Тридцать лет в медиевистике — не то чтобы много и не то чтобы совсем мало. Примерно половина среднестатистической сознательной жизни. Осенью 1994 года я решился посвятить себя этой науке, стал учиться уму-разуму в семинарах Михаила Бойцова, Николая Ускова, Ады Сванидзе, Ольги Варьяш и Лидии Брагиной на кафедре истории Средних веков исторического факультета МГУ. Все они поддержали мое желание изучать средневековую культуру Италии. Поскольку, изучая немецкий, я оказался связан одновременно с итальянистами и с германистами, в поисках первой темы как-то сама собой возникла фигура немца, наводившего страх, трепет и восхищение в Италии XIII века: Фридриха II Гогенштауфена (1194–1250).

Все свои ученические годы, диплом и первые две диссертации, русскую и французскую, я посвятил интеллектуальной истории штауфеновского двора, кочевавшего между Палермо, Италией, Палестиной и Германией. Постепенно из этих диссертаций и научных статей получилось что-то вроде историко-культурного портрета неординарного средневекового государя на фоне его бурной эпохи. Этот портрет мне, по счастью, удалось издать в 2008 году в хорошем научном издательстве РОССПЭН — в те далекие времена еще существовала государственная поддержка подобных издательских инициатив, в том числе для молодых ученых. Эту книгу я любовно назвал «Душой мира» и считал одновременно аттестатом зрелости и путевкой в жизнь.

Когда друзья в АСТ предложили переиздать «аттестат зрелости» в нашей любимой серии, я, как водится, загорелся и засомневался. Перечитывать себя — дело не самое благодарное. Переписывать себя — никогда с этим не сталкивался. Передо мной лежал текст, в основном написанный 20 лет назад в лондонском Институте Варбурга, одном из моих любимых мест на земле. В научную публикацию я, вчерашний парижский аспирант, инстинктивно втискивал почти все, что знал и читал. Каждое обстоятельство притягивало за собой еще какое-нибудь обстоятельство — из этой череды возникают донельзя обстоятельные научные монографии. Поглядев на все это постаревшим взглядом, я понял, что с основными моими выводами тех лет я и сегодня согласен. Но многое из обстоятельств мне сегодня уже повторять не нужно — хотя бы потому, что с тех пор я еще кое-что написал. По мелочи, но написал.

Что получилось? Согласившись на простое исправленное переиздание «Души мира», я сел за свой кочевой стол — и почти все переписал. Это не значит, что диссертации и первую книгу я перечеркнул. Но за прошедшие годы кое-что было сделано коллегами в изучении интересующего меня явления. Более того, все эти коллеги, фактически все до единого, стали мне друзьями, мы многое обсуждали в академических аудиториях в нескольких странах, это не могло не сказаться на моих взглядах на каждый конкретный сюжет.

На некоторые тексты, которые я читал и переводил еще в студенческие годы, сегодня я смотрю иначе. Даже если иногда речь всего лишь о нюансах перевода и толкования, они кажутся мне принципиальными — такова, видимо, аберрация сознания историка на распутье, популяризатора, из которого не вытравить архивную крысу. Все цитаты из оригинальных текстов я пересмотрел и сверил с латынью, старопровансальским, староитальянским и старофранцузским. Все поэтические переводы сделаны заново — в 2008 году я просто не умел переводить стихи. Я очень благодарен АСТ за возможность не только сохранить все эти иногда довольно пространные цитаты и весь научный аппарат, но и дополнить его новейшими работами. Этот аппарат не претендует на полноту, но все судьбоносное на основных европейских языках в нем найдется. Книга же, обретя, как хочется верить, более дружелюбное по отношению к читателю выражение лица, не потеряла и какой-то научной значимости.

Сереньо, август 2024 года

В стихотворной хронике, озаглавленной «Книга в честь Августа, или О делах сицилийских», Петр Эболийский описал бурные события конца XII века, связанные с переходом Сицилийского королевства от власти норманнской династии Отвилей к германским Штауфенам. Южноитальянский поэт, начитанный в классической литературе, был хорошо принят при дворе прибывшего в Италию императора Генриха VI (1191–1197) и получил задачу восславить новую династию. Для этого поэту потребовалось очернить других претендентов, противников его новых покровителей, — прежде всего графа Лечче Танкреда, незаконнорожденного внука создателя королевства, Рожера II (1130–1154). На протяжении всей хроники этот «тиран», «узурпатор» и «карлик» описывается в карикатурных чертах.

Среди обыденных обидных кличек один выпад необычен: за научным объяснением телесных недостатков Танкреда наш вития обращается к прославленному тогда салернскому медику и натурфилософу Урсону Салернскому. Урсон закатывает целую лекцию по эмбриологии: физические недостатки узурпатора, мол, связаны со смешением благородных отцовских и неблагородных материнских кровей, не совпадающих по природным качествам. В результате мезальянса зародыш, abortivus, был сформирован лишь за счет «бедной материи матери», поэтому Танкред мог называться королем лишь по имени, но не по природе[1]. Соответствующая миниатюра, созданная при непосредственном участии поэта, достаточно верно следует тексту, показывая и ученую беседу, и падающего с коня короля, «затылком мальчика, а лицом старика», и ужас матери, видящей перед собой своего несчастного ребенка, и приводимый Урсоном пример из жизни овец.

Этот эпизод вводит нас в тот культурно-политический контекст, который остался в наследство от предшественников Фридриху II Гогенштауфену (или Штауфену), королю Сицилии (1198–1250) и императору Священной Римской империи (1220–1250). Почему придворному поэту понадобился авторитет салернского философа для того, чтобы очернить политического противника? Почему natura становится под его пером тем аргументом, который позволяет говорить о том, что узурпатор не достоин престола? Петр Эболийский обладал определенными медицинскими знаниями, которые он почерпнул в Салерно, скорее всего, у того же Урсона.

Особенность культуры Южной Италии XII–XIII веков состояла не только в активности научной жизни, одним из ярких очагов которой был знаменитый на всю Европу центр медицины, но и неразрывная связь этой научной жизни с центральной властью. Уже монархия Рожера II стала образцом для подражания. Унаследовав от мусульманских правителей богатую культуру и значительное арабоязычное население, норманнские короли смогли воспользоваться этим наследием для укрепления своей власти и ее международного престижа. Мусульмане работали в администрации, где делопроизводство велось на латинском, греческом и арабском. Ученые и переводчики, например Генрих Аристипп и адмирал Евгений Палермский, состояли в ближайшем окружении короля, входили в его «семью», familia. Благодаря им в Палермо собирались рукописи, покупались сочинения античных и мусульманских мыслителей. В середине XII века из Константинополя привезли «Альмагест» Птолемея и здесь впервые перевели на латынь. Волею судеб «Альмагест» стал учебником для астрономов на несколько столетий, но в другом переводе, сделанном с арабского в Толедо. Но это не принижает значения сицилийского начинания. Переводчик предпослал своему замечательному детищу предисловие, которое дышит очень чистой любовью к науке. И это — один из самых красивых средневековых текстов, какие мне доводилось читать и переводить[2].

Здесь же в годы правления Рожера II работал арабский географ аль-Идризи, представитель княжеского рода Идризидов, создавших себе когда-то государство в Магрибе. Результатом его пятнадцатилетней деятельности при палермском дворе стал первый в истории Запада географический труд, объединивший на научной основе христианский и мусульманский миры: «Развлечение для того, кто жаждет путешествовать по миру». Удивителен не только сам факт появления такого сочинения, основанного на карте (к сожалению, утерянной), но и то, что оно написано правоверным мусульманином по вдохновению христианского государя.

Несмотря на традиционные для мусульманина того времени жалобы на воцарившуюся в мире несправедливость — засилье христиан на землях, некогда принадлежавших исламу, — аль-Идризи восторженно пишет о своем покровителе, призывая на голову христианнейшего государя милость Аллаха, а книгу назвал «Китаб Руджар», «Книга Рожера»[3]. От аль-Идризи мы знаем, что король Сицилии не просто поручил арабскому ученому описать собственное королевство и все известные тогда страны, но и финансово поддерживал это начинание на протяжении многих лет. Для проверки сведений, содержавшихся в арабских географических сочинениях, которыми он пользовался, в страны Северной Европы и на Восток отправлялись посланники. Очевидно, что вчерашние викинги, норманнские Отвили, подражали и византийским василевсам, и багдадским халифам (о которых знали мало). Им безусловно важно было представить Палермо как что-то вроде «дома премудрости» или, по-нашему, НИИ.

Фридрих II унаследовал сицилийский трон в детстве, рано потеряв и отца, Генриха VI, и мать, Констанцию Отвиль, последнюю дочь Рожера II. В юношеские годы он принял бразды правления и после нескольких лет, проведенных в Германии, и императорской коронации (1220) вернулся в Южную Италию. Из-за многолетних усобиц начала столетия от развитой интеллектуальной культуры предшествовавшего столетия оставалось бледное воспоминание. По матери Фридрих был наследником создателей южноитальянской культуры, норманнов, по отцу — наследником пришельцев (какими когда-то были и норманны) — Штауфенов. И это двойное, германское и норманнское, имперское и сицилийское, происхождение, конечно, многое определило в его личном характере и в культуре подвластного ему королевства, о которой пойдет речь в этой книге.

Как и Отвили, Фридрих II делал все возможное для сохранения централизованного управления в Сицилийском королевстве, в то время как германские города, князья и епископы получили от него большую независимость. В книге, лежащей сейчас перед читателем, мы будем много говорить о власти, но не о том, как она, собственно, управляла своими строптивыми подданными. Меня интересует то, как в диалоге и конфликтах с этой властью и лично с Фридрихом II формировалась культура Южной Италии, культура совершенно особая даже на фоне богатой на «особенное» Италии XIII столетия[4]. Прибегая иногда к данным нормативных и нарративных источников, я сконцентрирую свое внимание на научной литературе, связанной со штауфеновским двором, который я часто буду называть вслед за современниками Великой курией, Magna curia.

Я постараюсь дать объяснение двум явлениям культурной жизни Сицилийского королевства. Первое из них: выработка новой картины мира и новых методов познания окружающего мира, которые ученые того времени связывали с «наукой о природе», scientia naturalis. Физика Новейшего времени — ее прямая наследница. Второе явление: новая фаза в рецепции античного культурного наследия, один из средневековых «ренессансов», предшествовавших Возрождению. Мне интересно, существовала ли связь между научной деятельностью, проводившейся по инициативе и при поддержке императора, и его же эстетической чувствительностью к классическому искусству. Казалось бы, одно дело — твое неуемное и местами предосудительное любопытство, другое — вкус к роскоши, красивые рукописи, охотничьи замки или коллекция античных камей. А вдруг эти типологически разнородные элементы культуры диалектически связаны?

Италия XIII века стала ареной противостояния трех великих сил: Священной Римской империи, папства и городских коммун Севера, уже далеко ушедших на пути собственного, независимого государственного и культурного строительства. В правление Фридриха II это противостояние кристаллизовалось в биполярную систему гвельфов и гибеллинов. Внутри этих партий не было единства: слишком опрометчиво было бы говорить о настоящем союзе Церкви и горожан под эгидой гвельфской партии; гибеллины, в свою очередь, опирались на довольно широкую поддержку именно в городской среде. Флаги менялись так же легко, как перчатки, поэтому не стоит искать следы гибеллинских ценностей в бойницах Московского Кремля, построенного, как известно, итальянцами в XV веке. И все же именно борьба партий, если угодно, «партийный дух», определила политический климат Италии интересующего нас сейчас XIII столетия. Эти силы использовали все средства для усиления своего общественного влияния и престижа, для провоцирования, очернения и ослабления противников как в Италии, так и за ее пределами. Ни искусство, ни научная жизнь того времени невозможно осмыслить вне контекста этой вековой битвы.

Фридрих II унаследовал политическую модель Сицилийского королевства норманнов. Он постоянно с уважением ссылался на «славных предков» в изданных им в 1231 году «Мельфийских конституциях», первом крупном памятнике светского законодательства средневекового Запада. Следует задаться вопросом, можно ли говорить о той же преемственности и в истории культуры. Государственная политика и идеология Фридриха II отнюдь не была простым копированием начинаний Отвилей и их представлений о власти[5]. Коренное отличие очевидно: Штауфен был не только королем Сицилии, но и императором Священной Римской империи, то есть наследником всей восходящей к Античности богатейшей культурно-политической традиции. К ней он обращался не раз во всех своих начинаниях: в искусстве, в праве, в полемике с Римской курией, в натурфилософии и риторике.

Повлияло ли это двойное — местное и «имперское» — наследие на развитие наук о природе при дворе Фридриха II и в Южной Италии в целом? И если повлияло, то как? В какой форме соприкасались политические и интеллектуальные интересы самого императора, славившегося своей начитанностью, любознательностью и веротерпимостью? Как они воздействовали на работу научной элиты при дворе и, следовательно, на формирование ее представлений об окружающем мире? Иными словами, нам придется размышлять над самой природой меценатства в эпоху зрелого Средневековья, причем задолго до Медичи и бургундских герцогов.

С методологической и источниковедческой точки зрения проблема может быть сформулирована иным образом. Какие именно книги читали при дворе и как их читали? Вторая часть вопроса может показаться на первый взгляд странной и требует некоторого пояснения. Моя задача состоит не только в реконструкции научной и художественной жизни при дворе Фридриха II, но и в поиске новых методов для решения подобных задач, которые могут оказаться полезными для медиевиста и, может быть, не только для него. Несмотря на известность и историографическую популярность Штауфена, избранный сюжет прекрасно подходит для решения такой двойной, методологической и собственно исследовательской задачи[6].

Средневековый текст иногда сопровождался миниатюрами, которые для читателя XIII века значили отнюдь не меньше, а иногда и больше, чем слова. Для наиболее красивых рукописей Средневековья издательская культура нашего времени обладает техникой факсимиле. Несмотря на ее дороговизну, благодаря ей мы имеем доступ к большому пласту памятников и можем сравнивать на месте рукописи, хранящиеся в библиотеках всего мира. Некоторые из интересующих меня здесь памятников были воспроизведены таким способом, иные доступны теперь на сайтах соответствующих библиотек. На возможность сравнивать чуть ли не все и вся, не выходя из дома, я не мог даже близко рассчитывать двадцать лет назад — поэтому объездил тогда пол-Европы, чтобы все увидеть своими глазами. Не жалею.

Наверное, не нужно убеждать читателя в том, что взаимоотношение текста и миниатюр в книжной культуре Средневековья лишь отдаленно напоминает современную практику книгоиздательства. Это очевидно всякому, кто когда-либо видел страницы иллюстрированных рукописей. Пример, который я использовал в самом начале, чтобы ввести читателя в курс дела, в этом смысле вполне характерен. Изображение не просто комментирует или излагает текст на своем визуальном языке. Оно формирует свой собственный «текст», оно — говорит. Затевая диалог с сопутствующим ему словом, оно формирует сознание своего зрителя. Именно такая многоплановая реконструкция сознания создателей и читателей научных иллюстрированных рукописей при штауфеновском дворе предлагается здесь.

В Южной Италии традиции научного иллюстрирования имели глубокие корни, уходившие в эпоху Великой Греции и на протяжении всего раннего Средневековья подпитывавшиеся постоянными контактами с Византией и, в меньшей степени, с мусульманским миром[7]. Мог ли обладавший тонким эстетическим чувством Фридрих II не оценить дидактическую значимость изображений в рукописи, имея доступ к таким крупнейшим библиотекам своего времени, как Монтекассино или василианские и бенедиктинские монастыри Апулии и Сицилии? Судя по обилию дошедших до нас свидетельств, которым посвящено это исследование, такие рукописи и работа с ними были методом научного поиска, как бы «исследовательской лабораторией» интеллектуалов Южной Италии. Поэтому иногда мне нужно будет останавливаться на источниках вдохновения Фридриха II и его окружения, иногда достаточно подробно говорить о культурных течениях европейского масштаба. Это позволит включить рассматриваемые здесь вопросы в общую историю искусства и мысли Европы.

Но что именно могут рассказать книжные миниатюры о представлениях о природе, о научных методах, о своих создателях и зрителях? Это основной вопрос всякого, кто берется за такой анализ. Не раз нам придется говорить о его правилах и границах. Самая незначительная на первый взгляд деталь может оказаться ключевой для трактовки целой рукописи. И это касается не только миниатюр, но и других произведений искусства, прежде всего пластики. Серьезным препятствием на моем пути оказался тот факт, что созданные при дворе Фридриха II оригинальные сочинения дошли в более поздних рукописях — лучшие из них были созданы для незаконнорожденного сына Фридриха Манфреда, короля Сицилии в 1258–1266 гг. Другие же не дают каких-либо иных критериев датировки и локализации, кроме стилистики, изредка — иконографии миниатюр.

Мои сомнения на границах родственной, дружественной, но все же чужой «поляны», принадлежащей историкам искусства, очевидны. Я должен был переступить эту границу и углубиться в довольно обширную литературу по истории южноитальянского искусства, чтобы исправить недостаток искусствоведческого образования и использовать эти памятники как надежные свидетельства об интересующей меня культурной среде. В результате я стал преподавателем истории искусства. Этот шаг показался мне необходимым, почти навязанным историографической ситуацией. Действительно, как я надеюсь, из моего повествования будут ясны и огромные достижения предшествующей столетней историографии, и ее лакуны. Наука, искусство и политика при дворе Фридриха II не раз становились предметом специальных частных и коллективных исследований и публикаций. Но эти историографические традиции никогда по-настоящему не сливались для того, чтобы прийти к общему результату.

Несколько десятилетий назад понятие «штауфеновского искусства» ходило среди историков искусства, несмотря на сложность, даже невозможность его четкого определения. Его придумали и приняли по той простой причине, что трудно отрицать влияние меценатства Фридриха II и его личных эстетических вкусов на эволюцию форм в искусстве Южной Италии первой половины XIII века. Но каково было это влияние? И что в нем было лично от государя, что — от близких и дальних советников, а что — от кочевавших по стране артелей и мастеров? В мои планы не входит описать все, что хоть как-то связано с императорским заказом. Но я надеюсь показать, что анализ формы и содержания произведений самых разных масштабов и функций многое может дать для понимания всей культуры Южной Италии. И тогда мы найдем силовые линии, определившие новый взгляд на мир во всех сферах жизни человеческого духа, возникший в Сицилийском королевстве при дворе Фридриха II.

Начало этой книге было положено тридцать лет назад, когда я учился на историческом факультете МГУ и занялся культурой Италии, непосредственно предшествовавшей по времени Возрождению и, следовательно, подготовившей его. Итальянское Duecento, XIII столетие, иногда называли тогда Проторенессансом. Фридрих II всегда фигурировал в первых рядах почетного списка его важнейших деятелей — наряду с Франциском Ассизским, Данте, Никколо Пизано. К счастью для меня, в хороших исследованиях о Фридрихе иногда упоминались рукописи с названиями, которые тогда мне ничего не говорили. Написав дипломную работу о культуре Сицилийского королевства на материале в основном опубликованных литературных произведений и документов Великой курии, я решил в дальнейшем сконцентрироваться именно на этих рукописях. Опять же к счастью для меня, эти рукописи нужно было собирать в библиотеках нескольких стран. По мере чтения этих произведений и исследования памятников искусства я начал понимать, что исследование выходит далеко за дисциплинарные и географические рамки.

Наверное, по этой причине нет ничего удивительного в том, что после защиты диссертации «Представления о природе при дворе Фридриха II. 1200–1250 гг.» на кафедре истории Средних веков исторического факультета МГУ в 2002 году. я продолжил исследования в Париже, в Группе исторической антропологии средневекового Запада Высшей школы социальных наук. Несколько лет я чувствовал себя дома одновременно в двух прекрасных коллективах, питаясь плодами двух научных традиций. Результатом стала французская диссертация «Искусства, знания и представления о природе при дворе Фридриха II Штауфена» (2006).

Особая роль в ней принадлежит моим научным руководителям, покойной Лидии Михайловне Брагиной (1930–2021) и Жан-Клоду Шмитту. Благодаря тогдашней открытости границ я смог познакомиться с теми учеными и школами, которые казались мне близкими по теме, методу или духу исследований. Важным этапом стала работа в лондонском Институте Варбурга в 2004 году с Чарльзом Бернеттом. Там я начал готовить критическое издание одного из самых интересных моих источников: «Книги о частностях» и «Физиогномики» Михаила Скота[8]. Я благодарен коллективу кафедры истории Средних веков МГУ, где я учился и потом преподавал почти 25 лет, до 2018 года. С 2012 по 2023 год в Высшей школе экономики работала Лаборатория медиевистических исследований, наше любимое детище. Это был прекрасный коллектив единомышленников — старших и младших, русских и иностранных. Работая над самыми разными темами, я все время возвращался к Фридриху II: в результате мой отец, философически рассуждая о моей научной траектории, метко назвал его «кормильцем».

Я очень благодарен тем учителям, коллегам и друзьям, которые проявляли и проявляют интерес к моим занятиям: покойной О. С. Поповой, С. И. Лучицкой, Ю. А. Ивановой, покойному Ж. Ле Гоффу, О. Ф. Кудрявцеву, Д. А. Баюку, Ж. Баше, Й. Фриду, М. А. Бойцову, покойной К. М. Муратовой, Р. Пома, М. Перез-Симон, покойному О. Г. Эксле, Г. Гребнер, А. фон Хюльзен-Эш, покойному А. Я. Гуревичу, покойной О. И. Варьяш, А. Ю. Виноградову, Л. К. Масиелю Санчесу, М.-Т. Гуссэ, Б. ван ден Абелю, Даниэль Жакар, А. Паравичини Бальяни, Й. Циглеру. Покойный Ален Сегон и Мириам Флейшман были моей парижской семьей, когда я работал над второй диссертацией. Но рождение на свет собственно книги было бы немыслимо без терпения и понимания моей семьи, которой она и посвящается. Теперь уже — в новом обличье.

Еще Фридрих Ницше, в юности слушавший Якоба Буркхардта, называл Фридриха II «первым европейцем», «гением среди немецких императоров», «атеистом comme il faut»[9]. Вдохновение двух знаменитых мыслителей XIX века повлияло на формирование в историографии идеализированного и отчасти идеологизированного образа Фридриха II. Вторя средневековым хронистам, они говорили о нем как о «чуде света» и «удивительном реформаторе». Наряду со св. Франциском Ассизским его называли предшественником Возрождения[10].

Ценность подобных оценок по большей части археологического характера. Следует, однако, признать, что неослабевающий интерес к Фридриху II имеет основания. Он вошел в историю не только как император Священной Римской империи, с большим рвением отстаивавший свои политические права в борьбе против североитальянских коммун и папства, но и как человек с исключительно богатыми культурными интересами. Он не только сам интересовался тайнами природы, что становилось на рубеже XII–XIII веков явлением все более распространенным, но стремился организовать систематическое изучение их под своим покровительством.

Изучая мировоззрение средневекового монарха, нужно всегда иметь в виду, что речь идет не просто об интеллектуале или философе, будь он даже «философ на троне», но о некоем воплощении государства, модели государя, которую он сам хотел воплощать и которую в нем видели современники. На примере Фридриха II хорошо видно, что эти две модели могли сильно отличаться. Первая, естественно, положительная, отразилась в посланиях, исходивших из Великой курии, в законодательстве, в придворной переписке и в других возникших при дворе текстах, так или иначе несших на себе влияние мировоззрения Фридриха II. Эти тексты по определению в какой-то мере соответствовали этическим и политическим ценностям общества, к которому они обращались. Но, конечно, далеко не всем ценностям. Вторая модель, часто резко отрицательная, представлена в многочисленных источниках, связанных с враждебными Фридриху II лагерями, прежде всего с Римской курией и гвельфскими коммунами. Оба пласта представляют огромный интерес уже своим обилием. Но при их рассмотрении нужно всегда сохранять критическую дистанцию, имея в виду крайнюю напряженность политического климата Италии XIII века. Литература, искусство, официальная переписка и законодательство становились средствами политической пропаганды. Отголоски политической борьбы мы встретим не раз в самых разных свидетельствах.

Свою задачу я вижу в том, чтобы в реконструкции интеллектуальных интересов Фридриха II попытаться понять, как в этом неординарном персонаже сочетались модель государя и те черты, которые мы на сегодняшнем языке назвали бы индивидуальными. Позволяют ли имеющиеся у нас источники провести такое разделение? Нам предстоит не раз задуматься над этим важнейшим вопросом. В какой мере и как именно представления императора об окружающем мире связаны с общеевропейским контекстом, прежде всего с появлением и ростом влияния университетов, рецепцией аристотелизма и научных сочинений мусульман и иудеев, а также с новой практикой художественного образа и культурой книги?

Фридрих II родился 26 декабря 1194 года в Йези, в Анконской марке. Его отец, Генрих VI Штауфен, в 1191 году был избран императором Священной Римской империи, но с 1169 года он уже был соправителем своего отца Фридриха I Барбароссы. В 1186 году он был обвенчан с Констанцией Отвиль, последней дочерью короля Сицилии Рожера II (1097–1154) и одной из претенденток на престол. В результате довольно продолжительной борьбы Генриху VI удалось нейтрализовать норманнскую династию в лице Танкреда, графа Лечче. Произошло объединение Сицилийского королевства и Империи. Хотя оно было осуществлено при непосредственном участии папства, в XIII веке эта уния стала камнем преткновения во взаимоотношениях империи и папства: Папское государство, Патримоний Св. Петра, оказалось зажато между владениями Штауфенов и одновременно преграждало стратегически важный путь с Севера на Юг новым властителям.

Петр Эболийский, писавший под влиянием или по заказу Констанции, а затем Генриха VI и канцлера Конрада Кверфуртского, воспевал рождение наследника в самых восторженных выражениях, явно ориентируясь на хорошо известного ему Вергилия[11]. За риторикой умиротворения природы скрывалась политическая программа Штауфенов, основанная на установлении нового политического устройства Южной Италии, она не раз будет встречаться в гибеллинской публицистике и поэзии. Политическая программа, однако, не помешала Констанции отдать сына на воспитание герцогине Сполето. Первые три года жизни Фридрих II находился в Умбрии, после чего был отправлен на Сицилию. Остается только гадать, что именно впитал в себя мальчик, живя в Палермо, даже если мы и сегодня можем видеть те же великие греческие мозаики, которые, наверное, и на Фридриха II производили сильное впечатление[12].

Палатинская (т. е. дворцовая) капелла, в которую постоянно ходил Фридрих II, украшен мозаиками и великолепным деревянным потолком. Он создан арабскими резчиками и художниками в 1140-х годах по заказу Рожера II. Здесь он мог видеть сцены из мирной жизни мусульманских государей, застолья, танцы, охоту, отсылки к христианской образности. Если представить себе, что юноше кто-то объяснял различные смыслы, которые вкладывались в такой декор мусульманской художественной традицией, можно строить гипотезы на тему того, как это великое искусство повлияло на его сознание. Удивительное сочетание строгой геометрии и куртуазной роскоши могло сформировать что-то во вкусах будущего императора — но что именно? Желание организовать государство и науку по строгим законам логики и математики[13]. Сомнительно. Капеллой восхищались, но даже очень умный анонимный панегирист Палермо, писавший около 1170 года, не нашел для потолка ничего кроме нескольких общих слов на тему «изящной резьбы» и «блеска золота»[14]. Ничто не доказывает, что тонкости масштабной изобразительной программы великой капеллы доходили до сердец и умов сицилийских государей.

Королевская капелла, капелланы и прелаты, включая двух архиепископов, Палермо и соседнего Монреале, безусловно были той средой, которая отвечала за воспитание мальчика. Но мы никогда не узнаем, какими глазами все эти люди смотрели на потолок, восхищающий сегодня любого туриста. Ничто не доказывает, что они видели в нем нечто большее, чем экзотическое для христианского храма украшение. Семь капелланов, служивших в Палермо в 1200-х годов, известны по именам, понятно, что они видели наследника трона часто, но почти ничего не известно, как это на нем отразилось[15].

Младший современник Фридриха II, францисканский хронист Салимбене приписывал ему знание нескольких языков[16]. Историки склонны ему верить: на латыни написана «Книга об искусстве соколиной охоты», о которой нам предстоит говорить, на сицилийском вольгаре — три коротких стихотворения[17]. Знание средневерхненемецкого мы принимаем как данность, ведь Фридрих II провел около десяти лет в Германии (1212–1220 годы, середина 1230-х годов). Что до греческого, иврита, арабского, старопровансальского, о которых писали прежде патриотично настроенные исследователи, то здесь мы остаемся в области догадок[18]. Присутствие значительного греческого меньшинства в Апулии и Калабрии, контакты, его политическая и религиозная активность — все это еще не было поводом учить их язык. Несмотря на неподдельный интерес к народам, говорившим на чужих языках и следовавших чужим обрядам, в своей политике к ним, к своим подданным, Фридрих II вообще часто оказывался более чем традиционным средневековым государем[19].

После смерти мужа (1197) королева Констанция, активно взявшись за правление, передала королевство в лен папе Иннокентию III (1198–1216), одновременно обеспечив наследственные права сыну и найдя ему могущественного, талантливого и авторитетного опекуна. В деле воспитания вскоре совсем осиротевшего юноши понтифику помогали немолодой кардинал Ченчо Савелли, в будущем папа Гонорий III, епископ Катании Рожер и другие высокопоставленные клирики. Однако ничего конкретного об их дистанционном влиянии на молодого монарха нам неизвестно.

Резонно задаться вопросом: где Фридрих II приобрел свою не совсем обычную для светского государя, а для иных современников и вовсе скандальную любознательность? Где искать истоки его специфической лояльности к иноверцам, которую не следует путать с политической веротерпимостью? Откуда он мог почерпнуть начатки знаний в то время, когда, по свидетельству современника, «в королевстве почти не было образованных людей»?[20] Даже если позитивно настроенный по отношению к Штауфенам хронист в 1280 году преувеличивал масштаб упадка в неизвестном ему прошлом, смутное для итальянского юга начало XIII столетия действительно не располагало к ученым дискуссиям — тем более придворным, поскольку двора как такового не было. Среди капелланов и клириков Сицилийского королевства около 1200 года никто не вошел в историю словесности, не оставил серьезных следов какой-либо интеллектуальной работы.

Сохранилось несколько писем неизвестного придворного Фридриха II к Иннокентию III, в которых он рассказывает о достоинствах и занятиях молодого короля. В одном из них, описывающем усобицу начала 1207 года, говорится о Фридрихе II: «Своими познаниями он настолько обогнал свои годы, в добродетели он столь выше своего возраста, что в нем не найти ничего, что не подобало бы мужу совершенному и зрелому. Без сомнения он уже может управлять, ибо способен сам судить о добре и зле среди христиан и среди неверных»[21]. Такая фраза вполне может восприниматься как хвалебная риторика — не случайно ей вторит Иннокентий III, рекомендуя юношу его будущему тестю, королю Арагона[22]. Именно в эти годы Фридрих II начал активно вмешиваться в управление королевством, появляются первые подписанные им лично дипломы.

В том же письме есть другое интересное для нас свидетельство, отчасти подтверждающее приведенное выше, отчасти противоречащее ему. Автор хвалит внешние качества молодого короля, его физическую подготовку, после чего добавляет не без беспокойства: «Нрав у него необычный и строптивый, не по природе, а по грубому его образу жизни. Однако врожденное королевское достоинство, по природе своей предрасположенное к лучшему, если и приобретет нечто неподобающее, в скором времени будет исправлено благими привычками.

Кроме того, наскучив общением с наставником, он жаждет свободы суждений. Насколько можно судить, ему кажется позорным, то ли что им управляет воспитатель, то ли что его, короля, держат за мальчика. В результате, сбросив власть воспитателя, будто получив на то разрешение, он зачастую отклоняется от подобающих королю правил поведения, затевает публичные разговоры, и такие пустые дискуссии попирают достоинство трона»[23]. За чеканным ритмом придворного письмоводительства хочется видеть зарисовку из жизни.

Проводя бо́льшую часть дня в военных упражнениях, как это было свойственно знатной молодежи, «все время после мессы он проводил за чтением истории о сражениях»[24]. Под armata historia подразумевались, видимо, рыцарские романы и песни о деяниях, «жесты», которые получили в Южной Италии широкое распространение благодаря связям норманнской династии с Северной Европой. Какой-то интерес к новинкам император проявлял и позже: 5 февраля 1240 года он благодарит одного чиновника из Мессины за посылку ему «принадлежавших покойному магистру Иоанну Романсору 54 тетрадей, переписанных с книги Паламида»[25]. Однако нет свидетельств систематического интереса. Сын Фридриха II Манфред не без гордости писал уже после смерти отца о богатстве семейной библиотеки. Но ее состав реконструируется лишь в самых общих чертах[26].

Для западноевропейской знати зрелого и позднего Средневековья зерцалом мужественного и справедливого государя служил, среди прочих, Александр Македонский. Повествования о нем формировали картину мира, наполненную чудесами — теми самыми, которые встречал на своем пути давно ставший легендой завоеватель[27]. После относительного забвения в период раннего Средневековья образ Александра вновь начал завоевывать популярность начиная с середины X века. Тогда по наказу неаполитанских герцогов Иоанна III и Марина II архипресвитер Лев отправился с посольством в Константинополь и переписал там оказавшуюся в его руках «историю о битвах и победах Александра, царя Македонии». Тот же архипресвитер перевел эту версию романа псевдо-Каллисфена на латынь[28]. В дальнейшем приключения Александра рассказывались фактически на всех языках средневековой словесности, обрастая новыми экзотическими подробностями.

Одна версия «Романа об Александре», «Historia de preliis I²», датируемая третьей четвертью XIII века, скорее всего, правлением Манфреда (1258–1266), происходящая из Южной Италии, сохранилась в Библиотеке Лейпцигского университета[29]. Сюжет вполне традиционен: рассказы о битвах и путешествиях Александра Македонского в то время уже формировали представления европейцев о далеких землях и диковинных народах. Необычность рукописи состоит в ее богатейшей иконографической программе, и это самый ранний из дошедших до нас масштабных живописных циклов об Александре Македонском[30]. Есть основания полагать, что именно через Южную Италию в XIII веке в латинскую Европу из Византии проникла иллюстративная программа романа пс. — Каллисфена, основа которой лежит самое позднее в III веке. Среди иконографических источников нашего «Романа об Александре» следует упомянуть иллюстративную традицию историка Павла Орозия и греческие рукописи, ходившие между православными монастырями Апулии, Сицилии и Калабрии[31].

Лейпцигская рукопись содержит 167 миниатюр, выполненных в богатой палитре, иллюстрирующих около 200 сцен. Несмотря на «медиевализацию» многих деталей, связь их с античной традицией видна по следующему признаку: они не отделены от текста никакой рамкой, что создает совершенно особую неразрывную связь между текстом и изображениями. Эта особенность оформления характерна и для других рукописей, связанных с двором Фридриха II. Такой способ связывания текста и изображений унаследован средневековыми кодексами от античных свитков, он продержался до позднего Средневековья и вошел в историю печатной книги Нового времени[32].

Заказчиком столь богато иллюминированного кодекса мог быть лишь знатный человек, возможно, сам Манфред. Учитывая существование рукописи BnF nouv. Acq. Lat. 174, мы можем предположить, что Фридриху II, чьим вкусам и интересам верно следовал его сын, был известен какой-то прототип лейпцигского памятника, наверняка с ним схожий. Поэтому прочтение текста и изображений дошедшего до нас «Романа об Александре» поможет прояснить некоторые аспекты мировоззрения Фридриха II и его окружения.

Здесь мы видим чудовищ, с которыми приходится непрестанно сражаться войску Александра (fol. 65r, 66r, 98r), женщин-вампиров (lamie), чьей красоте удивляется Александр (fol. 73r), амазонок (fol. 61r) и мужчин с головами на груди (fol. 104r). Наряду с традиционными образами средневекового воображения есть и такие, которые подтверждают связь с двором Фридриха II: слоны, использовавшиеся в войске персидского царя Пора, были вооружены своего рода башнями, в которых находились воины (fol. 60r). Точно таким же описывает слона Фридриха II Салимбене[33]. Кроме того, миниатюры в лейпцигской рукописи, изображающие слонов, отличаются натурализмом. Хочется даже предположить, что художник сам видел знаменитого на всю Европу слона в зверинце Штауфенов. Он, в частности, не последовал довольно распространенному еще с Античности мотиву клетчатой моделировки кожи, условно, орнаментально передававшей складки на коже животного. Довольно часто слонов изображали не с ногами, а с лапами, подходившими для хищников из семейства кошачьих. Миниатюрист лейпцигской рукописи в этом плане намного ближе к действительности.

Южноитальянский мастер не был одинок: в 1255 году британский историк и художник Матвей Парижский (Мэтью Пэрис) специально поехал из Сент-Олбанс в Лондон, чтобы срисовать слона живьем для своей истории[34]. Считается, что он первым показал движение ног слона: в бестиариях утверждалось, что он вообще лишен коленных суставов и поэтому якобы спит, прислонившись к дереву, подрубив которое охотники легко справлялись с беспомощно падавшим на землю животным. Фантазии таких «натуралистов» сливались с фантазией художников, давая истории живописи исключительно устойчивые иконографические типы. Способность рисовать с натуры, проявленная Матвеем, пробивавшая себе дорогу в искусстве середины XIII в., не была уникальной, и мы об этом еще будем не раз говорить. Его слоны, несомненно, самые натуралистичные в живописи его времени. Однако характерно, что, описывая слона Фридриха II, которого он лично не видел, Матвей решил последовать устойчивому литературному и художественному шаблону, что хорошо видно на одной миниатюре[35].

Миниатюры, как известно, несут не менее важную для средневекового читателя информацию, чем само повествование. То, что может быть рассказано словами, приобретает гораздо большее значение, если оно выделено изображением. Естественно, особое внимание миниатюрист уделяет главному герою. На листе 53r за рассказом о победе Александра над Дарием следует изображение македонского царя-победителя на троне в окружении приближенных. Но особое значение в цикле репрезентации власти получает изображение вознесения Александра на небо. Рассказ лаконичен. Увидев большую гору на берегу Красного моря, государь решил обозреть всю землю, приказал поймать двух грифов и, привязав их к корзине, уселся в нее. Насадив на два копья приманку, он заставил строптивых животных поднять его в небо. «Грифы поднялись так высоко, что Александру была видна вся земля, словно тарелка, на которой толкут фрукты. Вокруг земли было видно море, извивающееся, словно дракон». Этот апофеоз Александра прервался, «божественное всемогущество» низвергло грифов на землю. Все же, по возвращении Александра в лагерь, «воины встретили его радостными криками, славя его словно бога»[36].

Эта легенда вошла в «Роман об Александре» в IX в. Ее идеологическое значение может быть правильно понято при углубленном изучении ее иконографии, уходящей корнями в искусство Междуречья, от загробных путешествий душ усопших до философского экстаза[37]. В византийском мире вознесение Александра обычно толковалось положительно[38]. На Западе восприятие вознесения Александра могло быть иным: следуя библейской экзегетике его трактовали как иллюстрацию непомерной человеческой гордыни, вознамерившейся познать божественные сферы. Такое понимание не было чуждо религиозному сознанию жителей Южной Италии: например, в напольной мозаике 1160-х годов в соборе города О́транто на юге Апулии этот образ очевидным образом сопоставляется с первородным грехом. Противостояние здесь норманнов и Константинополя ощущалось довольно сильно и, конечно, проявлялось в искусстве. Латинский клир Отранто, находившегося на землях с доминировавшим греческим населением, демонизировал Александра Македонского и тем самым очернял его наследников — византийских василевсов[39].

В Риме около 1240 года по заказу кардиналов Александра изобразили как олицетворение гордыни, которую попирает персонификация Страха Божьего. Здесь, в так называемом Готическом зале монастыря Четырех мучеников, македонский правитель оказался в не слишком приятной компании Иуды, Мухаммеда, Нерона, Юлиана Отступника и Симона Мага. Поскольку этот монастырь был непосредственно связан с курией, то нечего удивляться, что в момент напряженного противостояния между папством и Империей пороки изображены как олицетворения светской власти, одним из представителей которой как раз и стал Александр[40].

Интересно, что в лейпцигском «Романе об Александре», восходящем к византийскому прототипу, вознесение македонского государя вновь трактуется позитивно. Завоевания почти завершены, Александр на вершине славы и достиг края земли. Истинное величие власти состоит в том, чтобы стремиться к познанию неба и всего мироздания. Хотя «божественное всемогущество» осудило Александра, войско встречает его с ликованием. Миниатюрист опускает падение, но изображает государя сидящим на троне, вознесенном над землей (илл. 1). В соотношении текста и изображений в каждом конкретном случае всегда можно обнаружить смысловые оттенки, причем изображение для читателя, привыкшего к иллюстративному материалу, обладало не меньшей убедительностью, чем текст. Если таким читателем был Фридрих II, парадигма ученого монарха, идущего на риск и поначалу даже на конфликт с дружиной ради познания, могла повлиять на формирование его самосознания. Как мы увидим в дальнейшем, именно такой модели Фридрих II следовал в своей интеллектуальной деятельности, ставшей частью его политики и представлений о своей власти[41].

Любознательность Александра является одним из мотивов Лейпцигской рукописи. Увидев «круг земной» (orbis terrae), Александр, по наущению Аристотеля, решил изучить «глубины моря». Он приказал сделать стеклянный сосуд, «чтобы он мог все четко видеть снаружи», после чего его опустили в воду, где он наблюдал жизнь рыб и других тварей, «ползавших по морскому дну, словно животные по земле, которые поедают плоды с деревьев. Эти твари подползали к нему и убегали. Он видел там еще много чудесных вещей, о которых он никому не захотел рассказывать, потому что они казались людям невероятными»[42]. Этот рассказ сопровождается соответствующей миниатюрой, на которой мы видим Александра, сидящего в прозрачном сосуде и наблюдающего за жизнью подводных животных.

Сама собой напрашивается параллель с одним из опытов Фридриха II, о которых рассказывает Салимбене, называя их «чудачествами» (superstitiones). Фридрих II приказывал некоему сицилийцу Николе «против его воли» нырять в Мессинский пролив с тем, чтобы измерить плотность воды и рассказать о жизни рыб, увидев их воочию. Упоминание этого «эксперимента» в хронистике не следует считать свидетельством того, что он действительно имел место, несмотря на то что Салимбене, как это ему свойственно, ссылается на самые что ни на есть надежные свидетельства очевидцев, своих друзей-францисканцев из Мессины. За его рассказом стоит древняя средиземноморская легенда о Николе Рыбе (Nicola Pesce), нырявшем в море, чтобы исследовать жизнь морских организмов. Интересен тот факт, что современники приписывали Фридриху II активное участие в этой широко известной истории, связанной с познанием природы опытным путем[43].

В «Истории сражений» Александр Македонский тоже ставит опыты: чтобы узнать характер встреченного по дороге «дикаря, покрытого шерстью, словно свинья», перед ним ставят девушку, которую он тут же попытался утащить в лес, и ее удалось отнять лишь с большим трудом. Дикарь был схвачен и сожжен живьем (fol. 87r). Александр спускается в Ад с тем, чтобы узнать, как он устроен, встречает там сначала Сесонхозиса[44], затем Сераписа, «отца всех богов», (origo omnium deorum), сидевшего на черном облаке. Задав вопрос о том, сколько лет ему осталось жить, Александр получил ответ, что ни одному из смертных не дозволено знать этого (fol. 96v–97r).

Жажда познаний, «этнографический» интерес к незнакомым племенам — вот то, что движет героем романа. И миниатюрист, вслед за текстом, старается максимально изобретательно показать чудеса Индии. Александр хочет расспросить брахманов об их обычаях, даже кишащий крокодилами и скорпионами Ганг не может остановить его: он затевает переписку с царем Диндимом, используя для посылки писем «суденышко», parvam naviculam (fol. 82v, 85r)[45]. Он приказывает своим воинам переплывать реки, чтобы допросить местных жителей, но те пали жертвами крокодильих зубов (fol. 64r). В нашей рукописи Индию населяют полулюди, привычные для средневековой картины мира. Их можно встретить на страницах энциклопедий, романов и на тимпанах соборов, в том числе на юге Италии[46]. Но здесь же и вечная мечта о «добром дикаре», гимнософистах и брахманах, живущих блаженной жизнью, не знающих ни пороков цивилизации, ни даже религии (fol. 86v).

У гигантов-циклопов художник отнял не только один глаз, но и одну ногу, сблизив их таким образом с другой не упоминаемой в романе расой одноногих, в существовании которой никто не сомневался (fol.103v). Такое небольшое несовпадение между текстом и изображением не следует считать ошибкой — за ним стоит метод работы художника. Он создает новый иллюстративный ряд, что называется, ad hoc, но прибегает и к уже устоявшимся иконографическим клише. Так, феникс в тексте описывается сидящим на высохшем дереве, лишенном листьев и плодов, nec folia nec fructus (fol. 88v). Однако для профессионального миниатюриста феникс — символ воскресения. Поэтому он идет на явный разрыв с текстом, используя раннехристианский образ феникса, сидящего на цветущем дереве, к которому старец ведет Александра[47]. Такие отклонения нормальны в оформлении средневековых рукописей, иногда они могут быть случайными, как в данном случае, иногда же несут особую смысловую нагрузку.

Рукопись заканчивается четырьмя необычными миниатюрами: это изображения 15 государей и царицы Клеопатры, сидящих на тронах со скипетрами, мечами и соколами в руках (fol. 113r–114v, по четыре изображения на каждом листе). Александр Македонский оказывается вписанным в мировую историю, от персов до римлян, от Кира до Августа — фигуры, исключительно важной для идеологии Штауфенов. Как я уже говорил, текст рукописи и ее миниатюры изобилуют сюжетами, являющими величие власти владыки мира. Своеобразная «генеалогическая схема», встречающаяся и в других исторических рукописях того времени, подводит итог истории, воспевшей македонского царя — воина, естествоиспытателя и этнографа. В последующие же столетия такие серии условных портретов «знаменитых мужей» и «знаменитых жен» стали самым обычным оформлением дворцов знати во всех странах Запада.

Лейпцигская рукопись не принадлежала Фридриху II, но обилие иконографии власти указывает на то, что заказчиком явно был знатный мирянин. Если вчитаться в этот текст и всмотреться в его иллюстрации, и в том и в другом можно увидеть то, что могло повлиять на формирование мировоззрения Фридриха II. Если мы зададимся вопросом, где искать источник его необычной любознательности, можно предположить, что одним из примеров для подражания ему послужил образ мудрого монарха, познающего тайны неба и преисподней, земли и моря, тайны, о которых он не хочет рассказывать во всеуслышание, потому что такого знания достоин лишь он сам. Александр мог послужить для Фридриха II «зерцалом государя», в своей тяге к знанию он следовал образцам для подражания. Вскоре мы увидим на материале других текстов, что Фридрих II часто задавал природе те же вопросы, что и Александр.

С семьей Штауфенов связан и другой памятник, в котором македонскому правителю отведено немаловажное место. Это «Пантеон» (Pantheon) Готфрида из Витербо († ок. 1200 г.). Итальянская рукопись из Национальной библиотеки Франции (BnF, lat. 5003) датируется XIII веком[48]. В ней сохранилась иллюстрированная версия апокрифического «Письма Александра Аристотелю» (Epistola Alexandri Magni ad Aristotelem, fol. 92r), на определенном этапе вошедшего и в «Роман». Александр иногда изображается сидящим на троне, иногда описывается, словно Беовульф, в одиночку одолевающий всякую нежить. Этот эпос сочетается с пророчествами о «последнем космократоре». Он должен явиться из рода Штауфенов, чтобы победить в финальной битве апокалиптические племена Гог и Магог, запертые Александром в Каспийском море, возложить свою корону и Животворящий Крест Христа на Голгофу до Судного дня[49]. Готфрид был одним из тех авторов, которые наряду с Оттоном Фрейзингенским, дядей и историографом Барбароссы, очень серьезно отнеслись к апокрифическим пророчествам Тибуртинской и Кумской сивилл, распространившихся во второй половине XII века в землях Империи.

Именно в этом эсхатологическом климате возникли мечты о Последнем императоре, уходящие своими корнями в мессианские представления древних иудеев[50]. В норманнской Сицилии были известны Сивиллины книги, переведенные с греческого на латынь Евгением Палермским, крупным чиновником, которому принадлежат также переводы «Оптики» Евклида, басенного сборника «Стефанит и Ихнилат» (греческой версии индийского по своему происхождению цикла «Калила и Димна»). Евгений работал и при дворе Штауфенов до своей смерти в 1203 году[51]. «Пантеон» могли знать при дворе Фридриха II, подражали ему и позднейшие историки.

При реконструкции интеллектуального горизонта Фридриха II мы постоянно встречаемся со всевозможными политическими и историческими коннотациями наших источников. Приведем еще один пример, связанный с появлением на географической карте латинской Европы монголов и татар.

Образ Александра был связан в средневековой литературе с Гогом и Магогом. В первой половине XIII века Европа оказалась перед угрозой монгольского нашествия. До вторжения монголо-татар в Польшу и Венгрию у европейцев были иллюзии о возможности мирного сосуществования, поскольку разгром русских княжеств никого не волновал и прошел слух, что в их войске было немало несториан. Кто-то хотел видеть в них союзные войска легендарного пресвитера Иоанна, которые должны были помочь христианам наконец-то нанести поражение исламу. С вторжением Чингизидов в западные христианские страны иллюзии рассеялись. В контексте эсхатологических ожиданий, свойственных этому времени и отразившихся в самых разных документах, монголы, Mongoli, были идентифицированы с Magogoli: нехитрая лингвистическая операция, вполне типичная для Средневековья. Столь же легко было ассоциировать их с исмаилитами, которым псевдо-Мефодий, исключительно популярный в XIII веке, отводил роль последнего наказания перед наступлением конца света. Роджер Бэкон уже не сомневается, что с их нашествием сбывается пророчество о последних временах, когда Гог и Магог прорвутся сквозь Каспийские врата, запертые некогда Александром Македонским, и разорят землю. При этом он ссылается на некоего францисканца, посланного к великому хану Людовиком IX, который якобы прошел сквозь эти ворота и затем углубился в горы (имеется в виду, конечно, миссия Гильома де Рубрука)[52].

В начале 1240-х годов несколько государей вели активную переписку об этом новом биче Господнем. 3 июля 1241 года, сразу после снятия осады непокорной Фаэнцы, Фридрих II пишет королю Англии Генриху III о продвижении монголо-татар в глубь Европы, вплоть до границ Германии. Кроме описания актуальных событий и всевозможных эпитетов (Tartari, imo Tartarei, т. е. «татары — исчадия Тартара»), в нем есть интересные описания: «[Это племя] пришло с края света, из южной области. Оно давно скрывалось в выжженном солнцем сухом климатическом поясе, а затем направилось на север. С жестокостью захватив области, оно осталось в них и расплодилось подобно саранче»[53]. Далее причины военных успехов монголов на Руси, в Польше и в Венгрии объясняются особенностями их вооружения, искусства стрельбы из лука и метания копий. Хотя слух об искусных лучниках уже получил широкое распространение, подробности их описания в письме свидетельствуют о хорошей информированности двора Фридриха II.

Далее повествование продолжается: «Это дикий народ, не знающий закона и лишенный человеческих качеств. У них, однако, есть государь, которому они подчиняются и за которым следуют. Они поклоняются ему и называют богом земли. Они невысокого роста, но крепкого телосложения, широкоплечи и коренасты; сильные, выносливые и мужественные, они бросаются в самый опасный бой по слову своего государя. Они широколицы, свирепого вида, издают страшные грудные вопли. Одежду носят из грубой бычьей, ослиной или лошадиной кожи. Вшив в нее железные бруски, используют в качестве лат — такой броней они пользовались до сих пор. Но о чем особенно грустно говорить: теперь-то они прекрасно оснащены лучшим оружием, отнятым у побежденных христиан, — тем позорнее и мучительнее будет наша смерть от собственных мечей, ибо мы прогневали Бога. У них прекрасные лошади, они вкусно питаются и очень красиво одеваются. Несравненные лучники, татары возят с собой кожаные бурдюки, столь искусно сшитые, что с их помощью они выходят невредимыми из болот и из стремительных рек. Их лошади, как говорят, в случае отсутствия пищи должны довольствоваться древесной корой, листьями и корнями трав и при этом, в случае необходимости, быть столь же быстрыми и сильными»[54].

Подобные письма Фридрих II рассылал по всем европейским странам[55]. Но лишь в этом послании мы находим этнографические и географические наблюдения, присутствие которых в официальном государственном дипломе не может быть объяснено одними политическими или стратегическими соображениями. Здесь мы видим личный интерес Фридриха II к чужому, даже к враждебному, подобный тому, который мы могли видеть у Александра Македонского в «Истории о сражениях». За высказыванием о происхождении татар «с края света, из южной области», где они «давно скрывались в выжженном солнцем сухом климатическом поясе» (ex ultimis mundi finibus de regione australi, que diu sole sub torrida zona tosta latuerat), стоят, несомненно, дискуссии о разделении земного шара на области, климатические зоны и о влиянии климатов на характер обитающих там людей.

Хотя в этом тексте мы слышим лишь отдаленное эхо интеллектуальной жизни, в которой формировалось мировоззрение императора, специфичность терминологии, примененной в послании, не оставляет сомнений на этот счет. Для Фридриха II важно подчеркнуть, из какого именно пояса происходят татары, поскольку человек, начитанный в актуальной для того времени литературе по scientia naturalis, хорошо понимал, что все качества племени татар могут быть объяснены воздействием климата. Эта идея была унаследована Средневековьем от античной науки, интересовала она и риторов, писавших для государей, и ученых медиков, и астрологов[56]. Характерно также, что официальные императорские и папские послания по поводу монголов в меньшей степени пестрят разного рода «пророчествами» и апокалиптическими спекуляциями, чем письма и другие сочинения иных современников. Это, однако, не помешало тому, чтобы в этих кругах страх перед вторжением монголов слился с эсхатологическими ожиданиями и ненавистью к политическим противникам.

Как и римский понтифик, Фридрих II мечтал о единстве христианского мира. Появление внешнего врага, как это часто бывало в Средние века, предоставило удобный повод для пропаганды. Послания Фридриха II этого периода преисполнены болью из-за «усобиц, столь часто наносящих вред государству Христову»[57]. Но внешняя угроза могла стать и катализатором борьбы партий. Послание Фридриха II вряд ли возымело действие, несмотря на привлекательность «этнографического экскурса», появившегося, напомню, раньше, чем отчеты Плано Карпини и Гильома де Рубрука. К 1239 году отношения между папой и императором резко ухудшились, что привело к повторному отлучению Фридриха II (20 марта 1239 года, первое произошло 29 сентября 1227 года). Одновременно по Европе распространился поддержанный Римской курией слух о том, что император договорился с неверными о взаимопомощи, чтобы уничтожить христианскую веру в Европе и получить неограниченную власть[58].

Тексты, в которых выражаются определенные представления о мире и об истории, зачастую являлись и политическими манифестами. В нескольких рукописях, связанных, с одной стороны, с двором Фридриха II, с другой — с Римской курией, сохранилось письмо, адресованное императорскому астрологу Феодору Антиохийскому, работавшему при дворе приблизительно в 1235–1250 годах[59]. В качестве автора назван знаменитый арабский ученый Аль-Кинди, который не имеет к этому письму никакого отношения, поскольку умер вскоре после 870 года. Для европейцев к XIII веку он, наряду со своим учеником Абу Машаром (лат. Альбумазар), стал главным авторитетом в области магии, оккультных наук, астрологии и отчасти оптики. Поэтому, приписав ему политическое пророчество, неизвестный нам придворный Фридриха II поступил, с его точки зрения, вполне разумно. Францисканец Роджер Бэкон, отдавший дань и увлечению своего времени науками о природе, и эсхатологии, около 1266 года рекомендовал папе Клименту IV изучать астрологию, в частности для того, чтобы не быть застигнутым врасплох приходом Антихриста, а успехи монголов приписывал их познаниям в науке о небе[60].

Письмо принадлежит к распространенному в то время жанру политического пророчества. Атмосфера Крестовых походов, не слишком оптимистичных эсхатологических ожиданий, так же как иногда возникавшие мирные контакты и моменты диалога — все это способствовало кочеванию сюжетов, образов, мотивов и целых пророческих текстов между приверженцами трех великих религий. В интересующем нас документе роль пророка играет Аль-Кинди[61]. Придворному мудрецу Фридриха II он рассказывает, как он, «желая познакомиться с различными людьми и языками… подобно купцу, отправился к диким народам, обнаружил среди них многочисленных порабощенных ими латинян, и те предоставили ему удивительные латинские и варварские книги о будущем»[62]. В письме рассказывается общеизвестная тогда история о том, как Александр Великий запер в Каспийской долине племена Гог и Магог и двадцать двух царей с подчиненными им народами — теми самыми, о которых рассказывается в различных версиях «Романа об Александре». Однако эта история включена в современный исторический контекст, поскольку из всех племен наиболее страшные — «цари и главенствующие среди них из рода Измаила, которые называются татары Гога и Магога»[63]. Автор прямо связывает их с предсказанием в Откровении Иоанна Богослова (Откр. 20, 7). Приведем следующий отрывок:

«Александр, царь македонян, победив восточные народы, скорее божественной, чем человеческой властью подчинил себе племена, жившие злодеяниями, жуткие и отвратительные на вид. Собираясь сразиться с ними, он изучил много способов ведения войны. Противники выводили в бой полевых собак (agroticanes?), чтобы тяжеловооруженные воины Александра потеряли силы биться с людьми. Чтобы они были в состоянии биться с людьми, Александр давал им свиней. Среди прочего он видел огромную толпу [воинов] в кожаных латах, отлично владеющих луками, на дромедарах и верблюдах. Они вели многочисленных слонов. Люди эти с песьими головами, некоторые из них одноглазые, с единственным глазом на лбу, другие — одноногие, которые стоят на одной ноге, а когда ложатся, то прикрываются ею, делая себе из нее завесу. Голова у некоторых посреди плеч, рот на груди, а глаза на шее. Их называют татарами, но они ходят, низко опустив голову, не как те, кто стремятся воевать. Они держат при себе мантихор, чудовищ с человеческим лицом, туловищем и лапами льва, хвостом скорпиона и тремя рядами зубов, питающихся человеческим мясом и дичью. Эти племена питаются не только травами и деревьями, но и камнями»[64].

Описание явно сродни расхожим на Западе мифам. Это объяснимо: главное в апокрифе Аль-Кинди — его политический контекст. Если в Европе распространялся слух о татаро-штауфеновском сговоре, то император должен был ответить на это. В апокрифе образ татар особенно демонизирован, и это не случайно. Вместе с ними были заперты и разного рода звери. Все кроме одного: «…лисы не были заперты, самая худшая лиса решила прорыть ход под горой и проникла к ним. Смотря на нее как на чудо, они дошли за ней до дверей и, увидев выход, по божественному всемогуществу, разломали ворота и укрепления из полыни и камней и вышли наружу со страшным оружием, которое они сделали, пока жили в горах»[65]. Вполне вероятно, что под лисой подразумевается политический противник Штауфенов, гвельфы или даже сам папа римский.

Этот текст был известен и при императорском, и при папском дворе Григория IX (1227–1241) или Иннокентия IV (1243–1254). В трех связанных с этими дворами рукописях он соседствует с «Тайной тайных» (Secretum secretorum), смесью информации по политике, медицине, гигиене, астрологии и физиогномике — арабском сочинении, написанном в форме письма Аристотеля Александру Великому. К концу XIII века оно стало едва ли не самым популярным зерцалом европейской читающей элиты. Начало его популярности связано с культурным престижем Великой курии Фридриха II и папской курии[66]. Самая ранняя рукопись (Clm 2574), в которой дошли эти два текста, представляет собой личный «дневник» представителя папской канцелярии, активного противника Фридриха II Альберта Бехайма. Он участвовал в 1-м Лионском соборе 1245 года, на котором император был низложен. Там Альберт мог увидеться с Филиппом из Триполи, переводчиком «Тайной тайных». Возможно, кто-то из представителей Фридриха II, например Фаддей из Свессы или Петр Винейский, представил и письмо Аль-Кинди в качестве оправдания против обвинения в заговоре Великой курии с «апокалиптическими» монголами. Оно заинтересовало Альберта настолько, что он сам, или его секретарь, переписал его, а присутствие имени Аль-Кинди лишь подтверждало уверенность папских приближенных в том, что Фридрих II был связан с оккультизмом и магией. Поскольку монголо-татарская угроза была одним из ключевых вопросов на соборе, такая ситуация представляется вполне вероятной. Это могло бы объяснить, каким образом «Тайная тайных» и письмо Аль-Кинди оказались в одной рукописной традиции.

Что следует из всех этих замысловатых обстоятельств обращения давно забытых апокрифов? Тексты, формировавшие представления о мире в определенной культурной среде, среди светской и духовной элиты, могли использоваться в политических целях. Независимо от воли автора или группы авторов, причастных к созданию этих текстов, они влияли на мировоззрение оппонентов, трактовались ими, возможно, совсем иначе, чем предполагалось придворными. Книги, идеи, люди циркулировали, в том числе, между императорским двором и Папской курией. Но создавал ли этот «культурный обмен», на котором настаивает Агостино Паравичини Бальяни, предпосылки для взаимопонимания и гармонии[67]? Или «культура» становилась средством полемики и борьбы, увеличивала пропасть между двумя великими властями?

Современники часто отмечали особую тягу Фридриха II к знаниям. Для прогибеллински настроенного автора «Хроники Никколо де Ямсилла» это был «великодушный человек, но он сдерживал свое великодушие богатыми знаниями. Он ничего не делал из страсти, но брался за все после здравого размышления. Он, несомненно, успел бы сделать гораздо больше, если бы умел прислушиваться к движениям своего сердца, не сдерживая себя доводами философии, потому что он и сам занимался философией, и распространял ее в своем королевстве. В то счастливое время в Королевстве почти не было образованных людей. Император основал повсюду школы свободных искусств и остальных признанных наук. Богатым вознаграждением он привлек учителей со всего света: им и бедным студентам он установил жалованье от щедрот казны, дабы люди всякого состояния и достатка не лишались занятий философией в случае нужды. Император, чья великая прозорливость особенно проявлялась в естественных науках, написал книгу о природе птиц и уходе за ними, в коем труде ясно видно, насколько серьезно он занимался философией»[68].

Хронист, конечно, преувеличивает упадок знаний и образования в Южной Италии — это лишь подчеркивало просветительский характер героя его энкомия. Он имел в виду конкретную ситуацию сложных 1220-х годов, когда Фридриху II после восьмилетнего пребывания в Германии пришлось налаживать расшатавшуюся за несколько десятилетий систему управления. Однако он отметил очень важную составляющую государственной политики Фридриха II, в которой отразилось его мировоззрение: политику в области образования, прежде всего реорганизацию в 1224 году неаполитанских школ, получивших статус университета: studium generale[69]. Это один из старейших университетов Европы, носящий ныне имя своего основателя. Иногда он считается первым государственным университетом[70]. Первые годы его существования отмечены некоторыми особенностями, на которых стоит остановиться, ибо они многое проясняют в культурном климате штауфеновского двора, его связи с культурной жизнью королевства. Учредительная грамота, вышедшая из находившейся тогда в Сиракузах Великой курии 5 июня 1224 года, отражает представления императора о роли образования в жизни его подданных и в политике[71].

Реорганизация неаполитанских школ вписывается в крупномасштабные административные реформы Сицилийского королевства, начавшиеся Капуанскими ассизами 1220 года и увенчавшиеся изданием Мельфийских конституций в 1231 году. Королевские чиновники — юристы, нотарии, ответственные за делопроизводство и переписку dictatores — не должны были ни в чем уступать своим коллегам, служившим Римской курии и коммунам Северной Италии. Фридрих Барбаросса в свое время обратился к болонским юристам с тем, чтобы они теоретически обосновали притязания Империи на верховенство. Результатом этого сотрудничества стали дарованные им привилегии 1155–1158 годов, прототип университетских хартий следующего столетия[72].

Возможно, подражая примеру деда, после императорской коронации, 22 ноября 1220 года, Фридрих II издал «Конституцию в базилике Св. Петра» (Constitutio in basilica Sancti Petri), в которой подтверждался особый авторитет болонских юристов. Конституция была предназначена для последующего включения в «Корпус гражданского права»[73]. Это также было важным идеологическим жестом: всему западному миру было показано, что передача высшей светской власти отныне санкционируется не только главой католической церкви и выбором знати, но и знатоками гражданского, т. е. светского права, хранителями имперской традиции.

Уже Фридрих I пользовался конфликтами между преподавателями и коммунальными властями для того, чтобы привлечь на свою сторону ученых, с именами которых ассоциировалась сама идея светского права. Фридриху II прибегнуть к подобной практике было уже сложнее, хотя он предпринимал такие попытки.

Причины основания Неаполитанского университета нельзя понять, если не учитывать разделения Италии на враждующие партии, как раз при Фридрихе II начавшие оформляться в гвельфов и гибеллинов. Североитальянские школы и университеты, Болонский прежде всего, обладали огромным авторитетом и научным потенциалом, но постепенно они становились оплотами гвельфской системы ценностей и, в определенной мере, папской пропаганды. Использовать чиновников, получивших образование на севере, было для Фридриха II нежелательно ввиду их политической неблагонадежности. Ему нужны были профессионалы, верные формировавшимся при его дворе представлениям о власти, тому, что в науке в XX веке не слишком определенно называлось средневековой «имперской идеей». Не следует преуменьшать и желание императора создать в своем королевстве очаг культуры европейского значения сопоставимый с Парижем[74]. От Неаполитанского университета требовались прежде всего государственные чиновники.

Выбор императора пал на Неаполь, потому что это «древняя мать и дом науки, которую близость моря и плодородие почвы делают подходящей для такого начинания… Пусть студенты радостно воодушевятся на обучение тем профессиям, которые пожелают преподавать профессора. Мы предоставляем местность, обильную богатствами, где дома достаточно просторны и нравы добры; сюда легко подвозится сушей и морем все необходимое для жизни. Мы сами позаботимся о всех надобностях, предложим все условия, найдем преподавателей, обещаем блага и одарим тех, кого посчитаем достойными»[75].

Университет создавался для подданных Сицилийского королевства. Мысль о том, что отныне жаждущим знаний не нужно будет «устремляться к чужим народам и бродяжничать в других землях», проходит лейтмотивом через все грамоты. Энциклика Фридриха II свидетельствует об опасностях и трудностях, которые обычно поджидали молодых людей на пути к знанию: «Оставляя студентов в поле зрения их родителей, мы избавляем их от тяжких трудов, долгих путешествий и скитаний»[76].

Образование в университетах стоило дорого, поэтому обещание власти хотя бы частично взять на себя расходы по содержанию обучающихся должно было звучать привлекательно. Плата за найм жилья фиксировалась в размере двух унций золота в год. Имея возможность предоставить поручителей и залог, учащийся мог взять ссуду у «специально назначенных лиц» на весь срок обучения. В гражданских делах студенты могли обратиться к суду своих профессоров. Юридическая автономия вроде бы сближала Неаполитанский университет с другими престижными школами того времени. Но в императорском дипломе есть одно важное замечание, за которым стоит и коренное отличие: он был задуман как единственная высшая школа королевства и вообще единственная школа, в которой могли обучаться подданные Фридриха II. «Мы желаем и повелеваем всем вам, управляющим провинциями и председательствующим в администрациях, чтобы вы повсюду объявили, что ни один студент под страхом заключения и конфискации имущества не смеет покидать королевство для обучения или внутри королевства обучаться и преподавать в каком-либо другом месте. Объявите родителям тех, кто находится на обучении вне королевства, что они под страхом выше указанного наказания должны вернуться до приближающегося праздника св. Михаила (29 сентября. — О. В.)»[77].

Значение приведенного отрывка для истории университетского образования при Фридрихе II очевидно. Он явно старался оградить своих чиновников от влияния распространенных на севере идей коммунальных свобод. Просвещение было полностью подчинено интересам короны — таким, какими их понимали император и складывавшаяся вокруг него правящая элита. Мы не знаем, как прореагировали подданные на эту столь же бескомпромиссную, сколь и нереалистичную законодательную инициативу. Мало того, что она ущемляла интеллектуальную свободу, император оставлял для выполнения своих требований считаные недели, что наверняка зачастую было невыполнимо.

По своему духу этот запрет сопоставим с запрещением смешанных браков между подданными Сицилийского королевства и иностранцами в «Мельфийских конституциях»: «Мы с сожалением отмечаем, что из-за смешения различных народов чистота королевства потерпела ущерб от соприкосновения с чужими нравами, потому что девушки из нашего королевства смешались с иностранцами, помрачилась чистота мужей, с течением тлетворного времени ослабленный разум заразился от общения и знакомства с обычаями чужаков, увеличилась разница между народами, и от их брожения запятналась паства верноподданных»[78]. «Чистота крови» поставлена в прямую связь с моральной и духовной чистотой, с верностью государю. Новая система образования, создававшаяся по воле законодателя, должна была разделить судьбу всего государства, исключительно сильно связанного с личностью Фридриха II. Лишение высшего образования свобод, присущих самой природе науки, не могло не отразиться на деятельности университета. Студенты и преподаватели превращались в функционеров[79]. В этом была заложенная изначально слабость новой системы образования, противопоставленной органично, снизу складывавшейся на севере университетской системе.

Это противостояние четко выразилось в 1225 году, когда в связи с конфликтом с североитальянскими коммунами Фридрих II попытался закрыть все школы в непокорных городах: Милане, Мантуе, Вероне, Виченце, Падуе, Тревизо, Фаэнце, Бреше, Лоди, Верчелли и Алессандрии. Воля государя звучала так: «Учителя и учащиеся, которые несмотря на это постановление в этих городах и землях будут преподавать, читать или обучаться, заклеймят себя навеки бесчестием, будут лишены права адвокатской и судебной практики, права исполнять должность табеллиона, всех почестей и законной деятельности»[80]. В том же году, немного раньше, он специальным указом запретил работу Болонского университета за то, что болонцы, «завидуя успехам университета, который мы для общего блага всех, кто хочет учиться и жаждет знаний, основали в нашем городе Неаполе, пытались своими кознями помешать его работе»[81]. Уже в 1222 году Болонья была подвергнута имперской опале. В этом контексте запрещение работы университета должно было быть особенно суровым наказанием. Кроме того, Фридриху II, видимо, иногда удавалось воспользоваться конфликтами между университетами и коммунами, чтобы переманить профессоров[82]. Уже в 1215 году часть болонских преподавателей переселилась в верный Империи Ареццо, и Фридрих II продолжал поддерживать возникшую там школу в противовес Болонье. В 1222 году многие переехали в Падую. Такие миграции вообще были излюбленным средством научного протеста, и коммунальные власти пытались запретить их законодательно.

Среди основателей Неаполитанского университета дипломы упоминают Роффредо из Беневенто, одного из крупных болонских профессоров гражданского права. Он покинул Болонью вместе с прочими недовольными и обосновался в Ареццо в 1215 году, а в начале 1220-х годов примкнул к императору. Именно он мог выступить посредником между императором и болонскими профессорами и даже быть инициатором запрещения деятельности Болонского университета[83]. Мы не знаем, принял ли кто-нибудь еще из болонских ученых предложение Фридриха II. Вся эта интрига была напрямую связана с политикой. Посредником между коммунами и императором выступил папа Гонорий III, который, в свою очередь, был заинтересован в скорейшем их умиротворении, чтобы заставить императора отправиться на освобождение Гроба Господня, которое престарелый понтифик считал делом всей своей жизни. В начале 1227 года он обратился к Фридриху II с призывом снять опалу с ломбардских городов и специально попросил восстановить в своих правах Болонский университет, что Фридрих II и исполнил, поскольку не мог идти на конфликт одновременно с коммунами и с Римской курией[84].

Однако вернемся в Неаполь. Обратим внимание на еще одну фразу из учредительной хартии: «Мы знаем, что многие из тех, кого низкое происхождение сделало недостойными чести и славы, достигли высот вооруженные свободными искусствами»[85]. Само по себе такое утверждение достоинства знаний не было новым. Однако следует учитывать, что здесь она звучит совершенно особенно. Кроме того, Habita Барбароссы еще приглашали в университет всех, кто готовы были «в поисках знаний отправиться в чужие земли и сменить богатство на бедность». Принципиальная смена культурного климата налицо. Идеал интеллектуала-космополита, «гражданина мира», не отягощенного земными благами, конечно, никогда не покидал воображение людей зрелого Средневековья. Но все же в подобных фразах четко ощущается, как пробивали себе дорогу новые представления о социальной роли знаний. Университеты постепенно превращались в третью власть[86].

История Неаполитанского университета в первые десятилетия его существования непосредственно связана с победами и поражениями императора. Уже в 1229 году studium был закрыт из-за вторжения войск Григория IX: отлученный от церкви император находился тогда в Святой земле. В 1234 году Фридрих II пригласил богословов, магистров свободных искусств и профессоров гражданского и канонического права во вновь открытый университет[87]. Дата неслучайная, поскольку именно тогда Григорий IX издал Liber extra, свод декреталий, ставший вехой в развитии канонистики и утверждении влияния Римской кафедры. Для их изучения и комментирования Фридрих II пригласил Бартоломео Пиньятелли из Бриндизи[88]. В те же годы в Неаполе начали преподавать пришедшие около 1230 года францисканцы, скорее всего, в собственном конвенте, не в университете, но развернуться смогли лишь при Анжуйцах, в 1280–1300 годах[89].

Повторное отлучение императора, постоянный вооруженный конфликт с коммунами и безнадежность в отношениях с папством в конце 1230-х годов привели к очередным пертурбациям в жизни университета. Закрытый ненадолго в 1239 году, он вновь открыл свои двери по просьбам студентов и магистров, но в нем уже не могли учиться выходцы из городов, поддерживавших папу, независимо от их личных взглядов[90].

После смерти Фридриха II в 1250 году многие крупные города королевства, в частности Неаполь и Капуя (тоже важный центр образования), подчинились власти папы Иннокентия IV, стремившегося, как и его наследники, искоренить власть Штауфенов в Италии. В 1252 году сын Фридриха II Конрад IV, вернувшись из Германии в Италию, вынужден был перевести университет из Неаполя в Салерно[91]. В 1258 году удача повернулась лицом к Штауфенам: после длительной борьбы против непокорных южноитальянских баронов Манфред привел к повиновению Неаполь и вновь открыл университет[92].

Все говорит о том, что ни о какой спокойной, свободной работе в университете, о которой заманчиво и торжественно говорили императорские дипломы, речи быть не могло. Вряд ли постоянным было число факультетов или хотя бы предметов. Само слово «факультет» (facultas) приобрело значение административной единицы, ответственной за преподавание определенной дисциплины, несколько позднее, в середине XIII века[93]. Некоторые сведения о деятельности отдельных преподавателей все же помогают составить представление об интеллектуальной атмосфере, царившей тогда в Неаполе[94].

Одним из создателей университета был уже упоминавшийся Роффредо из Беневенто. Он учился в Болонье у Аццо и Уголино. Свою карьеру он начал в качестве практикующего юриста в коммуне, потом преподавал гражданское право в Болонье и Ареццо. Его университетские курсы, «Субботние дискуссии» (Questiones sabbatinae) и «Судебный порядок» (De ordine judiciario), пестрят изящными литературными оборотами, стихами, которые несомненно привлекали к нему студентов. Такое литературное мастерство в сочетании с профессионализмом юриста должно было импонировать и вкусу к высокой риторике и литературным упражнениям латинистов Великой курии. Роффредо был верен императору в 1220-х годах, но начиная с 1230 года мы находим его на службе Римской курии, где он, возможно, продолжил преподавание[95]. Отъезд Роффредо был большой потерей: Петр Винейский, к тому времени очень влиятельный нотарий и талантливый стилист, с грустью умолял друга вернуться ко двору[96]. Скорее всего, престарелому юристу возраст и авторитет гарантировали покой и волю в его родном Беневенто, где он с 1222 года числился городским судьей и выращивал виноград.

Наряду с правом большое значение в жизни королевства имела ars dictaminis. Это понятие можно передать как «искусство диктовки», т. е. искусство написания латинских писем (поскольку письма сначала диктовались, а потом записывались). В культуре Южной Италии, не только светской и придворной, такая эпистолография равнялась, по сути дела, изящной словесности. Официальные послания Великой курии, расходившиеся по всей Европе, славились отточенностью формы. Ей стремились подражать. Многие из этих дипломов вошли в 1260-х годах в «Письмовник Петра Винейского», ставший своего рода образцовым учебником ars dictaminis на протяжении всего позднего Средневековья, о чем свидетельствуют более сотни рукописей и раннепечатные издания. В него вошли как официальные, так и частные письма придворных. Особым изяществом отличался стиль самого Петра Винейского и представителей семейства де Рокка[97]. Этот расцвет латинской эпистолографии при дворе Фридриха II произошел в эпоху, когда в других странах искусство частного письма переживало не лучший период своей истории, изрядно растратив творческий заряд, данный возрождением XII века[98].

Несомненно, культ красивой, утонченной латыни и риторической изобретательности при дворе Фридриха II был проявлением идеологии политического возрождения Империи, renovatio. В этом он типологически родственен культурному возрождению при дворе Каролингов. Для воплощения в жизнь этих вкусов нужны были профессионалы соответствующего уровня. Как и в других дисциплинах, в преподавании латыни лидировали школы Северной Италии. Однако юг составил им серьезную конкуренцию. Особая роль здесь принадлежала области Кампания, в особенности ее северным землям, граничившим с Папской областью: Терра ди Лаворо (буквально «Трудовая земля»). Здесь, в Монтекассино, главном аббатстве бенедиктинского ордена, Альберик Монтекассинский во второй половине XI века написал первый «Краткий учебник по искусству письма»[99]. Капуя, Салерно и Неаполь подхватили эстафету. В первой половине XIII века один из капуанских риторов-письмоводителей по имени Фома (Томмазо) сделал блестящую карьеру в Римской курии, прослужив кардиналом больше 30 лет, при трех папах, от Гонория III до Иннокентия IV. Он писал письма от лица понтификов, их потом собрали в «сумму», а искусство свое изложил в учебнике, очередном ars dictaminis, которым пользовались потом поколения европейских придворных стилистов.

Язык высокой риторики стал языком власти, причем не только имперской, не только папской, не только королевской. На этой специфической, витиеватой латыни писались и «Мельфийские конституции», и антипапские памфлеты, и дружеские послания придворных нотариев. Но важно и то, что риторы кампанской выучки обычно поддерживали друг друга, в том числе поверх политических границ. Эти контакты обеспечивали живучесть словесности и тем общекультурным ценностям, которые эта словесность выражала[100].

В Неаполе мы встречаем магистра Гвалтьеро из А́сколи. Его деятельность пока плохо изучена. В 1220-е годы он преподавал в Болонье, там он начал писать этимологический трактат, «Сумму этимологий», Liber derivationum. Где-то после 1229 года он закончил его в Неаполе[101]. Это произведение следует рассматривать в традиции «Этимологий» Исидора Севильского (VII в.), но особенно заметна связь с более современным ему памятником, имевшим большое значение в преподавании грамматики в XIII веке: «Большими этимологиями» (Magnae derivationes) Угуччо Пизанского, использовавшимся в университетских кругах Северной Италии в начале столетия[102].

Наследник латинской культуры XII века, свод Гвалтьеро стал связующим звеном между культурами Севера и Юга Италии. Как и другие средневековые этимологии, это произведение имеет не много общего с привычными для нас этимологическими словарями: слишком отличным было само отношение к природе слова. «Сумма» состоит из 820 лемм. Мы найдем большое количество глаголов, несколько греческих слов, начинающихся с приставки dia, отдельные еврейские слова. Все они, впрочем, не свидетельствуют о каких-либо серьезных познаниях в греческом или еврейском языках. Слова сгруппированы в своего рода смысловые «созвездия», с ключевой ролью глаголов, постулируемой уже во введении[103]. Они не воспринимались по отдельности, атомарно, как сегодня. Этимологии слов, выглядящие совершенно фантастическими с точки зрения сегодняшней лингвистики, отражают глубинные принципы средневековой логики, заметные уже у Исидора, принципы, соединяющие слово и вещь. Между формой и значением слова должна была существовать неразрывная связь. Именно поэтому средневековый ученый видел общий корень, скажем, в словах clericus (клирик) и legere (читать), ведь именно клирик умеет читать[104].

В «Письмовнике Петра Винейского» до нас дошло письмо Николая де Рокка, в котором он просит у своего покровителя Петра Винейского разрешения прочитать в Неаполе курс лекций по ars dictaminis. Для этого необходимо было согласие университетских профессоров, и мы не знаем, смог ли один из лучших стилистов Великой курии поделиться своим искусством со студентами[105]. Вполне возможно, что грамматику и риторику в Неаполе преподавал Терризио из Атины. Его перу принадлежит серия небольших сатирических сочинений. В форме прозаических посланий около 1240 года он описал не всегда приглядные (но типичные и веселые) стороны студенческой жизни: по случаю карнавала просит себе подарков; блудницы пишут профессуре на предмет разделения их общих прав на студентов, на что профессура отвечает отповедью[106]. Одно стихотворение, обращенное к государю, он посвятил описанию жизни двора, особый акцент делая на несправедливости судей[107].

В Неаполе преподавались и науки о природе, scientia naturalis. Магистр Петр Ирландский (Petrus de Hibernia) упоминается в качестве одного из учителей Фомы Аквинского, пожалуй, самого известного выпускника этого университета[108]. После смерти Фридриха II он был связан с двором Манфреда, о чем свидетельствует запись его диспута с королем по вопросам о причинно-следственных связях в природе. К этому диспуту мы еще вернемся, поскольку он связан с историей «Книги об искусстве соколиной охоты». Петр Ирландский вел свои занятия в форме традиционного комментирования авторитетных текстов, сочетая «чтение» (lectio) и «обсуждение» (quaestio). Его интересовали аристотелевские сочинения «Об истолковании», «О долготе и краткости жизни», «О смерти и жизни», «Исагог» Порфирия. В его комментариях аристотелизм звучал так же полнозвучно, как в среде преподавателей факультета свободных искусств Парижского университета. Несомненно, это новое глубокое восприятие аристотелевской натурфилософии стало возможным в Южной Италии благодаря переводам комментариев Аверроэса, выполненным Михаилом Скотом, а также доступности наследия толедских переводчиков Доминика Гундисальви (Гундиссалина) и Герарда Кремонского. Общение с Петром Ирландским объясняет, например, тот факт, что Фома Аквинский был хорошо знаком с аверроистскими доктринами. Более того, как считает Мартин Грабманн, его собственная философия, во многом нацеленная на опровержение аверроизма, оказалась парадоксальным образом ближе к нему, чем, скажем, учение его старшего современника Альберта Великого[109].

Один авторитетный историк научной мысли XIII века окрестил Неаполитанский университет «колыбелью аверроизма»[110]. У этого смелого утверждения есть основания, однако остается неясным, был ли он действительно «колыбелью», местом зарождения, или он получил его извне, прямым или косвенным путем. Комментарии Петра Ирландского, в частности «О смерти, жизни и причинах длительности и краткости» (De morte et vita et de causis longitudinis et brevitatis), свидетельствуют о глубоком проникновении в мысль Аверроэса, что было в то время одной из насущных задач большинства тех, кто интересовался науками о природе. Однако были ли они написаны в правление Фридриха II или, что представляется более вероятным, вскоре после 1250 года? В рецепции Аверроэса вопрос одного десятилетия может быть принципиальным для оценки новаторства и интеллектуальной смелости того или иного мыслителя. Мы не знаем также, читал ли Петр свои комментарии с университетской кафедры в то время, когда такое чтение еще находилось под формальным папским запретом[111].

Кроме двух версий De longitudine et brevitate vitae из малых физических сочинений Аристотеля (Parva naturalia), переведенных в XII веке Иосифом Венецианским и в XIII веке Вильгельмом из Мёрбеке, другом Фомы Аквинского, был распространен компендиум Аверроэса на ту же тему (De causis longitudinis et brevitatis vitae). Перевод его приписывался Михаилу Скоту. Влияние Аверроэса на восприятие «темного» и «сложного» Аристотеля было велико, что очевидно в случае Петра Ирландского. Слова Аверроэса легко смешивались с терминами Аристотеля, зачастую просто подменяя их[112]. Этот выходец из Ирландии был, конечно, не единственным, кто интересовался Аристотелем, облаченным в комментарии Аверроэса.

В одном письме Терризио из Атины соболезнует своим университетским коллегам в кончине магистра Арнальда Каталонского, преподававшего scientia naturalis. Оно начинается с приветствия коллегам, столь же странного для печальной ситуации, сколь и эмблематичного, почти афористического: он желает им «знать не больше положенного», non plus sapere quam oportet. Смерть магистра, уверяет нас автор, привела к затмению светил, которые он изучал, беспорядку в стихиях и возмущению всей природы, о которой он писал. Природа, которую столь хорошо постиг магистр Арнальд, оказала ему плохую услугу, не защитив своего «автора (слово auctor, конечно, многозначно), который посвятил ей свою душу». Он умер, читая лекцию о душе, «и не смог хоть на минуту задержать собственную душу, которая по крайней мере должна была бы возвестить ему час своего ухода»[113].

Перед нами традиционный жест коллегиального сочувствия, бывший обязательной составляющей университетского стиля общения, упражнение в риторике, балансирующее на грани сострадания и легкой, едва заметной насмешки над наукой, преподаваемой в соседнем помещении, почти что спор «физиков» и «лириков». Для такого отношения к новшествам натурфилософии традиционным интеллектуальным подспорьем моралистам служило «презрение к миру», contemptus mundi, детально разработанное еще в XI веке такими крупными мыслителями, как Петр Дамиани и Иоанн Феканский, а в конце XII века обновленное не менее влиятельными и яркими умами: Аланом Лилльским и кардиналом Лотарио де Сеньи, будущим Иннокентием III[114]. Мы еще увидим, как такое презрение к миру, сомнение в ценности научного познания могло сочетаться под пером одного и того же мыслителя с неподдельным творческим оптимизмом и уверенностью в значимости своего дела.

Письмо Терризио, в своей риторической витиеватости, отражает атмосферу, видимо, царившую в университете: тот, кто изучает «смешения» элементов, становится как бы адептом природы, ее слугой душою и телом, изучая звезды, он по определению становится и «звездочетом», получает способность ясновидения. Если же он рассуждает о душе, одном из высоких предметов в изучении природы, душа как бы «обязана» подчиняться тому, кто ее изучает, должна оказывать ему услуги, словно вассал своему сеньору. Почему не предположить, что не известный нам по другим источникам каталонский магистр во время своей последней лекции комментировал «О душе» Аристотеля, переведенной наряду с Большим комментарием Аверроэса Михаилом Скотом? В сознании современников и, наверное, слушателей, такой преподаватель, которому было доступно новое знание о мире, приобретал новую власть над собственной душой и над миром, который вдруг начинает разрушаться в момент его неожиданной смерти. Письмо Терризио, несмотря на одновременно хвалебный и элегический тон, является по сути реакцией «гуманиста», «филолога» против суетности «физика», который, несмотря на все свои познания, не способен избежать уготованной всем смертным грустной доли. Мы видим здесь хороший образец эпистолографии, который в лаконичных фразах отразил несколько смысловых пластов.

В 1239 году Неаполитанский университет оказался лишенным преподавателей богословия: многие доминиканцы, францисканцы и бенедиктинцы были изгнаны из королевства из-за подозрения, лишь отчасти обоснованного, в шпионстве в пользу Римской курии. В ноябре 1240 года студенты и преподаватели университета написали профессору богословия бенедиктинцу Эразму Монтекассинскому: «Мы были лишены источника живой воды, когда братья [проповедники] покинули Неаполь и не осталось никого, кто бы открыл нам мистический смысл Писания. Нам отказано в науке наук, прекрасном подспорье для тела и спасительном прави́ле для души. Отсутствие богословского факультета тем более пагубно для нашего университета, что достоинство богословия среди других наук особенно высоко»[115]. Значит ли это письмо, что богословие, для того времени и впрямь наука наук, представляло собой что-то серьезное в Неаполитанском университете? Сомнительно. Право же выдавать соответствующие дипломы вообще оставалось тогда привилегией Парижа и Оксфорда. Даже Болонья получила папскую привилегию на богословский факультет лишь в 1360 году.

Эразм, монах крупнейшего бенедиктинского аббатства Монтекассино, учился в Париже в 1241–1251 годах. Он был, видимо, одним из немногих монахов, которому было разрешено остаться в родном монастыре в 1240 году, когда он был разогнан по приказу императора — это произошло в то время, когда конфликт с папством входил в свою тяжелейшую фазу. В своих проповедях и Эразм отзывается об этом конфликте с очевидным осуждением[116]. В это время он, скорее всего, был связан с Петром Ирландским и молодым Фомой, который тогда оставил Монтекассино, чтобы начать учебу в Неаполе. Он разделял их интерес к тому, что в истории науки принято называть «новым Аристотелем», которого пытался приспособить к изучению Писания[117].

Его творчество дошло в виде проповедей на праздники, о небесной иерархии, о шести днях творения — о сюжетах вполне традиционных. Особого влияния вне монастыря оно не оказало, все рукописи, насколько мне известно, сосредоточены в монтекассинской библиотеке (ms. 794 и 832). Это не умаляет его значения для истории схоластической мысли: он был одним из учителей Фомы Аквинского. Несмотря на высокую оценку, данную ему крупным историком философии, Мартином Грабманном, все изучение произведений Эразма ограничивается несколькими изданиями довольно случайно отобранных фрагментов[118]. Только с некоторой натяжкой можно назвать эти записи трактатами. Однако в них ясно просматривается дидактическая основа, и вполне возможно, что это преподавание осуществлялось в Неаполе, где у Монтекассино было представительство: Сан-Деметрио. По своей структуре «трактаты» часто следуют схоластической дискуссии: изложение тезиса, иногда с приведением авторитетного мнения (auctoritas) и типичным подразделением «относительно первого», «относительно второго» (circa primum, circa secundum), противоположные доводы (contra, probatio quod non, circa primum obiicitur, item), ответы (respondeo, respondetur quod), контраргументация (ad primam auctoritatem dicendum, quod queritur… dicendum).

Приведем в качестве примера разговор об ангелах и шести днях Творения. Классический «Шестоднев» Василия Великого и его не менее знаменитый парафраз Амвросия Медиоланского (IV в.) были известны в монастыре — последний был даже переложен в стихах Александром Монтекассинским. Эразм цитирует их, но этому классическому христианскому наследию он дает новую, более современную для его времени форму, подходящую для университетского преподавания. Здесь ощущается присутствие новой проблематики, возникавшей в умах современников Эразма при чтении Аристотеля. Его влияние видно в обсуждении вопросов познания, которое, по мнению Эразма, зависит не исключительно от божественного просвещения, в обсуждении соотношения между природой и благодатью, человеческого мышления, первоначальной материи.

На шестой день, как известно, по образу Божию был создан человек. Для Эразма человек уподобляется Богу не по своему мышлению, ибо, согласно трактату «О душе», «мышление не есть в нас ни тело, ни некая способность тела, но свет, происходящий от первопричины»[119]. Очевидно, что он цитирует Аристотеля, читая Аверроэса, поскольку выражение intellectus non est in nobis corpus neque virtus in corpore можно найти в «Большом комментарии» Аверроэса, переведенном Михаилом Скотом, а не в соответствующем разделе аристотелевского трактата (429a 10–430a 9)[120]. Здесь у Эразма, как в те же годы или чуть позже у Петра Ирландского, уже видно то смешение Философа и его Комментатора, которое стало характерным для схоластики второй половины XIII века. К тому же речь идет об одном из самых деликатных сюжетов философских споров того времени: учении о природе разума.

Попытка Эразма построить всеобщую науку под эгидой богословия объясняется, конечно, его положением на соответствующей кафедре Неаполитанского университета. Но возможно и влияние Парижской школы, в частности, влиятельной «Золотой суммы» Гильома Осерского[121]. В одной проповеди, посвященной Деве Марии, он дает замечательный образ ученого клирика, освещенного четверояким светом: верой, наукой, разумом и мудростью[122]. Эразм — просвещенный клирик, богослов, вышедший, как и Фома, из монастыря. Он проповедник, начинающий с Библии и к ней всегда возвращающийся, и только для этого он берется толковать природу. Он совсем не тот «физик», над которым мог посмеиваться «лирик» вроде Терризио. Рассуждая об устройстве мироздания, он не забывает, что презрение к миру помогает человеку возлюбить своего Бога: «Для того, чтобы Бог единый был возлюблен, мир стал нелюбимым»[123]. Но, как и многие его коллеги по университету, как и другие его соотечественники, он проявлял неподдельный интерес к новым текстам и идеям, чтобы с их помощью придать новую силу «науке наук» — богословию. Вполне вероятно, что Великая курия, несмотря на непоследовательность по отношению к культурной элите, представленной монашеством, могла предоставить для такой интеллектуальной работы необходимую поддержку, в том числе книжные новинки.

Наши сведения о научной жизни Неаполитанского университета отрывочны, хотя и небезынтересны для истории идей в первой половине XIII века. В современной литературе много раз писалось о том, что проект «государственного» образования, задуманный Фридрихом II, был столь же неудачным, как и вся его политика. В его правление университет не мог пользоваться привилегиями юридической и интеллектуальной свободы, столь необходимой для нормального развития знания. Можно даже противопоставить штауфеновский проект Парижу: младший современник Фридриха II Людовик IX Святой, судя по всему, не вмешивался в жизнь знаменитого на всю Европу университета, и не факт, что это невмешательство не пошло университету на пользу.

Неаполь мог гордиться таким выпускником, как Фома Аквинский, даже если тот завершил свое образование уже в Париже, а потом в Кёльне под руководством Альберта Великого. Фома был сыном графа Ландольфо д’Аквино и племянником великого юстициария Сицилийского королевства, графа Томмазо д’Ачерра, зятя Фридриха II. Столь сомнительное родство могло бы сослужить дурную службу молодому богослову, несмотря на его открытый конфликт с семьей и на вступление в верный папству доминиканский орден. Тем не менее в 1260-х годах по приглашению Римской курии он проповедовал, преподавал и писал в Риме и Лацио.

Университет был слишком тесно связан с личностью своего создателя. Великая курия контролировала преподавательский состав и набор предметов. На юристов возлагалась задача апробации и комментирования законодательных инициатив власти. Задача сама по себе вполне благородная, но университету поручалась «возможная интерпретация», interpretatio probabilis, в то время как «общая интерпретация», interpretatio generalis, оставлялась непосредственно императору и его окружению[124]. Можно ли называть такую работу юридической наукой?

Даже если степень пресловутой интеллектуальной свободы крупнейших университетов XIII века сегодня резонно пересматривается, на общем фоне Неаполь оказывался не в лучшем положении[125].

Не следует также думать, что Фридрих II был единственным государем, который видел в высшем образовании один из столпов трона. Для того чтобы в конце его столетия возникла формула Александра фон Реса о знании как третьей силе, соответствующие представления о социальной и политической функции знаний должны были утвердиться в умах светской и духовной элиты. Фридриху II не нужно было для своего эксперимента обращаться к опыту преподавания на Востоке, как это иногда хочется видеть некоторым современным исследователям[126]. Первая половина XIII столетия отмечена серией привилегий и хартий, дарованных новым школам, отличавшимся по своим установкам от церковных учебных заведений. Некоторые университеты также открывались по инициативе светских государей: в Тулузе (1229), Саламанке (1218 или 1219), Паленсии (1208–1214). О собственном университете подумывали и римские понтифики[127].

Таков общеевропейский контекст эксперимента Фридриха II в области образования. Теперь нам следует поговорить о его опытах, менее масштабных для культурной жизни государства, но достаточно красноречивых для понимания его собственного мировоззрения.

Салимбене де Адам, францисканец из Пармы, оставил одну из самых интересных хроник XIII века. Он писал ее в 1280-х годах, в ней присутствуют все важнейшие события столетия. Его искренность, весьма необычная для профессиональной историографии того времени, объясняется особенностями религиозности францисканцев первого столетия существования ордена. Францисканцы были прежде всего проповедниками, моралистами. Их мало интересовала традиционная для историков ориентация во времени и пространстве, они не работали в монастырских библиотеках и писали о том, что было слышно на улицах, о чем сплетничали в их обителях, стараясь на самом простом языке донести до своих читателей незамысловатую мораль, вынесенную из слухов, которыми земля полнилась[128]. Салимбене много путешествовал, и рассказы о его встречах с великими мира сего, суждения об этих людях занимают в хронике важное место, в том числе — о Фридрихе II.

Салимбене рисует в целом резко отрицательный образ императора. В то же время, обвиняя его в коварстве, жадности, сластолюбии, гневливости и прочих пороках, он добавляет при этом, что тот «иногда обнаруживал хорошие качества — когда хотел выказать благорасположение и обходительность; он любил развлечения, был приятным, ласковым, деятельным; умел читать, писать и петь, а также сочинял кантилены и песни; он был красивым человеком, хорошо сложенным, но среднего роста. Я видел его и некогда почитал. Ведь он написал обо мне брату Илии, генеральному министру ордена братьев-миноритов, чтобы из любви к нему тот вернул меня моему отцу. Он также мог говорить на многих и различных языках. Короче говоря, если бы он был верным католиком и любил Бога, Церковь и свою душу, мало бы нашлось в мире правителей, равных ему»[129].

В своих оценках Салимбене вообще иногда противоречил сам себе. Великие люди его времени часто становились под его пером материалом для библейской экзегезы, к чему он явно имел особый вкус, щеголяя превосходным знанием Писания. Так и Фридрих II: прежде всего, он — исполнение пророчеств богослова Иоахима Флорского (1130–1202) о последнем императоре, предтече Антихриста. Салимбене иногда заставляет спорить об этом своих героев, например французского иоахимита Уго и доминиканского лектора из Неаполя Петра Апулийского, хотя нельзя быть до конца уверенным, что он точно передал их слова и что вообще этот спор имел место[130]. Негативное отношение Салимбене к Фридриху II несомненно было связано еще и с тем, что в 1239 году минориты были изгнаны из Сицилийского королевства. Говоря об этом политизированном иоахимизме, ярко проявившемся, в частности, у Салимбене, следует стараться отделять эти напластования от идей самого Иоахима[131].

Салимбене был связан с иоахимитами в самый «антиимперский» период в истории этого движения (ок. 1245–1260): папство сквозь пальцы смотрело на подозрительное учение, ценя антиштауфеновский настрой популярных проповедников. Из этого настроя в сочетании с публичной аскезой ковалась религиозная составляющая идеологии гвельфов[132]. Личность Фридриха II и все его потомство оказались связанными с легендой о «возродившемся Нероне», Nero redivivus. Штауфен был превращен в воображении этих людей в главного врага Церкви, каковым он сам себя, конечно, не считал. Святыми же, призванными бороться с этим врагом, естественно становились радикальные францисканцы-иоахимиты. Когда в 1250 году император умер, так и не принеся ожидавшегося со дня на день конца света, пророчества механически перенесли на его наследника Конрада, но уже без прежнего задора. Пророчества и откровения на тему Империи легко приспосабливались к нуждам дня, к пессимистическим или, наоборот, оптимистическим настроениям публики, они подходили как для гвельфов, так и для гибеллинов.

Несмотря на чисто человеческую симпатию к Штауфену, Салимбене-писатель и моралист, что называется, подчинился пророчествам калабрийского аббата и сивилл, всемирному историческому плану. Из «последнего» императора он сотворил почти предшественника Антихриста, «врага Римской церкви», преисполненного всяческих пороков, из которых можно собрать весьма пеструю мозаику, внимательно прочитав несколько сотен страниц его «Хроники»[133]. Среди них нас интересует внушительный список «предрассудков» superstitiones и «чудачеств», curiositates[134].

«Первым его чудачеством было то, что он приказал отрезать некоему нотарию большой палец на руке, потому что тот писал его имя не так, как ему хотелось. Он хотел, чтобы в первом слоге его имени писалось “и”, таким образом: “Фридерик”, а тот писал через “е”, употребляя вторую гласную, таким образом: “Фредерик”. Вторым его чудачеством было то, что он захотел выяснить, каковы будут язык и речь у детей, когда они вырастут, если они ни с кем не будут разговаривать. И поэтому он приказал нянькам и кормилицам, чтобы они давали младенцам молоко, кормили их грудью, купали и заботились о них, но ни в коем случае не ласкали и не разговаривали с ними. Он хотел узнать, будет ли их языком еврейский, который был первым языком, или греческий, или латинский, или арабский, или, может быть, язык их родителей, от которых они родились. Но он трудился зря, так как все дети умирали во младенчестве. Ведь они не могли жить без шлепков, поглаживаний, улыбок и ласк своих нянек и кормилиц… Третье его чудачество было следующее: когда он увидел заморскую землю, которая была землей обетованной и которую столько раз восхвалял Бог, называя ее землей, “где течет молоко и мед” (Втор. 27, 3), и красой всех земель, она ему не понравилась, и он сказал, что иудейский Бог не видел его земли, а именно Терра ди Лаворо, Калабрию, Сицилию и Апулию, а то бы Он не восхвалял столько раз землю, которую обещал и дал иудеям… Четвертым его чудачеством было то, что он много раз посылал некоего Николу против его воли на дно Фаро, и тот много раз возвращался оттуда; и желая точно узнать правду, действительно ли он добирается до дна и возвращается оттуда или нет, император бросил свой золотой кубок в том месте, которое он считал наиболее глубоким. И тот нырнул, нашел его и принес, и изумился император… Фридрих отличался также и другими чудачествами и странностями, бранился, проявлял недоверчивость, развращенность, совершал злодеяния (в рус. пер. “злоупотребления”. — О. В.); некоторые из них я описал в другой хронике (не сохранилась. — О. В.): например, человека, которого он живым держал в большой бочке до тех пор, пока тот там не умер, желая этим доказать, что душа полностью погибает… Ведь он был эпикурейцем, и поэтому все, что он мог найти в Священном Писании сам и с помощью своих мудрецов, что способствовало бы доказательству, что нет другой жизни после смерти, — он все это находил, как например: “Он разрушит их и не созиждет их” (Пс. 27, 5)… Шестая странность и чудачество Фридриха, как я писал в другой хронике, проявились в том, что он на каком-то обеде до отвала накормил двух людей, одного из которых послал затем спать, а другого — охотиться, а на следующий вечер заставил обоих опорожнить желудок в его присутствии, желая узнать, кто лучше переварил обед. И врачами было установлено, что тот, кто спал, лучше справился с перевариванием пищи. Седьмой и последней странностью и чудачеством было, как я также указал в другой хронике, что, когда однажды, находясь в каком-то дворце, он спросил Михаила Скота, своего астролога, на каком расстоянии от неба находится дворец, и тот ответил, как ему представлялось верным, Фридрих отправил его в другие земли королевства, под предлогом проведения измерений, и удерживал его там в течение нескольких месяцев, повелев строителям или плотникам так уменьшить размеры дворцового зала чтобы никто не мог этого заметить. И так и было сделано. И когда, спустя много дней, в том же дворце император встретился с вышеупомянутым астрологом, то, начав как бы издалека, он спросил у него, таково ли расстояние до неба, как он сказал в прошлый раз. А тот, произведя расчет, ответил, что или небо поднялось, или, наверное, земля сжалась. И тогда император понял, что перед ним настоящий астролог. И о многих других его чудачествах я слышал и знаю, но умолчу о них ради краткости изложения, а также потому, что мне противно перечислять столько его глупостей и я спешу перейти к рассказу о других вещах».

Мы уже знаем, что Салимбене не слишком разборчив в источниках. Ничто не доказывает, что все эти «опыты» действительно проводились. Выше говорилось, что за рассказом о Николе Рыбе стоит легенда, более древняя, чем наш хронист, которая, возможно, как и другие рассказы, стала под пером автора сборником «новелл» или, точнее говоря, «примеров», поучительных exempla, столь типичных для культуры XIII столетия. Более того, эти «опыты», если говорить языком литературоведов, «циклизовались», образовав замкнутое, самоценное с идеологической точки зрения ядро в повествовании. Они иллюстрируют многочисленные, опущенные мной ради краткости библейские цитаты, с помощью которых Салимбене превращает Фридриха в воплощение пророчеств Иоахима, в свою очередь взращенных внимательным чтением Писания. Неизвестно, что в большей степени определяло образ императора в сознании «видевшего его» францисканца: эти «достоверные» рассказы о чудачествах или библейские тексты, которые в общем-то полностью могли объяснить Салимбене, что происходит вокруг него?

Для Салимбене фридриховское «любопытство», curiositas, одновременно его проклятие (maledictio) и синоним предрассудков, греховности и распущенности. Оно привело императора к неверию, эпикурейству в вульгарном понимании этого слова, отрицанию бессмертия души. Рассказ о Михаиле Скоте выглядит типичной зарисовкой, иллюстрирующей основательность и точность науки о звездах, хотя Салимбене пытается использовать ее в отрицательном ключе. Эту же историю мы можем найти у самого Михаила Скота[135]. Осуждая подобные научные изыскания императора, францисканец сам на страницах «Хроники» не раз отдает дань астрологическим верованиям своего времени[136].

В среде нищенствующих монахов он не был одиноким. Францисканец Роджер Бэкон по секретному заказу папы Климента IV (1265–1268) изложил множество астрологических идей в «Большом произведении» и в «Третьем произведении». Причем эти объемные, написанные в спешке и тайне труды он считал лишь введением в курс наук, необходимых для спасения человечества. Первый генеральный министр миноритов брат Илия Кортонский, назначенный самим Франциском, был низложен Григорием IX за сотрудничество с императором, но заодно ему стали приписывать и оккультизм. В конце 1264 года доминиканец Джерардо из Фельтре объяснял генеральному министру своего ордена, Иоанну из Верчелли (1264–1283), значение кометы, которая появилась на небе тем летом, в год его избрания[137]. По его просьбе Джерардо написал потом целую компилятивную «Сумму о звездах», опровергавшую астрологию и дошедшую в трех рукописях. Тот же Иоанн Верчелльский, несомненно, стимулировал интерес Фомы Аквинского к астрологии.

В Средние века от появления кометы никогда ничего хорошего не ждали, в особенности в большой политике. Бэкон объяснял Клименту IV, избранному вскоре после ухода той кометы: «Когда в 1264 г. в июле появилась комета, ясно, что ее породил Марс: он находился тогда в Тельце, а комета появилась в Раке и все время двигалась к своему источнику, словно магнит к железу. Но Церковь убедилась в том на опыте, в то время и дальше шли войны в Италии, Испании, Англии и других землях»[138]. Нечего удивляться, что, отправляясь зимой 1265 года из Парижа на конклав, кардинал Ги Фулькуа, будущий Климент IV, остановившись в родном Провансе, заглянул к местному предсказателю, чтобы узнать, чего ему ждать. Кардинал не прогадал, а мы узнали о свидании из материалов инквизиционного процесса, закончившегося, кажется, ничем[139].

Подобные примеры нетрудно умножить. Они показывают, что «праздным» чье-либо любопытство оказывалось под чьим-то конкретным пером. Никому не пришло в голову обвинять в нем того же Климента IV, адресата всех основных сочинений Бэкона, или его предшественника Урбана IV, проводившего у себя в столовой (mensa) ученые споры. Осуждая Фридриха II, Салимбене следует представлениям о греховной природе любопытства, унаследованным францисканцами от предшествующей традиции, в особенности от св. Бернарда Клервоского[140]. Сам он признается, что после смерти предтечи Антихриста в 1250 году и особенно после 1260 года, в котором ожидали конца света, он предпочитает «верить только тому, что видит». Такое сочетание наивной веры в самые невероятные сплетни с желанием убедиться во всем воочию, видимо, характерная особенность не только культуры XIII века в целом, но и в частности культуры францисканцев, глубоко визуальной, зрительной по своей природе.

В энциклике 1239 года об отлучении Фридриха II Григорий IX обвиняет императора, в частности, в том, что он «открыто заявлял, если использовать его собственные слова, что мир был обманут тремя обманщиками: Христом, Мухаммедом и Моисеем, из которых двое умерли благородной смертью, а Иисус — на кресте»[141]. Луи Массиньон исследовал мусульманские корни этой легенды о трех обманщиках. Там наихудшим из трех «обманщиков» оказывался пророк Мухаммад, погонщик верблюдов[142]. Вполне вероятно, что в исламе истоки этой легенды следует искать в ересях, в свою очередь, связанных с христианством. Так, в X веке аш-Шальмагани, объявивший себя носителем духа божия и сожженный визирем Ибн Муклой, учил, что Иисус соединил в себе все божественное и человеческое, а Моисей и Мухаммад были «обманщиками»[143]. В христианизированной версии Иисус тоже оказался обманщиком, причем худшим. Вряд ли такое обвинение в богохульстве могло иметь что-то общее с реальными высказываниями Фридриха II: именно на это обвинение он отреагировал особенно быстро[144]. Во время ожесточенной полемики 1240-х годов оно уже не используется.

Папская пропаганда распространила слух, что Фридрих II отрицал также непорочное зачатие: «Он считал глупцами всех, кто верил, что Бог мог родиться от Девы, поддерживал еретическое суждение, что никто не может родиться, если зачатию не предшествовало соединение мужчины и женщины. Он утверждает, что человек должен верить только тому, что он может объяснить, исходя из законов природы»[145]. Это одно из обвинений, которые приводит английский бенедиктинец Матвей Парижский, что свидетельствует об эффективности папской пропаганды, ее широкой аудитории. Матвей знаком с приписанным императору высказыванием о трех обманщиках, но старается оправдать государя, которому симпатизирует: «В своих письмах он смиренно и согласно католической вере пишет о Боге, кроме того, что касается личности последнего папы (Иннокентия IV. — О. В.), но не самого достоинства понтифика. Он никогда не проповедует публично и не заявляет дерзко ничего еретического или нечестивого, насколько нам на данный момент известно»[146].

Эти краткие замечания интересны с нескольких точек зрения.

1. Взвешенность. Хронист не опровергает всех обвинений в адрес императора, часто касавшихся его личного морального облика, личных мнений — их редко можно было проверить. Для хрониста, напротив, важна публичная сфера репрезентации власти, отразившаяся в официальных посланиях и, возможно, в дипломатических миссиях Петра Винейского и других придворных в связи с женитьбой Фридриха II на Изабелле Плантагенет в 1235 году. В этой сфере Фридрих II действительно выступал как христианнейший государь, princeps christianissimus. В данном случае текст хроники очень хорошо иллюстрирует трудности реконструкции личного мировоззрения средневекового монарха, ибо человек той поры исключительно редко видел в монархе его индивидуальные качества, гораздо чаще — отражение этико-политических норм и конфликтов своего времени[147].

2. Вопрос о религиозности Фридриха II. Историки периодически поддавались соблазну видеть в нем правителя, по меньшей мере индифферентного к христианской религии. Эрнст Канторович достаточно четко выразил свою позицию по этому вопросу, назвав последнюю главу своей замечательной книги «Антихрист», возможно, не без влияния одноименного эссе Ницше[148]. Ганс Низе, в целом осторожно трактующий духовную жизнь при штауфеновском дворе, также считает, что мировоззрение Фридриха II было антихристианским: главное, что владело его духом, считает автор, — это философия природы, материальный мир; у Аверроэса он должен был перенять уверенность в смертности души и конечности мира[149].

Такие толкования исходят из желания модернизировать Фридриха II, стилизовать его под этакого первого ренессансного «тирана» и тем сделать более понятным нашему современнику. Проблема, однако, лежит глубже: как могли сочетаться его веротерпимость, дружба с мусульманскими правителями и широкие интеллектуальные интересы с официальной ролью «защитника церкви», advocatus, patronus et defensor ecclesiae, которую он разделял фактически со всеми средневековыми государями?[150] Ганс Шаллер в интересной статье о религиозности Фридриха II попытался отдельно рассмотреть его личную религиозность и политику в отношении Церкви, Kirchenpolitik. Судя по приведенным Шаллером многочисленным материалам, Фридрих II был вполне набожным человеком. Хотя исследователь признает, что из официальных дипломов мало что можно почерпнуть относительно личных представлений императора, он отмечает, что в них часто говорится о бренности мира и величии благочестивых дел. Формула «хотя все бренно» (etsi omnia caduca sunt) употребляется в королевской переписке с 1209 года, причем не для красного словца: такова религиозная мотивация политики, которую вел Фридрих II. Он не первый стал отправлять на костер еретиков, но именно он сделал это нормой в Империи, считая борьбу с еретиками своим католическим долгом и даже оспаривая эту прерогативу у папы[151]. Границы веротерпимости Штауфена заканчивались, судя по всему, там, где начинались государственные интересы, а ересью часто могло считаться политическое диссидентство[152].

Приведенный мной пассаж из Матвея Парижского о «смиренности» Фридриха II говорит о том, что император боролся не против Церкви, не против духовной власти вообще, но против конкретных иерархов. Как и большинство его современников, он был приверженцем теории двух мечей, духовного и светского, взаимно поддерживающих друг друга. В этом Матвей Парижский со свойственной ему проницательностью уловил очень важную особенность сознания Фридриха II, не выступающего против существующего устройства западнохристианского мира, но пытающегося привести его к гармонии согласно собственным представлениям о справедливости.

Ни один из историков, занимавшихся этой проблемой, не задал себе такой простой вопрос: почему в «Книге об искусстве соколиной охоты», столь ярко отражающей мировоззрение императора, нет даже намека на присутствие Бога в тварном мире? У Матвея Парижского сказано: «Человек должен верить только тому, что он может объяснить, исходя из законов природы» (Et homo debet nihil aliud credere, nisi quod potest vi et ratione nature probare). Снова английский хронист из потока слухов и мнений выделяет нечто главное, определяющее характер Фридриха II. У нас будет немало поводов убедиться в верности этого высказывания. Немного забегая вперед, сопоставим его с основным принципом «Книги об искусстве соколиной охоты»: «Наше намерение состоит в том, чтобы в книге о соколиной охоте показать вещи такими, какие они есть» (Intentio vero nostra est manifestare in hoc libro de venatione avium ea que sunt sicut sunt)[153].

Не одной лишь проницательностью объясняется тот факт, что Матвей Парижский, при всей лаконичности, столь точно отражает мысль императора. В выборе хрониста сказалось и его собственное мировоззрение. Он был не только писателем, но и художником-миниатюристом, чутко относившимся к натуралистичному отображению действительности. Матвей Парижский пишет и рисует в то же время, когда Виллар де Онкур собирает в свой блокнот зарисовки архитектурных форм, людей и животных, сделанные с натуры, в эпоху расцвета «готического натурализма» во Франции, в Германии и на итальянском юге. Вполне возможно, что эмпиризм сознания Фридриха II, его новое чувство природы находило отклик у таких людей, как он. После Салимбене перед нами еще один пример литературного образа, но созданного пером, чутким к новым тенденциям в развитии культуры. Эта эпоха находила во Фридрихе II то, что искала, и различала в его характере те черты, которые способна была различить, описать и интерпретировать.

Одним из источников, позволяющих узнать, какие вопросы интересовали Фридриха II, является «Книга о частностях» (Liber particularis) шотландского астролога и переводчика с арабского Михаила Скота. Это вторая, относительно независимая часть его масштабной «Книги введения», или просто «Введения» (Liber introductorius), написанной около 1230 года по заказу императора «для начинающих и небогатых интеллектом». О Михаиле Скоте речь пойдет позже. Сейчас нас интересует один довольно оригинальный фрагмент, с которого начинается раздел «Книги о частностях», посвященный «глубинам земли и чудесам мира». Это список вопросов, которые, как уверяет автор, всегда интересовали императора и были предложены Михаилу для разрешения. Приведу его целиком[154].

«Фридрих, августейший император Рима, давно уже сам систематически размышлял о разнообразных явлениях земли, которые можно наблюдать на ней, над ней, внутри нее и под ней. Однажды он позвал к себе меня, Михаила Скота, среди прочих наиболее верного ему астролога, и задал мне втайне по порядку вопросы об устройстве земли и о чудесах, которые на ней содержатся, начав так:

Дорогой мой магистр, мы часто слышали от одного человека и от многих различные вопросы и их решения о небесных телах, т. е. о солнце, о луне и неподвижных звездах на небе, об элементах, о душе мира, о народах языческих и христианских и о других созданиях, которые сосуществуют над землей и на земле, таких, как растения и металлы. Еще слышали мы о тех тайнах, которые предназначены для услаждения духа и мудрости, т. е. о рае, чистилище и аде и об устройстве земли и ее чудесах. Поэтому мы просим тебя, чтобы ты из любви к мудрости и из почтения к нашей короне изложил нам устройство земли, т. е. как она держится над бездной, и как пропасть под землей пребывает, и есть ли что-нибудь, что поддерживает землю, кроме воздуха и воды, или она стоит сама, или она находится над небесами, которые под ней; сколько небес, и кто их носители, в них по преимуществу пребывающие; насколько одно небо в истинном измерении отстоит от другого, и что находится за последним небом, ведь их много, и насколько одно небо больше другого; на каком небе Бог находится по существу, т. е. в божественном величии, и как Он сидит на троне небесном; как к Нему приобщаются ангелы и святые, что ангелы и святые постоянно делают возле Бога. Скажи нам далее, сколько бездн, и как называются духи, в них живущие, где находятся ад, чистилище и рай небесный, т. е. ниже земли, в земле или над землей. Еще скажи нам, какова величина тела земли в ширину и в длину, и какое расстояние от земли до самого высокого неба и от земли до бездны, и одна ли бездна, или их много. И если их много, то насколько далеко отстоит одна от другой, имеет ли эта земля пустоши или она — твердое тело, наподобие живого камня. И какое расстояние от нижней поверхности земли до нижнего неба.

Скажи нам также, почему морская вода такая горькая и во многих местах становится соленой, а некоторые воды вне моря пресные, хотя вытекают все из одного и того же моря. Еще скажи нам о пресной воде, почему она всегда бьет из земли, иногда из камней и из деревьев, как это видно, когда весной подрезают виноградные лозы; откуда она происходит и поднимается, и почему в одних местах она сладкая и мягкая, в других — прозрачная, в третьих — мутная, в четвертых — плотная, т. е. камедистая. Мы очень удивляемся этому, давно зная, что все воды вытекают из моря и, протекая разными путями по местностям, опять возвращаются в море, которое является ложем и вместилищем всех текущих вод. Поэтому мы хотели бы знать, существуют ли отдельный источник соленой воды или и соленая, и пресная вода проистекают из одного места, и если это так, то почему же эти воды столь друг другу противоположны; ведь если судить по разнице цвета, запаха и течения, то кажется, будто они из двух разных источников. Если же источника два, т. е. пресный и соленый, то мы хотим уточнить, какой из них больше, а какой меньше, и как так получается, что эти воды, растекаясь по земле, как кажется, круглый год в огромном изобилии вырываются на поверхность из своего ложа. И хотя они изливаются в таком изобилии, они тем не менее почти не превосходят норму, несмотря на столь бурное течение, но так и продолжают вытекать в том же количестве. Мы хотели бы знать, откуда берется соленая и горькая вода, источники которой можно найти в разных местах, а также зловонная вода, как, например, в местах для купания и в водоемах, становится ли она сама такой или проистекает откуда-либо. Как так получается, что эта вода бывает прохладной, теплой и кипящей, как будто она в какой-то емкости поставлена на раскаленный очаг. Откуда она проистекает, откуда берется, и почему некоторые воды всегда прозрачны, а другие — мутные. Хотели бы мы еще узнать, что представляет собой ветер, дующий со всех концов света, и огонь, вырывающийся из земли как на равнине, так и в горах. Что за дым появляется то здесь, то там, что его питает, что извергает, как видно на Сицилии и в Мессине: Монджибелло, Вулькано, Липари и Стромболи. Как так получается, что пламя появляется не только на земле, но и в некоторых районах Индийского океана?»

Перед нами текст, ставший знаменитым в истории ментальности. Уже впервые издавший этот список вопросов Чарльз Хаскинс видел в них «скептицизм, след еретика-эпикурейца, чья трагическая фигура является в одной из тысячи пылающих могил десятой песни Ада»[155]. Вслед за ним историки восхищались широтой интересов «чудесного реформатора», обладавшего, казалось им, непосредственным взглядом на природу, отразившимся именно в этих вопросах[156].

Можем ли мы полностью доверять Михаилу Скоту в верности передачи императорских вопросов? Перед нами, однако, текст, автором которого является именно он, придворный астролог. Все «Введение», особенно «Книга о частностях», является ответом на энциклопедический запрос Фридриха II. Но в какой степени всеобъемлющий характер этих вопросов связан с личными интересами Михаила Скота, а в какой — с интересами монарха? Почему не предположить, что астролог, претендующий на роль «самого верного среди прочих», приписал какую-то часть собственных вопросов своему августейшему покровителю? Он наверняка имел сильное интеллектуальное влияние на Фридриха II.

Следует обратить внимание на стиль изложения, который я постарался передать в переводе. Некоторые вопросы повторяются дважды, сформулированы сумбурно, что через несколько лет так раздражало шейха ибн Сабина в «Сицилийских вопросах». Разные страницы и разделы «Введения» вообще можно отнести к разным стилистическим регистрам: иногда автор предельно прост, иногда темнит. Следуя наказу императора, шотландский астролог не раз подчеркивает, что он пишет для простецов, pauperes intellectu, на разговорном языке, iuxta vulgare. Эта формула очень симптоматична.

Можно предположить, что в «вопроснике» он сознательно выбрал такой разговорный стиль, напоминающий нравоучительные exempla, которыми проповедники усыпали свои проповеди. Знала различные стили и ученая схоластическая латынь[157]. Бросается в глаза краткость и конкретность некоторых вопросов, которую мы уже замечали в других источниках. Как будто Фридрих II спешит задать как можно больше вопросов, экономя слова. Но является ли это особенностью его личного характера, его личной манеры выражаться, его личной жажды знаний? Или следует принимать во внимание литературный этикет и стилистический регистр? Михаил Скот, как и позже ибн Сабин, хотел предстать перед своими читателями участником настоящего диалога с императором. В начале третьего раздела «Физиогномики», третьего трактата «Введения» Михаил увещевает его:

«Советую вам: приглашайте ко двору докторов, магистров и талантливых от природы людей. Разговаривайте часто со многими, обращайтесь к их сердцам разумно и в домашней обстановке. Размышляйте о разном. Задавайте им вопросы, когда они с вами, и храните в сердце их ответы, дабы в дальнейшем и другие смогли вам помочь. Не уподобляйтесь сухой невозделанной земле, все отвергают за бесплодие. Поддерживай обучение наукам в твоем королевстве, устраивай диспуты в твоем присутствии, дабы восславился дух твой и увеличились твои природные дарования. Позаботься о том, чтобы править долго. Это будет так, если ты предашься добродетелям и будешь избегать пороков. Об этой морали мы еще расскажем тебе в ином месте, если Бог того захочет»[158].

Как видим, императорские вопросы становятся почти что частью придворного этикета, если не реального, то во всяком случае литературного. В научном трактате, написанном при дворе, следует постараться увидеть этот литературный этикет. Михаила Скота нельзя считать особым новатором в том, что он стимулирует любознательность государя. Скорее всего, он следует хорошо ему знакомой псевдоаристотелевской «Тайной тайных»: «Королю следует уважать знатоков законов, почитать священников, превозносить ученых, общаться с ними, выдвигать сложные вопросы, расспрашивать честным образом, скромно отвечать, самых ученых и благородных почитать особо, согласно статусу каждого»[159]. Но и банальным его призыв не назовешь, потому что далеко не все интеллектуалы и проповедники в те годы считали занятия наукой достойным делом государя, от которого ждали, напомню, мира и правосудия, а не философии. Не следует забывать, что сознательный клир считал образование и науку в целом своей прерогативой, оберегал ее так же ревниво, как сегодня соответствующие министерства.

Безусловно, Михаил Скот присоединился к Фридриху II потому, что этот монарх во многом соответствовал той модели просвещенного государя, в которой так нуждались европейские интеллектуалы со времен Иоанна Солсберийского, писавшего в середине XII века, что «необразованный король подобен коронованному ослу»[160]. Однако Михаил и сам создает образ своего монарха, он подсказывает ему вопросы, подобающие императору. Что в них — его личный интерес, а что — дань литературным, идеологическим канонам, отразившимся и в сознании Михаила Скота, и в сознании Фридриха II?

Я анализировал «Роман об Александре», чтобы показать, как образ взыскующего знания монарха мог отразиться в мировоззрении средневекового императора. Александр спускается в ад, чтобы расспросить о будущем, и возносится на небеса, чтобы увидеть землю посреди воды Мирового океана, как на тарелке. И Фридрих II желает знать, что представляет собой abyssus, бездна под землей, насколько одно небо отстоит от другого. Для традиционной космологии он требует «точного измерения», verax mensura. В третьей дистинкции «Введения» Михаил Скот приводит поучительную сказку (poetica fabula) о любознательном персидском царе, который хотел узнать, где находится центр мира. Ответить на вопрос вызвался какой-то крестьянин, прельщенный возможностью получить королевскую власть. Показав центр земли прямо у трона царя, он кончил дело тем, что вместе с соратниками сверг его, убил всех приближенных, а сам сел на престол. Так слишком возгордившийся своим могуществом современник Магомета был посрамлен, а сказка показала пример опасного праздного любопытства[161].

Вопросы Фридриха II большей частью традиционны для средневековой науки о природе: в разной форме они обсуждаются и у Беды Достопочтенного, в сочинениях, возникших позже, но приписанных ему, у Храбана Мавра, у Александра Неккама, в богатейшей и широко распространенной литературе о чудесах (mirabilia) вроде «Книги Немрода» (Liber Nemroth). У Гильома Коншского и других шартрцев заимствована платоновская по своему происхождению проблематика души мира, anima mundi, бывшая предметом ожесточенных споров в XII веке: сильно было искушение отождествить платоновскую «душу мира» с животворящим Духом, одним из лиц Троицы. Как мы увидим позже, мировоззрение Михаила Скота, несмотря на знакомство с арабской наукой, было глубоко укоренено в христианской философской традиции. Это отразилось и на вопросах Фридриха II.

Не следует также отрицать зависимость этого круга проблем от античной науки — большинство их уже обсуждалось во времена Аристотеля и задолго до него. Взять хотя бы природу вод. Об интересе Фридриха II к ним как к средству лечения и профилактики свидетельствуют несколько связанных с ним медицинских сочинений. Он наверняка знал о целебных свойствах источников к северу от Неаполя, вокруг Поццуоли, и мог заинтересоваться их природой. Вопросы о природе вулканических явлений столь же традиционны, как вопросы о воде. Более того, сам термин «вулкан» возник в античном естествознании из наблюдений над островом Вулькано в Эоловом архипелаге, который греки называли Гефестиадой. В современной науке два типа вулканической активности получили наименование по островам Стромболи и Вулькано. Фридрих II, словно предшественник современной вулканологии, приводит примеры, которые свидетельствуют о его личной заинтересованности и личном знании, ведь Этну и острова Эолова архипелага близ Сицилии он мог не раз наблюдать в действии. Однако ответ, который Михаил Скот дает императору, полностью совпадает с объяснением, данным задолго до него Бедой и восходящим, видимо, к Плинию Старшему[162].

Важным посредником между наукой при дворе Фридриха II и античной традицией были и классические «шестодневы» IV века Василия Великого и ориентировавшегося на него Амвросия Медиоланского. В этих пространных комментариях на первую главу Книги Бытия, где рассказывается о шести днях Творения, ярко проявился специфический для христианских мыслителей Средневековья способ вопрошания. Обращая свой взор к миру дольнему, они всегда имели в виду горние умопостигаемые реальности. Исходя из этого следует понимать вопросы Фридриха II об устройстве горнего мира, о жизни в небесных чертогах. Они связаны также с желанием увидеть в ней прообраз гармонии на земле, в том числе — в человеческом обществе и при собственном дворе.

Где-то на рубеже V–VI веков анонимный автор греческого трактата «О небесной иерархии» писал: «Таков, по моему разумению, первый порядок небесных сущностей, вокруг Бога и при Боге непосредственно стоящий, и просто и бесконечно в вечном Его познании в хороводе кружащий по высочайшему для ангелов, находящемуся в непрестанном движении храму, и многие блаженные видения чисто созерцающий»[163]. Для придания этому и другим своим сочинениям авторитета аноним назвался Дионисием Ареопагитом, учеником апостола Павла. Трудно переоценить влияние Ареопагитик на схоластику вообще и на политическое богословствование в частности. В конце XII века богослов Алан Лилльский разработал учение об «антииерархии» (exordo) демонов, сопоставив небесную иерархию с земной иерархией. Во времена Фридриха II Гильом Овернский сравнил девять ангельских хоров с королевскими чиновниками, officia, и с устройством Церкви, politia clericalis, а девять «античинов» — с «устройством церкви злодеев и синагогой Сатаны», т. е. с еретическими сектами[164]. То есть самая что ни на есть возвышенная богословская мысль при необходимости возвращалась на грешную землю, превращаясь в нечто вроде социологии[165].

Перу того же псевдо-Дионисия принадлежит и трактат «О церковной иерархии», где та же логика, тот же глубокий неоплатонизм применяется к делам земным, пусть и отражающим дела небесные. В каролингскую эпоху экклезиологическая традиция толкования преобладала. Но уже сам текст «О небесной иерархии», как мне представляется, скрывал в себе возможность применить его к анализу светского общества: «порядок небесных сущностей», «в хороводе кружащий» (perichoreousa), находится в «высочайшем храме». Этим последним термином русский переводчик передает греческое слово hidrusis, происходящее от глагола hidruō: «строить», изначально, прежде всего, «строить храмы». Позднее это сакрализованное значение стерлось, и оно стало означать вообще всякое сооружение. Таким образом, это понятие можно передать и религиозным понятием «храм», как это делает М. Г. Ермакова, а можно и более нейтральным «collocationem», «помещение», как у Иоанна Скота Эриугены, переводчика середины IX века. Средневековый комментатор должен был хорошо чувствовать эти тонкости значений слов и умел пользоваться буквальным переводом для обоснования новых концепций.

Михаил Скот, судя по всему, был знаком и с «Иерархией», и с другими текстами Алана Лилльского, доступными в Толедо. Почему не предположить, что он познакомил с этой новой проблематикой Фридриха II, предложив свое, более секуляризованное, чем у Алана Лилльского, политическое понимание небесной иерархии?[166]

Даже если вопросы Фридриха II в передаче Михаила Скота глубоко укоренены в традициях средневекового естествознания и христианской экзегетики, это не значит, что они не интересны для истории культуры. Скажу больше: очень похожий вопросник император и его астролог могли найти в «Книге Нимрода». Это компендиум астрономии и астрологии, созданный на Западе кем-то знавшим восточные христианские апокрифы, возможно, в IX веке. Ветхозаветный царь «с большой любовью» передает там знания своему ученику Иоантону, отвечая на его вопросы и снабдив повествование иллюстрациями. Михаил Скот следует этому примеру, поменявшись, однако, ролями[167]. Почти за сто лет до Фридриха II Гильом Коншский изложил свою космологию в форме диалога, где его собеседником выступает герцог Нормандии, чьих детей он действительно учил словесности. Один из этих барчуков стал королем Англии Генрихом II. На старофранцузском языке до нас дошел «Источник всех наук», или «Книга Сидрака», где мудреца Сидрака буквально забрасывает вопросами царь Бокт. Анонимный автор, кстати, в предисловии связывает появление книги со штауфеновским двором[168].

Важно не только то, какие именно вопросы задавались, не только то, насколько новаторскими оказывались ответы. Для истории культуры едва ли не важнее социально-политическая составляющая, сама возможность интеллектуальных споров при светском дворе — пусть «досужих», подозрительных, периодически осуждавшихся моралистами[169]. В этих спорах могло быть много не только от натурфилософских исканий, но и от литературной, куртуазной игры — но игры глубокой. При всей банальности этого утверждения, Михаил Скот — не только астролог, но и придворный астролог, то есть входит в тот же круг, который на сицилийском вольгаре создал под покровительством Фридриха II первую в Италии школу поэзии[170]. Очень может быть, что новорожденная сицилийская метрика вобрала в себя не только открытия провансальских трубадуров, но и что-то из обсуждавшейся при дворе математики[171]. Как и другие культурные начинания Штауфена, эта школа сыграла свою важную роль в репрезентации власти сицилийской короны.

Наряду с христианскими авторами, арабские историки тоже не раз отмечали познания императора в логике, медицине, философии: «Император, один из франкских королей, был щедрым человеком, знатоком философии, логики и медицины и любил мусульман, поскольку был воспитан в Сицилии, где большинство населения мусульманское»[172]. Об этом говорили и придворные поэты, и провансальские трубадуры. Распространенность топоса в литературе XIII века вызвана во многом политикой Фридриха II, хотевшего воплотить идеал просвещенного монарха. Посмотрим, как именно он воплощался в контактах с арабским миром.

Абу аль-Фада сообщает, что в 1240-х годах при дворе Фридриха II находился посол аль-Малика ас-Сали, кади Сирах ад-Дин аль-Урмави, славившийся познаниями в геометрии, астрономии, богословии и юриспруденции. Он посвятил императору трактат по логике[173]. Аль-Урмави был учеником Кемаля ад-Дина ибн Юниса. Его философия сложилась под влиянием произведений Авиценны. Наряду с ат-Туси, аль-Абхари и Феодором Антиохийским, он был ярким представителем научной школы в Мосуле, важного места контактов между Востоком и Западом, поскольку Ибн Юнис переписывался с учеными Багдада и Дамаска. Многие из них прославились своими философскими суммами. Согласно сообщению Ибн Аби Усайбия, посланник Фридриха II прибыл в Мосул для обсуждения ряда вопросов по астрологии и другим наукам о природе. Они встретились после того, как султан Египта Малик аль-Камиль (1218–1238), поддерживавший хорошие отношения с императором, лично попросил Ибн Юниса не принимать почетного гостя в его обычной потертой одежде[174]. Вполне вероятно, что дискуссии с Ибн Юнисом и аль-Урмави были связаны с вопросами, обсуждавшимися при дворе Фридриха II. Во всяком случае, в сочинениях аль-Урмави подробно разбираются учения о душе, интересовавшие Михаила Скота, но у арабского мыслителя они с философской точки зрения более развиты, особенно в том, что касается жизни души после смерти тела.

Крестовый поход 1228–1229 годов, после ссор с папством и под отлучением, оказался одновременно мирным по отношению к неверным и скандальным для понтификов и их сторонников[175]. В официальной переписке он чаще всего назывался просто «делом Святой земли», negotium Terre Sancte, и стал одним из ключевых моментов в развитии связей с мусульманскими странами и формировании интересов Фридриха II. Молодой король принял крест, т. е. дал обет отправиться на освобождение Гроба Господня, еще в 1215 году, в Аахене. Это был торжественный момент, когда он получил корону Германии, а мощи Карла Великого, канонизированного еще по инициативе Фридриха I Барбароссы, поместили в новый роскошный реликварий, созданный рейнскими мастерами. На этом реликварии была изображена династия Штауфенов как преемников Карла, включая молодого безбородого Фридриха с крестом в руке. Коронация, обет и идеологическое содержание образа, помещенного на раке, — все вместе это было довольно смелым символическим жестом новой власти.

Во время IV Латеранского собора, когда папство предстало во всем своем могуществе, Штауфен обещал отправиться на освобождение христианских святынь. Это по-своему нормальная плата за поддержку: без личной помощи Иннокентия III Фридрих II не получил бы королевской короны и титула короля Германии и Рима, открывавшего путь к императорской коронации. С этого момента negotium Terre Sancte стал одним из важнейших пунктов в политике Фридриха II и в его взаимоотношениях с папой. Длительное откладывание его стало в конце концов причиной отлучения. Но в 1225 году император взял в жены Изабеллу де Бриенн, дочь Жана де Бриенна, короля Иерусалима, и принял этот формальный, но престижный титул, соединив Империю, Сицилийское королевство и Святую землю. Для политической карты Средиземноморья, для символического христианского пространства это было важным событием.

Отправившись в Святую землю без папского благословения, без поддержки верного папе иерусалимского патриарха и местного латинского духовенства, Фридрих II провел переговоры с Маликом аль-Камилем, в результате которых главные христианские святыни на десять лет открывались христианским паломникам. 18 марта 1228 года в императорской энциклике заявлялось, что император «нес корону, и Господь всемогущий, с высоты Своего трона пожаловавший нам ее, по особой милости поставил нас над всеми государями мира»[176]. Церемония получилась паралитургической, но без участия клириков, поскольку венценосный крестоносец находился под отлучением и не имел права участвовать в мессе. Понтифик и патриарх Иерусалима распространили слух, что император собственными руками короновал себя короной Иерусалимского королевства перед алтарем храма Гроба Господня, в опустошенном Иерусалиме[177]. Эта реакция была типичной отрицательной — и максималистской — интерпретацией действительно необычного символического жеста. Однако магистр Тевтонского ордена Герман фон Зальца, комментируя события, сознательно выразился неопределенно: государь «нес корону». Какую? В руках или на голове? Откуда куда? Все это остается в тени догадок[178]. Фридрих II не был королем Иерусалима, лишь регентом при сыне Конраде, унаследовавшем титул от матери. Но заподозрить его в том, что он не рассчитал какие-то символические жесты в такой ответственный момент своей жизни, как первое богослужение в чудом, без крови освобожденной святыне, тоже невозможно. Мессианские мотивы в его политике периодически выражались на высокой куриальной латыни. Возможно, что-то подобное должно было прозвучать и в тот мартовский день в Иерусалиме.

Хотя достигнутый между христианами и арабами мир продлился лишь до 1240-х годов, на какое-то время императору удалось доказать, что мирный договор возможен: Иерусалим, Вифлеем, Назарет и несколько городов были открыты для христианских паломников.

Сохранился интересный для нас рассказ аль-Макризи о некоторых деталях пребывания Фридиха II в Иерусалиме. В сопровождении мусульманского кади он направился осматривать городские мечети. Аль-Акса произвела на него особо сильное впечатление. Взойдя на кафедру, он вдруг заметил входившего в мечеть католического священника с Евангелием в руках. Аль-Макризи вкладывает в уста императора следующие слова: «Если еще один франк войдет сюда без разрешения, я прикажу снести ему то место, к которому у него крепятся глаза. Мы не более, чем черные рабы султана Малика аль-Камиля, который, по доброте своей, отдал нам и вам церкви. И никто не смеет преступать указанные нам границы». После чего, уверяет историк, священник вышел, дрожа от страха[179]. На следующий день Фридрих II жаловался на то, что из уважения к христианскому государю кади приказал отменить возгласы муэдзинов, ибо он, император, якобы провел ночь в Иерусалиме лишь затем, чтобы услышать призыв на молитву и то, как мусульмане по ночам восхваляют Бога[180]. Ясно, что это памфлет мусульманина, направленный против крестоносца, пусть и склонного к диалогу. Однако нельзя отвергать предположение, что подобные слухи об исламофильстве императора передавались из уст в уста, в том числе поверх вероисповеданий и языковых границ.

Находясь на территории восточных правителей, императору необходимо было подкрепить в их глазах престиж власти верховного государя христианского Запада. Видимо, для этого он разослал им список вопросов по различным областям знаний. Он обратился, в том числе, к Малику аль-Камилю с просьбой прислать к нему «какого-нибудь специалиста по астрономии. К нему был послан аль-Алам Кайсар, известный под именем Ханифи, в народе называемый Таазиф («сумасшедший наездник». — О. В.), который был самым известным тогда знатоком этой науки»[181]. Нам неизвестно, о чем они говорили с Фридрихом II. Согласно аль-Макризи, император направил свои вопросы «по геометрии, арифметике и умозрительным наукам» прямо аль-Камилю, который представил их шейху аль-Аламу и другим ученым, а их ответы потом были посланы императору[182].

В одном арабском сочинении, написанном египетским юристом Ахмедом ибн Идризи аль-Карафи (ум. между 1283 и 1285 годами) и озаглавленном «Интересное рассмотрение вещей доступных зрению», рассказывается, что в правление Малика аль-Камиля Фридрих II прислал сложные вопросы из области наук о природе, чтобы испытать мусульман: «Почему погруженные в воду части весел, копий и других прямых предметов выглядят искривленными, если смотреть с поверхности воды? Почему Канопус при восхождении кажется больше, чем в точке кульминации, несмотря на то что на юге нет влажности, которая объясняет подобное явление для солнца, ведь южная местность представляет собой пустыню? Почему тот, у кого испарения поднимаются к мозгу, и тот, у кого начинается катаракта, видит черные нити, мух и комаров, хотя на самом деле их нет, а упомянутый человек находится в твердом рассудке? Как можно что-либо увидеть в зрачке, в то время как человек не может разглядеть то, что находится в непосредственной близости от зрачка или даже касается его?»[183]

В этих вопросах видно не только желание удивить мусульманских ученых разносторонностью каверзных вопросов. Важнее другое: как будет видно в дальнейшем, Фридрих II часто ставит проблемы, которые мы сегодня могли бы назвать «междисциплинарными». Оптика, астрономия и медицина дополняют друг друга для того, чтобы из многих кирпичиков создать цельную картину мира. Правда, не следует забывать и о литературных источниках этих вопросов и не приписывать их исключительно изобретательности и любознательности императора. Например, преломление весел в воде обсуждалось Лукрецием, Сенекой, а вслед за ними, в XII веке, Гильомом Коншским. О Канопусе, альфе Киля, очень яркой звезде, которую можно было наблюдать в Египте, писали Плиний Старший, Марциан Капелла и опять же Гильом Коншский[184].

Еще один факт подтверждает то, что науки о природе, которыми увлекался Фридрих II, были важным моментом в связях с арабским миром. Большое значение в общении с арабскими странами имели дары. Султан Дамаска аль-Ашраф подарил Фридриху II своеобразный «планетарий», представлявший собой, судя по всему, шатер, на внутренней стороне которого было изображено звездное небо. В ответ султан получил белого медведя и белого павлина. Шатер высоко ценился и хранился в императорской сокровищнице в Венозе. Правда, мы вряд ли узнаем, как он выглядел[185].

В одной арабской рукописи из Оксфорда (Hunt. 534) сохранилось сочинение шейха ибн Сабина, названное «Сицилийские вопросы» (Al-masā’il al-siqilliyya), важное для истории арабской мысли. Это пять вопросов философского и религиозного характера, посланные, если верить авторскому прологу, «государем Рум», императором, королем Сицилии различным мусульманским владыкам (в Египте, Иконии, Ираке, Йемене). Поскольку он не был удовлетворен полученными ответами, ему сказали, что в Ифрикии жил ученый шейх ибн Сабин. При посредничестве альмохадского халифа ар-Рашида и наместника Сеуты ибн Халаса вопросы были переданы ему. Отказавшись от подарков, предложенных христианским императором, как и положено настоящему философу, шейх принял на себя труд дать подробные ответы, «исключительно чтобы снискать похвалу у Аллаха и во благо мусульман»[186].

С тех пор, как арабист Микеле Амари привлек внимание ученых к этому тексту и его автору, вышло много специальных исследований, хотя большинство его сочинений остаются неизданными[187]. Абд аль-Хакк бен Ибрагим бен Мухаммад бен Наср аль-Акки аль-Мурси Абу Мухаммад Кутб ад-Дин ибн Сабин (1216/17–1270) был, несомненно, одним из самых ярких и эксцентричных мусульманских мыслителей XIII века. Несмотря на почетное наименование «Кутб ад-Дин» («полярная звезда религии»), этот философ суфийского толка постоянно оказывался объектом преследования как со стороны фукаха, юристов, ответственных за правоверие, так и рационалистических школ: му‘тазилитов и фаласифа. Некоторые суфии, в свою очередь, считали, что он слишком смело вводил философский язык в область религии, в частности, в istilāh, терминологию суфиев[188].

«Сицилийские вопросы» свидетельствуют о хорошем знании греческих и арабских классиков, о понимании иудаизма и христианства. Он критиковал крупнейших арабских философов за слепое, как ему казалось, следование Аристотелю. Ибн Сабин был известен своим темным, сотканным из намеков и недомолвок языком, в его задачи явно не входило сделать свое учение легкодоступным для понимания. Однако община его учеников, «сабинитов», tarīqa as-sa‘bīniyya, сделала его знаменитым, а его учение — влиятельным. Главный постулат его состоял в «абсолютном единстве» (wahdat al-mutlaqa): единственная реальность есть Бог, и любое творение не может рассматриваться в отрыве от него.

Этих кратких сведений уже достаточно, чтобы представить себе тот письменный диалог, который должен был состояться между христианским государем и мусульманским философом между 1237 и 1242 годами. Анна Акасой первая высказала сомнение в том, что вопросы действительно были сформулированы Фридрихом II, по крайней мере, в дошедшей до нас форме. По ее мнению, политическая ситуация в аль-Андалусе была слишком сложной, ибн Сабин был слишком молод, чтобы быть представленным императору в качестве большого авторитета. А юноша отзывается о коронованном корреспонденте не слишком уважительно.

Введение в собственный трактат столь знаменитого персонажа, как «друг» мусульман Фридрих II, вполне подходящего для роли интеллектуального и религиозного оппонента, конечно, прибавляло важности сочинению молодого амбициозного ученого: в мусульманской научной литературе хорошо знали специфический повествовательный жанр «вопросов и ответов» (Masā’il wa-ağwiba)[189]. Эти аргументы важны, хотя остается все же неясным, почему выбор ибн Сабина пал именно на иноверца. Кроме того, не только в мусульманской традиции существовали воображаемые диалоги. Анна Акасой абсолютно права в том, что не следует принимать за чистую монету все, что ибн Сабин рассказывает нам в предисловии о переписке и о том, как к нему попали императорские вопросы. Однако, как мы вскоре увидим, сами эти вопросы вполне вписываются в ту широкую научную дискуссию, которая велась при штауфеновском дворе на протяжении десятилетий. Эта дискуссия объединяла философски настроенные умы, не считаясь с религиозными границами. Перейдем к вопросам.

«Мудрец (al-hakīm, т. е. Аристотель) во всех своих писаниях четко говорит о вечности мира, и нет сомнения, что таково было его мнение. Если он это доказал, то какие доводы он приводил? Если же он этого не доказал, то каковы были его аргументы?»[190]

Отвечая на этот вопрос, как и на следующие, ибн Сабин проявляет чуткость к формулированию философских концепций. Языковая и терминологическая точность, по его мнению, являются единственным методом довести дискуссию до объективных выводов. В этом он верен Аристотелю[191]. Исходя из этого, он обвиняет Фридриха II не просто в научном невежестве, но и, более определенно, в неумении формулировать вопросы. Император, «желающий услышать правильный ответ», должен был бы задать технический вопрос (sinā‘iyy), а не провоцировать собеседника формулами вроде этой: «Если он это не доказал, то каковы были его аргументы?» Он должен был бы спросить: «Каково было мнение Мудреца о мире? Считал ли он его вечным (qadīm) или новым (muhdat)? Или же он не имел определенного мнения, как Гален и другие древние?[192]

Далее ибн Сабин анализирует слова «мир», «вечность», «новизна», «созидание», «творение», отмечает разногласия крупнейших комментаторов Аристотеля: Фемистия, Александра Афродисийского, ибн Сины, ибн аль-Саига, — и объясняет их двусмысленностью выражений, ложными выводами и неточными спекуляциями. Вкратце изложив физику и онтологию Аристотеля, автор отмечает, что для Мудреца только научные законы обладали статусом строгого доказательства, burhān. Все остальное было лишь материалом для дальнейшего размышления[193]. Это важное различение: оставаясь приверженцем креационизма, учения о сотворенности мироздания, ибн Сабин приводит различные аристотелевские аргументы о его вечности, но настаивает на том, что Аристотель явно сомневался, не имел определенного суждения по этому вопросу, в то время как потомки удовольствовались его аргументами, приняв их за неопровержимые доказательства. Против них и направлена его полемика.

Защищая главный философский авторитет своего времени, ибн Сабин близок не только крупнейшим христианским ученым, но и еврейскому философу Моисею Маймониду (1135–1204). Одной из основных целей его «Путеводителя растерянных» было как раз освещение трудных мест Закона и примирение рассказа о Творении в Книге Бытия с физикой и метафизикой Аристотеля[194]. Нужно учесть эту параллель, поскольку Великая курия стала первым местом на латинском Западе, где обсуждалось это сочинение, оказавшее впоследствии большое влияние на развитие европейской мысли. Как ибн Сабин, Маймонид четко различал аргументы и неопровержимое доказательство. Это различие соответствовало умственному настрою многих христиан: дискуссия и сомнение по поводу важнейших постулатов веры еще не означали их опровержения.

Второй вопрос касался природы богословия: «Каковы ее цели и необходимые основания, если таковые имеются?»[195]

В устах средневекового интеллектуала, будь то христианин, мусульманин или иудей, такой вопрос звучал по меньшей мере провокационно. Не следует, однако, забывать, что то было время оживленных дискуссий о содержании и статусе отдельных наук и системе христианского знания в целом, менее устойчивой, чем когда бы то ни было. Об этом брожении свидетельствуют и многочисленные специальные трактаты (от Гуго Сен-Викторского до Роберта Килуордби), и обилие схем в рукописях и на витражах. Тенденция к пересмотру традиционных научных и дидактических схем была очевидна во всей Европе, и двор Фридриха II не мог не ответить на этот вызов. Ключевым в этих дискуссиях всегда был вопрос о достоинстве, благородстве той или иной дисциплины по сравнению с родственной или соседней по схеме. В этих бесконечных дискуссиях рождались представления о науке Нового времени.

Для окружения Фридриха II вопрос о статусе богословия не был ни праздным, ни провокационным. Ибн Сабин, отвечая на него, приводит мнения древних, аристотелевский «Органон», ряд псевдо-аристотелевских сочинений, включая популярное «Яблоко», и суфиев[196]. Предлагая свое подразделение наук, он основывается, как и христианские систематизаторы, на античном наследии. Обращаясь же к языку суфиев, он намеренно темнит: «Неспособность достигнуть понимания есть понимание». Это поучение, приписываемое первому халифу Абу-Бакру, стало принципом «ученого незнания», единственным способом «познавания» Бога. Он раскрывается в главе «Путь заблудшего». Здесь для описания Бога используются многочисленные термины, которые не являются атрибутами, ограничивающими Его сущность. Описание заканчивается вызовом: «Нам нужно встретиться. Твой вопрос показывает, что ты не знаком с наукой и проблемами философской спекуляции. … Все твои вопросы для членов нашей общины столь же ясны, как огонь на горе, умы их острее меча и кинжала. Задай вопросы посложнее, поглубже, поумнее, чтобы ты смог поговорить об этом с каким-нибудь мусульманским школяром, а не с ученым»[197].

Такой не слишком дружественный тон не раз встречается на страницах «Сицилийских вопросов». Автор особенно критичен к своему корреспонденту в третьем вопросе, посвященном аристотелевским категориям. Фридрих II спрашивал, «каковы они, как их используют в разного рода науках, чтобы достичь их полного числа “десять”? Сколько их? Можно ли насчитать их больше или меньше, и каково доказательство»[198].

По мнению ибн Сабина, император слишком мало начитан, он «очень далек от общины исследователей и от исследования. Он даже не ищет быть ведомым, что должно быть, для нашего мусульманского философа, смыслом письменного обращения к нему как авторитету. Император сам не знает, о чем спрашивает. Он желает то ли лжи, то ли невозможного, пытается скрыть свое невежество, но Бог открывает его. Вопрос о количестве категорий, поставленный сразу после утверждения о том, что их десять, является доказательством глупости. Это все равно что спрашивать: девять сфер, их вообще сколько?»[199] Для ибн Сабина, суфия, единственная истина, которую следует искать, состоит в раскрывании божественной реальности. Поэтому аристотелевская логика, интересовавшая мутакаллимов и фаласифа, часто критикуется в этом разделе «Сицилийских вопросов». Однако он не отвергает логику в целом. Он объясняет значение категорий и советует императору заняться систематическим чтением. Тогда он лучше будет знать то, что его интересует, а ответы уже не покажутся ему «более темными, сложными, туманными и непонятными, чем его собственные вопросы»[200].

Четвертый вопрос посвящен доказательствам бессмертия души[201]. Император снова становится предметом критики, поскольку он не уточнил, о каком роде души тот спрашивает. Ибн Сабин выделяет пять типов души: растительная, животная, разумная (аристотелевские), философская и, самая благородная, пророческая. Фридрих II хотел также знать, в чем Александр Афродисийский противоречил Аристотелю. Это самый ужасный из всех когда-либо задававшихся вопросов, восклицает ибн Сабин, поскольку он совершенно беспорядочен. Император не умеет вести дискуссию, и разговаривать с ним — все равно что ждать ответа от спящего[202].

Разумная душа не просто бессмертна: смерть тела делает ее прекрасной и исполненной блеска. Смерть — мгновение ее настоящего рождения[203]. Он цитирует Аристотеля, его греческих и арабских комментаторов, которые, по его мнению, запутали вопрос о бессмертии души, но которые потом отказались от своих учений. Пятый вопрос, скорее всего, является интерполяцией. Он посвящен хадису: «Сердце верующего меж двух пальцев Всемилостивого»[204].

В «Сицилийских вопросах» прежде видели выражение крайнего скептицизма и неверия Фридриха II[205]. Для других историко-культурный смысл этого памятника ограничивается желанием императора произвести впечатление на Альмохадов, спровоцировать, испытать, искусить мусульман, как говорили современники. Тон ответов ибн Сабина подкрепляет такое толкование[206]. Политический контекст этой переписки действительно не должен от нас ускользнуть. Ибн аль-Хатиб писал тогда: «Ученые Рум послали эти вопросы, чтобы смутить мусульман… Ответы ибн Сабина понравились Фридриху, и он послал ему дары. Как и в предыдущий раз, тот отказался от них, христианин был посрамлен, и Бог явил торжество ислама, возвеличив его неопровержимыми свидетельствами перед христианской религией»[207].

В 1243 году Абд Аллах бен Худ, государь Мурсии, отправил в Рим Абу Талиба, чтобы он представил понтифику жалобу на инфанта Альфонса, будущего Альфонса Мудрого. Абу Талиб был братом ибн Сабина. Два арабских историка, ибн аль-Хатиб и аль-Маккари, приводят следующий эпизод. Когда Иннокентий IV принимал мусульманского посланника, он уже знал о существовании «Сицилийских вопросов» и, возможно, был знаком с их содержанием. Он сказал, что среди мусульман нет никого, кто знал бы Бога лучше, чем ибн Сабин[208]. Конечно, эти слова, как всякая прямая речь в исторических сочинениях того времени, скорее всего, являются изобретением авторов. С таким же успехом их мог придумать и брат ибн Сабина. Странно было бы услышать их от главы католической церкви, который обвинял императора в неподобающей ему симпатии к неверным, эти связи стали даже одним из поводов для низложения.

Не следует, впрочем, преуменьшать интерес папской курии к арабским наукам и к связям с миром ислама[209]. Можно также сомневаться, что Иннокентий IV был на самом деле знаком с содержанием «Сицилийских вопросов». Известно лишь, что брат ибн Сабина говорил с понтификом. Вряд ли можно предположить, что он не упомянул об этой переписке, — даже если она была фиктивной, выдуманной ибн Сабином для собственного возвеличения. Эта литературно-философская фикция, попав в руки политических и интеллектуальных противников, становилась своего рода «базовым документом» для обвинений, которые в дальнейшем были развиты. Достаточно вспомнить содержание вопросов, чтобы представить себе впечатление курии и логику ее дальнейших действий. Ведь эти «крамольные» вопросы обсуждались не в университетской аудитории, а были заданы неверным, от лица верховного светского государя христианского Запада. Речь шла об аудитории совершенно особого значения и масштаба, и поэтому вопросы становились религиозно-политическим манифестом не только для мусульман, но и для христиан, прежде всего для Рима.

Если папа знал о содержании «Сицилийских вопросов», если у него был этот текст или тем более его перевод на руках, значит, научная информация довольно быстро циркулировала между соперничавшими дворами. Булла о низложении Фридриха II, опубликованная Иннокентием IV на I Лионском соборе 17 июля 1245 года, достаточно сдержанно говорит о взглядах императора, хотя она наверняка обсуждалась в курии и в чувствительных к ее голосу кругах (Салимбене и Матвей Парижский тому свидетели).

Если отлучение было традиционным орудием воздействия Церкви на политику светской власти на всех уровнях, то низложение государя происходило гораздо реже и было сопряжено с большими трудностями. Это тем более очевидно, когда речь идет о конфликте европейского масштаба — противостоянии императора и папы. Как известно, это противостояние длилось примерно столько же, сколько существовала сама средневековая Римская империя. Основа конфликта была заложена еще коронованием Карла Великого в Риме в 800 году, казалось бы, совершенным по обоюдному согласию. Но корону на голову короля франков положил именно римский епископ, и вследствие этого прецедента он стал обязательным посредником между Богом и верховной светской властью. На протяжении столетий это противостояние могло приобретать более или менее бескомпромиссные формы, а иногда могло даже являть признаки умиротворения, гармонии, говоря языком византийцев, симфони́и. Однако противостояние двух властей было вершиной айсберга, и современники видели в нем не просто тяжбу о чем-то не договорившихся политиков, но конфликт духовного и светского начал. Этот конфликт был неискореним. Хорошо известный памятник этой борьбы — «Монархия» Данте (второе десятилетие XIV века). Это было противостояние двух культурных моделей, двух символических систем, каждая из которых претендовала на исключительную роль в жизни христианской Европы.

Если перед нами противостояние двух мировоззренческих систем, то мы должны задаться вопросом, что именно делало их непримиримыми? Было ли что-то в характере Фридриха II, что курия не хотела принять? Какие-то там схоластические кулуарные дискуссии и переписка с неверными — все это имело ли отношение к большой политике?

В 1245 году на специально созванном папой Иннокентием IV соборе в Лионе Фридрих II, уже дважды отлученный от церкви Григорием IX, был объявлен низложенным, все его подданные были освобождены от присяги верности[210]. Это было несомненным поражением международной политики императора, которое сразу получило резонанс в жизни Европы: правящий император низлагался впервые.

Собор не воспринимался Иннокентием IV в качестве гаранта юридической силы низложения, инициатором которого выступила курия. Комментируя буллу отлучения, он говорил, что лишь использовал торжественную обстановку для объявления решения, принятого им лично исходя из апостольской «полноты власти» римского понтифика (plenitudo potestatis)[211]. Он был профессиональным юристом, по-настоящему крупным мыслителем-канонистом. Его понтификат отмечен исключительной законодательной активностью курии. Поэтому булла, будучи, конечно, в определенной мере коллективным документом, несла на себе печать сугубо практического правового сознания ее главного автора. В ней перечисляются многочисленные оскорбления, нанесенные императором служителям Церкви, прежде всего пленение кардиналов в 1241 году, его нерадение к церковному строительству и к делам милосердия, нечестивый союз с мусульманами и с греческими раскольниками (в лице императора Никеи Иоанна III Ватаца), личное аморальное поведение императора, доведение до нищеты церковных приходов Сицилийского королевства, являвшегося феодом Римской курии, убийство ассасинами герцога Людвига Баварского, якобы им организованное, продолжение церковного общения, несмотря на отлучение, и т. д. Лейтмотивом проходит также несоблюдение обещаний и клятв.

Многие участники собора до последнего заседания 17 июля надеялись на мирный исход, и Иннокентий IV должен был привести в этом экстраординарном документе те доводы, которые, по его представлениям, имели непререкаемую юридическую силу. Это было тем более важно, что процессуальная сторона судебного разбирательства была гораздо более шаткой, чем не преминули воспользоваться в дальнейшем сторонники императора. Подписи собрали с трудом. Радикальное вмешательство Церкви в дела светской власти, при всех ее (вовсе не уникальных) грехах, не могло не вызвать по крайней мере глухого неприятия со стороны европейских монархов, ибо принимая правомочность низложения, в дальнейшем, в чем-то не согласившись с понтификом, любой из них мог разделить судьбу императора.

Нас, однако, сейчас интересует не юридическая сторона конфликта и не реакция на него в международной политике, а то, о чем булла молчит: на протяжении многих лет Фридрих II обвинялся не только в нерадении к делам веры, но и в еретических воззрениях. Иннокентий IV вообще был человеком здравомыслящим, а в бытность свою кардиналом относился к императору довольно дружелюбно. Лишь новое положение главы христианского Запада, возможно, связанное с этим новое чувство ответственности заставили его резко изменить свое отношение. Но и кроме него в курии были влиятельные люди во главе с кардиналом Раньеро Капоччи из Витербо и памфлетисты, грозившие всем концом света. Между Римом и Великой курией шла война слухов и «фейков» один другого краше[212]. Если близкий францисканцам Григорий IX прислушивался к подобной мистике, Иннокентий IV выступал и в пропаганде скорее прагматиком. Неверие в важнейшие догматы, эпикуреизм императора — все это быстро стало частью сначала куриального, а потом и общеевропейского фольклора, расхожей монетой, отправившей уже давно покойного императора в дантовский ад (песнь Х, стих 119).

Неизвестно, занималась ли курия сознательно сбором компроматов. Но некоторые отрывочные данные, обстоятельства обращения текстов, обмолвки подсказывают, что врага хотелось знать в лицо. Слухи и фейки оседали в личных записках и дневниках кардиналов и их секретарей. Один из таких памятников — сборник частных и государственных писем и дневниковых записей Альберта Бехайма, доверенного человека Григория IX и яростного противника Штауфена. Здесь можно найти несколько пространных антифридриховских памфлетов, которые соседствуют с не слишком ортодоксальными астрологическими наблюдениями и магическими рецептами автора[213].

Если верить на слово «Сицилийским вопросам», Фридрих II — радикальный аверроист. Но такое толкование не берет в расчет основные проблемы схоластики XIII столетия. Вечность мира была в центре дискуссий на факультетах искусств и богословия Парижского университета, в которых спустя несколько десятилетий будут противостоять друг другу «христианский» аристотелизм Аквината и «аверроистский» аристотелизм Сигера Брабантского и других магистров искусств[214]. Важность и популярность проблемы в университетском мире резко возросла в связи с проникновением наследия Комментатора — Аверроэса. И мы уже видели, что у богословов, магистров искусств (их называли artistae) и «натурфилософов» могли быть общие источники в культурной жизни Сицилийского королевства: в лекциях, читавшихся в Неаполитанском университете, в переводах и оригинальных текстах, приходивших с Юга. Мы увидим тому еще немало подтверждений.

Интеллектуальный конфликт был напрямую связан с борьбой Империи и папства. Церковь прекрасно понимала опасность, которую несло отрицание Творения и даже сомнение на этот счет для христианской концепции мира и, как следствие, для политической идеологии. Именно поэтому вечность мира фигурирует в так называемых парижских запретах 1270 и 1277 годов. Именно поэтому с начала XIII века Церковь в разных формах запрещала комментирование аристотелевских натурфилософских сочинений, libri naturales. Подобно ибн Сабину, Фома Аквинский предлагал диалектическое, а не аподейктическое прочтение аристотелевской концепции вечности мира — ради спасения аристотелизма, отождествлявшегося для его поколения с самой философией[215]. Он вдохновлялся во многом «Путеводителем растерянных», с которым познакомился, возможно, еще во время пребывания в Неаполе.

Вопрос о бессмертии души, также активно обсуждавшийся и в арабской традиции, и, вслед за ней, в западнохристианской, был связан с именем крупнейшего древнего комментатора Аристотеля Александра Афродисийского, главы афинской перипатетической школы в 198–209 годах. Его комментарии и собственные сочинения стали, пожалуй, главным связующим звеном между Аристотелем и классической арабской наукой. Его сочинение «Об уме» (De intellectu) было переведено с арабского на латынь в XII веке Герардом Кремонским. В нем проводится разделение между пассивным и активным, действующим умом (intellectus passivus / intellectus agens). Первый принадлежит конкретному человеку и умирает вместе с ним. Второй существует независимо от человека и всякой материальной формы, он — божественен и бессмертен. Эта идея близка учению ибн Рушда о мировом разуме, и из обоих при желании можно было вывести отрицание бессмертия души. Эта видимая схожесть двух великих комментаторов Аристотеля по столь важному вопросу усиливалась тем, что ибн Рушд не раз цитировал Александра в своем Большом комментарии на «О душе», переведенном Михаилом Скотом и, скорее всего, доступном при дворе Фридриха II. Опасный «материализм» Александра, как и аверроизм, был предметом специальной критики схоластов XIII века.

Был ли вопрос о душе задан Фридрихом II, что называется, наобум? Был ли это вопрос дилетанта или человека, чувствительного к философским новинкам, к интеллектуальной «злобе дня»? Был ли в его распоряжении материал, который мог бы побудить его интересоваться этой философской проблемой систематически? Хотелось ли ему действительно прояснить для себя позиции Аристотеля и Александра Афродисийского? Такой материал при дворе был. Более того, есть вероятность, что Фридрих II сам читал комментарии Аверроэса. Его обвиняли даже в том, что он приютил у себя его сыновей, в частности Абу Мухаммада Аблаллаха[216].

«Сицилийские вопросы» свидетельствуют о живом интересе императора и его окружения к основным философским проблемам своего времени. Этот интерес родился не из слухов об интеллектуальных новинках, а из размышлений и дискуссий, из знания некоторых конкретных текстов, в первую очередь Аристотеля и его комментаторов. Не следует сбрасывать со счетов и резкую критику ибн Сабина — она не лишена основательности. В дошедшей до нас форме вопросы свидетельствуют о довольно поверхностном знакомстве с «Категориями» и «Метафизикой», несмотря на то что они уже в XII веке были доступны на латинском языке.

Не будем забывать, что мы анализировали не постулаты, а именно вопросы, отразившие для нас атмосферу при дворе. Даже в арабском одеянии они напомнили нам систему схоластического университетского преподавания, основанного на quaestio disputata, дискуссии по заданной проблеме. По сравнению с методами XII века новшество состояло в том, что отошел на второй план один элемент — текст — и ему на смену пришел другой — диспут с участием учеников и профессора. Вопрос, quaestio, возникал из необходимости согласовать авторитеты, задачи вполне традиционной. Но в диспутах эти последние приводились как аргументы для решения вопроса самими участниками спора, хотя окончательное решение всегда оставалось за профессором. Quaestiones disputatae в «Суммах» Фомы Аквинского — это пример уже развитого, всеми принятого жанра[217]. Точно так же обсуждение философских проблем в переписке с арабскими мыслителями еще не означает, что Фридрих II придерживался тех позиций, которые обсуждал, и что его мировоззрение было антихристианским.

Многое об интеллектуальных интересах и мировоззрении Фридриха II можно узнать из его диалога с иудеями[218]. Некоторое время в Сицилийском королевстве работали несколько евреев-переводчиков. Это не должно нас удивлять: начиная с XII века евреи помогали христианским переводчикам. Они владели двумя, а то и тремя языками, оказываясь «арабами по языку, иудеями по религии». В сицилийской еврейской общине не было типичной для других общин касты раввинов, поэтому книжность и культура в целом обладали здесь более широкой общественной основой. Это, однако, не влекло за собой ослабление главного объединяющего элемента — религиозного рвения[219]. Иудеи, как и представители других религиозных меньшинств, пользовались здесь определенной правовой автономией до конца XV века, когда им пришлось разделить печальную судьбу всех иудейских подданных Кастильской короны. Они жили в отдельных кварталах, но их к этому не принуждали: эти «джудекки» формировались относительно органично.

Штауфены, следуя традиции Отвилей, покровительствовали иудеям, впрочем, не сильно отличаясь в этом от других европейских монархов. В 1220 году взимаемые с них налоги, ранее предназначавшиеся Церкви, были перенаправлены в королевскую казну. Материальная заинтересованность не помешала Фридриху II упомянуть иудеев в не слишком достойном сообществе игроков в кости, жонглеров и блудниц во время заседания Великой курии в Мессине в 1221 году[220].

В XIII веке иудейские общины Южной Италии, кажется, не дали имен, значительных для истории идей. Переводчики и экзегеты, связанные с двором Фридриха II, все были приезжими, большинство — из состоятельных и образованных общин Прованса. Именно здесь, на юге Франции, еврейские ученые восприняли новаторский метод Маймонида, Аверроэса, библейскую экзегезу и астрологию Авраама ибн Эзры (Avempace у христианских писателей). Именно здесь еврейская философская традиция, прибыв из Испании, перестала быть уделом лишь богатейших евреев, знанием, передававшимся исключительно от учителя к ученику, она почти что вышла на улицы. Раввин Яаков Анатоли, о котором речь пойдет ниже, мог позволить себе прочитать серию философских проповедей в синагоге. Правда, и здесь две философии — еврейская и христианская — в XIII веке шли близкими, но не пересекавшимися путями. Евреев не допускали в латинские школы, а они сами мало интересовались схоластическими спорами, ведшимися по соседству с ними их христианскими коллегами, возможно, считая латинский аристотелизм недостаточно сформировавшимся[221].

Итальянские иудейские общины в интеллектуальном плане оказались под влиянием испанских и провансальских центров[222]. Двор Фридриха II стал одним из редких сообществ, где две философии на некоторое время смогли соединиться. Это явление связано с именами братьев Моше и Иехуды ибн Тиббонов, Иехуды бен-Соломона ха-Кохена и раввина Яакова бен Абба Мари Анатоли (ок. 1194–1256).

Последний из них наиболее для нас интересен. Он был зятем и учеником Шмуэля ибн Тиббона, друга и духовного наследника Маймонида, автора первого из двух еврейских переводов «Путеводителя растерянных». Под руководством тестя Анатоли изучил математику и начал работать над переводами научных текстов с арабского на иврит и продолжил их уже под покровительством императора, в Неаполе, в 1231–1235 годах. Ему принадлежат переводы комментариев Аверроэса (на первую и вторую «Аналитики», «Категории», «О толковании» Аристотеля, «Исагог» Порфирия), «Альмагеста» и его краткого изложения Аверроэсом. Особый интерес для возможного сравнительного исследования должен представлять его перевод «Основ астрономии» аль-Фергани (лат. Альфрагана), поскольку он сделан на основе латинского перевода, скорее всего, Герарда Кремонского, но со ссылками и на арабский оригинал[223].

Это очень редкий случай в истории научных переводов XII–XIII веков, во всяком случае, в тех подробностях, которые нам сегодня известны. Иудеи могли познакомиться с латынью лишь в ограниченном объеме, что называется, неофициально и лишь по милости и благорасположению работавших с ними христиан. Вполне вероятно, что Анатоли заслужил доверие Михаила Скота и лично Фридриха II, допустивших раввина к сокровищнице христианского знания — латыни. Не случайно Альфраган — едва ли не основной источник астрономических познаний самого Михаила Скота. Кроме того, Анатоли был экзегетом, личным врачом Фридриха II в 1230-х годах и, возможно, занимался алхимией. И библейская экзегеза, и медицина, и алхимия входили в сферу интересов знаменитого шотландца. Возможно, он-то и представил раввина любознательному императору[224].

Анатоли, несомненно, видел одну из своих задач в том, чтобы познакомить иудеев с аристотелизмом в аверроистском ключе. Это вполне согласуется с одним из направлений деятельности Великой курии и в дальнейшем христианской схоластики в целом. На еврейскую философию аверроизм оказал не меньшее влияние. Однако вторым великим откровением для еврейских философов того поколения стал Маймонид. Анатоли продолжал его дело, оставаясь целиком и полностью религиозным мыслителем и раввином, примирителем, для которого первостепенность веры неоспорима. О религиозности своих единоверцев он писал с грустью, сетуя на невнимательность своих субботних слушателей и «бессердечность», с которой они формально соблюдают заповеди[225]. Такая позиция напоминает знаменитую формулу ранней схоластики: «вера, ищущая понимания», fides quaerens intellectum.

Во время пребывания при дворе Фридриха II Анатоли написал свое единственное дошедшее до нас самостоятельное сочинение: «Стрекало для учеников» (Malmad ha-talmidim), серию философских проповедей, связанных с недельными разделами Торы, которые читались на протяжении года. Оба слова в названии построены на корне למד, от которого производятся все понятия, связанные с учением, и Анатоли в предисловии обыгрывает значение данного им названия: его книга — одновременно учебник и стрекало (инструмент учителя) для тех, кто учится (талмидим), и кто воздает культ Богу (оведим), для «людей действия» (анше хама’асе), которые воплощают заповеди в жизни. Он пишет не книгу мудрости, но лишь «стимулирует», «подстрекает» (дирбунот) к поиску истины[226]. Почти каждая проповедь начинается со стиха из Книги Притчей, поэтому в «Стрекале» можно видеть продолжение проекта по комментированию приписывавшихся Соломону текстов, который был начат Шмуэлем ибн Тиббоном[227]. Но его значение в истории идей может быть выражено яснее: это первый развернутый комментарий на «Путеводитель растерянных», размышление над которым на протяжении столетий станет одной из столбовых дорог еврейской философии.

В пространном предисловии к «Стрекалу» можно найти следующие слова: «Цель моей книги только в том, чтобы изложить то немногое, касающееся наук, чему я научился у названного выше мудреца (Шмуэля ибн Тиббона. — О. В.) и что я слышал из уст великого христианского мудреца (хахам) Михаила (Скота. — О. В.), с которым я был связан некоторое время. Когда в разговоре возникал какой-нибудь библейский стих, он предлагал его ученое объяснение. Я принимал толкование и записывал под его именем, потому что в мои намерения не входило хвастаться взятой взаймы одеждой, чтобы приобрести славу ученого. И меня не следует критиковать и презирать за то, что я цитирую его, не принадлежащего к нашему народу. Вещи нужно анализировать сами по себе, и не важно, кто именно высказывается о них»[228].

Здесь выражена смелая интеллектуальная и религиозная позиция, в истории средневековой еврейской мысли встречающаяся так же редко, как и в христианской. Такое сотрудничество стало возможно, как мне кажется, благодаря посреднической и как бы «прикрывающей» роли Фридриха II. В 1240 году в Париже под председательством епископа Парижа Гильома Овернского и в присутствии королевы Бланки Кастильской, матери Людовика IX, прошел диспут между францисканцами и четырьмя иудейскими учеными, на котором евреям пришлось оправдывать Талмуд против обвинений в ереси по отношению к христианству. В результате многочисленные конфискованные экземпляры Талмуда были публично сожжены. Публичные иудео-христианские диспуты еще вовсе не свидетельствовали о взаимопонимании, напротив, в XIII веке напряженность и агрессивность полемики усилилась[229].

Анатоли с уважением отзывается о Скоте, скорее всего, он относился к нему как к своему покровителю и отчасти наставнику. Он последовательно цитирует его мнения, чаще всего не высказывая собственного суждения. Эта подчеркнутая объективность в передаче чужих мыслей для нас особенно ценна, она увеличивает наши шансы услышать реальные неслиянные голоса той эпохи[230]. Комментарии шотландского астролога на библейские пассажи (всего их двадцать один) очень кратки. «Стрекало» не было задумано как философский трактат, изложение в нем действительно не отличается стройной структурой — тем проще было включить в него в виде вкраплений идеи христианского мыслителя, которые, на самом деле, могли импонировать автору.

Возьмем в качестве примера изложение Книги Притчей Соломоновых: «Соверши дела твои вне дома, окончи их на поле твоем, и потом устрояй и дом твой» (23, 27). Анатоли понимает эту фразу как символическое разделение наук, где работа в поле означает изучение наук о природе, которое подготавливает к строительству дома — метафизики, науки о божественном, цели всякого познания. Михаил Скот предлагал этическое прочтение: работа в поле есть соблюдение правил поведения, далее, развивая в себе добрые качества, можно достичь мудрости. Нюансы двух толкований от нас не ускользнут: Анатоли настаивает, казалось бы, на чисто интеллектуальном аспекте философского пути человека, от физики к метафизике (т. е. буквально к «тому, что после физики»), в то время как Скот говорит о моральной готовности человека к научным занятиям. Однако Анатоли мысль христианского мыслителя должна была импонировать, поскольку отвечала его убеждению, что высшей мудростью для индивида является глубокое знание Торы[231].

Толкуя известный в экзегетике сон Иакова о лестнице в небеса (Быт. 28, 12), Анатоли ставит рядом толкования Маймонида и Скота. Для первого лестница символизирует, кажется, ступени пророческого прозрения; для второго — ступени познания, поскольку пророки иногда именно в снах и видениях узнают то, чего не знали раньше. Автор приходит к двоякому выводу, согласовывая оба авторитета, в общем-то не слишком расходящихся в этом вопросе: «Вполне вероятно, что в символе лестницы содержатся оба смысла, познание и пророчество»[232]. Михаил Скот был в целом оптимистом в познании природы, но он не сомневался, что божественное знание, приближение к познанию божества, могло быть даровано только святым и пророкам, и вполне серьезно относился к видениям и снам. У Анатоли он еще раз сравнивает обычное чувственное познание «извне» с ненормальным, пророческим познанием, «изнутри», когда разум «изливается» на воображение. Отсюда, считает Скот, тот страх, который испытывали ветхозаветные пророки в моменты прозрений[233]. В то же время Анатоли, как и многим его современникам среди христиан, импонировала идея построения иерархической схемы наук. Этот диалог между христианином и иудеем на тему видений, снов и пророчеств особенно интересен, поскольку в обеих религиях они имели огромное значение[234].

Один из пассажей Маймонида вновь возвращает нас к вопросу о вечности мира, на котором мы уже останавливались. Маймонид рассматривает вопрос из «Пиркей» раввина Элиезера Великого: «Из чего была создана земля?» Бог взял снега от подножия Трона Славы и бросил его, как и сказано: «Ибо снегу он говорит: будь землей» (Иов 37, 6)[235]. Уже для Маймонида это вопрос, «смущающий веру богослова, ученого»[236]. Основываясь на мнении раввина-талмудиста, он отстаивает идею о двух различных материях — небесной и земной и в то же время, в аристотелевском ключе, проводит аналогию между белизной, снегом и первоматерией. Анатоли приводит также мнение Фридриха II, который, похоже, участвовал в этой дискуссии: «Наш государь король Фридрих объяснил причину, по которой мудрец использовал слово «снег» для обозначения первоначальной материи: снег белый, а все белое может приобретать любой другой цвет. Так же и первоначальная материя может принимать все формы. Мудрец поэтому сравнивает ее со снегом, названным у Маймонида “нечто подобное работе из чистого сапфира” (Исх. 24, 10)»[237]. Михаил Скот возражал: место из Книги Исход намекает на девятую сферу, простую, хрустальную, лишенную звезд. И в этом для него смысл стихов Иезекииля: «Вид колес был как цвет камня топаз» (Иез. 1, 16; 10, 9)[238]. Это мнение и Маймонида, который цитирует арамейское толкование Онкела на Исх. 24, 10: «И под Троном Славы нечто подобное работе из чистого сапфира»[239]. Таким образом, Михаил Скот предлагает своего рода астрологическое прочтение обсуждавшегося ветхозаветного текста. Буквально на следующей странице Анатоли приводит его небольшое популярное объяснение сути астрологии, где все видоизменения, происходящие в подлунном мире, выводятся из того простого факта, что «Бог дал небесам власть над землей, поэтому живущее на земле следует понимать согласно тому, что происходит на небе»[240]. Такие «научно-популярные» пояснения для простецов мы не раз встретим на страницах собственного сочинения Михаила Скота, создававшегося в те самые годы.

Перед нами, судя по всему, правдивая передача спора между представителями двух религий. Спор, как это было свойственно для иудео-христианской полемики на протяжении всего Средневековья, разворачивается по актуальному вопросу на основе общего священного текста. Интересно, что «Путеводитель растерянных» приводит к единому мнению христианина Михаила Скота и иудея Анатоли, не соглашающегося с неоплатоническим, по сути дела, представлением Фридриха II о существовании единой материи для всего мироздания. Если император пытается свести Творение к физическим законам, то уже для Маймонида, а вслед за ним и для участников придворной дискуссии, это неприемлемо[241]. Отметим, однако, свободный характер устного спора, в котором ученые не соглашаются с монархом.

Спор о первоначальной материи находит отклик в Прологе к «Мельфийским конституциям», где говорится, что при сотворении мира «первоначальная материя при помощи наилучшей природы воплотилась в образы вещей». Видимо, не случайно именно здесь в повествовании Анатоли возникает голос монарха. Как ни странно, никто не заметил очевидной связи между этой самой materia primordialis в «Мельфийских конституциях» и в маймонидовском пассаже, обсуждавшемся в начале 1230-х годов в Великой курии[242]. Император, готовый в дружеском кругу, «дома», выслушать все точки зрения, в законодательстве, естественно, выражает волю законодателя, в соответствующем высокой задаче высоком стиле, ритмизованной прозой. Как и во многих культурных начинаниях Фридриха II, отражение его мировоззрения в политическом контексте «Мельфийских конституций» имело определенное провокационное значение. Вот в чем связь такого частного мероприятия, как ученый спор при дворе, и политической жизни Сицилийского королевства, взаимоотношений Империи и папства.

Еще один вопрос, обсуждение которого описано у того же Анатоли, может быть интересен в нашем исследовании: «Наш государь, великий король, император Фридрих, да продлятся дни его, объяснил, почему Бог приказал делать жертвоприношения крупного рогатого скота, баранов и коз, но не диких животных. Цель жертвоприношения — дар Богу. А человек не может принести в дар то, что ему самому не принадлежит. Большие и малые домашние животные принадлежат их хозяевам, которые их старательно выращивали или же купили. Дикие звери, напротив, живут на воле в пустыне, у них нет хозяина, и никто не трудился ради них. Они никому не принадлежат, и Бог не велел приносить их на алтарь. Доказательство истинности этого объяснения следующее: тот, у кого не было средств на скот, должен был жертвовать дворовую птицу, голубей или горлиц, ибо тогда их выращивали дома»[243].

Зачем императору понадобились чужие коровы? В двух еврейских рукописях начала XIV века, содержащих сочинения Калонимоса бен Калонимоса, придворного короля Роберта Неаполитанского, и Давида бен Шломо Йедидийи из Вероны, Фридриху II приписывается толкование очистительного ритуального сжигания рыжей телицы (Числ. 19). Император там удивляется, что об этом ничего не говорится у Маймонида. После этого он ссылается на некую «Книгу индийских мудрецов», в которой описывается подобное сжигание рыжего льва. По его мнению, «Князь пророков (Моисей. — О. В.) взял телицу потому, что охотиться на льва слишком опасно, но еще потому, что знак тельца следует за знаком льва[244], и ни одно животное кроме льва не может сравниться с ним в силе. Моисей взял рыжую телицу как средство очищения так же, как это делали египетские знахари для очищения женщин. Тем самым Моисей хотел изменить саму природу действия, момент его проведения и знак зодиака, при котором это происходило, дабы жертвы не приносились более идолам»[245].

Фридрих II, кажется, понял одну из основных целей «Путеводителя»: разъяснить разумными доводами смысл Закона, заповедей и некоторых обрядов. Маймонид различал два типа заповедей. Те, полезность которых очевидна, называются «мишпатим». Те же, чье значение не столь очевидно, называются «хуким». Комментируя Втор. 32, 47, еврейский мыслитель пишет: «Этот закон небесполезен, и если в каких-то случаях вам кажется, что это не так, то вина на вас. Ты знаком с распространенным у нас преданием, что Соломон знал значение всех заповедей, кроме тех, что касаются рыжей телицы. Ты знаешь также мнение ученых о том, что Бог скрыл смысл заповедей для того, чтобы ими не пренебрегали, как это произошло с Соломоном в отношении трех заповедей, значение которых разъяснено»[246].

Маймонид писал для колеблющихся, заблудших, неуверенных, сомневающихся, растерянных: «невухим». Для тех, кто хотел познать и понять разумом устои религии, оставаясь верными ей. «Путеводитель», в отличие от других его сочинений — медицинских, юридических, философских, — рассчитан на образованных читателей, умевших многократно анализировать одни и те же тексты. Маймонид обращался к идеальному ученику: «Оказавшись запертым на узкой арене и не находя иного способа правильно преподать истину иначе, как таким способом, который подойдет лишь одному возвышенному человеку, но вызовет недовольство десяти тысяч невежд, я предпочту, не обращая внимания на оскорбления толпы, говорить с ним одним, чтобы вызволить его из затруднения, в котором он оказался, указать ему путь освобождения, путь к совершенству и покою»[247].

Таким был, конечно, Анатоли. Но и Фридрих II, пусть христианин, должен был быть если не внимательным читателем (ибо еще не существовало латинского перевода «Путеводителя»), то внимательным слушателем и аналитиком учения и метода Маймонида. Он явно был из «сомневающихся», если не из «растерянных». И уж точно из talmidim, то есть нуждающихся в обучении, ожидающих поучения. Мы не раз слышали его вопросы, вызванные желанием понять — не отбросить — учения и законы, над которыми размышляли его современники. Его законодательство стоит на том же желании: разумно реорганизовать жизнь своих подданных, подвергнув исправлению обычаи прежних времен с оглядкой на римское право.

Интересно, что свою критику Маймонида император основывает на некой книге «индийских мудрецов», вроде бы неизвестной еврейскому мыслителю. За этими «индийскими мудрецами», однако, вполне могли скрываться какие-то сабейские тексты из Харрана, ибо именно через них индийская астрологическая, магическая и религиозная литература проникала в арабский интеллектуальный мир, а через него — к христианам. Тем самым Фридрих II, любивший дискуссии, решил выступить против нового авторитета иудеев с его же собственным оружием, ибо Маймонид объяснял смысл заповедей и ритуалов, составлявших нерв религиозной жизни иудеев, противопоставляя их идолопоклонству ближневосточных сабеев. «Путеводитель» говорит, что когда-то их религия была распространена повсеместно, но и ныне (т. е. в конце XII века) она по-прежнему жива, и многие, следуя ей, воздают культ звездам[248]. В течение веков многие иудеи верили в могущество звезд, но их религия была построена на идее завета, т. е. исключительной связи между Всевышним и Его народом. Эта связь как бы спасала иудея от тирании звезд, от которой страдали другие народы. Именно поэтому критика астрологических доктрин в «Путеводителе» и в других известных еврейских философских текстах не слишком развита. Некоторые мыслители, в частности Авраам ибн Эзра, относились к ним со вниманием и симпатией.

Литературу сабеев в арабских переводах Маймонид знал неплохо, но с середины XII века, разными путями и прежде всего через Толедо, она начала проникать и на Запад. Фридриху II, например, стал известен, правда, несколько позже описываемых событий, довольно авторитетный сборник таких текстов, известный под названием «Книга девяти судей», Liber novem judicum. Ее привез с Ближнего Востока Феодор Антиохийский, придворный философ и переводчик императора. Знали здесь и герметическую литературу, также связанную с наследием Индии и Харрана[249].

Но что с коровами? Интерес императора к иудейским жертвоприношениям останется непонятным, если не знать, что в 1236 году в Германии распространились слухи о «ритуальных убийствах» евреями христианских детей. Это дало повод для погромов и гонений. Анналы расходятся в деталях, но все рассказывают о «скандальной» роли в этом конфликте верховного судьи, Фридриха II, который был, по общему мнению, подкуплен преступниками. Когда в эльзасскую резиденцию Хагенау ему принесли тела убитых семилетних детей, «император сказал: Если они мертвые, идите и похороните их, на большее они не сгодятся. Услышав это, христиане удалились в смятении. Тем самым злосчастный император доказал всем свою неверность: иудеев с миром отпустили, а христиане не добились правосудия за столь нечестивое злодеяние»[250].

Фридрих II действительно выступил судьей, о чем повествует официальный диплом Великой курии: «Основываясь на авторитете многочисленных книг, которые изучило наше величество, мы признали невиновность иудеев доказанной на разумных основаниях. … Для удовлетворения грубого народа и в неменьшей степени руководствуясь принципами права, по нашему усмотрению и здравому совету князей, магнатов, знати, аббатов и клира, при их полном на то согласии, мы отправили ко всем западным королям специальных посланников, чтобы они прислали к нам как можно больше крещеных иудеев, разбирающихся в иудейском учении. Они долго пребывали у нас при дворе. Мы держали их, чтобы дознаться истины, чтобы они провели тщательное расследование и сообщили нам в связи с тем, что у иудеев еще сохранилось это суждение о человеческой крови, ведущее, наверное, к другим преступлениям, не могло ли оно завлечь иудеев на совершение этого злодеяния»[251].

Фридрих II не побоялся пойти на конфликт с общественным мнением и проявить терпимость, с точки зрения современников предосудительную и возможно, небескорыстную. Как ни странно, этот диплом возымел и позитивное воздействие на Германию, и даже папа Иннокентий IV в 1247 году цитировал его одобрительно[252]. Еще интереснее, что он проводит своего рода научную подготовку к этому суду: чтение книг, обсуждение, возможно, с участием самого императора, спорных мест с иудеями и придворными интеллектуалами. В этом эпизоде очень четко проявилось единство ученого и политика, несмотря на то что политический манифест, которым был суд над иудеями, как и многие другие начинания императора, кто-то понял превратно и в конце концов обратил против него. Не следует, правда, думать, что, оправдывая иудеев, Фридрих II порывал с обычаями своих современников — иудеи традиционно пользовались покровительством и церковных и светских властей. Для Штауфена поддержка иноверцев выражала и материальные интересы казны, и интеллектуальную открытость правящей элиты, и представления Великой курии о защитной функции власти. Тем самым власть, защищая слабых, верно следовала кодексу феодальной морали. В отличие от других регионов Европы, иудеи получили от Фридриха II статус «слуг императорской палаты» и подчинялись непосредственно Великой курии[253].

В начале 1230-х годов Иехуда бен-Шломо ха-Кохен, совсем еще молодой ученый (ему было не более восемнадцати лет), написал «Очерк науки». Тогда он начал дискутировать с философами Фридриха II о проблемах геометрии и астрономии. В этом сочинении есть такой пассаж: «Когда эти решения представили императору Фридриху, да возвеличится слава его, он очень обрадовался тем ответам, которые я дал тому, кто претендовал на то, что он придворный философ. Между нами было еще много споров по многим проблемам, много вопросов и ответов, но я больше не буду излагать их в этой книге. Переписка продолжалась десять лет, и я приезжал в страну императора, видел мудрость его деяний, его ученых, его писцов, его старцев, его судей, его начальников, мясо его стола и жилища его слуг»[254].

Еврейский ученый Моше бен-Шломо из Салерно, около 1250 года живший в Неаполе, составил итальянско-еврейский философский словарь для еврейского перевода «Путеводителя расстерянных», сделанного Шмуэлем ибн Тиббоном. Здесь еврейские слова записаны латинскими буквами. Известно, что он работал с Николаем из Джовинаццо и неаполитанскими доминиканцами, поскольку он цитирует их в своем комментарии на «Путеводитель». Для описания своего сотрудничества с доминиканцем Моше Салернский использует тот же термин, что и Анатоли по отношению к Михаилу Скоту: ha-haham she-hithabbarti immo, «мудрец, с которым я объединился». Значит ли это, что такое сотрудничество вошло в норму при курии, — большой вопрос[255].

Здесь, как и в предыдущих текстах, мы встречаем свидетельства плодотворных дискуссий по вопросам экзегетики между христианами и иудеями: «Знай, читатель, что до сего момента я говорил с болью и гневом. Однажды я читал эту главу (начало «Путеводителя растерянных» — О. В.) с ученым, с которым я был связан — его имя Николай из Джовинаццо, — и он сказал мне: “Я не понимаю, с кем Маймонид полемизирует в первой книге и почему он считает необходимым объяснять омонимические, метафорические и двусмысленные термины, применяемые в Библии по отношению к Богу. Христианские ученые согласны в том, что у Бога нет тела, так же думают и мусульмане… Это очевидно для настоящих философов”. Тогда мне пришлось против своей воли ответить ему, что, наверное, Моисей обращался к кому-нибудь из наших единоверцев»[256]. Много раз он ссылается на мнения христиан, высказанные ими при сопоставлении латинского и еврейского переводов «Путеводителя растерянных». Среди прочих Моше с уважением упоминает и Петра Ирландского, преподававшего scientia naturalis в Неаполитанском университете и числившего среди своих учеников Фому Аквинского. Несомненно, именно в эти годы, присутствуя на устных диспутах, Фома познакомился с «Путеводителем», легшим в основу его собственного аристотелевского синтеза[257].

Представленные здесь тексты позволяют говорить о существовании как письменных, так и устных контактов иудеев и христиан при сицилийском дворе. Возникает вопрос, на каком языке они происходили? Вполне вероятно, что на местном вольгаре, который в Великой курии приобрел значение языка культуры наряду с традиционной латынью. Кроме того, как мы видели, в определенном объеме использовалась и традиционная и более удобная для христианских ученых латынь. Это был диалог людей, принадлежавших к двум разным культурно-религиозным традициям, но обе эти традиции для них важны и достойны изучения. Основой сопоставления могли быть и общие корни в Ветхом Завете, и связь с греческой и арабской философией. Поиск общего интеллектуального языка, конечно, оставлял место и традиционной религиозной полемике, отстаиванию важнейших постулатов своей религии перед лицом оппонента.

Остается, однако, нерешенным вопрос, насколько хорошо при сицилийском дворе были известны еврейские тексты, прежде всего сочинения Маймонида? Существовал ли латинский перевод «Путеводителя» до 1250 года? Если был, знал ли его Фридрих II? Или только — что все же более вероятно — из бесед[258]? Был ли научный диалог христиан и иудеев лишь политическим решением императора, призванным поднять престиж его власти[259], или он отражал реальные интересы императора и его придворных? Ясно одно: внимание к «Путеводителю» отнюдь не случайно именно потому, что этот текст предлагал ключ к политическому и научному применению аристотелизма без ущерба для истин Откровения. В этом Маймонид выгодно отличался от своего современника, второго великого андалусийца — Аверроэса.

В 1226 году, после очередного раунда борьбы с североитальянскими коммунами, Фридрих II возвращался на юг. По пути он остановился в своем дворце в гибеллинской Пизе. Воспользовавшись случаем, придворный философ Иоанн Палермский привел ко двору к тому времени уже знаменитого математика Леонардо Фибоначчи. Леонардо был сыном коммунального писца и счетовода, работавшего в Беджайе (совр. Алжир). Благодаря коммерческим связям ему удалось побывать на Востоке, где он познакомился с достижениями арабских математиков, учился работать с абаком и, главное, с индийской системой цифр, о чем, по счастью, сам рассказал[260]. Коммунальная бухгалтерия была достаточно консервативной, и говорить о немедленном внедрении индийских цифр в связи с работами Леонардо не приходится. Это типичный пример запаздывания развития общества по отношению к великим открытиям. Не случайно бухгалтером коммуны был именно Боначчо, а не его сын-математик, который, кажется, имел в городе репутацию не слишком серьезного человека, судя по прозвищу «бездельник» (bighellone, bigollo), зафиксированному в рукописях с его сочинениями. Однако к моменту встречи с императором он уже опубликовал первую версию объемного «Абака» (Liber abaci, 1202) и в узком кругу знатоков, видимо, ценился.

О чем же могли говорить император с математиком?

Среди малых произведений Леонардо есть сочинение по арифметике и геометрии, озаглавленное «Цветок» (Flos)[261]. Оно посвящено Раньеро Капоччи, кардиналу-диакону церкви Санта-Мария-ин-Космедин в Риме, одному из инициаторов низложения Фридриха II в 1245 году. Раньеро был родом из Витербо, города в Лацио, стратегически важного для папства. Будучи легатом, он организовал восстание горожан против императора в 1243 году, именно его острому перу принадлежат особенно ядовитые антиштауфеновские памфлеты[262]. В этом контексте особенно примечательно, что вслед за посвящением кардиналу Леонардо обращается во втором лице единственного числа к императору и рассказывает, как в присутствии Фридриха II, во дворце, философ Иоанн Палермский обсуждал с ним многочисленные вопросы геометрии и арифметики.

Этот Иоанн Палермский заслужил не только уважение одного из крупнейших математиков Средневековья, но и, судя по всему, титул придворного философа императора. Точных биографических сведений о нем мало. В 1240 году его послали в Тунис, но в последний момент заменили из-за болезни другим крупным придворным «арабистом» — Феодором Антиохийским. Скорее всего, Феодор и Иоанн были знакомы[263]. На сегодняшний день известно лишь одно сочинение Иоанна Палермского, трактат об асимптотах: «О двух линиях, приближающихся друг к другу и никогда не соприкасающихся». Хотя Иоанн не говорит, что это не его сочинение, на самом деле перед нами перевод неизвестного арабского текста, возникшего, видимо, в X–XI веках[264]. Здесь отразилась эпистемологическая проблематика знаменитого геометрического парадокса о существовании вещей, которые могут быть доказаны с помощью разума, но недоступны воображению. Она восходит по крайней мере к эпохе Гемина (I век до н. э.) и зафиксирована уже в комментарии Прокла на первую книгу евклидовых «Начал».

В трактате, переведенном Иоанном, средневековый читатель мог найти первое разъяснение асимптотических качеств гиперболы без применения оптики, хотя ни слово «асимптота», ни «гипербола» здесь еще не используются. Пять разбираемых здесь задач восходят к античному источнику, использованному довольно свободно: это «Конические разрезы» Аполлония Пергского. «О двух линиях» оказал определенное влияние на науку позднего Средневековья, особенно в области изучения конических разрезов. Нам, однако, важно, что в Иоанне мы находим того, кто знал арабскую математику из первых рук, как и Леонардо. Он мог быть одним из тех, кто подсказывал Фридриху II каверзные вопросы, рассылавшиеся по странам ислама.

Как объяснить, что перевод был осуществлен именно философом Фридриха II? Гад Фройденталь находит один из источников Иоанна Палермского в «Путеводителе растерянных», где проблема асимптоты цитируется, чтобы продемонстрировать, что воображение не является отличительной чертой человека и что оно не является актом мышления (I, 73). Маймонид ссылался на точную формулировку интересующего нас трактата, с которым он был знаком в арабском оригинале, хотя в его распоряжении могли быть «Конические разрезы» Аполлония. Фройденталь считает, что «Путеводитель» был переведен на латынь на основании еврейского перевода Йехуды аль-Харизи (1205–1213) при дворе Фридриха II и что этот перевод наряду с популяризацией аверроизма входил в программу идеологической борьбы против папства. Гипотеза выглядит привлекательной, поскольку «Путеводитель» был публично сожжен инквизицией в Монпелье в 1230-х годах, незадолго до подобного же осуждения Талмуда. Тем самым Церковь хотела преподать зримый и ощутимый урок тем еврейским общинам, которые сам Маймонид на закате своих дней назвал своими духовными наследниками, «единственными сыновьями Закона»[265].

В такой ситуации Фридрих II действительно мог среагировать в своем стиле. Правда, перевод «Путеводителя» мог возникнуть не только при дворе, но и в Провансе, оказавшемся если не во власти, то в сфере влияния ревностных инквизиторов. Мы уже видели, что Маймонид входил в круг интересов придворной интеллектуальной элиты, так же как и математика, геометрия и связанные с ними более общие философские проблемы[266]. В подкрепление этой гипотезы следует сказать, что сожжением «Путеводителя» руководил вовсе не мракобес, а крупный, но до сих пор мало знакомый историкам богослов Роланд Кремонский, которого знали и ценили в Великой курии. Он был первым доминиканцем, получившим богословскую кафедру в Парижском университете в 1229 году, — т. е. ключевую кафедру в переломный момент истории важнейшего научного центра. Возможно, что он не только стремился бороться с наследием Маймонида, но и неплохо его знал[267].

Теперь вернемся к пизанцу. Среди задач, обсуждавшихся во дворце, он упоминает, в частности, следующую: «Нужно найти квадрат числа, которое, при прибавлении или вычитании пяти, образовывало бы также квадрат какого-то числа». Оперируя рациональными числами, Леонардо дает магистру Иоанну такое решение: 11+2/3+1/144 является квадратом 3+1/4+1/6. Если прибавить к этому последнему 5, получится квадрат числа 4+1/12, если отнять из него 5, получится квадрат 2+1/3+1/4[268]. После предложенного решения следует интересное для нас добавление: «Поскольку я много размышлял, где можно было бы найти решение этой задачи… я собрал весь материал и написал книжечку к вящей славе Вашего величества. Я назвал ее “Книжкой о квадратах”, в ней содержатся расчеты и доказательства, геометрические решения этой задачи, а также решения многих других задач. Ваша безмерность сможет получить ее, если Ваше величество того пожелает»[269].

Предлагая решение другой задачи Иоанна Палермского (x³+2x²+10x = 20), Леонардо вынужден прибегнуть к приблизительному ответу[270]. Можно было бы привести еще несколько подобных примеров, обсуждавшихся в Пизе. После отъезда императора их общение продолжалось в переписке, о чем свидетельствуют ответы математика на заданные ему вопросы[271]. Это общение было, судя по всему, достаточно активным: пизанец, как мы видели, посвятил Фридриху II «Книжку о квадратных числах». В 1228 году он по просьбе Михаила Скота послал ему пересмотренный вариант «Книги об абаке». При этом он упоминает также свою книгу «Практика геометрии» (De practica geometriae) как добавление к этому введению в систему индийских цифр. Леонардо считает начертательную геометрию (demonstrationibus que figuris geometricis fiunt) неотъемлемой частью арифметики (de numero doctrina). Он утверждает, что в честь Михаила «и к общей пользе» он «тщательно проанализировал книгу, добавил полезное и убрал лишнее». Завершая посвящение, он показывает, насколько высоко он ставит научный авторитет Скота: «Если в сочинении обнаружатся недостатки или ошибки, я вверяю их вашим исправлениям»[272].

В том же «Цветке» мы находим письмо Леонардо к другому придворному Фридриха II, Феодору Антиохийскому. В посвящении говорится, что он написал это письмо о некоторых арифметических вопросах «по настоятельным просьбам одного очень близкого друга, хотевшего, чтобы я предложил ему способ решения проблем, касающихся птиц и им подобных»[273]. Восхваляя Феодора как «великого философа императорского двора», он уверяет его в том, что тот найдет нужную ему «пищу» не только о птицах, но и «всякие мелочи насчет денежных расчетов». Феодор появился при дворе около 1236 года. В 1240 году, во время осады Фаэнцы, он закончил заказанный императором перевод арабского трактата о соколиной охоте, вошедший в историю как Moamin. Примерно в это время пизанский математик, видимо, и обратился с письмом к придворному философу. В нем мы имеем, таким образом, свидетельство совместной работы Фридриха II и Феодора Антиохийского над «Книгой об искусстве соколиной охоты», о которой речь пойдет ниже. И к этой работе подключались силы крупнейших ученых, каким был Леонардо. Это подтверждается тем, что конкретные вопросы были сформулированы в той самой просьбе Феодора, на которую ссылается Фибоначчи.

Леонардо предстает перед нами хорошо знакомым с интеллектуальной жизнью при штауфеновском дворе, «членом-корреспондентом» этого кружка. В основе же этого сотрудничества лежала принципиальная открытость Фридриха II для устного научного спора, развернувшегося в пизанском дворце. Несомненно, уже в 1220-е годы он сумел различить в Леонардо ту страсть к спорам, disputationis conflictum, о которой математик писал в автобиографических заметках и к которой император сам был привержен с детства. Интерес Фридриха II к математике следует связать и с его интересом к астрологии, и с политическим практицизмом. Ибо, как правильно отмечалось, успех математики в XII–XIII веках был обусловлен и надобностями коммерции и управления, и взлетом астрологии, связанной с самыми сложными математическими расчетами, какие на Западе в то время знали[274]. Не следует забывать также, что уже в XII веке в Сицилии были переведены «Начала» и «Оптика» Евклида, «Альмагест», а последний, вполне вероятно, обсуждался с Анатоли, переводившим его с арабского на иврит.

Реакция на появление императора в Палестине и освобождение, пусть и временное, святынь, не ограничилась возмущением Римской курии. Немецкий каноник из Пассау Марквард фон Рид оказался свидетелем въезда государя в Иерусалим и посвятил этому событию стихотворение в 57 строк гекзаметром[275]. Вначале читателю раскрываются обстоятельства: в 1229 год от Рождества Христова, при пастырстве Григория IX, на десятый год императорского правления Фридриха II без пролития крови освобождена для христиан земля Гроба Господня. Затем событию придается вселенский масштаб:

Поскольку поэт — юрист, для него водворение в городе законного государя означает и приход нелицемерного правосудия, оно и воспевается в следующих строках. Завершается поэма на песенный лад, с нечетким метром и плавающей рифмой:

В Силоамском колодце, согласно евангельскому рассказу, умылся исцеленный Иисусом слепой, который после омовения в благословенном источнике прозрел[276]. Марквард верит в обновление времен, приход императора принесет новые чудеса. То, что стихотворение половину текста отводит Всевышнему, половину — Его служителю, тонко обыгрывает их непосредственную связь. И эта простая, на первый взгляд, истина на самом деле существенна, потому что, как мы помним, император-чудотворец и повелитель стихий явился в град Христов под церковным отлучением. Между тем, в стихотворении не найти ничего богохульного, ничего похожего на обожествление. В средневековой иконографии Вход Господний в Иерусалим имел прямую связь с репрезентацией светской власти и часто изображался по аналогии с въездами государей в город. В Палатинской капелле он изображен непосредственно рядом с хорами, на которых во время службы располагалось королевское семейство. Мозаика должна была напоминать монарху о его роли как подражателя Христу, Его наместника. То же — у Маркварда.

Главное, что средневековое общество требовало от светского государя, — мир и правосудие. Норманнский поэт Генрих из Авранша, обращаясь с хвалебной поэмой к Фридриху II, увещевает его не склонять слух к сплетням и «вздохам льстецов», «ибо главное, что требуется от князя, это справедливость», «если нет мира, и князь, и королевство трепещут», «близится гибель народа, опустошение королевства»[277].

Эти два принципа, Pax et justitia, не придуманы Средневековьем, они легли в основу юстиниановского законодательства, одного из важных источников государственной мысли Фридриха II. Другим важным источником представлений о власти служили Писание и наследие Отцов Церкви, в особенности «О Граде Божьем» Августина. Приведу лишь несколько фраз: «Как нет никого, кто отказался бы от радости, так нет никого, кто не хотел бы мира. Те самые, которые желают войн, ничего другого не желают, кроме победы: желают, следовательно, достигнуть посредством войны славного мира. … Ведя войну, всякий добивается мира; но никто, заключая мир, не добивается войны. … Мир града — упорядоченное относительно управления и повиновения согласие граждан. Мир небесного Града самое упорядоченное и единодушное общение в наслаждении Богом и взаимно в Боге. … В доме праведного, живущего верою и находящегося еще в странническом удалении от небесного Града, управляющие служат тем, кем управляют. Ибо управляют они не из желания господствовать, а по обязанности заботиться, и не из гордого своего начальственного положения, а из сострадательной предусмотрительности»[278].

Таковы основные августиновские принципы, которые легли в основу средневековых королевских зерцал и отразились в представлениях о власти при дворе Фридриха II. Они, с одной стороны, требовали всеобщего мира как основного общественного блага, с другой — оправдывали «войну за мир», которая, как показывает история взаимоотношений Фридриха II с североитальянскими коммунами, являлась основным содержанием политики императора в Италии. Непримиримая борьба за право быть «воплощением закона на земле»[279] становится понятной не только в связи с материальными интересами, но и в контексте окрашенных в религиозные тона представлений Фридриха II и его окружения об императорской власти[280].

В средневековой латыни термины «верующий» и «верноподданный» совпадают: fidelis. В документах, исходивших из канцелярии, верность государю обозначалась религиозными терминами: верности свойственны «рвение», «чистота», «постоянство», «заслуги» (zelus fidei, fidei puritas et constantia, meritum fidei). Восстание или сопротивление, в свою очередь, «преступление против религии», religiosa transgressio, следовательно, политическая и религиозная ересь нуждается либо в излечении, либо в искоренении во имя общего мира, за который он в ответственности перед Богом и людьми. В этой связи становятся понятными слова, которые современники приписывали Фридриху II, о том, что, даже если он одной ногой будет стоять в аду, он вернется, чтобы наказать непокорных жителей Витербо, восставших в 1243 году[281]. Правоверие и верность государю понимаются в пропаганде как различные выражения одной и той же реальности, одного и того же чувства. Тем самым светская власть брала на себя немалую частицу святости, полагавшейся Церкви[282].

Главным воплощением представлений о власти при дворе Фридриха II стали конституции, изданные в 1231 году в городе Мельфи. Их принято называть «Мельфийскими», реже — Liber augustalis, то есть «Книгой Августа». Но официально этот свод бытовавших в Сицилийском королевстве норм и новелл 1220-х годов назывался просто «санкциями» или «установлениями», constitutiones. Возможно, император не хотел, чтобы в сознании подданных отпечаталось специальное обозначение законов, но хотел подчеркнуть, что они исходят исключительно от персоны императора и только через него имеют силу[283].

Особый интерес для нас представляет пролог (prooemium) к «Мельфийским конституциям». Он хорошо известен в истории правовой и, отчасти, философской мысли, но по-прежнему вызывает большие проблемы как при истолковании, так и при переводе. 30 лет назад, занявшись Фридрихом II, я начал с перевода этого текста, но по тысяче причин до сих пор не опубликовал его целиком — исправляю вопиющее недоразумение. Прислушаемся к чеканному ритму этой удивительной прозы[284].

«Фридрих, августейший император, король Италии, Сицилии, Иерусалима, Арелата, счастливый благочестивый победитель и триумфатор.

Когда по Божественному провидению утвердилось устройство мира и первозданная материя при помощи наилучшей природы воплотилась в образы творений, предвидевший то, чему надлежало свершиться, обдумывал сотворенное и представил все обдуманное. По тщательном размышлении Он решил, что человек, венец творения, созданный по образу Его и по подобию, которого Он лишь ненамного умалил пред ангелами, будет владычествовать над всякой тварью в подлунном мире. Он вдунул в него жизнь, восприяв из праха земного, и, венчав короною чести и славы, дал ему жену и подругу от плоти его. И Он украсил их первородным правом, сотворив обоих бессмертными, но установил для них некий закон. Поскольку они, жестоковыйные, отказались исполнять его, осудив их за преступление, Он лишил их бессмертия, которым наделил в начале.

Однако чтобы Божественное милосердие не изменило целиком — разрушительно и внезапно — то, что перед тем сотворило, чтобы за разрушением человеческого образа не последовала гибель всего остального, и тем самым подданные не лишились бы главы, а их служба не стала бы тщетной, Он наполнил землю смертными от семени их и подчинил ее им. Они знали о наказании праотца и, поскольку порок от Грехопадения предков перешел и на них, воспылали друг к другу взаимной ненавистью и разделили между собой общие по естественному праву владения. Человек, которого Бог сотворил праведным и простым, не преминул вмешаться в раздоры.

Итак, по естественной необходимости и по вдохновению Божественного провидения у народов появились государи, чтобы карать злодеяния, вершить право жизни и смерти и определять для каждого его жребий, судьбу и положение, как некие исполнители божественного приговора. Дабы они могли наилучшим образом отдать отчет за доверенное им владение, Царь царей и Князь князей требует от них не позволять отступникам скрытым коварством пятнать святую Церковь, мать христианской религии, которую они должны защищать от нападения врагов силой светского меча. Умиротворив народы, они должны хранить мир и правосудие, которые нежно любят друг друга подобно двум братьям.

Только десница Божественного всемогущества в упование людей вознесла нас на трон Римской империи и украсила инсигниями других королевств. Желая воздать вверенные нам многочисленные таланты Богу живому, из благоговения перед Иисусом Христом, от которого мы получили всё, что ныне имеем, мы решили, заботясь о правосудии и создавая законы, обратить внимание прежде всего на ту часть подвластных нам земель, которая, как известно, в настоящее время особенно нуждается в правосудии.

Сицилийское королевство, драгоценное наследие нашего величества, до настоящего времени было охвачено волнениями, во многом из-за слабости нашего возраста, во многом из-за нашего отсутствия. Поэтому мы посчитали достойным всеми силами позаботиться о его успокоении и воздаянии правосудия. Мы всегда находили наше королевство преданным и готовым к послушанию нашей светлости, хотя некоторые и противились — овцы не из нашей овчарни и не из нашего королевства.

Мы хотим, чтобы эти наши установления были приняты в Сицилийском королевстве. Мы приказываем, чтобы в будущем они неуклонно соблюдались всеми и отменяем устаревшие и противоречащие нашим конституциям законы и обычаи. Мы предписываем, чтобы в наше законодательство были включены все предыдущие установления королей Сицилии и наши, дабы от содержания настоящего корпуса наших конституций нельзя было отнять ни силы, ни авторитета как в суде, так и вне суда».

В этом своде законов многие историки вслед за Эрнстом Канторовичем хотели видеть зарождение современной модели светского государства, поскольку наряду с «божественным провидением» первопричиной появления государства здесь выступила и «естественная необходимость»[285]. Этот тезис был впоследствии пересмотрен: перед нами воплощение традиционного в Средние века политического августинизма, согласно которому власть светского государя существует на земле из-за Грехопадения и призвана, защищая Церковь от ересей, вести народ божий ко спасению[286].

Однако встревоженная реакция Григория IX проявилась еще в процессе подготовки, в которой участвовали и высшие церковные иерархи, приближенные к императору, в частности архиепископ пограничной Капуи, юрист и ритор Яков. Конечно, папу больше всего беспокоила libertas ecclesiae, независимость церкви Сицилийского королевства на всех уровнях. Вряд ли можно считать, что новое законодательство вообще было задумано как вызов папе, цели у Фридриха II были в первую очередь сугубо прагматические. Однако право создавать законы, condere leges, на которое претендовал император, ссылаясь на римскую традицию, еще нужно было доказать Римской курии и обществу в целом. Не стоит сомневаться, что утверждение собственной провиденциальной роли светской власти, regnum, без оглядки на власть духовную, sacerdotium, не могло вызвать одобрения в Курии[287]. Между тем законодатель выразился четко: «только десница Божественного всемогущества», без каких-либо посредников. Тем самым и церковные обряды, во время которых Фридрих получил королевскую и императорскую короны, и вассально-ленная зависимость Сицилийского королевства от Святого престола — все это обойдено молчанием и оказывается как бы вне юридической сферы.

Сами по себе эти притязания не были столь уж новыми в истории взаимоотношений двух властей. Но кроме них опытный глаз куриального интеллектуала сразу мог заметить, что в Прологе к Конституциям речь заходит о «первоначальной материи», materia primordialis. Этот термин активно применялся в толковании Сотворения мира уже в XII веке, например у мыслителей так назывемой Шартрской школы. В нашем прологе некая «наилучшая природа» помогает материи воплотиться в «образы творений»: уже для первого поколения толкователей «Мельфийских конституций» эти первые слова вызывали немалые трудности. Современным исследователям также неясно, какая «лучшая природа» могла, с точки зрения законодателя, наряду с Творцом участвовать в создании мира. Проще всего было рассуждать об ангелах — существах тварных, но все же «не от мира сего» и бестелесных. Близкий Шартру Бернард Сильвестр в середине XII века говорил об «образующей природе» и ввел в свою космогоническую драму специальный персонаж — мудрую Энделихию, «жизнь и светоч вещей». Его современник Гильом Коншский, комментируя платоновский диалог «Тимей», считал, что текучая материя стала основой не «сотворения», но «украшения» мира[288].

Все крупные мыслители XII века подчеркивали свою ортодоксальность, свою приверженность «нашим», как тогда говорили. Но столь же часто они повторяли, что не отвергают ни одного философского мнения, которое помогает искать истину, что нет ни одной ложной секты, которая не обладала бы хотя бы малой долей правды, что в «физических» вопросах можно спорить и со святыми[289]. Их сочинения были призваны поставить новые вопросы, разбудить мысль для поиска естественных причин божественного провидения.

Придворные Фридриха II и он сам были знакомы с этой традицией. Поэтому авторы Пролога не преминули открыто заявить о своей связи с естественнонаучными изысканиями, которые по-прежнему были актуальны в первой половине XIII века. «Первоначальная материя» уже воспринималась в связи с аристотелевской физикой и метафизикой, постепенно, но не без трения, входившей в обращение: речь идет о самом начале рецепции. Влияние аристотелевских libri naturales, включая «Физику», «О душе» и зоологические сочинения, легко себе представить, потому что в эти годы при дворе работал переводчик и астролог Михаил Скот. Но на уровне точных цитат этого все же не докажешь, как и в случае с шартрцами[290]. Вскоре, в конце XIII века, аристотелизм станет философской основой таких политических мыслителей, как Пьер Дюбуа, Эгидий Римский и Данте[291]. По инициативе Великой курии полным ходом шел важнейший и, может быть, неизбежный процесс радикального разделения сфер деятельности Церкви и светской власти, который отныне сопровождался отделением философии от Откровения.

Как и великие достижения Шартра, Толедо и Салерно, Пролог к «Мельфийским конституциям» будоражил ум, но уже на ином уровне и с иными последствиями. Философская культура, пропитанная идеями, восходящими через Шартр к Стое и Академии, поставлена здесь на службу политическим интересам короны, став памятником «саморефлексии» власти. Если существуют естественные причины «подлунного мира» (буквально — «ниже сферы луны»), не менее естественной, то и королевская власть оказывается подчиненной «насущной необходимости», rerum necessitas, а не фильтруемой Церковью небесной «благодати», gratia. Rerum necessitas еще не единственная причина, идеологическая основа власти, как это казалось Канторовичу, искавшему в средневековой империи истоки представлений о политическом суверенитете[292]. Но чуткий к научным новинкам Фридрих II знал, что могло вызвать недовольство и ревность Рима и подчеркнуть независимость сицилийского престола, формально лена римского понтифика со времен его матери, королевы Констанции. Законодатель, говорящий о попранной человеческими пороками изначальной гармонии вселенной, на самом деле ни много ни мало повторяет жест Творца[293].

Неслучаен и возвышенный стиль пролога: это ритмизованная проза, подчиненная строгим законам так называемого cursus. Ей мастерски пользовались те же поэты и мыслители XII века, Бернард Сильвестр и Алан Лилльский. Она же служила официальным языком папской дипломатии и папского законодательства. Этот стиль — тоже жест саморепрезентации власти, жест, говорящий, возможно, о тенденции к сознательному усложнению и утяжелению языка политической коммуникации[294]. Один из источников такого странного на первый взгляд хода мысли — в университетской риторике того времени. Он хорошо виден, например, в «Подсвечнике» (Candelabrum) магистра Бене, которого Фридрих II приглашал преподавать в Неаполе, но, кажется, безуспешно[295]. Однако стилистическая тяжеловесность, осознававшаяся и современниками, воспринималась не как препятствие для выражения какой-то мысли, но как средство придать этой мысли новую весомость, торжественность и в конечном итоге непререкаемость. Неслучайно тот же самый cursus применяется во всех новеллах «Мельфийских конституций». Фридрих II, основав Неаполитанский университет и располагая отличными риторическими школами в Кампании, мог рассчитывать на то, что его юристы, нотарии, юстициарии в должной мере владели и риторикой, чтобы воплотить в жизнь и судебную практику нормы, выраженные именно на возвышенной латыни.

Важную роль в Мельфийских конституциях играет наследие римского права, которое уже в XII веке имело широкое распространение в Европе и называлось jus comune. Как мы уже говорили, Фридрих I пользовался им для придания авторитета императорской власти, что в свою очередь создало римскому праву репутацию имперского права по преимуществу. В эпоху Фридриха II в Италии существовало две концепции изучения и применения ius comune: детальное изучение юстиниановского кодекса; расширение ius comune через восприятие обычного феодального права и внимание к правовым проблемам, возникающим в реальной жизни (quaestiones ex facto emergentes)[296]. Рецепция римского права заметна уже в законотворчестве норманнских королей Сицилии.

Таким образом, используя формулы римского права, Фридрих II шел по проторенной дороге: около трети статей «Мельфийских конституций» основаны на нормах римского права[297]. Принималась не только фразеология античной цивилистики, но и некоторые юридические реалии, например «законное наследование» и «опека» (Const. III 22; II, 42; III, 30). Однако все эти нормы модифицировались согласно нормам других правовых систем, бытовавших в Сицилии, прежде всего франкской и лангобардской. Характерно, что «Мельфийские конституции» называют iura comunia и лангобардское, и римское право (Const. I 62. 1), хотя в XIII веке ius Longobardorum уже имело статус обычного права[298]. В вышеназванной статье ius Romanorum объявляется вспомогательным, которое должно использоваться в спорных случаях, «при отсутствии наших конституций», причем даже как вспомогательное оно стоит на втором месте после лангобардского.

Многие положения «Мельфийских конституций», принятые из политических соображений, прямо противоречат римскому праву, например указ клирикам, которые лишались права иметь недвижимость, в течение года вернуть прежним владельцам подаренное или проданное им имущество, по истечении года оно переходило в собственность государственной казны (Const. III 29). Ничего общего с римским правом не имел и запрет браков между подданными Сицилийского королевства и иностранцами (Const. III 23, 2).

В «Мельфийских конституциях» римское право не представлялось как идеал, которого во что бы то ни стало нужно было достигнуть. Оно послужило одним из инструментов государственной политики, и в этом отличие его рецепции в Сицилийском королевстве от работы других средневековых юристов, которые считали, что объяснение всему можно найти в «Корпусе гражданского права»[299]. Значит ли это, что римское право было недостаточно знакомо придворным юристам Фридриха II? Ответить на этот вопрос однозначно нельзя. Мы не знаем, насколько успешно велось преподавание гражданского права в Неаполитанском университете, не знаем, участвовал ли в составлении Конституций большой знаток юстиниановского корпуса Роффредо из Беневенто, хотя Яков Капуанский, один из основных авторов свода 1231 года, был опытным юристом. Скорее можно говорить действительно об особом методе законотворчества, когда разные правовые системы использовались как неиссякаемые источники для удовлетворения нужд государства, как их понимали Фридрих II и правящая элита.

На самом деле, вовсе не обязательно было ссылаться на авторитет «почтенных предков» или использовать терминологию римского права, чтобы придать силу волеизъявлению императора, который один является «источником права», «отцом и сыном правосудия». Вот как эта мысль выражается в статье «О происхождении права» (Const. I 31):

«После длительного совещания и тщательного обсуждения квириты[300] по царскому праву передали римскому императору право создавать законы и власть над империей, чтобы он, взяв на себя это бремя, владычествовал над народами, служил источником и защитником правосудия. Поэтому можно убедиться: не только полезно, но и необходимо, чтобы правосудие подкреплялось силой, а сила — правосудием, ведь в лице государя слиты и то и другое: источник права и его защита. Да будет цезарь отцом и сыном правосудия, его господином и слугой. Отцом и господином — в издании законов и в контроле за их соблюдением; в почитании правосудия быть ему сыном, в служении его процветанию — слугою.

Обратив на это внимание, мы, восприявшие из десницы Божьей императорский скипетр и, среди прочего, бразды правления Сицилийского королевства, объявляем всем верноподданным цель нашего волеизъявления: наше сокровенное желание состоит в том, чтобы ревностно отправлять правосудие в отношении всех без исключения. Чтобы они повсюду находили его у наших чиновников, которых мы поставили в услужение правосудию, мы разделили их должности: одних мы поставили для гражданских дел, других — для уголовных».

Налицо желание рационализировать судебную практику. Например, «Мельфийские конституции» отменяют традиционные в Средние века «божьи суды» и поединки, «следуя истинной мудрости законов и отвергая заблуждения» (Const. II 31), т. е., попросту говоря, здравому смыслу. Составитель настаивает на необходимости искоренять «суждения тех, кто полагают, что железо накаляется и, что еще глупее, охлаждается не по естественной причине, тех, кто, повредившись в рассудке, уверяют, что доказали виновность обвиняемого, если он тонет в холодной воде, в то время как его удерживает на поверхности содержащийся в нем воздух».

Серьезным новшеством стала программа сохранения мира, задача традиционная для королевских зерцал, но выполнявшаяся вовсе не всегда на пергамене или в суде[301]. «Мы приказываем, чтобы во всем королевстве соблюдался мир, без которого нет места правосудию. Никто не имеет права мстить за нанесенное ему насилие, ни применять насильственные меры, ни затевать войну в королевстве». Единственным арбитром в спорах объявлялся королевский суд (Const. I, 8). Чтобы искоренить саму причину зла, в Сицилийском королевстве ограничивалось право ношения оружия (Const. I, 10). Эти меры представляли собой попытку искоренения обычных в средневековом обществе способов решения конфликтов без вмешательства верховной власти, которые называют феодальными усобицами, хотя эти усобицы происходили не только между феодалами. Характерно, что самые высокие штрафы за недозволенное ношение оружия накладывались на знать, чьи споры особенно сильно сказывались на мирном состоянии королевства.

Средством защиты при нападении для всех подданных объявлялись «королевская защита» (defensa) и «призвание имени государя» (invocatio nominis nostri): «Авторитет права народов требует, и это не противоречит естественному разуму, чтобы всем была разрешена защита своего тела. Часто случается, что сила нападающего настолько велика, что потерпевший не в состоянии оказать сопротивление, даже если он имеет на это право. Поэтому настоящим законом мы даем всем возможность защищать себя от нападающего призванием нашего имени и запретить ему от имени Империи в дальнейшем нападать на него»[302]. Право предоставлять находящимся в опасности семьям защиту (defensam) от имени императора предоставлялось только государственным чиновникам: юстициариям, камерариям, баюлам и местным судьям[303]. За оскорбление или насилие, совершенное над человеком, находящимся под императорской защитой и призвавшим имя государя, виновный автоматически лишался трети имущества, если он совершил вооруженное нападение, и четверти, если он был безоружным (Const. I 18). Правом на императорскую защиту наделялись все жители Сицилийского королевства, включая иноконфессиональные группы: «Мы даем нашим чиновникам право предоставлять защиту иудеям и сарацинам, ибо мы не хотим, чтобы они были лишены ее только потому, что они иудеи и сарацины» (Const. I 18). Конституции подробно оговаривают, кто и в каких случаях может использовать в защите имя императора, злоупотребление которым наказывалось (Const. I 19).

Идеологическая подоплека этих установлений выражена самим законодателем: «Мы желаем по возможности искоренить нападения на наших подданных, которые, помимо Божьей, могут рассчитывать только на нашу защиту… Пусть право на нашу защиту не оставит наших подданных, поскольку их охрана осуществляется теми, кому передана власть нашей милости. Таким образом, мы считаем, что в них мы потенциально присутствуем повсюду, поскольку из-за неделимости тела не можем присутствовать там лично»[304]. Проблема «вездесущности» универсальной власти остро стояла перед всеми государями, включая идеологов империи и папской теократии.

Согласно Иннокентию III, естественная ограниченность его физического тела является причиной создания института рассылаемых по всему христианскому миру легатов, полновластных представителей папы на местах. Именно легаты наделялись той «полнотой власти», которая в представлениях курии принадлежала лишь папе. Параллельно развивались представления о кардиналах как «членах тела церкви» и даже членах тела папы. Великий канонист Остиец, кардинал, называл кардиналов внутренними органами папского тела[305]. За органологической метафорикой, сравнивавшей функционирование корпорации или целого государства с жизнью человеческого тела, стояли реальные политические институты и не менее реальные притязания и конфликты. Фридрих II рассуждал в том же ключе. Один из первых авторитетных комментаторов «Мельфийских конституций» утверждал право Фридриха II собирать законы для полученного в лен королевства таким образом: «Данное в лен королевство есть некое телесное единство, то есть состоит из отстоящих друг от друга тел многочисленных городов, замков, зависимых деревень. … И как всякая телесная вещь, это единство может быть предметом торга, владения, передачи»[306].

Как видим, речь идет об отстаивании прерогатив двух универсальных институтов средневековой Европы. «Полнота власти» была техническим, не слишком определенным, но ко многому обязывающим термином, который еще нужно было наполнить содержанием в идеологии и воплотить в реальной жизни. Папство и Империя использовали схожие методы. Между персоналом Римской курии и имперскими чиновниками можно провести прямые аналогии в той идеологической и практической роли, которую им придавали папа и император. Imitatio sacerdotii в пропаганде Фридриха II и imitatio imperii в Римской курии шли нога в ногу.

Основным подтверждением авторитета власти на местах, ее «вездесущности» в программе Фридриха II должно было служить отправление правосудия. На практике папская, имперская и коммунальная системы конкурировали. В Анконской марке (нынешняя область Марке), которая за полстолетия несколько раз переходила от Империи к Патримонию и обратно, даже гибеллинская знать предпочитала обращаться в папские суды. Они проявляли большую активность и, по мнению многих современников, лучше работали[307]. Этот успех не случаен. Начало XIII века отмечено бурным развитием канонистики, церковного права, поддерживаемого Римской курией. Единственным официально признанным корпусом церковного права была так называемая «Третья компиляция», Compilatio tertia, 1210 года. Когда Гонорий III говорил, что каноническое право превзошло по значимости якобы устаревшее гражданское право, он выдавал желаемое за действительное. В 1219 году буллой Super speculam он запретил клирикам изучение гражданского права и преподавание его в Парижском университете. Иннокентий IV распространил этот запрет на Англию, Шотландию, Испанию и Венгрию. Конфликт императора и пап стал конфликтом двух правовых систем, конкурировавших на грешной земле за разрешение вполне земных неурядиц[308].

Когда в 1231 году, вскоре после примирения с Фридрихом II в Сан-Джермано, Григорий IX узнал о подготовке им масштабного кодекса, он сразу понял опасность, которую появление такого корпуса несло авторитету церковного права. Он написал несколько посланий, в одном из которых уговаривает императора отложить это гибельное начинание, чтобы не быть названным гонителем Церкви. В другом он с укоризной обращается к архиепископу Якову Капуанскому, который, как это стало известно в Римской курии, предоставил свой профессиональный опыт к услугам Фридриха II[309]. Одновременно он поручил Раймунду де Пеньяфорту составить корпус канонического права, который был готов к 1234 году. Раймунд, выдающийся юрист, вышел потом в кардиналы и даже в святые.

В середины 1230-х годов Фридрих II находился в Германии. Ко двору явился писавший на латыни нормандский поэт Анри д’Авранш. В одном из трех стихотворений, написанных в этой связи, он обращается к императору с таким «увещеванием»:

Работа велика, продолжает наш автор, но и слава будет вечная. Нужно «убрать все лишнее», ибо в этой массе законов за век не разобраться. Это стихотворение свидетельствует, во-первых, о том, что к северу от Альп «Мельфийские конституции» либо вообще не были известны, либо не принимались в расчет как нечто достойное «верховного короля»; во-вторых, Анри выражает общественное мнение группы мирян, которые хотели видеть в своем государе законодателя, способного противостоять влиянию церковного права. В конце концов, это случайно брошенное «убрать все лишнее», resecare superflua, звучало точной цитатой пролога к Своду декреталий 1234 года, Liber extra, и, следовательно, должно было резануть слух коронованного и хорошо информированного слушателя. Иной поэт мог себе такое позволить. К тому времени Анри уже был поэтом с именем, агиографом, опытным царедворцем и цену себе знал[311].

В те же годы аббат Николай из Бари написал не дошедшую до нас «книгу», liber, о «Мельфийских конституциях». По счастью, сохранилось предисловие. В нем автор согласно поэтике проповеди, привычного ему жанра, говорит о том же, о чем в стихах вещал поэт. Текст аббата Николая представляет собой комментарий к нескольким библейским цитатам, которые служат ему основой для возвеличения императора как законодателя: «взойдет Солнце правды благоговеющим пред именем Моим» (Мал. 4, 2.); «мы заблудились от пути истины, и свет правды не светил нам» (Прем. 5, 6). В латинском тексте обеих цитат фигурирует слово iustitia, ключевое для нашего автора. Совмещая библейский язык с цитатами из Кодекса Юстиниана, он славит светских государей: «Святые горы, т. е. католические и благоверные князья, несущие щиты безопасности, защиты и попечения, божественно зажигаются святостью жизни и благодатью праведности. Так, вооруженные и просвещенные силою, они разобьют силы неверных и попирающих правосудие, остановят, исправят и усмирят строптивых уздою права и беззаконных — мерою законов»[312].

На примере нескольких текстов можно видеть, что от Фридриха II ждали законотворчества, но право на эту роль еще нужно было доказывать, оспаривать у Церкви, считавшей себя вправе решать, как жить подданным королевства, находившегося в ленной зависимости у Патримония Св. Петра. Более того, когда конфликт достиг апогея, именно юридическая аргументация привела папу Иннокентия IV к идее низложения противника и, следовательно, передачи лена новому претенденту. Еще через несколько лет, уже в ответ на агрессивную политику Манфреда, пришла идея крестового похода, которая и воплотилась в настоящей войне 1265–1268 годов, специальной военной операции, успешно проведенной совместно Климентом IV и Карлом Анжуйским.

В спорах с папами совершенствовался политический язык, приобретавший новые черты, в которых исследователи зачастую видели выражение новой концепции «государства особого типа», прямого предшественника не только новых монархий XVI века, но и просвещенного абсолютизма XVIII столетия. Я не склонен модернизировать ни государство Фридриха II, ни его идеологию, ни строй мышления. Понимание им своей роли как государя вполне укладывается в рамки средневековой традиции уже потому, что новаторство ей вовсе не чуждо, причем на протяжении всего средневекового тысячелетия. Папы, его современники, тоже шли на новшества, которых инстинктивно вовсе не ждешь от такого консервативного института, как Римская курия. Политические условия, в которых оказался наш герой, рост папской теократии и городской вольницы, два важнейших фактора итальянской истории XIII века, крестовые походы и эсхатологические страхи — все это побуждало его использовать все средства репрезентации власти, не боясь экспериментов. Эта репрезентация, если и не всегда достигала ставившиеся перед ней цели, все же производила на современников сильное впечатление.

В предыдущих разделах мировоззрение императора и интеллектуальный горизонт его окружения предстали перед нами в самых разных ракурсах, в свидетельствах разноязычных, зачастую противоречивых. Нам приходилось жертвовать лаконичностью изложения и через многочисленные мелкие детали вести читателя к пониманию того общеевропейского значения культурных явлений жизни Сицилийского королевства, которое и делает изучение ее достойным и необходимым начинанием. Мы искали основания культурной политики Фридриха II наряду с некоторыми особенностями его личного мировоззрения. Возможно, что изучение мировоззрения Фридриха II следовало бы начать именно с его «Книги об искусстве соколиной охоты», ибо ни один из использованных мной до сих пор источников в такой полноте не отражает его представления о природе.

«Книга об искусстве соколиной охоты» — плод личных многолетних трудов императора, квинтэссенция той интеллектуальной деятельности, которую он старался организовать при дворе.

Оригинальная рукопись «Книги об искусстве соколиной охоты», принадлежавшая Фридриху II, не сохранилась. Считалось, что она пропала во время сокрушительного поражения, нанесенного войскам Фридриха II в 1248 году под Пармой, и потом была подарена миланским купцом Боттачо Карлу Анжуйскому в 1260-х годах, когда тот воевал с последними Штауфенами[313]. Однако есть основания полагать, что это был другой свод текстов, возможно, Moamin, арабский учебник, переведенный для Фридриха II Феодором Антиохийским около 1240 года[314]. «Моамин», как свидетельствует его incipit, «исправленный императором во время осады Фаэнцы», несомненно, использовался, наряду с другими материалами, при написании трактата «Об искусстве соколиной охоты». Тем не менее я не склонен следовать гипотезе Йоханнеса Фрида и Штефана Георгеса и считать латинского «Моамина» «второй» книгой Фридриха II о соколиной охоте.

На сегодняшний день рукописная традиция «Книги об искусстве соколиной охоты» состоит из двух изводов единого прототипа. Первый содержит редакцию в шести книгах — ее можно считать полной лишь условно, поскольку Фридрих II не считал свою работу законченной. Второй извод, называемый иногда «манфредовским», содержит лишь первые две книги, наиболее интересные с точки зрения орнитологии. В нем имеются немногочисленные добавления Манфреда, сына Фридриха II, короля Сицилии в 1258–1266 годах, и богатейшая (около 900 иллюстраций) иконографическая программа.

Хотя первый извод содержит, казалось бы, более аутентичную версию, лишенную интерполяций, он представляет собой промежуточную стадию становления трактата. Об этом свидетельствует одно интересное замечание Манфреда в его собственном экземпляре. Он рассказывает, что он много раз перечитывал оставшуюся в наследство от отца книгу и обратил внимание, что сразу после введения автор намеревался поставить главу «О том, как узнавать соколов по форме тела и оперению», о чем свидетельствовала рубрика и оставленные чистыми листы перед главой «О ловле соколов». Из этого коронованный читатель заключил, что глава пропущена. В течение некоторого времени Манфред разыскивал черновики, поскольку ясно было, что книга нуждается в исправлении в связи с ошибками переписчика. Вскоре была обнаружена глава «Об оперении соколов», из чего стало ясно, что глава о свойствах соколов должна была предшествовать главе о том, как их ловить. «Ведь если искать что-то неизвестное, то как же его найти, если оно неизвестно, а если что и найдется, то это не по науке, а по случайности»[315]. Этот отрывок позволяет заглянуть в писательский кабинет Фридриха II. «Книга об искусстве соколиной охоты» в том виде, в котором она дошла до нас в двенадцати рукописях, оставалась живым текстом. Смерть застала императора за работой, и Манфред еще мог найти следы правок и перестановок отдельных глав в отцовском архиве.

Это не значит, что имеющийся в нашем распоряжении текст, реконструированный Карлом Виллемзеном на основании нескольких рукописей, неполный. Его незавершенность — дело для Средневековья довольно обычное. Автор очень четко следовал установленным им самим для себя правилам и структуре, свойственной схоластике. Но текст этот был заранее задуман открытым для возможных дополнений и исправлений, что легко объяснимо тем фактом, что император постоянно охотился и, следовательно, продолжал накапливать практические знания.

«Книга» задумывалась в нераздельном единстве текста и миниатюр. Манфред верно следовал всем начинаниям отца и трепетно относился ко всему его наследию. Это касается и сопровождавших текст миниатюр. Тот факт, что весь «полный» извод лишен иллюстраций, свидетельствует о том, что между ним и фридриховским оригиналом лежит промежуточный этап копирования, при котором миниатюры по какой-то причине исчезли (скорее всего, по причине дороговизны). Для обоснования новой науки о птицах иллюстрации значили отнюдь не меньше, чем текст, над ними, скорее всего, также шла многолетняя работа. Для реконструкции такой иллюстрированной книги оба извода дополняют друг друга.

Чтобы правильно понять значение этой книги для самого Фридриха II и ее место в истории идей, нужно обратить внимание на то, какую роль играла охота в феодальном обществе и что представляла собой литература об охоте, cynegetica.

Охота была не просто развлечением и тем более не только средством добывания пищи, унаследованным от прошлого. Она стала знаком социального достоинства высших слоев общества, каждый вид ее имел свои социальные коннотации[316]. Уже в раннее Средневековье победоносный государь должен был быть удачливым и бесстрашным охотником: завалить страшного кабана — не то же, что поймать в силок какую-нибудь сойку. В охоте нетрудно найти проявление специфической ритуализации жизни сеньора. Сеньор охотился с прирученным животным в диком пространстве леса либо наоборот — с едва прирученным соколом в «культурном» пространстве своих угодий, тем самым участвуя в его «освоении», указывая границы, на которые распространялась его власть.

Около 1000 года появились первые книги об охоте на латинском языке, небольшие учебники технического характера об уходе за охотничьими животными и птицами. С XIII века искусство охоты приобретает свои каноны, даже свою философию, поэтику, тягу к энциклопедической всеохватности. Авторы трактатов настаивают на том, что охотник должен знать свойства и повадки диких животных — реальных, а не фауны бестиариев. За этим стоит широко распространенное в обществе желание познавать окружающий мир, и охота имела при этом привилегированное положение, поскольку человек попадал в непосредственный контакт с природой. Тристан, как известно, прекрасно чувствовал себя в лесу в обществе своего верного охотничьего пса. Известно также, что он, как настоящий рыцарь, поражал охотников короля Марка искусством свежевать дичь. Для этого следовало разбираться в анатомии. Замечательное свидетельство тому — подробный рассказ в английском романе XIV века «Сэр Гавейн и Зеленый рыцарь»[317]. И хотя этот контакт между человеком и дикой природой существовал всегда, именно в XIII веке зарождающаяся зоология пошла на союз с искусством охоты и с изящной словесностью[318].

Все вышесказанное в особенности относится к соколиной охоте. Появившись в Европе в эпоху Великого переселения народов, возможно, в результате контакта с азиатскими кочевниками, она получила особое распространение, судя по всему, среди норманнов. Именно в Англии и в норманнской Сицилии в XII веке появляются первые трактаты[319]. Самый ранний был написан для Генриха I Аделардом Батским, учившимся в Париже, в Южной Италии и на Востоке. Интересно, что при всем его почтении к арабской науке, он не ссылается ни на опыт арабских сокольничих, ни на арабскую литературу, к тому времени очень развитую. Он пишет, основываясь лишь на местном опыте, но большое значение придает воспитательной функции соколиной охоты[320].

Характерно, что уже в это время в обществе понимали значение сокола, ставшего почти инсигнией. На знаменитом ковре из Байё, созданном в 1070-х годах, норманнские рыцари постоянно изображаются с соколами на руке[321]. Сокол и охота с ним выделяли знать не только на фоне крестьянства, но и противопоставляли клиру и церковной морали. Еще Отцы Церкви критиковали повальное увлечение всеми видами охоты, Иоанн Солсберийский подверг ее тотальному разбору среди прочих «безделиц» своих современников, не оставив камня на камне в благородной забаве[322].

Несколько дипломов Фридриха II и сохранившийся за 1239–1240 годы реестр бухучета свидетельствуют о том, какое большое внимание он уделял содержанию охотничьих птиц и собак. В 1240 году, во время войны с ломбардскими коммунами, он пишет из Ареццо в Апулию, чтобы проследили за отправкой соколов, ястребов, собак и других животных ко двору, причем к каждому животному должен был быть приставлен свой сторож[323]. Около пятидесяти (!) сокольничих упоминаются поименно за период в полгода. Особо ценные крупные соколы, кречеты (gerfalco), привозились из Исландии и Норвегии, возможно, через Любек. Сохранилось даже имя одного из них: Saxo[324]. Повелительный тон и сам объем посланий свидетельствуют о том, насколько серьезно Фридрих II относился к своему охотничьему зверинцу, в них прослеживается не просто любительство, а страсть.

Он занимался и другими, достаточно экзотическими видами охоты, например с леопардом. Слава коронованного охотника, отразившаяся в мнениях современников и в литературе, была заслуженной. Провансальский трубадур Гильем Фигейра, в сирвенте обвиняющий императора в бездействии, пишет, что тот проводит время в охоте с леопардами и собаками. Автор жизнеописания Григория IX, естественно, обвиняет императора во всевозможных преступлениях и пороках, причем на возвышенной риторической латыни, обращаясь к Городу и миру. За нечестивым союзом с неверными следует: «Превратив титул царского величия в охотничий промысел, вооружившись не оружием и законами, а собаками и крикливыми птицами, он из императора превратился в охотника, скипетр сменил на рогатину, вместо кары врагам науськивает победных орлов на ловлю пернатых». Согласно анекдоту, сохранившемуся в одной цистерцианской хронике, на приказ Великого хана монголов подчиниться ему Фридрих II согласился при условии, что ему дадут должность придворного сокольничего[325]. Понятно, что перед нами осколки памяти народной и горестные заметы из куриального фольклора. Узнаем, что за ними стоит.

В середине своей «Книги» Фридрих II рассказывает, что еще до крестового похода 1228–1229 годов он задумал написать этот трактат и «приглашал к себе опытных сокольничих из арабских и других стран и принимал к сведению то, что они особенно хорошо знали»[326]. Чтобы узнать, действительно ли страусы не высиживают свои яйца, а просто откладывают их на раскаленный солнцем песок, и можно ли таким же образом, как в Африке, довести до вылупления птенцов куриные яйца, из Египта в Апулию выписали «экспертов по этому делу»[327]. Похоже, что на нашего писателя работал целый «НИИ» и что на международное сотрудничество не скупились.

Я уже не раз говорил о Михаиле Скоте. Стоит упомянуть его и здесь. Их встреча произошла в конце 1220-х годов, т. е. именно тогда, когда император задумал трактат. Михаил же был известен тем, что перевел три зоологические книги Аристотеля, «О происхождении животных», «История животных» и «О частях животных», объединенные в арабской, а вслед за ней и в латинской традиции под общим названием «О животных» в 19 книгах[328]. Несомненно, Михаил Скот заинтересовал этим императора. Трилогия Стагирита стала одним из фундаментов фридриховского произведения. Именно чтение Аристотеля и побудило Фридриха II написать не просто пособие по искусству охоты, но целое орнитологическое исследование. Отчасти оно было основано на собственных наблюдениях, которые послужили оружием в споре с этим едва ли не единственным авторитетом, цитируемым в трактате. Возможно, для удобства использования этого самого большого аристотелевского сочинения (точнее говоря, курса лекций, записанного кем-то из ликейских учеников) Фридрих II попросил Михаила перевести также сокращенное изложение его, сделанное двумя веками ранее ибн Синой, — Abbreviatio Avicennae.

Сбор материалов для «Книги об искусстве соколиной охоты» шел долго. Для него использовались все возможности централизованной власти, связи с арабским миром, переводчики, придворный скрипторий, западная и восточная cynegetica. Даже математик Леонардо Фибоначчи взялся за «птичьи проблемы». Однако главный источник вдохновения для автора все же его собственный опыт.

Метод и цели «Книги об искусстве соколиной охоты» наиболее ярко выражены в самом начале, и этот пассаж следует привести полностью.

«Приступить к этому труду нас побудили и твои неустанные просьбы, славнейший М.Е.[329], и желание исправить ошибочное мнение об этом занятии многих, кто неискусно злоупотреблял тем, что является искусством, подражая лживым, неправильно составленным книгам некоторых авторов, а также желание оставить потомкам толковое сочинение на эту тему. Хотя мы давно уже предполагали написать это произведение, почти тридцать лет мы откладывали труд, поскольку не считали себя тогда способными и не читали ни одного автора, который до нас во всей полноте изложил бы эту тему. А несколько частных вопросов было известно некоторым только на практике и изложено неискусно. Поэтому мы долгое время старательно исследовали все относящееся к делу, упражняясь в нем умственно и физически, чтобы наконец стать способным записать в книгу то, что подсказывали наш собственный опыт и опыт других. Не без больших затрат мы созывали к нам издалека тех, кто были экспертами в практике этого искусства, и повсюду возили их с собой, выбирая все лучшее из их знаний, запоминая то, что они делали и говорили.

Часто связанные трудными и почти необъяснимыми делами управления королевствами и империей, мы все же не забывали о нашем намерении. Взявшись писать, мы следовали за Аристотелем, где это было необходимо, но во многих вопросах, особенно касающихся природы некоторых птиц, он, как мы узнали по опыту, очень сильно отклоняется от истины. Поэтому мы не во всем следовали князю философов, ведь он почти никогда не занимался соколиной охотой, а мы всегда ее любили и в ней упражнялись. Многое из того, что он рассказывает в книге о животных, он передает с чужих слов, причем то, что ему говорили, ни он, ни они сами, может быть, не видели, а доверять тому, что знаешь понаслышке, нельзя.

То, что многие писали книги именно об этом искусстве, показывает, насколько оно трудное и распространенное по сей день. И мы говорим, что некоторые знатного рода люди, менее занятые, чем мы, могли бы с помощью этой книги написать лучшую, если обратят на это искусство серьезное внимание, потому что при его изучении постоянно возникают новые и трудные вопросы. Каждого знатного человека, который уже ради благородства своего должен обратить внимание на эту книгу, мы просим, чтобы он приказал какому-нибудь ученому мужу прочитать ему ее и прокомментировать, не растрачиваясь на похвалы. Это искусство, как и всякое иное, обладает своей терминологией, и, не для всего находя в латинской словесности подходящие слова, мы использовали те, которые казались наиболее близкими по смыслу, чтобы разъяснить, что мы хотим сказать»[330].

Пролог, как и положено, раскрывает смысл всего начинания в несколько более возвышенном стиле, чем все дальнейшее изложение. Очевидно, что автор всерьез относится к подбору точной лексики, что ему важен как собственный опыт, так и чужой, что Аристотель для него «князь философов», но и тот слишком доверчив. Латынь сама по себе уже придавала соколиной охоте, изначально все же лишь практике, статус «искусства»[331].

Фридрих II не раз настаивает на ее исключительности, сложности и предназначении лишь для избранных[332]. Споры об относительном благородстве разных типов охоты, об иерархии охотничьих птиц часто встречаются в средневековой литературе об охоте и более позднего времени[333]. Но, если для большинства охота лишь повод для чванства, идеальный сокольничий «Книги» ищет совершенства во взаимодействии с птицей.

Замечательные строки посвящены качествам идеального сокольничего[334]. Как молодой клирик, рыцарь или ученый, он получает свое звание от старшего, следовательно, знатока. Всю жизнь, никогда не теряя энтузиазма и несмотря на все трудности, он должен демонстрировать религиозную преданность своему делу. Его дух должен проявлять свою силу и в постижении технических тонкостей профессии, и в многочисленных непредвиденных ситуациях, возникающих на охоте, когда решения нужно принимать быстро, в буквальном смысле со скоростью полета сокола. Сокольничий должен быть очень хорошо физически подготовленным, прекрасно видеть и обладать отличным слухом. Молодежь не следует исключать из дела, поскольку она зачастую смышлена (prudentiores), но за юношами должны следить люди зрелые, поскольку те часто отвлекаются, наслаждаясь красотой полета птицы. Журя юношей, Фридрих II, несомненно, вспоминал самого себя, ведь он сам не раз выражает восхищение красотой птиц. Нам еще придется говорить о его эстетических вкусах: и в занятии соколиной охотой и в изучении природы они играли не последнюю роль. Молодые сокольничие зачастую склонны к гурманству (gulosi) и поэтому не способны долго терпеть голод и оставаться со своими птицами в поле. Сонливость тоже вредна, поскольку мешает слышать звук колокольчика, надетого на сокола, когда он сидит на шесте. Вопрос не праздный, потому что по звону можно понять настроение птицы и вовремя отреагировать[335].

Я вычленил из этого впечатляющего описания некоторые характерные детали. Сокольничий посвящает жизнь вверенной ему птице, он почти что ее слуга, это вполне согласуется с приведенным выше письмом Фридриха II 1240 года. Но и личное достоинство его тоже высоко, поскольку ему передавалось благородство этого вида охоты. Эта слава соответствуют уровню его знания природы, его способности вступать в диалог с ней, подчинять ее себе. Я думаю, что в этой рефлексии над одной профессией (но сколь важной для императора!) пробивали себе дорогу новые представления о человеческом достоинстве в целом[336]. Не случайно эта рефлексия отразилась и в дипломах, посвященных вопросам науки и университетского образования, и в «частном» письме, которое император написал своему сыну Конраду, королю Иерусалима, в 1238 году[337].

Все шесть книг трактата, как заявлено в главе «Об обучении диких птиц», посвящены тому, как научить, кречетов и сапсанов охотиться на больших птиц вроде журавлей, аистов, цапель, на которых эти некрупные хищники обычно не нападают[338]. Иными словами, приручение сокола представляет собой изменение его привычек и, следовательно, природы: «Цель сокольничего состоит в том, чтобы его сокол умел ловить птиц и некоторых четвероногих, и в этом ему помогает его искусство. Но хищные птицы по природе своей сторонятся человека, справедливо избегают его в силу своих качеств и естественных привычек, они боятся его рук, страшась за свои перья и тело, и всегда, по природной необходимости, стремятся улететь от человека. Поэтому-то для достижения наших целей необходимы искусство, инструменты и мастер (artifex), с помощью которых хищные птицы теряли бы, пусть не полностью, свою природу и природные качества, а привыкали быть с человеком и возвращаться к нему. Эти качества, приобретенные долгим и упорным трудом, становятся их привычкой и второй природой»[339]. Фридрих II часто говорит о привычках, приобретенных соколом благодаря человеку, как о «второй природе». И это не фигура речи, но, вполне вероятно, научная концепция, разработанная еще салернскими натурфилософами XII века.

«Наше намерение состоит в том, чтобы в книге о соколиной охоте показать то, что есть, таким, какое оно есть, и придать силу искусства тому, что никто еще не постиг как науку и искусство»[340]. Я намеренно передал не слишком благозвучно главную мысль: manifestare ea que sunt sicut sunt. При всем обилии литературы и устных источников информации, которыми пользовался Фридрих II, его произведение основано прежде всего на личном опыте. Но как личный опыт, практика, далекая от каких-либо гуманистических или богословских ценностей, могли претендовать на статус «искусства» или «науки»?

Уже в XII веке, например в «Дидаскаликоне» Гуго Сен-Викторского (около 1130 года), venatio, охота, фигурирует в общей схеме наук как одно из так называемых механических искусств, artes mechanicae, которые постепенно приобретали все более высокое социальное значение, сближаясь с семью «свободными искусствами», artes liberales, которым учили в школах[341]. Интеллектуалы, работавшие при дворе Фридриха II, хорошо знакомые с достижениями философии XII века, знали об этом новом престиже охоты: она включена в систему наук наряду с другими механическими искусствами во «Введении» Михаила Скота[342]. И все же, подчиняя искусство охоты напрямую «науке о природе», scientia naturalis, Фридрих II придавал ему совершенно новое содержание, если учесть, какое развитие получили сами науки о природе с начала XIII века. Именно поэтому Фридрих II специально подчеркивает разницу между venatio, промыслом, и ars venandi, «сбором сведений, с помощью которых люди могут силой или хитростью ловить диких животных для своих надобностей»[343].

Как философия «искусство охоты» делится на теорию и практику. Ее метод — «прозаический, вводный и исполнительный. Исполнительный во многих смыслах: отчасти разделительный, отчасти описательный, отчасти выделяющий сходства и различия, отчасти исследующий причины»[344]. «Книга об искусстве соколиной охоты» — схоластический трактат. Она обладает четкой продуманной структурой, где нет места случайности. Первая книга построена по логическому принципу, следующие — по логико-хронологическому. Средний стиль фридриховской латыни нисколько не умаляет научного достоинства целого. Уже в нескольких приведенных местах видно, что одна и та же мысль, если она особенно важна, может повторяться дважды и трижды внутри одной фразы. Автор как бы разжевывает ее, помогая читателю ее переварить. Разъяснять, раскрывать, разделять свой предмет до мельчайших смысловых единиц, искать причины и следствия явлений, следуя строгим законам логики — все эти особенности фридриховского метода не трудно найти в научной и энциклопедической литературе XIII столетия.

Фридрих II начинает свое исследование природы птиц с разделения: «Аристотель делит всех животных на морских и земных, называя морскими лишь рыб, а под земными подразумевая и летающих, и ходящих, не считая птицей всякое летающее животное. Мы же имеем определенный навык в охоте на птиц и скажем об этом иначе: в птицах преобладают высшие и самые легкие вещества, поэтому они суть наиболее легкие, тонкие, летающие и обитающие в воздухе существа. Мы делим их на водоплавающих, земных и средних; мы дадим примеры их всех, продолжая это разделение на разные роды и виды родов»[345].

Научные амбиции императора выражены в этом пассаже достаточно определенно, и Философ становится на протяжении всей книги излюбленным предметом для критики. Он ошибается, например, определяя хищных птиц по загнутым когтям, потому что такими же обладают некоторые виды галок, крупных ласточек и другие[346]. Описывая перелетных птиц, Фридрих II не соглашается с Аристотелем в том, что в птичьей стае всегда один вожак (dux). По его мнению, журавль оставляет свой пост во время перелета, когда устает и из страха возвращается в общий строй[347].

Чтобы правильно оценить эту критику, следует вспомнить, что эти птицы еще в античное время производили на людей сильное впечатление, особенно во время перелета. Это отразилось и в средневековой литературе. Уже в «Этимологиях» Исидора Севильского, в начале VII века, рассказывается о том, как журавли собираются в огромные стаи, следуя за вожаком, подбадривающим их криком. Когда же его голос становится хриплым, он сменяется[348]. Журавли действительно часто собираются в стаи, не только для перелетов. Церковные писатели толковали эту их особенность как пример идеального общества, чинно следующего за своим вожаком, как монастырская братия за аббатом[349]. Фридрих II тоже описывает стаю в терминологии, понятной феодальному обществу, альфа-самец у него — dux, т. е. «герцог». Поколением позже флорентийский энциклопедист Брунетто Латини назовет его «гонфалоньером», как в его родной Флоренции называли избираемых вершителей правосудия[350]. Средневековый человек, как и античный, привык смотреть на мир животынх символически, и такой настрой не мешал — во всяком случае, не всегда — эмпирической любознательности.

Критика Аристотеля у Фридриха II важна хотя бы потому, что именно рецепция натурфилософии Стагирита в XIII веке стала краеугольным камнем интеллектуальных споров на всех уровнях, отражаясь даже в большой политике. Фридрих II неплохо усвоил зоологию Аристотеля[351]. Его зависимость от этого корпуса лежит, однако, гораздо глубже, чем просто заимствование информации — ее следует искать на уровне описания и анализа эмпирических явлений.

Зоологическое наследие Аристотеля являет собой созданную учениками запись его лекций, которые с трудом можно назвать законченными трактатами. В отличие от других сочинений Стагирита, здесь гораздо большее внимание уделяется конкретным явлениям, подвластным чувственному восприятию, слабее выражено философское абстрагирование. Но и сбор сведений о животном мире, которым руководил Аристотель, был направлен на постижение всего мироздания, «ибо даже в существах, которые не кажутся прекрасными, природа предлагает для изучающего их чудесные радости, если он способен постичь высшие причины, как настоящий философ»[352]. Именно это достоинство De animalibus должен был оценить в 1220-х годах жаждавший энциклопедического знания молодой Фридрих II.

Ему не сложно было заметить также, что птицам посвящено относительно меньше внимания, чем четвероногим, насекомым и обитателям моря: в основном это некоторые наблюдения над анатомией, повадками и характером птиц в книгах III, IV, VI–IX «Истории животных». Это давало поле для самостоятельного исследования, для самоутверждения ученого. Фридрих II применяет аристотелевский взгляд на мир пернатых. Он переходит от общего к частному, следует четкой причинно-следственной логике, уточняет введенные Аристотелем определения, активно использует терминологию. Уже в самой схеме изложения он отходит от традиции бестиариев и энциклопедий, берущих свое начало в поздней Античности, в которых животные описываются по названиям без всякой классификации. Фридрих II описывает птиц не по порядку, но, если можно так выразиться, по проблемам: анатомия, повадки, ареал и т. п. Он расширяет аристотелевский свод информации за счет данных орнитологии.

Фридрих II видел зависимость Аристотеля от информаторов, что, по мнению императора, неприемлемо для научного поиска: «нет веры услышанному», fides enim certa non provenit ex auditu. Эта фраза, звучащая для нас трюизмом, отдавалась в средневековом сознании иначе, потому что она прямо противоречила тому определению, которое апостол Павел дал вере: «Итак вера от слышания, а слышание от слова Божия», ergo fides ex auditu, auditus autem per verbum Christi[353]. Это не значит, что перед нами какой-то триумф рационализма, как иногда трактуют подобные высказывания[354]. Вряд ли император сознательно спорил с апостолом. Эпатировать Римскую курию или клир здесь тоже не было никакой надобности. Но факт остается фактом: в орнитологии Фридриха II нет места мифологии.

Многие животные наделены у Аристотеля частично мифологическими чертами. Фридрих II много раз наблюдал, что весной, после возвращения из Африки, журавли покрыты кровью, ослаблены и легко дают себя поймать даже голыми руками. Это явление производило на него такое сильное впечатление, что он дважды пытается его объяснить на основании разумных доводов и собственных наблюдений (бои между самцами, между родителями и повзрослевшим потомством, усталость от перелета, в результате которой кровь выходит через ноздри)[355]. Аристотель, судя по всему, вполне доверяет распространенной легенде о том, что в долине Нила они нападают на пигмеев[356]. Географические представления Фридриха II могли быть столь же «мифологизированы», как у Аристотеля, но в своем научном трактате он хотел использовать лишь самую достоверную, с его точки зрения, информацию. А когда он сам не может дать определенного ответа, как в данном случае, он не стесняется об этом говорить.

Критика авторитетов в книге Фридриха II не самоцель. Но он отвергает расхожие мнения, то, что у Аристотеля обозначалось как hósper légetai, «как говорят». Показателен в этом смысле раздел о гнездовьях в различных климатических зонах. В нем рассказывается, в частности, о белощекой казарке. Это среднего размера дикий гусь, обитающий в Северной Европе. «Существует иной род некрупных гусей разной окраски, белые с одной стороны тела, черные с другой, по кругу. Эти гуси называются белощекими казарками, и мы не знаем, где они селятся. Есть мнение, что они рождаются из сухого дерева. Говорят, в далеких северных землях есть корабельные деревья (сосны? — О. В.), из их гниения рождается червяк, а из червяка — эта птица. Она висит, держась клювом за сухое дерево, пока не сможет летать. Мы долго исследовали, имеет ли это мнение какое-либо отношение к истине, послав туда много наших послов, и приказали привезти эти деревья. На деревьях мы обнаружили нечто подобное раковинам, прикрепившимся к древесине. Они ничем не напоминали птиц. Поэтому мы не поверим этому мнению, пока не получим более веских аргументов. Мнение же это, думаем, связано с тем, что белощекие казарки рождаются в очень отдаленных местах и люди, не знающие, где они селятся, верят в то, что было рассказано»[357].

Белощекая казарка вовсе не была такой экзотикой в средневековой литературе, как можно было бы подумать: легенды и мнения накапливались на протяжении нескольких веков и были одним из выражений рефлексии христианских мыслителей над учением о так называемом самопорождении, унаследованном от Античности[358]. В XIII веке Фридрих II даже не был единственным, кто выражал сомнение по поводу того, что птица может родиться из дерева или червяка. В этом сомневаются Александр Неккам, Петр Испанский. Обсуждался вопрос и в Салерно около 1200 года. Но именно у Фридриха II, как и несколькими годами позже в фундаментальном зоологическом труде Альберта Великого, основой спора становится опыт[359].

Чтобы опровергнуть чье-то мнение, что грифы чуют мертвечину по запаху, поймали птицу, зашили глаза, после чего бросали перед ней мясо, и она его не учуяла. Кроме того, во время опыта установили, что живую дичь зрячий гриф не ест даже если голоден и что голова у него лишена перьев потому, что во время кормления он засовывает ее внутрь жертвы[360]. По жестокости опыт вполне сопоставим с теми, о которых рассказывал Салимбене. Этому, однако, не следует удивляться, если вспомнить, что основным способом приручения любимых императором диких соколов, предлагаемым во второй книге, было зашивание им глаз, а затем постепенное их расшивание. Когда Фридрих II выписывает из Египта «специалистов» по инкубации куриных яиц, он также хочет проверить чье-то мнение о том, что страусы не высиживают яйца. Небезынтересно, что это «мнение» высказано, в том числе, в Ветхом Завете[361].

С принципом наглядности, мне кажется, связан и тот факт, что, подробно рассматривая анатомию птиц, автор интересуется, прежде всего, теми органами, которые видны снаружи, которые можно видеть в движении, и оставляет совсем без внимания внутренние, даже такие важные для жизнедеятельности, как, например, сердце, хотя он помнит, что это источник «природного тепла»[362]. Автор оправдывался краткостью, но не избежал и некоторой односторонности даже в контексте изучения и анализа анатомии в Южной Италии[363]. Именно двигательные органы описаны по собственным наблюдениям, а точность описания суставов и движений может служить свидетельством проводившихся для исследования расчленений, что исключительно важно для истории медицины и естествознания в целом, учитывая, что человеческую анатомию в Салерно изучали и описывали по свинье[364].

По мнению историка анатомии Джозефа Кола, лично Фридриху II принадлежат описания копчиковой железы, грудной клетки и летательных мышц, ромбоидального синуса спинного мозга, отличий в устройстве желудка у хищных и травоядных птиц, отсутствие надгортанника и исчезновение желчного пузыря у некоторых видов, например у голубя[365]. Необычен его интерес к скелету как формирующему элементу тела, это не имеет параллелей в медицинской литературе того времени. Такой интерес он мог почерпнуть как у Аристотеля, так и у Константина Африканского, основателя салернской натурфилософии рубежа XI–XII веков. Император не ссылается на него, но именно из его сочинений заимствовано описание когтей, глаз, ушей, носа, трахеи, утверждение, что мозг есть исходный пункт нервной системы[366].

Не считая нужным цитировать имена, Фридрих II придал трактату структуру, которая местному знатоку подсказывала связь с престижной интеллектуальной средой. Именно эту связь должен был иметь в виду трубадур Аймерик де Пегильян, когда посвятил возвращению императора в Италию в 1220 году стихотворение «Медицина», La metgia. Благородный император прославляется здесь как опытный салернский врач, умеющий отличить добро от зла, лечит каждого согласно его болезни и никогда не просит вознаграждения, а, наоборот, сам дает его. Этот врач, подобно Александру завоевавший себе Империю, должен излечить раны своих друзей, которые найдут в нем совет и добрую защиту[367].

Один пример может продемонстрировать, какие фундаментальные естественнонаучные и философские проблемы стоят в основе фридриховской орнитологии: «Не следует считать, что члены получили свою форму для действий, которые они совершают, — так путаются причина и следствие. Ибо члены первоначальны по природе, затем их свойства, выражающиеся в действиях, точно так же как действие — через объект. Так становится очевидным, что действия вторичны по отношению к членам, ибо они вторичны и по отношению к качествам, вторичным по отношению к членам. Ведь все вторичное по отношению к вторичному еще более вторично по отношению к первичному. Нужно сказать, что наличную в должном месте материю, изначально готовую принять разные формы членов, формирующая способность приспособила к тому, чтобы придать ей формы членов птиц, такие же как у родственных особей. Эти члены получили свои свойства как от материи, которая в состоянии их воспринять, так и от формирующей порождающей способности. Далее, если бы порождающая природа создавала члены для выполняемых ими действий, то она создала бы одну птицу для уничтожения других, например хищника, чтобы он убивал нехищника. Из этого следовало бы, что один вид она создала для уничтожения другого, проявив себя, таким образом, благотворно по отношению к одному и негативно по отношению к другому. Более того, она оказалась бы неблаготворной по отношению ко всем: ибо всякий вид [животных] может найти в другом виде нечто для себя опасное. Однако следует придерживаться мнения, что во всяком виде и в каждой особи природа предусмотрительно создала из соответствующей и послушной материи те члены, которые, согласно ей, были для них наиболее подходящими, а с помощью этих членов особь может выполнять необходимые ей действия. Из этого следует, что всякая особь, исходя из формы членов и свойственных им способностей, может выполнять каждым членом те действия, которые этой форме более всего соответствуют»[368].

В этом абзаце в лаконичной форме выражены важнейшие мировоззренческие вопросы, обсуждавшиеся в ученых кругах первой половины XIII века в связи с рецепцией аристотелевских libri naturales. Основной из них — понятие цели в природе — несомненно связан со второй книгой аристотелевской «Физики». Virtus generativa — ключевое понятие в системе четырех virtutes naturales Урсона Салернского, опиравшегося, в свою очередь, на аристотелевское сочинение «О возникновении и уничтожении». Virtus generativa внутренне присуща элементам и преобразует их, производя смешение, в результате чего возникают corpora elementata, т. е. вещи[369].

Судя по записанным около 1200 года в Англии медицинским и естественнонаучным вопросам, основанным на преподавании в Салерно, проблемы анатомии животных, в том числе птиц, волновали многих. Фридрих II мог быть знаком с этой традицией. Но если «отвечающий» в «Салернских вопросах» объясняет все особенности строения животных исходя из традиционного учения о соках, гуморальной теории, то автор «Книги об искусстве соколиной охоты» почти не уделяет ему внимания[370]. Для него главное — климат, смешение элементов, которое влияет на состояние птиц, которое можно различить воочию, а не исходя из рациональных выводов или из книг. Он знает (вопрос — откуда, при остутствии градусников), что у хищных птиц температура тела выше, чем у других, и это отчасти объясняет их природные качества[371]. У него есть представление о четырех соках в теле, но он не различает их в своем трактате. Вполне вероятно, что, намекая на свое знакомство с принятой в Салерно системой объяснения природных явлений, он демонстративно дистанцируется от нее.

Чтобы понять, насколько Фридрих II отходит от традиции комментариев на Галена и Гиппократа, на которых стояло поколение Иоанниция, Мавра и Урсона, достаточно сопоставить описание какой-нибудь части тела птицы в «Книге», например, с длинным рассуждением о меланхолическом характере оленя в 168 Салернском вопросе, где автор просто пытается объяснить, «почему у оленя каждый год вырастают новые рога»[372]. Фридрих II, скорее всего, представлял себе, как изучали анатомию в Салерно, но сознательно не следовал этой традиции, поскольку искал причины явлений, что называется, «на поверхности», в более очевидном для наблюдения материале, чем скрывающиеся в теле соки. Было правильно отмечено, что Фридрих II брал из научной литературы лишь то, что соответствовало его собственным представлениям, давало теоретическое основание его эмпирическим наблюдениям[373].

Двигательные органы были для такого наблюдения самым удобным материалом, и именно здесь Фридрих II отходит и от аристотелевского, и от ставшего уже в XII веке общепринятым финалистического представления о том, что органы созданы такими, какими мы их видим, для выполнения определенных функций[374]. В этом он видел решение одного из сложных вопросов, общих и для аристотелизма, и для христианства: как могли совершенная природа или всеблагой Творец создать одних для уничтожения других?

Обратим внимание на выражения natura intendens, natura providit, secundum naturam, naturaliter, a natura, постоянно встречающиеся на страницах «Книги об искусстве соколиной охоты». Действительно, это книга «о науке о природе (naturalis scientia), поскольку она показывает естественные свойства птиц (naturas avium manifestet)»[375]. Если бестиарий начинается с изображения Сотворения мира, где животные созерцают Творца, то в «Книге об искусстве соколиной охоты» Бог отсутствует вообще. Божий промысл полностью заменен промыслом природы. Только если сокольничий сможет приспособиться к природным привычкам сокола, его ждет успех — не молиться же! В устройстве птичьих лап «виден прекрасный порядок, созданный природой», mirabilis ordo. Природа научила птиц вить гнезда настолько совершенно, «что человеку вряд ли когда-нибудь удастся сделать лучше». Природа же толкает птиц к перелету (natura transeundi), к перемене климатов[376].

Картина мира, представленная в «Книге об искусстве соколиной охоты», не предусматривает активной роли Творца, он как бы выведен за рамки земного мира. Велик соблазн увидеть в этом «деизме» нечто необычное в истории средневекового сознания. Однако еще раз надо вспомнить, что за плечами Фридриха II стоят Аристотель, Салерно, возможно, даже Шартр. Во всех шартрских текстах, которые я в свое время включил в антологию, Бог, конечно, есть. Но вся суть работы шартрских философов состояла в том, чтобы связать Его всемогущество, мудрость и благость с земной и космической реальностью. В «Книжке о смешениях элементов» Урсона Салернского, написанной в конце XII века, Бог упоминается лишь в начале в качестве «верховного созидателя», causa causalissima, чьей властью первобытный хаос воплотился в устроенный мир[377]. Все дальнейшее развитие мира, вся множественность явлений космоса может быть объяснена физическими основаниями, qualitates и species elementorum. Вспомним также Пролог к «Мельфийским конституциям» и дискуссии вокруг Маймонида.

Бога действительно иногда как будто «не хватает» в этих новаторских текстах. Наука о природе в умах некоторых людей XII–XIII веков приобрела такую самостоятельность в рамках общечеловеческого знания, вооружилась столь развитым понятийным аппаратом, что в решении тех задач, которые она перед собой ставила, Бог оказывался лишь одним из действующих лиц. Его всемогущество, ранее объяснявшее все или почти все, отныне воспринималось как расписка в интеллектуальной беспомощности, если использовалось слишком прямолинейно, слишком часто. Природные явления требовали природных же объяснений[378]. Однако все эти мыслители вовсе не были деистами, как не был деистом ни Михаил Скот, ни Фридрих II. Они никогда не забывали, что постижение природных явлений ведет если не к познанию, то к созерцанию премудрости Творца[379].

Применение таких эпитетов, как Natura provida, было близко не только Урсону, но и современникам императора, например Роберту Гроссетесту, Петру Испанскому, Роджеру Бэкону. Передался он и окружению государя. Императорский конюший Джордано Руфо, написавший около 1250 года первый в Европе трактат об уходе за лошадьми, также восхищался мудростью природы, когда описывал, с большим мастерством натуралиста, животное, которому он посвятил свою жизнь[380]. Следующие страницы посвящены описанию заболеваний и их лечению. Небольшое сочинение Руфо, в отличие от громоздкой «Книги об искусстве соколиной охоты», пользовалось на Западе огромным успехом и было в скором времени переведено на несколько языков. Но обоих авторов, как верно отмечалось, несомненно, объединяет общий заинтересованный и в то же время по-своему антропоцентристский взгляд на животных[381].

Те же чувства легко обнаружить в «Истории животных», например когда Аристотель описывает устройство ласточкиного гнезда[382]. Античного мыслителя и христианского императора объединяла уверенность в совершенстве мироустройства, в том, что «Бог и природа ничего не делают всуе», что нет «ничего беспорядочного в том, что существует по природе и согласно с ней, так как природа — причина порядка для всех вещей»[383].

В начале этой главы рассказывалось о том, что король Манфред во всем старался следовать своему августейшему отцу. Это проявилось и во внимании, которое он уделял соколиной охоте и «Книге об искусстве соколиной охоты». Среди его дополнений к отцовскому трактату примерно половина принадлежит Фридриху II (из найденных Манфредом черновиков), а половина — ему самому. Большей частью эти последние содержат технические детали обращения с хищными птицами. Но два дополнения рассматривают вопросы строения птиц на научном уровне. На них следует обратить особое внимание, прежде чем делать выводы о содержании и значении текста «Книги об искусстве соколиной охоты», поскольку они позволят нам увидеть это произведение в контексте значительных проблем истории культуры XIII века.

В первом дополнении Манфред объясняет, почему водоплавающие птицы плохо передвигаются по суше: у них короткие лапы, которыми легко загребать воду, но на которых почти невозможно шагать. Длинные же лапы пришлось бы по необходимости погружать глубоко, что мешало бы передвижению, ибо лишь на поверхности сопротивляемость воды позволяет отталкиваться от нее для плавания. Это связано с тем, что вода соприкасается с воздухом, а вне соприкосновения с ним она теряет сопротивляемость (resistenciam), и погруженное в нее тело не может от нее отталкиваться. Манфред приводит в пример галеи: гребцы для высокой скорости не погружают весла глубоко, но ведут их по поверхности. И заключает: «Птицы эти от природы получили короткие лапы для того, чтобы лучше плавать»[384].

В этом небольшом пассаже видно, сколь живой отклик в мировоззрении сицилийского короля нашли научные взгляды Фридриха II. Очевиден и его интерес к анатомии птиц, и к проблемам динамики, воспринятым из книг Аристотеля, и желание объяснять природные феномены исходя из доводов разума, rationabiliter, приводя примеры из повседневного эмпирического опыта. Более того, лаконичная форма постановки этих проблем не должна обмануть нас относительно того, насколько внимательно Манфред ими занимался: как и его отец, он стимулировал переводческую деятельность и устраивал диспуты при дворе. А когда всерьез заболел, решил встретить смерть за переводом и чтением небольшой псевдоаристотелевской «Книги о яблоке, или О смерти Аристотеля»[385]. Я не знаю другого средневекового государя, который выбрал бы для себя столь «сократический» способ отправиться в лучший мир.

Сохранился и один придворный диспут начала 1260-х годов. Обсуждавшийся вопрос нам уже хорошо знаком: «Задумался король Манфред и спросил у магистров, созданы ли члены для действий или действия — для членов. Приводились доводы за и против, но решение вынес магистр Петр Ирландский, сокровище среди ученых и лавр добродетелей. Он сказал, что вопрос этот принадлежит скорее к метафизике, чем к физике, и что ответ на него дан в одиннадцатой книге философии»[386].

В дошедшей до нас письменной форме спор по важнейшему вопросу схоластики полностью соответствовал своему жанру, именно в это время получившему широкое распространение. Он возник из «сомнения», которое пытается разрешить группа ученых и школяров, приводящих свои разумные доводы и ссылающихся поочередно на свои авторитеты. Последнее слово остается за магистром, в качестве которого выступает Петр Ирландский, преподававший scientia naturalis в Неаполитанском университете. В своих ответах на вопрос короля он опирался прежде всего на аристотелевский корпус, но с явным влиянием Аверроэса, и на неоплатоническую традицию в лице Авиценны[387]. Интересно, однако, и следующее: в доказательстве того, что члены животных созданы для действия, а не наоборот[388], немаловажную роль играют наблюдения над дикой природой, в том числе над хищными птицами.

С высокой долей вероятности можно увидеть в высказываниях магистра Петра прямую полемику с анализировавшимися выше пассажами из «Книги об искусстве соколиной охоты»: «Если хищные птицы существуют для уничтожения других птиц, или волки — для уничтожения овец, это не должно быть вне установленного природой порядка. Ибо природа есть начало всякого порядка, и все, что вне его, не есть природа, как сказано в книге “О небе и мире”[389]… В мире все существует для чего-то, т. е. более низкое для более благородного. Так и среди бренных вещей, например животных, которые служат друг другу. В этом причина борьбы между животными. Когтистые звери, питающиеся сырым мясом, сражаются со всеми животными, находят себе в этом пищу и необходимое для их существования. Так всеобщая природа установила все для чьей-то пользы… Ничего нет неправильного в том, что в одном виде природа проявила себя более благотворно, чем в другом: хотя сама по себе она воздействует равнозначно, но вещи не одинаковым образом готовы восприять это воздействие. Животные по природе способны на что-то, и поэтому у них есть органы, подобающие для выполнения соответствующих действий. Человеческая душа есть способность ко всему, поэтому она имеет и некий орган, способный на все, т. е. руку… Вот я и говорю: птицы охотятся не потому, что у них когти кривые, а потому что у них душа хищная и гневливая, ее органы можно поддержать лишь за счет питания сырым мясом. Более того, природа должны была создать орган, с помощью которого им легче было бы хватать и удерживать добычу, т. е. кривым клювом и когтями. Это не связано с материей и не может быть отнесено к случайности. Они обладают этими органами по необходимости условий существования, а не из необходимости материи, относящейся к случайности»[390].

Приведенные отрывки из речи Петра, произнесенной перед Манфредом, со всей очевидностью показывают, что интересовавшие Фридриха II вопросы продолжали обсуждаться при дворе его сына, а возможно, и в Неаполитанском университете. Не в этих ли диспутах, в частности, следует искать начало философской системы Фомы Аквинского, получившего образование в области scientia naturalis именно у Петра Ирландского? Напомним также, что магистр Петр комментировал трактат «О длительности и краткости жизни», входивший в состав малых физических сочинений Стагирита (parva naturalia), переводившихся Варфоломеем Мессинским по заказу Манфреда. Несомненно, продолжение переводческой деятельности Великой курии в годы Манфреда, так же как и неослабевающее внимание к «науке» соколиной охоты — проявление общей преемственности в культурной политике последних Штауфенов, дававшей замечательные плоды, но прерванной военным поражением, в котором ключевую роль сыграла Римская курия.

Невозможно составить правильное представление о трактате Фридриха II, о его назначении и судьбе без обращения к рукописи «Книги об искусстве соколиной охоты», в самом оформлении которой отразилось мировоззрение автора. Для этого мы проанализируем древнейшую дошедшую до нас иллюстрированную версию, после чего сопоставим ее со старофранцузским переводом, выполненным в конце XIII — начале XIV века. Такое перекрестное сопоставление текста и изображений позволит, возможно, в новом ракурсе рассмотреть и мировоззрение Фридриха II, и судьбу его культурного наследия.

Как мы помним, «Книга об искусстве соколиной охоты» дошла до нас в двух изводах, из которых лишь «манфредовский» (первые две книги) сохранил иллюстративный ряд. Я отмечал также, что в окончательном варианте фридриховский трактат должен был представлять собой нераздельное единство текста и изображений.

В Ватиканской библиотеке сохранилась рукопись трактата, созданная для Манфреда между 1258 и 1266 годами[391]. Датировка рукописи и ее локализация при дворе Манфреда подтверждается стилистическим анализом миниатюр. После битвы при Беневенто 26 февраля 1266 года роскошный, хотя и не законченный кодекс должен был разделить судьбу манфредовской сокровищницы и библиотеки: после поражения и смерти короля Сицилии рукопись оказалась у победителя, Карла Анжуйского, получившего сицилийскую корону. Карл не мог не сознавать ценности книги и, возможно, ее научного значения, поскольку сам умел ценить искусство и покровительстовал ученым, переводчикам, стимулировал работу скрипториев[392]. Его интерес к искусству охоты подтверждается тем, что гвельф Боттачо, чтобы снискать его расположение, послал ему именно императорский экземпляр книги об охоте, особо подчеркивая, что он украшен «изображением императора».

Среди рыцарей, сопровождавших брата Людовика IX Святого в его «крестовом походе» против Штауфенов, были представители семьи Бриенн, бывших королей Иерусалима и родственников Штауфена, а также шампанского линьяжа Дампьер-Сен-Дизье, которому Карл помог получить богатое графство Фландрию. Это немаловажный факт, поскольку в конце XIII или в самом начале XIV века манфредовская рукопись оказалась в руках Жана II Дампьера, племянника графа Ги, опасного противника Филиппа IV Красивого. Ее, видимо, подарили Ги или кому-то из его родственников за верную службу. Вполне вероятно также, что вначале она побывала у кого-то из Бриеннов. Потом она перешла к Жану II, смею предположить, в связи с его женитьбой на Изабелле де Бриенн. Фридрих II вторым браком женился на дочери Жана де Бриенна, короля Иерусалима, также Изабелле, и этот брак принес ему корону Иерусалимского королевства, которую он из династических соображений передал своему сыну Конраду. Жена Жана II по матери была племянницей святого Фердинанда и Бланки Кастильской, матери Людовика IX. Женившись на Изабелле, Жан II соединил свой род с крупнейшими королевскими домами Европы XIII столетия.

Нам необходимо было реконструировать эти династические связи, поскольку они напрямую связаны с судьбой наших рукописей и их научного и художественного содержания. XIII век стал свидетелем зарождения и очень быстрого развития светской книги, именно книги, кодекса, предназначенного для личного пользования все более широкого круга образованных светских читателей. Если в XII веке куртуазная литература была предназначена большей частью для устной передачи, то теперь, в связи с увеличением числа образованных мирян, она входит в область письменности, становится собственно литературой[393].

Книга была очень ценным подарком, сокровищем, которое, как и предметы повседневного обихода знати, носило на себе знаки своего обладателя, иногда автора, писца, художника-миниатюриста, издателя, то есть главы скриптория. Книга становилась предметом социально-культурного престижа. Чем роскошнее был кодекс, чем авторитетнее автор, чем более подчеркнуто нецерковен (не обязательно нерелигиозен) был сюжет книги, тем больший вес она имела в глазах ее обладателя. Это касалось и литературы об охоте[394]. Если на книге были гербы, изображения заказчика или даже простое посвящение монарху или иному крупному меценату, она приобретала часть его личного престижа и от этого во многом зависела ее дальнейшая судьба. Таково было общее убеждение в среде крупных феодальных дворов Северной Европы, а к югу от Альп оно распространялось и на городскую политическую и торговую элиту. Таков был важнейший механизм циркуляции культурных моделей и интеллектуальных интересов[395]. В случае с «Книгой об искусстве соколиной охоты» мы имеем яркое тому доказательство: обладание рукописью, принадлежавшей одному из последних коронованных представителей дома Штауфенов, к тому же родственника (хоть и непрямого) его жены, придавало Жану II Дампьеру новый общественный престиж.

В 1594 году ватиканская рукопись находилась у нюрнбергского врача и гуманиста Иоахима Камерария, а в 1596 году Маркус Вельзер сделал с нее свою editio princeps трактата Фридриха II у аугсбургского печатника Иоганна Претория. Затем она попала в Гейдельбергскую библиотеку и в 1623 году вместе с ней вошла в состав Ватиканской Апостолической библиотеки.

Но вся эта история была бы не так интересна, если бы Дампьеры ограничились обладанием латинской версией книги. Они заказали ее перевод на французский язык. Причем заказанная ими книга должна была быть во всем схожей с оригиналом. Эта прекрасно сохранившаяся рукопись, изготовленная также из очень высококачественного тонкого пергамена, хранится в Национальной библиотеке Франции в Париже[396]. Переводчик, работавший на рубеже XIII–XIV веков, довольно точно — но не рабски — следовал оригиналу: его пометки на полях французской версии свидетельствуют о внимательном отношении к тексту оригинала, о желании максимально адекватно передать его содержание, даже если его стиль может показаться тяжеловатым современному филологу[397]. Немалая изобретательность миниатюриста, в свою очередь, отразилась в балансировании между верностью оригиналу и принятым во Франции эстетическим канонам, сильно отличавшимся от южноитальянских[398].

Сознательно заданная заказчиком схожесть копии и манфредовской рукописи проявляется в размерах кодекса и оформлении текста и миниатюр. Ватиканская рукопись чуть крупнее парижской: соответственно 360×250 мм и 352×230 мм. Первая, возможно, при изготовлении нового переплета в XIX веке, подверглась купюре, как это следует из нескольких обрезанных маргинальных миниатюр и отсутствия так называемых пикюр. В обеих рукописях текст расположен в две колонки: по 35 строк в ватиканской (195×125 мм) и по 30 строк — в парижской (216×135 мм). Совпадают разлиновка и система аббревиатур, несмотря на довольно значительные различия в национальных школах изготовления рукописей. Французская рукопись содержит большее количество листов (186 против 111 в ватиканской): ватиканский кодекс сохранился не полностью (например, отсутствует часть текста после л. 16v), но и в этом случае французский текст занимал большее пространство в силу особенностей языка. Это вызвало необходимость решения проблемы соответствия текста и изображений, столь важного в манфредовской рукописи, при максимально точном копировании всего комплекса маргинальных иллюстраций каждой отдельной страницы. Задача была очень важная и непростая, чуть позже мы увидим, как она решалась французскими мастерами.

Во французской рукописи чуть изменена система артикуляции текста: отсутствует типичное для Италии разделение абзацев чередованием красных и синих значков «С», заглавные буквы не выделены красными чернилами. Однако в ней гораздо больше историзованных и орнаментальных инициалов, которые охватывают часть текста. Эти инициалы, прежде всего историзованные, придавали верной копии южноитальянского оригинала местный колорит, создавали новое отношение между текстом и изображением и, как мы увидим, имели зачастую совершенно определенное идеологическое содержание.

Очень многое о средневековой и ренессансной рукописи может рассказать ее фронтиспис, первый лист. Он представлял собой своего рода ex libris, знак обладателя рукописи, передававший иногда историю и цель ее создания, дарения, подношения переводчиком или миниатюристом, в зависимости от того, кто из причастных к изготовлению рукописи лиц имел больший общественный вес[399].

На лицевой стороне очень плохо сохранившегося первого листа ватиканской рукописи изображены два обращенные лицом друг к другу сокольничих, держащие соколов на специальной охотничьей перчатке (илл. 2). Слева Фридрих II, сидящий на еле различимом сейчас троне. Он показан в одежде благородного человека, но не в императорском облачении. Его голова украшена лавровым венком, что напоминает изображение императора на августалах, выпускавшихся сицилийским монетным двором с 1230-х годов XIII века и скопированных с античных монет. Фридрих II обращается к Манфреду, коленопреклоненному в знак сыновней почтительности. Держа на руке сокола, он внимает наставлениям отца, что имеет прямую связь с текстом пролога, в котором Фридрих II обращается к сыну как адресату, чьи «постоянные просьбы» побудили его приняться за труд. Миниатюра изображает интимный внутрисемейный диалог, лишенный помпезной королевской атрибутики, но отражающий, с одной стороны, близость участников диалога, с другой — профессиональный характер введения и всей книги.

Посмотрим на «экслибрис» французской рукописи (илл. 3). Она начинается с занимающего чуть более страницы предисловия переводчика (li prohemes dou translateur de latin en francois), интересного с точки зрения восприятия в ином культурном контексте столь подчеркнуто светского литературного произведения, каким была «Книга об искусстве соколиной охоты». Чтобы оправдаться перед читателем, он пишет: «Учение мудреца в притчах таково: он учит, что люди должны верить Господу нашему всем сердцем и что они ничего не узнают сами по себе, но во всех своих путях должны мыслить о Боге»[400]. Вписанное в инициал «L» изображение благословляющего Бога согласуется с текстом: обычное чуть ли не для всякой французской рукописи этого времени, оно означало присутствие божественной благодати в книге, передававшейся таким образом и ее обладателю. Позднесредневековые книги об охоте, при всем их сугубо техническом характере, следовали той же логике. Гастон Фебюс, знатный охотник XV века, снабдил свое пособие 36 молитвами[401]. Другое дело, что весь этот благочестивый камуфляж абсолютно чужд Фридриху II.

С помощью обрамляющего текст растительно-животного орнамента это изображение соединяется со сценой, также отсутствующей в манфредовском оригинале: на нижней ветви изображен заказчик перевода, Жан де Дампьер. Через голову чинящего свой стиль писца он ведет явно ученую беседу с клириком-переводчиком. Сеньор изображен с соколом на руке, он одет в темно-синий плащ и белые охотничьи перчатки — такой костюм выделял его социальное достоинство по сравнению с одетым в серую рясу клириком. По бокам в растительные мотивы вписаны гербы Фландрии, которые подчеркивают значение сцены и не оставляют сомнения в том, что изображен именно граф Фландрии.

Среди многочисленных дрольри стоит обратить внимание на обезьянку, сидящую верхом на ветке и сосредоточенную на уринологическом анализе. Это обычная в готической миниатюре пародия на ученость, не агрессивная и не трансгрессивная[402]. Ветви, на которых сидит обезьянка, соединены между собой кольцами, точной копией tornettum, которым сокольничие пользовались для привязывания соколов к жердочкам. Присутствие такого «технического термина» на первой странице книги, пусть на полях, в шутливой форме, объясняется желанием миниатюриста придать ей с самого начала научный характер, настроить владельца и зрителя на серьезный лад. Таким образом, при всей разнице текстов, фронтиспис обеих рукописей несет одинаковую смысловую нагрузку, выразив ее теми средствами, которыми располагали на тот момент национальные школы книжной миниатюры.

Обратимся вновь к ватиканской рукописи. На обороте того же первого листа мы видим слева от текста изображения двух монархов, на этот раз во всем монаршем величии (илл. 4). В верхней части листа изображен Фридрих II, который указывает левой рукой на прикрытого колпачком сокола — этот жест должен был продемонстрировать, насколько хорошо император разбирается в трактуемых им сюжетах, насколько легко ему дается общение с дикой птицей. В нижней части — Манфред, сидящий в том же положении, что отец. Он обращается жестом руки к коленопреклоненным сокольничим. Их одежды сочетают византийские и западные мотивы. Лорос, спускающийся с груди до пола, восходит, через Византию, к трабее римских консулов. Цветок в руке Фридриха II и цветущий скипетр у Манфреда — эти атрибуты, напротив, свидетельствуют, как и общий колорит, о заальпийском влиянии.

Бросается в глаза контраст между «семейной», жанровой сценой диалога на фронтисписе и иератизмом этих изображений. Он, на первый взгляд, не сочетается с общим стилем иллюстративной программы рукописи, живость которой говорит о сильных художественных импульсах, пришедших ко двору Манфреда из Франции. Это не должно нас удивлять. Южноитальянский ценитель был привычен к различным изображениям своих государей[403]. Например, на печатях Фридрих II всегда анфас, на августалах — в профиль и в лавровом венке. Оба образа выражали достоинство светской власти. Монета воспринималась не просто как средство оплаты, но и как напоминание о персоне государя, доступное для всеобщего пользования. Таким образом, изображение в лавровом венке становилось как бы «семейным», «своим» для всякого подданного короны[404]. Для знати, близкой ко двору, с той же мнемонической целью создавались камеи, украшенные изображением императора. Печать же вешалась на официальные документы, ее визуальная функция была несколько иной. Иным было и восприятие ее иконографических и стилистических особенностей.

На соответствующей странице французской рукописи (fol. 1v) положение фигур и стиль совершенно изменены: монархи изображены не фронтально, а в три четверти (илл. 5). Небольшое изображение Фридриха II помещено в инициал «Т» на золотом фоне. Сохранив корону и скипетр, он оказался лишенным трона, лороса, соколов. Он изображен сидящим нога на ногу, как это свойственно французской иконографии данного периода. Он не сверлит зрителя взглядом, а просто жестом руки представляет свою книгу. Седые волосы указывают на его преклонный возраст, с чем контрастирует образ юного белокурого Манфреда, сидящего внутри шатра. Не может ли это быть напоминанием о том, что рукопись попала к ее новому владельцу после битвы при Беневенто? Позже мы увидим, что это вполне вероятно. Хотя сокольничие по-прежнему готовы выполнить его приказания, он лишен короны. Для заказчика, французского сеньора, верного Карлу Анжуйскому, Манфред уже не имел права на корону Сицилии.

Формально оставаясь верным последовательности миниатюр, французский художник смог изменить их идеологическое содержание. Если в ватиканской рукописи акцент сделан на majestas и столь важной для Манфреда схожести двух монархов, лишенных возрастных качеств ради неподвластного времени величия власти, то французская версия лишает их всякого иератизма, включает их в текст с помощью обычных для готической миниатюры выразительных средств. Вне этого текста фигуры королей теряют всякое значение, миниатюристу важно лишь подчеркнуть авторство Фридриха II. Это немаловажное изменение связано как с французскими эстетическими канонами соотношения текста и изображения, так и с идеологическими соображениями.

Обратимся теперь к орнитологической части иллюстраций. Первая книга трактата содержит исследование устройства и повадок птиц, поэтому именно в ней сосредоточено наибольшее количество изображений нескольких десятков видов птиц. Фридрих II начинает с общего разделения птиц на селящихся на суше, водоплавающих и «средних», за которыми следует понимать болотных[405]. Он объясняет смысл предложенного им разделения средой обитания этих птиц, согласно с которой природа наделила их разными органами, необходимыми для определенного образа жизни. На соответствующем развороте (fol. 3v–4r) миниатюрист изобразил все три вида птиц. На первой иллюстрации мы видим лебедей, пеликанов, цапель, которые, как пишет Фридрих II, живут и питаются в воде. На листе 4r изображены птицы, которые селятся в водоемах, но выходят кормиться на сушу (гуси и утки — сверху); селящиеся на земле, но пьющие воду из водоемов (внизу — павлин, стрепет, различимый, правда, только по черной полоске на шее; к ним же Фридрих II отнес и морского орла); некоторые птицы, как разного рода аисты справа от текста, хорошо чувствуют себя и на суше, и в водоеме.

Художнику нужно было передать имевшимися у него выразительными средствами жизнь этих птиц в разных средах. Он изобразил водоплавающих птиц в профиль на фоне большого водоема светло-зеленого цвета (обычного для изображения воды в средневековой живописи). Некоторые из них спят, некоторые бодрствуют, добывают пищу, как об этом рассказывается в тексте. Те, которые выходят для пропитания на сушу, изображены на покрытом цветами лугу. Павлин и стрепет изображены на земле, но рядом с ней есть тонкая зеленая полоска, обозначающая воду; морской орел как хищная птица изображен здесь же, но сидящим на своего рода постаменте. Так на протяжении всей рукописи будут выделятся хищные птицы — совы, соколы и орлы. Наконец, аисты нарисованы в воде, окруженной полевыми цветами.

Следующая серия иллюстраций посвящена тому, как водоплавающие птицы покидают водоемы для поиска пропитания (fol. 6v–7v, илл. 6). Поскольку Фридрих II относит к ним и журавлей, художник изобразил целую стаю взлетающих птиц, их полет показан в разных стадиях с максимальной точностью: в отличие, например, от пеликанов, они летают, вытянув шею вперед, а не положив голову на спину. Следующая крупная миниатюра (fol. 7r) неразрывно связана с ее продолжением, находящимся на обороте того же листа: она показывает, как некоторые виды водоплавающих и болотных птиц объединяются, чтобы вместе покинуть свое убежище в поисках пищи. На лицевой стороне листа 7 изображены гуси, пеликаны и лебедь, на обороте — мелкие виды птиц.

Автор описывает, таким образом, порядок вылета птиц. Характерно, что эта рубрика стоит в самом конце лицевой стороны 7 листа, а текст расположен уже на обороте: читателю, прочитавшему предыдущую главу и просмотревшему иллюстрацию, изображающую отлет самых крупных птиц, предлагается перелистнуть страницу, чтобы снова углубиться в чтение. В то же время, не прочитав этой главы (на fol. 7v), читатель не поймет смысл иллюстрации на предыдущей странице, ибо на ней изображены птицы, улетающие в последнюю очередь. Иными словами, птицы с листа 7v улетают раньше, чем птицы с листа 7r. Значит, при всей неразрывной связи текста и изображений, работа с последними рассчитана на постоянное к ним возвращение, на «пережевывание», характерное для технической литературы Средневековья.

Много иллюстраций посвящено местам обитания, убежищам птиц. Некоторые, как было показано раньше, укрываются в воде, некоторые, как аист, вьют гнезда на высоких башнях (fol. 12r). Одни, как павлин, прячутся в кустах (fol. 12v), другие — в высокой полевой траве. Фридрих II имел возможность наблюдать за перелетом птиц через Средиземное море, поскольку именно над ним проходили основные маршруты их сезонных миграций. Он много рассуждает о том, почему и куда они летят, почему быстро устают и становятся легкой добычей охотников (fol. 12v–17v). Художник изобразил этих «охотников-естествоиспытателей», внимательно смотрящих в небо с борта галеи (fol. 15r). На корме изображен сокол, на нескольких следующих страницах — перелетные птицы. На листе 16v мы видим также условное изображение континентов и разделяющего их моря, над которым летят белые и черные аисты. Впрочем, именно здесь миниатюрист допустил неточность, возможно, спутав аиста с пеликаном: аисты летают, вытянув шею вперед, как и журавли, а не втянув ее в плечи, как нарисовано на миниатюре.

Вторая книга (начинающаяся с листа 45v) носит более технический характер. Она посвящена исключительно хищным птицам, их повадкам в дикой природе, способам их приручения. Фридрих II прекрасно знал разницу между различными видами соколов как основной охотничьей птицы. У него был любимый вид сокола — североевропейский кречет (girifalco), самый крупный и дорогой, привозившийся, в частности, из Исландии. В книге он называет в целом около десятка видов, уделяя особое внимание кречету и балобану (sacer). Вильям Йепп считает, что из всех изображенных в ватиканской рукописи соколов лишь этот последний нарисован с натуры, все остальные же — с каких-то художественных образцов[406]. Не исключая такой возможности, отмечу все же, что в том месте, где речь заходит о том, как виды соколов различаются по внешнему виду, кречет выделен, по крайней мере, размером: на листе 53r он изображен рядом с обычным соколом, и, в отличие от коричнево-желтой окраски последнего, его оперение окрашено в холодные серо-черные тона. Ястреб (sperverius) — более мелкий вид, редко применявшийся для охоты, — вкратце описывается Фридрихом II и изображен действительно меньшим, чем сидящие рядом балобаны (fol. 57r, внизу). Смею предположить, что в остальных миниатюрах, иллюстрирующих уход за соколами без различия их видов, от художника вообще не требовалось как-то особо выделять их индивидуальные особенности. В таких случаях миниатюрист, естественно, склонен был следовать устойчивой общей схеме.

Суждения о натурализме художников, работавших над манфредовской рукописью, сделанные Йеппом по факсимиле, кажутся мне не слишком основательными, несмотря на его прекрасное знание орнитологии[407]. Австрийское издание, для своего времени вполне качественное, как и всякое воспроизведение памятников искусства, нивелирует нюансы, заметные только при пристальном рассмотрении и хорошем освещении. Многие прорисованные контуры сглажены, а яркость цвета в отдельных фигурах людей и животных значительно и неоправданно ослаблена. Визуальное воздействие оригинала, жизненная сила на первый взгляд незатейливых фигурок и сцен, на самом деле очень сильны в оригинале — и при этом неодинаковы. Иногда на одной и той же странице можно видеть сотрудничество художников разного уровня. Одному удается отразить движение смелыми, свободными и в то же время уверенными мазками, создать иллюзию объема, телесности за счет игры цвета, особенно в идеологически важных портретах.

Лицо и рука Манфреда (fol. 5v) выписаны охрой, розовым и белым, которые сочетаются с таким мастерством, какое больше нигде не встречается на протяжении всей серии миниатюр. И все же именно этой кисти принадлежат самые натуралистические, живые сцены. Учитывая плотность используемого этим художником красочного слоя, я склонен согласиться с мнением Мари-Терез Гуссэ, высказанным мне много лет назад, что такой миниатюрист, скорее всего, был не менее даровит в монументальной живописи. Другие художники, возможно ученики, работали рука об руку с мастером. Их палитра беднее, цвета кладутся один рядом с другим без тональных переходов, движения животных неловкие, поэтому в целом от таких рисунков ощущение гармонии намного слабее.

Примеров такой дисгармонии можно было бы привести немало, хотя их фактически невозможно воспроизвести технически — они, повторяю, заметны при работе с рукописью. Хотим мы того или нет, но мы должны искать критерии оценки профессионализма художников, чтобы выделить средства, которыми располагало искусство штауфеновского времени для изображения жизни животных, чтобы разобраться в том общем научно-художественном фоне, который объединял Фридриха II и Манфреда с их окружением. При изготовлении рукописи тетради не распределялись между мастерами: «хороший» и «средние» работали рука об руку над всей книгой, которая так и не была закончена. Не говоря о том, что лишь две книги из шести дошли до нас в ватиканской рукописи, и в ней самой на последних страницах много не раскрашенных рисунков. Кроме того, само расположение миниатюр по краям, а не внутри текста, как в лейпцигском «Романе об Александре», или отдельными полностраничными миниатюрами, делало иконографическую программу такой же открытой для дальнейшей работы, как и задуманный Фридрихом II текст.

Большого профессионализма от художника потребовало изображение жизни соколов в среде их обитания. Фридрих II пишет (fol. 49v), что для создания гнезда самец и самка сокола встречаются в скалах, причем один из них может долго ждать прилета другого — это ожидание изображено художником: один сокол сидит на скале, другой подлетает к ней. Иногда бывает, что самец и самка одновременно прилетают к месту будущего гнездовья — это также отражено художником. Кречеты селятся на далеком севере, «на краю седьмого климата», в частности, «на некоем острове между Норвегией и Галландией, называемом по-немецки Исландия, а по-латински — Замороженная страна», в скалах, расщелинах, пещерах, иногда на берегу моря, иногда в удалении от него[408]. Художник изобразил изрезанные расщелинами скалы, некоторые пустынные, некоторые покрытые буйной пестрой растительностью. Даже Исландия предстает в виде небольшой скалы с деревом, стоящей посреди моря и ставшей убежищем сокола. Показано также, как сапсаны — peregrini и gentiles — перелетают через океан на гнездовье. От этих дальних перелетов, пишет Фридрих II, они и получили свое название (fol. 49v–50r). Вслед за автором миниатюрист довольно подробно изображает жизнь соколиной семьи в покрытых зарослями скалах: откладывание яиц, их высиживание, появление птенцов, кормление (fol. 51 и следующие). Серия иллюстраций посвящена тому, как самка учит соколят охотиться.

Весь раздел о жизни хищных птиц в естественных условиях предполагал особую внимательность со стороны миниатюриста, поскольку для Фридриха II его собственные наблюдения над дикой природой были важнейшим аргументом в полемике с авторитетами, прежде всего с Аристотелем, у которого он прочел, что никто никогда не видел гнезд коршунов и их птенцов. Император подробно описывает гнезда соколов, рассказывает, как достать оттуда птенцов, не подвергая себя опасному нападению их разгневанных родителей, в том случае, если гнездо находится на дереве (миниатюра на листе 58r) или спрятано в скале (илл. 25, fol. 58v). Такого рода сцены художник либо видел сам и рисовал по памяти, либо его кистью руководил человек, хорошо знавший, как это происходит.

То же самое следует сказать о большом количестве иллюстраций, относящихся непосредственно к уходу за соколами и их приручению, которыми украшены оставшиеся страницы трактата. Здесь всегда выделено, зашиты ли у сокола глаза, зашиты ли они полностью или наполовину, когда он уже начинает привыкать к окружающей его обстановке и брать пищу из рук. В методе приручения у Фридриха II это был важнейший момент. Отдельно прорисованы многие специальные предметы: жерди, кольца, бубенчики, приманки и даже узлы на веревках (fol. 62v и следующие).

Есть одна сцена, в которой художнику пришлось решить нетривиальную пространственную задачу. В том случае, когда сокол, схватив добычу, садится на противоположном берегу водоема, сокольничий, скинув одежду, должен переплыть водоем, чтобы поймать птицу. Это описывается в главе о качествах сокольничего, которую мы анализировали выше. На берегу большого синего пруда мы видим оставленные сокольничим одежды, он сам, изображенный со спины и в шапочке (не для бассейна, а обычной), плывет к сидящему на другой стороне соколу, держащему в когтях только что пойманную утку (илл. 7, fol. 69r). Мы, зрители, смотрим на сцену с высоты птичьего полета: тело сокольничего распластано под поверхностью воды. Несмотря на яркий цвет, которого требовал пришедший из Франции художественный канон, любивший контраст, прозрачность воды передана вполне ясно, мы можем наблюдать движение пловца.

Действия человека рисовались обычно с «наземной» точки зрения, горизонтально, но в данном случае это оказалось невозможно, вся сцена почти напрашивалась на трехмерное изображение, но в эпоху, не знавшую перспективных сокращений в живописи. Перед нами двухмерная композиция — но едва ли не самая красивая во всей рукописи. Художник сделал все возможное для передачи реального развертывания сцены в жизни. Для передачи движения он использовал диагональ из левого нижнего в правый верхний угол, прием, хорошо известный нам по классической живописи.

Таковы основные особенности и функции миниатюр в ватиканской рукописи. Проверим теперь, насколько верно это единство текста и изображений было передано во французской версии. Симон Орлеанский максимально точно передает изображения отдельных птиц, иногда их можно отличить от оригинала только за счет их лучшей сохранности.

При анализе французских миниатюр встает вопрос: понимал ли французский художник иллюстрируемый им текст так же хорошо, как его южноитальянский коллега? При всей точности иллюстративной работы, иногда есть основания в этом усомниться. В тексте подробно описан полет стаи гусей, образующей клин. Южноитальянский художник прекрасно это передает (Cod. Vat. Pal. Lat., fol. 16r), Симон — нет (BnF, ms. Lat.12400, fol. 26v). То же самое можно сказать об изображении куропатки, спасающейся от сокола с помощью выбрасывания помета в нападающего на нее хищника: во французской копии сокол изображен нападающим сверху (fol. 69v), что лишает описанный в тексте способ защиты всякого смысла. Можно было бы привести еще несколько таких примеров явного непонимания текста, или, скорее, невнимания к нему, но их немного.

Иногда во французской версии изображение появляется несколько раньше соответствующего текста. Такие случаи объясняются желанием сохранить целостность иллюстративной программы каждого отдельного листа ватиканской рукописи из эстетических соображений, а также следуя общей логике верного перевода манфредовской книги в целом. Поиск компромисса между сохранением единства текста и изображений, с одной стороны, и точностью передачи визуальной информации — с другой, объясняет также некоторое количество «лишних» иллюстраций во французской версии (например, fol. 35r). Все эти видимые несоответствия и компромиссы исходят, на самом деле, из желания максимально полно передать не только содержание, но и сам дух манфредовской рукописи. И сделано это было на самом высоком уровне. Конечно, перевод огромного комплекса изображений из одного кодекса в другой потребовал некоторой их перекомпоновки. Но большое количество абсолютно одинаково оформленных страниц в ватиканской и французской рукописях служат неопровержимым доказательством того, что между ними не было посредников.

Такая верность оригиналу — предполагает ли она рабскую зависимость французского художника, тем более столь высоко ценившего свой труд, каким был Симон Орлеанский? Точно перерисовывая птиц из оригинала, он вдруг добавляет нечто совершенно ему родное — небольшого улыбающегося льва (fol. 54), абсолютно северного, как будто сошедшего со страниц блокнота архитектора Виллара де Онкура. Миниатюрист нередко добавляет то одного, то другого «лишнего» зверька без ущерба для иллюстрации в целом. Приглядевшись к маргинальным миниатюрам во французской рукописи, можно заметить в их композиции большую упорядоченность. Миниатюристу пришлось работать в необычной для него манере свободного расположения изображений по краям от текста, не включая их в саму ткань письма, как это обычно делалось во французских рукописях, где они включались в инициалы, или же писцы оставляли для них специальное место внутри текста. Не сковывая себя принятой во Франции схемой, художник последовал за оригиналом, слегка меняя пропорции, находя равновесие между изображениями на правых и левых полях листа, или наоборот, вводя легкий дисбаланс между ними. Всему этому он научился, несомненно, у парижских мастеров и продемонстрировал прекрасное владение художественным пространством листа. Именно в таком мастерстве состояла сила французской книжной миниатюры периода ее расцвета и европейской славы.

Миниатюрист должен был также сохранить дидактическое содержание манфредовской книги, ведь она представляла собой своего рода зерцало государя. Переодев сокольничих в соответствующие французской моде синие, красные, розовые, светло-оранжевые плащи, он зачастую оставляет им остроносые шляпы, еще совершенно не известные к северу от Альп. Это должно было обращать на себя внимание зрителя. В изображении архитектуры, всегда, казалось бы, подчиненном местным художественным канонам, проявился компромисс: художник сохранил ее южноитальянские формы, выраженные, прежде всего, в полуциркульной арке, в основном вытесненной во Франции стрельчатой. Он не устоял перед соблазном украсить ее традиционным во французском искусстве сочетанием оттенков розового и голубого, сохранив, однако, и традиционные для южноитальянской миниатюры коричневый и охру. Они, скорее всего, напоминали материал, из которого здания были построены[409]. В этом цветовом решении сказалось сознательное желание французского мастера сочетать местный художественный канон с верностью натурализму оригинала.

В иллюстративной программе французской рукописи есть еще несколько немаловажных, хотя и не сразу заметных деталей, в которых проявилась если не свободная творческая воля миниатюриста, то, по крайней мере, история манфредовской рукописи, по чьей-то воле (скорее всего, по воле заказчика) воплотившаяся в живописи. Важным дополнением к оформлению французской книги стали орнаментальные и историзованные инициалы. Некоторые из них содержат изображения животных, более или менее фантастических. В других мы видим человеческие лица (35 из 144 инициалов). Большинство не имеет никаких отличительных признаков, как это и было принято в готической миниатюре. Но некоторые могут быть расшифрованы: одно добавление Манфреда отмечено небольшим изображением короля (fol.78); имеется изображение писца (fol. 11r), два изображения переводчика (fol. 23v и 59v). Эти «портреты», точнее, типовые изображения, доказывают, что некоторые инициалы рукописи должны были иметь определенное содержание и могли нести идеологическую нагрузку.

На протяжении текста мы встречаем несколько таких портретов, которые с большой долей вероятности можно сопоставить с теми персонажами, которые упоминаются в прологе и на последней странице рукописи: Жаном де Дампьером (fol. 40v), его сыном Гильомом (fol. 31v), изображенным, возможно, также в полный рост на листе 10r[410], Жанной де Виньори, «блондинкой», как называет ее автор пролога (fol. 39r), и женой Жана II Изабеллой (fol. 42v). Такая же серия портретов сосредоточена в конце рукописи. Таким образом, вся знатная семья оказалась представленной в основной, наиболее «ученой», части трактата и в его конце, указав тем самым на свою причастность к престижной рукописи. Жан II как глава семьи закрывает серию семейных портретов (fol. 176v) — не случайно это последний инициал рукописи.

Есть также несколько деталей, которые намекают на обстоятельства, при которых рукопись попала к Дампьерам. На листе 92v есть инициал, в который вписано изображение Спаса, типологически напоминающее соответствующую икону в Ланском соборе[411]. Эта византийская икона XII–XIII веков со славянской надписью была подарена женскому монастырю Монтрёй-ле-Дам Жаком Панталеоном, будущим Урбаном IV (1260–1264), много сделавшим для борьбы против Манфреда и гибеллинов. Икона того же типа в то время уже находилась в Париже, в Сент-Шапель. Французское завоевание Сицилии оформили как настоящий крестовый поход, с соответствующим общеевропейским краудфандингом, пропагандой, индульгенциями победителям, анафемами и казнями проигравших[412]. 25 марта 1267 года Людовик IX принял крест и дал обет отправиться в свой второй крестовый поход именно перед образом Спаса, показав его подданным наряду с реликвиями Страстей. Рассматриваемый здесь инициал можно соотнести и с римской иконой «Вероника», хранившейся в соборе Св. Петра, для которой Иннокентий III установил специальное богослужение, и которая также была связана с идеей крестового похода и благочестивого паломничества в Рим. Семья Дампьеров, связанная с двором, несомненно, разделяла полагавшееся там поклонение знаменитым иконам. Почему же изображение с такими очевидными религиозными коннотациями появляется в тексте, не имеющем с ним, казалось бы, ничего общего? Первое объяснение дает сам текст: в нем идет речь о сапсанах, перелетных соколах — gentils и pelerins, — чьи прекрасные качества Фридрих II подробно описывает. Икона, бывшая объектом особого поклонения и целью паломничества, соотносится здесь с перелетной птицей-пилигримом.

Но и это не все объясняет. Идея крестового похода и паломничества проявляется еще в нескольких деталях: на одном изображении Жан II показан в капюшоне с крестом (fol. 40v), на другом (fol. 176v) — в шляпе пилигрима, украшенной медальонами, продававшимися тогда в Риме как свидетельство, сувенир совершенного паломничества. На листе 10r мы видим галею, которая в ватиканской рукописи иллюстрировала дополнение Манфреда, где он объясняет особенности полета птиц через движение весел в воде (ms. Vat. Pal. Lat. 1071, fol. 5r). Но во французской рукописи в ней уже не только два гребца, но и еще некий персонаж в шляпе паломника. Кроме того, здесь галея снабжена мачтой, на вершине которой установлен крест.

Понятно, что крест, обычный оберег, мог украшать любую мачту. Зачем нужно было введение идеи паломничества или крестового похода в иконографическую программу рукописи, принадлежавшей Дампьерам, но посвященной совсем не походам? Но книга попала в руки Дампьеров или Бриеннов во время итальянского похода Карла I Анжуйского, организованного при поддержке папы римского, француза Климента IV, против исчадья ада, врага рода человеческого — Манфреда. Мы не можем точно узнать, к кому именно она перешла во время военных действий или уже в правление Карла Анжуйского в Италии. Все они проводились при поддержке курии, были связаны с Римом и с крестоносным движением, а оно эвфемизмом называлось паломничеством. Вполне вероятно, что в одном из этих походов мог участвовать и лично Жан II Дампьер, что и объяснило бы его изображение в подобном костюме.

Миниатюры «Книги об искусстве соколиной охоты» расположены на полях, на роль их — не маргинальна. Я постарался показать также, что некоторые миниатюры, находящиеся как бы вне основной программы, также могут иметь значение. Иллюстративный ряд навязывал читателю определенный ритм работы с текстом, сопровождая текст на всем его протяжении. Мы не знаем, тыкал ли кто-то из Дампьеров пальцем в виньетки с непохожими на них физиономиями, заявляя, что это они сами глядят на нас со страниц мудреного трактата, который написал знаменитый Гогенштауфен, чьи неудачливые потомки пали жертвой французского оружия и папской пропаганды. Но и видеть в этих физиономиях случайность я не готов.

Сравнительный анализ двух рукописей «Книги об искусстве соколиной охоты» многое раскрыл в судьбе штауфеновского наследия. Но правильная оценка этой книги в истории науки и искусства возможна только при целостном подходе к искусству Южной Италии того времени. Вопрос о соотношении эстетических вкусов, одного из факторов становления стиля в искусстве, и натурфилософских интересов коронованных заказчиков напрашивается сам собой. Фридрих II заказывал иллюстрированные рукописи, интересовался науками о природе, строил замки и, намного реже, церкви[413]. Некоторые современники отмечали, что он даже сам владел механическими искусствами, к которым относились ремесла, в том числе живопись, архитектура, скульптура[414]. Даже если это преувеличение, за ним могут стоять вполне осознанный интерес к искусствам, коллекционирование, активная строительная политика.

Количество императорских заказов в искусстве Южной Италии было столь значительно, что в историографии с конца XIX века принято говорить о «штауфеновском искусстве» как «орудии власти». Это искусство как бы несло на себе печать личности Фридриха II, в отличие от искусства Южной Италии эпохи Штауфенов, которое такой печати вроде как не имело[415]. 20 лет назад я был под обаянием этой концепции, основанной, надо признаться, и на отличной эрудиции, и на мастерских описаниях Эмиля Берто. Несмотря на обилие замечательных исследований о конкретных памятниках, на выставки, проводившиеся в 1970-х и 1990-х годах, несмотря на открытия последних лет, до сих пор, насколько мне известно, не существует обобщающей авторской работы ни о том, что до сих пор называлось «штауфеновским искусством», ни об искусстве Южной Италии первой половины XIII века.

Найти «чистое» искусство Фридриха II, то есть составить надежный свод произведений, «несомненно» заказанных им лично, — это дало бы биографу источник сколь ценный, столь же и уникальный. На самом деле атрибуция средневековых памятников далеко не всегда столь надежна, как хотелось бы. Исследователи южноитальянского искусства редко приходят к согласию даже по отдельным произведениям, даже по важнейшим, что уж говорить об общей картине художественного развития штауфеновского юга. В какой степени на него повлияло присутствие просвещенного, обладавшего развитым эстетическим вкусом государя? В какой степени, напротив, его личный вкус мог сформироваться под влиянием богатой и пестрой картины фигуративных и архитектурных традиций, чередовавшихся в Южной Италии на протяжении веков? Как соотносятся, с одной стороны, личность Фридриха II и, с другой — стилистические и иконографические особенности некоторых памятников искусства, которые мы связываем с ним с большей или меньшей основательностью? Нам предстоит размышлять над этими до конца, конечно, неразрешимыми вопросами. И начать придется издалека.

В 1223 и 1224 годах произошли два важных для истории южноитальянского искусства события: начало строительства императорского дворца в городе Фоджа, на севере Апулии, и передача основных строек королевства цистерцианцам. Дворец, о величии которого сегодня свидетельствует лишь архитрав на давно перестроенном фасаде, ознаменовал собой начало целой программы перестройки старых и возведения новых замков. Эта программа, естественно, совмещала в себе политические и эстетические функции. Выбор цистерцианцев объясняется устойчивой славой архитекторов и каменщиков этого ордена, который в начале XIII столетия обзавелся в Лацио, Абруццо и Апулии крупными аббатствами: Фоссанова, Санта-Мария д’Арабона, Санта-Мария ди Рипальто[416]. Цистерцианцы стали при Фридрихе II основными посредниками для проникновения заальпийских архитектурных форм, как унаследованных от материнских обителей (Сито, Фонтене и других), так и воспринятых извне новых орнаментальных мотивов.

Один из основателей цистерцианского ордена, Бернард Клервоский, в 1120-х годах выступил резко против всего чувственного в современном ему романском искусстве. В качестве главного объекта критики он взял соседнее великое аббатство Клюни, тогда только что достроенное и богато украшенное пластикой и живописью. В «Апологии к Гильому» не отрицается ни роскошь соборов, ни красота создаваемых человеческим искусством образов в целом. Автору принципиально важна абсолютная архитектурная аскеза монастыря[417]. Критикуя соседа, причем очень влиятельного, он защищал собственную культурную и духовную парадигму, собственный орден. Он хорошо знал силу воздействия романского искусства, которую выразил риторическим хиазмом: «безобразная красота и прекрасное безобразие». В искусстве и духовной жизни Бернард бичевал все, что ему казалось «поверхностным», «суетным», «курьезным», «лишним», «чувственным». Искусство его ордена должно было быть обнаженным и простым, чтобы отражать аскезу, неосязаемую духовную сосредоточенность, чурающуюся любых сильных ощущений и витания в облаках воображения[418].

Несложно было бы привести другие примеры этой своеобычной художественной программы, оказывавшей большое влияние на протяжении более ста лет. Казалось бы, что общего между охочим до любых курьезов и вообще не аскетом Фридрихом II и традицией Сито, пусть и авторитетной в Италии с середины XII века? Между тем аббатство Рипальту иногда называют самым «штауфеновским» из цистерцианских памятников, а Кастель дель Монте — самым «цистерцианским» из замков императора[419]. Это удивит знакомого с творчеством св. Бернарда, но с таким суждением следует согласиться. Нужно искать объяснение сочетанию культурных традиций, на первый взгляд противоположных по основной направленности. Какие выразительные средства в искусстве цистерцианцев могли заинтересовать молодого государя?

В бургундском Фонтене, самом сохранном цистерцианском памятнике первого поколения, пространство храма соткано из ясных линий, все основные структуры обнажены для достижения гармонии[420]. Сведение богатейшего романского орнамента — фасадов, капителей, фризов — к едва намеченным геометрическим фигурам сочетается с умелым использованием световых лучей, прорезающих весь центральный неф из нескольких окон за алтарем. Отсутствие игры света, контрастных зрительных эффектов, земляной пол вместо обычного каменного — эта эстетическая строгость реализовывала в материальной художественной форме строгость идеалов, описанных в многочисленных сочинениях Бернарда.

Однако, как всякое строгое и лаконичное изобразительное искусство, и это искусство было чем угодно, но не «простым». Его достоинство и интеллектуальный аристократизм выражались в непревзойденном владении камнем, в строительных технологиях, с которыми мало кто мог соперничать. Десятилетия прошли со времени смерти основателя: взгляды последователей уже не сосредоточивались исключительно на умозрительных предметах, на внутренней жизни человеческого духа. Они стали чувствительнее к словарю природы. Цистерцианские архитекторы привозили с собой строительные схемы, которые покоряли своей видимой простотой и геометрической точностью. Цистерцианская церковь в Италии, как и во Франции, являла собой в каком-то смысле победу человеческого разума над окружающим хаосом невозделанной, дикой природы: братия занималась земледелием, осваивая предоставленные им угодья.

Цистерцианцы первой половины XIII века, судя по всему, проявляли эстетический интерес к эмпирическим формам. Свидетельства тому можно видеть на капителях, фризах и оконных проемах Рипальты и Санта-Мария д’Арабона в Абруццо. Это принципиально важно, потому что между 1150 и 1250 годами каменная флора капителей принципиально изменилась, пройдя большой путь от максимальной орнаментальной стилизации до верности природе[421].

В неподдельном художественном интересе к природе Сито сближался с романским миром и с нарождающейся готикой. В Апулии, Молизе, Абруццо их мастера обнаружили и новые для себя источники вдохновения в местных традициях, в памятниках, возникавших по инициативе бенедиктинцев и епископов. В исполнении замечательных круглых статуй фасада собора г. Термоли (Молизе) доминирующую роль сыграл мастер, учившийся на важнейших стройках Северной Франции рубежа XII–XIII веков[422]. Но по многим параметрам этот памятник является продолжением моделей, испробованных несколько ранее в Сан-Клементе ди Каза́урия в Абруццо (последняя четверть XII века). Как и в Сан-Джованни ин Ве́нере в Фоссачезии (Абруццо), перед нами образец проникновения ранних готических импульсов, важнейшего фактора становления южноитальянского натурализма. И подчеркнем: эти памятники не имели никакого отношения, по крайней мере на ранней стадии, к императорскому двору. Напротив, возможно, что именно здесь, в Абруццо, Фридрих II набирал мастеров для выполнения своих первых заказов[423].

Молодой император, вернувшись в 1220 году из Германии, мог видеть и оценить эти сейчас мало кому знакомые памятники, располагавшиеся тогда на путях государей. Его интерес к ним доказывается привилегиями и тем, что аббат Казамари Иоанн V в 1220-х годах был хранителем имперской печати[424]. И самое главное, взгляд императора был также чувствителен к красоте природы, как резец скульпторов, украшавших храмы, зачастую удаленные от основных центров Империи и политической жизни королевства. Не учитывая этого контакта между Фридрихом и художественным миром его королевства и Патримония Св. Петра, мы не поймем художественного и научного развития его двора в последующие годы. Император был страстным коллекционером и тратил на это огромные средства. Он умел различать в произведениях искусства отражение природы, не теряя из вида их эстетическую ценность. Но и художественные течения его времени, местная церковная традиция, способная развиваться относительно независимо от перипетий политики, также повлияла на формирование его вкусов и, следовательно, на присутствие различных стилистических школ в монументальном искусстве Юга.

Замки строились иногда с военными целями (Кастель Урсино в Катании), иногда для охоты и отдыха (Кастель дель Монте, Гравина в Апулии), иногда совмещали эти функции (Кастель Маниаче в Сиракузе). Замок мог стоять отдельно, как Кастель дель Монте, чаще — возвышался над городом, как в апулийской Джоя дель Колле и в тосканском городе Прато. Он всегда был физической проекцией императорской власти. Его расположение создавало биполярную систему, в которой местные жители и пришельцы должны были чувствовать постоянное присутствие государя. Архитектура играла «административную» роль, наряду с чиновниками, Салимбене подчеркивал маниакальное желание Фридриха обладать замком в каждом городе[425]. Архитектурные истоки фридриховских замков резонно искать как в норманнском наследии итальянского юга, так и в Святой земле — крепостях крестоносцев и, возможно, в намного более ранних замках Омейядов[426].

Остановимся на скульптурном декоре некоторых фридриховских сооружений.

Кастель дель Монте — «цистерцианская» постройка. Участие мастеров из этого ордена в строительстве «домов отдыха» (domus solaciorum) государя, повсюду известного своим гедонизмом, не должно нас удивлять, ведь на стройках работали конверсы, а не связанные клаузурой монахи. В 1230-х годах генеральный капитул порицал членов ордена, которые трудились на императорских стройках в ущерб молитве. Это увещевание подействовало слабо, если учесть, сколь продуктивным был обмен художественными приемами между церковными и светскими памятниками. Чтобы удостовериться в этом, достаточно сравнить несколько капителей и замковых камней сводов Кастель дель Монте, Кастель Маниаче с декором Рипальты, храмов Апулии, Калабрии (аббатство Матина в Сан-Марко Арджентано и Сан-Франческо в Джераче) и Абруццо.

Флора южноитальянских церквей и замков жила той же жизнью, что за Альпами. Растительный орнамент XIII века исключительно разнообразен: от весьма условных до самых натуралистичных, воспроизводящих конкретные виды растений. Натуралистическая флора сама по себе проигрывала в привычной и необходимой для глаза ценителя монументальности. Натуралистическое орнаментальное направление довольствовалось перенесением в камень листьев, плодов, ветвей, зачастую словно избегая художественной интерпретации. Эти мотивы казались столь настоящими, будто были собраны в лесу. Скульпторы, подражавшие природе, стояли перед той же дилеммой, которую нужно было решать миниатюристу «Книги об искусстве соколиной охоты», несмотря на принципиальную разницу в жанре творчества. Верность природе противоречила монументальности в скульптуре на службе у архитектуры, подобно тому, как жанровые сцены на полях рукописи не всегда вписывались в канонические представления о том, как должна выглядеть книжная иллюстрация в целом. Скульптор старался интерпретировать природу, стилизовать ее. Но к середине XIII века желание подражать природе как будто пересилило: готическая флора потеряла в монументальности, но приобрела многое в близости природе. Она совершенно точно воспроизводит размеры и формы листьев, их движение и даже своеобразный хаос. Этот натурализм обладает совершенно особым изяществом и обаянием, взятым непосредственно у природы[427].

Мы никогда не узнаем, просил ли лично Фридрих II работавших в его парадных и частных залах скульпторов создавать подражающие натуре капители, фризы и консоли. Мы знаем, правда, что колонны играли важнейшую роль в организации помещений его замков. Внимание к колоннам было унаследовано Средневековьем от Античности, храмы гордились ими, экзегеты видели в них апостолов[428]. Капитель и замковый камень — «малые» формы на границе архитектуры и пластики. С точки зрения архитектуры они, можно сказать, маргинальны по сравнению с ордером, распределением объемов, архитектонической гармонией целого. Они лишены идеологической нагрузки монументальной скульптуры фасадов. Однако и невидимыми их не назовешь. Вездесущность этих маргиналий делает их отличными свидетельствами вкусов заказчиков. Кроме того, эта художественная форма весьма мобильна — ее легко можно было воспроизвести в памятниках, географически очень друг от друга далеких: неслучайно по ним можно видеть связи Запада и государств крестоносцев[429].

Обзор немногочисленных остатков былого величия штауфеновских резиденций свидетельствует о том, что ему импонировал натурализм капителей, над которым экспериментировали во Франции. Правда, и за Альпами, и на юге Италии должны были иногда ощущать стилистические сложности применения новых форм: натуралистичная флора мелковато смотрится на массивных, слабо расчлененных по вертикали колоннах Реймсского собора (рис. 1). На современных им колоннах зала Кастель Маниаче, тоже массивных и низких, использован более крупный масштаб листвы (рис. 2). Возможно, именно поэтому и на севере Франции, и в Сицилийском королевстве мастера спорадически возвращались к традиционным выразительным средствам романского репертуара. Тому есть свидетельства и в Кастель дель Монте, и на триумфальной арке в Капуе, о которой речь пойдет ниже, и в больших соборах Апулии и Абруццо. Я имею в виду капители внешней галереи клеристория и некоторые внутренние капители собора в Битонто, созданные Гуалтьеро из Фоджи, и капители алтаря собора в Бари, работы Альфано из Термоли. Оба мастера местного происхождения. Для них стилистическая последовательность и приверженность доброй местной старине (а это уже была «старина») была важнее популярной в их время «верности природе».

Рис. 1. Капители хора собора Нотр-Дам в Реймсе. Первая четверть XIII века. Фото О. С. Воскобойникова

Астрология давно претендовала на звание науки, со времен Вавилона. Сегодня «профессиональные» астрологи числят себя в магистрах, профессорах, академиках и проч. Ее практическое применение связано было с повседневными нуждами, общими для слабых и сильных: погода и непогода, здоровье, исход войны, брак, дети, доходы. То, что мы называем «гаданием», можно было назвать более благородным «суждением», judicium, и тогда ворожба превращалась в «юдициарную астрологию», со своим философским, этическим и эстетическим багажом. В этом смысле она соответствовала тому, что Лотман — совсем не адепт астрологии — писал о неразрывной связи научного и художественного мышления[483].

Предлагаемые строки не являются ни «оправданием» астрологии, ни осуждением многовековых «предрассудков»[484]. Историческое бытование астрологии нуждается в осмыслении и, по возможности, в объяснении, как и любой «предрассудок». Например, охота на ведьм на рубеже Средневековья и Нового времени тоже генетически связана со средневековой астрологией. Мне хотелось бы поразмышлять над тем, какое место астрологические верования занимали в культуре Южной Италии времен Фридриха II, поэтому ограничусь лишь самыми общими замечаниями.

Христианский взгляд на мир веками шел на разного рода компромиссы с астральными верованиями, так или иначе противоречившими догмату об абсолютном всемогуществе Творца. Звезды и планеты знаменуют Божию волю, они — символы, божественные письмена. Но в то же время все астрологи и верившие в астрологию от Античности до Нового времени исходили из постулата, лучше всего сформулированного в девятом «слове» (verbum) исключительно популярного «Стослова» (Centiloquium), приписывавшегося Птолемею (I в. н. э.): «Лики этого мира подчинены ликам неба», vultus huius seculi subiecti sunt vultibus celestibus[485].

Эту максиму на все лады повторяли крупнейшие мыслители позднего Средневековья[486]. Vultus celestes были для средневековых людей, если угодно, метонимией всего небесного мира, того невидимого, потустороннего, но по-настоящему реального пространства, которое столь многое определяло в картине мира европейца. Бога и его «придворных», ангельскую иерархию, нельзя было увидеть, ибо они «скрыты» небесным сводом, именно поэтому средневековые «филологи» производили слово celum (небо) от celare (скрывать)[487].

Таким образом, небесные тела — звезды и семь планет (включая солнце и луну) — оказывались видимыми физическим зрением посредниками. Изучение их движения и влияния могло, при правильном интеллектуальном настрое, приблизить ученого к познанию мира и даже божества. Это отчасти оправдывало астрологию и науки о небе вообще в глазах правоверно настроенных христианских интеллектуалов. Авторитетное подкрепление этой позиции давала и классическая античная астрология, например, в лице Птолемея, автора не только астрономического «Альмагеста», но и астрологического «Четверокнижия» (Tetrabiblos). Здесь на первых страницах подробно обосновывается власть небесных тел в подлунном мире и одновременно подчеркивается, что движение небесных сфер подчинено неизменному, предвечному божественному плану. Это отличает его от изменчивости на земле, подчиненной непостоянному порядку природы, первопричины которой следует искать в окружающей среде, в случайностях и следовании вещей[488].

Авторитетные астрологические сочинения Античности и ислама вошли в культурный обиход Запада в XII–XIII веках. Невероятный успех подобного рода литературы, переводившейся с не меньшим усердием, чем Аристотель, и зачастую приписывавшейся ему, был бы необъясним, если бы многовековое развитие христианского сознания не подготовило его. Получая информацию извне, т. е. из вновь открытых античных и арабских сочинений, средневековая Европа вспоминала то, что уже когда-то знала. Перед нами «самовозрастание информации, приводящее к тому, что аморфное в сознании получателя становится структурно организованным», и в таком типе культурного диалога «адресат играет гораздо более активную роль, чем в случае простой передачи определенного объема сведений»[489].

Отцы Церкви полемизировали с астрологией, «демонизировали» языческих богов, населявших античное небо. Еще до них так называемая эвгемерическая традиция превратила древний пантеон в литературный сюжет, сказку. Это облегчило проникновение его в христианскую картину мира, пусть в сокращенном и деформированном облике[490]. Отцам удалось надолго вывести ученую, книжную магию и астрологию за пределы школьного образования и официальной науки. Но связанная с ними языческая картина звездного неба продолжала существовать. Со времен Каролингов переписывали и иллюстрировали латинские переводы поэмы Арата Солийского «Явления» (III в. до н. э), переведенной с греческого на латынь сначала Цицероном, затем Германиком[491]. В ней кратко описывались мифы, связанные с созвездиями. Достаточно большое число богато иллюстрированных рукописей, коронационный плащ Генриха II, вытканный в Южной Италии в начале XI века по мотивам иконографии «Аратеи», и многие другие письменные и визуальные свидетельства говорят о том, что образованная элита Запада не довольствовалась умозрительной картиной небесного мира. Она хотела знать, как это небо устроено и чем похоже на нас, землян.

Уже во времена Аристотеля небо представлялось одушевленным телом, а небесные тела, созвездия давали обильный материал для художников и зодчих. Сам Аристотель не раз упоминал художников как тех, кто формирует картину мироздания в сознании людей. Аратея помогала передаче как астрономических знаний, так и астральной иконографии от античного искусства средневековому. Гуманистическое значение этой традиции для истории новоевропейской культуры давно не секрет. Но, глядя на большинство средневековых изображений античных созвездий, велик соблазн назвать их вслед за классиками искусствознания карикатурами на античную картину мира[492]. Такая эстетическая и интеллектуальная ориентация на Возрождение и «чистую» классическую форму в искусстве объясняется популярными в научной среде межвоенных лет спорами о разного рода «поновлениях» — revivals, survivals, renewals, renascences, — периодически переживавшихся в целом консервативной и склонной к стагнации средневековой культурой. Не уверен, что такой взгляд, каким бы эрудированным он ни был, что-то объяснит в средневековой астральной иконографии.

В какой мере формировавшийся астрологический способ мышления характерен для круга Фридриха II? Этот государь не меньше других был уверен в значении науки о небе для создания целостной картины мира, для выработки новой светской системы знаний. Астрология имела и вполне конкретное политическое содержание, и даже, если можно так выразиться, стратегическое значение.

Несколько эпизодов может это проиллюстрировать. В 1247 году во время осады Пармы, пишет хронист Роландин Падуанский, Фридрих II заложил напротив непокорного города, некогда служившего императору верой и правдой, новый город и дал ему символическое имя Виктория («победа»). Строительство было начато при восхождении Овна: этот знак принадлежал Марсу, противнику Венеры, считавшейся покровительницей Пармы. «Так, думал он, удача покинет непокорных пармцев»[493]. Еще раньше, в 1239 году, по сообщению того же критически настроенного хрониста, Фридрих II «привел войско вместе с падуанским карроччо в Кастельфранко в марке Тревизо. Время отступления он выбрал согласно совету своего астролога, магистра Феодора, который встал с астролябией на крыше городской башни и, как говорили, ждал, когда взойдет первый декан, или “гороскоп”, созвездия Льва, а Юпитер, по его словам, уже находился в нем. Но через астролябию он этого увидеть не смог, поскольку было облачно, поэтому, если позволено сказать, в своем выборе он ошибся, ибо Юпитер не находился в созвездии Льва, и восходил тогда не Лев, а Дева. Итак, поскольку домом (покровительствующим знаком. — О. В.) похода было созвездие Скорпиона, т. е. дом, третий по счету, именно оно и повлияло таким образом, что в конце концов войско или император, по чьему приказанию [предсказание] было сделано, встретили препятствия, как будто это все подстроил хвост Скорпиона, как говорят, лживый и ядовитый»[494].

Такие пассажи рассказывают не только об «обыденности» астрологии в политике Фридриха II, но и о понимании ее основных категорий в образованной итальянской среде. Роландин использовал термин facies для обозначения так называемых paranatellonta, или «деканов» знака Зодиака, о которых нам еще предстоит говорить[495]. Феодор мог бы сделать выбор (элекцию) и без астролябии, но он ошибся на целый месяц, что удивительно для официального «философа» двора и ученика Ибн Юниса. Не следует, правда, забывать, что наш информант — гвельф. Астрологические ошибки, профессиональный уровень астролога, с которым спорит хронист, становятся частью политической, философской и религиозной полемики. Вредоносные качества хвоста скорпиона были хорошо известны вне технического языка астрологии, но это только облегчало астрологическое использование этого образа в текстах и ситуациях, не имевших к гаданиям никакого отношения. На коронационном плаще императора Генриха II (1002–1022) изображено звездное небо, подвергшееся некоторой «христианизации», но основанное на «Аратее». Астрологическое содержание его иконографической программы ограничивается фразой: «Здесь пусть астролог побережется», astrologus hic sit cautus, рядом с созвездием Скорпиона[496].

Подобный случай известен нам в передаче Гумберта из Романса, генерального министра ордена доминиканцев. Он рассказывает о диспуте между Феодором Антиохийским и доминиканцем Роландом Кремонским, произошедшем в императорском военном лагере под стенами Бреши осенью 1238 года. «Брат Роланд, весьма сведущий в философии и богословии, находясь в Кремоне, услышал от некоторых братьев, вернувшихся из лагеря императора под Брешей, что его философ очень смутил их своими философскими аргументами, на которые им нечего было ответить. Воспламененный любовью к своему ордену, он сказал: “Оседлайте мне осла” (он болел подагрой и не мог ходить). Это было сделано, и он прибыл в лагерь с несколькими братьями и попросил позвать философа. Услышав его, собрались многие знатные люди, хорошо его знавшие и почитавшие. Когда позвали философа, Роланд сказал: “Чтобы ты знал, что в ордене проповедников есть философы, я предлагаю тебе на выбор предложить философские вопросы для обсуждения или ответить на те, которые задам я”. Феодор предпочел сам задавать вопросы, и Роланд одержал над ним славную победу, слава и честь ордена были превознесены, а философ в последствии очень почитал Роланда»[497].

Мы не знаем, что обсуждалось на этом диспуте, но важны и известные нам детали. Феодор был астрологом, переводчиком Аристотеля и Аверроэса, philosophus imperatoris. Роланд Кремонский был первым доминиканцем, получившим самую престижную в Европе богословскую кафедру в Париже по предложению епископа парижского Гильома Овернского. Это произошло в кризисном 1229 году, сразу после университетской забастовки, на которую папство ответило буллой Parens scientiarum, ставшей учредительной хартией Парижского университета. В этот момент началась история научного восхождения доминиканского ордена, давшего впоследствии виднейших богословов.

Придворная элита и сам Феодор знали и уважали Роланда. Эта короткость в отношениях, а также текстуальные сходства в еще неизданном комментарии Роланда на Книгу Иова и «Введении» Михаила Скота позволяют предполагать, что Роланд стал одним из посредников между философией, продвигавшейся штауфеновским двором, и важнейшими школами Северной Европы, где Роланд подвизался в 1230-х годах[498]. Нам важно сейчас подчеркнуть, что астролог-философ выступает как публичная, политическая фигура, ответственная как за военные успехи своего мецената, так и за его интеллектуальное реноме перед лицом сторонников и противников.

Хроника Антонио Годи рассказывает, что Фридрих II, намереваясь покинуть вместе со своей армией Виченцу, попросил некоего астролога указать ему врата, которыми следовало воспользоваться для столь важного мероприятия. Уверив ученого, что он прочтет письмо, только покинув город, император приказал сделать пролом в стене, чтобы ввести гадателя в заблуждение, доказать его шарлатанство. Ответ астролога («Король выйдет через новые врата») вызвал восхищение государя[499]. Такой exemplum типичен для того времени: участие в нем монарха возвышало в сознании слушателей и читателей престиж астрологической науки. Общество, не то чтобы поголовно бежавшее к астрологам за советами, кажется, склонялось к тому, чтобы придавать некую «пророческую» ценность тому, что они говорили в некоторых ситуациях, даже если это были неблагоприятные, политически некорректные пророчества.

Таково, например, стихотворение, приписанное в XIII веке Михаилу Скоту. Согласно одной из рукописей, подеста́ и знатные граждане Болоньи в 1231 году попросили его дать астрологический прогноз для судеб непокорных императору городов Ломбардской лиги. Лаконично, но красноречиво Михаил описал падение всех крупнейших противников гибеллинов. Несмотря на сомнительность авторства, присутствие этого текста в самых разных рукописях, в частности у Салимбене, свидетельствует о том значении, которое придавалось подобным «пророчествам» в обществе[500].

В 1235 году Фридрих II третьим браком женился на сестре английского короля Генриха III Изабелле. По свидетельству осведомленного во всем Матвея Парижского, в первую ночь он не возжелал телесного контакта с ней до того момента, пока астрологи не объявили ему, что настал подходящий час: под утро. На следующий день, препоручив супругу «надежной защите», наказав ей беречь себя, он объявил английскому королю о зачатии наследника мужеска пола как об очевидном факте[501]. Дело имело первоочередное политическое значение, поскольку предыдущий наследник, Генрих VII, только что впал в немилость, был отстранен от германского трона и заточен.

Первенец от этого брака, дочь Маргарита, родилась только в конце 1237 года. Но эта астрологическая ошибка, видимо, не мешала ни Фридриху II, ни его современникам со всей серьезностью относиться к влиянию небесных тел на события как в политической, так и в частной жизни. Откуда бралась эта уверенность? Почему астрология, наука о небе, при дворе Фридриха II стала во главе различных наук о природе и человеке, подчинив себе медицину и отодвинув на задний план богословие? Можно ли говорить о своего рода синтезе наук под ее эгидой? Как эта связь и взаимозависимость отразилась на содержании циркулировавших при дворе научных трактатов, на представленной в них картине мира? Чтобы ответить на эти вопросы, мы обратимся к некоторым свидетельствам, представляющим большой интерес для истории науки, философии и искусства.

Во Французской национальной библиотеке под шифром 7330 сохранилась латинская астрологическая рукопись, которая может проиллюстрировать несколько высказанных выше соображений[502]. Несмотря на относительно небольшой размер, 67 листов (27,5×19 см), в ней содержится очень большое количество полностраничных изображений: 78 против 30 страниц текста[503]. Обычное даже для роскошных рукописей соотношение текста и иллюстрации перевернуто, значит, программа возникла по желанию заказчика, пошедшего ради этого на немалые расходы. Мастерство художника и богатство всего оформления соответствовало важности поставленной задачи: инициалы глав, края одежд, короны и другие украшения выведены золотой краской.

По стилистическим особенностям живописи рукопись с уверенностью относят ко второй четверти XIII века и приписывают южноитальянским мастерам[504]. Из той же мастерской вышла еще одна богато иллюстрированная медицинская рукопись, хранящаяся в Вене[505]. Это ясно из некоторых особенностей цветовой палитры: зеленый соснового оттенка, тяготеющий к розовому красный. Идентичны приемы обрамления полностраничных изображений многоцветными рамками. Очень схожи изображения авторов: Фендула и Альбумазара в парижской (соответственно fol.1r и 41v) и Диоскорида в венской рукописи (fol.133r). Схематично переданы складки одежды, углы скруглены, совершенно одинаковы черные туфли с тонким белым орнаментом. Их исполненные достоинства позы восходят к византийским образцам, хорошо знакомым миниатюристу по мозаикам Палермо и Монреале. Но ближе всего они к фигурам Адама, Даниила, Соломона, Самуила и Илии в нефе небольшой, но богато украшенной в 1263 году церкви Сан-Пеллегрино в Боминако (Абруццо)[506].

Парижская рукопись была создана немного ранее венской, так как в ее акварельных рисунках больше аналогий со стилем бернской «Книги в честь Августа» конца XII века. Еще легко различима связь астрологической рукописи с произведениями миниатюристов, работавших в восточносицилийских мастерских при архиепископе Мессины Ричарде Палмере (1182–1195)[507]. Уже бернская «Книга в честь Августа» свидетельствует об открытости сицилийской книжной миниатюры влияниям из континентальной Италии, прежде всего из Беневенто и Монтекассино. То же самое относится и к парижской рукописи. При Фридрихе II миниатюристы, опираясь на византийский опыт, еще ищут новые пластические решения в местной традиции, но в их работе уже ощущается предчувствие «готики», которая укрепилась на юге при Манфреде.

Это очень важный критерий, позволяющий нам говорить о том, что рукопись создана именно в правление Фридриха II. Трудно сомневаться в том, что ее изготовление связано с императорским заказом. Резонно связать ее появление с тем временем, когда при дворе работал Михаил Скот, в 1220–1230-е годы. Книга могла служить подготовительным, вводным материалом для энциклопедического синтеза шотландского астролога, а также для разработанной им новой иконографии неба[508].

Несколько лет назад в римском монастыре Четырех Мучеников, Санти Кватро Коронати, открыли росписи зала аудиенций кардиналов. Историки назвали его «Готическим залом». Он датируется примерно 1240 годом. Росписи, удивительные по качеству, посвящены календарному циклу, добродетелям и порокам т. е. космологии и человечекому обществу. Его монументальные фигуры так близки парижской рукописи, что можно предполагать не просто одну мастерскую, но и одного мастера[509]. Ничто не мешало ему выполнить два, казалось бы, столь непохожих друг на друга заказа: один глубоко мирской, даже антицерковный, для гибеллинов, другой — для лидеров гвельфов, членов Римской курии. Но за стилистической близостью стоит и глубинное смысловое единство. И астрологическая рукопись являет собой зримый образ циклического времени, и церковный календарь, с его знаками зодиака, будничными трудами, добродетелями и пороками, которые люди проявляют в этих своих трудах. Курия периодически проявляла интерес к наукам о природе, и это выражалось и в монументальной живописи. В Ананьи, одной из любимых папских резиденций XIII века, в крипте собора, в 1230-х годах был написан цикл фресок, где расхожие космологические концепции XII–XIII веков, платоновский «Тимей» и даже Гиппократ с Галеном символически поставлены на службу Церкви[510].

Обратимся к содержанию. Рукопись открывается изображением автора (илл. 13). На развороте того же листа, в зачине, он называет себя: Incipit prologus viri cognomine Georgii Zotori Zapari Fenduli G. Sacerdotis atque philosophi translatus de persica lingua in latinum liber abumazaris (fol.1v). На миниатюре мы видим Георгия Зотора Запара Фендула, изображенного во весь рост сидящим за пюпитром и пишущим первые строки. В этом тексте, включенном в изображение, есть один нюанс: свою книгу он называет не liber abumazaris, но liber astrologie, а к своим титулам sacerdotis atque philosophi прибавляет немаловажное palatini: выходит что-то вроде «священника и философа дворца». Наличие на фронтисписе именно изображения автора, а не приношения книги заказчику может свидетельствовать о том, что книга могла быть задумана в качестве королевского подарка кому-то из приближенных[511].

Ничего не известно об этом Георгии Фендуле, возможно, псевдониме. В следующем за зачином прологе (fol. 1v–2r) он рассказывает историю создания текста. Однажды, как обычно, в ясную ночь наблюдая за движением светил, он вдруг осознал, что греческие и латинские сочинения об астрологии несовершенны. Чтобы исправить этот недостаток, он решил отправиться в Вавилон, то есть Багдад. По пути он остановился в Дамаске, где встретил мудрецов, перевел с халдейского на латынь астрономические таблицы аль-Мамуна, «исправил книгу градусов» и Альбумазара, который у него был до этого «сильно испорченный». Наконец, пишет он, «я внимательно изучил расположение 1029 планет, которые потом и нарисовал, чтобы вы могли их, с божьей помощью, увидеть в этой книге».

Читателя приглашают на Восток, это подчеркивается не только текстом, но и великолепным костюмом Георгия: под его короной можно видеть тюрбан. Это вполне согласуется, во-первых, со всеобщим убеждением, что наука о звездах происходит из Вавилона-Багдада, во-вторых, с почтением и восхищением, которое испытывали к Востоку при дворе Фридриха II. Тюрбан на голове Георгия, воображаемое путешествие на Восток — вся эта мистификация апеллировала к чувству научной экзотики. В этой литературной мистификации Средневековье ничего не изобрело. Птолемей, чтобы прибавить весу «своей» планетной системе, противопоставленной для видимости системе египтян и халдеев, рассказывает, как он работал со старой трудно читаемой рукописью, содержавшей «естественное и органичное изложение» проблемы[512].

Далее следует краткое введение в суть произведения, по форме нам уже знакомое из «Книги об искусстве соколиной охоты». В нем перечисляются обстоятельства, повод, метод, способ изложения, польза, имя автора. Этот литературный этикет гарантировал научную серьезность уже в комментариях на Платона и Аристотеля в Александрии первых веков нашей эры. Автор жалуется на то, что «до сих пор не нашелся ни один исследователь, который дал бы ответ тем, кто отстаивает противоположные мнения, и дал бы аргументы согласным; ни один не описал это искусство во всей полноте. Наше же намерение в этом сочинении состоит в том, чтобы и ответить первым, и дать опору вторым, и с божьей помощью описать все это искусство».

Резонно сравнивать такой ход мысли с прологом Фридриха II. Однако его трактат написан четким выверенным языком. Пролог Фендула намного темнее, грамматические неправильности и сумбурность изложения доходят подчас до косноязычия и сознательной абракадабры. Георгий заявляет, что написал свою «Книгу об астрологии» на основе многих текстов, «большей частью из цветов Альбумазара», переведя его с персидского на латынь и «исправив на основании знаний индийцев». Не случайно поэтому на листе 41v, примерно в середине рукописи, мы встречаем еще один портрет — настоящего автора, который представлен восседающим на троне с раскрытой книгой, подобно ветхозаветному пророку (илл. 14). На книге написано: Albumasar philosophus.

Вся книга Георгия Фендула представляет собой не что иное, как сильно сокращенное изложение хорошо известного тогда «Большого введения в астрономию» багдадского астронома Абу Ма‛шара аль-Балхи (787–886). Этот уроженец Хорасана был представителем третьего поколения багдадской интеллектуальной элиты, большей частью персидского происхождения. Он начал свою ученую карьеру при аль-Мамуне как специалист по хадисам, высказываниям Мухаммеда и его сподвижников. В Багдаде он стал виднейшим адептом идеи, что все мировые системы знания являются результатом одного откровения, и лишь авторитет великого астролога спас его от обвинения в ереси. «Большое введение в астрологию», написанное в 849–850 годах, не относится к великим достижениям арабской астрономии, но получило самое широкое распространение и на Востоке, и на Западе, где с ним сравнялось по количеству рукописей только «Введение» Аль-Кабизи (Алькабиций).

Кое-что из Альбумазара начал переводить в начале XII века Аделард Батский, создав ему славу астролога, что подготовило почву для рецепции «Большого введения», переведенного почти одновременно двумя крупными учеными: Иоанном Севильским в 1133 году (Liber introductorius maior) и Германом Каринтийским (Introductorium maius in astronomiam) в 1140 году[513]. Характерно, что среди всей астрономической / астрологической литературы, которую переводил Иоанн Севильский (Мессалах, Захль ибн-Биср, аль-Кабизи), только «Большое введение» касается теоретических вопросов мироздания, все остальные имели более практическое значение. Появление «Большого введения» сыграло важную роль в первом знакомстве европейцев с аристотелевской натурфилософией, несмотря на то что Альбумазар использовал Стагирита в завуалированной форме, часто не напрямую[514].

Компендий Георгия Фендула является кратким изложением популярного учебника, с историей ученых странствий на закуску. Упоминание персидского языка и «индийского знания», indica industria, придавало георгиевскому компендию еще больший авторитет. Фибоначчи в автобиографических заметках также пишет о своем восхищении перед девятью индийскими цифрами и о том, как он в поисках знаний изъездил весь восточный мир. Присоединяясь ко всеобщему преклонению перед восточной наукой, открытой в XII веке, Фендул и сам претендует на роль первооткрывателя.

Обратим внимание на то, в чем автор не ссылается на авторитет дамасских мудрецов: «Я внимательно изучил расположение 1029 планет, которые потом и нарисовал, чтобы вы могли их, с божьей помощью, увидеть в этой книге». В этом следует видеть настоящую оригинальность произведения, ради которой была придумана вся пестрая история о бессонных ночах, проведенных в созерцании звезд. Автор избрал из пространного сочинения Альбумазара те пассажи, в которых описываются созвездия и планеты с их астрологическими характеристиками. Он задумал создание именно упрощенного «иллюстрированного Альбумазара», дав наглядное представление о том, как небесные тела влияют на земную жизнь. Миниатюрам при этом выделялась ведущая роль по сравнению с текстом, сведенным к краткому комментарию. Альбумазар примерно половину своего сочинения (книги I–IV) посвятил натурфилософскому обоснованию астрологии, в чем опирался на Аристотеля, Гермеса Трисмегиста (например, «О тридцати шести деканах») и, возможно, на «Четверокнижие» Птолемея. Вторая часть — более практическая с астрологической точки зрения, именно из нее Георгий Фендул черпает материал для иллюстрирования.

Мы не можем говорить, что миниатюры созданы тем же человеком, что и текст. Ясно, что миниатюрист был настоящим художником, хорошо знакомым с искусством Центральной и Южной Италии своего времени. Скорее всего, он работал вместе с астрологом, подобно тому, как миниатюристы следовали устным или письменным указаниям ученых[515]. Ниже мы увидим, насколько успешным было это сотрудничество и с какими трудностями оно сталкивалось.

Выдержки, сделанные Фендулом, представляют собой описания астрологических свойств небесных тел, разделенные на две части: знаки зодиака с их деканами (fol. 5v–35r) и планеты (42r–69v). Им предпосылается натурфилософское введение (fol. 2r–5r), взятое из 1–4 глав второй книги «Большого введения». В нем на основании учения о четырех качествах (теплое — холодное — сухое — влажное) и их соотношении с четырьмя элементами (вода — земля — воздух — огонь) дается краткое описание устройства космоса. У Фендула это учение является связующим звеном между натурфилософией и астрологией, что видно из главы «Об элементах и о 12 знаках» (fol. 4r: De quatuor elementis et de XII signis). Через причастность элементов и качеств созвездиям неразрывная связь неба и земли становится очевидной, хотя Аристотель упоминается лишь в завуалированной форме: «как мы читаем в философии»[516].

Каждый знак зодиака имеет в книге свое астрологическое описание, позаимствованное из 1 главы VI книги «Большого введения»[517]. Даются сведения о его облике и «элементарных» свойствах. Далее описываются соответствующий знаку сегмент звездного неба в 30˚, поделенный на три декана по 10˚, каждый из которых содержит части созвездий. Особенность альбумазаровского описания состоит в том, что он перечисляет по порядку созвездия, описанные персидскими, вавилонскими и египетскими учеными, затем — индийскими, наконец — версию Птолемея и Арата Солийского. В рукописи это перечисление занимает не больше страницы, за которым следует изображение знака и деканов в миниатюре.

Знаки зодиака представлены в полностраничных, очень красочных изображениях. Мы видим их восседающими на троне на темно-синем фоне неба, усыпанного белыми звездами. В качестве обрамления используется широкая многоцветная рамка. Некоторые знаки, например Овен, Телец, Стрелец, Лев, нарисованы в движении, иные же статично. Иногда миниатюра не точно следует за текстом. Например, созвездие Тельца, согласно античной иконографической традиции, в тексте описывается как половина тела животного[518], а на миниатюре мы видим его изображенным в галопе и целиком (илл. 15). Козерог нарисован без рыбьего хвоста, бескрылая Дева придерживает рукой пурпурную мантию: этот жест сословной гордости часто встречается на Западе с 1200 года. Близнецы представлены не как идущие рядом Кастор и Поллукс, а как один человек с двумя головами, согласно одной из возникших на Востоке традиций, хотя в тексте об этом ничего не сказано[519]. В целом художник старается точно следовать тексту. Ему очень важно одушевить созвездия, показать их в естественных жизненных условиях, в действии: Тельца — в беге, Рыб и Рака — в воде. Тем самым они должны были казаться живыми существами, способными влиять на события на земле, в чем астрологи старались уверить своих читателей[520].

За полностраничным описанием зодиакального созвездия следовали три страницы, посвященные трем деканам данного дома (илл. 16–18). Они поделены на три регистра по трем областям наблюдения (Ближний Восток, Индия и Греция), которые, по замыслу автора, легко можно было сопоставить. Географические рамки астрономического наблюдения тем самым резко расширялись[521]. В тексте подробно описывается, какие именно части созвездий восходят над горизонтом в той или иной области — и только эти части обычно изображены художником. Так, в первом декане Овна мы видим голову Кита и торс Оленя, во втором — голову Персея и ноги Андромеды. Иногда миниатюрист, скорее всего из эстетических соображений, размещает одно созвездие сразу в трех деканах, в связи с чем оно попадает в неверный регистр. Задуманная Фендулом читаемость изображений, возможность с их помощью быстро ориентироваться в сложной системе созвездий в разных широтах из-за этого снижается. И мы не можем быть уверены, связано это с незнанием художника или с какими-то принципами его искусства, художественной композиции, которые он не мог или не хотел преступить[522].

Несмотря на глубокую древность иконографии деканов, бесполезно искать в ней связь с созвездиями. Великие астрономы древности, Евдокс, Гиппарх, Птолемей, не приняли их в свою уранографию. Игнорировала их и «респектабельная» астрология, например «Четверокнижие». Дидактическая иллюстративная традиция астрономии не оказала на них практически никакого влияния. Зато эти древние египетские божества, когда-то сопровождавшие души мертвых в путешествии по подземному царству, закрепились во всех магических приложениях к наукам о небе, будь то астромагия или астрологическая медицина.

Герметические трактаты и основанные на них средневековые арабские и латинские сочинения, например «Пикатрикс», переведенный в Кастилии при дворе Альфонса X Мудрого, настаивают на том, что трактаты о деканах должны быть иллюстрированы[523]. Функция этой иконографии была далека от дидактики, но она вполне объяснима особенностями средневекового сознания и спецификой воображения. Владеть материальным изображением деканов и других небесных тел значило для верившего в астрологию то же самое, что знать их имена и свойства. Более того, это давало иллюзию власти над всесильными духами, обитавшими в созвездиях, или над теми абстрактными силами, которые скрывались в небесных телах[524]. В истории религиозных образов и изображений Средневековья можно найти сколько угодно примеров подобного же отношения к иконам, статуям и особенно мощам святых.

Иконография и идеология деканов, кочевавшая из цивилизации в цивилизацию, трансформировалась до неузнаваемости, не подчиняясь эмпирической карте неба. Их номенклатура потеряла устойчивость уже в Египте[525]. Именно поэтому она смогла стать едва ли не важнейшей составляющей той «науки образов», которая уже в первые века арабской науки, при Сабите бен Курре, претендовала на звание высшего достижения, акмэ астрономии[526]. В XIII–XV веках магическая наука «астрологических образов» (imagines astrologicae) как особая вспомогательная дисциплина науки о небе стала возможной именно благодаря тому, что сознание европейского интеллектуала было подготовлено к восприятию ее всем развитием христианского учения о религиозном образе, привычным функционированием материальных изображений в социальной, политической жизни, в религиозной повседневности[527]. Рассматривание религиозного образа было не только актом чувств, но и актом воображения, которое способно было помочь измениться и физически и, что важнее, духовно. Оно было тем проводом, по которому религиозное изображение передавало зрителю часть самого себя[528].

Попытаемся понять, как все эти образы укладывались в сознании тех, кто верил в астрологию, как они функционировали. Для этого нам следует учитывать, что их воображение было по природе своей отличным от нашего, а изображение астрологических учений в рукописях и скульптурах (например, на колокольне Флорентийского собора в XIV веке) не было ни художественным упражнением, ни орнаментом (хотя, конечно, и ими тоже). Если воспользоваться принятым у этнологов термином, предпосылкой астральной иконографии в Средние века можно считать «эффективное воображение» заказчиков и зрителей. Эффективность, результативность, созидательность лежат в основе магического обряда и магического мировоззрения[529]. Вместе с тем в самых разных картинах мира подобие равноценно контактности, образ относится к вещи, как часть к целому.

Это представление очень важно для понимания функций религиозного (и не только) искусства Средневековья. «Понятие образа, расширяясь, становится понятием символа. Символически можно представить дождь, гром, солнце, лихорадку, ребенка, который должен родиться, через головки мака, целое войско с помощью куклы, единство деревни — посредством кувшина для воды, любовь — в виде узла и т. д.; и все это создают посредством изображений. … Налицо полное слияние образов. И не абстрактно, но совершенно реально ветер оказывается запрятанным в бутылку или бурдюк, завязанным в узел или свернутым в кольцо»[530]. Средневековая схоластика унаследовала от Авиценны развернутое учение о воображении, подкрепленное аристотелевской физикой и в то же время в общих чертах напоминающее то, о котором пишут этнографы. И это наследие оказало непосредственное воздействие на историю науки и религии.

Неслучайно в XI–XII веках Западная Европа спорила о символическом или реальном присутствии тела и крови Христа в освященной гостии. За этим литургическим и богословским вопросом стоял целый ряд проблем этики, политики, искусства и мировоззрения в целом. Неслучайно и астрология, в ее крайних магических проявлениях, распространившихся под влиянием арабской литературы, в XIII–XV веках стала вызывать все большее опасение в церковных кругах, с одной стороны, и в среде гуманистов — с другой. Ее образы и метафоры, в сознании очень многих, в том числе и тех, кто боролся против нее, обладали отнюдь не символической, а реальной силой. Слияние магии, основанной на астральных культах, и спекулятивного изучения неба и его «законов» в ученой астрологии произошло в Багдаде в VIII–IX веках и уходит своими корнями в Харран. В XII–XIII веках христианский Запад познакомился с важнейшими произведениями этого интеллектуально-религиозного течения — работами Сабита бен Курры, Аль-Кинди и его ученика Абу-Ма‘шара. Аль-Кинди, в частности, в очень доступной форме изложил учение об «эффективном воображении» как основе магического воздействия человека на мир в небольшом трактате «О лучах», оказавшем большое влияние на становление европейской оптики в XIII веке[531].

Если дидактическая функция изображений созвездий в рукописи Фендула ограничена, это не значит, что они теряли ценность для заказчика. Четыре страницы с изображениями сопровождали всего одну страницу текста; паранателлонты, т. е. созвездия деканов, были самым очевидным образом отделены от зодиакальных созвездий эклиптики. Звездное небо, хотя и с определенными неточностями, было представлено полностью в неразрывном единстве с основными астрологическими данными. Среди близких к Фридриху II читателей нетрудно представить себе тех, кто могли использовать иллюстративный ряд для составления гороскопов, оценить его эстетические достоинства.

Иллюстрированный каталог заканчивается послесловием, взятым из 3 главы VI книги «Большого введения» (fol. 40v). В нем есть интересное объяснение, почему разные народы видят разные созвездия: это связано с тем, что по усмотрению природы (!) разные народы живут в разных регионах. Поэтому они находятся на разном расстоянии от солнца, и «плотность воздуха» (spissitudo aeris) тоже разная, что влияет на возможность наблюдения за движением светил[532]. В нескольких фразах излагается история возникновения астрономии: начало было положено персами, их дело продолжили индийцы, халдеи и египтяне, Птолемей и другие греки упорядочили собранный материал. Они же, а вслед за ними латиняне и испанцы, «наполнили межзвездное пространство своими глупыми сказками». Поэтому, продолжает Фендул, необходимо знать и то, что говорили о звездах персы и индийцы. В этом пассаже достаточно четко проявляется связь автора с традицией переводческой работы XII века, с ее преклонением перед арабской астрологией и неприятием античной мифологии. Непонятным остается только, кто имеется в виду под «испанцами»: толедские переводчики или арабские астрономы, работавшие в Кордовском халифате?

На листе 41r мы находим натурфилософское обоснование астрологии, позаимствованное из 3 главы I книги «Большого введения». В нем ставятся основные логические вопросы научного метода, сформулированные Аристотелем: вымышлено ли то, что изучается (inventum); предмет исследования (quid); каков он (quale); цель его существования (quare). У Альбумазара в первых вводных главах к его произведению связь с аристотелевской натурфилософией и его причинно-следственной эпистемологией выражена гораздо более четко, чем в этой выдержке[533]. Возводя астрологию в ранг философски обоснованной науки о природе, Альбумазар основывается на 5–6 главах 12 книги «Метафизики», где достаточно определенно выражена идея о главенствующей роли Солнца и эклиптики в земных процессах возникновения и уничтожения[534]. Но равномерного, почти неизменного движения Солнца по эклиптике, на которой оно пересекается со знаками зодиака, астрологам казалось недостаточно для объяснения земных явлений, поэтому весь звездный и планетный мир оказывается включенным в их поле зрения.

Эти идеи, как и ориентация на Стагирита, лишь вскользь выражены в тексте Фендула, было бы смешно говорить о какой-либо «философии астрологии». Но мы уже знаем, что аристотелевская натурфилософия нашла при дворе Фридриха II живой отклик. Поэтому смею предположить, что интерес этого интеллектуального круга к астрологии именно как к науке о природе, а не просто как к экзотическому гаданию, следует рассматривать неразрывно со всеми важнейшими натурфилософскими вопросами, обсуждавшимися в окружении императора.

Фендул хорошо понимал, что его иллюстрированную астрологию здесь оценят, только если ее подать «авторитетно», сочетая частные, технические вопросы с самыми что ни на есть глобальными. Он отметил лишь главное, достаточно прозрачно намекнув на свое знакомство с перипатетической традицией: существование предмета исследования (inventum) доказывается через зрение (visus, т. е. путем чувственного восприятия); что он собой представляет (quid) исследуется разумом (ratio); «субстанция небесных тел» (quale) не может представлять собой ни один из четырех элементов, ни их смешение, ибо в таком случае она, будучи «началом» (causa elementaris), была бы подвержена возникновению, уничтожению, увеличению и другим подобного рода изменениям. Поскольку же она чужда всему этому, «он решил, что и субстанция небесных кругов, и субстанция звездных тел состоит из некой пятой природы. Качество этих тел — в форме: они сферичны, прозрачны, от природы наделены движением»[535]. Не называя имени, Фендул цитирует Аристотеля, у которого наряду с традиционными для древнегреческих физиологов четырех элементов большое значение уделяется пятому — эфиру. На четвертый вопрос о причине (quare) Фендул ответа не дает. Но определения, данные в эпилоге к описанию знаков зодиака, касаются, по всей видимости, и планет, рассматриваемых на следующих страницах.

Сразу за изображением Альбумазара, как бы разделяющим две части произведения, следует (fol. 42r) описание Сатурна и его качеств:

«Сатурн по природе холодный, сухой, иногда же влажный, темный, острый, тяжелый, тяжко пахнущий, ненасытный, упорный, много размышляющий, обладающий хорошей памятью. Ему принадлежат сельское хозяйство, заселение земель и вод, величина и вес вещей, распределение мер, большие владения, часть ремесел: штукатуры, землекопы, плотники и т. п. Далее, крайняя нужда и бедность, плавание, долгий и трудный путь, длительное изгнание, внезапное появление трудностей и опасностей. Далее, вражда, развратность, обман, предательство, вред, злодеяния. Мерзость, одиночество, размышление и понимание, определенное мнение и стабильная дружба, предвидение. Далее, царство, консулы, все несчастья, нечестивость и жестокость, плен, цепи, кандалы, тюрьма, проклятие и постоянное вероломство, тяжкий и необузданный гнев, ненависть ко всякому благу и зависть. Далее, страх, тоска, боль, покаяние, страсти, сомнение, ужас, прикрытие, труд, наказание, ущерб, похороны и похоронный траур, сироты и вдовы, наследства и старые вещи. Далее, старец, отцы, деды, прадеды и родственники по этой линии. Далее, слуги, рабы, наемные рабочие, евнухи, сброд, нечисть, бесплодные, ленивые; отдельные части тела: уши, правая рука и селезенка, а также все виды хронической меланхолии. Далее, злодеи, воры, расхитители могил и грабители, всякая магия и всяческие злодеяния. Наконец, длительное размышление, сдержанная речь, понимание сокровенных тайн, неисчерпаемая тайная глубокая мудрость»[536].

Такого рода описание сбивает с толку не меньше, чем современный популярный гороскоп — отсутствием элементарной логики и противоречиями между отдельными упоминаемыми качествами. В астрологии между теоретическим формулированием и практикой стояло нечто, что должно было парализовывать всякое сопротивление разума того, кто готов был поверить. Адепт, последователь, клиент, ученик — никто из них не требовал от учителя доказательства реального существования всех этих качеств, из которых строились зодиакальные и планетарные типы. Тот, кому представлялся доказанным сам факт физики, физиологии и психологии звезд, уже мог безропотно следовать за рассказом астролога. У него ведь не было повода отрицать силу воздействия звездной энергии. Магическая теория «влияния» давала ему не худшее объяснение воздействия на расстоянии, чем большинству наших современников — теория гравитации. Всем известны ее последствия, но не всем — природа[537].

На следующих за этим типичным астрологическим рассказом страницах мы видим четыре изображения Сатурна. Как и зодиакальные созвездия, планета представлена в занимающей примерно две трети страницы миниатюре, обведенной красочной рамкой. Она показана в четырех фазах своей власти.

Уже в XII веке христианские мыслители стали описывать планеты как государей, чтобы подчеркнуть их власть на земле[538]. Знаки зодиака и планеты были частью иконографии власти с античных времен, о чем иногда вспоминали и до возрождения наук о небе: таков уже упоминавшийся коронационный плащ Генриха II. Орлеанский монах Бальдрик Бургейльский, один из интереснейших поэтов рубежа XI–XII веков, оставил замечательное поэтическое описание опочивальни Аделы, графини Блуа, дочери Вильгельма Завоевателя. Если верить поэту, эта комната была от пола до свода украшена различными аллегорическими изображениями и картой звездного неба. Скорее всего, перед нами не реальное, а воображаемое описание, экфразис, написанный в дидактических целях для детей графини — будущего короля Англии Стефана и будущего епископа Винчестера Генриха[539]. Но главное не должно от нас ускользнуть: светская власть все больше стремилась показать свою связь не только с божеством, но и с небесными силами, далеко не всегда совпадавшими с традиционной религиозной догматикой. Великая курия шла той же дорогой.

Рядом с троном Сатурна, внизу, расположены уменьшенные фигуры Козерога и Водолея. Как сообщает нам сопроводительный текст на этой же странице, это «дома» или «жилища» (domicilia) Сатурна. Проходя через эти созвездия, Сатурн проявляет и частично передает им свои основные качества. Это один из основных принципов классической астрологии[540]. В одном из этих знаков, так называемом доме дня, планета была создана при сотворении мира. На том же развороте (fol. 43r) мы видим, как царственная планета падает со своего трона, смещенного из композиционных изображений влево. Сатурн лишен плаща, оставшись в одном хитоне, скипетр выпал из руки и разломился натрое. Справа надвигаются Лев и Рак. Над миниатюрой есть пояснение, называющее эти знаки «оппозициями» (contrarietates и oppositiones). На эклиптике Лев и Рак отдалены от домов Сатурна на 180°, находятся на противоположной ее стороне. Миниатюра показывает планету в фазе «наклона», declinatio, власть домов сменяется противоположной силой. Альбумазар в «Большом введении» упоминает антидома, стараясь объяснить их воздействие на планету ее собственной природой, но не приводит каждый антидом в отдельности[541].

Перевернем еще одну страницу, и на обороте (fol. 43v) перед нами снова Сатурн, сидящий на троне, на этот раз в зеленом плаще. Правой рукой он указывает на большое растение, раскинувшееся слева и заходящее на рамку миниатюры. Слева от Сатурна — большого размера Весы. Это знак, при восхождении которого на 21° планета входит в точку экзальтации (exaltatio). Ее власть в этот момент находится в апогее и превосходит влияние всех других планет. В сопроводительном тексте говорится о чести и славе Сатурна, к которой оказываются причастны и те, кто родились в этот момент. Благоденствие ожидает ту местность, в которой был сделан при рождении их гороскоп. Особенно это относится к виноградникам, полям и садам — именно это символизирует растение, видимо, виноградная лоза. Автор обращается к читателю в повелительном наклонении: «Уразумей это и выполняй»[542], будто исходя из того, что читатель знает свой гороскоп.

Последнее изображение Сатурна на том же развороте (fol. 44r) представляет планету перевернутой в свободном падении, как бы сбитую с орбиты. Трона нет, корона слетела с головы, глаза закрыты: Сатурн, согласно комментарию Фендула, «почти мертв». На низвергнутого государя невозмутимо взирает приближающийся к нему Овен. Когда это созвездие поднимается над горизонтом на 21°, Сатурн входит в фазу падения, или deiectio. В этот момент его сила и влияние сведены к минимуму. Планета абсолютно беспомощна, и точно так же на земле «люди терпят крушение и несчастья, господин (или, может быть, учитель. — О. В.) в своем позоре ничем не может помочь ученику»[543]. Человек относится к своей планете как ученик к учителю — это обычная для астрологии терминология.

Различные фазы воздействия планеты в шести знаках зодиака показаны нам в четырех полностраничных миниатюрах. Каждая из них получила индивидуальное художественное оформление. Это касается не только созвездий, но и самого Сатурна: цвета и прорисовки его одежды. Миниатюрист отлично передал динамику падения в многочисленных складках плаща, научившись этому, несомненно, на византийских, а не на североевропейских образцах. Пояснения к изображениям принадлежат лично Фендулу, поскольку их нет у Альбумазара. В отличие от текста «Большого введения», эти пояснения обращаются к читателю-зрителю во втором лице, что создает более тесную дидактическую связь между автором-учителем и учеником. Иногда конкретизирующие данные Альбумазара (виноградная лоза, например) написаны специально для миниатюр, и мы не можем с точностью сказать, что появилось раньше при изготовлении кодекса.

Не беря в расчет поздние копии с парижской рукописи (BM Sloane 3983, Pierpont Morgan 785), можно сказать, что с такой подробностью положения планет не изображались никогда, ни до, ни после этого памятника, хотя, не приводя никаких конкретных доказательств, исследователи предполагают существование прототипа XII века[544]. Но в этот период такая рукопись была совершенно уникальной, даже в арабской иллюстративной традиции, где присутствовали exaltatio и deiectio, но не изображалась фаза declinatio или occasus[545]. Бесконечная вариативность в изображении астрологических атрибутов и положении деканов объясняется, как уже говорилось, особенностью астральной иконографической традиции, что усложняет воссоздание генеалогии рукописей, идей, образов. Возможно, в этой специфике астрологического образного повествования и следует искать оригинальность Георгия Фендула[546].

Согласно присутствующей в «Большом введении» традиции, Георгий Фендул описывает и изображает все планеты, начиная с Сатурна и заканчивая Луной. В целях максимального сокращения текста он копирует пассажи о «точках воздействия» планет (partes); напротив, заключительные астрологические замечания о каждой планете, которые Альбумазар черпал из Гермеса Трисмегиста, упомянуты у Фендула лишь однажды, как бы для всех планет сразу, в отрывке о Меркурии[547]. Возможно, что Фендул предполагал в своих читателях столь хорошее знание герметической традиции, что не счел нужным тратить на ее изложение пергамен. Но скорее, ему просто важно было лишь упомянуть этот авторитет, обозначить его присутствие в книге и тем поднять ее ценность. В любом случае, следы герметической магии при дворе Фридриха II находят[548].

Юпитер изображен на бордовом фоне также в виде сидящего на троне средневекового государя, с короной на голове, в королевской мантии (илл. 19). Его окружают созвездия до́ма: Рыбы и Стрелец. На листе 46r представлены антидома, Дева и Близнецы, сопровождающие сцену падения (occasus): Юпитер лишен мантии, его скипетр надломлен, а трон отсутствует вообще. Такое расположение миниатюр на одном развороте не случайно и немаловажно для толкования смысла всего иллюстративного ряда: именно для того, чтобы более контрастно показать величие и падение планеты, автор оставил свободным лист 45r, следующий за описанием (fol. 44v). Точно так же на развороте 46v–47r противопоставлены экзальтация при Раке (exaltatio) и низвержение при Козероге (deiectio): зритель одновременно видит небесного государя со всеми его инсигниями и «мертвого» Юпитера. Смысл такого ряда изображений был очевиден, но Фендул предпочитает уточнить его в колофоне: «Как видишь, все вещи подвержены опасности»[549].

Марс, как и полагается этой планете, изображен в виде воина: в золотом шлеме, с копьем и мечом в руках, отсутствует мантия и вместо черных туфель красные сапоги. Кроме «домов» (Скорпион и Овен) здесь присутствует еще обезглавленный пленник со связанными за спиной руками — меч был пущен в ход. Это не созвездие, но визуальный комментарий к расположенному на том же развороте (fol. 47v) тексту, в котором говорится о жестоких царях, бесчеловечных врагах, неправедных судьях, битвах, военных лагерях, насильственной смерти и прочих ужасах войны, за которые воинственная Красная планета делается ответственной[550]. В средневековой иконографии власти меч был инсигнией власти, символом правосудия. Марс с поднятым мечом в руке являет собой пример жестокого, несправедливого судии — как предупреждение судьям земным. В арабской традиции, например в рукописях аль-Суфи, Марс изображался склоненным на одно колено, с занесенным за голову мечом и с отрубленной головой врага[551]. Фендул, возможно, зная об этой иллюстративной традиции, по-своему уточняет ее, отталкиваясь от текста того же Альбумазара и, кроме того, вносит в нее визуальные коннотации, которые были понятны западному читателю — образ судьи-государя.

Солнце у Фендула представлено как глава всех вещей, мировой светильник (omnium rerum nitor et claritas universalis). Чтобы выделить Солнце среди других планет (наряду с Луной оно считалось со времен Античности одной из семи «блуждающих» звезд), Фендул изобразил его дважды на одном развороте: сначала как государя на троне, но большего, чем другие, размера, затем в виде квадриги. В правой руке Солнце держит диск, изображающий источник света, что согласуется с античной традицией, представленной в рукописях «Аратеи». Кроме того, это единственное изображение планеты, которое в колофоне названо «царем»[552].

Квадрига также должна была бы соответствовать античной традиции, но на квадратном поле миниатюры это явно вызывало некоторые композиционные сложности. Поэтому накрытая балдахином колесница, запряженная двумя «огненными» (оранжевыми) лошадьми, изображена в верхнем регистре, а еще две лошади — внизу. Колофон дает такой комментарий: «Это огненные колесницы, идущие перед ним (т. е. перед Солнцем. — О. В.). Это две лошади Аполлона»[553]. Не совсем ясно, почему использовано множественное число: возможно, автор имел в виду огненные колеса, напоминающие светящийся диск в руке Солнца. Упоминание имени греческого солнечного божества может означать желание создать определенную связь между арабской астрологией и античной мифологией. Но связь эта все же остается слабо выраженной, поскольку полностью разрушена целостность образа квадриги, управляемой Гелиосом, держащим на руке сына, Фаэтона, образа, который на юге знали, мы находим его у Михаила Скота[554].

В отличие от остальных планет, Меркурий носит на голове не корону, а платок, условно передающий тюрбан (илл. 20). На первой миниатюре атрибутом Меркурия является раскрытая книга, которую он держит в правой руке. Это естественно, поскольку в тексте (fol. 56v) говорится, что Меркурий покровительствует не только наукам, разуму, философии, красноречию, поэзии, но и работе с книгой[555]. Интересно, что на книге есть надпись: «В вышине рождается мудрость короля» (orietur ex alto sapientia regis). Вряд ли такая надпись могла быть обращена к кому-либо, кроме коронованного заказчика, которому покровительствующая философии планета предлагалась в виде зерцала, а наука о небесных телах — как особо достойное царственного внимания знание. Как покровитель наук эта планета ассоциируется в рукописи с античным героем Беллерофонтом, получившим в дар от богов крылатого коня Пегаса[556]. Тем самым устанавливается связь между миром людей и небесами. Возможно, возрождается античное представление о том, что звезды — это некогда смертные люди, вознесенные на небо за свои великие дела. Таким «героем», мудрецом, достойным ассоциироваться с планетой, для Фендула стал мифический, ориентализированный им Беллерофонт. В фазе экзальтации атрибутами Меркурия становятся струнный инструмент, похожий на лютню или большую вьеллу, а также висящая сбоку арфа. Это объяснимо из текста, где среди прочих наук квадривиума упоминаются метрика и ритмика. Меркурия знали не только как посланника богов, но и как покровителя художественного творчества и вообще мудреца. У Михаила Скота он изображен епископом (илл. 25)[557].

В этом обзоре иллюстративного ряда парижской рукописи и его связи с текстом я касался лишь тех миниатюр, которые, как мне показалось, могут дать представление об особенностях иконографии и о роли изображений в создании одушевленного образа звездного неба. Попробуем теперь увидеть всю рукопись целиком.

С уверенностью можно говорить о том, что главное значение автор придавал миниатюрам — именно к ним он сам написал пояснения. Дидактический характер этих пояснений выразился в использовании повелительного наклонения второго лица — таково обращение учителя к ученику. Часто встречающиеся указательные местоимения не оставляют сомнений в том, что изображения задуманы как наглядное пособие. Из альбумазаровского «Большого введения» взяты лишь краткие описания, объединяющие между собой серии миниатюр. Каждый такой пассаж с трудом можно назвать связным повествованием. Это скорее список свойств небесных тел, удобный для иллюстрирования, но уже сам по себе предполагающий в читателе определенное знакомство с астрологической литературой. Такого читателя в Южной Италии первой половины XIII века логичнее всего предполагать в ком-то из придворных Фридриха II или в нем самом.

Планеты и знаки зодиака нарисованы с явной ориентацией на западноевропейскую иконографию власти. В описаниях свойств планет «политическая» составляющая тоже довольно значительна. Превратности этой самой «политики» навязываются самим ритмом следования друг за другом фаз планет. Георгий Фендул не совсем кривил душой, когда хвастался своим знакомством с восточной наукой — в миниатюрах есть и арабское, и античное влияние. Но немаловажное добавление фазы низвержения, deiectio, как заметил еще Фриц Заксль, неизвестной арабским художникам, есть новшество южноитальянского мастера, и оно связано с чисто западным сюжетом колеса фортуны[558]. Этот образ, в его средневековой форме берущий свое начало из «Утешения философией» Боэция, известен с XI века, причем в рукописи из Монтекассино царь изображен на колесе в четырех «фазах»: «правлю», «правил», «я без царства», «буду править» (Regno, Regnaui, Sum sine regno, Regnabo). Воспринятый из Боэция сюжет стал одной из излюбленных художественных метафор позднего Средневековья[559].

Парижская рукопись завершается повествованием о возрастах людей и несколькими незавершенными изображениями колеса фортуны (рис. 20)[560]. Эта тема традиционно присутствовала в астрологической литературе[561], но вовсе не только в ней. Рисунки выполнены в той же мастерской, что и остальные, но в простой акварельной технике. Сюжетно эта серия делится пополам между колесом фортуны (fol. 74v–79r) и радостями мирской жизни, праздниками (fol. 79v–85r). Эти последние можно сравнить со сценой из придворной жизни, изображающей Фридриха II, Изабеллу Английскую, музыканта и, возможно, поэта. Эта фреска раскрыта в начале 1990-х годов во дворце Финко в г. Бассано дель Граппа (Венето)[562]. Иконография колеса фортуны, распределенная на несколько полностраничных рисунков, соответствует ритму астрологических миниатюр: каждому возрасту соответствует свое колесо, положение каждой фигуры на колесе настолько напоминает фазу планет, что это не могло не бросаться в глаза средневековому читателю. Тексты дают небольшие сопроводительные комментарии. Чванливый подросток, играющий на цитре, похваляется своими успехами, надеется достигнуть трона любыми средствами, не исключая братоубийства, бессмертия и вечной молодости. Король кичится своей властью, Фортуна смотрит на него улыбаясь и обращаясь с простыми, но непримиримыми в своей ясности словами: «Посылая своих братьев в ад, презирая бедных, ты лишился королевской мантии»[563].

Рис. 20. Георгий Фендул. Астрология. Париж. Французская национальная библиотека. Lat. 7330. Л. 76r.

Имя шотландского мыслителя уже не раз возникало на страницах нашей книги. Выяснив роль астрологии в культуре XIII века, в частности в штауфеновской Италии, мы можем теперь обратиться к этой ключевой фигуре в интеллектуальной истории двора Фридриха II.

Первая известная нам дата из жизни Михаила Скота — 1215 год, когда он в качестве каноника Толедского собора сопровождал архиепископа Толедо Родриго Хименеса де Рада (1209–1247) на IV Латеранском соборе. Родиной Михаила была Шотландия, хотя прозвище Scotus могло применяться в Средние века и к ирландцам. Судя по званию магистра, он получил высшее образование, видимо, около 1200 года, но неизвестно, чему именно и где он учился. Вокруг Родриго, одной из крупнейших фигур Западной церкви XIII века, первого примаса Испании, историка и богослова, сложился круг людей, интересовавшихся вопросами науки о природе и библейской экзегетики[572]. Родриго, как и его предшественники, покровительствовал научной и переводческой деятельности. В делегации 1215 года был и канцлер Кастильского королевства, епископ Бургоса Диего Гарсия (†1218), который посвятил толедскому примасу аскетический трактат «Планета», изданный, но малоизвестный даже специалистам[573].

Позже мы увидим, что между их произведениями и «Введением» можно найти интересные параллели. Сейчас нам важно подчеркнуть, что общение с этими людьми не только повлияло на мировоззрение Михаила Скота, но и подготовило его к профессиональной работе переводчика. Среди первых трудов на этом поприще следует упомянуть перевод с арабского на латынь трактата аль-Битруджи «О движении небес», сделанный в Толедо в 1217 году совместно с иудеем Абутеем[574]. Роджер Бэкон критиковал Скота за плагиат, однако именно такая совместная работа христиан и иудеев над арабскими текстами была типичной для переводческой школы Толедо. Стилистическое единообразие переводов Скота исключает наличие у него большого числа «соавторов», иначе мы бы увидели следы их деятельности[575].

На протяжении многих лет Михаил Скот вырабатывал свой стиль. Иногда он сокращал арабский текст, который по сравнению с его греческим оригиналом (в случае аристотелевских зоологических сочинений) зачастую многословнее и позволяет себе разного рода отступления. Индоевропейские языки далеко не всегда могут передать богатейшую арабскую синонимику, выглядевшую избыточной. Иногда Михаил Скот не понимал текст, особенно отдельные термины и имена — такое непонимание или незнание истории науки было вполне типично для его предшественников и современников[576]. Более того, и сегодня этот порок среди переводчиков не изжит — хотя бы потому, что переводчик переводчику рознь, и каждый подходит к делу с разной степенью ответственности. Иногда, и это интересно, Скот явно видел непонимание арабским переводчиком греческого оригинала. Не зная греческого языка, но владея арабским, шотландский переводчик, докапываясь до сути, прибегает к своего рода «археологии текста». Иногда он переводит ad sententiam, «по смыслу», приукрашивая фразы: добавляет слова, отсутствующие в арабском оригинале, но проясняющие содержание для латиноязычного читателя[577]. Таким способом он старался быть настоящим переводчиком, представителем престижной толедской школы.

В переводе аристотелевского сочинения «О душе» и Большого комментария Аверроэса Скот проявляет изобретательность и точность в передаче важнейших терминов. Его лексический выбор зачастую совсем не тривиален. Например, для передачи аристотелевского hoi enkrateîs (те, кто умеют управлять собой, наделены enkráteia, «самообладанием», которому учил Сократ) он выбирает слово heremite, «отшельники», что удивило бы современного филолога или философа, но, конечно, не христианина XIII века. Переводчик теряется здесь, как и в случае с аль-Битруджи, когда речь заходит об историко-культурных реалиях времени Аристотеля[578]. Нужно, однако, учитывать, что он переводил не оригинал, а перевод — и он это сознавал, не слишком доверяя своему предшественнику. Имена и технические термины подвергались серьезным метаморфозам у латинян, а до них — у арабов, сирийцев, даже у греков. Философская лексика менялась медленнее и по другим причинам. Аверроэс, читая «О душе», при всей его заботе о филологической точности, тоже должен был прибегать к «археологии текста»: не зная греческого, пользуясь двумя арабскими переводами, он разъяснял испорченный текст при помощи текста никуда не годного. Его комментарий тоже был исправлением интеллектуальной «хромоты» его современников, для которых и без того «темные» тексты Аристотеля были испорчены еще и бесконечными ошибками переводчиков и переписчиков[579].

В Толедо Михаил Скот располагал едва ли не лучшей в Европе научной библиотекой на арабском, еврейском и латинском языках. В переводе аль-Битруджи он цитирует «Альмагест» по переводу Герарда Кремонского, сделанного с арабского в отличие от анонимного сицилийского перевода, имевшего меньшее распространение. Еще важнее то, что он был в эпицентре научной жизни своего времени. Неслучайно он начал свою деятельность с перевода произведения, бывшего своего рода литературной новинкой, написанного в конце XII века. Аль-Битруджи, ставший известным на латинском Западе под именем Альпетрагия, работал в аль-Андалусе. Его сочинение представляет собой довольно раннюю критику учения Птолемея об эпициклах и эксцентрах, позволявшего при определенных погрешностях объяснить неравномерность движения планет при неподвижности земли. У Альпетрагия эта неравномерность объяснялась с помощью вращения полюсов на концентрических сферах. Это было интересное интеллектуальное движение, получившее в истории арабской науки название «андалусского мятежа»[580].

В своем переводе Михаил пропускает цитаты из Корана (2, 256; 27, 26; 37, 6), сокращает некоторые математические вычисления, зато приводит соответствующий пассаж из «Альмагеста», которого нет у аль-Битруджи. Значит, даже при отсутствии у него особого интереса к чистой математике, ему интересно было сопоставить мнения «классика» с мнением «бунтаря»[581]. Вполне возможно, что свой интерес к трактату «О движении небесных сфер» он передал и еврейским переводчикам, работавшим в Южной Италии: его переводили с арабского на еврейский Моше бен Шломо бен Тиббон (1259) и Йехуда бен Шломо ха-Кохен. В то же время трактат аль-Битруджи вовсе не был великим достижением андалусской астрономии, а лишь более или менее удачным научпопом, рассчитанным на любителей, чего переводчик не мог не знать[582].

В те же годы Михаил Скот перевел с арабского аристотелевские зоологические произведения, о которых мы уже не раз упоминали. Как и латинский Альпетрагий, этот перевод сохранил популярность и после появления в 1260-х годах нового перевода с греческого, сделанного фламандцем Вильгельмом из Мёрбеке. Три из 62 дошедших до нас рукописей скотовской версии содержат комментарий Михаила Скота на один пассаж «О частях животных», касающийся гинекологии[583]. Он интересен для истории науки. 21 октября 1220 года Михаил, имея при себе экземпляр De animalibus, находился в Болонье в гостях у некоей «знатнейшей и образованнейшей во всем городе дамы», вдовы Альберто Галло. Однажды она привела к нему для консультации свою соседку, Марию, у которой за восемь лет до того случился выкидыш. Михаил подробно описывает показанные ему две внутриматочные фибромы: применив предложенный Аристотелем метод, он разрезал их надвое и обнаружил внутри следы вен, нервов и кальцифицированный порошок. Он не стал называть в качестве причины выкидыша болезнь mola graeca, о которой писал греческий философ, современные историки медицины также не находят точного диагноза, основываясь на довольно точном описании Скота[584]. Этот краткий рассказ свидетельствует о том, что переводчик был уже в те годы самостоятельным исследователем, обладавшим авторитетом и познаниями не только в астрологии, но и в медицине. Более того, он не боялся подвергнуть научной проверке метод Стагирита на основании непростого медицинского казуса из реальной жизни.

Между 1224 и 1227 годами Михаил Скот фигурирует в письмах Гонория III и Григория IX. В одном письме Григория IX восхваляются его познания в арабском, еврейском и латинском[585], в трех письмах Гонория III обсуждается вопрос о его церковных бенефициях в Англии. В обход решения IV Латеранского собора (1215) как крупному ученому Михаилу разрешается держать за собой одновременно два прихода. Несмотря на то что они связаны с пастырской деятельностью (cura animarum), он мог препоручить ее «достойному викарию», сохранив за собой доходы. Послабление не уникальное, но и не всякому даваемое. Позже Михаилу была предложена архиепископская кафедра Кашел в Ирландии, от которой он отказался по причине незнания местного языка. Скорее всего, была более веская причина отказа: в 1227 году переводчик и астролог уже находился при дворе Фридриха II, потому что ему посвящена вторая редакция «Абака» Леонардо Фибоначчи. Хлопоты понтификов о благосостоянии Михаила Скота можно трактовать и как желание переманить ученого на свою сторону. С весны 1227 года он более не фигурирует в регистрах Римской курии, а в августе того же года последовало первое отлучение Фридриха II.

До своей смерти около 1235 года Михаил Скот оставался при штауфеновском дворе. Этим периодом, кроме «Введения», датируется перевод с арабского сокращенного изложения аристотелевской зоологии, сделанного Авиценной, так называемой Abbreviatio Avicenne, которая содержит в колофоне элегантное посвящение императору: «О Фридрих, император римлян, государь мира, прими благосклонно этот труд Михаила Скота, да будет милость на главу твою и украшение шее твоей»[586]. Сохранилась крупноформатная рукопись (Biblioteca Apostolica Vaticana, Chigi E. VIII), в которой Abbreviatio Avicenne сопровождает полный перевод аристотелевской зоологии. До Ватикана она находилась в архиве Сакро Конвенто в Ассизи, куда попала из библиотеки Илии из Кортоны, первого генерального министра францисканского ордена, назначенного самим Франциском, близкого Фридриху II. Очень может быть, что это автограф переводчика, предназначенный лично императору и сохранивший авторскую правку[587].

Это единственный перевод, который несомненно выполнен Скотом при штауфеновском дворе. Ему приписываются переводы физических трактатов Аристотеля и важнейшего комментария на них, созданного Аверроэсом в последние десятилетия XII века. Только перевод «О небе» известен с обнадеживающим атрибуцию посвящением Стефану Провенскому. Современные историки науки, не переставая спорить, все же склоняются к тому, чтобы принять его авторство и относительно других сочинений, основываясь на колофонах рукописей XIII века и авторитетных свидетельствах современников[588]. Мартинес Лорка предлагает датировать работу Скота над комплексом Аристотеля — Аверроэса 1220–1224 годов, что правдоподобно: через несколько лет, которых было достаточно для появления первых списков, эти переводы уже начали играть определенную роль в интеллектуальной жизни Запада[589].

Я склонен думать, что в этой работе Скот ориентировался на толедскую программу переводов, заложенную Герардом Кремонским и его «сотрудниками», socii, как они себя называли. В 1273 году, составляя каталог своей библиотеки, архиепископ Толедо Гонсало Гарсия Гудьель (†1298), достойный наследник своих просвещенных предшественников, отметил как особую ценность автограф скотовского перевода «О небе» с аверроэсовским комментарием и его же «Зоологию».

Эти автографы могли попасть в Толедо через Римскую курию, а могли никогда и не покидать Пиренейского полуострова, где Скот работал в молодости. Место толедского каноника сохранялось за ним до 1229 года.

Михаилу Скоту приписываются некоторые произведения, которые невозможно ни надежно локализовать, ни датировать. Таковы «Вопросы Николая Перипатетика» (Questiones Nicolai Peripatetici), которые, по мнению Альберта Великого, были написаны именно шотландским астрологом, и его критическое к ним отношение как раз связано с присутствием в них аверроизма[590]. Если принять его атрибуцию, перед нами единственное оригинальное сочинение Михаила, в котором он, скрываясь под псевдонимом, излагает довольно радикальные аверроистские учения, фактически отсутствующие в его главном труде, «Введении». Есть общие черты, объединяющие «Вопросы Николая Перипатетика» с «Салернскими вопросами». Широкий спектр вопросов о мире и человеке роднит их и с переводами из Аверроэса и Авиценны, сделанными Скотом, но и с его «Введением». Если за Николаем Перипатетиком скрывается кто-то другой, то он все же мог быть знаком лично с нашим автором или знать его произведения. Сами «Вопросы Николая Перипатетика» начали циркулировать в интеллектуальных кругах Европы до 1240 года[591].

Перу Михаила Скота приписывается также самый ранний комментарий на трактат Иоанна Сакробоско «Сфера» (Sphaera)[592]. Об этом авторе не известно ничего достоверного, кроме того, что в 1220–1240 годах он преподавал в Париже. По популярности вплоть до XVI века это небольшое дидактическое сочинение, написанное, видимо, в 1230–1235 годах, может соперничать даже с «Теорией планет», приписываемой Герарду Кремонскому (Theorica planetarum Gerardi). Оба эти текста стали неотъемлемой частью «астрономического корпуса» позднего Средневековья[593]. Если верить колофону комментария на «Сферу» в издании конца XV века, «знаменитый знаток движения сфер» Михаил Скот написал этот комментарий по просьбе Фридриха II для нужд преподавания, как и «Введение». Космологическая проблематика и стиль изложения в комментарии говорят в пользу авторства Скота. Но по своей схеме он ближе к университетскому курсу: каждый раздел посвящен какому-нибудь пассажу из «Сферы», комментатор излагает его в нескольких ключевых словах, которые студенты могли легко запомнить; затем он переходит к аргументации pro et contra, ad primum, ad secundum и т. д., следуя традиционной схоластической схеме. Есть, однако, и главы, отступающие от этого правила, как бы заметки магистра «для себя». Другое важное отличие этого комментария от «Введения» состоит в довольно многочисленных точных отсылках к Аристотелю, Платону и арабским мыслителям. «Введение» не лишено этого критического аппарата, но он далеко не так развит.

Трактат Сакробоско по историко-научному значению не великое событие. Но это и не просто компиляция «Начал астрономии» Аль-Фаргани (Альфрагана) и нескольких литературных источников (Вергилий, Лукан, Овидий), как это хотелось видеть Деламбру, Дюэму и некоторым другим. Сакробоско обладал большим педагогическим талантом, и он сознательно избрал стиль изложения, который уже тогда назвали «нарративной астрономией» в отличие от астрономии «демонстративной»[594]. Этот стиль характерен и для «Введения», в котором можно обнаружить несколько ссылок на «Сферу»[595].

«Сфера» привлекала еще и тем, что в ней поднимаются большие и каверзные вопросы, в том числе возможность существования многих миров. Если атрибуция Скоту верна, получается, что он одним из первых высказался по этому вопросу, приводя аристотелевские аргументы[596]. Сакробоско включился и в дискуссии об эмпирее, огненном небе, занимавшие тогда богословов. Он попытался доказать его существование на чисто метафизических основаниях, приписывая этому «первому небу» высшее благородство, проистекающее из его неподвижности. Михаил Скот тоже не раз говорит об эмпирее, впрочем, не претендуя на точность: во «Введении» эмпирей оказывается у него то третьим, то девятым, то десятым[597]. Комментируя по просьбе государя текст, использовавшийся в преподавании в Парижском университете, шотландский астролог еще раз проявил интерес к научным новинкам своего времени.

Скоту приписывались многочисленные небольшие сочинения по внеуниверситетской медицине, фармацевтике, различным типам гаданий и магии: такова посмертная цена, которую пришлось заплатить за славу личного астролога императора с репутацией еретика[598]. Эта слава начала закрепляться за ним еще при жизни, что, в представлении современников, явно скомпрометировало заслуги переводчика важнейших философских текстов, но и парадоксальным образом служило аутентификации сочинений, приданию им пусть подозрительного, но престижа в глазах нескольких поколений читателей[599]. Среди них только «Искусство алхимии», пожалуй, заслуживает доверия[600]. Раввин Яков Анатоли хвалил Скота и, в свою очередь, упомянут в «Искусстве алхимии». Другой иудей, Иуда ха-Кохен, тогда совсем юный аскет, критиковал христиан при дворе Фридриха II за попытки добыть золото, «то, что они называют Великим искусством»[601]. Оба сотрудничали с клириком Михаилом Скотом, сохранив свою веру и разделив с ним интерес к натурфилософским вопросам.

Для таких знатоков и философской, и магической литературы, как Альберт Великий и Роджер Бэкон, его «грех» состоял еще и в том, что он был клириком, но не членом одного из нищенствующих орденов, к которым они сами принадлежали и которые к середине столетия обосновались на всех важнейших научных кафедрах Запада. Такой патриотизм по отношению к своему ордену был вполне типичен среди францисканцев и доминиканцев. Для иных же Михаил Скот знал слишком много, поэтому не стоит удивляться при встрече с ним в дантовском «Аде» (XX, 115–117), где он казнится в почтенной компании таких же «ясновидцев»: они шествуют со свернутой на спину головой.

Звучали и восторженные голоса. Генрих из Авранша писал:

Это стихотворение было написано в честь императора незадолго до его возвращения из Германии в Италию в 1236 году, значит, в тот момент он только что ушел из жизни. Возможно даже, что это событие послужило поводом для поэта, искавшего успеха при дворе. Михаилу Скоту приписывалось довольно обширное стихотворное пророчество, vaticinium, о злосчастной судьбе непокорных северных коммун. Именно на него намекает Генрих из Авранша. Поэт говорит об этом пророчестве как о великой тайне, которая должна была достигнуть лишь «высочайшего слуха», но на самом деле оно быстро стало широко известно. Вполне вероятно, что одно из антигвельфских «пророчеств», возникшее в напряженной атмосфере 1230-х годов в окружении Фридриха II, было составлено из нескольких пророческих текстов и просто приписано Михаилу Скоту[603]. Во второй половине века мы находим его в самых разнообразных рукописях, в том числе в автографе «Хроники» Салимбене, а также в наиболее ранней из дошедших рукописей «Введения» самого Михаила Скота, переписанной в Центральной или Северной Италии после 1280 года. В ней есть также пометка, что пророческие стихи были прочитаны императору незадолго до его отъезда из Германии[604]. Согласно другому свидетельству, сопровождающему пророчество в одной из рукописей, Михаил Скот зачитывал стихи перед подеста и другими магистратами Болоньи в 1231 году[605].

Произносил ли Михаил Скот когда-либо подобные пророчества или нет, вряд ли когда-нибудь удастся узнать с определенностью. Но из стихотворения нормандского поэта и из истории с пророчеством можно составить отчетливое представление о том, какую не только культурную, но и политическую роль должен был выполнять при дворе астролог. Уже без упоминания фундаментального «Введения» он предстает перед нами как ученый достаточно широких взглядов. В Толедо в XII веке под покровительством архиепископов последовательно работали над созданием «латинского Авиценны». Скот внес свою лепту переводом принадлежащего перу Авиценны изложения аристотелевской зоологии и «кордовских перипатетиков» — Аверроэса и Альпетрагия. Возможно, что в Толедо о необходимости переводить Аверроэса заговорили еще до 1215 года[606]. Именно тогда в Париже, при активном участии церковных властей, началась серия запретов на комментирование и публичное преподавание физических и метафизических сочинений Аристотеля, libri naturales. На этом моменте нужно ненадолго задержаться.

Начнем немного издалека. Примерно в 1265 году в своем «Третьем сочинении», написанном по личной просьбе папы Климента IV, Роджер Бэкон размышлял над причинами невежества западных христиан в науках и философии и критиковал как тех, кто запрещал преподавание перипатетической философии, так и бестолковых комментаторов Аристотеля. Эти последние, считал он, ничего не понимали в том море книг, которые они переводили с арабского и греческого. В черный список попали и Михаил Скот, и работавший для короля Манфреда Варфоломей Мессинский, исключение сделано только для учителя Роджера, Роберта Гроссетеста (буквально «большеголового», то есть «Умника»), знавшего греческий[607]. Бэкону пришлось, правда, признать, что первое «триумфальное шествие» науки о природе (т. е. аристотелевской натурфилософии) среди латинян связано с именем Михаила Скота, который вскоре после 1230 года появился с переводами некоторых естественно-научных и метафизических сочинений Аристотеля с подлинными комментариями[608]. Эта фраза, давно известная историкам средневековой философии, не столь проста, как кажется: глагол deferre мог быть неправильно использован Роджером в значении transferre, т. е. «переводить», но скорее речь шла о том, что он «привез» их куда-то: apparuit deferens. Почему не предположить, что он появился в каком-то престижном научном центре со своими переводами в качестве представителя Великой курии? Таким центром мог быть и Париж, и Болонья, где его знали[609]. Не мог ли он в Париже познакомиться со «Сферой» Сакробоско или с самим автором?

Многие переводы Аристотеля и комментариев Аверроэса (они названы Роджером «подлинными комментариями») приписываются в рукописях Михаилу Скоту. В рукописях «О душе» переводу предпослано посвящение, для нас сейчас очень важное: «Тебе, Стефан из Провена, я особо рекомендую это сочинение из сказаний Аристотеля, которое я, Михаил Скот, перевел на латынь. И если Аристотель в этой книге не все рассказал об устройстве мира, то тебе поможет книга Альпетрагия, которую я тоже перевел на латынь, — ее-то ты хорошо знаешь»[610]. Стефан Провенский был, судя по всему, давним знакомым и хорошим другом шотландского астролога. Но кроме того он был одним из трех экспертов, наряду с Гильомом Осерским и Симоном д’Оти, назначенных Григорием IX для «исправления» естественно-научных произведений Аристотеля.

Эта деталь вводит нас в контекст важнейших событий культурной истории Европы 1220–1230 годов. 13 апреля 1231 года Григорий IX издал ставшую знаменитой буллу Parens scientiarum, «Родительница наук», которую издатель Картулярия Парижского университета Анри Денифле назвал «великой хартией» первого французского университета. Чтобы поддержать университет, находившийся в упадке после длительной забастовки и беспорядков 1229 года, понтифик предоставил ученому сообществу различные свободы, в том числе право самим определять «кто, когда и что будет преподавать… за исключением книг о природе, до тех пор, пока они не будут проверены и очищены от всех ошибок (курсив мой — О. В.)»[611].

Оживленные споры о толковании этого важнейшего документа идут давно. Католические историки предпочитали оправдывать понтификов былых времен, пусть и со знанием дела, но не без натяжек[612]. Перед нами, несомненно, попытка Римской курии контролировать внедрение аристотелевской натурфилософии в Европе. Первые запреты принимались на Парижском синоде в 1210 году, повторены в 1215 году. Григорий IX делает определенный шаг в сторону «либерализации» философии. Упомянутая «тройка» была создана через десять дней после выхода буллы, им поручалось внимательно и неспешно разобраться: «Тщательно и с умом изучив эти книги, что найдете в них ошибочного, скандального или оскорбительного для читателей, вырежьте, чтобы, убрав все подозрительное, можно было сразу без опаски браться за чтение остального»[613].

Неизвестно, собиралась ли когда-нибудь эта комиссия, богослов Гильом Осерский умер в том же 1231 году. Реализуем ли был столь масштабный проект при отсутствии реальных механизмов цензуры? Собирался ли кто-то всерьез упрятать доктрину о вечности мира, сохранив все остальное, но лишив все это «остальное» формальной причины и, следовательно, логики? Или комиссия должна была выдать что-то вроде моральной санкции?[614] Запрещение использования его естественно-научных трудов в преподавании donec corrigantur, повторенное в 1245 году для Тулузского университета и в 1263-м — для Парижского, не могло остановить распространение рукописей и идей, потому что не существовало механизмов контроля за деятельностью светских скрипториев, даже если папские решения обладали серьезным весом в жизни университетов[615].

Михаил Скот не только дружил с человеком, которому Григорий IX доверил столь идеологически важное мероприятие, но и сам когда-то был связан с папским двором. Работая при дворе императора, он, несомненно, был в курсе культурной политики Римской курии, в частности, того, что касалось естественно-научных книг Аристотеля, к которым он испытывал особый интерес и, несомненно, культивировал у своего коронованного покровителя.

Что остается в сухом остатке из всех этих разношерстных и отрывочных свидетельств? Несколько относительно надежных дат, мест, атрибуций; множество слухов, диаметрально противоположных оценок, возникших в контексте противостояния крупных политических сил и различных интеллектуальных моделей. Мы встретились с уважением, ревностью, завистью, возмущением, презрением — всем тем, из чего и возникла амбивалентная посмертная слава, на итальянской почве еще и подогретая Данте, который вполне мог кое-что не только слышать, но и почитать[616]. Джованни Пико делла Мирандола, едва ли не самый талантливый неоплатоник времен Лоренцо Великолепного, критикуя гадательную астрологию в целом, назвал Михаила Скота «никчемным и очень суеверным писателем» при дворе Альфонсо X. Такая неприязнь к астрологам прошлого даже не им придумана, а просто вторит злоязычию схоластов[617].

«Введение», Liber Introductorius — основное оригинальное сочинение Михаила Скота. В разного масштаба отрывках оно сохранилось более чем в 20 рукописях, что немало. Но лишь четыре из них содержат пространные версии этого сочинения. Реконструкция его первоначальной формы представляет большие трудности из-за запутанной — и еще не распутанной исследователями — рукописной традиции[618]. Скорее всего, «Введение» в разных его модификациях — «открытое произведение», если воспользоваться выражением Умберто Эко. Это рабочая лаборатория, в которой Скот работал, видимо, до конца своих дней. По счастью, он успел превратить ее в настоящую энциклопедию мироздания, наук о мире, человеке и Боге. Но до критического издания всего «Введения» пока далеко, поэтому я буду цитировать рукописи и мое издание двух его частей.

Согласно incipit, «Введение», Liber introductorius, задумано по предложению Фридриха II как «легкое введение в астрономию» для «школяров и простецов»[619]. Прилагательное introductorius отсылает к древней традиции разного рода «введений», восходящей к Античности. В латиноязычной астрологии его знали по уже знакомым нам учебникам Альбумазара и Алькабиция, причем, если второй давал материал в сжатой форме, то первый обладал очевидными энциклопедическими достоинствами и притязаниями. Понимая минусы такого объема Альбумазар создал и краткую версию, которую мы тоже уже встречали под названием «Цветы Альбумазара»: это «Малое введение» перевел Аделард Батский, а Альбумазара иногда величали неудобопереводимым на русский magnus introductor[620].

Скот знал кому подражать. При всей простоте названия, оно отсылало к авторитетам и одновременно придавало всему дальнейшему изложению стиль и форму. Фридрих II тоже называл свой modus agendi, то есть, собственно, стиль, proemialis, «вводным». Но амбиции астролога намного шире и масштабнее. «Введение» состоит из пролога и трех «книг» libri: «Книга четырех частей» (Liber quattuor distinctionum), «Книга о частностях» (Liber particularis) и «Книга о физиогномике» (Liber physonomie). Пролог масштабен, это творческая переработка «Светильника», Elucidarium, богослова XII века Гонория Августодунского[621]. Здесь астрология вписывается в респектабельный контекст христианских знаний. Первая из этих книг заставляет подумать о страсти схоластов все делить и ранжировать[622], но, возможно, отсылает и к «Четверокнижию» Птолемея, Tetrabiblos, и к четырехчастной структуре «Философии» Гильома Коншского. «Книга о частностях», думаю, намекает на creature particulate, «отдельные творения», о которых Скот пишет, отличая их от материи, хаоса, мироздания в целом[623]. О них-то и повествуется здесь «по отдельности», particulariter. Третья книга, как нетрудно догадаться, посвящена особому роду знания о человеке — физиогномике. Не открыв ее и не придумав, Михаил Скот все же стал первым средневековым автором, посвятившим ей полноценный трактат.

XIII век богат на масштабные энциклопедии. Некоторые из них, например серия из трех основных сочинений Роджера Бэкона для Климента IV (1265–1268), написаны так быстро, что это с трудом поддается какому-либо объяснению. «Введение» целиком связано с Фридрихом II, и мы можем в целом отнести его к 1227–1235 годам. Ничто, однако, не противоречит тому, что работа началась раньше и обрела форму в эти годы. Пролог упоминает Иннокентия IV (1243–1254), а в конце «Физиогномики» фигурирует 1256 год. Обе эти даты противоречат друг другу и стихам Генриха из Авранша, удлинняя жизнь астрологу, не говоря уже о заклятом враге Штауфенов. Единственное объяснение, приходящее мне в голову, состоит в том, что «Введение» подверглось какой-то редакторской правке или как минимум переписыванию в среде, близкой курии, что, как мы видели, не противоречит общей исторической канве.

«Введение» переписывали и читали мало. Но некоторые его части ходили по отдельности. Отметим в этой традиции текста главное.

1. Нет ни одной рукописи, где все три книги собраны вместе.

2. Первая книга циркулировала, в том числе, отдельно.

3. Первые две книги дошли под одним переплетом, в одном кодексе, но первая и третья вместе — никогда.

4. Две последние книги находятся вместе в одной рукописи, в сопровождении «Теории планет».

5. Третья книга напечатана в Венеции в 1477 году в сильно испорченном виде и получила широкое распространение.

6. В составе первой книги находится относительно независимая «Книга созвездий», тоже циркулировавшая отдельно вплоть до Нового времени.

7. Все три книги «Введения» вместе никогда не входили ни в один свод в Средние века или раннее Новое время.

Михаил Скот часто повторяется, словно разжевывая одни и те же сюжеты, подольше в первой книге, покороче во второй. Однако последняя не является в строгом смысле резюме первой: астрологии в ней не много. Более того, и в «Книге четырех частей» астрология подана детально лишь в третьей части. Скот пишет «почти на народном языке», iuxta vulgare, противопоставляя этот оригинальный термин ученой словесности, scriptura. На самом деле его стиль изменчив и подстраивается под конкретные задачи. Особую разговорность он обретает, когда излагается какой-то забавный или поучительный пример, exemplum, или «опыт», experimentum, когда нужно раскрыть функционирование природы через понятные повседневные образы. Когда нужно нагнать таинственности, Скот сознательно темнит. При разборе расчетов, гороскопов, музыки, автор не скупится на техническую лексику, а богословствуя, доходит и до высокопарности.

Vulgaris не всегда означает «народный язык» в отличие от латыни. В компутистике, например, Скот выделяет «философскую» традицию, основанную на астрономии, и vulgaris, церковную[624]. Обе — латинские. Он думает о pauperes intellectu, но не щадит невежества idiotae и всех их домыслов. Для их воспитания он предлагает мнения «других» (dicunt alii), что-то вроде общей позиции, secundum artem, либо что-то сугубо свое: «а мы говорим», nos vero dicimus. Что это? Гордость схоласта? И да и нет, потому что ему хватало не только этикетного самоуничижения, но и самоиронии, подаваемой иногда не без изящества. Отвечая на вопросы императора и подавая диалог как сценку, он пишет: «На что ему отвечаю я, Михаил Скот, как бы всеми вокруг задерганный», играя словами Scottus и scottatus (видимо, итальянизм, родственный глаголу scuotere)[625]. И да и нет, потому что на «добрых моряков» он ссылается так же легко, как на «поэтов», Аристотеля или Псалмопевца, т. е. Давида как автора псалмов.

А что делать с удивительными пассажами о сексуальном поведении, которыми он открывает посвященную лично государю «Физиогномику»? Некоторые из них лежат на грани обсценного для своего времени, зато исключительно полезны для династии и при этом вполне научны[626]. Думаю, это способ разбередить любопытство совершенно особенного читателя, поэта любви и покровителя поэтов любви. А заодно повод для клирика (каковым был и оставался Михаил Скот) отбросить всякую самоцензуру, потому что он оказался в том кругу, где границы между litteratus, clericus и трубадуром не существует[627].

Михаил Скот немного режиссер. За его текстом угадываешь магистра, тот поучает, увещевает, изрекает сентенции, ученик или собеседник слушает, вникает, следует наставлениям учителя. И учитель, рассказывая о чудесах, после каждой главки подбадривает ученика: «Вот какое чудо!»[628] За всеми этими мелочами стоит языковая диалектика, порядок дискурса, в котором роли государя и его личного астролога оказываются в амбивалентном соотношении. Автор навязывает августейшему читателю свою суверенную власть над знанием, которое он сам же подает как необходимое для доброго правления. Если вспомнить пролог к «Мельфийским конституциям», опубликованным в 1231 году, пожалуй, кое-что у Скота получилось[629].

Из этих срежиссированных средствами языка отношений между политиком и профессором возникает и диалектическая оппозиция знания, которое мы склонны будем назвать книжным, и знанием на первый взгляд «народным». Эта оппозиция парадоксально соединяет в одном авторе презрение и не чуждое юмора благосклонное принятие, что-то вроде «ну так и быть». Например, расхваливая поведение петуха, Скот пишет, что тот «имеет в управлении своем десять жен, а мужчина и с одной совладать не может»[630]. На самом деле такую диалектику можно найти у натурфилософов предшествующего столетия: у Гильома Коншского, Аделарда, салернских мыслителей. Скот сделал из нее стиль.

В этом сознательном стилистическом выборе велик соблазн видеть нечто исторически важное: кажется, что мы стоим здесь на пороге той двери, за которой совсем скоро откроется путь к философствованию не на латыни, а на новых языках. На этом пути важными вехами стали, во-первых, энциклопедии, во-вторых, первые переводы и переложения на романские языки философских текстов[631]. Придворная среда, та самая куртуазная культура, которую мы слишком редко вообще ассоциируем со схоластикой, среда, созданная просвещенным государем и ради него поддерживаемая, этикет этого двора и этикетность литературы — все это отразилось в форме произведения Михаила Скота и в его содержании. Можно ли говорить о «вызове», который миряне бросили клирикам на поле философских баталий?[632] Все, о чем мы толковали до сих пор, подсказывает, что да.

В истории средневековых знаний Фридрих II отличается от других любознательных мирян тем, что ему недостаточно слушать поучения клириков и потом жертвовать церквям и аббатствам на благоукрашение. Полученные знания он часто подвергает проверке собственным опытом или собственными книжными знаниями[633]. Безусловно, это вызов, даже если формально мирный. Примерно как если бы сегодня глава государства объявил себя главным историком или главным географом. Участвовал ли в этом вызове Михаил Скот, придворный астролог? Можно ли считать его светским ученым? Отчасти, ведь в 1227–1235 годах он — активный сотрудник лаборатории мысли, созданной при дворе, лаборатории, которая сознательно отгородилась от влияния Церкви и клира. Но для правильного понимания картины мира «Введения» нельзя забывать, что его автор — клирик.

Фридрих II периодически возникает на страницах нашей энциклопедии. Скот ввел охоту в свою схему знаний, которая находится в одной из рукописей[634]. Государь выступает свидетелем торжества астрологии в поучительном exemplum, причем ценой ранения из-за нерадивости претенциозного врача, который не пожелал проконсультироваться с астрологом насчет правильного часа для кровопускания: опухоль на императорской ступне две недели обсуждал консилиум[635]. За советом к астрологу императору рекомендуется обращаться при возрастающей луне, когда она в человеческом, огненном или воздушном созвездии, натощак, отложив дела и в добром настроении[636]. Заключительная часть «Книги о частностях», озаглавленная «О чудесах мира», представляет собой трактат внутри трактата, формально отвечающий на вопросы, заданные лично государем. Наконец, «Физиогномика» — это набор рекомендаций и знаний о животном мире, предназначенных уже совсем не простецам, а именно государю.

Куртуазно вспоминая своего мецената, Скот не прячет и своих мыслей. Возможно, полемизируя с императором, он пишет о воздействии луны на поведение соколов, отказывающихся от еды при ущербной фазе, из-за чего хозяева считают, что те заболели[637]. В «Книге об искусстве соколиной охоты» астрология сознательно не используется для описания жизни, повадок и болезней птиц. Ощущение настоящего диалога не оставляет читателя «Введения». Но и его источники, «Светильник» Гонория Августодунского и «Драгматикон» Гильома Коншского, написанные веком раньше, тоже диалоги между учеником и учителем[638]. Вопросник, предваряющий «О чудесах мира», по большей части взят из «Книги Нимрода» и отсылает опять же к древней литературной традиции, выходящей за пределы западной куртуазной культуры, но важной для ее формирования[639]. Нимрод уверяет, что вложил всю душу в уроки Иоантону, grandi amore, toto posse, и поэтому снабдил учебник иллюстрациями. Скот точно познакомился с этим учебником в одной из ходивших в Италии рукописей, его собственные представления о структуре знаний учитывают «Книгу Нимрода», он следует этому образцу[640]. «Тайная тайных», тоже знакомая нашему астрологу, советует государю устраивать диспуты при дворе, воздавая каждому мудрецу по его статусу[641].

Учитывая все эти источники вдохновения, вопросы, дискуссии, полемику, мы со всеми основаниями можем считать «Введение» важнейшей составляющей того большого проекта, который призван был сделать Великую курию самостоятельным очагом культуры. В этом смысле латынь, «приближенная к разговорной», помогала в создании и нового языка этой культуры вместе с сицилийским вольгаре придворных поэтов[642].

И все же разделение между «светским» и «клерикальным» в творчестве и деятельности Михаила Скота грешит прямолинейностью. Будучи клириком, он по крайней мере в бытность свою в Толедо отвечал за окормление паствы и то, что называлось «заботой о душах» верующих, cura animarum, а не только за переводы научной литературы. Римская курия не могла этого не учитывать, восхваляя его таланты в 1220-х годах. Астрологию клирики критиковали, но не считали ее антицерковным знанием, поэтому и развивалась она в кругах, объединявших Церковь и мир. Когда его представляют «ученым магом» на службе государя, это следует за текстом «Книги четырех частей», где действительно можно найти немало магических рецептов и где Скот изредка сознательно строит из себя мага[643]. Однако этот образ, зафиксированный и Данте, прямо противоречит целому ряду осуждений магии внутри той же книги, в «Книге о частностях» и «Физиогномике» она почти отсутствует. Что перед нами? Вызов мирянина? Или, наоборот, «вызов клирика», оказавшегося среди мирян? Или «клирика-мирянина» в одном лице?

Легенда о Михаиле Скоте оказалась едва ли не более живучей, чем «Введение». Рукописи создавались в Италии и попали за Альпы лишь по стечению династических и иных обстоятельств. Но и в итальянской культуре трудно найти какую-то серьезную реакцию, даже если несколько писателей XIV века к нему обращались: Доменико из Ареццо, Лудовико де Ангуло, Фацио дельи Уберти. «Обожение человека» (De hominum deificatione), поэма, сопоставимая по энциклопедическому охвату и написанная в Апулии ровно в те же годы бенедиктинским аббатом Григорием Святогорцем, разделяет с «Введением» целый ряд общих тем, но в ней не найти следов диалога с Михаилом Скотом и вообще двором Фридриха II. На севере Италии, где-то между Болоньей и Пармой, в 1280-х годах астролог Варфоломей Пармский работал с «Введением», внес в него несколько небольших интерполяций, то есть редактировал чужой текст для собственных нужд и собственного творчества[644]. На севере, в Паданской равнине, авторитет Скота, видимо, сохранился до эпохи Возрождения, поэтому «Физиогномика» была напечатана в Венеции в 1477 году. Иллюстрации к созвездиям, местами довольно экстравагантные, имели такой успех, что их даже использовали для иллюстрирования «Астрономии» Гигина, написанной в I веке н. э.[645]

Размер первой книги, в разы превышающий вторую и третью, возможно, оказал целому не лучшую услугу, даже если предложенный в ней синтез разнообразных знаний о мире теоретически мог вызвать интерес эпохи великих энциклопедий. Балансирование между упоминанием довольно подозрительных идей, практик, образов и исповедованием самой что ни на есть ортодоксальной догмы, сочетание ученой лексики с проповедью — все это вполне вписывалось в поэтику схоластических сумм. «Книга о частностях» как бы подхватила общие космологические сюжеты «Книги четырех частей» и развила их во вполне традиционном ключе. «Физиогномика» включает в себя, пожалуй, самое авангардное, что можно было найти тогда в рамках наук о природе, scientia naturalis. Даже если антихристианской или антирелигиозной ее не назовешь, источники вдохновения ее лежат все же вне религиозности[646].

Если имя Михаила Скота вошло в историю, легенду и даже шотландские баллады, то о Григории Святогорце, поэте с мыса Гаргано (собственно «Святой горы»), некоторое время помнили, судя по всему, лишь в XIII столетии в его родной Апулии: две южноитальянские рукописи с глоссами тому скромное свидетельство[647]. Между тем его поэма — не только самый масштабный «шестоднев» своего времени, но и самая большая поэтическая космология XII–XIII веков. Этот факт историку культуры нельзя сбрасывать со счетов, даже если о влиянии его на потомков, по крайней мере прямом, говорить не приходится. Поэтому я подумал, что будет небесполезно сравнить его сочинение с «Введением» Михаила Скота по одному конкретному, но большому сюжету: поговорим о мировой гармонии.

Начнем с Михаила Скота. Как все средневековые авторы с энциклопедическими притязаниями, он использует понятие «гармония» в двух смыслах: как музыкальную категорию и как квинтэссенцию тех идей и образов, с помощью которых он описывает и объясняет строение вселенной[648]. Этот второй смысл, словно «живая метафора»[649], включает в себя любовь, согласие, созвучие, симпатию, союз, дружбу, иерархию, число, ритм, хорошую погоду. Историк средневековой музыки Кристиан Мейер недавно подробно анализировал вклад Михаила Скота в музыкальную теорию своего времени, показав, что он был одним из немногих «философов» (Скот называет себя кем угодно, но все же не musicus), кто действительно включил музыку в свою картину мира[650]. Я же, во многом вдохновляясь его опытом и следуя его советам, проведу более широкий семантический поиск во всем трактате.

Присутствие в астрологическом трактате двух глав, посвященных музыкальной теории, довольно необычно на фоне арабо-латинской традиции. Оно многое говорит о мысли Скота, несмотря на сомнения Мейера относительно цельности изданных им фрагментов, которые кажутся ему довольно сумбурным конспектом[651]. Шотландский магистр начинает разговор о музыке в главе «Сведения о семи сферах неба», De notitia septem orbium in celo, и переходит, со свойственной ему интеллектуальной смелостью, к главе «Сведения обо всем искусстве музыки», Notitia totius artis musice. Посмотрим, царит ли такой же беспорядок, как здесь, где гармонии место, в других главах, где гармония выступает как объяснительная «рамка».

Сознание интеллектуала XII–XIII веков напоминает шахматную доску, где рядом с белым полем всегда должно находиться черное: чтобы осмыслить гармонию, следовало сопоставить ее с чем-то негармоническим, хаотическим[652]. Так поступал Бернард Сильвестр: в его «Космографии» злая материя сопротивляется до последних страниц, пытаясь помешать даже сотворению человека. Точно так же у Скота мы найдем не только порядок, но и беспорядок, не только temperies, но и malaria, буквально «дурной воздух», не только небесную иерархию ангелов, но и антииерархию демонов, пребывающих в бездне[653]. Бог сравнивается с императором или королем, а его жилище (Сион, Святой Град, Небесный Иерусалим) — с императорским дворцом. Этот светлый дворец, «Царство небесное», Он наполнил подобными себе совершенными созданиями — ангелами. Эти «избранные воины» составили десять чинов, «истинное число неподвижности и стабильности». Они подобны пчелам в медовых сотах или косточкам граната, защищенным кожурой. Некоторые из них — десятая часть — отступили от правильного пути и пали. Треснула кожура граната, нарушилась гармония Царства. Но Царство Божие не может лишиться гармонии, совершенное число десять должно быть восстановлено[654]. Поэтому к девяти оставшимся ангельским чинам прибавился десятый чин — души избранных, праведных людей, умерших во Христе. Идея, что небесное царство пополняется и как бы реставрируется за счет праведников, не нова для христианской картины мира. Михаил Скот ссылается на арифметику, чтобы доказать, что десять есть крайнее число, присутствующее во всех больших числах[655].

В устройстве мира падение восставших стало причиной появления ада в центре земли. В результате, как это ни парадоксально, в средневековой иерархии ценностей центр земли и, следовательно, мироздания, стал средоточием абсолютного зла, по меткому выражению Артура Лавджоя, «пространство средневекового мира было в буквальном смысле слова диаволоцентричным»[656]. Такая картина предстает в XXXIV песни дантовского «Ада», и такие же представления мы видим во «Введении»[657]: из самого близкого к Богу Люцифер превратился в сквернейшего, увлек за собой ангелов «из низшего, далекого от Бога чина».

Все они потеряли благодать, которую имели от сотворения. Разделенные на три триады, как и ангелы, они получают эпитеты по степеням сравнения: злые, более злые, самые злые[658]. В отличие от ангелов, их чины лишены специальных наименований. Худшие казнятся вместе с сатаной в адском огне и в «смертоносном озере», которое Данте уже отождествлял с античным Коцитом; средние — на земле; злые, — «в воздушном и в водном элементах». «Итак, не все заблудшие ангелы мгновенно пали в Ад, некоторые остались в воздухе, некоторые — в воде, чтобы через них избранные люди получили большие заслуги и тем более славные венцы приобрели в Царстве Божием, сопротивляясь их искушениям»[659]. Вполне христианская картина: демоны нужны для того, чтобы истязать грешников, но и, как это ни парадоксально, чтобы пополнять армию святых, которые должны заполнить свободное пространство у трона Господа и сражаться против сил зла.

Таким образом, произошедшее то ли до сотворения мира, то ли в самом начале его падение ангелов и их расселение по миру, по четырем стихиям не нарушило гармоничного миропорядка. Отвечая на традиционный для Средневековья вопрос, зачем Бог создал злых ангелов, Скот утверждает, что Господь задумал «эти творения для украшения целого, подобно художнику, который смешивает черный с белым», тем прекраснее на их фоне выглядят праведники[660]. Такая теодицея не нова. Используя метафору художества, наш автор подходит к своеобразной эстетизации безобразия, и в этом он следует проблематике, важной и для его предшественников — шартрских неоплатоников и Сен-Викторской школы XII века: красота земная, видимая, воспринималась как отпечаток небесной, невидимой красоты[661]. Но она же слишком сильно привязывает нас к чувственному миру и гасит в нас стремление к совершенной красоте. Господа лучше славить в некрасивом, чем в прекрасном — таково одно из прочтений Ареопагитик, предложенное Викторинцами[662].

Этот особый эстетический настрой, как мне кажется, был свойственен не только им. Младший, но впоследствии очень влиятельный современник Фридриха II св. Бонавентура, например, соглашался, что картина может быть прекрасна, если красиво изображает уродство дьявола. Если бы фраза не была брошена почти походя в комментарии на «Сентенции» Петра Ломбардского, она могла бы развернуться в настоящий манифест. Но и без того в ней чувствуется голос эпохи[663]. Уже знакомый нам монтекассинский монах Эразм, учивший в Неаполе юного Фому Аквинского, в «Шестодневе» утверждал, что Бог сотворил тленное, corruptibilia, чтобы не слишком привязывать к нему человека, влюбленного во все преходящее, «чтобы вся любовь человеческая предназначалась Творцу, мир сделался нелюбимым»[664]. Можно было бы, что называется, списать подобную логику на «презрение к миру», если бы Эразм не был одним из первых, кто преподавал физику Аристотеля с аверроэсовским комментарием.

Следуя отрывочным сведениям из Библии, Михаил Скот помещает ад и Сатану на севере, а рай и Бога на юге. А в качестве доказательств приводятся рассказ о путешествии св. Брендана и апокрифическое очень популярное «Видение св. Павла», повествующее о путешествии апостола в загробный мир в сопровождении архангела Михаила. Он задает архангелу вопросы об устройстве ада, подобно тому, как Данте, хорошо знакомый с такого рода литературой, обращался с такими же вопросами к Вергилию. Скот, завершая рассказ о чудесах света и недрах земли, коротко останавливается на адских муках. После этого он делает неожиданный для современного читателя логический поворот: видение Павла и подобные многочисленные примеры свидетельствуют о силе Господней, величии Его творений и побуждают нас задаться вопросом о том, «что такое красота». Пассаж, который он посвящает этому вопросу, представляет собой своеобразный гимн Творению:

«Если кто спросит, что такое красота неба, мы ответим, согласно авторитету мудреца: слава звезд, лучи, расстояния, движение, разнообразие, распыленность, знамения. Что есть красота огня? Постоянное движение, форма, острота, легкость, сила света, жара, горение. Что есть красота воздуха? Разнообразие птиц, летающих туда-сюда, появление облаков, ощущение дующих ветров, приход росы, дождя, града, снега, видение молнии, рождение росы, слышание грома, вечная смена дня и ночи. Что есть красота воды? Разнообразные рыбы и все, что живет там, чему несть числа, приливы и отливы, воды чистые и мутные, пресные и соленые, стоячие и проточные. Что есть красота земли? Разнообразные травы и деревья, пыль и песок, камни и булыжники, горы и равнины. О, какие различия в листьях деревьев и трав, в цветах, стволах, коре, плодах, ароматах, ежегодном возрождении! Корни растут вниз, а стволы вверх. Велики различия между людьми: в лицах, в росте, в чувствах, в знаниях. Кто-то молод, кто-то стар, кто-то мал ростом, кто-то — велик, кто-то толстый, кто-то худой, кто-то силен, кто-то слаб, кто-то здоров, кто-то болен, кто-то горбатый, кто-то хромой, кто-то слеп, кто-то сирота, кто-то богат, кто-то беден, кто-то мудрый, кто-то глупый, кто-то мастер, кто-то поденщик, кто-то господин, кто-то слуга; одни смеются, другие плачут, здесь один родился, а там кто-то умер. Одни живут в поместье, другие — в замке, одни в городе, другие в горах, иные же — на равнине. Сколь различны между собою по форме, природе и особенностям виды животных! Сколько людей произошло от одного человека! Сколько книг написано на алфавитах, произошедших из одного алфавита! Из одного слова — сколько слов возникает! Из одного пламени — сколько свеч можно зажечь! Все это и многое другое показывает великую силу Бога»[665].

Этот замечательный текст заставляет вспомнить знаменитые «хвалы» Франциска Ассизского, написанные подвижником на умбрийском диалекте около 1220 года. Михаил Скот перечислил здесь фактически все, о чем он говорил в «Книге о частностях», и многое из того, что присутствует в дошедших до нас частях «Введения». Между мироощущением знаменитого святого и картиной мира астролога Фридриха II, несомненно, есть точки соприкосновения[666]. Являя совершенство и всемогущество Творца, красота обнимает собой все мироздание и проецируется на человека и общество. Поскольку этот текст находится в самом конце «Книги о частностях», его следует воспринимать как своего рода манифест, обращенный к Фридриху II, упоминаемому на той же странице, перед explicit. Исследователь природы, которым хотел быть император, призван любить все ее проявления, как прекрасные, так и те, которые кажутся уродливыми.

В мире все упорядочено, все имеет свое назначение, хотя и не дано человеку познать последние причины природных вещей, как «не пристало слуге знать все тайны своего господина, но господин повелевает, а слуга подчиняется»[667]. В этой изящной фразе Михаил Скот провел параллель между Богом и познающим человеком, с одной стороны, и императором и его придворным астрологом — с другой. Такое эстетическое мировидение объединяет ученого шотландца не только с «простачком» из Ассизи, но и с Отцами. Очевидна не только мировоззренческая, но и стилистическая общность между приведенным пассажем и подобным же всеобъемлющим гимном Творению в самом конце трактата Августина «О Граде Божием», написанном в начале V века[668]. В середине XI века св. Петр Дамиани, великий писатель и великий аскет, описывает чудеса Творения с не меньшим мастерством и не меньшим восторгом. Но все эти чудеса для него — знак немощи человеческого разума перед лицом Чуда, сотворенного всесильным Богом. С точки зрения теории и практики познания его вряд ли можно числить среди предшественников нашего астролога[669].

Перед нами ход мысли, в какой-то степени укорененный в христианской традиции, но Михаил Скот воспользовался ей для формирования «астрологического типа мышления» (Болль). Из переведенного на латынь аль-Кинди он мог узнать, что, «если кому-то дано будет понять в целостности небесную гармонию, он в совершенстве познает, как следствие через причину, мир элементов со всеми его составляющими во всяком месте и во всякое время. …Кто знаком с небесной гармонией, тот знает и прошлое, и настоящее, и будущее. И наоборот: полное знание отдельного явления мира сего подобно зерцалу представит все совершенство небесной гармонии, ибо всякая вещь мира сего есть пример всеобщей гармонии»[670]. Михаил Скот метит так же высоко: он использует ту же терминологию, чтобы объяснить все связи и все различия, дружбу и вражду между творениями, в эмпирее, на земле, в преисподней, от ангела до последней блохи. Он не забывает периодически напоминать об отличии natura naturans от natura naturata, т. е. природы порождающей и порожденной, вечной и преходящей[671]. На самом деле он сводит их так же легко и непринужденно, как в рамках литературной фикции это делал в свое время Бернард Сильвестр. Не останавливаясь сейчас на астрологии, посмотрим, как Скот излагает учение о стихиях. Попробую пересказать близко к тексту, сохраняя стиль автора.

Все в этом мире состоит из земли, воды, воздуха и огня. Они же являются основой четырех соков человеческого тела: флегмы, крови, черной и желтой желчи. Каждый элемент обладает двумя качествами: огонь — горячий и сухой, воздух — горячий и влажный, вода — холодная и влажная, земля — холодная и сухая. Они связаны друг с другом одновременно узами вражды и дружбы. До того, как элементы были распределены в творениях, они представляли собой первобытный хаос или первозданную материю (yle), которая бурлила, словно молодое вино при брожении. Господь придал этому брожению должный порядок. Чем выше элемент, чем ближе он к небесной тверди, тем он «легче, разреженнее, чище». Земля же, «тяжелая, косная, неподвижная», оказывается «как бы осадком остальных, подобно осадку вина в винной бочке или отстою оливкового масла». Творение элементов и их распределение в мире сравнивается с тем, как домохозяйка метет мусор с балкона. Поскольку в мусоре попадаются разные предметы — одни тяжелее (камни), другие легче (перья), — они летят по улице и с разной скоростью падают на землю. «То же можно сказать об элементах, выведенных из девятого неба при творении». Связь элементов со всем мирозданием выражена в схеме, куда включены времена года, месяцы, знаки зодиака, точки солнцестояния и равноденствия, ветры, телесные соки и основные качества[672] (рис. 22).

Тривиальная образность, на первый взгляд, подвергает акт Творения чуть ли не карнавальной травестии. Однако не следует забывать, что мы найдем ее и у шартрцев и даже у Отцов. Творец у Скота все же не всемогущий дворник, а Мастер, artifex. Но пишет Скот для «простецов» и, как видно, эта адресация дает ему свободу, которую поэту давал метр. Кроме того, его склонность к классификации, унаследованная, прежде всего, от Гильома Коншского, позволяла ему легко соотнести земной и небесный миры в едином «хронотопе» с помощью схемы.

Рис. 22. Михаил Скот. Книга о частностях. Схема соотношения элементов из рукописи первой половины XIV в. Оксфорд. Бодлианская библиотека. Canon. Misc. 555. Л. 16v. Расшифровка О. С. Воскобойникова

Мы рассмотрели невидимый мир Бога, ангелов и демонов, неразрывно связанный с мировой гармонией. Создается ощущение, что Михаил Скот стремился не только описать эту гармонию, но и приручить всеми доступными дозволенными и недозволенными средствами. Обратимся теперь к той картине видимого чувственным зрением звездного неба, которую западное Средневековье унаследовало от Античности и арабских астрономов и которая в достаточно полной форме отразилась в сочинении Михаила Скота.

Слово небо (celum) в «Книге о частностях» производится от глагола «скрывать» (celare), поскольку в нем, будто в сосуде, скрываются многочисленные тайны, на нем закреплены созвездия и ниже — планеты. «Небо — круглая, вращающаяся, светящаяся, пламенная, вечно двигающаяся, удивительно украшенная сущность»[719]. Выделяются девять небес или небесных сфер, каждая из которых получает свое название: herius, lecherius, hytherius, leotherius, balcherius, licheus, notheus, sydereus, cappa, sedes dei. В данном случае у Михаила Скота наблюдается противоречие, поскольку он называет десять небес, но тут же пишет, что восьмое небо («звездное», sydereus, или cappa?) имеет несколько наименований, в том числе «небесная твердь», «круг зодиака», который отделяет верхние воды от нижних. Холодные верхние воды служат для того, чтобы охлаждать жар, возникающий в результате стремительного движения небесной тверди[720]. Девятым же (не десятым, как в списке!) он называет обитель Бога, о котором говорить отказывается[721]. Скорее всего «каппа» должна была восприниматься как прослойка между небесной твердью и сферой божества, называемая также кристаллическим небом (celum cristallinum).

В первой дистинкции «Введения» небо сопоставляется с возвышенностью (celum — celsitudo), «подобно гранату скрывающей от нас зерна в их ложбинках». Оно так высоко над землей, что ни люди, ни злые духи ничем не могут ему навредить. Глава о небе начинается здесь с рассуждения о круговом движении, которое, согласно аристотелевской физике, важнее и первичнее движения линейного, случайного. Круговое движение подобает «простым телам», т. е. небесным[722].

К небесному миру, к телам, подверженным движению, применимы понятия «правое» и «левое». Естественное, т. е. круговое движение начинается либо слева, либо справа, либо снизу, либо сверху. Движение звезд начинается справа, сверху, над землей. Левая же часть небосвода находится под землей, и находящиеся на ней звезды не видны в силу шарообразности земли[723]. Семь планет бегут по кругу с востока на запад, склоняясь к югу, «по своим провинциям, называемым планетными сферами, форму которых можно представить себе по кружкам на луковице»[724]. Такая «луковица» нарисована самим Михаилом Скотом. На ней изображены четыре элемента и находящиеся в пятом элементе — эфире — семь сфер, удаляющиеся от земли в следующем порядке: Луна, Меркурий, Венера, Солнце, Марс, Юпитер, Сатурн[725].

В самом общем виде движение планет и небосвода по отношению друг к другу можно представить так: 12 знаков зодиака движутся справа налево, а планеты — слева направо. Истинность этого доказывается на опыте: это очевидно для взгляда в латинском и арабском письме. Арабы намеренно пишут и читают по ходу небесной тверди, а латиняне — по ходу планет, так же как и геоманты, протыкающие свои изображения слева направо[726].

Несмотря на некоторую неточность в определении геомантии, очевидно, что космология имела для Скота, прежде всего, практическое астрологическое значение[727]. Однако для того, чтобы правильно понимать значение положения планеты в том или ином созвездии, в разных точках неба, обозначаемых градусами, необходимо было хорошо ориентироваться в звездной карте, уметь работать с астролябией и квадрантом. Поэтому он уделяет большое внимание таким астрономическим вычислениям. Он опирается при этом на «Альмагест», на Альпетрагия, «Теорию планет»[728].

В геоцентрической системе одна из основных проблем состояла в том, чтобы найти закономерность в беспорядочном беге планет, объяснить видимое изменение их расстояния от наблюдателя. Эта проблема решалась в «Альмагесте», а возможно, уже со времен Гиппарха (II в. до н. э.), с помощью теории эпициклов и эксцентров (или эксцентриков)[729]. Планеты вращаются вокруг земли, но центры их орбит смещены от центра земли, поэтому иногда они находятся на максимально близком расстоянии (перигей), иногда — на максимально отдаленном (апогей). Такие орбиты были названы Гиппархом «эксцентрами». Птолемей добавил к этой картине мира учение об эпициклах: по большой окружности — деференту — вокруг земли движется не сама планета, а центр другой окружности, по которой уже обращается сама планета. Эта малая окружность называется эпициклом. Количество таких «колес» можно было увеличивать, достигая при этом довольно высокой точности измерений небесных координат, что обеспечило авторитетность написанного около 150 года н. э. «Альмагеста» на пятнадцать веков. Птолемею принадлежит и изобретение армиллярной сферы, астролябии и квадранта, хорошо известных в Толедо. Об их применении Михаил Скот подробно рассказывает[730].

Но «Альмагест» основан на вычислениях и чертежах, (его первоначальное название «Математическое сочинение в 13 книгах». Чтобы строить на нем картину мира (которую мы иной раз слишком легко называем «птолемеевской»), необходима была работа не только профессионального переводчика, но и толкователей, способных кратко и доходчиво изложить основные идеи и методы измерения, предложенные Птолемеем. Эту работу и выполнил в конце XII века в Толедо Герард Кремонский. Он знал, что его слушатели и читатели почти не знакомы с лексикой античной астрономии, поэтому такие термины, как «эксцентр» и «эпицикл» он передает описательно: соответственно «круг выступающего центра» и «круг вращения, или малый круг». Эта дидактическая аккуратность полностью соблюдена и Михаилом Скотом[731]. Он сыграл важную роль в популяризации идей, поколением раньше введенных толедскими переводчиками в оборот западноевропейской науки.

Михаил Скот, как и другие мыслители его времени, унаследовал от Античности одушевленную картину мира, все части которого были наделены природными качествами. Это касается в первую очередь планет и знаков зодиака. «Всякое небесное тело обладает своей природой и собственным простым, а не составным свойством»[732]. Это фундаментальное для Скота определение, которым небесные тела отделялись от мира составных элементов (elementata, composita), с одной стороны, и сопоставлялись с нематериальным ангельским миром — с другой. В этом для него была глубинная основа возможности христианизации античного космоса. Ближе всего небесные тела к огненной природе, продолжает он, поскольку находятся в непосредственной близости к сфере огня, который также легок и подвижен, как они. Говорят также, что луна принадлежит воде, солнце — огню. Элементам свойственно изменяться: огонь при расширении превращается в воздух. Так, солнце и луна изменяются в зависимости от смешения элементов. Огонь, принадлежащий солнцу, питается от воды, сдерживающей его жар. Присутствие воды в солнце можно видеть по изменению его цвета или света: когда оно белое, то земля почти не получает от него тепла. Вполне вероятно, что такое наблюдение было связано с каким-то типом высокоатмосферной облачности, которую наблюдатель (отнюдь не обязательно Михаил Скот) не смог различить.

Нельзя сказать, что какая-то планета холодная, или легкая, или горячая, потому что в таком случае она оказалась бы подвластной законам элементарного мира. Звезда — субстанция духовная, круглая, сферическая, вращающаяся, скоростная, действующая и претерпевающая то, что подвластно научному анализу. Но как бы быстро ни двигалось любое небесное тело, оно идет медленнее чем само небо: все равно что сравнивать бег семи муравьев против вращения мельничного колеса[733]. Скот различает разные небесные тела: astra, sidera, stelle, planete, ymagines. В выделении их качеств в разных частях «Введения» не всегда наблюдается последовательность. Так, большой раздел посвящен описанию материальных и моральных свойств планет. К ним причисляется в том числе и Дракон, лежащий между двумя Медведицами. Хотя он, по мнению Скота, не является ни планетой, ни звездой, ни созвездием, а лишь «некоей небесной сущностью», но обладает многими качествами планет и имеет свое астрологическое значение для земной жизни[734].

Говорится также о появляющихся в ясную ночь падающих звездах, точнее о тех, которые «расхожее мнение» считает таковыми. На самом деле, пишет Михаил Скот, «пары, поднимающиеся наверх, воспламеняются от верхнего зноя и под давлением ветров падают наподобие зажженных факелов с огненными искрящимися хвостами». От них, кажется, отличаются «огоньки», несущиеся ввысь в «чистейшем воздухе», которые также принимают за падающие звезды, но они имеют свое собственное наименование: asub. Звезды неподвижны, «словно гвозди в стене», поскольку поначалу мы не замечаем их перемещения по небосклону, хотя эти перемещения можно измерить в градусах[735].

В «Книге о частностях» Скот вслед за Августином задается вопросом, есть ли у звезд душа, управляет ли ими кто-то, живут ли они подобно животным и людям, ведь не может быть движения без души как начала всякой жизни. Ответ на этот вопрос не прост, отвечает сам себе Михаил Скот, предлагая целый каскад библейских цитат. «Небесные круги или сферы и звезды имеют каждый собственную интеллектуальную душу, с помощью которой они зрят своего благородного творца, всегда помышляя о выполнении той службы, которую он поручил им в начале». Богословам оставляется для решения вопрос о том, воскреснут ли эти «интеллектуальные души» при звуке трубы подобно «душам разумным». У этих духовных субстанций есть «руководители» (rectores). Это могут быть духи, могут быть души, ангелы, ветры или иные какие-то силы, скрытые от нас, подобные той неведомой силе, что притягивает к магниту металл. Но кто «субстанциально» движет его, а, следовательно и звезды, на этот вопрос у автора ответа нет[736].

Перед нами одушевленное небо, подчиненное не только природным законам вечного движения, но и непостижимым для астролога божественным установлениям. Хотя с помощью унаследованных от древних и от мусульман методов арифметики и геометрии, начатков астрономического наблюдения с использованием астролябии и квадранта возможно практическое применение астрономических знаний для ответов на повседневные вопросы, главные причины движения и жизни небесных сфер остаются скрытыми от ума христианского мыслителя XIII века. Он не знает, воскреснут ли для вечной жизни одухотворенные звезды в день Страшного суда вместе с телами праведников и какая именно сила ими движет[737].

У Михаила Скота нет ответа на вопрос, какая именно сила движет небесными телами[738].

Для того, чтобы со всей полнотой выявить представления шотландского мыслителя о небе, следует остановиться на таком важном для него понятии, как ymagines celi. Уже обращалось внимание на то, какую роль в содержании «Введения» играют разного рода схемы, иллюстрирующие сложные структуры мироздания или движение планет. Термин imago часто встречается в разных значениях. В одних случаях имеются в виду разного рода изображения из воска и иных материалов (imagines characterae), используемые для гадания. В других они связывают друг с другом божественную и тварную природы: вторая является образом, подобием, отпечатком первой. Воск и печать служили удобной метафорой[739]. Иногда imago следует сопоставлять с такими понятиями, как «знак», signum. Все богатство смысловых оттенков, которые Михаил Скот вкладывал в ymagines celi, следует учитывать, когда мы переводим это словосочетание как «созвездия».

Сразу за «Теорией планет» в мюнхенской рукописи следует большой раздел, посвященный созвездиям и планетам и украшенный многочисленными миниатюрами[740]. Он начинается с главы о расположении неподвижных звезд и 48 созвездий: «Древние философы на основании многих опытов знали, что на небе — как в нижнем полушарии, так и в верхнем — в определенном порядке расположены звезды. Благодаря этому оно выглядит драгоценным и прекрасным, подобно хорошо сшитой и отороченной драгоценными камнями одежде. И хотя звезды на небе кажутся разбросанными, будто семена, они учреждены лучше, чем думают и видят простецы. Словно точки или огранки драгоценных камней, они указывают нам 12 небесных знаков и 48 созвездий, которые мудрецы познали взглядом и умом»[741]. Чуть ниже Скот поясняет, что 12 знаков зодиака включены им в 48 созвездий. Но, что особенно для нас важно и в чем состоит его авторская оригинальность, он говорит о том, что этот рассказ был бы слишком темным и непонятным, если бы все названные далее созвездия были лишены подспорья в виде изображений, которые автор хочет выполнить сам, согласно тому, как это делали до него в своих книгах «иные мудрецы»[742].

Михаил Скот четко говорит о своем намерении выразить красоту звездного неба, «каким оно является в ясную ночь», с помощью изображений. Значит, «Введение» изначально задумывалось иллюстрированным. К счастью, иллюстративный ряд, созданный Михаилом Скотом, дошел до нас почти полностью. Причем именно эта часть наиболее часто копировалась в последующие века, циркулировала как «Книга о знаках», Liber de signis, оказала влияние на астральную иконографию в первопечатных изданиях и других авторов, древних и новых, известна в нескольких десятках рукописей и недавно критически издана[743]. Сконцентрируем наше внимание на самой ранней и наиболее интересной из них — известной нам мюнхенской Clm 10268.

Стиль миниатюр мюнхенской рукописи подсказывает, что они созданы в Падуе под влиянием художественной манеры Джотто в капелле Скровеньи, в 1330–1340 годах для короля Кипра Гуго IV Лузиньяна, о чем свидетельствует его герб на первом развороте наряду со сценой посвящения[744]. Несмотря на столетний разрыв, иконографическая программа, похоже, следует замыслу Михаила Скота, а тот вдохновлялся «Явлениями» Арата Солийского в латинском переводе Германика Цезаря, выполненного в I веке н. э.[745] В большинстве средневековых рукописей «Аратеи», в той или иной степени близких к античной иконографии, очертания созвездий схожи с реальными, что и делало из этой красивой поэмы предшественника современного звездного атласа, в отличие от того же Фендула, о котором мы толковали выше. В одной из дошедших до нас иллюстрированных и версий «Аратеи», созданной в XII веке на основании какого-то списка каролингского времени, даже периодически видят непосредственный источник Михаила Скота[746]. Скот и Фридрих II, если рукопись находилась в Монтекассино, как предполагается, могли оценить ее эстетические и познавательные достоинства. Стихи в ней сопровождаются прозаическими глоссами (так называемыми Глоссами Строцци), в которых разъясняется суть мифов и даются дополнительные сведения о расположении звезд в созвездиях. Этим глоссам текст «Введения» следует почти дословно, что не уберегло его от ошибок[747].

Из 48 созвездий, пишет Скот, 36 соотносятся со знаками зодиака, они вращаются вместе с небом и появляются не все одновременно, но в зависимости от времени года[748]. В отличие от Фендула он не включает их в строгую систему деканов, а рассматривает каждое в отдельности. Мифология тоже волнует его минимально, причем как в форме рассказа, так и иконографически[749]. Это может быть связано с тем представлением о «новом астрологе», которое он постепенно выработал для себя, старался воплотить и передать в своем сочинении. Для него важнее то, что под звездным небом живут «ангельские духи», которые являются людям в виде человечков, животных, птиц, когда их призывают маги. Эти злые духи ведут постоянную войну против людей. Поэтому и следует описать и изобразить сначала всю карту звездного неба, а потом все imagines по отдельности.

Далее следуют изображения и описания созвездий и входящих в них звезд. Лишь некоторые из них называются, например, Сириус (альфа Большого Пса), самая яркая звезда небосвода. Созвездие Волопаса смешивается с его самой яркой звездой — Арктуром. Несмотря на несомненное знакомство с арабской астрономической литературой, у него почти не фигурируют арабские названия звезд, которые позднее утвердились в астрономии[750]. Альголь, точнее, Раш аль-Гуль, «голова демона», как окрестили арабские астрономы голову Горгоны в руках Персея, у Михаила Скота ассоциируется со всем созвездием, называемым также виконт, хотя с содержанием мифа автор был знаком[751].

Миф об Андромеде, видимо, показался шотландцу скучноватым и он наделил его новыми деталями: «Андромеда была дочерью Кефея и Кассиопеи. Поскольку девушка была очень красива, Юпитер сказал, что она очень сластолюбива и что ее нужно отдать на съедение киту. Ее привязали к ветвям дубов меж двух гор. Персей нашел и спас ее, а она, полюбив его, навсегда отказалась видеть родителей или другого мужчину, и тот на радостях увез ее в Аргос. Поскольку она вся внутри пылала, ее изображают сверху женщиной, а ниже пупка — мужчиной. Женщина частично была одета, частично — нага, чтобы обозначить этот факт»[752]. Художник последовал этому странному рассказу (илл. 23). Во всей прежней традиции миниатюристы изображали обнаженной женскую грудь и стыдливо прикрытой — всю нижнюю часть тела. В мюнхенской рукописи Андромеда висит прикованной между двух деревьев, растрепанные волосы и платье указывают на женский пол, но ниже пупка платье раскрывается, чтобы продемонстрировать принадлежность к полу, обретенному из-за страсти[753]. Что заставило шотландца превратить ни в чем не повинную Андромеду в похотливого гермафродита, наполовину сменившего пол, остается загадкой. Но фантазия прижилась и пришлась по вкусу читателям и зрителям XVI века, охочим до всевозможных странностей, в том числе эротического толка.

Изображения созвездий довольно близко следуют тексту Михаила Скота, который, как мы видим, не полностью игнорирует классическую мифологию, но модернизирует ее на свой лад. Понятно, что родившийся под созвездием Андромеды подвергнется серьезным опасностям и будет отличаться сластолюбием, о чем говорит астрологическая глосса на полях. Млечный путь он называет также галактикой и ассоциирует с Полуденным бесом, demon meridianus, упоминаемым в одном из псалмов (илл. 24). Библейское название Млечного Пути объясняется тем, что в нем правят мудрые духи, которых следует бояться. Именно поэтому, мол, Давид и молил уберечь его от полуденного беса[754]. Это две летящие фигуры женщины и мужчины, который держит в руках «ма́ндорлу» (миндалевидный овал), окаймленную звездами, в центре которой написано: «Небесный круг, называемый галаксией», circulus celestis qui dicitur galaxia. Такой иконографический тип встречается до мюнхенской рукописи лишь в монтекассинской «Аратее». Его происхождение неясно. Возможно, истоки следует искать в древнеримском символизме: на млечном пути отдыхали души героев во время их путешествия по небу. В таком случае фигуру, держащую мандорлу, следует трактовать как гения, сопровождающего души, а женскую фигуру как олицетворение скорби[755].

Для правильного толкования миниатюр следует учитывать не только формальное соответствие их тексту, зависимость от модели и степень новаторства, но и их расположение на странице. Это позволяет предположить, какую роль они играли для автора и как могли восприниматься читателем. В мюнхенской рукописи миниатюры лишены каких-либо рамок, текст, как маргинальный, так и основной, обрамляет их, составляя с ними неразрывное целое. Это хорошо видно на листе, где изображены пять планет (илл. 25). Они расположены в шахматном порядке, как в ранних «Аратеях», в том числе в рукописи из Мадридской библиотеки. Но планеты изображены здесь по пояс, вся квадратная миниатюра полностью отделена от текста. В мюнхенской же рукописи в середине листа мы видим Венеру, нюхающую цветок, а по углам другие планеты. Изображения Сатурна, Юпитера и Марса фактически вклиниваются в сопроводительные тексты, описывающие их атрибуты и астрологические качества, схожие с теми, которые мы знаем по рукописи Георгия Фендула. Каждая планета одета по-своему, как бы являя принадлежность к разным общественным статусам: Юпитер — судья, Марс — тяжело вооруженный рыцарь, Меркурий — епископ, Сатурн — воин, но с крестьянской косой, ибо перед нами покровитель сельского хозяйства, вечно воюющий с Юпитером и Марсом. Наконец, Венера предстает в роскошном одеянии знатной дамы. Во «Введении» и в других астрологических сочинениях много писалось о таком «социальном» содержании астрологии: у каждой профессии и прослойки общества были свои покровители. Рассматриваемая миниатюра должна была подчеркивать, что законам этой науки подвластны все без исключения.

Михаил Скот ссылается на изображения и настойчиво называет созвездия imagines или signa, хотя не менее употребительными в то время были слова constellationes и sydera. Очевидны и отличия образного звездного мира Скота от иконографии Георгия Фендула. Если у последнего изображения превалируют над текстом, то у Скота они говорят только внутри текста, только как визуальное подспорье. Можно представить себе, что, пользуясь «Введением», император или кто-то из его окружения мог с умом использовать «опасные» изображения созвездий в книге Фендула.

Наверное, относительно Михаила Скота рано говорить о настоящей науке «астрологических образов», распространившейся в интеллектуальных кругах Запада в последние столетия Средневековья. Однако «Зерцало астрономии», важнейший памятник этого учения, был создан всего через несколько лет[756]. Не думаю, что шотландский астролог случайно предпочел термин imago. Его видение мира сфер формировалось через чтение текстов, через созерцание античной и арабской астральной иконографии, но и через размышления над совсем не созерцательным, а практическим значением небесных образов. Уделяя им большое внимание во «Введении», он хотел передать свои размышления ученикам и императору.

Скот прибегал к дидактике, задуманной, возможно, самим государем, заказавшим книгу, написанную «легко», leviter. Император, знакомый и с античной научной литературой, сам уже в те годы собирал материал для «Книги об искусстве соколиной охоты», а Михаил Скот ему в этом помогал[757]. Оба хорошо понимали значение иллюстраций для увеличения наглядности предметов, сложных для понимания. Эти изображения, кочевавшие от рукописи к рукописи, из одной художественной традиции в другую, развивались не только в связи с научными текстами и идеями, но и по своим собственным законам. В этом взаимовлиянии искусства и интеллектуальной традиции происходило становление новой картины мира, наполненного одушевленными существами, вышедшими из античных мифов, но получавшими все новые атрибуты, человеческие качества, функции в небесной и земной жизни.

Божественный мир ангелов и небесные сферы неразрывными узами связаны с миром подлунным, состоящим из четырех элементов, изображавшихся на схемах в виде шарообразной земли, окруженной сферами воды, воздуха и огня. За ними же следовали собственно «небеса» надлунного мира, начиная с лунного круга. Как и для всякого христианина, для Михаила Скота мир небесных светил тварный и, следовательно, включен в эсхатологию, погибнет в день Страшного суда. Но в той картине, которая вырисовывается из «Введения», тление, изменение, старение почти не находят места.

Вторя традиционному мнению, Скот пишет: «Мы знаем, что мир стареет и не пребывает в одном состоянии. В истинности этого мы ежедневно убеждаемся на примере вещей высших и низших, видя в них великие изменения, иногда медленные, иногда скорые». До грехопадения Адама элементы были чище, планеты светили ярче[758]. Сей мир, hic mundus, в котором все подвержено становлению, смешению, распаду и гибели, — это всегда подлунный материальный мир четырех элементов, мир дольний. Его отмежевание от горнего мира, пребывающего в эфире, выражено у Скота гораздо слабее, чем зависимость, видимая уже в том, что весь материал о двух мирах подается смешанно, зачастую в одном абзаце. И все же фундаментальные различия, лежащие глубже, чем настойчивые повторения о слиянии небесного и земного, заставляют рассматривать порознь явления, происходящие внутри элементов и вне их.

Все вещи состоят из земли, воды, воздуха и огня. Они же являются основой четырех соков человеческого тела: флегмы, крови, черной и желтой желчи. Каждый элемент обладает двумя качествами: огонь — горячий и сухой, воздух — горячий и влажный, вода — холодная и влажная, земля — холодная и сухая. Они связаны друг с другом одновременно узами вражды и дружбы. До того, как элементы были распределены по творениям, они представляли собой первобытный хаос или первозданную материю (yle), которая бурлила, словно молодое вино при брожении. Господь распределил все по порядку. Чем выше элемент, чем ближе он к небесной тверди, тем он «легче, разреженнее, чище». Земля же оказывается «как бы осадком остальных, подобно осадку вина в винной бочке или отстою оливкового масла». Творение элементов и их распределение в мире сравнивается с тем, как домохозяйка подметает мусор и сбрасывает его с балкона. Поскольку в мусоре разные предметы попадаются — одни тяжелее (камни), другие легче (перья), — они летят по улице и с разной скоростью падают на землю. «То же можно сказать об элементах, выведенных из девятого неба при творении»[759]. Связь элементов со всем мирозданием выражена в схеме, куда включены времена года, месяцы, знаки зодиака, точки солнцестояния и равноденствия, ветры, телесные соки и основные качества.

Такое комплексное понимание природы не следует считать новшеством для Средневековья. В задачу Михаила Скота входила христианизация учения об элементах и качествах. Этому служило и фундаментальное разделение божественной (ангельской) и человеческой природы, о которой он говорит в прологе. Божественная природа — небесная, вечная, нетленная, находится в верхнем мире; человеческая, т. е. элементарная природа вечна и тленна, находится внизу[760]. Человеческая природа (humana natura) связывается с понятиями humus (земля) и humor (влага, телесный сок), а также с глаголами humeo (быть или становиться влажным) и humo (хоронить в землю). Так человеческая, элементарная или «мировая» природа (mundialis natura) соотносится прежде всего с землей, низшим из элементов, и одновременно с четырьмя соками, на знании которых строились представления о человеческом теле и медицина. На их гармоничном сочетании основано здоровье человека.

Подвижная элементарная природа берет свое начало от неподвижной. Четыре качества — холод, тепло, влага и сухость — делятся на две группы: активные, тепло и холод, и пассивные, влагу и сухость. Человеческое тело, как и весь подлунный мир, состоит из противоположных качеств элементов[761]. Когда на небе в разных точках неба появляются предзнаменования, signa, стихии теряют равновесие, наступает distemperantia elementorum и, как результат, гибель людей, быков и т. п.[762]

В распоряжении Михаила Скота не было четкого учения об элементах, унаследованного от античных мыслителей. Был комплекс идей и текстов, в Южной Италии представленный прежде всего в доступных сочинениях Аристотеля и в многочисленных комментариях на Гиппократовский корпус, создававшихся в Салерно. Наиболее глубокое объяснение множественности явлений природы через смешение элементов, их основные и случайне качества и свойства Михаил Скот мог найти в «Книжке о смешении элементов» Урсона Салернского, написанной, видимо, в конце XII века. В ней, в частности, проводится деление качеств на активные и пассивные, в результате чего сами элементы приобретают эти характеристики[763].

В античную схему элементов, своими кругами как бы следующих ритму небесных сфер, Ветхий Завет привнес важное новшество, которое нужно было каким-то образом с этой схемой согласовать: «И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды. И создал Бог твердь; и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью» (Быт. 1, 6–7). В аристотелевской системе существование таких наднебесных вод было неприемлемо. Но уже Амвросий Медиоланский в IV веке разъяснял, что их целью было охлаждение небесной оси, раскаляющейся от стремительного вращения. Этому распространенному мнению вторит и Михаил Скот, подразделяя воды на нижние — «женственные», порождающие рыб и рептилий, и высшие — «мужественные»[764]. Такого абстрактного определения ему недостаточно, поэтому он использует, как ему это свойственно, и более наглядный образ: «Земля закреплена в середине большой небесной сферы над водами и посреди вод, будто яичный желток в белке»[765]. Средневековому человеку такое противоречие (над водами и посреди вод) обычно не представлялось неразрешимым, хотя сомнения высказывались — и довольно громко[766]. Природа небесной воды, отделенной от полагающегося этому элементу места, могла восприниматься как внеэлементарная, ведь она находилась выше небесной тверди — в кристаллическом небе.

Поскольку элементы отличаются по плотности и весу, они взаимопроникаемы. Самый легкий из них, огонь, проникает во все элементы. Воздух проникает вглубь земли и воды и дает основу жизни: без него ни рыбы в воде, ни черви в земле или в деревьях, ни прожилки листьев и травы не могли бы дышать. Благодаря этому взаимопроникновению происходит видоизменение элементов, самих по себе простых и невидимых, в более сложные и видимые вещи, подверженные рождению и уничтожению. В особенностях конкретных вещей можно различить воздействие (effectus) входящих в него элементов. Живые существа, обитающие в определенном элементе, приобретают его качества: птицы — воздуха, рыбы — воды, люди и кроты — земли, саламандра — огня[767]. Здесь Михаил Скот делает интересное наблюдение над качествами животных, особенно птиц, в связи с «элементом», в котором они живут, или, как мы бы сегодня сказали, с их средой обитания: некоторые птицы полностью принадлежат воздуху и не любят ходить по земле, хотя имеют лапки (соколы и ласточки), другие селятся на воде и хорошо себя в ней чувствуют, третьи селятся и питаются на земле[768]. Такие предположения могли найти живой отклик у автора «Книги об искусстве соколиной охоты».

Важную роль в жизни подлунного мира занимают ветры. Их направления и названия совпадают с частями света. В то же время они как бы соединяют небо и землю, поскольку, для Михаила Скота вслед за Аристотелем, это сухой пар, похожий на дым, происходящий из земли и воды. Земля, похожая на губку по своей структуре, лежит ниже всех остальных элементов и находится под их давлением. От этого давления, а также «от первопричины, т. е. от движения звездных сфер» и происходят все естественные движения «низших вещей» в подлунном мире[769]. 16 ветров подразделяются на основные или «кардинальные» (cardinales) по четырем сторонам света — cardines mundi, и боковые или вторичные (secundarii), среди них четыре «бастарда», в которых обитают «адские духи», устраивающие ураганы, бури на море и чинящие всевозможные бедствия людям[770]. «Кардинальные» ветры дуют каждый в свое время года, оказывают определенное воздействие на природу, человеческое тело и разум. Как и всякому элементу или времени года, ветрам присущи некоторые из упомянутых выше основных качеств. Главное, как и всему мирозданию, ветрам присущ порядок (ordo), в который включены и «беспорядочные» бастарды: на соответствующей схеме они изображены в виде четырех сегментов в центральном круге и обозначены как ventus bastardus irregularis[771] (рис. 23).

Рис. 23. Михаил Скот. Книга о частностях. Схема ветров из рукописи первой половины XIV в. Оксфорд. Бодлианская библиотека. Canon. Misc. 555. Л. 27r. Расшифровка О. С. Воскобойникова

Пролог к «Мельфийским конституциям», уже обсуждавшийся в связи с различными философскими проблемами, представлял светское государство, власть князей как следствие грехопадения Адама и Евы. В этом Фридрих II следовал традиционному учению, восходившему к Августину и неразрывно связанному с христианской антропологией в целом.

В центре размышлений законодателя стоит образ человека. Он сумел в удивительно лаконичной форме воплотить суть библейского учения о достоинстве человека, изложенного в Книге Бытия и в Псалтири, осмыслявшегося на протяжении столетий. Созданный из праха, но все же образ Божий, он лишь чуть ниже ангелов (Пс. 8:6). Человек в руках Бога, словно глина в руке гончара, говорит Исайя (Ис. 45:9), в этом он просто принадлежит миру вещей. Но его душа «вдохнута» в Адама, дуновение Божие присутствует в нем, тем самым изымая его из ряда вещей, делая участником равноправного диалога с Богом[811]. История падшего человека, наследника Адама — всемирная драма, в которой царский сын терпит неподобающий своему сану позор[812]. Подобно тому, как вочеловечение Бога было средством «врачевания», средневековый государь призван «отдать отчет за вверенные ему владения», «заботиться о правосудии и создавать законы». Светский государь одновременно слуга и отец правосудия. Его задача — восстановить в человеке тот божественный образ, который был помрачен последствиями греха.

Можно подумать, что в этом христианском толковании места человека в мире и роли монарха нет ничего оригинального для Средневековья[813]. Разве на много веков раньше, в «Салической правде», Меровинги не ссылались на свою христианскую миссию, когда решили записать правовые нормы франков и тем превратить обычай в закон? Однако интеллектуальный климат Европы XIII века несравним с ситуацией VI–VIII веков. И даже лаконичный, но идеологически важный и очень насыщенный идеями текст пролога «Мельфийских конституций» свидетельствует об этом. Использование научной лексики было, несомненно, следствием присутствия среди правящей элиты крупных ученых, оно было интеллектуальным и политическим манифестом. Наука и право были делом единого, скорее всего довольно узкого, хотя и открытого для внешних контактов круга людей, сформировавшегося вокруг императора. Но о науке чуть позже. Вернемся к «Мельфийским конституциям» и достоинству человека.

Статьи II 32 и II 33 отменяют на территории Сицилийского королевства традиционный для средневековой Европы божий суд, т. е. поединки, дожившие до начала XX века в форме дуэлей (duellum). Рациональное мышление законодателя было возмущено тем, что это «гадание», противоречащее природе, общему праву и принципам справедливости, до сих пор имеет правовую силу среди «франков» (т. е. жителей Западной Европы)[814]. Вместо поединка в качестве процедуры судебного разбирательства предлагался сословный институт свидетельства: для обвинения одного графа необходимо было свидетельство двух графов, или четырех баронов, или восьми рыцарей, или шестнадцати горожан; последние ко всему прочему должны были обладать «доброй репутацией»; виллан, естественно, не имел права свидетельствовать даже против простого рыцаря, не говоря уж о более знатном человеке. Законодательство Фридриха II, во многом опираясь на ассизы норманнских королей Сицилии, было направлено на замыкание рыцарского сословия и утверждение его привилегий[815]. Однако «Мельфийские конституции» не раз повторяют, что пользоваться своими привилегиями, прежде всего судебными и правом ношения оружия, знатные люди могут «до тех пор, пока живут как подобает рыцарю», «кто в должной мере несет бремя и блюдет честь рыцарского достоинства»[816].

Что значило «жить по-рыцарски»? В чем состояло достоинство рыцаря, которое он должен был хранить? Несомненно, по мнению Фридриха II и его приближенных, оно состояло не только в коне, мече и других «рыцарских знаках» (militaribus signis), о которых говорит статья II 32. Достоинство крови было немаловажным фактором. Об этом свидетельствует статья III 23 2, запрещавшая подданным браки с иностранцами[817]. Ни один феодал не имел отныне права жениться или женить своих детей без личного согласия государя. Эта строгая мера может поставить в тупик всякого, кто склонен восхищаться открытостью и веротерпимостью просвещенного сицилийского государя. Но эта мера подкреплялась вескими для того времени научными основаниями, а именно уверенностью в том, что достоинство человека, воспринимавшееся многими как нечто принадлежащее лишь определенному сословию, передается по рождению, через семя. Фридрих II считал возможным таким образом влиять на достойный «генофонд» своего государства.

Оскорбление рыцаря каралось строго, но наказанию подлежало также и недостойное поведение самого рыцаря, например, если он ранит другого рыцаря или, что важно, менее знатного человека, поскольку тем самым он, «забыв стыд», оскорбляет свое звание[818]. Среди всех сословий, в том числе среди рыцарства, было распространено увлечение игрой в кости. Это также вызывало возмущение законодателя: он обрушивался на тех рыцарей и государственных чиновников (судей, нотариев), которые, шляясь по тавернам, «ведут постыдную жизнь». Уличенные в этом навсегда лишались судебных привилегий[819]. Велики привилегии, велико достоинство, но велика и ответственность. Поэтому если светский законодатель призван исправлять попранную грехом природу человека, то прежде всего он должен обращать свое внимание на тех, кто первенствует в земной иерархии и призван повелевать людьми, стоящими ниже. Параллели этому можно было обнаружить и в каноническом праве: в «Декрете Грациана» подобным же образом говорится о достоинстве и моральном облике клира[820].

Можно ли считать, что все эти нормы, связанные с рыцарством, отражают исключительно социальную природу Сицилийского королевства или, говоря шире, освещают некоторые аспекты развития феодализма в XIII веке? Можно ли представить себе, что отразившиеся в сицилийском законодательстве умонастроения никак не связаны с рефлексией о природе человека и его месте в мироздании? Эта рефлексия никогда не прекращалась в средневековой культуре, и каждый этап ее привносил нечто новое в христианскую антропологию. Интеллектуальная жизнь штауфеновского двора доказывает нам, что такая связь существовала. Нам нужно попробовать разобраться в том, как эта связь функционировала.

Задолго до Возрождения достоинство и благородство, как и ничтожество человека, служили традиционной темой ученых дискуссий, своего рода малым литературным жанром, одним из известных воплощений которого стал четвертый трактат дантовского «Пира». Спорили о том, связано ли благородство человека с его личными качествами или со славою предков. Данте, например, защищал душевное благородство против благородства по крови, приписывая возвеличение последнего именно Фридриху II[821]. Почему именно ему?

Действительно, у нас есть свидетельства того, что человеческое достоинство предлагалось в качестве литературного спора на суд придворных. Петр Винейский и Фаддей из Сессы, крупнейшие чиновники королевства, однажды получили послание, написанное в форме шутливого спора (iocosa contentio) о благородстве и достоинстве души[822]. Один из споривших доказывал, что нельзя сравнивать тех, кто завоевал себе доброе имя великими деяниями, с теми, кто избрал «звериный образ жизни», в поте лица обрабатывая землю. «Величие души», animi probitas, безусловно необходимо, но «благородство», nobilitas, пользуется им как слугой, ведь даже философы, в лице Аристотеля, подчинились властителям, в лице Александра Великого, а не наоборот. Если же благородный человек ведет себя неподобающе, то сама «знатность» от этого не страдает, дурной проступок остается на совести индивида. Из благородной крови, при особой помощи природы, будто из «тонкого телесного сока и из чистейших элементов» рождаются «чистейшие плоды». Так, используя научную лексику, привычную придворным ученым, заканчивает свое изложение сторонник «сословного» взгляда на человеческое достоинство[823]. Его собеседник убеждает слушателей в том, что душевное благородство порождает знатность, что вторая без первого ничто. Разве не сказано у Псалмопевца: «Ты все премудростию сотворил»? Там ничего не сказано о знатности. Разве мы не видели, что «благородная кровь» иногда порождала людей некрасивых?

Перед нами литературное упражнение на традиционную уже в античной философии тему, и ничто не может дать нам уверенность в том, что это прение состоялось при дворе в той форме, в какой оно записано на пергамен, точно так же как любая запись схоластического диспута, столь распространенного в рассматриваемое время, вряд ли может быть названа стенограммой. Это отголоски, в которых мы многое можем услышать, только если сопоставить их с другими текстами.

В то же время, когда создавались «Мельфийские конституции», один из придворных юристов, Риккардо из Венозы, представил на суд императора элегическую комедию «О Павлине и Полле». Это сатирическое произведение написано в жанре, распространенном с XII века, и представляет собой один из последних значительных его образцов. В основе фабулы — женитьба главных героев, которая стала поводом для обсуждения проблемы родовой знатности, в поэтической форме, но с аргументацией, нам уже знакомой[824]. Комедия пестрит юридической лексикой, и это свидетельствует о том, что ее аудиторию следует искать в среде образованных государственных чиновников и при императорском дворе. В конце 1238 года Фридрих II отправил своему сыну Конраду, только что избранному римским королем, послание, и это, конечно, не было интимным письмом отца сыну, но государя — наследнику. В нем он уверял Конрада в том, что достоинство его славного рода не будет иметь значения, если он не соединит его с душевным благородством, что он должен смирить свою королевскую гордость перед «розгой магистра», чтобы со временем, постигнув науки, стать достойным своего высокого звания[825]. Все эти памятники вышли из одного политического круга, все они в разной форме и с разными целями касались одного и того же вопроса: достоинства человека.

Однако до сих пор мы обращались к текстам, в которых оно трактовалось как бы в «социологическом» ключе. Пытались выяснить, что в человеке важнее: личные качества или высокое рождение? Или иначе, кто важнее: философ или государь? Или, если следовать точке зрения Фридриха II, старались доказать, что государь должен быть философом, и тогда он будет достойным человеком. Но размышления о человеке пронизывали придворную культуру Сицилийского королевства, и мы должны увидеть все следы этих размышлений.

Михаил Скот претендовал на то, что тот, кто возьмет на себя труд полностью прочесть «Введение», может претендовать на почетное звание «нового астролога»[826]. При всей невинности походя брошенного эпитета за ним стоит и особое авторское самосознание и представления о профессии. Кодекс поведения астролога, предлагаемый Михаилом, — это своего рода практическое воплощение его представлений о том, каким должен быть человек, посвятивший себя знанию и служению благу людей и власти. В то время такая кодификация профессиональных качеств стала распространенным явлением.

Снижая стиль научного повествования, Скот описывает астролога, что называется, «в домашних условиях». Его дом должен стоять на перекрестке двух не слишком людных улиц, чтобы был обзор, он должен быть уютным, уставленным цветами — все для удобства клиента. Астролог должен дорого просить за свою работу, ибо редко и ценно сокровище его знаний. Но он должен быть вежливым, встречать посетителей внизу, когда они приходят за консультацией, отвечать им тихим смиренным голосом, чтобы не прослыть гордецом. В поведении астролог скромен, не играет в шахматы иначе как дома у знатных и богатых. В то же время ярко раскрашенный плащ выделяет его в толпе, что важно, поскольку люди судят о человеке по его внешнему облику. Вряд ли эта зарисовка восходит к какому-то книжному знанию[827].

Тема достоинства человека возникает и в другом дидактическом пассаже, следующем за обсуждавшимися в начале книги вопросами, которые Скот приписал Фридриху II. Здесь мы снова, как и в «Мельфийских конституциях», слышим слова Псалтири: «Не много ты умалил его перед ангелами; славою и честью увенчал его» (Пс. 8:6). Но интересно пространное истолкование хорошо всем знакомой фразы:

«Поскольку человек есть самое совершенное из всех творений, поскольку он превосходит ангелов и планеты, он тем самым уподобляется Богу, своему создателю, имеет силу и власть над всеми творениями, чего нет ни у одного ангела, ни у одной планеты небесной. У ангела есть определенная власть над некоторыми вещами: например, над солнцем, луной, быком, конем, травой, деревом, червем, птицей, рыбой. Но после Бога лишь человек сотворен таким, по благости всемогущего Бога, что нет в траве, в корне, в дереве, в плоде, в цветке, в камне, в планете, в звезде или в каком-либо еще творении такой силы, которая не присутствовала бы полностью в совершенном человеке. Это видно на опыте и в науке, а по существу доказано природой. Следовательно, раз он способен на все, мы можем сказать, что он стал богом, хотя таковым не является. Человека называют микрокосмосом, т. е. малым миром. Он так называется, поскольку субстанциально он мал, но в нем присутствует все, что есть в большом мире, как это хорошо видно в этой главе и выше в главе о микрокосмосе. Благодаря этим качествам человек повелевает всеми творениями, и, повелевая, властвует, как Бог. Они принадлежат ему по-разному. Следует знать, что всякая вещь служит человеку, согласно естественному долгу, как своему государю и гастальду выше него стоящего государя»[828].

Далее следует подробное аргументированное доказательство истинности высказанных здесь идей о месте человека в мире. В человеке есть все присущие элементам и небесным телам способности и качества, он умеет лаять, как собака, мычать, как бык, выть, как волк, каркать, как ворон, переносить тяжести, как осел или мул, он отважен, как дракон, умен, как обезьяна, в мысли он парит, как птица, дыхание его подобно ветру.

Такое своеобразное «обожествление» человека, сшитое из разрозненных, на первый взгляд, образов, имеет у Михаила Скота совершенно определенную этико-дидактическую задачу: он обращается лично к императору, побуждая его отвратиться от пороков, возлюбить Бога и знание. Не случайно он применяет здесь по отношению к Богу такие термины, как imperare, gastaldus, имевшие очевидные для южно-итальянского читателя социально-политические коннотации. Он называет весь этот пассаж «наставлением во благе», sermo suasionis in bono. Точно так же в конце XIII века другой энциклопедист, гвельф Брунетто Латини посвятил свое «Сокровище» воспитанию идеального политика, например городского подеста, достойного звания человека, стремящегося к знанию. Это тоже своего рода «увещевание во благе», призыв к мудрости, в котором слышатся одновременно отзвуки «Метафизики» и «Никомаховой этики», боэциевского «Утешения философией», но и, конечно, ветхозаветной «Книги премудрости Соломоновой».

Итак, сюжет традиционный. Можно ли считать столь же традиционным обожествление человека, напоминающее нам идеи совсем иной эпохи, например те, которые Пико делла Мирандола высказывал в 1480-х годах в защиту человека-философа в своей знаменитой «Речи о достоинстве человека»[829]? «Человек стал богом», factus est deus, говорит Михаил Скот. Возможна ли более высокая оценка? К тому же более чем за два века до кульминации той культуры, которая, как зачастую вслед за Буркхардтом принято считать, «открыла» человека. Конечно, такое обожествление вполне вписывалось в традиционную христианскую антропологию. Античный образ микрокосмоса, человека как «малого мира», был воспринят, как известно, еще Отцами, зафиксирован Макробием, комментировавшим «Тимей» Халкидием, затем первыми христианскими энциклопедистами и с их авторитетом передался средневековой ученой культуре.

Натурфилософские, богословские, медицинские и политические представления о микрокосмосе могли выражаться и в иных формах, не только в ученой, но и в народной среде. Возможно, они даже были одной из категорий средневековой культуры, в свое время выделенных Ароном Гуревичем. Их можно найти вообще во всех традиционных культурах[830]. Мы сейчас имеем дело с культурой высоколобой, книжной, и перечисление голосовых способностей животного мира среди признаков благородства человека не должно нас обескуражить. Этот образ был для богословов зна́ком причастности человека божеству, что очень хорошо видно в кратком изложении св. Иоанна Дамаскина. Его сочинение в переводе Бургундиона было известно схоластам. Похожие идеи содержались в известном в Южной Италии сочинении Немезия Эмесского «О природе человека»[831]. Характерно, что его трактат ходил под именем более авторитетного Григория Нисского, одного из Каппадокийцев IV века. Григорий тоже написал трактат о природе человека, но, несмотря на искреннюю приверженность платонизму, он критически относился к учению о микрокосмосе: муха, как и человек, состоит из четырех элементов, но это не приближает ее к Богу[832].

Использование метафоры микрокосмоса в богословии и науках о природе свидетельствует о ее популярности в Южной Италии: это один из базовых принципов поэтической энциклопедии Григория Святогорца. Она возникла, как мы уже знаем, независимо от придворной жизни, но общая проблематика и единые источники вдохновения налицо и в этом вопросе[833]. Даже выбор названия, «обожение человека», греч. theopoiesis, символичен: природа человека в центре повествования о мире. Интеллектуальная задача Григория была отличной от той, что ставил перед собой астролог, но и он, аббат монастыря Св. Троицы на полуострове Гаргано, чувствует себя обязанным ввести в свою поэму астрологические и медицинские термины, восходящие к учению о микрокосмосе.

Во «Введении» эта связь еще более очевидна. Здесь можно видеть «зодиакального человека» с двенадцатью знаками зодиака, каждый из которых отвечал за определенную часть тела (илл. 26). Изображение сопровождается советами о проведении кровопускания при восхождении тех или иных зодиакальных созвездий[834]. Древняя «мелотезия» (т. е. учение о связи созвездий с человеческим телом), возможно, более древняя, чем сама античная цивилизация, различными путями проникла в сознание христиан и утвердилась в нем[835]. В XV веке она, видимо, не шокировала ни римского понтифика, когда ему читали «Речь о достоинстве человека» Пико, ни герцога Жана Беррийского, когда он, готовясь к молитве, смотрел на такое же изображение в своем «Роскошном часослове»[836].

Представления о макрокосмосе / микрокосмосе отчасти унаследованы Средневековьем от Античности. Термину «микрокосмос» пытались найти достойного создателя. Итальянский энциклопедист второй половины XIII века Ресторо д’Ареццо, например, приписывает его «чудесному философу Артифию», за которым скрывается не кто иной, как Орфей[837]. Уже платоновский «Тимей», рассматривая классическую к V веку до н. э. тему появления материи и стихий, отходит от досократиков именно в том, что демиург создает не только неодушевленную материю природы, но и одухотворенного человека.

Хотя Платон не использует термин «микрокосмос», параллелизм между миром и человеком в «Тимее», при кажущемся их морфологическом несходстве, очевиден: «Боги, подражая очертаниям Вселенной, со всех сторон округлой, включили оба божественных круговращения в сфероидное тело, то самое, которое мы ныне именуем головой и которое являет собою божественнейшую нашу часть, владычествующую над остальными частями. Ей в помощь они придали все устроенное ими же тело». Здесь же мы найдем замечательные соответствия между душой космоса и душой человека, между функциями мирового и человеческого разумов[838]. Наряду с античными медицинскими текстами, где представления о микрокосмосе также имеют фундаментальное значение, заново открытый Шартрской школой «Тимей» повлиял на формирование того образа «человека-мира», который мы в христианизированной форме, но с явными платонизирующими реминисценциями находим у Бернарда Сильвестра, Григория Святогорца, Михаила Скота[839].

Доктрины о человеке, изначально противоречившие христианству (что может быть более несоответствующим Евангелию, чем астральный детерминизм, порабощающий человеческую волю?), быстро завоевывали себе сторонников среди образованной элиты. Во времена Михаила Скота они еще обладали сильным ароматом восточной экзотики и язычества. Автору «Введения» нужно было сплавить эту языческую науку о мире с ортодоксальным вероучением, и он приложил в этому немалые усилия, делая пространные экскурсы в богословие. Уверяя возможного подозрительного читателя в своей правоверности, придворный астролог не забывает, что для христианина высокая оценка человеческой природы всегда уравновешивается уверенностью в тщетности всего земного и в прискорбном состоянии человека.

Признавая удивительные способности человека, его «двухприродность» или, как выразился позже Пико, «хамелеонство», Михаил Скот утверждает, что все это достоинство не принадлежит человеку, но дано ему во владение божественной благодатью. Мы не можем быть уверены ни в чем, кроме смерти, в юдоли печали беззащитного человека мучает тяжкий труд, подстерегают болезни, холод, голод, зубы хищников, змей, драконов, жало мух и комаров; ближним мы не приносим ничего кроме горя, своим матерям — родовые муки и тоску, о судьбе новорожденного нельзя сказать ничего кроме того, что ему лучше было бы не рождаться[840].

Это пессимистическое повествование, переплетенное с гимном человеческому достоинству, сильно напоминает распространенное в монашеских кругах «презрение к миру». Мы уже сталкивались с ним на страницах этой книги и помним, что лучший трактат на эту тему был написан молодым кардиналом Лотарио де Сеньи в назидание старшим кардиналам курии, в которую он только что вошел. Вскоре, не без впечатления от прочитанного, курия избрала его папой: Иннокентий III стал едва ли не самым успешным и влиятельным политиком европейского масштаба в начале XIII века[841].

Парадоксальным (но лишь на наш современный взгляд) образом разговор о бренности и тщетности всего и вся возвышал обсуждаемый предмет. Поэтому вряд ли стоит ставить знак равенства между риторикой бренности и, скажем, пессимизмом, который находили и в ренессансе XII века[842], а можно диагностировать и во времена Фридриха II. Принимать «О ничтожестве человеческого состояния» Лотарио, как говорится, за чистую монету, как мрачное зеркало темной средневековой жизни или как клерикальный приговор человеку, как пессимистическую реакцию на гуманизм XII столетия, мы можем тоже с не большим основанием, чем наши боевики, «чернуху», ругань в парламентах и прочие «кошмары на улице вязов» считать настоящей картиной нашего бытия, той самой, которая должна неминуемо войти в историю. Ренессанс XII века умел и радоваться, и впадать в глубокий и неподдельный пессимизм, в депрессию, но все же не переставал быть Ренессансом.

Трудно себе представить, чтобы Фридрих II не был знаком с риторикой презрения к миру, даже если у нас нет доказательств того, что он читал трактат своего высокого покровителя. Зато Михаил Скот, работавший бок о бок с Иннокентием III во время IV Латеранского собора, почти наверняка читал этот «бестселлер». Государственные акты Сицилийского королевства, подобно дипломам Римской курии, всегда сопровождались риторическими преамбулами, аренгами, в которых часто можно было встретить утверждения о бренности всего земного, и у нас нет оснований считать, что император лично был чужд этим размышлениям. Они, несомненно, были частью его личной религиозности и мотивировали его политику. «Презрение к миру» и признание слабости человека, выбравшего грех и помрачившего в себе образ Божий, вовсе не означало, что Средневековье было эпохой пессимизма и страха перед грядущей карой.

Если вернуться к тому, с чего я начал, в «Мельфийских конституциях» мы увидим ясное выражение и ничтожества человеческого состояния, и веры в его достоинство, в возможность исправления. В этом двойственном отношении к человеку Фридрих II был близок многим своим современникам, тому же Михаилу Скоту, который, в свою очередь, был знаком с многочисленными учениями, популярными в основных интеллектуальных центрах Европы, включая и Римскую курию. Придворный ученый выражал эти идеи на языке науки, император и его советники — на языке права и высокой риторики. Интересные параллели можно найти и в трактате Фридриха II «Об искусстве соколиной охоты». Там не раз речь заходит о достоинстве этого искусства по сравнению с другими видами охоты, о его непосредственной связи с «наукой о природе», scientia naturalis. Описание идеального сокольничего напоминает главы о достоинстве рыцарей в «Мельфийских конституциях» и пассаж Михаила Скота об образе жизни астролога.

Можно ли считать все приведенные здесь размышления о природе человека явлениями, параллельно возникшими в разных сферах жизни человеческого духа, пусть и в одном историко-культурном контексте, но не объединенными причинно-следственными связями? Может быть, выстроенные здесь линии даже не покажутся столь уж «параллельными». Ведь одно дело «достоинство» рыцаря и наказания за его «недостойное» поведение, а другое дело «достоинство» Человека и «наказание» за его Грехопадение. О том, что человек должен стремиться к знаниям, чтобы не потерять человеческий облик, твердили философы и моралисты во все времена, им вторили королевские зерцала, в том числе известная Фридриху II «Тайная тайных».

Хочется думать, что на ограниченном материале мне все же удалось показать некоторые особенности того духовного состояния, тех представлений о человеке, которые определили культуру Южной Италии в первой половине XIII века. Эпоха законодательства в Западной Европе совпала с эпохой схоластических сумм, готического натурализма в искусстве, «искушением портрета» и с утверждением новых наук о природе. В центре всех этих новых явлений стоял человек. Желание упорядочить, «усовершенствовать» жизнь людей в отдельно взятом королевстве было неразрывно связано с постижением всего мироздания и места человека в нем. Эта связь зиждилась на глубинном осознании аналогии между миром, сотворенным Богом, и миром людей, политическим космосом.

Средневековые христиане никогда не сомневались в божественности бессмертной души, она всегда считалась достойным предметом философской и религиозной рефлексии. Их отношение к телу было куда более противоречивым, и в этом плане XIII столетие, с его святыми Франциском и Людовиком IX, с его княжескими дворами, стремившимися к комфорту и роскоши, с твердо вставшей на ноги университетской медициной стало переломным в истории Европы.

Действительно, у тела есть своя история. Жесты, привычки и «техники тела», которые кажутся нам естественными, при определенном угле зрения выглядят не более чем результатом культурных и религиозных ориентаций, табу, моды, воспитания[843]. Это хорошо знают и медиевисты. Объединение нескольких ракурсов способствовало обновлению истории идей, истории медицины, политики, философии, права, искусства. Именно в этом направлении мне и хотелось бы внести свою лепту, проанализировав несколько текстов и образов, возникших при штауфеновском дворе. В них мы увидим связи между техниками и ритмами человеческого тела и картиной мира, отразившейся как в творчестве Михаила Скота, так и в искусстве Южной Италии. Мы увидим, что и в культуре тела (именно так мне хотелось бы обозначить это явление в жизни Южной Италии), штауфеновский двор шел в ногу со временем. Зададимся вопросом, в какой степени эта культура тела была связана с христианским мировоззрением, а в какой — с новыми знаниями, пришедшими из мира ислама и из Античности.

С конца X века один из портов Южной Италии, Салерно, обрел известность как центр врачевания[844]. Мы немного знаем о том, в какой форме проходило преподавание медицины на ранних этапах становления школы, но известно, что в XII веке в основу его легли переводы с греческого и арабского текстов Гиппократа и Галена, а также ориентировавшихся на него мусульманских авторов, выполненные Константином Африканским, Герардом Кремонским и Бургундионом Пизанским[845]. В XII веке по отношению к салернским врачам начинает применяться термин physicus, что свидетельствует об изменении самой концепции медицины. Применение этого термина подчеркивало необходимость для профессионального преподавателя медицины знания естественных наук, что должно было отличать его от обычного практика.

Существование такой устоявшейся традиции объясняет ориентацию всего медицинского законодательства Фридриха II на Салернскую школу, именно она была сохранена и получила привилегии наряду с Неаполитанским университетом. Несколько статей «Мельфийских конституций» посвящены вопросам медицины, ее преподавания и, что важнее, здравоохранения (Const. III 44–48). При всей банальности для нас этого последнего слова, и у него есть своя история. Одно дело — лечить болезни и раны, другое — предотвращать их появление. Еще Рожер II пытался централизовать систему здравоохранения, возможно, не без арабского влияния, борясь со злоупотреблениями и непрофессионализмом врачей. В 1140 году он постановил, что каждый, кто намеревается стать врачом, должен получить лицензию у королевских чиновников[846]. Фридрих II идет дальше: все врачи должны пройти публичный экзамен в собрании профессоров медицины Салернской школы в присутствии государственных чиновников. После этого, располагая письменным свидетельством о прохождении экзамена, они должны явиться к императору или, в его отсутствие, к тому, кто его заменяет, для получения разрешения на врачебную практику, licentia medendi. Несоблюдение этой статьи каралось конфискацией имущества и тюремным заключением[847].

По сравнению с Рожером II, Фридрих II, казалось бы, в большей степени способствует развитию Салернской школы, придавая ей официальный статус, тем самым ставя ее в привилегированное положение. Однако, как и в случае с Неаполитанским университетом, эти привилегии напрямую зависели от власти. Фридрих II не давал Салернской школе право выдавать преподавательский диплом, licentia ubique docendi, оставляя эту прерогативу за собой. Ему нужна поддержка профессионалов, по определению политически лояльных, в обмен на предоставление им официального статуса.

В 1240 году в «Конституции» была включена еще одна статья, регламентировавшая курс медицинского образования[848]. Поскольку невозможно знать медицину, не имея прежде понятия о логике, никто не должен изучать ее, если перед тем не посвятит по крайней мере три года постижению логики. По прошествии трех лет он может заняться изучением медицины таким образом, чтобы за пять лет овладеть хирургией, являющейся частью медицины. После этого, и никак не раньше, он получит разрешение на практику (licentiam praticandi), пройдя соответствующий экзамен и получив магистерское удостоверение о прохождении курса. Согласно установленной в курии формуле, этот медик должен будет принести клятву в том, что он бесплатно будет посещать бедных и донесет о злоупотреблениях фармацевтов, если ему станет о том известно. В преподавании профессора должны использовать «подлинные книги» Гиппократа и Галена «как в теоретической, так и в практической медицине». Начинающий хирург должен представить свидетельство, что он изучал не только хирургию, но «в особенности анатомию человеческого тела… и что он в совершенстве знает эту область медицины, без чего невозможны правильное лечение и проведение хирургических операций». В течение года после получения лицензии медик может практиковать только под надзором эксперта.

Все эти постановления Фридриха II скорее всего законодательно подтверждают практику. Связь логики и медицины, столь важная для развития науки, очевидна уже в работах салернских медиков XII века Мавра и Урсона. В Италии вообще структура университетского преподавания благоприятствовала сочетанию философии и медицины[849]. В инициативе изучать анатомию в классах историки часто видели первое свидетельство расчленения трупа в учебных целях, свидетельство, казавшееся вполне правдоподобным, если принять во внимание расхожие в XIII веке рассказы о том, какие медицинские опыты ставил над людьми сам Фридрих II. Однако это не слишком правдоподобно. В Салерно с начала XII века анатомия человека, согласно античной традиции, изучалась на свиньях — именно о таких опытах скорее всего идет речь в рассматриваемой статье «Мельфийских конституций».

Большой интерес представляет собой также отделение фармацевтики от практической медицины. Фармацевты наравне с врачами должны были проходить экзамен в Салерно. Выбирались два специалиста, которые занимались контролем за производством и продажей лекарств на всей территории Сицилийского королевства. Фармацевты приносили клятву в том, что они будут делать лекарства «согласно науке и учитывая особенности людей». Результатом обращения «Мельфийских конституций» между европейскими королевскими дворами и интеллектуальными кругами можно считать появление подобных инициатив в других памятниках, например, в медицинских статутах Марселя и Арля[850].

Какое большое внимание Фридрих II уделял здравоохранению и гигиене, видно также из непосредственно примыкающей к этим постановлениям статьи III 48 «О защите чистоты воздуха». В ней запрещается вымачивать тростник и лен ближе, чем в миле от города или замка и регламентируются правила захоронения трупов и удаления зловонных нечистот с частных земель. Такая забота об окружающей среде, насколько мне известно, не имеет аналогий в Западной Европе начала XIII века[851]. Она связана прежде всего с таким важным для истории европейской науки событием, как появление в первой половине XIII века в Италии «Канона» Авиценны, который дал новый импульс развитию не только медицинской науки, но и представлений о гигиене, здравоохранении, начатках экологии. Именно из «Канона» законодатель почерпнул концепцию возникновения заболеваний из-за заражения воздуха в процессе разложения органических элементов[852]. Статья III 48, в которой отразилось мировоззрение Фридриха II, его внимательное отношение к тенденциям развития схоластической науки, была воспринята современниками как новшество. Один из ранних комментаторов «Мельфийских конституций», Андреа де Изерния, положительно отзывается о ней, жалуясь на ее несоблюдение. Резонно отмечалась и связь этой инициативы с традицией Салернской школы. Действительно, в прозаических «Салернских вопросах» обсуждается проблема происхождения неприятных, вредных запахов при разложении трупов[853]. Фридрих II был знаком и с «Корпусом гражданского права», но, если в «Дигестах» загрязнение воды экскрементами считается преступлением против добрых нравов, то «Мельфийские конституции» рассматривают проблему чистоты окружающей среды с точки зрения медицины и повседневной жизни подданных. Вполне вероятно, что именно эта статья стала примером для миланских статутов XIV века[854].

Несомненно, при дворе существовала интеллектуальная элита, которая могла разработать и осмыслить такое законодательство, подвести под него научную основу. Не только в Южной Италии, но и в Римской курии читавшие «Канон» Авиценны медики очень хорошо понимали, что в распространении болезней или в защите от них большое значение имеет окружающая среда. Поэтому, например, папский двор в XIII веке почти каждое лето покидал загрязненный, душный Рим, рассадник малярии. Устье Тибра, когда-то чистое благодаря отличной античной канализации, в Средние века было запружено отбросами. Это привело к ухудшению экологической ситуации во всей Римской Кампании, несмотря на усилия многих понтификов[855]. Курия направлялась либо в Умбрию, либо в Витербо к северу от Рима, либо в Субьяко, либо в Ананьи к югу от города. Сохранились даже письма куриальных нотариев, расхваливающих природные красоты и мягкость климата, спорящих об их преимуществах[856]. О папских «курортах» знал и Михаил Скот. Учитывая его связи с курией в 1220-х годах, можно предположить, что он стал одним из посредников между двумя куриями в передаче интереса к таким способам лечения и профилактики[857].

Лотарио де Сеньи писал о «зловонии трупов» не только в традиции contemptus mundi, но и в терминах современной ему салернской литературы: в трупе зарождаются насекомые, которые распространяют болезни[858]. Он был, судя по всему, одним из первых понтификов, который стал уделять особое внимание личной гигиене и придворной медицине. В первой половине XIII века появилось сочинение «Отдаление последствий старости» (De retardatione accidentium senectutis), принадлежащее перу некоего «сеньора замка Грет». Столетиями оно приписывалось Роджеру Бэкону. В различных рукописях сохранилось посвящение Иннокентию IV и Фридриху II. Наряду с «Введением» Михаила Скота, это один из первых латинских трактатов по проблемам медицины, использующий в полной мере уже знакомую нам «Тайную тайных». Но главное — это первый на средневековом Западе полноценный учебник макробиотики. Здесь концепция заражения, vapor pestilentialis, представлена в очень четкой форме: «Стареет мир, и стареют люди — не потому, что мир стар, а из-за размножения живых существ, загрязняющих окружащий нас воздух, из-за невыполнения правил гигиены (regiminis) и незнания качеств вещей, которые восполняют испорченность условий гигиены»[859]. Неизвестно, был ли этот трактат направлен изначально понтифику или императору. Ясно одно: в обоих политически враждебных научных кругах была аудитория, живо интересовавшаяся проблемами здоровья, заботы о теле, гигиены, омоложения.

Поскольку влияние небесных тел на события земной жизни и на человеческое тело очевидно, понятие «микрокосмос» у Михаила Скота приобретает совершенно конкретное, практическое содержание[860]. Не только гадания и предсказания относятся к ведению астрологии, но и сама медицина. Сразу за изображением микрокосмоса внимание читателя обращается на то, что нельзя лечить какой-то член тела, если в этот момент в его знак зодиака вошла луна. Ее воздействие в астрологии считалось наиболее сильным и часто неблагоприятным[861]. Заодно осуждаются нерадивые хирурги, игнорирующие в своей практике положение планет и созвездий.

Михаил Скот был авторитетным врачом. Рукописная традиция приписывает ему несколько сочинений по диагностике. В его творчестве отразились, возможно, и реальный врачебный опыт, и, главное, распространенные в самых широких кругах представления о связи астрологии и астрономии с медициной[862]. Интересно, что, рассматривая многочисленные воздействия луны на жизнь обитателей земли, он особо подчеркивает, что «астрономия не есть малая часть медицины»[863]. В одной этой фразе уже ощущается скрытая полемика с салернской традицией, в которой именно медицина, не астрология, была опытной основой всего комплекса scientia naturalis.

И для Михаила, и для императора медицинская, «телесная» составляющая астрологии была, конечно, вторичной. Иначе эта наука, созерцательная в аристотелевском понимании этого слова, спустилась бы до уровня «искусства», серии технических приемов и рецептов. Однако медицина, cura corporis, гигиена были в придворном контексте, может быть, не менее важными науками, чем сама астрология, поскольку в руках медиков находилось здоровье монарха. Михаилу Скоту следовало доказать, что астрономия действительно может играть главенствующую роль не только в вопросах политической жизни, ведении боевых действий и т. п., но и определять повседневную жизнь императора, включая даже вопросы престолонаследия. Во «Введении» большое внимание уделяется тому, при каком стечении планет и прежде всего при каком положении луны следует зачинать ребенка мужского пола, выше уже приводилось свидетельство современника о том, как серьезно Фридрих II относился к советам астрологов в данном вопросе в середине 1230-х годов, в тот момент, когда ему пришлось подавить заговор, организованный его старшим сыном, римским королем Генрихом VII, и со всей актуальностью встал вопрос о новом наследнике. Среди астрологов императора в тот момент еще был Михаил Скот, который и мог дать Фридриху II соответствующие рекомендации[864].

Южноитальянская медицина могла предложить и другого рода рецепты: «Если женщина хочет зачать мальчика, ее муж должен взять матку и влагалище зайчихи высушить их, растолочь, смешать с вином и выпить. Женщина должна сделать то же с яичками зайца, по окончании месячных она может возлечь с мужем, и тогда она зачнет мальчика»[865]. На фоне таких рецептов астрологические предписания выглядят более выполнимыми, если представить себе, что они выписываются августейшей чете.

«Физиогномика» Михаила Скота, пожалуй, ближе к салернской традиции, чем другие части его «Введения»[866]. Скот открывает ее довольно пространным разбором сексуального поведения, стремится примирить различные подходы к проблемам человеческого тела. Это хорошо видно на примере пола зачинаемого ребенка: «Как некоторые считают, лежа на правом боку зачинают мальчика, на левом — девочку. Но мы говорим, что здесь имеет значение не бок, а семя: из правого яичка исходит мужское семя, из левого — женское. Верно, что комплекция каждого бока способствует рождению. Когда семя исходит из правого яичка, удовольствие сильнее, чем когда оно исходит из левого. Истинность этого тысячу раз была доказана на примере тех, кто обладает лишь одним яичком: те, у кого оно справа, зачинают мальчика, а те у кого слева — девочку. И нужно знать, что в момент извержения семени необходимо сделать гороскоп по созвездию зачатого ребенка, хотя этот момент и неизвестен астрологу»[867]. В выборе бока Скот следует Константину Африканскому, который, в свою очередь, опирался на «Эпидемии» Гиппократа, воспринявшего эту идею явно не из научной медицины[868].

Однажды, рассказывает Скот, Фридрих II пожелал удостовериться в истинности астрологии таким образом: согласно «Введению», кровопускание можно осуществлять, когда луна находится в огненном или воздушном по природе созвездии, за исключением Близнецов (Gemini), потому что в таком случае порез повторяется (tunc geminari solet percussio lanceole). Дождавшись, чтобы луна вошла в созвездие Близнецов, он позвал своего цирюльника, чтобы пустить кровь, но предупредил его о риске. Цирюльник поклялся головой, что в такую прекрасную погоду ничего плохого произойти не может. Сделав нужный надрез, он, зажав (зачем-то) нож меж зубов, будто девать было некуда, радостно поздравил Фридриха II с успешным исходом операции, но в этот момент нож выпал и сильно поранил ногу монарха, вызвав воспаление. Консилиум хирургов собирался в течение двух недель, а цирюльник восклицал: «Велика ваша мудрость и ясновидение, император, лучше пускать кровь при ущербной луне, чем при растущей»[869].

Астрологическое содержание медицины у Михаила Скота сводится главным образом к состоянию луны, ее он наделяет ролью «универсальной носительницы знаков», significatrix univesalis, ибо ее сфера ближе всего к земле. «Здоровье» луны отражается на здоровье вообще всякого тела, обладающего естественным движением. При возрастающей луне болезнь переносится легче, чем при ущербной, потому что тело больного в начале лунного месяца обладает, как мы бы сегодня сказали, более сильным иммунитетом[870]. При сокращении луны тело теряет часть тепла, и из этой потери возникают болезни. Астрология помогает распознать исход болезни, судить о знамениях смерти или благоприятного исхода. Настоящий медик, по мнению Михаила Скота, должен в совершенстве владеть этим искусством, поскольку он почти пророк или святой, он с помощью природы или знания должен находить прошлое, распознавать настоящее, определять будущее. Автор осуждает тех врачей, которые, ничего в этом не понимая и стремясь приобрести авторитет, уверяют своих пациентов и их близких в успешном исходе лечения, в результате чего легкая болезнь переходит к осложнениям и в конечном итоге к летальному исходу.

Врач — это «посланник божий», владеющий тайнами науки, он «словно невеста, идущая под венец, и поэтому он не должен пятнать свою честь»[871]. На всякую болезнь он знает лекарства, из которых Скот различает три основных, и выбор его интересен: 1) освященная на алтаре гостия; 2) магнит и железо, т. е. морской компас; 3) бинты, порошки и лекарства, сделанные из трав[872]. Как и для профессионального астролога, для врача во «Введении» разработан своеобразный кодекс поведения: он должен быть обходительным, одеваться со вкусом, исключительно в цвета, дающие силы, например, в пурпур, всячески ублажать больного музыкой и анекдотами (fabulas ridiculosas), говорить с ним «о том о сем», одним словом, стараться заслужить психологическое доверие пациента. Осуждаются те врачи, которые дают краткие предписания относительно лечения или четкие лаконичные суждения по анализу мочи. Лучше быть более многословным, выражаться двусмысленно и замысловато, делать предположения и ничего не утверждать, чтобы впоследствии не выйти виноватым[873]. Все это лишь для того, чтобы доказать зависимость врачебного искусства от астрологических знаний.

В этом контексте следует рассматривать и физиогномику, которой Михаил Скот посвятил третью часть «Введения». Это один из столпов науки о природе, на что намекает само название, сохраненное в рукописях, но не закрепившееся в традиции: physonomia, как бы «закон природы». В отличие от первых двух книг, физиогномика не рассчитана на широкого читателя. Это «секретнейшая наука о природе, которую можно назвать утешением», пишет Михаил Скот, намекая одновременно на «Утешение философией» Боэция и на императорский досуг. Советуя императору обратить на нее особое внимание и взять на вооружение в повседневной жизни, он уверяет, что, ссылаясь на нее в любом разговоре, он будет принят как пророк или святой. Сила физиогномики — в ее великой эффективности. Владея ее методами, император сможет судить о характере его приближенных, гостей, слуг, понимать глубинный смысл того, что ему советуют, а также будет знать природу животных и научится избегать пороков. В основе этой науки как части философии, продолжает Скот, лежит вера, любовь к Богу и к благу[874].

Перед нами своеобразное сочетание дисциплин, которые мы бы сегодня могли отнести к этике, психологии, биологии, медицине, анатомии. Как и во всем остальном, автор исходит из того, что «высшее движение является причиной низшего», в жизни животных и людей таким движущим началом для него является «естественная любовь мужчины и женщины», а семя называется «самой благородной частью всех телесных соков». В связи с этим большое внимание уделяется правилам половой жизни, эмбриологии, правилам вскармливания и особенностям анатомии[875].

В Южной Италии, особенно в Салерно, с XII века были хорошо известны античные и арабские сочинения по этим вопросам, это позволило по-новому, с научной точки зрения взглянуть на взаимоотношения полов. «Физиогномика» Скота связана с трактатом Рази «К Аль-Мансуру» (Ad Almansorem), с трактатом Константина Африканского «О соитии», уже подготовившем положительный взгляд на секс, с сочинением «О родах» Абу Бакра, переведенным в 1218 году в Толедо Салием Падуанским, с «Микротегни» или «О семени» — псевдогаленовским апокрифом III века н. э. Можно видеть аналогии и с приписываемой Аристотелю «Физиогномикой», которая была переведена Варфоломеем Мессинским для Манфреда, но, возможно, была известна при штауфеновском дворе и ранее[876].

В этих текстах автор мог почерпнуть идею сделать астрологию как бы «субстратом» физиогномики: именно астрологические характеристики момента зачатия ребенка и длительность его нахождения в материнской утробе определяют все его будущее. Планеты по очереди воздействуют на него каждая в свой месяц, а та, которая главенствует в месяц рождения, оставляет на теле свой отпечаток. Если же ребенок родится до седьмого месяца беременности, то у него нет шансов выжить просто потому, что все планеты не успеют осуществить свое воздействие на зародыш и, следовательно, не передадут свойственные им природные качества. Человеческое тело не совершенно от природы, но становится таковым лишь с течением времени и во взаимодействии с душой, даруемой каждому телу в момент рождения[877]. Здесь последовательно проводится принцип космической симпатии, влияние небесных тел понимается в самом материалистическом ключе: без естественных качеств планет, буквально влитых в тело с неба, организм не может функционировать. Человеческое существо — «дитя планеты». Но, используя этот термин, мы должны отделять его от известной астрологической метафоры, возникшей, судя по всему, около 1400 года[878]. Не следует удивляться, что Скот дает множество рекомендаций относительно ведения беременности и ухода за младенцем. Он рассматривает и психологические аспекты внутрисемейных отношений в связи с появлением ребенка, рассуждает о родительской любви и об отношении ребенка к кормилице, если мать не кормит ребенка сама.

Одна глава в первой части «Физиогномики» посвящена классификации животных по родам и видам, в которую включены и человек, и полулюди-полузвери, вроде ламий, сирен и кентавров[879]. Это не случайно: устройство и болезни человеческого тела рассматриваются наряду с животными, потому что физиогномика позволяет судить как о людях, так и о животных, хотя о первых такие суждения более точны[880]. Это важная для нас деталь, если мы вспомним о том значении, которое придавал зоологии Фридрих II, а также о том, что Михаил Скот переводил свод аристотелевских сочинений о животных. Он цитирует его и в «Физиогномике», и в других частях «Введения», что позволяет говорить о первом использовании этого фундаментального и нового для западноевропейской науки текста.

Помимо отдельных цитат влияние самого метода Аристотеля в рассмотрении проблем биологии сказалось в «Физиогномике» достаточно сильно. Большая часть «Истории животных» посвящена именно человеческой анатомии. Точно так же Михаил Скот устанавливает связи между миром животных и людей: человек не является животным, как говорят о ведьмах, но подобен ему, согласно природе, что видно на примере чудовищ вроде Минотавра. У животных и людей есть общие способности, качества и признаки, signa communia, например зрение, сила. Но они не являются критерием научного поиска для физиогномиста, поскольку они всем известны: мы не скажем ничего нового тем, что такой-то человек силен, как лев[881].

Далее следует пространное описание частей и органов тела всех животных, включая человека, затем, в третьей главе, отдельно человеческого тела, а также способы диагностики заболеваний по пульсу и моче, традиционные в античной медицине и активно использовавшиеся в средневековом Салерно. Так, например, диагностика по анализу мочи, унаследованная от древних, основана на том, что эта жидкость содержит четыре круга, т. е. четыре элемента, заметные лишь в солнечном свете, если встать лицом к югу[882]. Внешний вид частей тела, особенно лица, позволяет говорить о качествах характера человека.

Человек, наделенный душевными и телесными качествами и способностями, о которых нам помогают судить опыт и вновь открытые писания древних, становится в «Физиогномике» таким же объектом научного анализа, каким в других частях «Введения» выступает космос. Связь микро- и макрокосмоса, как мы имели возможность убедиться, подчеркивалась на протяжении всего трактата. «Физиогномика» доводит это утверждение до логического завершения, предоставляя читателю, прежде всего коронованному читателю, научный метод «суждений», iudicia, о человеке по телесным признакам, точно так же, как астрология предоставляла такой метод для «суждений» о человеке по признакам небесным.

Агостино Паравичини Бальяни увидел в мифе о продлении жизни, созданном при папской курии, ответ на бренность и, если угодно, «хрупкость» тела папы, человека почти по определению старого. Тема бренности сочетается здесь с мечтой о долгой жизни, реальные страхи и беспокойство конкретных индивидов, управлявших Церковью в XIII веке, способствовали разработке новых доктрин вокруг высшей духовной власти. Можно ли представить себе, что штауфеновское окружение не было знакомо с этим процессом? Вряд ли. Однако как император, как светский государь, Фридрих II был одержим другими страхами. В его идеологии использовались другие метафоры. Вряд ли ему пришло бы в голову с тоской размышлять о том, что он не увидит «годы св. Петра» (Петр Дамиани), т. е. не достигнет в своем правлении двадцати пяти лет, в течение которых, согласно преданию, апостол управлял римской общиной. Мало кто из римских понтификов за две тысячи лет смог достичь этой цифры[883].

У светских государей были свои метафоры бренности и быстротечности земной власти, из которых важнейшей было, конечно, колесо фортуны. Лотарио иногда вспоминает о нем в своем «Ничтожестве человеческого состояния». В конце концов, сколь бы различными ни были метафоры, использовавшиеся в политической репрезентации Церкви и королевской власти, глубинное их сходство очевидно: старение и смерть уравнивают всех властителей. Но воплощенная в этом бренном теле власть от этого лишь возвышается: «достоинство не умирает»[884].

Всякий «кодекс здоровья», regimen sanitatis, всякое диетическое наставление, сборник рецептов, гербарий или медицинский компендиум, который можно найти при дворе пап или императоров, должен найти свое место в истории медицинской мысли. Стоящая за ними культура тела не была исключительно прихотью, эдаким свидетельством возросшей в среде элиты потребности в материальных удобствах и комфорте. Тело государя было знаком его государства. (Примерно как сегодня здоровая плитика — непременное услвие для участия в президентских выборах.) Поэтому разговор о рецептах и лекарствах превращался в изучение человеческого тела в рамках обширной науки о природе, с одной стороны, и в репрезентацию власти — с другой.

Интересные аналогии с теми представлениями, которые отразились в трактате «Об отдалении последствий старости» и бытовали при дворе понтификов, мы можем найти в сочинении, дошедшем в единственной рукописи XV века под именем Адама Кремонского и озаглавленном «Кодекс здоровья, маршрут и цель паломников»[885]. Хотя он не датирован, можно отнести время его создания к 1227–1229 годам, времени Крестового похода Фридриха II. Незадолго до его предполагавшегося начала он сам и многие его сподвижники заболели, в результате чего его пришлось отложить. Видимо, опасаясь за свое здоровье из-за перемены климата и длительного путешествия по морю, император заказал певчему кремонской церкви Адаму такое сочинение, в котором большое внимание уделяется правилам гигиены и питания в жарких условиях Северной Африки.

Чтобы уберечься от болезней, согласно предписаниям автора, нужно следить за чистотой воды и воздуха, которые в одинаковой мере могут быть источником заражения. Со ссылкой на «Канон» Авиценны подробно описывается, какой должна быть вода на вид, вкус, запах, из каких источников ее следует добывать, какой она должна быть температуры[886]. Даются рекомендации о потреблении фруктов вместо воды для утоления жажды в той местности, где есть риск заражения[887]. Адам отмечает отличие воздуха пустыни, который он называет «разреженным», subtilis: он быстро охлаждается на закате и быстро нагревается на восходе. В принципе он благотворно воздействует на паломников. Но они должны опасаться воздуха в закрытых пространствах, испарений водоемов со стоячей водой, трупов. Признаком заражения следует считать блеск и лучи в ночном воздухе, а причиной его может стать и ветер, в результате чего люди заболевают и часто умирают. Ссылаясь на «Буколики» (Экл. 10, 76), он пишет о вредоносности для людей, особенно поющих, тени можжевельника, а также дерева sohat, растущего в Сицилии и Африке[888]. Далее предлагаются различные способы противостояния неблагоприятному воздуху как с помощью рациона питания, так и при устройстве жилищ, средства борьбы с ядовитыми насекомыми и рептилиями.

Адам основывается на довольно обширной медицинской литературе (Гиппократ, Гален, Авиценна) и на собственном опыте, чтобы регламентировать практически все аспекты жизни паломника, навязать ей столь же четкий ритм, какой определяет жизнь всего мироздания. В этом кодекс здоровья, regimen, напоминает монашеский устав, regula. Достаточно сопоставить произведение Адама с «Уставом св. Бенедикта», написанным в VI веке под непосредственным влиянием личного опыта основателя западного монашества, св. Бенедикта Нурсийского. Параллелизм очевиден даже на уровне синтаксиса: слова, обозначающие временные интервалы (donec, ante, post, statim, cito, per intervalla), призваны подчинить деятельность человека, жизнь не только его духа, но и тела неизменным природным ритмам. Св. Бенедикт думал о спасении души, но, обладая практическим умом, знал, сколь важно для этого было владение своим телом, основанное на сдержанной, разумной аскезе. В этой разумности был залог успеха бенедиктинского Устава, во многом не только отразившего, но и сформировавшего представления Запада о времени и о теле. Владение телом, забота о теле для Адама необходимо сочетается с владением временем.

Адам описывает распорядок дня, рассчитанный на оптимальную деятельность организма в необычных условиях похода. Каждому климату соответствует особая диета, продукты нужно везти с собой, поскольку, покупая их на местном рынке, невозможно удостовериться, выращены ли они в здоровом воздухе. Приемы пищи строго регламентированы: во время «обильных трапез» не следует есть легкую пищу до тяжелой, поскольку желудок, пустовавший на протяжении некоторого времени, переварит первую, но отвергнет вторую. Чтобы желудок работал естественно, лучше есть регулярно небольшими порциями. Несоблюдение этого распорядка приводит к заболеваниям[889]. Нельзя есть после физических упражнений, купания, сильных движений, потения, соития и глубокого сна, а также — после сильных переживаний, например, связанных со страхом или тоской. Все это вредит пищеварению. Если голод в подобной ситуации слишком силен и паломник не в состоянии его перенести, он может немного поесть, согласно естественной потребности, но не фрукты и не овощи. Нужно быть осторожным с вином, поскольку оно легко переваривается и «тянет за собой» вниз, в пищеварительный тракт еще не переваренную пищу, что вызывает боль в различных частях тела. Автор старается разделить во времени активную деятельность, отдых и приемы пищи, хотя он понимает, что это не всегда просто в условиях походной жизни[890]. Такой же порядок предписан относительно воды: не следует пить ни на пустой, ни на полный желудок, всегда в меру, следует избегать холодной воды — особенно людям нервным, толстым и худым[891].

Сон есть упокоение и восстановление жизненных сил, потревоженных гневом или соитием, пишет Адам. Он полезен особенно пожилым людям, поскольку утепляет и увлажняет тело. Именно поэтому Гален якобы ел салат-латук каждый день, потому что эта трава помогала ему от бессонницы. Перед сном нужно сделать ряд упражнений, иначе можно повредить одному из пяти чувств, особенно зрению, и сон будет беспокойным. По окончании переваривания пищи надо поспать некоторое время на правом боку, держа голову по возможности вертикально, под теплым одеялом, потом перевернуться на левый бок, затем снова на правый. Сон на животе, считает Адам, способствует пищеварению. Сон дневной, на пустой желудок или просто слишком долгий вреден для здоровья. Но, и это очень важно, если паломник приобрел привычку, даже если она вредная, не следует отказываться резко, «беспорядочно»[892].

Последняя ремарка примечательна для понимания сути «кодекса здоровья» как жанра. В вопросах здоровья, как и во многих других, важнейшее значение имеет идея порядка, ordo. Подчинение повседневной деятельности «научному» регламенту гарантировало успешность режима, на первый взгляд странноватого. Возможно ли просыпаться несколько раз за ночь, чтобы перевернуться с боку на бок только потому, что так предписано? Можно ли задумываться о состоянии желудка всякий раз, когда хочется пить? Как только пытаешься представить себе реализацию норм, предложенных Адамом, сталкиваешься с очевидными трудностями, которые видны даже на нескольких характерных примерах, которые я привел. Эти трудности сродни тем, которые встречаются при работе с «Введением» Михаила Скота. Каждый магистр считал своим долгом дать своему читателю или пациенту такой распорядок, который оставлял бы минимум пространства для его фантазии и самоуправства. А этот последний, видимо, чувствовал себя тем более обнадеженным, чем более строгими были эти предписания, даже если они казались нереализуемыми.

Есть, возможно, еще одна причина этой жесткости. Адам явно не практикующий врач. Все его предписания касаются именно здравоохранения, а не лечения. Исключение можно видеть разве что в кровопускании. Оно было, кажется, самым распространенным медицинским средством, в котором астрология, ритмы макрокосмоса традиционно играли важную роль. Запрещая хирургические операции и установку банок на членах в момент, когда луна находится в соответствующем знаке зодиака, Адам верен принципу микро- и макрокосмоса, основанному на всемирной симпатии. Эта всемирная симпатия, замечает наш автор, четко отражена в соответствующих таблицах. Несомненно, он имеет в виду мелотезию, наподобие той, которую поместил в свое «Введение» Михаил Скот и которая, судя по всему, была известна медикам не хуже, чем скальпель и бинт[893]. Астрологическое время определяет ритмы человеческого тела, но Адам, как и Михаил Скот, на самом деле далек от астрального детерминизма. Не меньшее значение, чем астрология, имеют, например, эмоциональный настрой, грусть, радость, страх.

В заключение Адам Кремонский обращается к своему адресату, Фридриху II, желая ему успешного пути в Иерусалим. Как и всякий средневековый человек, автор воспринимает такое путешествие совершенно особым образом, не иначе как в категориях морали и религии — не случайно в качестве авторитета здесь возникает уже не Птолемей и не Гиппократ, а Сенека[894]. Перед нами очередное «наставление во благе», в котором императору предлагается заботиться о вдовах и сиротах, о церкви, о спасении души. Это наставление снова показывает нам, сколь прозрачна была граница между зерцалом государя и научным трактатом или сочинением по cura corporis.

Такие наставления не следует считать идеологическим камуфляжем: спасение души и освобождение Гроба Господня было возможно только при «спасении» тела, при сохранении здоровья. Малярия, разыгравшаяся в лагере уже готовившихся к отплытию из Бриндизи крестоносцев, унесла жизни многих рыцарей, в том числе родственника Фридриха II, ландграфа Людвига Тюрингского, вскоре канонизированного. Наученный этим опытом, император предпочитал заручиться знаниями по медицине и гигиене для осуществления похода.

Перу Феодора Антиохийского принадлежит обращенное Фридриху II письмо о cura corporis, выжимка из «Тайной тайных». Как и «Кодекс здоровья» Адама Кремонского, оно содержит рекомендации относительно питания, сна, водной терапии[895]. Как и в большинстве рассмотренных выше примеров, перед нами текст, написанный специально для Фридриха II, имеющий прямую связь с авторитетом классической древности, более того, с Александром. Важность этого образа для мировоззрения Фридриха II уже нам известна[896]. Очевидно, что для императора и его круга выработка новых знаний о мире и человеке была связана не только с поиском методов эмпирического познания явлений, как об этом свидетельствует «Книга об искусстве соколиной охоты», но и с возвратом к античному наследию, к поиску, копированию античных или представлявшихся таковыми рукописей.

Тело нуждалось в уходе и лечении не только в экстремальных условиях. Одним из таких средств стали термальные источники. Кое-что о них могли знать и при штауфеновском дворе.

В 61-м письме к Луцилию Сенека (I век н. э.) рассказывает о своих впечатлениях о знаменитом на весь римский мир курорте, расположенном к северу от Неаполя, в Байях. Исповедуя умеренность и стремясь к мудрости, он покинул их на следующий день по прибытии: «Мест этих, несмотря на некоторые их природные достоинства, надобно избегать, потому что роскошная жизнь избрала их для своих празднеств». «Мечтающий об уединении не выберет Канопа», — продолжает наш философ, сравнивая Байи с известным вольностью нравов местом отдыха жителей Александрии Египетской. «Мы должны выбирать места, здоровые не только для тела, но и для нравов. Я не хотел бы жить среди палачей и точно так же не хочу жить среди кабаков. Какая мне нужда глядеть на пьяных, шатающихся вдоль берега, на пирушки в лодках, на озеро, оглашаемое музыкой и пением, и на все прочее, чем жажда удовольствий, словно освободившись от законов, не только грешит, но и похваляется?»[897]

Возмущение просвещенного и привычного к подобным проявлениям цивилизации морализатора Сенеки отражает славу Флегрейских полей среди состоятельных римлян. О них часто говорила римская литература. Гай Марий, Гней Помпей и Цезарь построили здесь свои виллы — в горах, что «больше подобает людям военным: с высоты озирать вширь и вдаль все лежащее внизу»[898]. Цицерон отдыхал рядом с озером Аверно, где лечили глаза. Даже варварство последних веков Рима не смогло нанести им непоправимого урона. Но нам все же фактически ничего не известно о состоянии и функционировании терм в раннее Средневековье, вплоть до начала второго тысячелетия. Ясно, что они пережили нашествия вест- и остготов, а особый статус неаполитанских земель в лангобардском и византийском окружении способствовал сохранению если не римских традиций гидротерапии в полном объеме, то во всяком случае построек. Скорее всего, на рубеже эпох в относительный упадок пришли Байи, о которых чаще всего говорили античные авторы, но приобрели новое значение другие комплексы, расположенные на Флегрейских полях: прежде всего Поццуоли и озеро Аверно.

Средневековые люди не совсем забыли о целебных свойствах воды. Карл Великий выбрал место своей излюбленной резиденции у целебных источников, некогда посвященных местными жителями богу Грану, в Ахене (Aquae Grani). Устраивавшиеся им коллективные купания явно должны были восприниматься в качестве «римского» жеста, где главным действующим лицом оказывался государь, более того — тело государя[899]. Английский мыслитель рубежа XII–XIII веков Александр Неккам описывал использовавшиеся с римских времен термы в Бате. В землях вокруг Неаполя использование терм зафиксировано в источниках начиная с X века. О Поццуоли среди прочих местных «диковин» говорит Гервазий Тильберийский в «Императорских досугах», написанных около 1215 года для соперника Штауфенов — императора Оттона IV Брауншвейгского[900].

В конце XII века Генрих VI Штауфен (1191–1197), женившись на Констанции Отвиль, последней дочери Рожера II (1130–1154) и наследнице Сицилийского королевства, отправился на завоевание южноитальянских земель. Его сопровождал канцлер Империи Конрад Кверфуртский, человек высокообразованный и начитанный в классической литературе. В письме своему другу Хартберту Далемскому в 1195 году он поделился впечатлениями о легендарных древностях Италии, с которыми он познакомился по литературе в годы ученичества в соборной школе Хильдесхайма и которые он теперь мог видеть собственными глазами. Среди прочих «чудес» нашлось место и для наших терм: «Неподалеку находятся Байи, о которых говорили писатели, с термами Вергилия, каждая из которых помогает против различных телесных заболеваний. Главная и самая большая из них украшена постаревшими от времени изображениями, все они изображают недуги отдельных частей тела. Есть еще и скульптуры, по которым можно судить о том, какие именно термы против каких болезней помогают. Там же стоит искусно выстроенный дворец Сивиллы с термами, которые в наши дни называются Термами Сивиллы»[901]. Вполне возможно, что ассоциация термального комплекса с именем самого читаемого в Средние века античного поэта была знакома Конраду, как и Гервазию, из местного фольклора[902].

Землетрясение 1538 года и тектонические изменения в этом вулканически активном регионе Кампании в неменьшей степени, чем равнодушие людей способствовали окончательному упадку комплекса. Сегодня в Сульфатаре ради туристической забавы можно испечь в сере яйца — это вкусно. А что представлял собой этот новый «Каноп» на рубеже XII–XIII веков? Раскопки, проведенные после Второй мировой войны, открыли остатки зданий, построенных в разное время для обслуживания целебных источников — тех самых, которые видели Конрад Кверфуртский и другие члены штауфеновского двора. Но кроме них у нас есть еще один замечательный документ, позволяющий посмотреть на этот античный курорт глазами человека XIII века. Это поэма Петра Эболийского «Эвбейские воды», написанная в Южной Италии в 1197–1220 годах.

Петр из Эболи находился в окружении Генриха VI и канцлера Конрада. Он был из тех местных интеллектуалов, которые сразу примкнули к новой власти в тот момент, когда изменчивая фортуна еще не отвернулась окончательно от норманнских правителей. Внук Рожера II Танкред, граф Лечче, продолжал упорную борьбу за трон Сицилии, но многим интеллектуалам пришлось бежать[903]. Петр, явно патриот Кампании, сделал выбор в пользу пришельцев с Севера. Судя по тексту и миниатюрам в конце его поэмы «Книги в честь Августа», он пользовался особым расположением канцлера, которому, конечно, импонировали его поэтическое мастерство и любовь к классической древности в сочетании с верностью имперскому делу в Южной Италии: unio Imperii ad Regnum.

Петр обладал и определенными медицинскими познаниями. Они проявились в «Книге в честь Августа», когда ему требовалось очернить Танкреда и давать «научное» объяснение его малого роста. В сцене, где автор изображен учеником почтенного магистра Урсона, высший ученый авторитет Салернской школы дает морально-натурфилософское объяснение, почему карлик не достоин трона[904]. Поэт остался верен и сыну Генриха VI, Фридриху II. Для него он написал поэму, в которой описываются, видимо, все значимые, известные по названиям термальные источники. В поэме в общей сложности 374 стиха, скомпонованные в 187 элегических дистихов, а те — в 26 эпиграмм по шесть дистихов, обрамленные прологом и заключительным посвящением. Издатель текста Теофило де Анджелис, анализириуя метрику и содержание, пришел к выводу, что восемь эпиграмм следует считать интерполяциями разного времени. Он же предложил дать поэме раннюю датировку — около 1197 года, и единственное название, которое основано на аутентичной части текста: в заключительном посвящении Петр говорит об «Эвбейских водах», Euboicis aquis, то есть об источниках в районе Кум, основанных греческими колонистами с Эвбеи[905]. Все иные названия, включая самое распространенное De balneis Puteolorum et Baiarum, он довольно резонно считает вариациями переписчиков. Тем не менее ранняя датировка, предполагающая в качестве адресата Генриха VI, а не юного Фридриха II, представляется мне не полностью доказанной.

Поэма дошла до нас в 28 рукописях XIII–XV веков из Южной Италии, в основном из Кампании. Кроме латинского оригинала, написанного почти полностью элегическим дистихом, многие из них содержат перевод на старофранцузский. Поэма, судя по всему, изначально сопровождалась полностраничными миниатюрами, которые, как и описанные канцлером Конрадом статуи и фрески в термах, должны были служить визуальным подспорьем к тексту. А всякая иллюстрированная рукопись «О целебных источниках» становилась своего рода путеводителем по флегрейским курортам.

Нам неизвестно, каково именно было положение Петра при дворе Фридриха II и как именно его сочинение воспринималось культурной элитой, но стоит обратить внимание на заключительный стих[906]:

«Солнцем мира» называет поэт императора из рода Штауфенов, и эта космологическая метафора вполне традиционна для средневекового энкомия государю вообще и для штауфеновской идеологии в частности. Кроме того, он подчеркивает именно верность династии, не только предкам, но и наследникам: под «сыновними делами», на мой взгляд, следует понимать те «подвиги», которые должен был совершить в будущем первенец Фридриха II Генрих, родившийся в 1211 году и в 1220-м избранный королем Германии. Судя по всему, в период между «Книгой в честь Августа» и нашей поэмой Петр написал не дошедшее до нас сочинение о Барбароссе, деде Фридриха II.

Поэма Петра Эболийского оригинальна по многим характеристикам, в том числе тем, что изначально задумана иллюстрированной. Мы помним, что такой способ подачи материала уже был использован им в «Книге в честь Августа». В данном случае сами термы предлагали для этого необходимый иконографический источник: на стенах существовали и пояснительные поэтические надписи, tituli. Поэт мог иметь доступ и к литературным сочинениям, посвященным подобным сюжетам: в прологе он ссылается на десятую книгу грека Орибазия Пергамского, личного врача Юлиана Отступника и автора медицинской энциклопедии в семидесяти книгах[907]. Но совпадений с выведенным на почетную должность источником не так уж много. Современник Петра, француз Жиль из Корбейля, учился в Салерно и написал целый ряд медицинских сочинений тоже латинскими стихами, впрочем, не касаясь термальных вод. Мы не знаем, были ли они знакомы, но важен сам факт, что Салернская школа на рубеже XII–XIII веков в лице одного из своих воспитанников сознательно использовала поэзию в противовес прозе, из дидактических соображений[908].

Основным источником информации, как письменной, так и изобразительной, стала местная традиция. Автор соединил ее с интеллектуальной, философской медициной Салерно, создав первый в новоевропейской поэзии специальный научный свод сведений о целебных свойствах воды[909]. Всю эту медицинскую информацию он облек в совершенную форму. Петр прекрасно знал латинскую поэзию золотого и серебряного века, она и сформировала стиль «Эвбейских вод». Поэма буквально усыпана отсылками и микроцитатами, прежде всего Овидия, рассчитанными на вкус высоколобого ценителя классики.

Из 28 известных сегодня рукописей 13 иллюстрированы, 15 — нет. Все они относятся к XIII–XV векам и были созданы в Южной Италии. Каждый источник имеет собственное полностраничное изображение, расположенное напротив текста. Перед нами исключительно практичный путеводитель, позволяющий легко ориентироваться и в целебных достоинствах вод, и в связанных с ними легендах и мифах. Это подтверждается небольшим форматом (ин-октаво) древнейшей рукописи. Она относится ко времени правления Манфреда (1258–1266) и была написана и иллюстрирована в придворной мастерской, где была создана и «Книга об искусстве соколиной охоты»[910]. Сегодня она содержит лишь половину текста и миниатюр. Более того, далеко не всегда текст и изображение на развороте соответствуют друг другу, поскольку изображение располагалось на лицевой стороне, а на обороте того же листа писался текст о следующем источнике[911].

В ней, в частности, отсутствует сцена посвящения, присутствующая в некоторых рукописях, содержащих полную версию. Эта сцена интересна тем, что император показан в ней дискутирующим с окружающими его философами, один из которых христианин, другой, судя по головному убору, — мусульманин. После 1240 года сцена была немного изменена: император изображен на троне, вписанном в фасад башни, снизу мы можем видеть ученых с книгами, а сверху скульптуры, под которыми скорее всего нужно понимать аллегории добродетелей или наук (рис. 24)[912]. Изменение интересно с двух точек зрения: во-первых, оно сделано под впечатлением от Капуанских триумфальных ворот (рис. 25). Во-вторых, свидетельствует о том, что сочинение Петра Эболийского через двадцать лет после его появления продолжало использоваться в кругах, близких ко двору, скорее всего и самим Фридрихом II. Нет сомнений в том, что манфредовская рукопись также была украшена подобным изображением, хотя вполне вероятно, что Манфред мог несколько видоизменить первоначальную иконографию, чтобы обозначить собственную связь с отцовской библиотекой: так было сделано в той же мастерской с «Книгой об искусстве соколиной охоты» (Vat. Pal. lat. 1071), где Манфред приказал поместить собственные изображения вместе со своими дополнениями к отцовскому тексту.

Поскольку манфредовская рукопись поэмы появилась в том же культурном контексте, что и «Книга об искусстве соколиной охоты», возникает необходимость обратиться к ней с похожими вопросами. Насколько близко она стоит к ныне утерянному оригиналу, принадлежавшему Фридриху II? Какова степень натурализма миниатюр, и сравним ли он с натурализмом «Книги об искусстве соколиной охоты»? Какова связь между текстом и миниатюрами, и, следовательно, какова их функция в передаче информации? Наконец, что именно эта рукопись может рассказать нам о «культуре тела», о том, как использовались и как воспринимались целебные источники Фридрихом II и его придворными?

Рис. 24. Петр Эболийский. Эвбейские воды. Сцена посвящения. Париж. Французская национальная библиотека. Fr. 1313. Л. 32r

В предложенном в последних главах анализе имеющихся в нашем распоряжении южноитальянских текстов по космологии, физиогномике, медицине и cura corporis я стремился показать, что новый интерес к природе при дворе Фридриха II был неразрывно связан с интересом к «венцу творения», человеку, его месту в космосе, условиям его жизни, его психологическому складу, его телу и здоровью. В нашем распоряжении было несколько рукописей, изучение которых дает возможность хотя бы частично представить себе состав и особенности научной библиотеки штауфеновского двора. В ней, несомненно, большое место занимали иллюстрированные рукописи: астрология Георгия Фендула, «Введение» Михаила Скота, «Эвбейские воды» Петра Эболийского.

Несмотря на широту кругозора Фридриха II ничто не говорит о том, что представления о мироздании, отразившиеся в изученных памятниках, были революционным явлением, как это иногда хотят представить современные биографы. Михаил Скот стал автором первого самостоятельного синтетического труда по вопросам космологии, который объединил христианскую картину мира с астрологией, с теми идеями, которые были представлены в значительном пласте вновь переведенной арабской литературы. Напомним, что ни один из крупных переводчиков XII века, многие из которых занимались преподаванием, такого синтеза не осуществил. Нельзя не отметить трудности, возникающие при анализе «Введения» в силу запутанности рукописной традиции, возможно, незаконченности самого произведения, а иногда и излишней даже по меркам энциклопедического XIII века многословности. Михаил Скот действительно не мог похвастаться умением сжато и красиво изложить свои идеи, как это удавалось философам из Шартра. За многословием, prolixitas, могла скрываться и доктринальная неустойчивость, интеллектуальная неуверенность, но и традиционная дидактика, основанная, как известно, на тщательном «разжевывании», ruminatio.

Михаил Скот мыслил мир под эгидой астрологии, в большей мере, чем астрономии, потому что он мало интересовался математическими расчетами и реальными наблюдениями над движением небесных тел. Этот мир всецело в деснице Бога, но он существует для человека и для того, чтобы быть познанным. Когда Михаил Скот говорит об «опыте», experientia, как основе своего научного метода, в этом следует видеть отнюдь не свидетельство работы экспериментальной лаборатории, где помещенная в колбу частичка природы может дать ответ на вопросы о мироустройстве. Колбы уже встречались, но время лабораторий с грантами, техзаданиями, отчетами и лаборантами еще не пришло. Разговор об «опыте» — скорее дань времени и интеллектуальной моде. Виде́ние, ритуал, выполненный по правилам, предписанным какой-нибудь загадочной «Книгой Адама», рассказ о полулегендарных странствиях св. Брендана — все это для Михаила Скота не менее надежно, чем экспериментирование его коронованного покровителя с яйцами страуса и с деревьями, из которых должны были вылупляться белощекие казарки.

Когда он заверяет читателя в своей ортодоксальности каскадом цитат из Библии и Отцов, нельзя забывать, что придворный астролог Фридриха II еще и клирик. Интеллектуалы XIII века умели мыслить Библией не хуже их предшественников. Но главное не должно от нас ускользнуть: «Введение» стало важным этапом на пути переосмысления христианского космоса, в котором все бо́льшая власть отдавалась видимым чувственным зрением небесным телам. Познавая их движение и знамения, человек, как ему хотелось думать, мог судить о своей судьбе и, что еще важнее, все больше приближался к познанию Бога и самого себя. Этот оптимизм, сначала выраженный с такой полнотой на языке ученых — латыни, — уже совсем скоро войдет, возможно, не без влияния «Введения», в литературу на народных языках и проявится в «Романе о розе», в сочинениях Брунетто Латини, Ресторо д’Ареццо, Госсуэна из Меца и Данте[940]. Тогда он станет достоянием круга читателей и мыслителей гораздо более широкого, чем Великая курия. Как и при дворе Фридриха II, в этих сочинениях науки о природе будут неразрывно связаны с проблемами морали, воспитания, будут частью «политического космоса».

Я постарался, по мере возможности, проанализировать важнейшие рукописные и опубликованные свидетельства, которые позволяют реконструировать представления о природе, интеллектуальную и художественную жизнь при дворе Фридриха II. Некоторые из них, например «Книга об искусстве соколиной охоты», уже становились предметом специальных исследований. Однако обращение к двум ранним рукописям и их иллюстративному ряду позволило под новым углом зрения взглянуть как на содержание трактата, так и на мировоззрение его автора, Фридриха II, на особенности научных методов, применявшихся учеными его окружения.

Художественный уровень исполнения миниатюр в ватиканской и парижской рукописях говорит об особом значении живописи в штауфеновской культуре Южной Италии. Искусство участвовало в формировании картины мира наравне с переводами сочинений античных и арабских мыслителей, с философской рефлексией. Такое значение изображений в светской литературе было унаследовано двором Фридриха II от восходящей к поздней Античности рукописной традиции, широко представленной тогда в южноитальянских библиотеках, прежде всего монастырских. Но оно немыслимо и без веяний художественной жизни Северной Европы, пришедших из-за Альп, без того движения, которое чаще всего помещают под не всегда ясным названием «готики».

Я посвятил много внимания рукописям, их материальному облику, вплоть до расположения текста на странице наряду с миниатюрой. Иногда одно изображение особенно занимало меня и требовало всестороннего комментария — я старался выявить в нем скрытые смыслы, о которых их создатель или заказчик, может быть, и не догадывался. Стилистические или иконографические особенности, проявляющиеся при сопоставлении памятника с родственными ему явлениями, могут многое рассказать нам. Но на современников они могли воздействовать на уровне подсознания, художники могли использовать их целенаправленно или, напротив, инстинктивно — следуя выучке, моде, четко или не четко сформулированной заказчиком задаче. Иногда же, напротив, «молчаливое», на наш взгляд, изображение оказывало на своих зрителей значительное визуальное воздействие.

Очень важно отдавать себе отчет в этом сложном многостороннем диалоге между заказчиком, художником, произведением искусства, зрителем. Реакция публики вовсе не всегда совпадала с замыслом создателя. Мы, например, никогда не узнаем, насколько серьезно относился к метафоре колеса фортуны автор «Астрологии», скрывающийся под псевдонимом Георгия Фендула, он нигде не говорит, что движение небесных тел похоже на вращение этого колеса. Но сама серийность, ритм миниатюр этого замечательного кодекса, несколько текстов и миниатюр, следующих вслед за астрологической частью, подкрепляют предложенное мной истолкование целого.

Я предложил интерпретацию, не более. Но она основана на глубокой уверенности в том, что миниатюра, как и всякое произведение искусства, может быть осмыслена только в рамках того ансамбля, того целого, для которого она была создана[941]. Положение миниатюры по отношению к тексту, который ее обрамляет или сопровождает, находясь на одной с ней странице, на предыдущей или на последующей — все эти детали должны быть неотъемлемой частью нашего поиска. Средневековая миниатюра совсем не всегда иллюстрация. Она навязывает определенный ритм чтения и, следовательно, привносит в текст свой собственный художественный и научный смысл, основанный на выразительных средствах изобразительного искусства. Именно в таком сложном взаимоотношении и взаимовлиянии зрительного и словесного текстов должна изучаться литература зрелого Средневековья.

Такая «археология рукописи» была одной из моих основных методологических задач. Практическое применение этой «археологии» позволило мне высказать ряд предположений относительно возможного применения при штауфеновском дворе иллюстрированных кодексов, в которых текст в сравнении с миниатюрами зачастую играл второстепенную роль. Художник, иллюстрировавший «Книгу об искусстве соколиной охоты», должен был в определенной степени следовать принципу «показывать вещи такими, какие они есть», за который ратовал Фридрих II. Для создания картины звездного неба Михаил Скот обратился к иконографии «Аратеи», использовал схемы, диаграммы и чертежи для отображения взаимосвязей элементов и движения планетных сфер. Все это наследие, в сочетании с богатой фантазией и воображением автора, позволило создать картину космоса, скрепленного бесчисленными узами взаимовлияния, притяжения и отторжения.

Эстетическое восприятие классики сочеталось у придворных ученых с интересом к «науке о природе», scientia naturalis, в которой мыслители древности признавались неоспоримыми авторитетами. Даже когда Фридрих II с гордостью заявляет о своей независимости от Аристотеля, это не значит, что в «Книге об искусстве соколиной охоты» и во всей культурной политике просвещенного императора не следует искать следов перипатетической философии. Напротив, аристотелевская натурфилософия была воспринята им как метод поиска новой картины мироздания. Способствуя распространению его сочинений и комментариев Аверроэса, штауфеновский двор преследовал очевидные политические цели. Это было интеллектуальной провокацией европейского масштаба, на которую римская курия не замедлила ответить. Отлучение императора и особенно его низложение решением понтифика, подкрепленным Лионским собором 1245 года, стало проявлением этого глубокого политического и мировоззренческого конфликта, навсегда разделившего духовную и светскую власть на Западе.

Несмотря на такое крупное поражение культурной политики Штауфена, на «осуждение памяти», damnatio memoriae, последовавшее за уходом династии из жизни Империи, о полном крахе все же говорить нельзя. Великая курия чутко реагировала на основные тенденции развития науки и философии в крупнейших центрах Европы и смогла на некоторое время вернуть Сицилийскому королевству то культурное значение, которым оно обладало при норманнских королях. Более того, при всей драматичности перехода власти на итальянском юге к французским Анжу говорить о культурном упадке было бы несправедливо. Но это уже другая история.

Интеллектуальную жизнь двора Фридриха II можно считать очередным витком возрождения Античности — одним из многочисленных средневековых «ренессансов», предшествовавших Возрождению. Каждый такой «ренессанс» обладал своей спецификой, своей социальной основой. Он мог исходить от светской власти, от Империи или от папства, мог выражать их политическое противостояние или наоборот — согласие. Средневековые политические мыслители, разрабатывавшие идеологию власти, хорошо чувствовали притягательность классического наследия, поскольку в нем идея всемирной власти сочеталась с воспоминанием о совершенном, чистом христианстве апостольского века. Именно поэтому Рим в постоянном поиске реформы столь часто на протяжении многих веков обращался к классической форме в искусстве. Фридрих II в своем возрождении Античности был столь же последователен: очередная renovatio imperii, воспринятая от деда и отца, осуществлялась Фридрихом II в новых культурно-политических условиях. По сравнению со своими предшественниками он располагал гораздо более богатым культурным потенциалом. Поиск древних научных трактатов сопровождался активной сполиацией, использованием античных фрагментов в архитектурных памятниках, в их скульптурном убранстве, коллекционированием и копированием античных статуй и камей.

Если рукописи и тексты обладают хоть какой-то, пусть относительной, целостностью — особенно хорошо чувствуешь это, держа рукопись в руках, — то предметы и постройки несут на себе след беспощадного времени. Тем не менее, именно изучая разбитый вдребезги мир Фридриха II, ощущаешь удивительную силу вещей — ценность осколков. Вспомним хоть «Фрагмент Молайоли» с его вздернутыми бровями, случайно найденный у стен полуразрушенного замка. А замок 25 лет назад стал одним из символов Италии, водворившись на реверсе одного цента евро.

Штауфеновская пластика своим особым путем шла к воплощению принципа «показывать вещи такими, какие они есть». И по этому пути она шла зачастую смелее и быстрее, чем монументальная, станковая и книжная живопись. Памятники вроде Капуанских триумфальных врат, украшенных лучшими образцами этой пластики, одновременно вдохновленной местной древностью и заальпийской «готикой», воспринимались как проекция власти, ее самовыражение. Самовыражение, которое не могло обойтись без сильного визуального эффекта и без напоминания о великом прошлом Империи.

Эти особенности использования искусства как языка социальной коммуникации важны для нас потому, что они дают ключ к предметному толкованию научных текстов, созданных при дворе Фридриха II. Не просто текстов, но именно рукописей, которые читали, листали, рассматривали, демонстрировали самому императору, его приближенным, его гостям. Я показал параллели между натуралистической экспрессией атлантов Кастель дель Монте, императорских бюстов и жизненной правдивостью сценок из ватиканской «Книги об искусстве соколиной охоты». Эти параллели соблазнительны, но остаются все же методологически расплывчатыми. Ведь изобразительное искусство вообще никогда не иллюстрирует какие-либо философские, религиозные или политические идеи. Оно их формирует — наряду с юридической, философской, художественной, религиозной литературой. И это даже не сугубо средневековая особенность.

Но несомненно то, что использовавшиеся при дворе рукописи должны изучаться в рамках политики империи, ее интеллектуального противостояния с папством, поиска новой науки о природе как в повседневном жизненном опыте, так и через обращение к древним. Достижения этой науки, рожденные из дискуссий узкого круга «любителей» и «ценителей», должны были стать достоянием широкой общественности, всей христианской Европы и даже шире — всего средиземноморского мира. Поэтому мусульманским правителям рассылались вопросы, иногда общефилософского характера, иногда специальные, иногда провокационные. Поэтому же приглашались еврейские переводчики и философы для обсуждения — на равных, или почти на равных — важнейших вопросов религии. Письменные свидетельства этих дискуссий, так же как и слухи о них, должны были явить христианам и неверным образ коронованного интеллектуала. Можно видеть в этих спорах, одновременно частных и публичных, проявления личного характера Фридриха II, но мы не должны забывать, что он был не только индивидуальностью, но и воплощением государства, являл собой образ власти.

Такое политическое прочтение несет в себе риск свести историю научной мысли к досужему любопытству государя, к проекции политической идеологии, а эволюцию художественных форм — ко вкусам заказчика. Многие со времен Иоанна Солсберийского прописывали подобное любопытство по статье придворных забав и безделиц. Пуристов, которые не желали связывать философию с удачами и провалами земных властей, всегда хватало, это послужило стимулом для рождения университетов. В Сицилийском королевстве появление таких текстов, как «Обожение человека» Григория Святогорца, доказывает, что крупные мыслители могли и здесь успешно работать без поддержки Фридриха II. Замечательные произведения «штауфеновского искусства» немыслимы без предшествовавшей им эволюции форм не-штауфеновского искусства Центральной и Южной Италии, обогащенной за счет опыта заальпийских мастеров, много путешествовавших вслед за кочевавшим двором императора. Некоторые важнейшие произведения штауфеновской скульптуры, как бюст из Барлетты и «эллинистические» головы из Бари, с трудом поддаются идеологической интерпретации. Что это: хитроумное прославление Фридриха II? Игра? Физиогномический этюд? Или посрамление? Насмешка?

В истории средневековых «ренессансов» XIII век иногда остается в тени — он служит демаркационной линией между бурной эпохой Абеляра и не менее бурной эпохой Петрарки. Те, кто защищают достоинство этого столетия в истории европейской культуры, используют другие образы: «век схоластики», «век энциклопедизма», «век готики», «век Франциска» и т. п. Я не собирался открыть очередной, кем-то позабытый ренессанс. Мне хотелось показать, что в в то время активно работающая культурная среда, стремившаяся к созданию нового, так или иначе обращала свои взоры в прошлое и иногда в чужое. Особенность культурной жизни двора Фридриха II состояла в том, что здесь не ощущалось трагического разрыва ни с античным прошлым, ни с миром, религиозно чуждым западному христианству. Это ощущение единства Средиземноморья во всей политике и интеллектуальной деятельности штауфеновского двора никогда не покидает нас при знакомстве с его художественным и научным наследием.

Когда в далеком 2011 году мы впервые оказались на истфаке Вышки, тогда крохотном здании на Петровке, дом 12, все казалось странным, необычным и немного волшебным. Особенно в глаза бросались развешанные по стенам фотографии с разными средневековыми диковинками. Как потом выяснилось, их специально напечатал и развесил сам автор фотографий и один из наших самых харизматичных преподавателей — Олег Воскобойников.

Тогда, на 1-м курсе, Олег читал у нас историю искусства (а вечерами вел общеуниверситетский факультатив по Средневековью, куда стекались люди со всей Вышки). Он погружал нас, молодых и глупых, в необыкновенные захватывающие миры, учил видеть не только красоту памятников прошлого, но и проблематизировать их, видеть жизнь за камнем и застывшими красками. Спустя годы Олег стал для нас, повзрослевших и глупых, не только учителем, но и другом, сообщником в разных странных начинаниях, на которые, кажется, никогда бы не решился оторванный от мира ученый. Вместе с Олегом мы делаем подкаст, запустили «Страдариум», платформу с онлайн-курсами, и сделали эту книжную серию.

Так что когда возникла идея выпустить у нас «Душу мира», первую книгу Олега, посвященную императору Священной Римской империи (которая, как известно, не была ни священной, ни римской, да и империей-то не была) Фридриху II Штауфену (не путать с Фридрихом II Гогенцоллерном, королем Пруссии из XVIII века), мы сразу согласились. Потому что это явно важная книга для нашего друга и учителя, который вложил в нее частичку себя что тогда, что сейчас, когда готовил это переиздание.

Тем более что Фридрих II, стараниями Олега, давно был в нашей жизни. На тех же фотографиях с Петровки видное место занимал охотничий замок Кастель-дель-Монте, построенный Фридрихом и запечатленный Олегом. Эта «корона Апулии» сейчас является чуть ли не самым известным замком средневековой Италии, а в то время, видимо, служила лишь удовольствию государя (который не факт, что бывал в этом замке), располагаясь вдали от больших городов и дорог посреди удобных охотничьих угодий.

Из книги (и слов монаха Салимбене) вы уже знаете о маниакальном желании Фридриха строить замки и тем самым демонстрировать свою императорскую власть подданным. Наверное, это можно понять, когда ты император и веришь, что весь христианский мир должен подчиняться тебе. Кажется, куда сложнее понять то любопытство, которое было так свойственно Фридриху и даже сделало его героем многих легенд, вело его как в частной, так и в политической жизни.

В целом Фридрих II — очень необычный персонаж, вдохновлявший многих и многих. Например, о нем в 1927 году написал свою первую монографию тогда еще не известный и не великий Эрнст Канторович. На работу о Фридрихе его вдохновил кружок великого немецкого поэта Штефана Георге, а сама книга понравилась верхушке нацистской партии, Муссолини и прочим малоприятным людям. Да и на обложке книги Канторовича красуется свастика, тогда еще не монополизированная НСДАП.

Судьбы участников круга Георге сложились очень по-разному: кто-то принял новую нацистскую власть и стал сторонником Гитлера, кто-то, как Канторович, отправился в эмиграцию быть великим ученым-медиевистом и писать свою главную книгу — «Два тела короля». В этом, конечно, ощущается особый трагизм.

Но поразительно, как такой государь, как Фридрих II, стал образцом и мечтой для фашистских руководителей. Ведь даже делопроизводство при дворе Фридриха велось на латыни, греческом и арабском, император искренне интересовался во всех смыслах другими, даже описывал внешний облик и традиции татар, в посланиях ко дворам прочих европейских правителей. Фридрих не жег неугодные книги, как это делали нацисты, а поощрял образование и открывал университеты.

Кажется, сегодня Фридрих при всей своей загадочности и странности мог бы стать символом лучшего мира: мира открытого другим, открытого странностям и любопытству, общению между самыми разными людьми.

Надеемся, книга Олега Воскобойникова поспособствует этому. И что вы получили искреннее удовольствие, пока ее читали. Мы — получили. Ура, Олег! И спасибо.

Илл. 1. История битв. Университетская библиотека, Лейпциг. Rep. II 143. Л. 101r

Илл. 2. Книга об искусстве соколиной охоты. Ватиканская Апостолическая библиотека. Pal. lat. 1071. Л. 1r

Илл. 3. Книга об искусстве соколиной охоты. Французская национальная библиотека, Париж. Fr. 12400. Л. 1r

Илл. 4. Книга об искусстве соколиной охоты. Ватиканская Апостолическая библиотека. Pal. lat. 1071. Л. 1v

Илл. 5. Книга об искусстве соколиной охоты. Французская национальная библиотека, Париж. Fr. 12400. Л. 3r

Илл. 6. Книга об искусстве соколиной охоты. Ватиканская Апостолическая библиотека. Pal. lat. 1071. Л. 7v

Илл. 7. Книга об искусстве соколиной охоты. Ватиканская Апостолическая библиотека. Pal. lat. 1071. Л. 69r

Илл. 8. Капитель из Трои. Музей диоцеза, Троя. Фото автора

Илл. 9. Капитель из Трои. Метрополитен-музей, Нью-Йорк. Фото автора

Илл. 10. Кастель дель Монте. Апулия. Фото автора

Илл. 11. Золотой августал Фридриха II. 1230–1240 гг. Британский музей, Лондон. Фото автора

Илл. 12. Ноев ковчег. Камея. Южная Италия. Вторая четверть XIII века. Британский музей, Лондон. Фото автора

Илл. 13. Георгий Фендул. Астрология. Французская национальная библиотека, Париж. Lat. 7330. Л. 1r

Илл. 14. Георгий Фендул. Астрология. Французская национальная библиотека, Париж. Lat. 7330. Л. 41v

Илл. 15. Георгий Фендул. Астрология. Французская национальная библиотека, Париж. Lat. 7330. Л. 8v

Илл. 16. Георгий Фендул. Астрология. Французская национальная библиотека, Париж. Lat. 7330. Л. 9r

Илл. 17. Георгий Фендул. Астрология. Французская национальная библиотека, Париж. Lat. 7330. Л. 9v

Илл. 18. Георгий Фендул. Астрология. Французская национальная библиотека, Париж. Lat. 7330. Л. 10r

Илл. 19. Георгий Фендул. Астрология. Французская национальная библиотека, Париж. Lat. 7330. Л. 42v-44r

Илл. 20. Георгий Фендул. Астрология. Французская национальная библиотека, Париж. Lat. 7330. Л. 56v

Илл. 21. Солнце и Луна. Война Висконти и Делла Торре. Фреска в главном зале в Рокке д’Анджера. Конец XIII века. Ломбардия. Фото автора

Илл. 22. Колесо Фортуны. Фреска в главном зале в Рокке д’Анджера. Конец XIII века. Ломбардия. Фото автора

Илл. 23. Михаил Скот. Введение. Андромеда. Баварская государственная библиотека, Мюнхен. Clm 10268. Л. 82r

Илл. 24. Михаил Скот. Введение. Млечный путь. Баварская государственная библиотека, Мюнхен. Clm 10268. Л. 83v

Илл. 25. Михаил Скот. Введение. Наказание Планеты. Баварская государственная библиотека, Мюнхен. Clm 10268. Л. 85r

Илл. 26. Михаил Скот. Введение. Мелотезия. Баварская государственная библиотека, Мюнхен. Clm 10268. Л. 94v

Илл. 27. Петр Эболийский. Эвбейские воды. Библиотека Анджелика, Рим. 1474. Л. 7r

Илл. 28. Петр Эболийский. Эвбейские воды. Библиотека Анджелика, Рим. 1474. Л. 10r

Илл. 29. Петр Эболийский. Эвбейские воды. Библиотека Анджелика, Рим. 1474. Л. 17r

Илл. 30. Деревянный потолок Палатинской капеллы, фрагмент. Палермо

Илл. 31. Петр Эболийский. Книга в честь Августа. Рукопись. Городская библиотека, Берн. 120 II. Л. 141r

Илл. 32. Петр Эболийский. Книга в честь Августа. Рукопись. Городская библиотека, Берн. 120 II. Л. 142r

Petrus de Ebulo 1994. Part.VIII–IX. Fol. 102v–103v. Tramontana 1999. P. 129–133.

Воскобойников 2015. С. 453–472.

Idrîsî. 1999. P. 57ss.

Абрамсон 1994. С. 3–16. Воскобойников 2011. С. 271–279.

Marongiù 1963. Р. 379–394.

На русском языке можно назвать только две книги. Это плохо переведенная и не слишком примечательная в оригинале биография Фридриха II: Глогер 2003. Намного важнее книга Эрнста Канторовича, написанная в конце 1920-х годов. К сожалению, мне недоступен ее недавний русский перевод Л.В. Ланника и И.П. Стребловой: Канторович 2022.

Cavallo 1982. P. 495–612; Canart 1978. Р. 105–162.

Michel Scot 2018.

Ницше 1990. T. II. С. 318, 690, 747.

Kampers 1927.

Petrus de Ebulo 1994. Versus 1387–1388.

Schaller 1995. S. 495–496.

Thiery 1994. P. 287–290. Более взвешенный взгляд Джереми Джонса см. в коллективном труде, вышедшем после масштабной реставрации начала 2000-х годов: La Cappella Palatina 2010. P. 387–400.

Pseudo Ugo Falcando 2014. P. 344–345.

Geis 2014. S. 187, 290.

Салимбене де Адам 2004. С. 381.

Federico II di Svevia 2001. P. 6–7, 21–22, 40. О спорных атрибуциях см.: Ibid. XVIII–XX.

De Stefano 1950. Р. 16–17. Более скептический взгляд: Powell 1963. Р. 481–482.

Houben 1996. P. 213–242.

Nicolaus de Jamsilla 1868. P. 106. Pispisa 1994. P. 145–170.

Hampe 1901. S. 597.

Delle Donne 2005. P. 56.

«Moribus tamen alienis atque ineptis, quibus eum non natura, sed conversatio rudis instituit. Sed indoles regia, sua natura facilis in meliora componi, quicquid ineptum acceperit, paulatim usu meliore transmutet. Hiis adiacet, quod monitoris inpaciens, libere voluntatis capescit arbitrium et, quantum videri potest, deforme sibi existimat vel tutore regi vel puerum pro rege censeri, quo fit, ut excusso tutoris regimine plerumque regios excedat indulta licencia mores et usu publice conversacionis maiestatis minuat vaga discussio numen». Hampe 1901. S. 597. В этом же письме упоминается в качестве преподавателя некто Вильгельм Францизий (Francisius), у которого Фридрих II учился, судя по всему, латинскому языку. Больше ничего об этом Францизии не известно.

Ibid. S. 598.

HD. V/2. Р. 721–722. «Книга Паламида» была написана на латыни в 1215–1235 годах. О распространении куртуазной литературы в Италии: Bertoni [1924]. Р. 2 ss. Antonelli 1995. Р. 319–345; Orofino 1995¹. P. 199–210.

Gauthier 1982. P. 323–324 (текст Манфреда). Mütherich 1974. S. 9–22. Haskins 1929. Р. 124–147.

Райт 1988. С. 53–54, 110–111.

Settis-Frugoni 1973. P. 5ss.

Leipzig, Universitätsbibliothek Rep. II 143. «Alexandri nobilissimi atque sapientissimi regis Macedonie liber». Das Buch von Alexander 1991. Orofino 1995². P. 401.

Немного более ранняя итальянская рукопись из Национальной библиотеки Франции (BNF nouv. acq. lat. 174) содержит лишь четыре миниатюры, хотя оставлено место еще для четырнадцати. Фр. Авриль и М.-Т. Гуссе склонны были датировать ее XII веком без определенной локализации (Avril, Gousset 1980. P. 83–84), Б. Дегенхарт и А. Шмитт — первой половиной XIII века и сближать с иллюстрированными кодексами, вышедшими из придворных скрипториев Фридриха II. Degenhart, Schmitt 1980. S. 254.

Ross 1963. P. 53. Cavallo 1982. P. 559–560.

Weitzmann 1970. Р. 70ff.

Салимбене 2004. С. 104–105.

Lewis 1987. P. 212–215.

Cambridge. Corpus Christi College. Ms. 16. Fol. 151v. Lewis 1987. Р. 281–282; Flores 1993. Р. 38.

«Erat autem ibi mons excelsus valde in quem ascendet Alexander. Et visum est ei quasi esset in celo. Statimque cogitavit instruere talem ingenium cum quo possent eum griphes sublevare in celum, ut videret quid esset in celo. Mox autem descendit de ipso monte et iussit venire architectonicos et preceperit eis facere currum et circumdaret eum cancellis ferreis ut posset absque metu sedere. Postea fecit venire griphes et cum catenis ferreis fecit ligari eos ad ipsum currum et in sumitate ipsius curri poni fecit cibaria… Igitur tanta altitudine ascenderunt ipse griphes, quod videbatur Alexandro orbis terrae sicut area in quam tunduntur fruges. Mare vero videbatur tortuosum in circuitu orbis sicut draco. Tunc subito virtus divina obumbravit easdem griphes et dejecit eas ad terras in loco campestri longius ab exercitu suo. Nullamque lesionem substinuit in ipsis cancellis ferreis. Et sic cum magna angustia inventus est militibus suis. Videntes autem milites eius, exclamaverunt omnes una voce laudantes eum quasi deum». Leipzig, Universitätsbibliothek. Rep. II 143, fol.101r.

Settis-Frugoni 1973. Р. 121–147.

Грабар 2000. С. 241.

Settis-Frugoni 1973. P. 303ss.

Draghi 2007. Fig. 240.

Kantorowicz 1965. P. 264–283; Kloos 1982. S. 395–417. В обоих исследованиях лейпцигская рукопись не упоминается.

«Post hoc annum ascendit in corde suo ut perquireret profundum in mari. Quare iussit venire ante se vitrarios precepit eis continuo ut fecerint domum ex splendidissimo vitreo ut posset omnia clare conspicere a foris. Factumque est. Deinde iussit eum ligari cum catenis ferreis et teneri eum a fortissimis militibus. Et ille introivit in eum. Descendit in profundum maris, viditque ibi diversas figuras piscium ex diversis coloribus seu et belvas habentes ymagines bestiarum frenarum ambulantes per profundum maris cum pedibus sicut bestia per terram comedentes fructus arborum quae nascunt in profundo maris. Ipse alie belve veniebant usque ad eum. Viditque ibi et alias ammirabiles causas quas alicui dicere noluit pro eo quod fuerant hominibus incredibilia». Fol. 101v.

Салимбене 2004. С. 382–383. О Николе Рыбе см.: Seppilli 1977. Р. 294–349.

Возможно, имеется в виду Шешонк, фараон XXI династии.

В одной рукописи, содержащей ряд медицинских трактатов, возможно, связанных с двором Фридриха II, имеются апокрифические послания, которыми якобы обменивались Александр и Дидим: «De mutuis epistolis Alexandri et Didimi regis Bracmanorum: Alexander, ut legitur, cum ultimum litus Oceani… conversacio in celis est». Marburg, Universitätsbibliothek, ms. lat. 9. Fol. 156r–158v. Его присутствие в марбургской рукописи показывает, что Historia de preliis при сицилийском дворе не была единственным источником знаний о македонском государе.

«О мироздании» (De universo), иначе называемый «О природе вещей» (De rerum natura) каролингского энциклопедиста Рабана Мавра (IX в.), дошел до нас в иллюстрированной рукописи XI века, созданной в бенедиктинском монастыре Монтекассино: Montecassino. Ms. 132. Fol. 168–172.

Такой образ феникса можно видеть не только в раннехристианских памятниках, но и в более поздних, намеренно ориентировавшихся «на старину», например на мозаике центральной апсиды церкви Сан-Клементе в Риме (XII в.).

Avril, Gousset 1982. Vol. 1. N. 188. P. 160; Ross 1963. P. 20–28, 58; Sekomska 1975. P. 59.

BnF lat. 5003. Fol. 97–97v: De Goc et Magoc quos Alexander similiter inter montes conclusit. Особенно важны строки на fol. 97vA: Tunc Antichristi robur prestabitur isti / Ut queat ecclesiis gens ipsa resistere Christi / Ipsaque christicolis tunc gravis hostis erit. / Tunc rex Romanus surget, testante Sibilla, / Viribus imperii gentem qui destruit illam / Qui rex Ausonie fiet et Ytalie. / Nomen et ille Dei conscriptum fronte tenebit / Auratis laminis, cui mundus pace favebit. / Postea conversus religiosus erit.

Alexander 1978. P. 1–15. Reeves 1969. Р. 302.

Gigante 1995. P. 430–431.

Roger Bacon 1897. Р. 268–269. Bigalli 1971. P. 24. Burnett, Gautier Dalché 1991. Р. 153–167. Fried 1986. SS. 287–332. Möhring 2000. S. 192 ff.

HD. V, 2. Р. 1149.

Ibid. P. 1151.

См., например, послание римской знати, которое было разослано затем по всей Европе (ibid. P. 1139–1143), и королю Венгрии (ibid. Р. 1143 ss.).

Grévin 2014. P. 137–148; Chandelier, Robert 2013. P. 497–499.

«Sedatis dissentionibus que reipublice Christi sepius inferunt nocumenta». HD. V, 2. Р. 1151.

Moehring 2000. S. 203ff.

Burnett 1984. Р. 151–167.

Roger Bacon 1900. Vol. III. P. 268, 399–402.

Аль-Кинди действительно написал сочинение, в котором с помощью спекуляции над начальными буквами некоторых сур Корана вывел срок, когда завершится власть арабов: 1294 год. На Западе это «Письмо о власти арабов и ее длительности» было известно в латинском переводе, включенном в сочинение Альбумазара «О великих коньюнкциях» (De magnis coniunctionibus), дошедшее во многих рукописях. Как и другие сочинения Альбумазара, оно было известно при дворе Фридриха II (на него ссылается во «Введении» Михаил Скот: Clm 10268. Fol. 124rB). Письмо издано: Loth 1875. S. 261–309. Abū Ma‘šar. 2000. P. 526–543. О возможных византийских корнях: Walzer 1962. Р. 199–200.

Burnett 1984. Р. 163.

Ibid. P. 166.

«Macedum rex Alexander devictis gentibus i partibus orientis, gentes aspectu terribiles, gustu fetidas, actibus abhorrendas, sibi pocius divina quam humana potencia subiugavit. Alexander enim pugnaturus cum eis, reperit multa genera preliandi; agroticanes in prelio preponebant, ut milites Alexnadri fessi, armis onerati, contra homines pugnare non possent. Quibus Alexander porcos dedit, ut cum hominibus preliari valeret. Inter alia vidit multitudinem innumerabilem, armis de coriis coctis [indutis] indutam, arcubus et sagittis habilem, in dromedariis et camelis, ducentes plurimos elefantes, et homines sunt habentes capita canina: quidam monoculi, unum oculum magnum habentes in fronte; alii monopedes qui uno fulti pede, cum iacent, umbram sibi pede faciunt, ipsum pro tugurio preponentes. Quidam etiam caput infra spatulas habent, et os in pectore et oculi in eorum cervicibus videantur, qui Tartari nuncupantur, sed ipsi depressa capita portant, non tantum qui preliari nituntur. Hii beluas manticoras secum habent, qui facie hominis, corpore et pedibus leonis, cauda scorpionis, dentium ordine triplici sunt conpacte, vescentes carnes hominum et ferinas. Ipse autem gentes non solum herbas et arbores sed etiam lapides conterebant». Ibid. P. 164.

«Unde, cum multa genera bestiarum cum ipsis fuissent inclusa, vulpes non fuerunt incluse, vulpes pessima conata fodere montem, venit ad illos. Quam quasi pro miraculo intuentes, venerunt post illam usque ad portas, et, viso exitu, per divinam potentiam valvas; absinticum et lapides contriverunt, exeuntes cum armis, que fabricaverant crudelia dum in montibus habitarent». Ibid. P. 166.

Williams 2003. Р. 109–141.

Paravicini Bagliani 2023 Р. 70.

Nicolaus de Jamsilla 1868. P. 106.

Bellomo 1991. Р. 141.

De Vaux 1933. Р. 200.

Delle Donne 2010. P. 86–91.

Издание: Stelzer 1978. S. 165.

HD. Vol. II, 1. P. 7. Verger 1994. P. 131.

De Stefano 1950. Р. 281–282.

Delle Donne 2010. P. 86–87.

Ibid. Р. 87.

Ibid. P. 89.

«Sepe iam contigisse dolemus, quod per diversarum mixturam gentium passa est ex alienis moribus regni sinceritas corruptelam, ita quod ex quo regni filie se cum alienigenarum filiis miscuerunt, denigrata est puritas hominum et increscente dierum malitia et infirmitate mentium inquinata conversatione ac usibus exterorum varietas crevit in populis et ab illorum fermento grex est fidelium maculatus». Эта статья была добавлена в «Конституции» в 1233 году. Const. III 23.2.

Romano 1995. P. 154.

HD. II. P. 646.

Gaudenzi 1908. P. 356.

«Чтобы по вине болонцев не пострадали учителя и студенты, пусть они, уверенные в собственной безопасности под защитой нашей власти, поспешат в славный город Неаполь, где процветает основанный нами с большим тщанием университет; там и прекрасная природа, и обилие земных богатств, и почтенное содружество ученых». Ibid. Р. 356–357.

Ferretti 1908–1911. Р. 230–287.

Epistolae saeculi XIII. T.I. S. 247. HD. II/2. P. 712.

«Comperimus et multos artium liberalium munimentis provectos ad ardua, quos innata ruditas honoris et glorie reddidisset indignos». HD. II. P. 449.

Paravicini Bagliani 1995. P. 11–27.

HD. IV, 1. P. 497–498.

HD. V. Р. 496.

Roest 2000. Р. 50.

Acta 1885. S. 649–650.

Ibid. S. 411–412.

Ibid. S. 413–414.

Weijers 1987. Р. 52–55.

Гипотетический список преподавателей: Kantorowicz 1932. S. 269–273.

Ferretti 1908–1911. P. 252. Bellomo 1985. P. 159ss.

Huillard-Bréholles 1865. Р. 347 (Письмо 50).

Рукописная традиция «Письмовника» столь сложна, что до сих пор не существует его критического издания, хотя над ним уже не одно десятилетие работает ряд исследователей. Письма Николая де Рокка Старшего и Николая де Рокка Младшего: Nicola de Rocca 2003.

Constable 1976. Р. 36–37.

Alberico di Montecassino 2008.

Воскобойников 2024. С. 58–60 (со ссылками на основную историографию).

Я работал с одной из пяти рукописей XIII века, созданной в Центральной или Южной Италии, возможно, в Сицилии, поскольку в начале ее записан текст призыва к восстанию против французов: имеется в виду Сицилийская вечерня 1282 года. Laon. Bibliothèque municipale de Laon ms. 449. В одном недатированном письме Петр Винейский выражал соболезнование преподавателям Неаполитанского университета по поводу смерти магистра грамматики G.: за этим инициалом вполне может скрываться наш Гвалтьеро. Huillard-Bréholles 1865. N. 98. P. 394–396.

Uguccione da Pisa 2004.

Cremascoli 2003. P. 257–271.

Lusignan 1994. P. 32; Klinck 1970. S. 151–168; Уколова 2016. С. 368–376.

Huillard-Bréholles 1965. P. 381–383.

Delle Donne 2010. P. 152–157.

Delle Donne 2005. P. 134–137.

De Stefano 1950. Р. 288.

Grabmann 1926. S. 264–265. Baeumker 1920. S. 8–49.

Weisheipl 1974. P. 15.

Magistri Petri de Ybernia 1993. P. 20 ss. Комментарий на «Об истолковании» в рукописи BAV lat. 5988. Fol. 82r–108v.

Dunne 2003. P. 323–324.

«Ad cuius transitum, licet impresencialiter, forte obscurata sunt sydera, quorum semitas edocebat; elementa concussa sunt, circa que sua intencio versabatur; ipsa eciam natura turbata, nam ipsius archana humanis mentibus inserebat. … Et mirum in modum, quod cum sue resolucionis tempore de anima disceptaret, uno solo momento suam sibi animam non potuit retinere, que ad minus sui discessus tempus debuit presignasse, ut non videretur, se ipsam tanto laboris opere consumsisse. Legitur enim Martinum longo tempore ante sui obitum prescivisse, sed tantus magister suum finem penitus ignoravit. In quo ex parte docemur quod anime racionalis cognicio aput philosophos recta non fuit». Delle Donne 2010. P. 145.

Лотарио де Сеньи 2021. С. 206–261; Воскобойников 2021. С. 194–205. d’Alvenry 1966.

Grabmann 1926. S. 251–252.

Leccisotti 1958. P. 36. Panarelli 2001. P. 71.

Leccisotti 1952. P. 115–116.

Leccisotti 1955; Leccisotti 1958; Leccisotti 1978.

Leccisotti 1978. Р. 67.

Averrois Cordubensis 1953. P. 388.

Leccisotti 1952. P. 117.

Leccisotti 1958. Р. 52–53.

«Ut ergo solus amaretur Deus, factus est inamabilis mundus». Leccisotti 1978. Р. 54.

Bellomo 1991. Р. 149.

Classen 1983. S. 255 ff.

Ebild 1994. P. 47–52; Newby Gordon 1997. P. 173–183.

Paravicini Bagliani 2023. P. 291–312.

Гене 2002. С. 63–66.

Салимбене 2004. С. 381.

Там же. С. 260. Kantorowicz 1965. P. 284–307; Shaller 1993. S. 25–52.

Reeves 1969. Р. 299–300. Lerner 1988. P. 359–384.

Maire Vigueur 1994. P. 72–73.

Gatto 1995. P. 537.

Салимбене. Ук. соч. С. 382–386.

Michael Scotus. Liber introductorius. Clm. 10268. Fol. 31A-B.

Салимбене 2004. С. 225.

Bamberg, Staatsbibliothek astronom-mat. cod. 4, fol. 65–68.

Roger Bacon 1897. Vol. I. P. 386.

Kolmer 1982. S. 152–159.

Воскобойников 2014. С. 183–191.

HD. V, 1. P. 287.

Massignon 1969. P. 82–85.

Мец 1996. С. 287–288.

HD, V, 1. P. 339.

Matthei Parisiensis 1888. S. 176: «Presumpsit quod omnes fatui sunt qui credunt nasci de virgine Deum, qui creavit naturam et omnia, potuisse; hanc heresim illo errore confirmans, quod nullus nasci potuit, cuius conceptum viri et mulieris coniunccio non precessit, et homo debet nihil aliud credere, nisi quod potest vi et ratione nature probare».

«In epistolis suis humiliter de Deo scribit imperator et catholice, nisi tantum quod hac ultima papali persone derogat, non officio, nec publice predicat nec procaciter sustinet quicquam hereticum, ut novimus adhuc, vel profanum». Ibid. S. 177.

Ле Гофф 2001. С. 362.

Канторович 2022. С. 617–706.

Niese 1967. S. 32–33.

HD. VI. Р. 218. Об этих терминах см.: Hof 1953. S. 129.

Schaller 1995. S. 493–504.

Houben 1994. S. 190–198.

Friderici 1942. S. 2.

Michel Scot 2018. P. 219–223.

Haskins 1924. Р. 268ss; Де Либера 2004. С. 125.

Kantorowicz 1927. S. 335 ff.

König-Pralong 2011. P. 29–35.

Michel Scot 2018. P. 272–273.

Secretum secretorum 1920. Cap. 10. P. 48.

Johannes Saresberiensis 1909. T. 1. P. 254. (Polycraticus. Lib. IV. Cap. VI).

Liber introductorius. Clm 10268. Fol. 122vB–123rA.

Michel Scot 2018. P. 263.

О небесной иерархии. 7, 4. Псевдо-Дионисий Ареопагит 1997. С. 73–75.

Alain de Lille 1965. P. 108, 225.

Valentin 1908. S. 64 ff.

Pick 1998. Р. 93–116.

Lievesey, Rouse 1981. Р. 216, 251. Grebner 2008. S. 284ff.

Sydrac 2000.

Caiazzo 2016. S. 359–371.

Antonelli 1980. P. 228–235.

Pötters 1998. P. 41–46.

Biblioteca arabo-sicula 1881. Vol. 2. P. 248; Ibid. Р. 104.

Ibid. Р. 105–106; Gabrieli 1957. Р. 260.

Hasse 2000. P. 147. Suter 1922. S. 1–8.

Delle Donne 2022. P. 125.

MGH. Const. IV. Bd. II. 1896. S. 166.

Epistulae 1883. S. 309.

Delle Donne 2022. P. 81–84. Schramm 1971. S. 468. Schaller 1995. S. 506.

Taqî ‘ad din ‘Ahmad ’ibn Alî al Maqrîzî. Kitab ’as Sulûk // Biblioteca arabo-sicula 1881. Vol. II. P. 265.

Ibid. P. 265–266.

‘Abu al Fadayl Muhammad ‘ibn Abd ‘al Aziz Hamah. Tarih Mansuri // Biblioteca arabo-sicula. Appendice 1889. Р. 57.

Biblioteca arabo-sicula 1881. Vol. II. Р. 266.

Wiedemann 1914. S. 483–485.

О веслах: Лукреций. О природе вещей. III 438–442. Seneca. Nat. quaest. 1, 3, 9. Guillelmus de Conchis 1997. Р. 60 (III, 2, 8). Два последних текста могли быть известны при штауфеновском дворе. О Канопусе: Plinius. Naturalis historia. 2, 71, 178. Macrobius. Commentarium in Somnium Scipionis. 6, 593. Guillelmus de Conchis 1997. VI, 2, 6.

Poulle 1994. P. 122.

Ibn Sab‘īn 2002. P. 55–56.

Ibn Sab‘īn 2005; Akasoy 2006, с подробной библиографией.

Spallino P. Introduzione // Ibn Sab’īn 2002. Р. 40.

Akasoy A. Einleitung // Ibn Sab‘īn. 2005. S. 20–22.

Ibn Sab‘īn 2002. Р. 58–59.

Аристотель. Топика. 108a 18–30.

Ibn Sab‘īn 2002. Р. 59.

Ibn Sab‘īn 2002. Р. 73.

Moïse Maïmonide 1979. P. 286.

Ibn Sa‘bīn 2022. P. 96.

Ibid. Р. 116–117.

Ibid. Р. 135.

Ibid. P. 137.

Ibid. P. 139–141.

Ibid. P. 147 (в поддержку логики: ibid. Р. 153).

Ibid. P. 163.

Ibid. P. 163–165.

Ibid. P. 184. Согласно некоторым источникам, ибн Сабин покончил жизнь самоубийством в 1270 году.

Ibid. Р. 203 ss.

Renan 1866. Р. 278–291. Amari 1868. Vol. 3. P. 702. Kantorowicz 1927. S. 321–322 Более взвешенная оценка: Де Либера 2004. С. 123–124.

Gabrieli 1952. P. 15.

Biblioteca arabo-sicula. Vol. 2. Р. 416–417.

Amari 1868. Vol. 3. P. 705; Amari 1853. P. 13.

Paravicini Bagliani 2023. Р. 143–188.

MGH. Constitutiones 1896. S. 508–512.

Kempf 1975. S. 345–360.

Mierau 2002. S. 47–80.

Das Brief- und Memorialbuch des Albert Behaim 2000.

Dales 1990. P. 50–108.

Grabmann 1982. S. 171.

Burnett 1999. P. 259–299.

Bazàn, Wippel, Fransen, Jacquart 1985. Р. 23–43.

Sermoneta 1980. P. 183–197.

Bresc 2001. 55–69.

Свидетельство Риккардо из Сан-Джермано: Cronica, ad annum 1221. Иудеи должны были носить знак «Тау» на одежде, говорится в дипломе, а проститутки не должны были ходить в баню с честными женщинами. HD. I, 2. P. 178.

Сират 2003. С. 321–326.

Barzilay 1967. P. 22.

Pepi L. Ja’aqov Anatoli. Un ebreo aristotelico // Ja’aqov Anatoli 2004. Vol. 1. P. 18.

Михаил Скот приписывает ему опыт по превращению меди в серебро: Harrison Thompson 1938. P. 544; Сират 2003. С. 342.

Sermoneta 1969. P. 34.

Ja’aqov Anatoli 2004. Vol. 1. P. 61.

Сират 2003. С. 340–341.

Ja’aqov Anatoli 2004. Vol. 1. P. 60.

Dahan 1990. P. 349.

Анатоли мог и отходить от этого правила. Например, фразу «Потому что Бог на небе, а ты на земле; поэтому слова твои да будут немноги» (Еккл. 5, 1, в еврейской Библии Qoelet 4, 17) Скот предлагает толковать как символ эстетической радости, которую испытывает душа познающего при соприкосновении с высокими предметами. Достаточно «немного созерцания» и немногих слов. Анатоли откровенно пишет, что ему не нравится такое толкование, но он все же решил привести его, чтобы процитировать Скота. Ja’aqov Anatoli 2004. Vol. 1. P. 60.

Ibid. P. 140–141.

У Анатоли говорится, что познание и пророчество «называются» («никреу») или, по рукописи Vat. hebr. 41 fol. 36v, «открываются» («ниглеу») в символе лестницы. Ibid. P. 149. N. 2–4. Маймонид не говорит, собственно, о лестнице Иакова, но обсуждает смысл пророческих видений в Ветхом Завете и излагает свое представление об одиннадцати ступенях пророчества. Moïse Maïmonide 1979. II. 41–45. P. 379–397.

Ja’aqov Anatoli 2004. Vol. 1. P. 185.

Schmitt 2003. P. 91ss.

В Синодальном переводе Ветхого Завета сказано: «будь на земле». В Вульгате: «qui praecipit nivi ut descendat in terram». Moïse Maïmonide 1979. II, 26. Р. 324–326.

Ibid. P. 325.

Ja’aqov Anatoli 2004. Vol. 1. P. 161.

В Синодальном переводе: «Вид колес и устроение их — как вид топаза».

Moïse Maïmonide 1979. III, 4. Р. 419.

Ja’aqov Anatoli 2004. Vol. 1. P. 162.

Для Маймонида сотворение мира из ничего есть чудо (op. cit. II, 25. P. 323), вера в него — основа религии (ibid. II, 27. P. 326). Но рождение мира не должно пониматься как физическое рождение, подчиненное законам природы (ibid. II, 27. P. 327).

Например, Morpurgo 2000. P. 104–110; 131–132.

Sirat 1989. Р. 173.

Столь очевидной ошибке в порядке следования знаков зодиака в устах хорошо знакомого с астрологией и окруженного астрологами Фридриха II объяснения найти не удается.

Ibid. Р. 173–174.

Moïse Maïmonide 1979. III 26. Р. 503.

Ibid. Introduction. Р. 23.

Ibid. III 27–32. Р. 505–527.

Liber Novem Judicum in Judiciis Astrorum. Clarissimi auctores istius voluminis: Mesehella, Aomar, Alkindus, Zael, Albenait, Dorotheus, Jergis, Aristoteles, Ptholemeus. Venezia, Ed. Peter Lichtenstein, 1509. Lucentini 2000. P. 409–450.

Richerus 1880. S. 324. Ср.: Annales Erphordenses 1859. S. 31; Annales Marbacenses 1861. S. 178.

Constitutiones 1896. Bd. IV. S. 274–276.

Dahan 1990. Р. 46.

Ibid. Р. 49, 71ss.

Sirat 1989. Р. 175.

Sermoneta 1969. Р. 33. N. 19.

Sirat 1989. Р. 176–177.

Sermoneta 1969. Р. 41–44.

Дошедший до нас латинский перевод был сделан не с перевода Ибн Тиббона, а с менее распространенного перевода Йехуды аль-Харизи. Основываясь на том, что с ним были знакомы Гильом Овернский и Александр Гэльский, Сермонета предполагал, что он появился около 1240 года (Sermoneta 1969. P. 39). Колетт Сират отрицала существование при штауфеновском дворе латинского перевода «Путеводителя» (Sirat 1994. P. 197).

Sermoneta 1980. Р. 196.

Scritti di Leonardo Pisano 1862. Vol. I. P. 1.

«Flos Leonardo bigolli pisani super solutionibus quarumdam questionum ad numerum et ad geometriam vel ad utrumque pertinentium». Scritti di Leonardo Pisano 1862. Vol. 2. P. 227ss.

Westenholz. 108–132. Часть полемики, которую вел Капоччи, была собрана под его присмотром и сохранилась в ватиканской рукописи Vat. Pal. lat. 953.

Рошди Рашед считает, правда, неизвестно, на каком основании, что Иоанн, как и Феодор Антиохийский, был учеником Камаля ад-Дина ибн Юнуса. Rashed 1994. P. 333.

De duabus lineis semper approximantibus sibi invicem et nunquam concurrentibus. Clagett 1980. P. 34, 44–61.

Так говорится в его письме к общине Люнеля. Цит. по: L’esprit de grâce 1994. P. 14. N. 4. Трактат, названный по первым словам «Руах хен» («Дух милости»), возникший в провансальско-итальянских интеллектуальных кругах, является, как и «Стрекало учеников», ранним комментарием на «Путеводитель».

Freudenthal 1988. P. 113–140.

Исследование рукописей BnF lat. 405 (комментарий на Книгу Иова) и Paris, Bibliothèque Mazarine 795 (богословская сумма в виде комментария на «Сентенции» Петра Ломбардского) может обнаружить ранее не известные связи между богословием нищенствующих орденов и научной культурой штауфеновского двора. Наследие Маймонида и его обсуждение при дворе могло быть одним из звеньев этой цепи.

Рошди Рашед находит это решение уравнения у аль-Караджи: Rashed 1994. P. 334.

«Et cum diutissime cogitassem unde oriebatur predictae questionus solutio, inveni ipsam habere originem ex multis accidentibus, que accidunt quadratis numeris, et inter quadratos numeros: quare hinc sumens materiam, libellum incepi componere ad vestre maiestatis celsitudinis gloriam; quem libellum quadratorum intitulavi, in quo continebuntur rationes et probationes, geometrice solutiones questionis predictae, et multarum aliarum questionum solutiones, quem habere poterit vestra immensitas, si celsitudini vestre placuerit». Scritti di Leonardo Pisano 1862. Vol. 2. Р. 227.

Ibid. Р. 234.

Ibid. Р. 238.

«Scripsistis mihi, domine mi magister Michael Scotto, summe philosophe, ut librum de numero quem dudum composui vobis transcriberem: unde vestre obsecundans postulationi, ipsum subtiliori perscrutans indagine ad vestrum honorem et aliorum multorum utilitatem correxi. In cuius correctione quedam necessaria addidi et quedam superflua resecavi. In quo plenam numerorum doctrinam edidi, iuxta modum indorum, quem modum in ipsa scientia prestantiorem elegi. … Verum in alio libro quem de practica geometrie composui ea que ad geometriam pertinent et alia plura copiosis explicavi, singula subiectis approbationibus geometricis demonstrando. … Porro si hoc opere reperitur insufficientia vel defectus, illud emendationi vestre subicio». Liber Abbaci. Scritti di Leonardo Pisano 1862. Vol. 1. P.1.

«Assiduis rogaminibus et postulationibus a quodam mihi amicissimo invitatus, ut modum sibi componerem solvendi subscriptas avium et similium questiones». Scritti di Leonardo Pisano 1862. Vol. 2. P. 247.

Murray 1986. Р. 191–201.

Continuatio Scotorum. 1851. S.624–625.

Ин. 9, 6–7.

Drei Gedichte 1878. S. 484–485.

Бл. Августин. О граде Божием, XIX, 12–14.

“Lex animata in terris”, формула, взятая Фридрихом II из новелл Юстиниана (Nov. CV, 2, 4). Stürner 1983. S. 472–473.

Soldi Rondinini 1997. P. 3, 18.

De Stefano 1927. P. 78.

Schaller 1993. S. 53–83.

Stürner W. Einleitung // Die Konstitutionen 1996. S.8.

Die Konstitutionen 1996. S. 145–148.

Kantorowicz 1927. S. 223–233.

Boureau 2008. P. 25–30.

Pennington 1989. P. 56–59.

Бернард Сильвестр. Космография. Мегакосмос. II, 13. Шартрская школа 2018. С. 90. Гильом Коншский. Философия. I, VIII, 28. Шартрская школа 2018. С. 15. Gregory 1955. P. 47 ss.; Grabmann 1936. S. 121–124.

Guillelmus de Conchis 1997. P. 157, 26, 58 (V, 6, 10; I, 6, 8; III, 2, 3).

На значении аристотелизма в прологе настаивает Штюрнер: Stürner 2012. S. 73–74.

Канторович 2015. С. 587. Krynen 1993. Р. 92 ss.

Канторович 2015. С. 227–231.

Schmidt 2005. S. 307–310.

Grévin 2008. P. 257–259.

Grévin 2014. P. 243–244.

Bellomo 1994. P. 104–105.

Dilcher 1975. S.760–816.

Malinowska-Kwiatkowska 1978. P. 126.

Ibidem, p. 135.

Граждане Рима.

Ullmann 1973. Р. 127 ff.

Const. I 16.

Const. I 17.

Const. I 17. «Fidelium nostrorum iniurias, qui sola protectionis nostre post Deum defensione letantur, pro posse precidere cupientes… Iam enim a subiectis nostris non aberit tuitionis nostre licentia, cum per eos, quibus nos etiam, qui prohibente individuitate persone ubique personaliter esse non possumus, ubique potentialiter esse credamur».

Tierny 1955. P. 144. Паравичини Бальяни 2021. С. 107–108.

Calasso 1951. P. 191–192.

Maire Vigueur 1996. P. 381–403.

Ullmann 1988. P. 180–182.

HD, III. P. 289–290.

Winckelmann 1878. S. 490.

https://www.digitale-sammlungen.de/en/view/bsb11371773?page=502,503

Marguin-Hamon 2019. P. 308–310.

Kloos 1966. S. 366–368.

Mütherich 1974. S. 13 ff.

Fried 1996¹. S. 94 ff. Georges 2008.

«Cum sepe legeremus hunc librum, ut fructum scientie caperemus et ne vitio scriptoris aliquid remanserit corrigendum, finito prohemio invenimus, quod dominus pater noster subsequenter ordinaverat capitulum istud primo inter alia capitula, videlicet De modis, quibus habentur falcones; tamen inter capitulum istud et prohemium erant carte non scripte, quibus repertis extimavimus aliquod aliud capitulum obmissum fuisse, quod scribi debebat in eis; post spatium vero temporis, dum quereremus quoternos et notulas libri istius, eo quod videbamus ipsum ratione scriptoris correctione egere, invenimus in quibusdam cartulis quoddam capitulum, intitulatum De plumagio falconum; quo capitulo docebantur differentie falconum per membra et plumagia ipsorum. Nos autem rememorantes dubietatis, quam habuimus, cum perlegendo librum pervenimus ad capitulum predictum, quod prohemium sequebatur, ubi credebamus aliquem fuisse defectum, propterea quod cartas non scriptas videramus ibidem, visum fuit nobis, quod capitulum De cognoscendis falconibus capitulum De habendis ipsis precedere debet et quod ignota et incognita, si querantur, reperiri non possunt — quia, quod est incognitum, qualiter reperitur? — et, si accidit inveniri, non est ratione scientie, sed fortune; propter quod, ut inventoris intentio non frustretur et avem unius speciei loco alterius non acquirat, vidimus preponendum esse capitulum, quo docetur, qualiter cosnoscantur falcones et in quibus conveniant et differant ratione plumagii et membrorum, capitulo, quo docetur, qualiter habeantur». BAV. Cod. Pal. lat. 1071. Fol. 52vB–53rB.

Jarnut 1985. P. 765–808.

Сэр Гавейн 2003. С. 57–58 (III. 53–54).

Strubel, De Saulnier 1994. P. 16.

Haskins 1924. P. 347–355; Van den Abeele 1990. P. 276–286.

Adelard of Bath. Tractatus de avibus // Adelard of Bath 1998. Р. 238.

Van den Abeele 2000. P. 87–111.

Johannes Saresberiensis 1909. T.I. P. 21–35 (I, IV). Gregory 1992. Р. 448.

HD. V, 2. Р. 674–675. См. также: ibid. V, 1. Р. 527; V, 2. P. 701, 703, 791, 857–858.

HD. V, 1. Р. 635.

: «Pero qar vai chazan / Per bosc e per eissartz / Ab cas et ab leopartz? / E qar men’ aurifan? / Ben es fols l’Emperaire». Poesie provenzali 1931. Vol. 1. P. 144–145. Vita Gregorii IX. Cap. 20 // Liber Censuum. P. 26. Albericus Trium Fontium 1874. S. 943. См. также новеллу 90 в «Новеллино»: Новеллино 1984. С. 116–117.

Friderici II 1942. T. I. S. 236.

«De cuculo dictum est, scilicet quod non fovet cubat ova, de strutione etiam, quod non fovet cubat ova sua, et hoc accidit, secundum quod opinamur, ne sua ponderositate conquasset ova. Sufficit autem ad exclusionem ovorum calor solis calefacientis arenam, in qua ponit ova sua, cuius simile accidit in terra Egipti. Foventur namque ova et excluduntur pulli sine cubatione gallinarum, et hoc vidimus et fieri fecimus in Apulia, vocavimus namque ad nos de Egipto peritos et expertos in hac re». Friderici II. Op. cit. T. I. S. 58.

Латинский текст критически издан почти целиком: Aristoteles 1992; Aristoteles 1998; Aristoteles 2020.

Кто скрывается за этой аббревиатурой, неизвестно. В Манфредовской рукописи исправлено на «дражайший сын мой Манфред».

Friderici II 1942. S. 1–2.

Alessio 1963. P. 128–129. D’Angelo 2006. Р. 101–109.

Friderici II 1942. S. 4.

Strubel, De Saulnier 1994. P. 134–139.

Подробный разбор различных мнений, бытовавших на этот счет в позднее Средневековье, см.: Cummins. Р. 172–249.

Friderici II 1942. T. I. S. 160–164.

Zahlten 2000. S. 502–508.

HD. V/1. P. 274–275.

Friderici II 1942. T. I. S. 5.

Ibid. T. I. S. 165–166. Ср.: Ibid. S. 199.

Friderici II. Op. cit. S. 2. «Intentio vero nostra est manifestare in hoc libro de venatione avium ea que sunt sicut sunt, et ad artis certitudinem redigere, quorum nullus scientiam habuit hactenus neque artem».

Hugo de Sancto Victore 1939. P. 38–39. Alessio 1965. P. 71–161. Sternagel 1966. S. 54–61, 67–117.

Michael Scotus. Liber Introductorius. Paris. BnF nouv. acq. Lat. 1401. Fol. 40r.

Friderici II 1942. T. I. S. 3–4.

Ibid. T. I. S. 2.

Ibid. T. I. S. 8.

Ibid. T. I. S. 10. Фридрих II имеет в виду «Историю животных», кн. VIII, 38.

Ibid. T. I. S. 39. В ватиканской рукописи (fol. 15r) есть изображение галеры, с которой мореплаватели охотятся на уставших во время перелета птиц. Во время таких плаваний Фридрих II мог сделать свое наблюдение. На том же и на следующем листе очень натуралистично изображены стаи журавлей.

Isidorus Hispalensis 1911. P. 70–71 (XII, 7, 14–15).

Van den Abeele² 2000. P. 65–78.

Brunetto Latini 2007. P. 276.

Van den Abeele 1999. P. 240–251.

О чатях животных. 645a 4–10.

Рим 10:17.

Walz 2002. S. 330.

Friderici II 1942. T. I. S. 46–47; T. II. S. 67–68.

История животных. 597a 4–9.

Friderici II 1942. T. I. S. 55.

Van der Lugt 2004. Р. 131ss.

The Prose Salernitan Questions 1979. P. 68–69, 89–90. Van der Lugt 2000. Р. 351–393.

Friderici II 1942. T. I. S. 24. Ср.: ibid. S. 37.

Ibid. T. I. S. 58. Иов 39: 13–16.

Ibid. T. I. S. 131.

Ibid. T. I. S. 65. Zahlten 1970¹. S. 88.

Sudhoff 1928. S. 40–50. Jacquart, Micheau 1996. P. 120.

Cole 1949. P. 477.

Zahlten 1970¹. S. 79.

Poesie provenzali 1931. Vol. 1. Р. 247–249.

Friderici II 1942. T. I. S. 64–65.

Urso von Salerno 1975. S. 76–92. Ср.: Аристотель. О возникновении и уничтожении. 319b 5–320a 19.

The Prose 1979. Р. 56–57, 85–86, 128–129.

Friderici II 1942. T. I. S. 34.

The Prose 1979. Р. 86–88.

Zahlten 1970². S. 209.

Физика. II. 8.

Friderici II 1942. T. I. S. 3.

Ibid. T. II. S. 211, 52. Ср.: ibid. T. I. S. 48, 87.

Urso von Salerno 1975. S. 43–44.

Grant 1999. P. 265. Gregory 1955. Р. 243 ss.

Гильом Коншский. Философия. I, I, 7 // Шартрская школа 2018. С. 8–9.

Paris. BnF lat. 2477. Fol. 103r–124r. См., в особенности, fol. 103–107r.

Tramontana 1999 P. 70–72.

История животных. IX, 51–52.

О небе. Кн. II, 4. 271b 34–35; Физика. Кн. VIII, 1. 252а 12–13.

BAV. Pal. lat. 1071. Fol. 5vA–6rA. «Nam si longas haberent tybias, nimis esset eis difficile se natando impellere, cum de necessitate oporteret tybias ipsas propter ipsarium longitudinem nimis profunde attingere et subintrare aquas, et cum aque in profundo tamquam magis distantes ab aere facilius ducantur, non facientes tantam resistenciam, dum una res videlicet infra tantum aqua ducatur, et in superficie propter attractionem aeris, quo aqua ipsa ambigitur, magis sustineat corpus natans, et cum oporteat, quod duo ducantur natando per superficiem, videlicet ipsa aqua et aer, qui sibi coniungitur et opponitur, maiorem resistenciam faciant pedibus avis ducendo et extendendo eos in posterius et sic magis impellant. Avis ipsa, si tybias longas haberet, ducendo eas per profunditatem aquarum, non posset facere talem impulsionem, dum non inveniatur tanta resistencia in profundo, qualem facit cum tybiis curtis, que ducuntur per superficiem aque, que magis auxiliatur impulsioni. Videmus enim exemplum in galeis, ut, si quando remiges volunt fortius navigare cum remis, non inmittunt multum profunde remos per aquam, sed sustinent ipsos alte, ducendo prope superficie aque ad hoc, ut, aqua ipsa prope superficie resistente, galea melius impellatur et velocius currat … Habuerunt igitur huiusmodi aves a natura tybias curtas ad melius natandum».

Воскобойников 2015. С. 205–209. В 1586 году столь же молодой Филип Сидни, умирая от раны, полученной при осаде Зуптена, просил читать ему рассказ о смерти Сократа в «Федоне». Но то была уже совсем иная эпоха.

Baeumker 1920. S. 41–49. Имеются в виду последние главы XI книги «Метафизики».

Ibid. S. 31–34.

«Patet ergo quod menbra sunt animalis propter virtutes, et menbrum et virtus propter operacionem; menbrum enim non habens operacionem non debet dici menbrum nisi equivoce». Ibid. S. 47.

Имеется в виду, судя по всему, учение о естественном и неестественном движении: О небе. 300а 20–302а 9. Однако ср.: «Нет ничего беспорядочного в том, что существует по природе и согласно с ней, так как природа — причина порядка для всех вещей» (Физика. 252а 12–13).

Ibid. S. 42–48. Ср.: Friderici II 1942. T. I. S. 64–65.

Факсимиле: Friderici II 1969. https://digi.vatlib.it/view/MSS_Pal.lat.1071

Daneu Lattanzi 1978. P. 149–169. Bologna 1969. Р. 56–57.

Poirion 1968. S. 32 ss; Bäuml 1980. P. 237–265.

Giese 2007. S. 53.

Duby 1973. P. 307–308.

BnF. Ms. fr. 12400. Факсимильное воспроизведение: Federico II 1995. https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/btv1b525068331/f9.item

Tillander 1926. Р. 231–232.

Симон Орлеанский не без гордости подписал свою работу изящными буквами на л. 186: Simon d’Orliens anlumineur d’or anlumina se livre si. Для Дампьера это имя, возможно, было гарантией того, что он работал с лучшими парижскими художниками и был знаком со столичным стилем. Симон, скорее всего, выполнял этот заказ в Меце, дома у Дампьеров, тесно сотрудничая с переводчиком, поскольку ему необходимо было точное понимание отдельных терминов и общего содержания непростого научного трактата.

Freeman Sandler 1997. P. 23ss.

BnF fr. 12400. Fol. 1r. «La doctrine dou sage ens proverbes est teile. Car il ensaigne que li hons ait fiance en nostre signor de tout son cuer et quil ne saproit pas a son sens. Mais en toutes ses voies pensoit en dieu». Smets 2007. P. 81–96.

Paris. BnF fr. 619.

Wirth 2008. P. 109–116.

Claussen 1993. S. 77–124.

Calò Mariani 1995. Р. 40–42.

Vat. Pal. lat. 1071. Fol. 3r.

Yapp 1983. Р. 620.

Более подробный и нюансированный свод орнитологии в ватиканской рукописи: Kinzelbach 2008. S. 63–135.

BAV. Pal. lat. 1071. Fol. 49v.

Таковы, например, изображения зданий, в которых селят охотничьих птиц: BNF. ms. fr. 12400. Fol. 96r, 96v, 151v, 152r, 154v, 158r. Другие изображения свидетельствуют об определенном влиянии готических форм, впрочем, вполне заметном и в самой штауфеновской архитектуре Южной Италии: fol. 149r, 149v.

В ватиканской рукописи на соответствующем месте (fol.5v) рядом с рубрикой Rex помещено изображение Манфреда на троне. Во французской версии добавление оставлено, но надпись, обозначающая авторство Манфреда, стерта. Вполне возможно, что молодой Дампьер захотел таким своеобразным способом присвоить себе ученое высказывание сицилийского короля.

Grabar 1931. P. 7ss.

Housley 1982. P. 63.

Едва ли не исключение представляет собой собор в г. Альтамура в Апулии, заложенный по воле императора в начале 1230-х годов. Обычно Фридрих ограничивался традиционными пожалованиями уже существовавшим монастырям и храмам.

Riccobaldus de Ferrara 1726. Col. 132.

Bertaux 1904. P. 699.

Остатки оригинального декора аббатства Санта-Мария ди Рипальто в северной части мыса Гаргано — пожалуй, самый характерный пример цистерцианского искусства Апулии. Abbate Р. 229–231. Ghisalberti P. 41ss.; Calò Mariani 1994, 1984. P. 69ss.

Rudolph 1991. P. 282. Shapiro 1993. P. 1–27.

De Bruyne 1946. T. II. P. 133–139.

Calò Mariani 1984. Р. 74.

Hahn 1957. S. 66 ff, 314 ff.

Jalabert 1932. P. 181–246. Behling 1964. S. 64–82. Ladner 1983. Vol. II. P. 727–763. White 1978. P. 30–31.

Aceto 1990. Р. 42.

Cadei 1980. Р. 191–215.

Привилегия, дарованная Казамари в 1222 г. (HD. Vol. 2. P. 259ss), свидетельствует о личных заслугах его аббата. См. о нем: Stürner 2000. Bd. 2. S. 20 ff.

Houben 1996. P. 159–176.

Cadei 1996. S. 472–475. Willemsen 1977. S. 143–163. Hell 1969. S. 136–137.

Jalabert 1932. Р. 222–225.

Рехт 2014. С. 122.

Buschhausen 1978.

Одним из возможных античных прототипов могла быть капитель IV–III вв. до н. э., использованная в церкви Сан-Лéучо в Канозе. Calò Mariani 1995². Р. 393. Иконографическое, но не стилистическое сравнение с известными изображениями императоров из оттоновских рукописей было предложено Болоньей: Bologna 1969. P. 26–27.

Elbern 1995. S. 1–18.

Powell 2007. P. 13–22.

Cardini 2000. Castel del Monte 2002. P. 109–151. Götze 1998.

Willemsen 1977². S. 163.

Calò Mariani 1992. P. 366–371. В этом император вполне мог следовать своим норманнским предкам, которые создали свою главную летнюю резиденцию в Монреале («королевской горе»), откуда открывался великолепный вид на Палермо, залив и гористую «Золотую конху», окружавшую столицу со всех сторон. Норманны, в свою очередь, в основном использовали и перестраивали дворцы своих арабских предшественников.

D’Urso 1842. P. 55.

Huillard-Bréholles 1844. Р. 110–111.

Sauerländer 1994. P. 205–206. Id. 1978. S. 119–131. Pace 1994. P. 221–238.

Сделанная мной в посредственных условиях освещения фотография, без источника бокового освещения, не отражает этих нюансов, поэтому я предпочел воспроизвести здесь хорошую иллюстрацию, сделанную для каталога Federico II. Immagine e potere, p. 307.

Keller 1939. S. 245. Голова силена схожа с изображением на маленькой камее (0, 035 x 0, 011 см), проданной Джулии Фраскони в 1989 году в Отеле Друо в Париже, сегодня находящейся в коллекции Антонио Джулиано. Federico II. Immagine. Immagine e potere. Cat. N. 6.6. С головой силена по качеству исполнения не выдерживает сравнения даже подобный же образ в другой башне Кастель дель Монте, сделанный, судя по всему, по модели какого-то морского божества, похожего на Нептуна на античной «чаше Фарнезе» из Национального археологического музея в Неаполе.

В только что опубликованных росписях зала, примыкавшего к капелле Св. Сильвестра, в римском монастыре Четырех мучеников (Santi Quattro Coronati), созданного для Римской курии в момент противостояния между Империей и папством, накануне Лионского собора, можно видеть физиономически весьма выразительные и крупные, красиво одетые фигуры атлантов. Здесь они используются как часть подчеркнуто антикизирующего иконографического языка, традиционного средства идеологической борьбы между двумя наследниками римской традиции. Речь идет, однако, о помещении, не предназначенном для богослужений. Draghi 2007, Op. cit. P. 220–225, 342–350. Fig. 204–207, 253–258.

Рехт 2014. С. 258–260. Ср.: De Bruyne 1948. T. I. P. 287–291.

Дворжак 2001. С. 51–176. Берто писал, что французская архитектура стала «официальной версией» штауфеновских построек, по крайней мере в последнее десятилетие его правления, и что весь декор Кастель дель Монте, за исключением использованных здесь античных мраморных рельефов, был французского происхождения. Bertaux 1904. Р. 740–745. Зауэрлендер считает, что в Италии XIII века готическая скульптура в целом развивалась независимо. Sauerländer 2000. Vol. 2. P. 747–775.

Calò Mariani 1993. P. 15–55.

Calò Mariani 1995. P. 85–86.

HD. V. Р. 912.

Grabar 1992. P. 33.

Schmitt 2002. P. 362.

Воскобойников 2014². С. 200–204.

Бельтинг 2002. С. 123 и сл.

Schaller 1993. S. 2–3.

Keller 1939. S. 238.

Recht 1986. S. 189–201.

Keller 1939. S. 264–267.

Shearer 1935. Willemsen 1953.

Pace 1994. P. 226. Fig. 11–14. По мнению Б. Бренка, только личный вкус Фридриха II лежит в основе капуанского классицизма. Brenk 1991. S. 100. Болонья настаивает на средневековых чертах этого классицизма. Bologna 1969. Р. 29ss.

Todisco 1992. P. 195–200.

Abbate 1997. Р. 237.

Болонья считал, что бюст создан тем же мастером, что капители из Трои, около 1230 года. Им мог быть Бартоломео из Фоджи, ответственный за возведение императорского дворца в Фодже. Bologna 1969. Р. 27–28. Лучшее описание и репродукции можно найти в отчете о реставрации, проведенной Айхгорном: Eichhorn 1977. S. 419–430.

Claussen 1995. P. 77–81.

Calò Mariani 1993. P. 39ss. Эш не соглашался с этим мнением. Esch 1996. S. 204.

Эти возрастные характеристики заставляют вспомнить камею штауфеновского времени, хранящуюся в Британском музее (M & L, Dalton n. 430), так называемую Paulus. На ней изображен пожилой человек с облысевшим черепом. Лицо передано в целом очень натуралистично, за исключением традиционной средневековой схематизации волос и бороды.

Голова от монументального капуанского торса известна по хорошему гипсовому слепку, сделанному незадолго до того, как французские революционеры выбросили оригинал в воды Вольтурно. Камея «Апофеоз» выставлена в зале христианских древностей Лувра: Bijou 1878.

Ladner 1983. S. 78–97.

Settis 2005. P. 65–66.

Панофский 1998. С. 61.

Gnudi 1980. P. 1–17.

Schaller 1993. S1 ff. Текст проповеди: Kloos 1966. S. 369–381.

Резюме полемики: Delle Donne 2005. P. 123.

Wirth 2004. Р. 112 ss.

K 2825, K 2826, К 2140, K 2141, K 2850, K 2953.

Атрибуции Венцеля, изложенные в его многочисленных статьях, к сожалению, не собранных под одной обложкой, основаны на стилистических сходствах с другими памятниками штауфеновского круга и отчасти на иконографии: животных, охоте, христианизированных греческих мифах или антикизированных библейских сюжетах. Его исследования были продолжены Э. Нау, Йозефом Деером и особенно Райнером Касницем, который составил описания камей, демонстрировавшихся на выставке в Штутгарте: Kahsnitz 1979. S. 477–520.

«Ноев ковчег» из Британского музея, n. inv. M & L 90, 9–1, 15 (недавно отнесен хранителями к XV веку), «Иосиф и его братья» из Эрмитажа, K 690, «Посейдон и Афина» из Кабинета медалей Французской национальной библиотеки, Babelon n. 27.

Nau 1968. S. 21 ff.

Residenz-Schatzkammer WAF, Kat. n. 1. s’Gravenhage, Koninkijk Kabinet van Munten, Penningen en gesneden Stenen, n. inv. Rcc. 76.

Claussen 1994. S. 671–672. Лотман 2000. С. 262.

Памятник представлял собой инсталляцию из колонн зеленого мрамора вокруг главной добычи: миланской боевой повозки с хоругвью, карроччо. Колонны сохранились до сих пор в Зале сенаторов Дворца консерваторов в Риме. Guarducci 1984. P. 83–94.

Текст письма: HD. Vol. V, 1. P. 162. Надпись опубликована в книге: Federico II e l’Italia 1995. P. 336.

Через три года после смерти Фридриха II значительная часть его коллекции была заложена генуэзцам его сыном Конрадом IV. В акте упоминается 987 предметов, среди них 77 камей. Запрошенная королем сумма в 2522 генуэзские лиры соответствовала цене пяти башен в центре Генуи, или 400 лошадей, или 350 сарацинских рабов. Она все же весьма относительна, чтобы судить о реальной ценности коллекции, поскольку рынка искусства, подобно тому, который работал в Роттердаме в XV веке, еще не существовало. На два года раньше парадный трон императора был заложен генуэзскому же семейству Спинола за 2000 лир под 33⅓ процента годовых. Byrne 1935. P. 177–187.

Stückelberger 1994. S. 16. Переводы Михаила Скота и Вильгельма из Мёрбеке (с греческого) были иллюстрированы уже в XIII веке, прежде всего для университетов (Pommersfelden, Schloss Bibliothek, ms. 124, Sankt Gallen, ms. 836). Майкл Камилл подчеркивал чисто научный характер этой работы, по сравнению с морализаторским бестиариев того времени, даже в таких деликатных сценах, как соитие людей (Oxford, Merton College, ms. 271, fol. 65v, 69v). В этой рукописи можно найти анатомические рисунки, напоминающие манфредовскую рукопись. Camille 1999. P. 355–396.

О возникновении и уничтожении. 329b 7. Ср.: там же. 325а 15–22.

О частях животных. 645a4–14. Этот пассаж был известен Фридриху II в переводе Скота. Aristoteles 1998. P. 27.

Лотман 1998. С. 414–415.

Воскобойников 2014. С. 339–349.

Ptolemaeus. Centiloquium. Verbum IX / Ed. J.-P. Boudet, L. Ferrier, R. Lemay. url https: ptolemaeus.badw.de/text/M665.

Weill-Parot 2022. P. 255–269.

Michel Scot 2018. P. 1207 (Liber particularis. Cap. 32).

Птолемей. Тетрабиблос. I, 3. Claudio Tolomeo. 1998. P. 22–24.

Лотман 1998. С. 423–439.

Seznec 1993. P. 22 ss.

Арат Солийский 2000.

Panofsky, Saxl 1933. Р. 253.

Rolandinus Patavinus 1866. S. 85.

«Et cum carrocio paduano, circa finem eiusdem mensis, duxit exercitum ipsum ad Castrum francuM. locum Tarvisinorum. Et horam mocionis elefit per consilium magistri Theodori, sui astrologi, qui stetit cum astrolabio sursum in turri communis expectans, ut dicebatur, quod ascenderet prima facies vel horoscopus Leonis, cum diceret Iovem esse in illo. Set cum per astrolabium hoc videre non posset, tempore nubibus obumbrato, si licitum est dicere, tunc fuit in sua electione deceptus, quia nec erat Iupiter in Leone, nec Leo tunc ascendebat, set Virgo. Et ita, cum Scorpio tunc esset domus itineris, quia tercia, innuebat quod exercitus vel imperator, ad cuius peticionem fiebat, offendi deberet in fine; quasi cauda Scorpionis hoc faceret, que dicitur infidelis et venenata». Ibid. S. 73.

Термин facies появляется в астрологических текстах Альхандрина и после этого утвердился в литературе для обозначения деканов наряду с синонимами horoscopus, dignitas, persona, vultus, numen. Gundel 1969. S. 30 ff.

Eisler 1910. S. 23 ff, 214–215.

Filthaut 1936. S. 27.

Santi 2001. P. 143–170.

Caroti 1983. Р. 130.

Салимбене 2002. С. 394–395. Хольдер Эггер, издавший текст по известным в его время рукописям, отрицал авторство Скота. Для него это был один из многочисленных «пророческих» текстов, вроде «Сивиллиных книг», ходивших по Италии XIII века. Holder Egger 1905. S. 367, 349–366.

«Nocte vero prima qua concubuit imperator cum ea, noluit eam carnaliter cognoscere, donec competens hora ab astrologis ei nunciaretur. Consummata autem carnali commixtione summo mane, deputavit eam quasi pregnantem diligenti custodie, dicens ei: «Custodi te sapienter, quia habes in utero masculum». Et hoc idem pro certo significavit domino regi Anglie fratri suo». Mattheus Parisiensis. Op. cit. S. 131.

Судя по переплету, она попала во Францию уже в XIV веке. Владельческие надписи на листах 1r, 58v и 111v свидетельствуют о том, что в XVI веке она находилась в Дижоне у Этьена Табурэ дез Аккор (Etienne Tabouret des Accords), а затем у Филиппа Юро (Philippe Hurault), епископа Шартрского, от которого попала в Королевскую библиотеку.

Śnieżyńska-Stolot 1997. Clark 1979.

Gousset, Verdet 1989. P. 87ss; Saxl 1953. P. LX–LXX.

Wien. ÖNB Cod. 93. Grape Albers 1977. S. 152. Факсимиле: Medicina antiqua 1978.

Baschet 1991. P. 83. Fig. 21.

Daneu Lattanzi 1965. Р. 27 ss.

Blume 2000. S. 34, 204–205.

Romano 2012. P. 31.

Cappelletti 2002. Р. 70, 259. Pressouyre 1966. Р. 576.

Gousset, Verdet 1989. P. 82. Boudet 2006. P. 179.

Claudio Tolomeo 1998. P. 84 (I, 20–21). Другие примеры можно найти в книге: Bouché-Leclercq 1899. Р. 207.

Abū Ma ‛Šar al-Balhī 1995–1996.

Lemay 1962. Р. 41–132. Дэвид Пингри считает, что его прямой источник не Аристотель, а харранские пророки, Гермес и Агафодемон. Pingree 1981. Р. 33. Рассматриваемая здесь версия Альбумазара не заинтересовала Ричарда Леме, видимо, потому, что важная с точки зрения истории философии теоретическая часть арабского трактата в ней почти отсутствует.

Alexander 1992. Р. 52–71.

«Ut in philosophia legitur». Fol. 4r.

«De natura stellarum, queque forme in singulis decanis oriantur». Abū Ma ‛Šar al-Balhī 1995–1996. Vol. VIII. Р. 95–107.

Taurus… statura diminutus. BNF lat.7330. Fol. 8r. Таким он изображен, например, в лейденской «Аратее»: Voss. Q 89, Fol. 24r.

Иллюстрированный каталог созвездий аль-Суфи, который в штауфеновском окружении могли знать, дает в изображении Тельца и Близнецов версию, восходящую к Аратее. Al-Sufi. De locis stellarum fixarum. Paris. Bibliothèque de l’Arsenal. Ms. 1036. Fol. 21v, 22v.

Weill-Parot 2011. Р. 130–136.

García Avilés 1995.

Pächt 1950. P. 25. Список таких несоответствий приведен у Вики Кларк: Clark 1979. P. 112. N. 29. Из зависимых от южноитальянской более поздних рукописей лишь в одной (London, British Museum. ms. Sloane 3983) эти недостатки были отчасти устранены.

Различные варианты изображения деканов в позднесредневековых рукописях: https://www.thesaxlproject.com/the-saxl-project/illustrations/decans-and-paranatellonta/ (дата обращения: 04.08.2024, режим доступа свободный.

Gundel 1969. S. 180–181.

Gundel 1969. S. 38, 92–93 (предполагаемая схема традиции). Pingree 1963. P. 223–254.

Thébit ben Qurra 1960. P. 180.

Weill-Parot 2002. P. 369.

Schmitt 2002. P. 362.

Мосс 2000. С. 113.

Там же. С. 158–159. De Martino 1997. P. 52–53, 162–164.

Al-Kindi 1974. P. 230. О реакции западных интеллектуалов: Zambelli 1996. P. 53–75.

Некоторые историки астрологии считают, что именно ясность ночного воздуха над Месопотамской низменностью предназначила эту землю для рождения современной науки о небе. Boll, Bezold, Gundel 1966. S. 1; Boll 1950. S. 64.

Lemay 1962. Р. 73–86.

Метафизика. 1071а 13–17 / Аристотель. Т. 1. 1976. С. 305. Большое значение в философской базе астрологии имел также пассаж: О возникновении и уничтожении. II 10. North 1989. P. 243 ss.

«Nunc astrorum effectus speculari convenit, premisso quidem in eius tractatu fieri decet, ut inter initia disponatur quid vel de quo agitur. Sequatur igitur a primordio tractatus stellarum ducatus per mundum inferiorem ad omnem rerum generationem et corruptionem succedet speculatio sideree nature, omnisque habitus et affectionis, cohercemur.iiij. terminis omnium rerum scientiam circumstantibus. Primum quidem quo quare inventum ne est quod tractatur nec ne. Secundum quid. Tercius quale, quartus quare, omnis igitur inventionis origo, prima sensuum est, movet sensus opinionem, unde ad rationem intellectus, est ergo ut docuimus inventionis astrologice, prima causa est visus. Secunda ratio consecuta est, ut hinc, etiam ad altum quoddam celestis secreti intellectum artis perfectio conscendat. Omnis vero philosophie super neque indaginis auctoritate et ratione constat substantiarum stellarum corporum, nec ex aliquo elementorum huius mundi efficatiam nec ex pluribus uel omnibus congestam. Si enim ex his elementis esset causa elementarie procul necessitas consequeretur generatio, corruptio augmentatio detrimenta, resolutio cetereque id genus alternationes. Que cum illic aliene sunt, tam circulorum celestium quam stellarum corporum substantia, ex quinta quedam alia natura consistente concludit. Qualitas autem corporum informa est. Sunt enim corpora sperica perlucida naturali motu degentia». BnF. Lat. 7330. Fol. 41r.

«Saturnus quidem natura frigidus, siccus, nonnumque accidentaliter humidus, obscurus, asper, gravis, fetidus, vorax, tenax, multe cogitationis firmeque memorie sibi magni homines illius nature aliis parvi. Eius est agricultura, habitatio terrarum et aquaruM. rerum dimensio et pondus, fundi partitio multaque interdum possessio, tum et manualium pars artificiorum ut cementarii, fossores, carpentarii atque id genus. Tum summa inopia et egestas, navigia, longa via et difficilis, longum exiliuM. inprovisus difficultatum atque periculorum incursus. Tum fraudes, nequitia, doli, proditio, noxa facinora, abhominatio, solitudo, deliberatio quoque et intellectus, sermo certus et amicitia stabilis, longa providentia. Tum regnuM. consules omnisque malitia, iniquitas et violentia, captivitas, catene, compedes, carceres, damnatio et instans perfidia, difficilis ira nec tamen effrenis omnisque boni odium et invidia. Tum metus, angustia, dolor, penitentia, passiones, dubitatio, horror, involucruM. labor, pena, lesio, funera luctusque funebrii, orphani vidui et orbi, hereditates resque antique. Tum senex, patres, avi, proavi eiusque partis parentes. Tum servi, mancipia, mercenarii, eunuchi, vulgus atque hominum genus infame, steriles, ignavi, detracte corporis partes, auris dextra et splen omneque melancolie genus omneque maleficii studium. Postremo longa cogitatio, rarus sermo, altus secretorum intellectus, occulta profundorum atque inexhausta sapientia». BnF. Lat. 7330. Fol. 42r.

Bouché Leclercq 1898. Р. 78–79.

Blume 2000. S. 38–39.

Baudri de Bourgeuil 2002. Р. 1–43. Tilliette 1987. P. 145–171. Carruthers 1998. Р. 213–220. Барраль-и-Альтет считает, что мозаичный пол все же существовал: Barral-i-Altet 1987. P. 41–54.

Bouché Leclercq A. Op. cit. Р. 180 ss.

Abū Ma ‛Šar al-Balhī 1995–1996. Vol. VIII. Р. 76–78 (Introductorium maius. V, 4).

«Sua exaltatio et gloria est in libra honor illius extitit in.XXI. gradu. Eodem modo exaltantur illi qui in sua exaltatione nascuntur aut sub eo sunt, si fortasse contingerit in loco pecunie illius hominis extollitur in pecunia; similiter de animalibus, uineis, agris atque ortis in quocumque loco de.XII. fortis illius hominis illa res exaltatur et in illa gratatur atque lucratur. Intellige hoc et serva». Fol. 43v.

«Dedecus et affinitatem habet suam in ariete in uicesimo primo gradu. Hic quasi mortuus iacet ita sit in affectu rerum, sic homines ruunt in infortuniis eodem corruunt a suis bonis, tamdiu qui dominus illius est in suo dedecore non potest subueniri suo scolari». Fol. 44r.

Panofsky, Saxl, Klibansky 1964. P. 202. N. 24. Gousset, Verdet 1989. Р. 81–82. Констатируя в парижской рукописи одновременно византийские и романские стилистические особенности, Мари-Терез Гуссе предполагает существование такого прототипа в кругах, близких ко двору Рожера II, на том лишь основании, что там было много образованных людей.

Panofsky, Saxl, Klibansky 1964. P. 316–317. При всем желании доказать, что иконография планет в Западной Европе зависима от арабского влияния, исследователи вынуждены признать, что интересующий их образ Сатурна в парижской рукописи «совершенно западный», однако его «арабизированность», считают они, возвращается в более поздних копиях.

García Avilés 1995. Р. 45.

BnF lat. 7330. Fol. 55v.

Lucentini 2000. Р. 421. Porreca 2001. P. 210 ff. Pingree 1994. P. 39–56.

«Suam affinitatem et mortem habet in capricorno in XII gradibus. Sic cuncte res periclitantur ut vides». Fol. 47r.

«Reges violenti, inimici inhumani, perversi iudices, militia castra regni… discentiones, litigia… ira facilis, offensa, plage, vulnera, captivitas… omne cruentum atque mortiferum».

Saxl 1950. P. LXVIII.

«Rex et moderator omnium rerum et illuminator superioris et inferioris mundi. Sol estitit et habet domus unam videlicet leonem. Semper creatus est in quinto decimo gradu leonis». Fol. 50v.

«Hii sunt currus ignei qui ante illum incedunt. Hii duo sunt equi appollinis». Fol. 51r.

Рукопись «Аратеи» Madrid, Biblioteca Nacional, ms. 19, Fol. 71r, где, правда, вместо фигурки Фаэтона нарисован диск. Эта рукопись была создана в Монтекассино в XII веке, и из нее эта иконография могла стать знакомой Михаилу Скоту, ибо мы обнаруживаем ее в его «Введении» (Clm 10268. Fol. 37r. Здесь присутствует и изображение Фаэтона).

BnF lat. 7330. Fol. 56v.

В колофоне упоминается «Philosophus Belorophon qui in omni viget sapientia».

Clm 10268. Fol. 85. Gianandrea 2011. P. 61–72.

Panofsky, Saxl, Klibansky 1964. P. 316.

Boetius. De consolatione Philosophiae. Montecassino. Ms. 189. Fol. 74r.

BnF lat. 7339. Fol. 74v-79r. Orofino 2000. P. 777–793.

Boll, Bezold, Gundel 1966. S. 65 ff. Boll 1950. S. 156–224.

Avagnina 2015. P. 105–111.

Fol. 74v: «Adolescentia. Elegans adolescens cytharam in manu sua tenens gloriatur suis in locis gratulatur indumentis atque capillis. Omnia sibi prospera, nil deest illi, tantummodo quod sub tutela est parentum. Despicit pauperes, miratur se: ‘Ecce qualis sum videte, sic ero semper, nunquam senescam. Regnum tantum deest mihi. O utinam ut cito perveniam in regno! Quam timebo, quis erit hausus mecum certare? Nemo. Meos interficiam germanos et sic gloriosus existam. Vita mihi erit perpetua. Nunquam moriar. Et quid est mors cuius audebit adversus me? Nequaquam, ergo in eternum vivam. Ducam uxorem et habeam liberos qui sedeant a dextro e sinistro meo latere. Et vulgus me adoret. Si quis non genu flexerit, moriatur. Sic mundus meis preceptis obediet totus.’ Pueritia infantia». Fol. 75v: «Rebellis eras quando pauperibus subvenire non curabas, Dominum non timebas, quando vivere semper desiderabas. Germanos et propinquos atque vicinos pateremisti (sic!), te perpetue gehenne commisisti, duces ac principes veros expulisti. Tunc te regali veste expoliasti».

BnF lat. 7330, Fol. 75v: «Hic sumam absidem ascendit. In sublime est elevatus, dives in omnibus rebus, uxorem habet valde formosam magno prosapie orta est, revera fortunatus, bene sibi fortuna favet. … Est ne mei similis in terra, solus possideo orbem. Regnum quidem meum a mari usque ad mare et a flumine gangen husque ad terminos orbis terrarum. Sic loquitur». На л. 79 изображен государь, сидящий на троне на вершине колеса. Текст: «Fenum hodie floravit cras in clibanum mittitur. Eodem modo homines ab hoc seculo cito evanescunt. Sic fortuna illudit omnibus».

BnF lat. 7330, Fol. 77. Текст, Fol. 76v: «Tu modo ad ima rues. Ubi anna fuisti? Plutonem acquisisti. O quam male tu, miser, fecisti! Te ex regali veste expoliasti. At ego axem revolvam, te humi recordam ad modum ludi reficiam. Ad id devenies, pulverem equalem te cognoveram. In illud diceris quod iam de te pro<p>osueram. Infans ruit, puer coruit, amittit quod nondum habuit. Pueritia. Hii in paupertatem corruunt propter suam arrogantiam, ideo quia superbis deus resistit et quia pauperibus de suis bonis non erogaverunt».

Лейтмотив Фортуны находит самое яркое выражение в конце бернской рукописи «Книги в честь Августа», где Мудрость, опираясь на императорский трон, рекомендует замечтавшейся Фортуне раздавить наконец непокорного тирана. Petrus de Ebulo. Liber ad honorem Augusti. Bern, Burgebibliothek, ms. 120 II, Fol. 147. См. также: Frugoni 1978. Р. 147–169.

Изд.: Hampe 1927. S. 20–37. Истолкование в связи с развитием идей о микро- и макрокосмосе: Saxl 1957. P. 58–72.

Elbern 1995. S. 1–18.

Suckale 2003. S. 333.

Schilling 1975. S. 312. Dow 1957. P. 282.

Zaninetta 2008. P. 149–173.

Pick 2004. Р. 72ss.

Diego García 1943.

Al-Bitrûjî 1952. Р. 150.

Van Oppenraaij 1990. Р. 123. Carmody 1960. Р. 216.

Гиппарх превратился у него в Abrachis, Аристилий в Arsatilis, Менелай в Mileus. Странно, что он не различил в al-Kaldaniyyun халдеев, что заставило его породить загадочного Al-Kademein, астронома, который, согласно такой транскрипции, должен был работать до Навуходоносора, одного из легендарных основателей науки о небе.

Van Oppenraaij 1990. Р. 124–126.

Martínez Lorca 2002. P. 832 ss.

De Libéra A. Introduction // Averroès 1998. P. 23.

«Мятеж», однако, был подготовлен уже работами аль-Хайсама и ибн Баджа. Sabra 1994. N. XV. P. 131–151. (с. 135 и сл. посвящены изложению учения аль-Битруджи).

Для объяснения прямоугольного треугольника на сферическом небосводе аль-Битруджи использовал методы новой тригонометрии Джабира ибн Афлаха. Скот, возможно, не имевший особого интереса к арифметике, опускает расчет, а дает лишь результат. Al-Bitrûjî 1952. Р. 107–108.

Samsò Moya 1994. P. 221.

De partibus animalium. 775b 25–776a 13. Aristoteles 1992. P. 244–245.

Комри не сомневался, что речь идет о кальцифицированной фиброидной опухоли, фиброме (Comrie 1920. P. 57), но по этому поводу высказывались справедливые сомнения: O’Neill 1973. P. 97.

Chartularium Universitatis Parisiensis. Vol. I. P. 110. N. 54.

«Frederice, Romanorum Imperator, Domine mundi, suscipe devote hunc laborem Michaelis Scoti, ut sit gratia capiti tuo et torques collo tuo». BAV Chigi ms. E VIII 251. Fol. 1r. Ср.: Притч 9:1.

d’Alverny 1969. P. 33. Kwakkel 2009. P. 131–132.

Burnett 2001. P. 263. N. 38.

Martínez Lorca 2002. Р. 831.

Albertus Magnus 1890. P. 697 (III, 4, 26). Quaestiones Nicolai Peripatetici 1973. P. 57–155.

d’Alverny 1994. N. 12. P. 200–219.

«Eximii atque excellentissimi physicorum motuum cursusque siderei indagatoris Michaelis Scoti super auctore spere cum questionibus diligenter emendatis expositio facta illustrissimi imperatoris domini Federici precibus». The Sphere 1949. P. 248–342. За атрибуцию Михаилу Скоту: Beaujouan 1997. Р. 192. Против: Musatti 2012. Р. 162.

Pedersen 1975. P. 57–96. Lerner 1996. P. 111–112.

Pedersen 1985. P. 204–205.

Clm 10268. Fol. 27v.

The Sphere 1949. Р. 253. Grant 2010. Р. 57–59.

Ibid. Р. 283. Clm 10268. Fol. 9vB, 35rA, 37rB-38rB, 46vB, 49rA. Obrist 2015. Р. 61–63.

Thorndike 1923. Р. 330 ff.

Langlois 1911. Р. 190–92.

Harrison Thompson 1938. Р. 529–559.

Sirat 2001. Р. 63.

Winckelmann 1878. S. 485–486.

Holder Egger 1905. S. 349–377. Morpurgo 1983. P. 135–167.

Paris. BnF. Nouv. acq. lat. 1401. Fol. 124v: «Hec est prophetia quarundam ciuitatum recitata Frederico imperatori Rome per Michaelem Scotum astrologum ipsius antequam ueniret de Alemania».

Haskins 1930. P. 276.

Burnett 2009. Pt. VIII. P. 106.

Roger Bacon 1859. P. 91.

«Tempore Michaelis Scotti, qui annis domini 1230 transactis apparuit deferens librorum Aristotelis partes aliquas de Naturalibus et Metaphysicis cum expositionibus authenticis, magnificata est philosophia apud Latinos». Roger Bacon 1900. T. 3. P. 66.

Thorndike 1965. P. 36.

Paris. Bibliothèque de la Sorbonne, ms. lat. 601. Fol. 104r: «Tibi Stephane de Provino hoc opus quod ego Mi[chael] Scotus dedi latinitati ex dictis Arist[telis] specialiter comendo et si aliquid Aristotelis incompletum divisit de constructione mundana in hoc libro recipies eius supplementum ex libro Alpetrandi quem similiter dedi latinitati et es in eo exercitatus».

«Ceterum quia ubi non est ordo, facile repit horror, constitutiones seu ordinationes providas faciendi de modo et hora legendi et disputandi, de habitu ordinato, de mortuorum exequiis necnon de bachellariis, qui et qua hora et quid legere debeant… Ad hec jubemus, ut magistri artium unam lectionem de Prisciano et unum post alium ordinarie semper legant, et libris illis naturalibus, qui in Concilio provinciali ex certa causa prohibiti fuere, Parisius non utantur, quousque examinati fuerint et ab omni errorum suspitione purgati». CUP. Vol. I. P. 137–138.

Крупный представитель католической истории философии из Лувена, Фернан ван Стенберген, подводя итоги долгой историографической традиции, считает, что проект «исправленного Аристотеля» свидетельствует о желании папы «облегчить рецепцию аристотелизма», «о дальновидности понтифика и его верности делу науки и Парижскому университету в особенности». Van Steenberghen 1991. Р. 101. Позиция ван Стенбергена очевидна, когда он пишет о «недостатках» и «непоследовательности» аристотелевской физики и зоологии, которая вместе со всей средневековой наукой называется у него «пройденным этапом». Van Steenberghen 1966. Р. 118–127. Грабман писал об опасности «беспорядочного» использования аристотелизма в традиционном богословии и также подчеркивал просветительскую роль папства в этом вопросе. Grabmann 1941. P. 77–79. Несмотря на явную ангажированность, эта книга не потеряла своей ценности. Более нюансированные позиции: Gregory 1992. Р. 61–76; Bianchi 1999. P. 103 ss.

«Mandamus, quatinus libros ipsos examinantes sicut convenit subtiliter et prudenter, que ibi erronea sive scandali vel offendiculi legentibus inveneritis illativa, penitus resecetis, ut que sunt suspecta remotis incunctanter ac inoffense in reliquis studeantur». CUP Vol. I. Р. 143–144.

Williams 1997. P. 155.

Bianchi 1999. P. 117.

Rapisarda 2017. Р. 34. Morpurgo 1992. P. 79–94. Kay 1995. P. 119–131.

Giovanni Pico della Mirandola 2004. Vol. 2. P. 528.

Эти перипетии я изложил во введении к моему изданию двух из трех входящих во «Введение» книг: Michel Scot 2018. P. 50–60.

«Incipit proemium Libri introductorii quem edidit Michael Scottus astrologus Frederici imperatoris Romanorum semper augusti, quem ad eius preces leviter in astronomia composuit propter scolares novitios et pauperes intellectu in tempore domini Innocentii pape quarti». BnF n.a.l. 1401. Fol. 11rA; Clm 10268. Fol. 1A.

Abū Ma‛šar 1994. Burnett 2015. S. 22.

Критическое издание готовил Гленн Эдвардс, но его диссертация не опубликована, Edwards 1978. Элеонора Андриани защитила новое критическое издание пролога в качестве диссертации и готовит ее публикацию. Andriani 2017. Р. 60.

Teeuwen 2003. P. 260–64.

Liber particularis, ch. 65. Michel Scot 2018. P. 195.

Liber particularis. 20. Michel Scot 2018. P. 98–99.

Liber particularis. 88.4. Michel Scot 2018. P. 223: «Cui ego, Michael Scottus, tanquam scottatus a multis et a diversis, libere spopondi dicere veritatem cum vehementi admiratione tantarum et talium questionum».

Jacquart 2014. P. 19–21.

Picone 2003. P. 37.

Et ecce mirrabile magnum. Это формула задает ритм разделу «О чудесах мира», De mirrabilibus mundi, в «Книге о частностях».

Shepard 1999. Р. 157–187.

«Tenet in dominio 10 uxores, et solus vir non potest bene unam tenere ad suum sensum». Liber particularis. 106. Michel Scot 2018. P. 251.

Ducos 2008. Р. 181–195.

Imbach, König-Pralong 2013. Imbach 1996. P. 92–97.

Imbach 1996. Р. 112.

BnF. Nouv. acq. lat. 1401. Fol. 40r.

«Eligitur purgatio et diminutio sanguinis, et proprie manus, Luna existente in signo igneo vel aereo, excepto signo Geminorum quod dominatur manibus et brachiis, notando quod tunc geminari solet percussio lanceole. Hoc autem voluit videre dominus meus Fridericus imperator. Et sic quadam vice, Luna existente in signo Geminorum, vocavit suum barberium, dicens ei: ‘Est modo tollere sanguinem’. Barberius dixit: ‘Sic, Domine, quia tempus pulcrum est et quietum, vos autem estis bone sanitatis’ etc. Cui dixit imperator: ‘Magister, timeo, ne bis me percutiatis, quod, quando contingit, periculosum est’ etc. Tunc barberius ait: ‘Domine, volo perdere caput, nisi plus quam semel vos percussero’ etc. Tunc dedit sibi verbum et uno ictu exivit rivulus sanguinis, letatus barberius dixit imperatori: ‘Domine, timebatis de bina percussione’, habens vero barberii lanceolam in manu, apposuit eam sibi in ore, que, cum sic teneret, cecidit super pedem imperatoris, et imperator fuit in culpa illa, cum carnem tetigisset, exivit sanguis cum dolore, et inde secutus est tumor, unde locum habuit consilium chyrurgorum 15 diebus. Videns barberius casum et percussuram dixit: ‘Domine, grandis sapientia est in vobis et magna previsio futurorum etc., et est etiam melius in Luna decrescente quam crescente’». Clm 10268. Fol. 114vB.

«Solebamus dicere domino nostro Friderico imperatori: Domine imperator, si vultis a sapiente clarum consilium, postulate ipsum crescente luna et proprie cum ipsa est in signo humano, igneo vel aereo, sit homo sapiens jejuni stomachi, spiritu pacifico, a negotiis plurimum expedito». Ibid. Fol. 118rA.

Clm 10268. Fol. 117vB.

Obrist 2011. P. 89. Obrist 2017. P. 97.

Jaeger 1985. Р. 87.

Venezia. Biblioteca Marciana. Ms. lat. VIII 22, рукопись XII века, которая могла попасть в руки Скоту, он ссылается на «Книгу Нимрода»: Clm 10268. Fol. 19.

«Insuper condecet regem legiferos honorare, religiosos venerari, sapientes sublimare, et conferre cum eis, dubitabiles movere questiones, honeste interrogare, discrete respondere, sapienciores et nobiliores magis honorare secundum quod decet status uniuscuiusque». Secretum secretorum 1920. Р. 48 (I 10).

Antonelli 1995. P. 319–345.

Federici Vescovini 2008. P. 55. Ср.: Boudet 2006. Р. 182.

Burnett 1994. P. 111–117.

Lippinkott 2017. P. 241.

Ziegler 2008. S. 299–319. Jacquart 2014. P. 3–24.

К сожалению, Бернхард Пабст не имел возможности опубликовать небезынтересные междустрочные и маргинальные глоссы обеих рукописей (BAV Barb. lat. 2089 и BAV lat. 5977), решив, в отличие от работавших с текстом до него Филиппо Тамбурини и Эйвинда Ронквиста, что они не относятся к авторской работе. Pabst 2002. S. 124–147. Глоссы еще ждут специального исследования.

Множество примеров см.: Panti 2012. P. 81–116.

Ricœur 1975. Р. 265.

Meyer 2009. P. 119–177.

Ibid. 131–132. Главы изданы также: p. 135–169. Мейер прав, что текст мюнхенской рукописи подвергался интерполяциям, с чем могут быть связаны и неувязки в содержании.

О метафорике шахматной доски и ее конкретных воплощениях в культуре того времени см.: Лучицкая 2007. С. 126–147.

Clm 10268. Fol. 4rB.

«Quot ordines angelorum constituit Deus in celo empyreo? Decem tantum. Quare X et non amplius vel minus? Propter perfectionem sui operis quam nobis insinuat rationalis computus artis que dicitur arithmetica: nam ultra X numerus alius non est, sed antecedens ibi finitur, et qui vult ulterius numerare, prius numerus reperitur decima retenta, ut XI, XII etc.» Clm 10268. Fol. 4rA. Об ангелах в связи с представлениями схоластов XIII в. о гармонии см.: Suarez-Nani 2017. P. 303–320.

Clm 10268. Fol. 3r.

Лавджой 2001. С. 106. Ср.: Bultot 1980. P. 18. N. 72.

Например, в начале: «Unde primus angelus qui de celo descendit propulsus, videlicet Lucifer, ab accidenti hoc nomen Sathan vel Sathanos accepit, quod interpretatur ‘Deo contrarius’. Tu iam dixisti quod angelus Lucifer nominatus est Sathan ab hominibus, quod nomen interpretatur ‘Deo contrarius’, unde quero a te scire in quo fuit Domino contrarius, respondeo, cum se videret omnes ordines angelorum gloria et decore plurimum excedere cunctis, invidia et superbia voluit Deo equalis fieri, non solummodo voluit esse equalis Deo, sed maior eo persistere in celo Dei… Quid tunc sibi devenit de pallatio Dei, quod dicitur esse regnum celorum? Est confestim propulsus, id est procul eiectus et reclusus in carcere tenebroso, qui est in medio totius terre. nam sicut prius erat opere creationis pulcherrimus, sic factus est postea turpissimus casu eius». Clm 10268. Fol. 4rB.

Подробнее о демонологии Михаила Скота: Boudet 2003. Р. 117–139.

«Quare non omnes angeli errantes in infernum ceciderunt confestim, sed in aere quidam eorum remanserunt et quidam in aqua etc., ut per eos electi homines libenter magis mereantur, contrastantes illorum tentationibus et gloriosius coronentur in felicitate regni Dei». Clm 10268. Fol. 4vA.

«Quare creavit eos, ut ruina illorum boni confirmarentur sponte et perpetuo sic starent confirmati, similiter eos creavit deus tales propter ornatum sui operis, nam fecit tales creaturas, ut pictor facit qui nigrum colorem substernit, ut album vel rubeus aut calus etc. … Sic itaque collatione malorum iusti clariores fiunt et sunt ubique». M. Fol. 5rA.

Nemeth 2010. P. 349–352.

De Bruyne 1946. T. 2. P. 215–218. Poirel 2013. P. 515–527.

«Imago dicitur pulcra, quando bene protracta est, dicitur etiam pulcra, quando bene repraesentat illum, ad quem est. Et quod ista sit alia ratio pulcritudinis, patet, quia contingit unam esse sine alia: quemadmodum dicitur imago diaboli pulcra, quando bene repraesentat foeditatem diaboli, et tunc foeda est». Bonaventura 1883. P. 544. Об эстетике Бонавентуры см.: Муратова 1988. С. 117–121.

«Ut ergo solus amaretur Deus, factus est inamabilis mundus». Leccisotti 1978. P. 54.

Michel Scot 2018. P. 268–269 (Liber particularis. 109.17).

Свидетельств особого отношения Франциска к природе достаточно в самых ранних памятниках францисканской религиозности. См., например: Фома Челанский. Второе житие Франциска Ассизского. Гл. 124–130 // Истоки францисканства 1996. С. 470–476.

«Unde quomodo res mundi presentis sint privatim et publice, fiant et possint esse, quando et quare, non est finaliter nostrum scire, cum non sit dignum quod servus in toto cognoscat secreta domini sui, sed domini est precipere, servi vero est obedire». Michel Scot 2018. P. 269 (Liber particularis. 109.19).

Бл. Августин 1994. С. 377–384 (О Граде Божием. XXII, 24). Этот старый русский перевод в своей подчеркнутой выспренности несколько утрирует «восхищение» Августина.

Петр Дамиани. О божественном всемогуществе. Гл. XI // Ансельм Кентерберийский 1995. С. 380–383.

Al-Kindi 1974. Р. 223.

Clm 10268. Fol. 15rB. Weijers 1978. P. 70–80. Скот, видимо, заимствовал эту терминологию у архиепископа Родриго Хименеса. Pick 1998. P. 93–116.

«Fecit enim Deus ex ipsis circa principium quantum ad celum, sicut mulier que habitando in solario die sabbati scopat domum et quisquilias congregat in unum et eas prohicit extra domum per balconem, et illud cadit deorsum in desolationem, et fit commune in viis, et ipsius aliud cito cadit in terram, ut lapis et terra, aliud minus cito, ut pallea et penna, et aliud valde minus, ut pluma et omnis athomus. Et ita est similitudine de elementis positis extra celum nonum opere creationis». Michel Scot 2018. P. 119–120 (Liber particularis. 31).

«Licet immediate tractavimus et locuti sumus in hoc proemio de duabus naturis, videlicet de angelica et humana, id est celestis, et sciendo, quod divina est celestis eterna et incorruptibilis, humana vero sive elementaris est sempiterna et corruptibilis, divina sursum et humana deorsum». Clm 10268. Fol. 15rB.

Clm 20168. Fol. 14r.

«Et est sciendum quod non apparet signum desuper nec desubtus, nisi pro magna causa in significationem rei future. In quibus autem fiat significatio et augurium proxime tribulationis in mundo que quandoque habet locum in una regione, et quandoque in multis regionibus, et quandoque in uno loco tantum, signa proprie sunt hec: nimia distemperantia elementorum, quia, distemperatis elementis, elementata percipiunt corruptionem, ut homo, bos et ceteri fructus telluris, et econtrario». Michel Scot 2018. Р. 144 (Liber particularis 39).

Clm 20168. Fol. 27v.

Ibid. Fol. 36rB–37rB.

Clm 20168. Fol. 26rB–27vA.

«Etymologisierende Umdeutung und Wortschöpfung». Löfstedt 1936. S. 93. Другой шведский лингвист, Даг Норберг, предложил классификацию подобных языковых метаморфоз в средневековой латыни. Norberg 1974. Р. 61–79.

Clm 10268. Fol. 27r.

Michel Scot 2018. P. 123 (Liber particularis. 32).

Clm 10268. Fol. 37vA–38vB. Meyer 2009. Р. 140–141.

В прологе они перечисляются в связи с девятью способами обучения наукам. Clm 10268. Fol. 17rB.

«Item dicimus hic, quod sicut esse planetarum septem tonis distinguitur et musica nostra 7 vocibus, ex quibus sex habent concordanciam sono et numero, sic nostra compago, id est esse corporis et anime septem modis coniungitur, hoc est corpus constat ex 4 elementis racionabiliter commixtis et anima tribus viribus copulatur, qua arte musica, sicut ex odore suavi, conciliatur, unde homo dicitur microcosmus, id est minor mundus; et cum idem sit cum sono numero celestis musice constitutus, par esse cognoscitur et non impar». Clm 10268. Fol. 37vB.

Clm 10268. Fol. 38vA.

Clm 10268. Fol. 42rB–43rA.

В этом я согласен с Давидом Жюстом: Juste 2016. P. 180.

Obrist 2015. P. 53–54.

Аверинцев 1997. С. 79–81.

Wetherbee 1972. P. 35.

«Propter materiei excellentiam que relicta est, ut credo, hactenus intemptata». Pabst 2002. S. 936.

«Quia vero circa curam naturalium mea desudat intentio, necessario describere oportuit naturam bonam a summe bono et superoptimo deo formatam pariter et creatam, set inobedientie malo gustu ligni vetiti deformatam ac depravatam vitiis et corruptam non nisi per mediatoris adventum naturam ipsam in se et per se misericorditer reformantis nec non etiam recreantis posse ad incorruptionem pristinam reparari. Nam nisi ipse causam nostram sine maiestatis sue dampno verus homo factus et solus non habens peccati contagium suscepisset, humana captivitas et dediticia servitus nec liberari posset merito neque solvi. Ut enim homo decenter fieret deus, deus est pro homine supernaturaliter factus homo, qui, ut perfectam salutem homini demonstraret, quibus operibus olim mundum a se creatum mirabiliter formaverat, disposuerat et ornarat, hiisdem modis celitus in se et per se hominem multo mirabilius recreatum reformavit, renovavit et ornavit ac demum longe excellentius consortem et participem glorie sue fecit, ut, sicut vera assumptione hominis factus est deus homo, ita vera participatione dei fieret homo deus». Pabst B. Gregor. S. 936.

«Set iam terrigene de celo noscere falso / Non licet auspicium, fatove crepundia scire / post Christi rutilum venientis celitus ortum». Pabst 2002. S. 773 (De hominum deificatione. IV, 886–888).

«Cum Luna Venus et Ioviali sidere Phebus / concordat numero, nec non virtute calenti / humectique, set hiis Saturnus frigidus et Mars / siccus obest, et uterque nocens fit publicus hostis». Pabst 2002. S. 764 (Ibid. IV, 495–498).

Litt 1963. Boll 1950. S. 70. North 1989. P. 273. Saxl 1957. P. 85–95.

«…armonia nexum prestante». Pabst 2002. S. 615 (De hominum deificatione. I, 16.). Ср.: Macrobius 2003. T. I. P. 33 (I, 6, 39).

«…cece fluitantis abyssi». Pabst 2002. S. 617 (De hominum deificatione. I, 105).

«Naturam vitium deformat et alterat atrox». Ibid. S. 632 (I, 738).

Ibid. S. 633 ss (I, 755 ss). «Свод недугов» издавался в раннее Новое время, обычно под именем Галена, но Средневековье помнило об авторстве этого лангобарда. De Renzi 1857. P. 168–187 (Appendice. P. XXXVI). Gariopontus. Passionarius // Galeni Pergameni Passionarius. Lyon, 1526. Fol 1r–80r.

Лотарио де Сеньи 2021. С. 206.

«Omnis homo causis bis binis conditus orbem / corpore fert; hinc iure chaos, cum gignitur, extat. / Vir deus ast proprie genitus de matre supernus, / quo personarum non fit permixtio duplex, / set naturarum fit unio simplex, / non est iure chaos, pia set concordia rerum». Pabst 2002. S. 645 (De hominum deificatione. I, 1250–1256).

«Disparitate carens quoniam tu conditor une / trinus es, idcirco bis bino semine mundum / conficis, et quia monas ades, sibi dissona semper / unifica tu pace foves. Statione iugali / utuntur ternis hinc singula legibus un / auctoremque suum te terno et monade monstrant, / quattuor hiis nostrum varie qui conficis orbem / das animisque, tua qui semper ymagine pollent, / terno iure frui, reduci quos celitus ad te / igne facis vere magna pietate reverti». Pabst 2002. S. 616 (I, 55–64).

Pabst 2002. S. 616 (I, 65).

Боэций 2019. С. 184 (Утешение философией. III. Ст. IX, 22–29).

Григорий Нисский 2000. С. 65 (Об устроении человека. Гл. XVI). d’Alverny 1976. P. 140. Перевод этого текста, которому западная космология, возможно, обязана термином «сизигия», сделал в IX веке Эриугена. Критическое издание: Cappuyns 1965. P. 205–262. Григория Нисского, неоплатоника, но критически относившегося к спекуляции на тему микрокосмоса, в XII веке легко путали с Немезием Эмесским.

Kindermann 1989. S. 35–36.

Iohannes Damascenus 1955. P. 112–116. Иоанн Дамаскин 2002. С. 208–212 (Кн. II. Гл. XII). Архиепископ Альфан I Салернский, берясь за перевод Немезия, объясняет необычно звучавшее для латинского уха название Premnon physicon (Stipes naturalium, «ствол природных явлений») и ставит образ человека в центр космологического поиска: «сочинение это не зря начинается с человека как с чего-то наиболее достойного, ведь неслучайно философы считают его образом всего мироздания и поэтому называют микрокосмосом». «Ab homine tamquam a notiori, quem philosophi totius volunt ferre imaginem, ut hac quoque de causa eum microcosmum appellaverint, hoc opusculum non immerito habebit exordium». Nemesius 1917. S. 3. Бургундион перевел Немезия заново: Nemesius 1975.

Для общей ориентации в проблематике связи космологии и музыкальной теории нашего периода см.: Meyer 2007. P. 57–76. Panti 2008. P. 181–187. Stabile 2001. P. 11–29; Hicks 2017. P. 7–17.

Pabst 2002. S. 689 (De hominum deificatione. II, 1120–1121). Шартрская школа 2018. С. 108 (Космография. Микрокосмос. III, 5).

«Hinc monocordus ut est introductorius unus, / singulus ordo quidem, set non generaliter omnes / dogmata sic missi nobis divina ministrant / et rerum causas et naturalia monstrant». Pabst 2002. S. 689 (De hominum deificatione. II, 1140–1144).

«Armonice quoque factus homo, bona dum facit, odas / exhibet auctori vel laudibus instat amenis, / sive creatori sublatis cantibus odat / dulciaque organicis depangit carmina metris. / At peragens perversa tacet nullaque camena / ymnizare potest nec veris utitur odis, / set censentur ei laudantia verba tumultus». Ibid. II, 1155–1161. S. 689–690.

Zink 2006. P. 192; Santi 2017. P. 149–168.

Voskoboynikov 2017. P. VII–XII.

Ladner 1983. Vol. II. P. 763.

Герметическое понятие sphaera intelligibilis, использовавшееся Аланом Лилльским, было знакомо и Михаилу Скоту: «Deus est intellectualis spera cuius centrum est ubique, circumferentia vero nusquam». Liber introductorius. Paris BnF n.a.l. 1401, fol. 16va. В «Книге двадцати четырех философов» XII века говорится, что «Бог — это бесконечный шар, середина которого повсюду, поверхность нигде». Книга двадцати четырех философов 2016. С. 186. Mahnke 1937. S. 169–179. Lucentini 2012. P. 2–3.

Grévin 2012. Р. 238–239. Spitzer 1944. P. 322.

«Bis decies binis lustris minus attamen uno / Milibus et quinis ab origine temporis actis / Visere cum terras, nostros miserata labores, / In nobis habitare uolens sapientia patris, / 5. Edita uirgineo partu, que semper ab euo / Ens ex ente manet et condita cuncta gubernat, / Utpote cunctorum que sunt eterna creatrix, / Est dignata suo lustrareque lumine mundum, / Qua plasmatus homo prior extitit, ipsa creans se / Viscere uirgineo plasmauit luce sub ipsa, / Et uere sumens animatum corpus in illa, / Qua lux facta prius micuit, dignatur oriri / Lux inuisa, die tenebroso, corpore mundo; / Quare die concepta fuit genitricis in aula, / Expanditque manus et pocula tristis aceti / In cruce gustauit, mortisque meracula sponte / Ebibit, hac ipsa, qua pomum substulit Adam, / Mortuus, ac anima, uetitum qua sorbuit hora, / In cruce functa caro uere pausauit eadem, / Effulsitque die qua mundo uirginis aluo, / De tumulo uluens hora surrexit in ipsa, / Qui sicut deus est et homo perfectus ubique, / Sic etate manens perfectus, uirginis intra / Viscera quo deus est caro factus cum tribus annis / Sex lustris proprie compleuit tempora uite, / Hacque die iustus surgentibus omnibus una / Adueniet iudex, sub eadem, celitus, hora; / Tunc erit una dies requies et Gloria perpes / Iustis, unaque nox reprobis et pena perhennis». Kindermann 1989. S. 29–30.

Frugoni 1993. Р. 321–338. Brooke 2006. Р. 168–171.

Michel Scot 2018. P. 120 (Liber particularis. 32).

Clm 10268. Fol. 35vA.

Michel Scot 2018. P. 122 (Liber particularis. 32).

Clm 10268. Fol. 21rB.

Ibid. Fol. 21vA.

Ibid. Fol. 21vB. Ср. его комментарий на «Сферу» Иоанна Сакробоско: «Orbiculariter, id est, rotunditatem terrarum involvunt sicut cepa cepam». The Sphere of Sacrobosco 1949. Р. 264.

Clm 10268. Fol. 22rA.

Интерес Михаила к иностранным алфавитам и обычаям очевиден: в одном месте он перечисляет названия месяцев на нескольких языках. Ibid. Fol. 71vB.

«Planete sunt velut iudices questionum, quibus litigantium iudicantur questiones diverse… Cum fit planetarum coniunctio in aliquo signorum, est magna significatio mutabilitatis in multis rebus». Ibid. Fol. 22rA. Charmasson 1980. Хорошее введение в практику геомантии в Античности: Delatte 1936. Vol. 2. P. 575ss.

Clm 10268. Fol. 74rB, 88rB.

Об авторстве этой теории: Идельсон 1975. C.175.

M. Fol. 120vB; 121rB-121vA. Астролог должен был всегда иметь с собой астролябию или квадрант для определения «восходящего знака» и высоты светил над горизонтом даже в светлое время суток. M. Fol. 119rB. Использование астролябии для измерения времени суток и иных опытов: M. Fol. 121vB–122r. Упоминание армиллярной сферы (spera lignea philosophorum): M. Fol. 59rA.

«…circulus egressae cuspidis vel egredientis centri» и «orbis revolutionis vel circulus parvus seu brevis». M. Fol. 74rB-74vA. Federici Vescovini 1996. P. 272–282.

«Omne corpus superceleste quantum de natura sui habet propriam naturam et proprietatem, scilicet simplicem et non compositam». Michel Scot 2018. P. 124 (Liber particularis. 33).

Michel Scot 2018. P. 132 (Liber particularis 38).

Clm 10268. Fol. 100r–106vA. О Голове и Хвосте Дракона: Fol. 104vB–105rA.

Michel Scot 2018. P. 133 (Liber particularis. 38.2).

«Circuli et stelle habent animam singulariter intellectualem qua intelligunt suum nobilem creatorem semper intendentes ad conservationem sui officii quod sibi instituit ab exordio». «Dicimus quidem quod stelle et planete sunt quedam corporaliter spiritualia habentes rectores, qui aut sunt spiritus, aut anime, aut angeli, aut venti, vel alie virtutes occulte nobis, ut continet calamita, quibus ferrum attrahit visibiliter et movet. Quid autem sit finaliter id quod substantialiter moveat illam ignoramus et immo virtutem esse dicemus». Michel Scot 2018. P. 146–147 (Liber particularis. 40).

То, что движение сфер прекратится с концом света, у Михаила Скота не вызывает сомнения, но предсказать этот день астролог, естественно, не может: Clm 10268. Fol. 88vA. Когда прекратится движение мировой сферы, все создания освободятся от рабства плоти, солнце, луна и другие небесные тела превратятся во что-то иное, что будет «вечным сладостным покоем». Ibid. Fol. 50rA.

Michel Scot 2018. Fol. 46v.

Например, человеческая душа «непостижима», как сам Бог, но Бог — печать, а душа — отпечаток на воске. E. Fol. 40vA.

Clm 10268. Fol. 77v–86r.

Ibid. Fol. 77vA.

«Sed quia prefatus sermo est obscurus, nec propter predicta imagines celi 48 cognoscerentur, nisi esset de ipsis magis notitia sermone oris et pictura figurarum, ideo eas volumus propriis nominibus adnotare et postea figurare personaliter, secundum dispositionem ceterorum sapientum qui eas in suis libris figurant et ponere numerum stellarum, que imaginem formant in firmamento». Michel Scot 2018. Fol. 77vB.

Ackermann 2009. S. 105–281.

https://www.digitale-sammlungen.de/de/view/bsb00002270?page=4,5. Дата обращения 05.08.1976. Schmitt 1975. S. 56. Bauer 1983. S. 29–31, 96.

Михаил Скот использовал не только иллюстративный ряд «Аратеи», появившийся в первых веках нашей эры независимо от Арата, но и сам текст, о чем свидетельствуют ссылки на «философа Арата». Clm 10268. Fol. 87rA.

Madrid. Biblioteca Nacional. Ms. 19. Haffner 1997. S. 91ff; Thiele 1898. S. 143–150. Различные точки зрения на датировку, место происхождения этой рукописи и ее связь с Михаилом Скотом: Orofino 2013. P. 32–41; Blume, Haffner, Metzger 2016. Bd. II. S. 30–48.

Ackermann 2009. S. 83–87.

Clm 10268. Fol. 78rA, 87rB–87vA.

Ackermann 2009. S. 126. Lippinkott 2017. P. 223.

В небольшой главе, посвященной специально названиям неподвижных звезд, упоминаются некоторые из них, но его представления об их местонахождении, кажется, не всегда совпадают ни с арабскими, ни с современными: Альдебаран (альфа Тельца) не локализован в созвездии, Денеб (альфа Лебедя) назван Alchar, Ригель (бета Ориона) считается самостоятельной звездой. Clm 10268. Fol. 121rA.

«Algol grece id est Perseus id est vicecomes et iterum de Perseo». Ibid. Fol. 81vB.

«Andromeda fuit filia Cepehi et Casiepie, que, cum esset pulcherima iuvenis, dictum est a Iove quod ipsa vale vexabatur libidine et quod tradatur Cetui ad devorandum. Que suspensa est ramis arborum quercus inter duos montes. Et hec inventa a Perseo liberata est. Quem amplexans, stricte nunquam voluit parentes videre nec alium virum. Quam ille Argis conduxit letanter. Et quia sic urebat intrinsecus, figuratus est femina desuper et masculus ab umbilico deorsum. Et hec mulier partim erat vestita et partim nuda pro facti significatione. Ibid. Fol. 81vA. Ackermann 2009. S. 190–192.

Десятки иллюстраций собраны Кристен Липпинкотт: https://www.thesaxlproject.com/assets/Uploads/00-Andromeda-Master-0-R-6-Oct-2023-v3.pdf дата обращения: 05.08.1976.

Пс. 90, 6. «Demon meridianus appellatur integra figura que dicitur Gallaxia celum cingens per medium, cuius una levatura est in Geminibus et altera in Sagittario. Etiam Lacteus circulus appellatur propter sui candorem et paulatim volvitur, sicut celum habens diversos aspectus, quia non semper tenet unam faciem firmamenti et licet in ea parte sint multe stelle et varie, in aspectu scitur quod in ea parte regnat collegium spirituum sapientissimorum et est quedam sedes eorum ibi, velut concilii, de quibus valde timendum est. Unde Psalmista dicit: A sagitta volante, a negotio perambulante in tenebris, ab incursu et demonio meridiano cadent a latere tuo mille et decem millia. De ista Gallaxia multe sunt opiniones poetarum, sed hec est verior sententia: candor eius eo quod ibi iunguntur duo emisperia celi». Clm 10268. Fol. 83vA; Matr. 19. Fol. 68v.

Цицерон. О государстве. VI 16; Манилий. Астрономика. I, 755–809. Макробий. Комментарий на «Сон Сципиона» I, 12. Cumont 1966. Р. 193. Thiele 1898. S. 147–149.

Не могу согласиться с мнением моего друга Никола Вейля-Паро, что Михаил Скот не имеет отношения к «науке образов». Weill-Parot 2002. P. 397.

В одном месте «Введения», где рассказывается о повадках куриц, Михаил Скот ссылается на проводившиеся Фридрихом II опыты над куриными яйцами: «Quia gallina tunc febricitatur febre calida et facta debilis gerit curam de illis in nido, nec potest eam ea nimis calefacere suo calore, quo decoquantur, et istud fecit probare dominus imperator Fridericus multoties et ita est reperta veritas eorundem, sciendo, quod multa sint partes mundi, in quibus ova non supponuntur gallinis sed mulieres ea portant in sinu per aliquot dies et pullificant». M. Fol. 117rB.

«Scimus quidem, quod presens mundus non manet in uno et eodem statu, quod sit verum sufficienter patet, cum tota die videamus et sentiamus in singulis rebus eorum, que sunt superius et inferius, magnam mutationem, que quandoque fit producte, quandoque breviter, ut probatur per planetas… Ante quidem peccatum Ade elementa erant munda et planete multum splendidiores». Clm 10268. Fol. 51rB.

Michel Scot 2018. P. 118–119 (Liber particularis. 31).

«Licet immediate tractavimus et locuti sumus in hoc proemio de duabus naturis, videlicet de angelica et humana, id est celestis, et sciendo, quod divina est celestis eterna et incorruptibilis, humana vero sive elementaris est sempiterna et corruptibilis, divina sursum et humana deorsum». Clm 10268. Fol. 15rB.

Clm 10268. Fol. 14r.

«Et est sciendum quod non apparet signum desuper nec desubtus nisi pro magna causa in significatione rei future … Nimia distemperantia elementorum quare distemperatis elementis percipiunt corruptionem, ut homo, bos et ceteri fructus telluris et econtra». Michel Scot 2018. P. 144 (Liber particularis. 39).

Urso von Salerno 1975. S. 54 ff, 81.

«Naturam celi deus creator aquis glacialissimis temperavit, scilicet superioribus et inferioribus, ne conflatio superioris ignis inferiora elementa succederet, dehinc solidavit circulum inferioris celi non uniformi sed multiplici motu appellans ipsum nomine firmamentum propter firmitatem indeficientem et propter substentationem solidam superiorum aquarum, natura quarum glaciali soliditate firmata est, ut in terra orbem celi, et se recludaret aqua que ferventis axis incendia temperaret». Michel Scot 2018. P. 123–124 (Liber particularis. 32). Разделение на «мужские» и «женские»: Clm 10268. Fol. 31vA.

«Posita est hec terra in medio magne spere celi firmiter super aquas et in medio aquarum ut vitellum ovi in medio albuginis». Michel Scot 2018. P. 215 (Liber particularis. 85).

Гильом Коншский. Философия. II, II, 4–8 // Шартрская школа 2018. С. 22–23.

Clm 10268. Fol. 51rA. Особо подчеркивается, что, выходя из огня, саламандра погибает: Ibid. Fol. 58rB.

Ibid. Fol. 58rB.

Michel Scot 2018. P. 150 (Liber particularis. 45).

«Sciendo quod in eo regnat legio spirituum damnatorum qui dicuntur predones Dei ad damnificandos peccatores mundi». Clm 10268. Fol. 23rA.

Obrist 1997. Р. 33–84.

Clm 10268. Fol. 24r.

Ibid. Fol. 27v.

Michel Scot 2018. P. 165–171 (Liber particularis. 50).

Например: «Et est sciendum quod mare occeanum circumductionis spere profusum tocius orbis abluit fines, ita quod signa accidentalia, ut sol et luna et cetera, in ipsum cadere existimantur ab ydiotis. Sed hec est veritas, quoniam tantum distant a centro terre desubtus et circa se in omni parte, quantum desuper». Michel Scot 2018. P. 215 (Liber particularis. 85).

Clm 10268. Fol. 27v. The Sphere of Sacrobosco 1949. Р. 83). Хотя Скот не обсуждает его в своем комментарии (Ibid. Р. 292–296), параллель с «Введением» все же очевидна.

Альмагест. I, 6. Clm 10268. Fol. 58rA.

Ibid. Fol. 28r.

Reichert 1995. S. 453.

Clm 10268. Fol. 29rA.

Clm 10268. Fol. 89rB.

Ibid. Fol. 90rB–90vA.

Michel Scot 2018. P. 211 (Liber particularis. 78–79).

Michel Scot 2018. P. 335 (Liber physonomie. 37). Гиппократ 1936. С. 275–306. Параллели в других средневековых текстах: Райт 1988. C. 208–210.

Clm 10268. Fol. 36vB.

Ibid. Fol. 44v–45r.

Ibid. Fol. 20vB. Об оживленных спорах по этому вопросу на протяжении всего Средневековья см.: Райт 1988. C. 58–60. La terre 2013. P. 63–64.

Michel Scot 2018. P. 116–117 (Liber particularis. 30).

«De noticia mundi partiti in 4 partes. Et de triplici divisione regionum zone temperate versus septentrionem per magnum mare». «Mundus est tota comprehensio celi et 4 elementorum cum omnibus que ex hiis sunt et fiunt». Ibid. 113–114 (Liber particularis. 30).

Obrist 2004. P. 40–46.

«Mundus est tanquam locus mercati, in quo velut in illo fit mercatum per emptionem, venditionem et permutationem diversarum rerum cuiuslibet mercatoris». Clm 10268. Fol. 89vA.

«Nos vero in sermone addimus similitudinem de nostro, quod celum est campus optime cultivatus, stelle sunt ut semina et plantationes, signa ut campi terminis terminati et planete ut procuratores et domini celestium possessionum». Ibid. Fol. 125rB. В данном случае, что интересно, Михаил Скот специально отмечает, что это определение принадлежит ему самому и он добавляет его к определениям, предложенным до него различными мусульманскими авторами.

Michel Scot 2018. P. 232–233 (Liber particularis. 89). О раннехристианских истоках учения о «месте ожидания» и средневековых параллелях см.: Delumeau 1992. Vol. 1. Р. 41ss.

Ibid. Fol. 48rB.

Ibid. Fol. 49rA–49vA.

Быт. 5, 24; 2 Царств 2, 1–18.

Михаил Скот сам приводит отрывки из «Георгик» Вергилия (I, 231–239) и «Метаморфоз» Овидия (I, 45–51), излагая учение о зонах: Clm 10268. Fol. 44vB.

«Quintum clima incipit ab oriente et transit per sui regionem a parte meridiei per gog et magog etc., donec pervenit in occidentem». Ibid. Fol. 43vB–44rA.

M. Fol. 45v.

Острова Св. Брендана в средневековой географии кратко рассматриваются Дж. Райтом: ук. соч., с. 208.

«De predictis locis dicimus, quod creditur a multis quod illic sit infernus, vel os inferni propter tantas et tales flammas, fumum et odorem sulphuris et voces lamentabiles gentium que continue audiuntur apropinquatoribus dictorum locorum. Etiam sonitus diversarum officinarum discernuntur auditu, ut patet publice in quodam monte aquilonis, quem reperivit sanctus Brandanus cum currebat mare in navicula que dicitur cocha cum fratribus suis. Sed si ibi sit infernus, seu in partibus scicilie, vel aquilonis nec nego, nec affirmo». Michel Scot 2018. 264–265 (Liber particularis 109.14).

«…quia de hoc facta est expressa questio…» Ibid. P. 262 (Liber particularis. 109.11).

Michel Scot 2018. P. 263.

Nat. hist. II, 238, 1, III, 92. Плиний в самых общих чертах указывает на особенности извержений, впечатлявших еще греческих колонистов эпохи Великой Греции, от которых Вулькано получил свое греческое говорящее само за себя название Гефестиада.

Michel Scot 2018. P. 264–265 (Liber particularis. 109.14).

Clm 10268. Fol. 45vA.

Ibid. Fol. 84vA.

Ibid. Fol. 136rB.

«Item dixit Phtolomeus, anima, que ex natura dat iudicia, iudicabit secundum naturam que superat planetas et stellas altiores eis in firmamento et iudicia ipsius erunt meliora, quam illius, qui iudicabit secundum interpretationem corporum superiorum, que data sunt ad regimen nature temporalis seu corporalis. Item Phtolomeus dixit: anima sapiens dominabitur astris. Item dixit Phtolomeus: non poterit homo dare iudicia secundum stellarum complexionem vel commixtionem, nisi ille qui vim anime et complexionem naturalem corporum superiorum bene cognoverit in viri anima et in operibus que in hoc seculo peraguntur». M. Fol. 120rB.

M. Fol. 120rB–120vA.

Св. Иоанн Дамаскин 2002. С. 209 (Точное изложение православной веры. II, XII, 26).

О христианской антропологии и ее связи с античной традицией: Аверинцев 1997. С. 79–87.

Stürner 1987. S. 143–185.

«Non tam vera probatio quam quedam divinatio dici debet, que nature non consonat, a iure communi deviat, equitatis rationibus non consentit». Die Konstitutionen 1996. S. 340. Исключение, правда, делалось для наказания оскорбления величества, но именно ради устрашения, а не для судебного разбирательства (non tam iudicio quam terrori). Ученая оппозиция по отношению к «божьему суду» была почти столь же традиционной, сколь он сам: епископ Агобард Лионский смеялся над этим обычаем в то же время, когда Карл Великий в Ахенском капитулярии 809 года приказывал свято верить в его действенность. Позже капитулярий был подкреплен авторитетом Хинкмара Реймсского. В XIII веке «Саксонское зерцало», а вслед за ним «Швабское зерцало» одобряли общепринятую практику.

Const. III 60. S. 430–431. О постепенном замыкании рыцарского сословия и роли королевской власти в этом процессе см., например: Блок 2003. С. 313–321.

«…dummodo vivunt militariter». Const. III 60 S. 431. «Militaribus tamen privilegiis in omnibus supradictis et aliis causis et casibus, in quibus prerogative militum aliquid indulgetur, eos tantummodo milites uti volumus, qui honorem militaris dignitatis et onus decenter observant». Const. II 32. S. 339.

Const. III 23. 2.

Const. III 43.

Const. III 90.

Nitschke 1962. S. 28–29.

Данте Алигьери 1968. С. 208 (Пир, IV, III, 6). Sanguineti 1995. P. 417–437.

Delle Donne 1999. P. 3–20. Текст спора: р. 16–20.

Ibid. P. 17–18.

Riccardo da Venosa 1986. Versus 950–958, 961–962.

HD. V. 1. P. 274–275. Ср. в дантовском «Пире»: «Авторитет верховного философа, о котором идет речь (Аристотель. — О. В.), остается в полной силе. И он не противоречит авторитету императорскому; однако последний без первого опасен, первый же без последнего как бы слаб, но не сам по себе, а вследствие склонности людей к беспорядку; так что оба они в сочетании друг с другом весьма полезны и исполнены всяческой силы». Данте Алигьери 1968. С. 216 (Пир. IV, VI, 17).

Michel Scot 2018. P. 65 (Liber particularis. Prohemium).

Clm 10268. Fol. 118vA–120vA.

«Cum vero homo sit naturaliter nobilior creatura ceteris creaturis et superet angelos et planetas, immo est similis deo in omni; et quare est sic similis deo factori suo, habet virtutem et potestatem super omnes creaturas, et hoc non est in aliquo angelo, nec in planeta celi. Angelus enim habet certam virtutem in quibusdam similiter: sol et luna, bos, equus, herba, arbor, vermis, avis et piscis. Sed post deum solus homo ita est virtualiter creatus benignitate omnipotentis dei, quod non est virtus in herba, nec in radice, nec in arbore, nec in fructu, nec in flore, nec in lapide, nec in planeta, nec in stella, nec in aliqua alia creatura, que virtus integre non sit in homine perfecto, et quod non possit reperiri experimento et arte, et natura probari in esse. Unde quia est tam omnium capax possumus dicere, quod est factus deus, quamquam non sit. Ob hanc autem excellentiam homo dictus est microcosmus, id est minor mundus. Appellatur minor mundus pro eo quod est in substantia parvus et tamen singula que sunt in mundo maiori esse comprobantur in eo, ut satis patet sufficienter hic et supra in capitulo «Microcosmus». Et quia homo est tantus et talis, ipse omnibus creaturis et singulis dominatur, et dominando eis imperat velut deus, et eas capit multis modis et habet, sciendo quod omnia et singula sibi debito naturali serviunt sicut suo domino vel gastaldo domini maioris se». Michel Scot 2018. P. 225–226 (Liber particularis 88.7).

Джованни Пико делла Мирандола 1981. С. 248–265. Кассирер 2000. С. 244–259.

Гуревич 1984. С. 56–103. Подосинов 1999. С. 455 и сл. Топоров 1982. С. 13.

Св. Иоанн Дамаскин 2002. С. 211 (II, XII, 26). Немезий Эмесский 1998. С. 17 (О природе человека. I, 64).

d’Alverny 1976. Р. 123.

Pabst 2002. S. 562 ss.

Clm 10268. Fol. 94v.

Bouché-Leclerc 1899. P. 319 ss. Скорее всего она зародилась в Египте или в Ассирии. О средневековой традиции мелотезии см.: Wickersheimer 1914. P. 157–177.

Chantilly. Musée Condé. Les très riches Heures du duc de Berry. Fol. 14v. Bober 1948. P. 1–34.

Restoro d’Arezzo 1997 Р. 258–259 (II.6.4.4).

Платон. Тимей. 35a, 37a, 43, 41d, 43d–44a. Платоник А.Ф. Лосев, посвятивший Платону почти два тома своей «Истории античной эстетики», на удивление небольшое внимание уделяет этой проблематике: Лосев 2000¹. С. 736–738.

Еще одна глава, озаглавленная «Микрокосмос», посвященная исследованию разумной души, должна была присутствовать в сохранившейся лишь частично четвертой дистинкции, о чем Скот упоминает: Clm 10268. Fol. 88vB.

Michel Scot 2018. P. 226, 230–231 (Liber particularis. 88.8, 88.12).

Для общей ориентации см.: Ткаченко А.А., Ломакин Н.А., Буганов Р.Б., Попов И.Н. Иннокентий III // Православная энциклопедия. Электронный ресурс: http://www.pravenc.ru/text/468777.html (режим доступа свободный, 08.08.2024); Maleczek W. Innocenzo III // Dizionario biografico degli italiani. Vol. 62. Электронный ресурс: http://www.treccani.it/enciclopedia/papa-innocenzo-iii_(Dizionario-Biografico)/ (режим доступа свободный, 10.08.2024).

Хёйзинга 1995. С. 41–47; Jaeger 2003. P. 1182–1183.

Мосс 1993. С. 242–263.

Рихер Реймский 1997. С. 70 (История. II, 59).

Kristeller 1969. P. 519. Jacquart 2000. P. 386–410. Об авторах, текстах и состоянии исследований на сегодняшний день: La scuola 2007.

Это постановление вошло в «Мельфийские конституции»: Const. III 44.

Const. III, 45.

Const. III 46.

Agrimi, Crisciani 1988. Р. 17.

«Conficientes etiam medicinas sacramento corporaliter prestito volumus obligari, ut ipsas fideliter iuxta artis et hominum qualitates in presentia iuratorum conficiant». Const. III 47. Hein, Sappert 1957. S. 101–102.

Thorndike 1928. Р. 192–203.

Mc Vaugh 1994 P. 113. Powell 1978. P. 89–90.

Dilcher 1975. S. 684–688. The Prose Salernitan Questions 1979. P. 24–25 (51–55).

«Fit iniuria contra bonos mores, ueluti si quis fimo corrupto aliquem erfuderit, caeno luto oblinierit, aquas spurcauerit, fistulas lacus quidue aliud ad iniuriam publicam contaminauerit: in quos grauiter animaduerti solet». Digestae, 47, 11, 1, 1. La Cava 1946. Р. 48–68.

Krautheimer 2000. Р. 109ss.

Sambin 1955. P. 21–30. Hampe 1905. S. 528–535. Паравичини Бальяни 2021. С. 291–297.

Michel Scot 2018. P. 216, 260 (Liber particularis. 86, 109.9).

«Conceptus est homo de sanguine per ardorem libidinis putrefacto, cuius tandem cadaveri quasi funebres vermes adsistent. Vivus genuit pediculos et lumbricos, mortuus generabit vermes et muscas; vivus produxit stercus et vomitum mortuus producet putredinem et fetorem; vivus hominem unicum impinguavit, mortuus vermes plurimos impinguabit. Quid ergo fetidius humano cadavere? Quid horribilius mortuo homine?» Lotharius cardinalis 1955. P. 80 (III, IV).

«Mundo senescente senescunt homines, non propter mundi senectutem, sed propter multiplicationem viventium inficentium ipsum aerem qui nos circumdat, et negligentiam regiminis et ignorantiam illarum rerum proprietatum que regiminis defectum supplent». De retardatione 1928. P. 9.

Clark 1983. P. 13–38.

Jacquart 2014. P. 143–160. Ackermann 2004. P. 135 ss.

Хотя астрологические методы присутствуют далеко не во всех медицинских сочинениях высокого Средневековья, многие тексты свидетельствуют о желании авторов описать необъяснимые изменения живой телесной материи с помощью сравнения их с математически вычисляемыми движениями небесных тел. Jacquart 1999 Р. 164. Weill-Parot 2002. P. 444ss.

«Unde dictum est, astronomia non est minor pars medicine». Clm 10268. Fol. 110rB.

«Eligitur coytus causa concipiendi masculum filium luna existente in signo igneo et aereo vel regnante subsolano vento vel borea». Clm 10268. Fol. 114vB.

The Trotula 2001. P. 94.

Querfeld 1919. S. 17–18. Agrimi 2002. P. 51.

«Item dicimus quod in latere dextro concipitur masculus et in sinistro femina ut quidam volunt. Nos vero dicimus quod latus non facit ex toto, sed semen testiculi, quia de dextro exit masculum et de sinistro feminam. Verum est quod complexio lateris proficit generationi, et cum semen exit de testiculo dextro, sentitur maior dulcedo quam de sinistro. Et quod predicta (64rA) sint vera iam probatum est milies per illos qui tantum habent unum testiculum, quoniam illi qui habent testiculum dextrum concipiunt marem et habentes sinistrum concipiunt feminam. Sciendo quod in hora effusionis est totum iuditium constellationis concepti, licet sit occultum astrologo». Michel Scot 2018. P. 290–291 (Liber physonomie. 4.2).

«A dextris (i.e. testiculis et partibus matricis) oriuntur masculi et a sinistris femine». Constantinus Africanus 1983. P. 106 (De coitu. 7).

«Eligitur purgatio et diminutio sanguinis et proprie manus, Luna existente in signo igneo vel aereo, excepto signo Geminorum quod dominatur manibus et brachiis, notando quod tunc geminari solet percussio lanceole. Hoc autem voluit videre Dominus neus Fridericus imperator. Et sic quadam vice, Luna existente in signo Geminorum, vocavit suum barberium, dicens ei: ‘Est modo tollere sanguinem’. Barberius dixit: ‘Sic, Domine, quia tempus pulcrum est et quietuM. vos autem estis bone sanitatis’ etc. Cui dixit imperator: ‘Magister, timeo, ne bis me percutiatis, quod, quando contingit, periculosum est’ etc. Tunc barberius ait: ‘Domine, volo perdere caput, nisi plus quam semel vos percussero’ etc. Tunc dedit sibi verbum et uno ictu exivit rivulus sanguinis, letatus barberius dixit imperatori: ‘Domine, timebatis de bina percussione’, habens vero barberii lanceolam in manu, apposuit eam sibi in ore, que, cum sic teneret, cecidit super pedem imperatoris, et imperator fuit in culpa illa, cum carnem tetigisset, exivit sanguis cum dolore, et inde secutus est tumor, unde locum habuit consilium chyrurgorum 15 diebus. Videns barberius casum et percussuram dixit: ‘Domine, grandis sapientia est in vobis et magna previsio futurorum etc., et est etiam melius in Luna decrescente quam crescente’». Clm 10268. Fol. 114vB. В другом месте автор описывает произошедший с ним случай: один купец, не веривший в астрологию, стал стричь ногти на ноге, не проследив за положением планет. В этот момент находившаяся поблизости свинья, чем-то испуганная, вбежала в дом, сбив лавку, на которой сидел нерадивый торговец, который, также с испугу, выронил нож и перерезал себе нервы на двух пальцах, которые перестали двигаться. После этого он признал божественность науки астрологии в лице Михаила Скота. Ibid. Fol. 136rB.

«Quia illi qui infirmantur in inicio mensis lunaris, corpora eorum erunt naturaliter forciora ad remellendas infirmitates et sic cicius sanantur quam reliqui». M. Fol. 115r.

M. Fol. 23vA.

M. Fol. 115rB.

Clm 10268. Fol. 115vA–116rB.

Michel Scot 2018. P. 273–274 (Liber physonomie. I, Prohemium).

Ibid. P. 276–303 (Liber physonomie. I, 1–8).

Jacquart 2014. Р. 10–14.

Michel Scot 2018. P. 294–295 (Liber physonomie. I, 5).

Blume 2004. P. 549–563.

Michel Scot 2018. P. 302 (Liber physonomie. I, 16).

«Tamen sciendum est, quod physonomizatio non sic est recta in bestiis, quam in hominibus». Ibid. P. 320 (Liber physonomie. II, Prohemium).

Michel Scot 2018. P. 321 (Liber physonomie. II, Prohemium).

Ibid. P. 348–349 (Liber physonomie. II, 42).

Паравичини Бальяни 2021. С. 23.

Канторович 2015. С. 503 и сл.

Marburg, Universitärsbibliothek, 9, fol.107v — 131r Incipit: Hec sunt capitula gloriosissimi et invictissimi triumphatoris Friderici Rogeri Romanorum imperatoris et semper Augusti de regimine et via itineris et fine peregrinantium». Ärztliche Verhaltungsmaßregeln 1913. S. 1. Я пользовался этим изданием, сверяясь с рукописью. Сомнения в датировке и локализации высказывались Марилин Нику в ее диссертации: Nicoud 2007. P. 35–59.

Ärztliche Verhaltungsmaßregeln 1913. S. 39–44. Имеется в виду «Канон», кн. I фен I, 4, 1.

Ibid. S. 45–46.

Ärztliche Verhaltungsmaßregeln 1913. S. 54.

Ärztliche Verhaltungsmaßregeln 1913. S. 15–16.

Ibid. S. 22–23.

Ibid. S. 43.

«Verumtamen, qui consuevit dormire in die, consuetudinem mutare non debet absque ordine». Ärztliche Verhaltungsmaßregeln 1913. S. 46–47.

«In febre vero sanguinea minutio modica in principio est facienda, sed facta digestione morbi, fiat quasi superflua amplius, quia, teste Hippocrate, est quoddam celeste, in quo oportet medicum precavere generaliter in omni minutione sanguinis et purgatione seu etiam cirogia facienda oportet attendere, ne luna sit in signo membro deputato. Nam, ut Ptolomeus ait atque Aly, in astrorum scientia periti, vitandum est mederi membro signo deputato, dum Luna fuerit in eo, videlicet si Luna fuerit in Ariete, quia Aries habet caput, cavendum est mederi capiti; et si fuerit in Cancro, non est medendum gutturi vel collo; et si fuerit in Leone, laxativa medicina si datur stomacho, verendum est, ne sanguis vomatur aut aliter egeatur aut inutiliter penitus sumatur. Si fuerit in Geminis, neque minutio neque aliud medicamentum fiat brachiis, nam vel difficultate sanguis adducitur vel debilitatem nimiam vel alia egritudo subsequitur. Et si timendum est mederi membris aliis, donec Luna fuerit in signis deputatis ipsis, in quo signo Luna fuerit, satis de facili ex tabula ad hoc instituta et que membra, cui signo sint deputata, scire poterit». Ärztliche Verhaltungsmaßregeln 1913. S. 74. Ср. схожий пассаж об использовании банок. Ibid. S. 84.

Ibid. S. 95–96.

Epistola Theodori philosophi ad imperatorem Fridericum // Burnett 1995. Р. 267–270.

В сборнике медицинских текстов, связанном со штауфеновским двором и Римской курией, кроме письма Феодора Фридриху II, содержится текст «Физиогномики», приписываемой Локсу, врачу Аристотеля. Marburg. Universitätsbibliothek. Lat. 9. Fol. 99v–107r.

Луций Анней Сенека 2000. С. 145–148.

Там же. С. 147.

Эйнхард 2023. С. 28 (Жизнь Карла Великого. 22). Bredekamp 2014. S. 49.

Gervasius Tilburiensis 2002. P. 586 (Otia imperialia. III, XV). Skinner 1997. P. 33–39.

Arnold von Lübeck 1869. SS. 194–195 (Chronica Slavorum. V, 19).

Конрад передает еще один весьма показательный пример такого «патриотического» южноитальянского фольклора: стены Неаполя были выстроены самим Вергилием, который, как известно, был не только поэтом, но и магом. Он снабдил их своего рода «палладиумом», собственным изображением, магическим образом замурованным им в стеклянную ампулу, которая гарантировала неприступность стен. Канцлер, впрочем, хвастается, что Генрих VI взял город (1194), разрушил стены (1195), сохранив в целости и сохранности пресловутую ампулу. Ibid. S. 194.

Morpurgo 1993. P. 75 ss.

Sivo 2012. P. 179. D’Angelo 2010. P. 240.

De Angelis T. Introduzione // Pietro da Eboli 2018. Р. 24–25.

Pietro da Eboli 2018. P. 176 (XXXI Conclusio).

Pietro da Eboli 2018. P. 114. D’Amato 1975. P. 86. Oribasio 2014.

Ausécache 1998. P. 187–215.

Kauffmann 1959. P. 14–19. García Ballestér 1998. P. 26–34.

Roma, Biblioteca Angelica, ms.1474. Факсимиле: Petrus de Ebulo 1962. Писец родом из апулийской Джойи дель Колле, подписавшийся Johensis, создал также Библию, на титульном листе которой изображен Манфред: BAV. Ms. lat. 36. Стиль миниатюр очень близок ватиканской рукописи «Книги об искусстве соколиной охоты» (BAV. Pal. lat. 1071). Мастерская работала, скорее всего, в Неаполе как для короля Манфреда, так и, возможно, для Неаполитанского университета, для нужд которого создавались изящные карманные библии.

Исходя из этих несоответствий, можно сделать вывод, что 24 источника, несомненно, присутствовали в манфредовском кодексе. Maddalo 2003. P. 54–57.

Наиболее раннее изображение можно видеть в рукописи BAV. Ms. Ross. 379. Fol. 35r (48r), измененные после 1240 года, — Paris, BnF. Ms. fr. 1313. Fol. 32r и Sankt Gallen. Ms. A. Mettler-Bener. Fol. 32r.

Pietro da Eboli 2018. P. 130 (IX) «De balneo quod Calatura dicitur». Pulmoni prebet solitum Calatura quietem, / Inde fugat tussim quam grave reuma parit. / Haec stomachi vires reparat; uis crescit edendi; / Sepius assumptas decoquit ille dapes. / Declarat faciem; mentem corroborat; et cor / Letificat, turpes radit ab ore notas. / Formidat quicumque tisim cum tusse paratam, / Vt timor abscedat, sepius intret aquam. / Inueterata suis sicut radicibus arbor / Nequaquam poterit absque labore rapi, / Non aliter ueteris serpentia semina morbi / Possunt euelli qualibet arte semel».

Kauffmann C. M. Op. cit. P. 40–41.

Daneu Lattanzi 1965. P. 49–51. См. также: Pace 1982. P. 434; Pace 2002. P. 237–250.

Страбон 1994. С. 226–227 (География. V, IV, 5). Вергилий пишет о «смрадных устьях Аверна» (fauces grave olentis Averni), через которые Эней спустился в преисподнюю. Энеида, VI, 200–243 / пер. С. Ошерова // Публий Вергилий Марон 1994. С. 224–225. Сопоставление Averno/Infernus встречается в средневековой духовной поэзии: у Евгения Толедского (VII в.), De brevitate huius vitae, IX; Рабан Мавр писал о серном дыхании ада», Сатана назван «Князем Аверна», Princeps Averni, в «Ритме о последних временах» Петра Диакона (XI в.). Poésie chrétienne 1971. Р. 232, 270, 446. Термы, как и древнее местечко Триперголе, были полностью разрушены извержением 1538 года, в результате которого возник Монте Нуово. Жертвами катастрофы стали также Скрофа, Санта-Лучия, Арко, Áрколо, Райнери, Сан-Никола и Кроче.

«Est lacus Ostrara, quo portas Christus Auerni / Fregit et eduxit mortuos inde suos. / Haec domus est duplex de iure Tripergula dicta: / Vna capit uestes, altera seruat aquam. / Vtilis unda satis multum sudantibus aufert / Defectum mentis, cum grauitate pedum; / Haec stomachi uarias facit absentare querelas; / Flebile de toto corpore tollit honus. / Debilis atque piger, quibus est non multa facultas, / Consulimus, tali sepe fruatur aqua. / Huius amator aquae sinthomata nulla timebit, / Incolumi semper corpore letus erit». Pietro da Eboli 2018. P. 140 (XIV).

Это название, «три комнаты», видимо, восходит к разделению на три термальных помещения с разной температурой, от горячей до холодной.

Herklotz 2000. P. 114–116.

Maddalo 2003. P. 155.

Roma. Biblioteca Angelica. Ms. 1474. Fol. 3r., 12r.

Ibid. Fol. 4r.

Gregorius Magnus. Dialogi. IV, 40. PL. Vol. 77. Col. 396D–397C.

Pietro da Eboli 2018. P. 116 (II).

Pietro da Eboli 2018. P. 142, 144, 160 (XV, XVI, XXIII).

Roma. Biblioteca Angelica. Ms. 1401. Fol. 3r, 11r, 15r.

«Ante domum vatis lacus est ubi dictus Averni, / Grande ruinose preminet artis opus. Pietro da Eboli 2018. P. 146. Roma. Biblioteca Angelica. Ms. 1401. Fol. 12v.

Pietro da Eboli 2018. P. 166 (XXVI).

Ladner 1983. Vol. II. P. 533–593.

Poeti italo-bizantini 1979. P. 175–179. Versus XIII.

Petrarca 1974. P. 511 (Familiares V, 4).

Gianni, Orioli 1978. P. 115.

Pietro da Eboli 2018. P. 114.

Пьеро Джакоза издал небольшое прозаическое сочинение «Источники Поццуоли» из рукописи библиотеки Анджелика 1502 года наряду с другими салернскими текстами, хотя он сам выражал сомнение в том, что оно могло иметь какое-либо отношение к Салернской школе в узком смысле. Действительно, текст начинается с рассказа о разрушении терм завистливыми врачами. Большинство из описанных источников совпадает с поэмой Петра, за исключением нескольких, находившихся на Искье и у подножия Везувия. «Источники Поццуоли» подписаны неким медиком Иоанном, сыном Григория, он писал то ли незадолго до, то ли после Петра Эболийского. Balnea Puteolana // Giacosa 1901. P. 333–343.

Morpurgo 1993. P. 61–68.

Bresc 1989. P. 97–113.

Petrus de Ebulo 1994. Fol. 140v–143r. «Тайная тайных» также сравнивает королевство с садом, а короля с садовником. Secretum secretorum 1920. P. 148–149 (III, 17).

Die Chronik Johannis von Winterthur 1924. S. 9–10 (ad annum 1229).

Secretum secretorum 1920. P. 75 (II, 8). Mattheus Parisiensis. Op. cit. S. 219–210.

Ribémont 1991, P. 283–300. Meier 1988. S. 315–356.

Баше 2005. С. 166–180.