн в своей статье «Авторитет, его обоснование и его границы», где вопрос об авторитете поставлен очень остро и выпукло, где мы находим такой панегирик авторитету и где, кажется, собраны все доводы, чтобы доказать его неизбежность и необходимость. «Авторитет, — говорит Штейн, — есть все то, что повелевает или советует единичному человеку те или другие формы обнаружения для его мышления, для его чувствования, для его деятельности; все то, что имеет за себя долговечность, план, связь, систему и постоянство в противоположность мимолетному, случайному, внезапному, произвольному и изменчивому в расположении и настроении единичного человека; все то, наконец, что, благодаря подчинению своего суждения суждению другого, создает сдерживающие мотивы для подавления себялюбивых аффектов». Авторитет, следовательно, есть, по мнению Штейна, упорядочивающий принцип в общественном организме, явление, параллельное законам в механизме природы. Авторитет есть родовое, постоянное во взаимодействии людей, анархия — единичное, преходящее и случайное. Тираны и деспоты прошлого времени были, по мнению Штейна, необходимы и имеют сравнительно высокое культурно-историческое значение. Они являются великими обуздателями человеческого рода. Они основывали свой авторитет принуждением и силой, огнем и кровью, но для того, чтобы человек научился, что он в совместной жизни не может следовать каждому своему мгновенному желанию, ему должно было быть планомерно привито уважение перед высшею волей, которой его воля должна подчиняться при всех обстоятельствах, и привито прежде всего путем ужаса и страха. Только авторитеты сделали человека впервые человеком, только они доставили дикой человеческой природе смысл к порядку, ритму и гармонии. Как высшую формулу для обоснования всякого авторитета Штейн выставляет следующее положение: «без авторитета немыслима никакая культура». «Анархия антисоциальна, — говорит он, — авторитет социален; там зверь, здесь человек; там варварство, здесь цивилизация; там война, здесь мир; там хаос, здесь космос; там общественная смерть, здесь социальная жизнь»³⁶.

Остановимся, — идти дальше в хвалебном гимне авторитетам некуда. Конечно, трудно решить вопрос, могла ли история человечества идти иным путем, чем каким она шла в действительности. Человечество прошло через суровую школу авторитета, который вначале даже, прежде чем принять ту утонченную форму, которую он имеет во многих случаях в настоящее время, был напоен и обагрен кровью, и благодаря этому оно якобы наслаждается современными благодеяниями культуры и цивилизации. Но, быть может, можно было бы представить себе и иной путь, и, быть может, мы наслаждаемся тем, что является наиболее ценным в современной культуре, не благодаря авторитетам, а вопреки им; быть может, они даже задерживали движение человечества к такому состоянию, при котором бы оно могло в наибольшей возможной степени наслаждаться и пользоваться благами истинной, настоящей культуры. Если это так, если действительно хотя бы в мысли можно себе представить и иной путь, каким человечество могло бы переходить от дикого состояния к культуре, то тем самым все блестящие доводы Штейна в защиту авторитетов лишаются вполне своей убедительности. Они и действительно лишаются своей убедительности, если мы отдадим себе отчет, какой культуры благодаря авторитетам достигло человечество и какова цена этой культуры, если мы отдадим себе отчет, насколько эта современная культура далека от истинной, настоящей культуры.

Человечество еще не знает истинной, настоящей культуры; оно знает только культуру внешне дрессированного человека; его культура касается больше материальных форм существования и имеет внешний, показной характер, но оно не знает еще совершенно культуры духовно освобожденного от цепей невидимого рабства человека, свободно и творчески созидающего все новые и все высшие формы существования и жизни. И на пути к расцвету этой истинно человеческой культуры стоят всякого рода авторитеты. Пока иго авторитетов не будет сломлено, пока не наступит царство великого освобождения индивидуального человека от подчинения всякому внешнему закону, царство человека, избавившегося от всех цепей видимых и невидимых, — до тех пор не придет и время этой истинно человеческой культуры. Пока мы не освободимся от того тяжелого груза, которым нас давит и подавляет авторитет с самого начала человеческой истории, до тех пор мы не выйдем из форм культуры дрессированного, механизированного человека, человека, обращенного в автомата, в марионетку, до тех пор культурная жизнь людей будет во многом напоминать кукольный театр, которым управляет таинственная невидимая рука, какие бы утонченные и изысканные формы эта жизнь ни принимала.

Как мы видим, для Штейна авторитет представляет положительный принцип, которому, как нечто отрицательное, противополагается организация общественной жизни с отсутствием всякого авторитета. Но в действительности имеет место как раз обратное отношение: отрицательным принципом является гораздо скорее авторитет. Организация общественной жизни, в которой устранен над индивидуальной личностью всякий гнет авторитета, обозначает полноту проявления воли каждой человеческой личности, живущей в обществе: каждая индивидуальная воля терпит здесь наименьшие ограничения и достигает своего максимального обнаружения в творческой работе, служащей ее естественным, реальным, объективным выражением. Между тем как авторитет обозначает ограничение полноты проявления воли одних людей ради того, чтобы могла наиболее полным образом проявиться воля других. Авторитет если и может быть оправдан, то только как путь к достижению указанной нами идеальной организации общественной жизни. Полнота проявления воли некоторых может быть только этапом на пути к достижению такого состояния, когда будет возможна полнота проявления воли каждого, какого бы возраста он ни был, какое бы положение ни занимал, какими бы способностями ни отличался, или, другими словами, полнота проявления воли всех. Эта организация общественной жизни как высший общественный идеал, как полнота и наибольший подъем этой последней есть нечто само по себе желательное, тогда как каждый авторитет может быть оправдан только в той мере, в какой он способен вести нас к этому состоянию. Всякий же авторитет, который отдаляет нас от возможности достижения такого состояния, должен быть признан незаконным.

Обыкновенно авторитет считается тем, при помощи чего устанавливается порядок, тогда как общественная организация, в которой отсутствует авторитет, служит синонимом беспорядка. Какое жалкое смешение понятий! Понятие порядка вовсе не покрывается понятием авторитета. Есть два вида порядка: один порядок основывается на силе и авторитете, другой — на свободе. До сих пор порядок в большинстве случаев устанавливался при посредстве авторитета, но из этого не следует, что так будет и впредь, в будущем. Напротив, чем дальше, тем человечество все больше и больше будет переходить от порядка, основанного на силе и авторитете, к порядку, основанному на свободе. И этот порядок, основанный на свободе, таящий в себе величайшую гармонию человечества, является наивысшим общественным идеалом, до которого только может подняться человек.

Таким образом, рассмотрение вопроса о роли и значении авторитета с социологической точки зрения невольно нас приводит к вопросу о тех формах, которые может принять взаимодействие одного человека с другим. Мы должны спросить себя и постараться ответить на следующие вопросы: неужели всякое взаимодействие человека с человеком, всякая форма общественной жизни основывается на насилии и принуждении, на подчинении одной воли другой? Неужели без власти и подчинения власти нельзя себе представить никакого общества? И если мы будем объективны и беспристрастны, если мы будем иметь в виду одну только истину, если мы не будем заинтересованы в оправдании во что бы то ни стало существующего порядка вещей, то на поставленные вопросы мы вынуждены будем ответить следующее. Нет, скажем мы, насилие, принуждение и власть вовсе не составляют существенного элемента общественной жизни. Общественная жизнь мыслима без этого элемента, и даже именно только при отсутствии этого элемента могут развиться высшие формы общественности, те формы, в которых общественность является в истинном смысле этого слова. Всякое же насилие, принуждение и власть являются ограничением общественности, являются тормозом на пути к достижению общественной жизнью высших своих форм.

Общественная жизнь возникает из отношения и взаимодействия людей друг с другом. Какие формы может принять это взаимодействие? Оно может принять форму подчинения одной индивидуальной личности другой (представим себе для простоты, что общество состоит из двух лиц) : одна личность как бы отказывается от своей воли и является исполнителем воли другой личности. Но оно может принять также и форму свободного соединения одной личности с другой, причем ни одна из личностей не отказывается от своей воли, ни одна из личностей не подчиняется другой, но они обе взаимно помогают друг другу в достижении каждым своей воли.

Где полнее и содержательнее общественная жизнь — в первом или во втором случае? Не может быть никакого сомнения в том, что она полнее и содержательнее во втором, так как в первом случае достигаются только те цели, которые себе ставит одна из личностей, другая личность сводится к нулю, к роли простого орудия; во втором же случае достигаются цели, которые ставятся и той и другой личностью, ни одна из личностей как таковая не отрицается, но, напротив того, каждая личность признается во всей полноте ее определений.

Какая форма общественных отношений прочнее? Очевидно, вторая, так как личность подчиняется только по необходимости, по своей слабости, и если она сделается сильной, то она неизбежно откажется от подчинения, и общественная связь разрушится, тогда как во второй форме этого не может быть: и собственный интерес личности и полнота ее жизни будут требовать продолжения ее связи с другою личностью, будут побуждать ее заботиться об укреплении этой связи.

Для простоты мы говорили здесь об отношениях между двумя личностями, но суть дела нисколько не меняется, если вместо двух мы представим себе три, четыре личностей и т. д. до бесконечности. Общественные отношения приобретают при этом только более сложный и разнообразный характер, но основной, установленный нами вывод не колеблется ни в малейшей степени.

Итак, свободное соединение на равных началах, при котором воля каждой из соединяющихся личностей признается в наибольшем возможном размере, в котором личность, помогая другим личностям в достижении их целей, получает с их стороны помощь и поддержку в достижении своих целей, является более высокой формой общественной жизни, чем подчинение одной личности другой или другим личностям. Только при условии соединения на равных началах общественная жизнь и общественная связь могут достигнуть наибольшей широты и глубины и наибольшего возможного совершенства. Там, где это зависит от нас, мы должны стремиться преодолеть все те формы общественной жизни, которые основаны на подчинении, и должны стремиться заменить их формами соединения людей на равных началах. Перед общественной наукой, перед учеными, мыслителями и общественными деятелями стоит поэтому великая задача и теоретического, и практического разрешения следующей проблемы: как сделать так, чтобы все формы общественных отношений людей друг к другу, которые носят характер господства и подчинения, преобразовались возможно скорее в такие формы, которые складываются по типу их соединения на равных началах. Эта проблема может быть названа проблемой поднятия общественной жизни до ее наибольшей возможной высоты и напряженности. Эта проблема принимает различные частные и специальные формы, смотря по характеру и типу тех отношений, о которых идет дело. Проблема освобождения ребенка есть одна из частных форм упомянутой нами проблемы.

Проблема освобождения ребенка есть проблема о поднятии той формы общественных отношений, которые существуют между ребенком и воспитателями (родители, учителя и т. д.), от типа подчинения до типа соединения на равных началах. Если общественная жизнь развивает максимум общественности только при условии соединения на равных началах, только при условии сведения подчинения одного лица другому к минимуму или даже полного устранения этого подчинения, то подобно этому и воспитательное общение между воспитателем и ребенком развивает максимум своего воспитательного значения только при условии устранения из этого общения элемента принуждения до пределов возможного.

Ребенок и воспитатель образуют маленькое интимное общество, которое тем совершеннее, тем выше, чем более по своей форме оно приближается к типу соединения на равных началах. Никто из этих двух элементов не должен подчиняться другому: ни ребенок воспитателю, ни воспитатель ребенку; только при этих условиях воля каждого достигнет полноты своего проявления и будет терпеть наименьшее возможное ограничение как в сфере постановки целей, так и в области их осуществления.

Ребенок и воспитатель — это две равноправные единицы. Если между ними устанавливается то общественное отношение, которое может быть названо воспитывающим общением, то это воспитывающее общение отнюдь не должно иметь своей задачей подчинение ребенка воле воспитателя. Это подчинение ребенка воле воспитателя должно компенсироваться равноценным подчинением воспитателя воле ребенка. Но такое уравновешение или компенсация означают не что иное, как то, что элемент подчинения должен быть совершенно устранен из того, что мы назвали воспитывающим общением. Подчинение одного, уравновешиваясь равным подчинением другого, означает только то, что связь между ними приняла форму соединения на равных началах. И такую форму соединения на равных началах должно стремиться принять всякое воспитывающее общение для того, чтобы развить максимум своего значения.

Обыкновенно такого равенства в воспитывающем общении, как его приходится наблюдать в настоящее время, нет. Обыкновенно только ребенок подчиняется воле воспитателя, но воспитатель не подчиняется воле ребенка. Обыкновенно воспитывает только воспитатель, считающий это воспитание своей прерогативой. Но воспитывать должен не только воспитатель ребенка, а и ребенок воспитателя. И хотя это положение и звучит парадоксом, однако только при последовательном и неуклонном проведении его мы будем иметь истинных воспитателей и воспитание будет достигать наибольших возможных положительных результатов. Теперь же воспитание достигает жалких и часто даже вполне отрицательных результатов и именно потому, что в процессе воспитания признается только воля воспитателя и совершенно игнорируется воля ребенка, что воспитывает только воспитатель, а ребенок лишен полной возможности проявить свое воспитательное действие на последнего.

Воспитатель, если это истинный воспитатель, если только он проникнут идеей истинного воспитания, которое складывается не по типу подчинения ребенка воле воспитателя, а по типу соединения ребенка с воспитателем на равных началах, должен взять на себя инициативу осуществления таких истинных педагогических отношений, так как ребенок фактически этого сделать не может, или, по крайней мере, тем менее это может сделать, чем более он мал. И воспитатель должен употребить все усилия, чтобы ребенок как можно скорее сознал или почувствовал сущность тех новых нормальных отношений, которые установились между ним и воспитателем. Чем скорее он увидит и почувствует, что не только его воспитывают, но что он сам воспитывает своего воспитателя, что последний под его влиянием непрерывно перевоспитывается и улучшается, тем полнее и плодотворнее будет влияние воспитателя на ребенка. Чем скорее он увидит, что воспитатель не стремится его во что бы то ни стало подчинить своей воле, что он не только не старается противодействовать воле ребенка, но что он, напротив того, признает ее и уважает и оказывает ей всяческое содействие и поддержку, тем более он будет склонен следовать тем разумным и справедливым требованиям, которые ему ставит воспитатель и которые имеют в виду благо ребенка.

Исполнять волю ребенка, скажете вы, оказывать ей содействие и поддержку, ведь это значит поощрять в нем развитие своеволия, ведь это значит вырабатывать будущего деспота. Нисколько. Как ребенок не обязан исполнять всякую волю воспитателя, так и воспитатель не обязан исполнять или помогать исполнению всякой воли ребенка. Если это исполнение воли ребенка связано с нарушением прав других людей, окружающих его, или если это может повести к каким-либо последствиям, могущим вредно отозваться на жизни, здоровье и развитии самого ребенка, то каждый разумный воспитатель должен отказать ребенку в своем содействии и даже, если понадобится, оказать ему и противодействие. И это нисколько не роняет принципа свободы ребенка, как нисколько не роняет принципа свободы взрослого человека тот факт, когда мы, видя, как кто-нибудь в припадке раздражения хочет побить кого-нибудь другого, удерживаем первого и не даем ему это сделать, или если мы больного, лежащего в жару в постели, не допускаем слезть на холодный пол, чтобы не подвергнуть опасности его жизнь.

Но вместе с тем каждый истинный воспитатель не только не стремится противодействовать всем тем свободным проявлениям воли ребенка, которые не связаны с нарушением прав других людей (взрослых или детей — все равно) и которые не имеют никаких вредных для ребенка, для его здоровья физического и душевного и для его развития последствий, но он стремится даже, напротив того, вызывать такие самостоятельные свободные проявления воли ребенка. Во многих случаях приходится бороться с недостатком проявления инициативы у ребенка, с отсутствием у него своих желаний, с его готовностью подчиняться желаниям тех взрослых, которые являются его руководителями. Воспитателей всего более должно бы озабочивать не чрезмерная самостоятельность ребенка, не так называемое своеволие его, сколько чрезмерное его послушание. Ребенок, у которого нет своих желаний или который боится их проявить — это бедный и несчастный ребенок и он заслуживает особенных забот со стороны воспитателей. Каждую, даже слабую, попытку со стороны такого ребенка проявить самостоятельность, свое «я», воспитатель должен приветствовать и поддерживать всеми силами. Вообще, чем более ребенок склонен к послушанию, тем более надо будить в нем дух самостоятельности, чтобы из него не сформировался окончательно раб, чтобы рабство не наложило на него свою неизгладимую печать.

Обыкновенно исключительные случаи, в которых воспитатель бывает вынужден оказать противодействие воле ребенка, приводят с торжеством как аргумент, доказывающий будто бы полную несостоятельность принципа, свободы в деле воспитания. А что этих исключительных случаев, в которых возникает необходимость такого противодействия, бывает значительное количество при воспитании почти каждого ребенка, этого, конечно, отрицать нельзя. Но что же это доказывает? И являются ли эти исключительные случаи каким-либо аргументом, говорящим против того, что воспитательные отношения должны складываться по типу соединения воспитателя и воспитанника на равных началах и что принцип свободы должен быть руководящим принципом в воспитательной деятельности? Те, кто пользуется этими случаями как аргументом в защиту насилия, принуждения и необходимости подчинения воли ребенка воле воспитателя, поступают крайне нелогично, так как эти исключительные случаи не только ничего не говорят против принципа свободы, но даже, напротив того, подтверждают его. Что вообще жизнь часто отклоняется от своего нормального типа и что воспитатель нередко бывает вынужден оказать противодействие воле ребенка и даже вступить с нею в борьбу, кто же это будет отрицать. Но эти случаи нисколько не служат оправданием насилия над ребенком и подчинения его воли воле воспитателя. Они только говорят о том, что между воспитателем и ребенком нарушены нормальные отношения, что вместо свободного соединения на равных началах эти отношения приняли форму подчинения слабой воли одного сильной воле другого, что вместо свободного сотрудничества наступил момент борьбы. Но они нисколько не санкционируют тех ненормальных отношений, которые наступили. Как всегда, так и в данном случае остается непреложной истиной, что если бы в те исключительные моменты, о которых мы говорим, удалось все-таки ослабить элемент борьбы и слепое или вынужденное подчинение ребенка воле воспитателя заменить сознательным и свободным проявлением воли воспитанника, то был бы достигнут в воспитательном смысле гораздо больший результат. И это, конечно, в значительной степени зависит от педагогического такта и чутья самого воспитателя.

Но, само собою разумеется, могут быть и такие ненормальные случаи, где и самый развитой педагогический такт и самое тонкое чутье окажутся бессильными что-либо сделать. Но как бы ни были многочисленны эти ненормальные случаи, они нисколько не отрицают всего великого значения принципа свободы в деле воспитания, они нисколько не отрицают того, что вся деятельность воспитателя должна регулироваться и направляться этим принципом. Они ставят только перед воспитателем новую задачу, они требуют от него, чтобы он еще глубже проникся принципом свободы и еще последовательнее и систематичнее проводил его. В наступлении таких исключительных и ненормальных случаев настоящий воспитатель увидит только результат недостаточно планомерного и упорного проведения принципа свободы как им, так и другими лицами, окружающими ребенка, в деле воспитания последнего. Чем планомернее, последовательнее и систематичнее будет проводиться принцип свободы, чем более будет приложено усилий к тому, чтобы отношения между воспитателем и воспитанником приняли форму свободного соединения на равных началах, чем полнее при этом произошло свободное слияние между ребенком и воспитателем, тем реже будут наступать те исключительные случаи, которые, по-видимому, требуют иногда от воспитателя, чтобы он становился в противоречие с принципом свободы. Одним словом, истинный воспитатель будет всегда иметь в виду возможность наступления таких случаев и направит все свои усилия к тому, чтобы предупредить их действительное наступление. И если нельзя тем не менее избежать их совершенно, то он сделает все возможное, чтобы свести их к минимуму, поскольку это будет зависеть от его власти.

В этом отношении, чтобы избежать необходимости оказывать противодействие воле ребенка, надо как можно раньше пробуждать в нем сознание прав окружающих его людей (детей и взрослых) и сознание тех вредных последствий, которые те или другие его поступки могут иметь для его жизни, здоровья и развития. Надо добиваться того, чтобы у ребенка не являлось и желания совершать такие поступки, которые необходимо требуют противодействия. Надо предупреждать коллизии между его волею и законною волею других и возникновение в нем таких желаний, осуществление которых связано с гибельными для него последствиями. Только предупреждая возникновение таких ненормальных проявлений воли у ребенка, мы избежим необходимости противодействия его воле, избежим необходимости оказывать на него какое-либо давление и насилие, и наша связь с ребенком сохранит характер свободной связи по типу соединения на равных правах с изгнанием из нее всякого элемента принуждения, всякого насильственного одностороннего подчинения одной воли другой. Чем более мы стараемся о предупреждении, тем полнее и последовательнее нам удастся осуществить принцип свободы в деле воспитания. Если нам приходится употреблять насилие и становиться в противоречие с принципом свободы, то виною этому в большинстве случаев является наша недостаточная предусмотрительность и проницательность. И вот, когда мы, благодаря нашей непредусмотрительности, оказываемся в положении, ставящем нас в необходимость поступать против принципа свободы, мы начинаем кричать и восставать против этого принципа и объявляем его полную несостоятельность в деле воспитания. Нужно ли говорить о том, насколько это логично и последовательно, и нужно ли доказывать, что все это больше свидетельствует о нашей собственной несостоятельности, чем о несостоятельности принципа свободы. К сожалению, такова уже логика у людей, что они привыкли все сваливать с больной головы на здоровую и что менее всего они способны замечать свою собственную вину. Если бы в этом отношении среди воспитателей было более распространено и имело бы более глубокие корни сознание своей ответственности, то, быть может, такие случаи, в которых приходится употреблять над детьми насилие и оказывать противодействие их воле, были бы крайне редким и совершенно исключительным явлением.

Но тут возникает другой вопрос. Мне могут сделать такое возражение. Мне могут сказать, что в конце концов и вся эта предупредительная деятельность является не чем иным, как только хитро задуманною и тонко проведенною формою насилия над душою ребенка, что таким образом насилие не только не устраняется, но лишь отодвигается к периоду более раннего детства и принимает более утонченные формы. В этом возражении есть доля истины. Действительно, предупредительная деятельность может оказаться не чем иным, как только формою тонкого насилия, произведенного на детей в более раннем детстве. И против такой предупредительной деятельности мы должны восставать всеми силами души. Но мыслима и иная предупредительная деятельность, которая не только не является формою насилия над ребенком, но которая, напротив того, представляет проложение для него пути к освобождению, облегчение ему возможности скорее стать на этот путь, содействие ему в преодолении тех препятствий к освобождению его воли, которые таятся в его природе и преодолеть которые без своевременной помощи взрослого ему было бы трудно и теперь, и впоследствии. О такого рода предупредительной деятельности мы именно и говорим и к ней-то мы зовем воспитателей, как бы они ни назывались — родителями или какими-либо иными именами.

Но в чем же будет заключаться эта предупредительная деятельность? Какой она будет носить характер и какое будет иметь направление? Она будет заключаться в деятельном содействии ребенку к скорейшему освобождению своей воли от подчинения аффектам, страстям, случайным мимолетным влечениям, капризным желаниям, преходящему настроению. Научить ребенка как можно раньше сдерживать свои страсти и аффекты, научить его обуздывать свои случайные и мимолетные влечения ради более постоянных, служащих выражением его существенного интереса, научить его не поддаваться тому или другому преходящему настроению, — разве это не значит помочь его молодой развивающейся воле стать свободной от тех цепей, которые существуют в недрах его души?! Разве это не значит помогать его воле скорее стать на твердые ноги, чтобы быть в состоянии господствовать над всем тем в области душевной жизни, что имеет импульсивный, принудительный характер, над всем автоматическим и непроизвольным, над всем, что очень удобно укладывается в понятие психического механизма.

Помогать ребенку как можно раньше научиться господствовать над механизмом психической жизни — значит, в сущности, помогать ему в освобождении его воли из-под власти этого механизма. И это содействие освобождению ребенка будет лучшим предупредительным средством против таких поступков со стороны последнего, которые вынуждали бы нас прибегать по отношению к нему к каким-либо насильственным мерам, так как все дурное, все ненормальное в проявлениях воли проистекает не оттого, что воля действует свободно, но оттого, что она действует недостаточно свободно, что она находится или в подчинении и порабощении у какой-либо сильной страсти, или под властью привычки, или под влиянием какого-либо настроения. Освободите волю из-под того ярма, в каком она находится, и она неизбежно направится к добру. Только скованная воля, только воля, влачащая на себе цепи всякого рода, тяготеет к злу и пороку. И чтобы предупредить зло — нет другого средства, как содействовать освобождению воли от всяких давящих ее цепей, из которых самые тяжелые, быть может, именно те, которые находятся в самой нашей душе. И чем раньше мы это делаем, тем лучше. Чем с более раннего детства мы прилагаем усилия к тому, чтобы освободить волю ребенка от всякого рода внутренних цепей, опутывающих его волю, тем более решительным и прочным образом мы ставим ребенка на путь добра и тем более мы облегчаем самим себе последовательное и широкое применение в деле воспитания наших детей принципа свободы, применение, в котором всякие исключения сведены к минимуму. И только идя по этому пути свободы, мы содействуем выработке из наших детей не безвольных тряпок, не игрушек судьбы, но сильных и мужественных личностей, могучая творческая воля которых ведет к улучшению и облагораживанию всех сторон человеческой жизни и человеческого существования.

Как можно раньше знакомить детей с теми последствиями, которые их действия могут иметь для окружающих людей и для них самих, для того чтобы предупредить с их стороны посягательство на законные права других, а также такие поступки, которые могут вредно отразиться на их жизни, здоровье и развитии, также не значит оказывать над ними насилие и вступать в противоречие с принципом свободы. Мы даем ребенку здесь только сведения о фактах, таких фактах, которых ему не достает и которые, если бы они были в его распоряжении, удержали его от тех или других действий, с которыми окружающим его приходится вступать в борьбу. Эти факты, с которыми мы знакомим ребенка, оказывают давление на поведение его; они, т. е. ясное сознание их, удерживают его от соответствующих поступков, но не наша воля. И эти факты не сочинены, не выдуманы нами с заднею мыслью овладеть волею ребенка и подчинить его себе. Они есть, они существуют, мы открываем только ребенку глаза на них, мы даем только ему возможность учесть их значение в своей деятельности. И если, учитывая это значение, ребенок воздерживается от тех или других действий, то это не значит, что он воздерживается от этих действий, повинуясь нам. Он воздерживается от них, повинуясь самому себе, повинуясь той более объективной истине, добиться которой мы ему помогли доставлением необходимых для этого фактов. И здесь, таким образом, нет никакой хитро задуманной системы, чтобы овладеть сознанием ребенка и, в частности, его волей и незаметным образом подчинить последнюю нашей воле. Наоборот, мы делаем только волю ребенка более свободной, расширяя его умственный горизонт, давая ему возможность окинуть своим взором более широкое поле жизни и принять в расчет то, что до сих пор ускользало от его расчета. Из слепого мы делаем его зрячим, мы снимаем повязку с его глаз и открываем ему новые перспективы. Таким образом, как мы видим, и с этой стороны предупредительная деятельность, в той ее форме, какая мною описана выше, отнюдь не является какою-либо формою насилия над душою и волею ребенка. Она является только средством избежать подобного насилия в будущем.

Конечно, последовательное проведение принципа свободы в воспитании детей связано с большими затруднениями и не такое легкое дело, как это могло бы показаться с первого взгляда. Провести систему свободного воспитания несравненно труднее, чем провести систему воспитания, основанного на насилии, принуждении и авторитете. Мне приходилось встречаться с такими лицами, которые понимают «освобождение ребенка» в таком смысле, что ребенку говорят: «делай что хочешь, всякое желание твое для нас закон, и мы будем стоять в стороне на страже, чтобы быть готовыми во всякую минуту ринуться для его исполнения. Ты — наш владыка, ты — наш повелитель, мы — твои слуги, мы в полном твоем распоряжении, и ты можешь пользоваться нами так, как ты хочешь, как это придет тебе в голову!» Но подобное понимание «освобождения ребенка» более чем смешно, оно знаменует собою недомыслие. Если я говорю родителям и воспитателям: «освободите ребенка, откажитесь от своей власти над ним, признайте его себе равноценным», то только нежелание или неспособность поглубже разобраться в тех идеях, которые связаны с этими словами, может приравнять их следующим: «посадите ребенка на трон, признайте его своим неограниченным господином, пляшите по его дудке». Действительно, провести такую систему воспитания, в которой воспитатели пляшут по дудке ребенка, не составляет большого труда, но провести такую систему воспитания, которая являлась бы в полном смысле этого слова «освобождением ребенка», в которой принцип свободы был бы проведен систематически, последовательно и широко, — очень сложное и трудное дело. При проведении этой последней системы мы всегда остережемся от того, чтобы считать ребенка, с которым нам приходится иметь дело, за фактически свободного ребенка от одного того только, что мы отказались от своей власти над ним. Это одно обстоятельство еще не делает ребенка свободным, потому что над ним продолжают тяготеть еще всякого рода цепи, и внешние, и внутренние, благодаря которым он продолжает оставаться несвободным ребенком. Наша задача не в том, чтобы объявить его свободным ребенком, хотя бы он был только мнимо свободен, а в том, чтобы помочь ему фактически и действительно стать свободным ребенком, а для этого потребуется с нашей стороны громадная работа. И надо всегда помнить, что без этой работы вся система свободного воспитания окажется неполной, непоследовательно проведенной и не будет в состоянии принести те плоды, которых от нее ожидали.

Дело «освобождения ребенка» надо начинать с момента его рождения, потому что чем с более позднего возраста мы начинаем это дело, тем более трудным оно является, а в иных случаях, быть может, даже и безнадежным. Если дело «освобождения ребенка» начинается со школьного возраста, то оно не так просто, как это думают некоторые. На это обстоятельство следовало бы обратить особенное внимание лицам, берущим на себя инициативу создания для детей так называемого школьного возраста новых воспитательно-образовательных учреждений под названием «дом свободного ребенка», подробно охарактеризованных мною в книге «Как создать свободную школу?»³⁷. Почти все дети, которые попадают или могут попасть в эти учреждения — это несвободные дети, потому что всем им пришлось испытать в своей семье режим несвободного воспитания, и даже, поступая в «дом свободного ребенка», они продолжают быть членами семьи, являющейся «семьею несвободного ребенка». «Дом свободного ребенка» только тогда может иметь полный успех, когда и семья признает принцип «освобождения ребенка» и напишет его на своем знамени. До тех же пор значительная часть работы в нем неизбежно должна будет затрачиваться на борьбу с уничтожением тех рабских цепей, которыми опутали ребенка в семье и отягченный уже которыми он вступает в «дом свободного ребенка».

Вот почему те воспитатели, которым придется работать в «доме свободного ребенка», должны остерегаться от того, чтобы считать детей, посещающих этот дом, за свободных детей. Надо еще много и долго поработать над тем, чтобы эти дети стали действительно свободными. И если руководители «дома свободного ребенка» будут закрывать глаза на этот факт, они совершат тогда целый ряд ложных шагов и промахов в своей работе над осуществлением «дома свободного ребенка». Особенно трудно устроителям «дома свободного ребенка» будет разобраться в действительных интересах и потребностях детей. Как легко то или другое желание, высказываемое ребенком, принять за его подлинное желание, а между тем часто это бывает вовсе не его желание, а желание его родителей, внушенное ему, или желание, возникшее в силу чисто искусственных внешних обстоятельств, а не в силу глубокой потребности ребенка, естественно в нем родившейся. И однако же они, если хотят быть последовательными, должны в этом разбираться и разбираться очень тщательно, иначе цель, которую стремится достигнуть «дом свободного ребенка», не будет достигнута, иначе «дом свободного ребенка» будет действовать не в смысле освобождения детей от всякой крепостной зависимости ввиду их цельного естественного свободного всестороннего и гармонического развития, а будет только содействовать укреплению крепостной зависимости детей от своих родителей и от окружающей их дома ненормальной и извращенной среды.

Для создания такого «дома свободного ребенка», который имел бы действительный успех и принес бы все те благотворные последствия, которые он только может принести, необходимы родители, искренне готовые разорвать связь со своим прошлым и перестать быть в своей семейной жизни крепостниками. Но таких родителей, к сожалению, очень мало: родители хотят освободить своих детей из-под власти учителей, но очень немногие среди них хотели бы освободить их от своей власти и сделать своих детей в истинном смысле этого слова свободными. Конечно, с течением времени таких родителей будет становиться все больше и больше, и таким образом все более и более будет расчищаться почва для создания такого «дома свободного ребенка», который мог бы во всей полноте проявить все свое значение, а в настоящее время приходится довольствоваться только частичными и относительными результатами, так как значительная часть благодетельных последствий «дома свободного ребенка» с самого начала будет парализоваться тем обстоятельством, что сами родители недостаточно проникнуты принципом свободы и в очень слабой степени осуществляют его в своей семейной жизни, что они прилагают очень ничтожные усилия или даже совсем не прилагают их, чтобы их семья стала «семьею свободного ребенка». Но если мало таких родителей, которые, отдавая детей в «дом свободного ребенка», перестали бы быть крепостниками, то еще меньше таких, которые последовательно и систематично вели бы своих детей в духе свободы с момента их рождения.

Никто, конечно, не станет отрицать, что за исключением только, по всей вероятности, крайне редких патологических случаев родители любят своих детей, и эта любовь, на которую дети со своей стороны отвечают любовью, является тем связующим цементом, который делает столь прочным и столь глубоким интимное общение, устанавливающееся между детьми и родителями. Все признают, что родительская любовь — это великая сила в деле воспитания ребенка, но очень немногие задаются вопросом, так ли родители любят своих детей, как их надо любить, и не является ли в громадном большинстве случаев родительская любовь не средством воспитания из ребенка человека в истинном смысле этого слова, а средством, благодаря которому ребенок уродуется и «человек», таящийся в нем, погибает навеки и безвозвратно. Любовь — это великое слово, но есть любовь и любовь. Недостаточно только просто любить, надо знать, как любить, и потому, когда говорят о любви, надо всегда задавать вопрос: «какая любовь?» Так и в отношении родительской любви недостаточно просто сказать: «Родители должны культивировать в себе родительскую любовь», — они должны стремиться развить ее в себе до наивысшей возможной степени, надо еще указать, как родители должны любить своих детей, какую любовь к детям они должны выращивать и поддерживать в своем сердце.

Обыкновенно родительская любовь имеет такой характер: родители любят в детях самих себя, они видят в них продолжение самих себя, они бывают бесконечно рады, когда их дети походят на них, и они прилагают все усилия к тому, чтобы дети были как можно больше похожи на них, чтобы у детей были те же желания, вкусы, мысли, идеалы, какие у них... В этом они видят высшее торжество своей любви. Это любовь корыстная, и большая часть родителей любят своих детей этой корыстной любовью. Они только в большинстве случаев не сознают корыстного характера своей любви и воображают, что их любовь в действительности бескорыстна. Но если бы они были беспристрастны и попробовали бы отдать себе ясный отчет в своей любви, то они увидели бы, какая это бескорыстная любовь, они бы увидели, что бескорыстие здесь является не больше как только одною видимостью, не больше как маскою, к которой они пригляделись и потому ее не замечают.

Бескорыстно любит ребенка только тот, кто стремится к освобождению ребенка не только от власти тех посторонних лиц, с которыми ребенку приходится сталкиваться, не только от власти тех стихийных сил, которые находятся внутри самого ребенка, но также и от той власти, которая лично ему самому выпала над ребенком. Но где мы слыхали о такой любви? Где те родители, которые стремились бы к освобождению ребенка из-под своей власти? Почти все родители — страшные властолюбцы, почти все родители смотрят на ребенка, как на свою собственность, как на арену для проявления своей силы и власти. И они так далеки от желания отказываться от своей власти, что, напротив того, употребляют даже обыкновенно все свои усилия для того, чтобы упрочить, укрепить эту власть, чтобы продолжить ее на возможно долгий период детства. И они пользуются для этого всеми средствами, которые у них оказываются в распоряжении и в числе этих средств немаловажную роль играет сама их любовь. Этою своею любовью они часто так покоряют сердце ребенка, что он всю свою последующую жизнь остается послушным рабом родителей, не пытаясь никогда и ни в чем поступать против их воли.

Что любовь родителей в большинстве случаев — любовь властолюбивая и есть не что иное, как замаскированная жажда власти, — это вряд ли кто сможет отрицать. Они спят и видят, как бы им приобрести побольше власти над ребенком, и их любовь подсказывает им необходимые для этого средства, она снабжает их целым арсеналом таких орудий, путем которых они ухитряются проникнуть в святая святых ребенка, в самую сокровенную глубину его душевной жизни и там закрепить как можно крепче узлы тех нитей, на поводу которых ребенок будет идти впоследствии. Я не отрицаю интимного общения между родителями и ребенком, я желаю, чтобы оно было как можно глубже и как можно интимнее, я бы хотел, чтобы родители как можно теснее сливались со своим ребенком в одно гармоническое целое, но я бы хотел вместе с тем, чтобы они сливались с ним не как властители, хитростью проникая в его душу и имея в виду покорить ее, но как освободители ребенка, которые живут и горят одною только мыслью освободить ребенка и как можно скорее из-под всякой власти и в том числе из-под своей собственной, чтобы сделать из него свободного, независимого человека.

В основе интимного общения родителей с ребенком должно лежать бескорыстное стремление родителей к освобождению ребенка и только такое общение и ценно. Только такая связь родителей с детьми, которая является путем свободы для детей, и представляет ту истинную, настоящую связь, которая должна была бы соединять родителей и детей. Несмотря на всю ту глубину, которой в настоящее время достигает иногда связь между детьми и родителями — она все же не может достигнуть высшей предельной точки своей глубины и именно потому, что дети инстинктивно чувствуют, хотя и не сознавая этого вполне ясно, таинственную подкладку этой связи и ту жажду власти, которая лежит в ее основе, и потому до некоторой степени оказывают сопротивление к полному слиянию, до некоторой степени стараются ускользнуть из-под власти родителей и сохранить хоть маленький уголок, недоступный для их взора. Эта связь достигла бы высшего своего предела, если бы родители были и стремились быть освободителями своего ребенка. Как полно, как широко раскрывалось бы при этом сердце ребенка! Как открыто и стремительно шла бы его душа навстречу нашей, если бы он видел в нас своих освободителей, если бы он чувствовал в нас точку опоры для своего освобождения, если бы он видел, что наша любовь бескорыстна, что она чужда всякой жажды власти, хотя бы и в самой отдаленной степени!.. Но такою любовью надо еще научиться любить ребенка, родители еще не воспитаны для такой любви... Их любовь есть слепая любовь. Надо, чтобы они раскрыли глаза и ясно увидели, что лежит в ее основе; надо, чтобы они воочию почувствовали, что в их любви говорит жажда власти, и надо, чтобы они, почувствовав и сознав все это, пожелали, страстно пожелали построить свою любовь к детям на другом фундаменте, на фундаменте живого стремления к освобождению, и тогда их любовь примет другие высшие формы, и тогда их любовь будет служить делу обновления и перерождения человечества, созданию и скорейшему наступлению царства свободного человека.

Как хорошо было бы, если бы любовь родителей могла вознестись до такой высоты! Кто же ближе их стоит к своим детям?! Кому же, как не им, быть на страже их свободы?! Кому же, как не им, вести их на пути освобождения?! И если они полюбят ребенка этою высшею любовью, то этим самым они облегчат и для самих себя дело своего освобождения. Свободная любовь к ребенку освободит и их самих от разных тонких, неуловимых цепей, которыми их душа опутана со всех сторон. Ребенок явится великим средством их собственного перевоспитания. Тогда не только родители будут воспитывать своего ребенка, но и ребенок будет воспитывать своих родителей и будет вести их по пути создания из самих себя все более и более совершенных личностей, цельных, широких, гармоничных, свободных, независимых и способных к самой глубокой бескорыстной любви к людям.

Родители, дайте возможность ребенку стать вашим воспитателем, дайте возможность ему стать вашим освободителем и для этого прежде всего полюбите его по-настоящему, полюбите его как свободную личность, полюбите его как существо, призванное к свободе, к независимости и к великому делу свободного творчества, созидания и обновления жизни! И когда вы сумеете так полюбить ребенка, то тогда порвутся и исчезнут те цепи, которые сковывают вас самих, которые вам самим мешают мощно расправить свои долго свернутые крылья и подняться свободно в безграничное небо творчества, где открыты такие беспредельные горизонты и такие волшебные необъятные дали... Чтобы научиться летать, вам надо преодолеть в себе дух власти и зажечь святой неугасимый огонь свободы. И пускай первою искрою этого огня, от которой воспламенится все другое, будет ваша новая любовь к детям!

Как странно бывает видеть, когда тот или другой отец или мать вместо того, чтобы стремиться к освобождению ребенка, стремятся к освобождению от ребенка и в этом видят путь и к своему собственному освобождению. Какое печальное недоразумение или, лучше сказать, заблуждение! Вместо того чтобы искать своего освобождения на том единственном пути, на котором оно может быть обретено, люди ищут его как раз в противоположном направлении. И мать, и отец могут завоевать себе свободу не иначе, как через ребенка. Ребенок — это путь к свободе. Ребенок — это великий воспитатель взрослого человечества к свободной жизни; но, конечно, надо, чтобы взрослое человечество пожелало пользоваться уроками этого воспитателя и научилось, как следует, пользоваться этими последними. Только работая над освобождением ребенка, только сливаясь с ним в тесный интимный союз, одухотворенный великой идеей раскрепощения ребенка от цепей духовного рабства, мы делаемся и сами понемногу свободными и начинаем сами отделываться от тех цепей, которыми скован наш дух. Ища способов, какими можно освободить ребенка из-под своей власти, взрослый находит те способы, какими он сам может быть освобожден от тех или других цепей, под которыми он томится.

Что такое этическая или нравственная деятельность? какова ее природа и какова ее естественная цель, вытекающая из самой природы этой деятельности, а не навязанная ей извне и потому самому чуждая ее природе или даже идущая с ней вразрез? Чтобы ясно понимать природу этой деятельности, надо помнить, что этической деятельность человека может являться только в той мере, в какой она носит сознательный волевой характер, в какой мы здесь имеем сознательную постановку со стороны человека тех или других целей и сознательное стремление к их достижению. Поскольку же деятельность человека носит автоматический, непроизвольный характер, постольку нелепо было бы прилагать к ней и эпитет «этической». Она является тогда не более этической по своим качествам, чем падение какого-нибудь камня на землю или движение крови в артериях и венах.

Но всякая ли сознательная волевая деятельность тем самым, что здесь имеет место сознательная постановка цели и сознательное стремление к ее достижению, становится деятельностью этической? Нет, этого одного условия еще недостаточно. Этическая деятельность — это есть высшая форма сознательной волевой деятельности, это есть та ее форма, при которой воля человека поднимается на высшую возможную ступень развития и совершенства, это есть непрерывное движение человеческой воли в направлении к этому все большему и большему совершенству, путь к которому определяется и намечается самою природою ее. Вместе с тем нетрудно и определить, в чем заключается естественное совершенство воли. Чем больше целей она может достигать и наряду с этим, чем больше гармонии между этими целями, чем в большей степени они составляют одну систему, чуждую всяких противоречий внутри, тем большей высоты достигает развитие и совершенство человеческой воли. Это последнее условие, т. е. наибольшая гармония, является одновременно и фактором, обусловливающим наибольшее количество целей, наибольшую возможную широту той системы целей, которые преследует человек, так как чем больше гармонии между целями жизни, чем меньше между ними противоречий, тем меньше пропадает волевой энергии бесплодно, тем больше ее сберегается для новых целей более сложных и более высокого порядка. Беспредельное возможное расширение системы целей человеческой жизни и постоянное стремление внести гармонию, единство, цельность в эту непрерывно расширяющуюся систему целей и составляет то, что придает человеческой деятельности этический характер.

Человеческая деятельность становится этической в той мере, в какой она руководится идеей внесения гармонии в беспредельно расширяющуюся систему целей человеческой жизни. Выше этой идеальной цели нельзя себе представить никакой другой. Всякая другая цель, которая предлагалась или могла бы быть предложена в качестве высшего критерия нравственности, включается в эту самую высшую возможную цель человеческой жизни и занимает по отношению к ней подчиненное и служебное положение: она является только частью или составным элементом этой высшей цели.

Если иметь в виду не те субъективные цели, которые ставит себе человек в своей деятельности, а те, соответствующие этим последним, объективные результаты, которых он достигает при посредстве этой деятельности, то можно сказать, что человеческая деятельность тем в больших размерах принимает этический характер, чем более она стремится стать плодотворной по своим результатам. Наиболее же плодотворной она делается в той мере, в какой она объединяется, становится цельной, единой, в какой отдельные ее части стремятся составить одно гармоническое целое. Каждый сознательный поступок человека, каждое его дело в этом смысле может приобрести этический характер, поскольку при его совершении человек имеет в виду всю свою возможную деятельность, поскольку это дело является только составною частью громадного дела всей его жизни. Стремление из всех маленьких частных обособленных дел нашей жизни сделать одно дело поднимает эти маленькие дела до степени одного великого громадного нравственного дела и дает каждому из них нравственную окраску. Таким образом, вся наша деятельность может и должна становиться этической, если только она двигается в направлении все к большему и большему совершенству, т. е. все к большему гармоническому объединению и вместе с тем расширению до пределов возможного.

Здесь мы должны обратить внимание еще на одну очень важную сторону дела, выражающую ту же истину, только в несколько другой форме. Нравственная деятельность есть деятельность, заключающаяся в сознательной постановке целей и в сознательном стремлении к их достижению. Следовательно, это есть деятельность творческая в высшем ее значении и вместе с тем это есть деятельность, путем которой реализуется свобода человеческой воли, та реальная и фактическая свобода, которою располагают люди, хотя и в различной степени, и которая состоит не в чем ином, как в способности ставить сознательно цели и стремиться сознательно к их достижению. И чем более человек в постановке целей освобождается от соображений минуты, чем более он становится на точку зрения всей своей жизненной сознательной деятельности, чем более он имеет в виду все возможные цели своей жизни при совершении того или другого отдельного поступка, тем в большей мере и воля его становится свободной.

Таким образом, чем более деятельность человека принимает этический характер, тем больше воля человека подвигается на пути к свободе. Рассматриваемый с этой точки зрения процесс этизиро-вания человеческой личности и ее деятельности есть процесс ее растущего самоосвобождения для творческой сознательной работы, становящейся все более широкой, плодотворной и гармоничной. Личность все более освобождается в своей волевой деятельности от всех форм внутреннего и внешнего принуждения и все более становится свободным сознательным творцом своей собственной жизни. Конечно, абсолютная нравственность и абсолютная свобода недостижимы, но каждый человек может в большей или меньшей степени подняться по направлению к ним, и чем больше мы прилагаем усилий к гармонизированию целей жизни и наших деятельностей, тем более мы и успеваем в этом.

Из этой общей характеристики этической деятельности человека нам нетрудно теперь определить и ту главную проблему, над разрешением которой должна работать этика. Этика как практическая научная дисциплина должна облегчить человеку выполнение им его этической задачи, его этической миссии, которая заключается в том, чтобы гармонизировать все цели жизни, чтобы слить их в одно целое, чтобы всей человеческой деятельности придать характер единства, чуждого всяких внутренних противоречий. Как она может этого достигнуть? Для успешного выполнения этого выпадающего на ее долю дела она должна собрать и систематизировать весь тот богатый фактический материал, который ей доставляет исторически развивающееся моральное сознание и опыт всего человечества и который только в состоянии помочь отдельному человеку или более или менее широкой группе солидарно действующих людей в деле уяснения ими выпадающей на их долю этической задачи.

Но при этом надо всегда помнить, что этические задачи людей неодинаковы и разнятся от человека к человеку и от группы к группе. Этика не дает готовых решений: каждый человек и каждая группа людей должны самостоятельно найти эти решения — это дело их свободной творческой работы, их свободной творческой мысли индивидуальной или коллективной. Но этика может облегчить эту свободную творческую работу мысли, собрав все то, что в этом смысле уже накоплено этическим опытом и этическою мыслью всего человечества, так чтобы каждому отдельному человеку не приходилось начинать и сызнова с громадною, но непроизводительною затратою энергии проделывать ту работу, которая уже проделана человечеством в лице многих поколений, живших до него. Усвоив при помощи этики с наименьшею затратою духовных сил результаты этой многовековой этической работы всего человечества, отдельный человек может начать эту работу с того пункта, на котором она остановилась, достигнуть более быстрым и легким путем уяснения себе своей этической задачи и таким образом сберечь духовные силы для ее реального выполнения.

Этика должна указать нам все возможные цели человеческой жизни, насколько они намечаются уже накопленным моральным опытом человечества, должна подробно описать, классифицировать, систематизировать их и показать то взаимное отношение, которое существует между ними, их связь и зависимость друг от друга, их соподчинение или противоречие, — другими словами, то место, которое выпадает на долю каждой особенной группы целей в этом ряду всех возможных целей, до сознания которых достигло этически развивающееся человечество. Но она не в состоянии указать отдельному человеку его системы целей, той особенной системы целей, выполнение которой составляет задачу его жизни — это дело его личного творчества, это дело его свободной мысли, это дело освобождения его воли. Самое большее, к чему этика как практическая научная дисциплина о целях человеческой жизни, рассматриваемых в их совокупности, в их взаимном отношении друг к другу, может стремиться, это к тому, чтобы эти цели свести к единству, объединить их в одно целое, чуждое противоречий, создать из них одну гармоническую систему, которая могла бы иметь общее значение, поскольку люди имеют между собой общего, предоставив затем каждой личности индивидуализировать эту систему путем творческой работы мысли, поскольку каждый человек является индивидуальностью, резко отличающеюся от остальных людей.

Из того определения задачи этики, которое здесь сделано, естественно вытекает и определение того отношения, в каком стоит этика к другим практическим дисциплинам. Этика исследует цели общечеловеческой жизни во всей их совокупности; более детальное специализированное исследование каждой однородной группы целей составляет предмет отдельных научных практических дисциплин — педагогики, политики и т. д. То, чем является теоретическая философия по отношению к отдельным областям теоретического знания, тем является этика по отношению к различным областям прикладного практического звания. Этика есть практическая философия всего прикладного практического знания или искусства, как называют его, понимая слово искусство здесь в самом широком его смысле. Она все отдельные искусства, практикуемые человеком, стремится свести к единству, стремится обнять и охватить их в одном гармоническом целом, стремится каждому искусству указать его место и роль в человеческой жизни, стремится все искусства гармонизировать между собой, как составные части одного великого, громадного и самого важного искусства — искусства наиболее совершенной человеческой жизни. Отдельные искусства преследуют цель улучшения тех или других сторон человеческой жизни, этика ставит своею целью улучшение всей человеческой жизни, рассматриваемой в ее целом. Все науки и все искусства несут свою дань этике в разрешении этой самой великой, важной задачи.

Из всего предыдущего становится ясным, в каком отношении педагогическая и политическая деятельность стоят к деятельности этической и какое положение занимают соответствующие им научные дисциплины — педагогика и политика — по отношению к этике. Мы видели выше, что этический идеал и для отдельной личности, и для однородной группы их, составленной из личностей, этические идеалы которых в общем совпадают, охватывает все цели их жизни, только сведенные к единству. Таким образом и цели педагогического, и цели политического характера, и цели, предметом которых являются воспитательные задачи, и цели, предметом которых является реорганизация общественной жизни в том или другом отношении, входят в состав этического идеала. Вместе с тем из этого следует, что педагогическая и политическая деятельность составляют только часть более широкой всеобъемлющей этической деятельности.

Вся деятельность человека должна носить этический характер, т. е. должна быть гармонизирована, а следовательно, в том числе и деятельность педагогическая и деятельность политическая; к этому неизбежно ведет естественное развитие как индивидуальной, так и коллективной человеческой воли, поскольку оно совершается в соответствии с ее природой. Другими словами, деятельность педагогическая и деятельность политическая, как имеющие в виду только часть целей человеческой жизни, должны быть согласованы со всею системою целей человеческой жизни. В этом смысле можно сказать, что они должны быть этизированы. И вместе с тем и педагогика, и политика должны занять, таким образом, по отношению к этике подчиненное положение, должны приобрести в этом смысле этический характер (этическая педагогика, этическая политика). И в этом ничего нет страшного и опасного для этих наук, если только этика понимается в том широком и научном смысле, в каком мы здесь употребляли это слово, если только она разрывает самым решительным образом всякую связь с теологией и метафизикой и становится практической дисциплиной о совершенном человеческом поведении, рассматриваемом во всем его целом, поскольку это поведение согласуется с природою человеческой воли, как ее открывает нам научная психология.

Перейдем теперь к детальному рассмотрению педагогической деятельности и тех основных проблем, которые возникают в области педагогики. Что является главною основною целью педагогической деятельности, не той целью, которую педагогическая деятельность во многих (вернее сказать — в большинстве) случаях преследует фактически, но той, которую она должна бы была преследовать, той, которая естественно вытекает из природы существа, являющегося объектом воспитания, того маленького человека в зародыше или ребенка, на которого главным образом устремляются все усилия как профессиональных, патентованных педагогов, так и тех естественных педагогов, педагогов по необходимости, каковыми являются родители? В настоящее время педагогическая деятельность сводится к дрессировке, пропитана характером догматизма, авторитаризма и принуждения и имеет своей задачей не столько создание совершенного человека, сколько приспособление личности к жизни в существующем несовершенном обществе, — но истинные задачи воспитания остаются почти в полном пренебрежении. Над педагогическою деятельностью, как она практикуется в настоящее время и в особенности у нас в России, все еще тяжелым гнетом висит влияние той средневековой педагогики, которая, как ее характеризует Летурно в своей книге «Эволюция воспитания», заботилась главным образом о том, чтобы «внедрять в юные умы догматические доктрины и изуродованную науку, внушать им уважение к словам и презрение к фактам, возиться до одурения с мертвыми языками и бредить со старою схоластикой». «Устранено ли наконец это зло?» — спрашивает он. «Имеем ли мы основание думать и говорить, что это устарелое воспитание, поставившее своей задачей не освобождать и подстрекать, а порабощать и обременять умы, — что оно скончалось наконец и исчезло навсегда? Увы, слишком рано еще торжествовать победу. Да! зло ослаблено, но еще далеко не исчезло»⁴⁰.

В чем же заключаются истинные задачи воспитания? Прекрасно одна по крайней мере сторона этих задач формулирована в книге Л. Вольтмана «Система морального сознания», и я позволю себе привести это место. «Воспитывать — значит развивать, — говорит Вольтман. — И как цель истории заключается в свободе, к которой она приводит, так целью отдельной жизни должно быть самоосвобождение. Воспитывать — значит освобождать... Воспитатель, поскольку он развивает и освобождает, должен вести воспитанника к самоосвобождению... Воспитатель не должен быть господином и правителем, он должен занимать место руководителя и указателя. Он должен воспитывать к самовоспитанию. Воспитанник должен сознавать свой рост и развитие как свое собственное дело, по отношению к которому воспитатель стоит в стороне как советник и помощник»⁴¹.

Это прекрасное определение Вольтманом истинного характера педагогической деятельности должно быть только восполнено указанием на те цели, на которые естественно направится самовоспитание, на ту задачу, которую себе естественно поставит двигающаяся в направлении к большей и большей свободе воля ребенка. Освобожденная от всякого внешнего стеснения и гнета, воля ребенка устремится в направлении все большего и большего совершенства, в направлении расширения сферы своей деятельности и внесения в нее больше гармонии. Но этот естественный путь и есть тот путь, который ведет к нравственному совершенству, к подготовке в выполнению своей этической задачи. Таким образом, педагогическая деятельность, ставящая своею целью освободить волю ребенка, открыть широкий простор для его свободной творческой активности, тем самым ставит своею задачею и сделать его возможно скорее способным к нравственному самовоспитанию, к усовершенствованию себя в нравственном отношении, к выполнению выпадающей на его долю этической задачи. Содействие в этом смысле воспитаннику в осуществлении его этической задачи составляет одну из важных целей воспитания. Дополняя определение Вольтмана, мы можем сказать, что в педагогической деятельности главная основная цель заключается в содействии освобождению ребенка и вообще личности, являющейся объектом воспитания, для свободной творческой работы над своим собственным воспитанием, для самовоспитания, которое будет иметь своею целью сделать из себя совершенного человека, способного стать в наибольшей возможной степени свободным творцом и плодотворным работником в деле выполнения выпадающей на его долю этической задачи.

В связи с этим и основная проблема, над разрешением которой должна работать педагогика, имеющая в виду облегчить человеку его истинную педагогическую деятельность, — это проблема освобождения ребенка для подобной творческой работы. Педагогика должна нам указать все условия, необходимые для этого освобождения, все условия, которые дают возможность жизни ребенка свободно развертываться в направлении все большего совершенства и все более успешного выполнения своей этической миссии; она должна нам указать способы для избежания всякого гнета и насилия, которые могли бы стеснить свободное развитие ребенка и направить его по пути, идущему вразрез с его индивидуальною природою и теми требованиями, которые ему ставит плодотворное выполнение этической задачи. Истинная педагогическая деятельность будет стремиться упразднить всякий гнет и всякое насилие со своего пути, потому что гнет и насилие, в каких бы смягченных формах они ни выступали, по существу своему антипедагогичны и антиэтичны и ведут не к развитию, а к задержке развития, не к развертыванию духовных сил, а к их искажению и умалению. Эволюция воспитания в истории человечества должна будет привести в конце концов к такой системе воспитания и воспитательных и образовательных учреждений, в которых элемент принуждения будет устранен или совершенно, или сведен к минимуму.

Но это устранение принудительного начала, это признание полной свободы за личностью ребенка, эта забота о том, чтобы его развитие совершалось свободно, самопроизвольно, вследствие побуждений, исходящих из внутренней природы ребенка, а не вследствие давления извне, чтобы оно являлось результатом сознательных и планомерных усилий самого ребенка, нисколько не означает отказ воспитателя от активного вмешательства в дело воспитания, нисколько не ведет к практике laissez faire, laissez passer в этой области. Напротив того, для активной деятельности воспитателя здесь открывается даже более широкое поприще, но только перемещается центр тяжести ее. Вместо того чтобы действовать прямо на воспитанника, воспитатель действует на окружающую воспитанника среду, стараясь, чтобы она была тем чистым воздухом и той здоровой почвой, благодаря которым его свободное самопроизвольное развитие пошло бы нормальным путем. Метод прямого, непосредственного воздействия на ребенка, которое граничило часто с насилием, с дальнейшим ходом развития человечества, все более будет заменяться методом косвенного воздействия. Конечно, до каких пределов удастся свести это прямое воздействие к косвенному — это вопрос, который в каждом частном случае будет решаться различно, но идеалом, к которому в своем дальнейшем развитии должна стремиться педагогическая деятельность, является, во всяком случае, сведение, если это возможно, без остатка прямого влияния к косвенному, т. е. устранение всего, что имеет хоть какую-нибудь тень принуждения.

И вместе с тем как педагогическая деятельность будет принимать этот характер, в сознание людей все более будет проникать та истина, что к педагогической деятельности причастны все люди и никто не может и не должен уклоняться от исполнения своей педагогической миссии, от выполнения тех воспитательных задач, которые имеют своим предметом освобождение молодого поколения от всякого гнета и принуждения в деле развития его физических и духовных сил и доставления ему здоровой нормальной среды, в которой бы эти силы могли свободно развернуться пышным образом во всей своей полноте до пределов возможного. Каждая личность будет чувствовать, что, независимо от своего желания, она является элементом той среды, в которой вырастает молодое поколение, и будет все глубже сознавать свою нравственную обязанность быть здоровым элементом этой среды и вообще содействовать оздоровлению ее в тех пределах, в каких только это допускают ее силы.

Истинная педагогическая деятельность станет общим делом всех людей, всего общества в его целом, она станет выполнением каждым из людей известной доли выпадающей на него этической задачи и вместе с тем, как общее дело всех людей, приобретет самый широкий социальный характер.

Но, ставши таким образом этической и социальной, эта педагогическая деятельность не будет преследовать ту цель, чтобы приспособить развивающуюся личность ребенка к существующему общественному порядку, но чтобы содействовать созданию типа высшей творческой личности, глубоко проникнутой идеальными началами общественности и могущей явиться одним из творцов идеального общества. Во имя возможности высших совершенных форм общественности будут стремиться ограничить влияние на ребенка и вообще на молодое поколение существующих несовершенных общественных форм, которые часто имеют тенденцию погасить в ребенке творческую мысль и творческую волю и сделать его единицей в стаде, не только не способной вести общество вперед на пути развития, но и упорно сопротивляющейся всяким изменениям к лучшему и пытающейся сохранить общественный строй в неизмененном виде.

Мы переходим теперь к рассмотрению деятельности политической и тех основных проблем, над разрешением которых должна работать политика. Что является истинною целью политической деятельности, не той целью, которая в большинстве случаев преследуется фактически членами различных политических партий

или государственными людьми, стоящими у кормила политической власти, но той, которая должна бы была преследоваться, той, которая естественно вытекает из природы самого общества, являющегося объектом этой деятельности? Остановимся поэтому хотя бы в общих чертах на природе общественной жизни.

Среди многих социологов, начиная со Спенсера, существует тенденция сравнивать общество с организмом. Не оспаривая того, что многие явления в общественной жизни, по-видимому, допускают и оправдывают эту аналогию, мы тем не менее склоняемся больше к тому взгляду, который защищается американским социологом Гиддингсом, согласно которому, «общество есть нечто большее, чем организм», «есть нечто более высокое и более сложное, чем организм, подобно тому как организм выше и сложнее, чем неорганическая материя. Общество есть организация, отчасти создание бессознательной эволюции, отчасти результат сознательного плана. Организация есть сложное из психических отношений... Функция общества состоит в развитии сознательной жизни и в создании человеческой личности»⁴².

И с этим нельзя не согласиться. Общество, по крайней мере человеческое общество, общество в его высших формах существует и развивается только благодаря психическому взаимодействию, существующему между индивидуумами, составляющими данное общество. Без духовного общения, без непрерывного воздействия одного индивидуального сознания на другое мы не имели бы общественной жизни в высшем человеческом значении этого слова. Человеческое общество представляет нам факт существенным образом психического порядка, хотя это нисколько не исключает того обстоятельства, что в общественной жизни могут иметь место явления, представляющие сходство с механическими или органическими процессами, но в конечном счете и эти все явления имеют ту или другую психическую основу. Прежде всего и основным образом человеческое общество есть система индивидуальных сознаний, находящихся в процессе непрерывного взаимодействия друг с другом. Психическая связь, психическое взаимодействие представляются основными условиями для существования общественной жизни и там, где они прекращаются, там перестает существовать и общество в истинном смысле этого слова. Характер этого психического взаимодействия между личностями по существу своему не может быть вполне иным, чем характер того взаимодействия между психическими состояниями и элементарными психическими процессами, какое имеет место в индивидуальном сознании. То, что имеет значение для индивидуального сознания как одной из форм психической жизни, несомненно имеет значение и для коллективного сознания, для той системы сознаний, которую мы называем обществом, только оно обнаруживается здесь в более сложной форме и в более расширенном масштабе. Попробуем поэтому на основании того, что нам дает научная психология в деле понимания природы индивидуального сознания, уяснить себе более подробно природу общественной жизни, понимаемой как процесс взаимодействия между индивидуальными сознаниями.

Подобно тому как самая типическая форма ассоциации между психическими состояниями, согласно Гефдингу⁴³, есть ассоциация между целым и частью, подобно этому и самая типическая форма общественной связи есть связь между целым, т. е. обществом и отдельным членом его. И общество, и личность здесь реальны только в своей живой связи. Не существует отдельной обособленной личности, но и фикция общества, имеющего свое бытие будто бы независимо от составляющих его личностей, также лишена всякого значения. Общество есть больше, чем простая сумма составляющих его личностей, подобно тому как индивидуальное сознание есть больше, чем простая сумма тех элементов, которые мы различаем в нем. Как сознание есть живой реальный синтез или непрерывный процесс объединения психических элементов в одно цельное индивидуальное сознание, носителем которого является отдельная личность, так и общество есть никогда не прекращающийся процесс объединения индивидуальных сознаний или личностей все в более и более широкое целое. Пока продолжается этот процесс объединения, до тех пор и существуют общество и общественная жизнь в истинном смысле этого слова.

Нельзя оспаривать того, что общество есть и механический агрегат, состоящий из частей, находящихся в постоянном движении друг к другу или друг от друга, и что некоторые стороны общественной жизни допускают подобную формулировку; нельзя оспаривать и того, что общество есть организм и что отдельные члены его могут быть до некоторой степени сравнены с органами, но главным образом общество нам представляет систему сознаний, аналогичную той системе элементарных психических процессов, какою является перед нами каждое индивидуальное сознание. Как здесь мы открываем наряду с никогда не прекращающимся процессом организации психических состояний и элементов процессы уже совершившейся организации, процессы уже происшедшего механизирования, т. е. находим уже известный образовавшийся организм психических состояний, известный механизм, который функционирует как бы самопроизвольно, потому что он повторяет только то, что было уже прежде, — так и общественная жизнь является нам одновременно и организмом, и механизмом известных общественных действий и в то же время процессом творческого реального синтеза, в результате которого является эта организация общественной жизни и механизирование ее. Но совершившаяся организация общественных элементов, созданный механизм общественных отношений являются только исходною точкою для еще более широкой творческой общественной деятельности, для еще более интенсивного процесса общественного синтеза.

И этот все более углубляющийся и расширяющийся процесс творческого общественного синтеза связан вместе с тем все с большим развитием личностей в смысле все возрастающего их индивидуального разнообразия, что вполне и объяснимо, если только развитие общества как системы сознаний, имеет черты сходства с развитием индивидуального сознания. Подобно тому как в индивидуальном сознании отдельные элементы тем более ясно и отчетливо выступают на его фоне, тем сильнее и интенсивнее сознаются, чем более, чем шире и чем сильнее они связаны с остальными элементами сознания, подобно этому и личность тем более является перед нами как сознательный, своеобразный и самобытный индивидуум, чем более она связана с остальными личностями в одно целое. Как в индивидуальном сознании чем шире и чем интенсивнее синтез, тем ярче и выпуклее выступают отдельные элементы и составные части сознания, так и в обществе — чем шире развита общественность, т. е. чем шире самая система индивидуальных сознаний и чем совершеннее она сливается в одно гармоническое целое, тем большего развития вместе с тем достигает и каждая отдельная личность, тем более вырабатывается ее индивидуальный характер. Богатство социальных связей есть условие наиболее пышного расцвета индивидуальности.

Мы видели выше, что процесс общественной жизни есть процесс непрерывного объединения индивидуальных сознаний в одну гармоническую систему таких сознаний, находящихся в непрерывном взаимодействии друг с другом. Попробуем выразить сущность этого процесса с несколько иной стороны, имеющей для нас очень важное значение и ставящей нас более прямо и непосредственно с конкретными общественными задачами. На всех ступенях неизменной основой сознательной жизни является воля. Деятельность составляет главное свойство сознательной жизни. «Если рассматривать волю в более широком смысле, как всякую деятельность, связанную с чувствованием и познанием, то можно сказать, что вся сознательная жизнь, как в фокусе, сосредоточена в воле»⁴⁴. Развитие сознания, рассматриваемое с этой стороны, явится развитием воли все к более и более высоким формам. Из низших форм активности вырабатывается мало-помалу та высшая активность, которая определяется ясным сознательным представлением цели. Имея это в виду, мы можем определить процесс развития общественной жизни как процесс непрерывного прогрессирующего объединения индивидуальных воль в одну гармоническую систему, как процесс сформирования и осуществления одной коллективной общей воли, причем эта воля все в большей и большей степени начинает определяться ясным представлением цели, имеющей быть достигнутой. И подобно тому, как человеческая воля, определяемая представлением цели, становится тем более совершенной, чем более она начинает руководиться не отдельною, изолированною целью, чем более, при ее постановке, она начинает принимать во внимание всю совокупность возможных целей жизни, гармонически связанных между собою, объединенных в одну цельную систему, чуждую всяких противоречий, подобно этому и коллективная общая воля достигает тем большей высоты развития, чем более при постановке той или другой общественной цели начинает приниматься во внимание гармоническая совокупность всех возможных целей общественной жизни, объединенных в одну систему, чуждую противоречий. При этом развитие общественной жизни связано не только с возрастанием гармонии между целями общественной жизни, но также и с расширением самой этой системы целей.

Здесь вместе с тем мы должны отметить одну очень важную и существенную черту всего этого процесса общественного развития. Процесс развития организованной коллективной воли и поднятия ее на все более и более высокие ступени в этом развитии отнюдь не означает порабощения индивидуальных воль или личностей, входящих в ее состав. Наоборот, чем большая гармония достигается в области коллективной воли, тем более свободной и независимой делается индивидуальная воля. Процесс объединения сознательно действующих личностей в одно планомерно и сознательно действующее коллективное целое, которое в конечном счете должно обнять все человечество, есть процесс все большего раскрепощения личностей, процесс все большего расширения сферы их свободной сознательной деятельности. Социализирование индивидуальной воли ведет не к рабству ее, а только все к большему и большему освобождению. Высшей формой общественной жизни, к которой, несмотря на все отклонения, не перестанет стремиться развитие этой жизни на земле, является организованная и объединенная воля всего человечества, в которой признается в самом высшем возможном размере ценность за каждой индивидуальной волей, входящей в ее состав. Чем более это будет достигнуто, тем более жизненной и устойчивой будет та форма социальной жизни, которую в конце концов осуществит гармонический союз всего солидарного человечества.

Но чем более организованная и объединенная коллективная воля будет составляться из соединения свободных личностей, воля которых является свободной в наибольшей возможной степени, тем более свободный характер будет носить и сама эта коллективная воля, тем более будет плодотворна ее работа. И в этом смысле процесс развития общественной жизни есть процесс все большего освобождения коллективной воли, есть процесс завоевания ею все большего простора, все большей свободы для творческого создания все более совершенных форм самой коллективной воли, коллективной деятельности, для создания таких форм, при которых бы эта деятельность могла сбросить с себя всякий гнет, где бы ни был его источник — внутри ли самого общества или вне его, и стать наиболее плодотворной по своим результатам.

Здесь надо обратить внимание и еще на одно обстоятельство. Чем более будет сознаваться, что высшая цель общественного развития заключается в создании свободной и сознательной гармонической коллективной воли, проявляющейся в планомерной, чуждой всяких противоречий, коллективной деятельности, тем более будет расти и убеждение, что каждый человек должен принять участие в деле создания такой коллективной гармонической воли и в деле придания ей возможно более широкого характера. Общественная или политическая миссия все более будет сознаваться как такая, от которой никто из людей не в праве устраниться, но в которой каждый должен принять участие сообразно его способностям и имеющемуся у него запасу духовных сил.

Из только что сделанной характеристики природы общественной жизни, которая много имеет общего с природой психической жизни, так как она покоится основным образом на взаимодействии индивидуальных сознаний, становится ясной и та основная проблема, над разрешением которой должна работать политика — это проблема освобождения общества для свободной творческой работы над собственным усовершенствованием. Определить условия свободного самопроизвольного сознательного роста общества в направлении к формам наиболее совершенной идеальной общественности и способы достижения этих условий — вот задача, разрешением которой должна заниматься политика. Мы должны констатировать тот факт, что общество, как оно существует теперь, каковы бы ни были те разнообразные формы, которые оно принимает, не свободно. Оно поднимается к высшим формам жизни в значительной степени не путем свободной творческой деятельности, а путем насилия и принуждения. Но насилие и принуждение только тормозят и задерживают нормальный ход развития общества. Надо стремиться упразднить всякое насилие и всякое принуждение из общественной жизни, надо сделать развитие общества самопроизвольным, свободным и сознательным. Теоретическое разрешение этой проблемы должна поставить себе главной задачей политика, а к практическому ее разрешению мы должны стремиться путем политической деятельности. Таким образом, истинная политика ставит своей целью создание свободного общества, освобождение общества от всех форм гнета и насилия. Чем свободнее будет общество, тем быстрее оно будет подниматься к высшим формам идеальной общественности, тем солидарнее оно будет и тем высшие формы получит солидарность его членов между собою, тем более оно будет переходить от форм механической, принудительной, насильственной солидарности к формам солидарности свободной и сознательной.

Таким образом, целью политической деятельности является такой порядок вещей, при котором бы люди могли свободно и сознательно, без всяких помех, творить новые формы идеальной общественной жизни. Целью политической деятельности должно быть не стремление навязать людям какой-либо общественный строй, хотя бы этот общественный строй и казался нам самою совершенною формою общественного устройства, а стремление создать такие условия, при которых бы новый совершенный строй общественной жизни мог создаваться и твориться свободною сознательною волею всех людей. Как целью воспитания является создание наиболее благоприятных условий для самовоспитания, так целью политической деятельности должно являться создание наиболее благоприятных условий для свободной сознательной самопроизвольной эволюции общества. Как в области воспитания всякий авторитет должен быть устранен, а его место должно занять свободное, широкое, пропитанное творческим характером общение с людьми и природой, так и в области политической деятельности надо стремиться к упразднению начала власти и к замене его свободно согласованной творческой солидарной работой более или менее широкого коллективного целого. Политическая деятельность все свои усилия должна направить на создание таких условий, при которых бы эта свободная согласованность могла осуществляться наиболее быстрым и легким способом и могла бы иметь возможно более широкий характер. Таковы должны быть конечные задачи истинной политической деятельности, практикуется ли она государственным человеком или членом какой-нибудь политической партии.

Мы сделали беглый обзор этической, педагогической и политической деятельности человека, причем рассматривали каждую из них отдельно и независимо друг от друга, теперь постараемся определить то взаимное отношение, которое существует между ними. Для этого нам придется снова вернуться к тем определениям этих деятельностей и их задач, которые были даны выше, и восполнить их теми чертами, которые указывали бы на связь, существующую между каждою из этих деятельностей и каждою из остальных.

Выше мы определили этическую деятельность как деятельность самоосвобождения для творческой сознательной работы над созданием гармонии во всем обширном царстве целей человеческой жизни. Но можно ли остановиться на этом определении? Нет, оно является совершенно недостаточным. Оно оставляет в тени один очень важный существенный момент этической деятельности, а именно — ее социальную обусловленность. Предыдущее определение исходит, по-видимому, из того предположения, что сознание личности, что воля ее и что сама личность, как целое, есть нечто независимое от социальной жизни, нечто существующее само по себе, нечто самодовлеющее. Предыдущее определение слишком пропитано, если можно так выразиться, индивидуалистическим характером, слишком подчеркивает точку зрения отдельной изолированной личности. Но отдельный изолированный индивидуум, как мы уже видели, это не более как фикция. Каждая индивидуальность насквозь пропитана социальными элементами и только благодаря им и может стать вполне развитою индивидуальностью и может подняться до высших возможных ступеней индивидуального совершенства. Вне социальных связей, вне социального общения личности не существует и не может существовать. Самосознание развивается только благодаря социальному взаимодействию индивидуальных сознаний и точно так же воля человека становится творческой и свободной и приобретает этический характер только благодаря социальному взаимодействию индивидуальных воль.

Что же из этого следует? Из этого следует, что и этическая задача не есть только задача данной индивидуальной личности, не есть только ее личное, частное дело; этическая задача есть по существу своему и основным образом социальная и социальна она в двух отношениях. Она социальна по своему предмету, потому что высшею ее целью является совершенное общество; она социальна по способу достижения этой цели, потому что последняя может быть достигнута только путем коллективной деятельности, в которую деятельность отдельных личностей, какой бы самобытный творческий характер она ни носила, входит только как составная часть.

Чтобы выразить этот социальный характер этической задачи, мы должны внести поправки в то ее определение, которое было дано выше. Этическая задача отдельной личности не ограничивается установлением гармонии между целями ее жизни, в нее входит как важная составная часть установление гармонии между теми целями, которые ставятся обществом, начиная с того маленького общества, которое называется семьей, и кончая тем большим обществом, которое называется человечеством. И в той мере, в какой в нее входит эта последняя цель, этическая задача перестает быть индивидуальной задачей, а становится социальной и в конечном счете общечеловеческой задачей. Таким образом, этическая задача естественно и самопроизвольно расширяется до высоты политической задачи. Политическая задача — это есть высшая форма этической задачи, над разрешением которой работает все более расширяющийся круг людей; это есть этическая задача, которая выпадает на долю каждого из людей, поскольку каждый сознает и чувствует себя как член более или менее широкого общественного целого. Нравственная и политическая деятельность в этом смысле по существу своему составляют одно и то же, только в одной на передний план выдвигается индивидуальный момент, а в другой — социальный, но та и другая в равной мере пропитаны и индивидуальными, и социальными элементами и в реальной жизни и та и другая являются и должны являться нераздельными.

Одновременно с этим этическая задача вырастает и до высоты педагогической задачи. Каждый индивидуум не только составляет невыделимый член более или менее широкого целого, но вместе с тем он находится и в процессе непрерывного развития. Каждый момент его жизни представляет невыделимый член в ряду целой жизни, является переходом и подготовительною ступенью от его прошлого к будущему. Каждый акт нравственной деятельности нас только подготовляет и воспитывает для этой деятельности в более расширенном масштабе в будущем. Этическая деятельность по существу своему имеет педагогический характер, является актом самовоспитания. И чем более отдельною личностью сознается это ее педагогическое значение, и чем более планомерно и сознательно личность стремится в силу этого, чтобы этическая деятельность приобрела для нее всю ту педагогическую ценность, которую она только может приобрести, тем более выигрывает от этого и самая этическая деятельность в своей широте и в своей плодотворности.

Но этическая деятельность приобретает педагогический характер и в другом отношении. Мы видели, что этическая задача отдельной личности все более получает социальный отпечаток и становится политической задачей, по мере того как личность все сильнее и интенсивнее начинает себя сознавать как часть более или менее широкого общественного целого. Но наряду с этим личность вместе с другими личностями, живущими с ней в одно время, представляет звено в целом последовательном ряде поколений, которые сменяют друг друга в процессе развития человечества в направлении все к высшим и высшим формам существования и жизни. Этическая задача каждой отдельной личности, входящей в состав современного поколения, составляет только часть той общей задачи, которую решает ряд следующих друг за другом поколений людей. Этическая деятельность современного поколения должна облегчить будущим поколениям людей более совершенное, полное и широкое разрешение этой общей этической задачи всего развивающегося человечества. Это понимание этической деятельности как деятельности непрерывного ряда поколений, причем каждое поколение несет свой вклад в уяснение и разрешение беспредельно растущей и расширяющейся этической задачи всего человечества, прокладывает путь к сознанию педагогического характера этической деятельности еще в больших размерах, чем те соображения, которые были приведены выше. Настоящее поколение в своей этической деятельности влияет педагогически на будущее поколение в смысле облегчения ему той расширенной и углубленной этической задачи, которая выпадет на его долю впоследствии. И чем яснее будет сознавать это настоящее поколение, тем более его этическая деятельность будет принимать педагогический характер в смысле планомерного содействия будущему поколению в более лучшем, более широком и глубоком понимании своей этической миссии и большей подготовленности к плодотворному ее выполнению. Здесь находит свое объяснение и та «любовь к дальнему», которую проповедовал Ницше, и становится понятным его страстный призыв к современному человечеству направить свои стремления, свои поиски на еще неоткрытую, еще неизвестную «страну детей наших»⁴⁵.

Как существует тесная связь между этикой и политикой и этикой и педагогикой, так не менее тесная связь существует и между политикой и педагогикой, и сознание той связи все более и более прокладывает себе путь среди современного человечества. Все более и более растет и будет расти то убеждение, что политические задачи должны быть координированы с задачами воспитательными, что на политический строй, на государство и вообще на систему общественных отношений должно смотреть как на громадную школу, в которой воспитывается новое человечество. И только подобный взгляд на задачи политики дает возможность поставить ее на правильную почву. «Пример римского права, — говорит Людвиг Штейн в своем сочинении “Социальный вопрос с философской точки зрения”, — весьма убедительно доказывает, что правовым системам присуща воспитательная сила... В последовательно устроенном правовом государстве право есть педагогия для взрослых». И несколькими страницами далее этот проповедник «правового социализма» пишет: «Римское право прямо воспитывало эгоистическую личность, а правовой социализм своими учреждениями воспитает высший тип человека, человека социального. Педагогическая способность, присущая государственным учреждениям, оказывается иногда действительнее теоретической школьной педагогии. Школа и церковь тщетно старались победить в нас ветхого Адама, а общественные учреждения могут победить его в течение немногих десятилетий. Рожденные в социализированной среде люди гораздо легче победят свои естественные личные интересы, чем мы, современные люди».

И вместе с тем, чем более будет проникать в сознание людей эта идея о педагогическом значении правовых и других общественных учреждений и отношений, тем более будет падать и разрушаться вера в то, что путем декрета, путем акта законодательной власти можно создать в один миг новый идеальный порядок вещей, так чтобы сразу наступило идеальное совершенное состояние человечества. Декреты и законодательные акты имеют только воспитывающее значение. И надо, чтобы эта воспитательная их роль была ясно сознана. Они сами воспитывают, как источник новых идей, новых мотивов, но в то же время и своим предметом они должны иметь это воспитание. Они не должны задаваться целью создания окончательных идеальных учреждений, но целью создания таких форм жизни, которые воспитали бы людей для этих идеальных учреждений. Когда под влиянием этих форм жизни общество получит новое воспитание, тогда родятся самопроизвольно и естественно, путем свободной творческой деятельности составляющих общество новых идеальных личностей, а не путем декрета правительственной власти, и новые идеальные учреждения. Направляемая этикой и имея в виду воспитательные задачи, политическая деятельность получит то громадное плодотворное значение, которое она только может приобрести. Истинная политическая наука, разорвавшая связь со всякими политическими иллюзиями, как бы привлекательными они ни представлялись, и должна нам указать и осветить пути этой новой политической деятельности.

Сознание тесной связи между политикой и педагогикой, с другой стороны, проникает и в самую педагогику. И здесь все более прокладывает себе место тот взгляд, что исключительно только индивидуалистическая точка зрения в области воспитания имеет свою ограниченную ценность и должна быть в конце концов преодолена. Педагогика имеет тенденцию все более решительным образом стать социальной педагогикой и все в большей и большей мере проникается общественными элементами. «Понятие социальной педагогики, — говорит один из видных ее провозвестников П. Наторп, — выражает принципиальное признание того факта, что, как воспитание индивидуума во всех существенных направлениях обусловлено социально, так, с другой стороны, и преобразование социальной жизни в смысле большей человечности основным образом зависит от соответствующего ему воспитания тех индивидуумов, которые должны в нем принимать участие»⁴⁶.

Но становясь социальной, педагогика не перестанет себе ставить великую задачу освобождения ребенка и вообще молодого поколения для свободной творческой работы и жизни. Знамя свободы только еще пышнее и горделивее будет развиваться на ее фронте. Верховною целью педагогической деятельности социальная педагогика, если только она пойдет по истинному, а не ложному пути, не перестанет ставить раскрепощение ребенка и вообще молодого поколения путем тесного сплетения их жизни и их развития с формами раскрепощенной общественной жизни. Она указывает только на создание раскрепощенной общественной среды, как на то великое условие, которое только и даст возможность каждой личности путем самовоспитания стать личностью в истинном смысле этого слова — свободной, сознательной, самостоятельной, самобытной и вместе с этим наиболее глубоко и интенсивно чувствующей свое родство с человечеством и в освобождении всего человечества для беспрепятственного и плодотворного осуществления той этической, педагогической и социальной задачи, которая выпадает на его долю, видящей высшую задачу своей собственной жизни. Путь общественной солидарности, путь тесных интимных общественных связей, на великую роль и значение которого в деле воспитания указывает социальная педагогика, будет также и великим путем к свободе, к той свободе, которая освободит личность от тяжелого груза лежащих на ней внутренних и внешних цепей и даст возможность пышно и богато развернуться индивидуальной жизни во всей ее могучей красоте, обеспечит ее непринужденный и ничем не стесняемый рост к формам высшего существования. И социальная педагогика не боится этого могучего роста великого дерева индивидуальной жизни, потому что ясно и отчетливо сознает, что в то время, как это дерево вырастает только на почве истинной солидарной общественной жизни, так и рост его ведет только к развитию, укреплению и расширению истинных форм идеальной общественности, к созданию тех высших форм социальной связи, социального общения, социальной гармонии, расширенной на все человечество, о которых современный человек имеет только смутное предчувствие.

На каждого взрослого сознательного человека нашего времени, ставшего твердо и крепко на свои собственные ноги, ложатся три великие задачи, над разрешением которых он должен работать всю свою жизнь в тесном солидарном союзе с другими людьми. Освобождение ребенка или молодого поколения, освобождение самого себя и освобождение общества — вот эти три великие задачи. И все эти три задачи находятся в теснейшей связи друг с другом и все эти три задачи могут быть разрешены только одновременно, потому что разрешение каждой из них предполагает разрешение остальных. Освободить ребенка может только свободный взрослый человек и свободное общество. Пока взрослый человек — раб в духовном, нравственном отношении и пока не существует свободного общества, а есть общество принудительное, общество насильственное в его разнообразных видах, до тех пор не может быть свободен и ребенок. Ребенок не может быть освобожден без посторонней помощи, но те, кто его должен освободить, находятся в цепях. Как раб может помочь другому сделаться свободным? Но, с другой стороны, и взрослый человек, и общество не станут свободными в истинном смысле этого слова ранее того времени, когда будет достигнуто освобождение ребенка. Из ребенка, воспитанного под игом принуждения и насилия, какие бы скрытые формы оно ни носило, может выйти только раб, а общество, в котором преобладающим элементом являются рабы, не может быть свободным обществом. Где же выход из этого заколдованного круга? Выход только один, выход в том, чтобы все три поставленные задачи разрешать одновременно. Взрослое поколение должно работать над своим нравственным самоосвобождением и одновременно с этим над освобождением молодого поколения и над освобождением общества. Оно должно слить все эти три работы в одной гармонической работе, и в какой мере это ему удастся, в такой мере ему удастся достигнуть и практического разрешения тех проблем, над теоретическим разрешением которых работают этика, педагогика и политика.

Симптомы, указывающие на то, что упомянутые выше задачи, стоящие перед каждою сознательною личностью, начинают сливаться и в скором времени будут слиты тесно и неразрывно друг с другом, мы видим в нарождении социальной педагогики и социально-педагогических стремлений. Эти социально-педагогические стремления, вдохновляемые высшим этическим идеалом, эта социальная педагогика, стоящая в тесной и неразрывной связи с истинной научной этикой, служат нам ручательством того, что недалеко то время, когда человеку удастся устранить конфликты между этической, педагогической и политической деятельностью и слить их в одну гармоническую, чуждую всяких противоречий, единую и нераздельную деятельность.