Я стоял на западной стене Переяславца, ветер хлестал в лицо, принося запах дыма. Подо мной, в низине, разворачивалось войско — сотни воинов, знамена трепетали на ветру, лошади ржали, били барабаны. Это была дружина Великого князя Игоря, ныне мертвого, но, похоже, его смерть не остановила их. Они пришли за мной. Сегодня я стою здесь и пытаюсь понять, как выкрутиться из этого… кхм… даже не знаю как это назвать.

Вчерашний день врезался в память. Мы собрались в тесной комнате терема и я ждал, что скажет система. А потом она заговорила. Ратибор повторил ее слова вслух для остальных.

— Игорь мертв? — прохрипел Степа, глядя на меня. — Это что, правда?

— «Духи» не врут, — ответил я, скривившись.

Ратибор кивнул, глаза его сузились.

— Игорь мертв. Престол свободен, — произнес он тихо, но каждое слово падало, как камень в воду.

— Княже, — Веслава шагнула вперед, голос дрожал от возбуждения. — Это твой шанс! Великий князь Руси! Ты можешь взять престол!

— Или потерять все, — тихо сказал Добрыня, глядя в пол. — 90 дней. Киев, Новгород, Переяславец. Это война.

Я молчал, переваривая. Игорь мертв. Лагерь, из которого я сбежал той ночью, теперь без хозяина. Носитель системы, как я и Ратибор, убит. Но кем? Печенегами? Варягами? Искрой, что предала меня в дубраве? И главное — 90 дней. Три города. У меня есть Переяславец, но Киев и Новгород — это другой уровень. Без Вежи я никто. Как и Ратибор.

— Антон, — Милава подошла ко мне. — Что будем делать?

— Думать.

Шум за окном тогда нарастал — крики, топот ног, звон железа. Город просыпался. Я выглянул в окно. Факелы мелькали у стен.

— Княже, — Алеша встал, глядя на меня. — Если Игорь мертв, его войско сейчас в разброде. Надо бить их, пока не опомнились!

— Или печенеги ударят первыми, — возразил Добрыня. — Они рядом, и они голодны.

— А если это ловушка? — тихо сказала Веслава. — Вдруг кто-то играет с нами?

Я тогда не ответил. Голова гудела от мыслей, а они смотрели на меня, ожидая решения. Но я не знал, что делать. Впервые за все время в этом мире я растерялся. Взять престол? Сражаться? Ждать? Каждый путь был как шаг в пропасть. Мы разошлись по своим углам, я лег спать, но сон был тяжелым, как болото. А теперь я здесь, на стене, и вижу, что войско Игоря не в разброде, как надеялся Алеша. Они пришли мстить или захватить. И я до сих пор не знаю, кто убил их князя.

Ветер рванул сильнее, принося с собой запах сырой земли. Я смотрел, как воины внизу натягивают шатры, выстраивают ряды копий, готовят лестницы. Их тысячи — больше, чем я ожидал. Черные вороны на знаменах казались живыми, будто готовились клевать мою дружину. Добрыня стоял справа от меня, щурясь против ветра, его рука лежала на мече.

— Они не знают, что Игорь мертв, — пробормотал он. — Или знают, но им плевать. Кто-то ими командует.

— Вопрос кто, — ответил я, не отводя глаз от лагеря. — И зачем.

Ратибор, стоявший слева, молчал, но я чувствовал его взгляд. Он тоже слышал Вежу, и я знал — он думает о том же. Престол свободен. 90 дней. Мы оба носители, оба можем претендовать. Но сейчас не до того. Враг у стен, и это реальнее любых титулов.

Я вспомнил, как вчера ночью, после слов Ратибора, Веслава чуть не подпрыгнула от возбуждения. Она видела во мне Великого князя, а я видел только кровь и разруху. Добрыня был прав — это война. Киев и Новгород далеко, а Переяславец вот он, и его нужно держать. Милава тогда дрожала, спрашивая, что делать, а я не мог ей ответить. Алеша рвался бить врага, но враг не ослаб, а пришел сюда, под мои стены. И Веслава с ее «ловушкой»… Может, она права? Может, кто-то дергает за нитки?

Под стеной раздался резкий, командный крик. Воины внизу начали двигаться быстрее, выстраивая строй. Я заметил фигуру в доспехах, верхом на коне, с длинным копьем. Предводитель? Не Игорь, это точно. Кто-то новый. Я прищурился, пытаясь разглядеть, но расстояние и дым от костров мешали.

— Надо готовиться к обороне, — сказал Добрыня, поворачиваясь ко мне. — Они не просто пугают. Они будут штурмовать.

— Готовь. И, Ратибор, проверь западный ход. Если они прорвутся, будем бить оттуда.

Ратибор кивнул и ушел. Добрыня хлопнул меня по плечу и спустился по лестнице, раздавая приказы. А я остался, глядя на войско. Вчера я думал, что смерть Игоря даст нам передышку. А сегодня они здесь. И я не знаю, кто их ведет. Искра? Нет, она слишком мелкая рыба. Печенеги? Вряд ли, у них нет шансов на лидерство. Варяги? Возможно. Или кто-то из бояр Игоря, решивший взять реванш.

Я сжал топор сильнее. Вчерашняя ночь казалась далекой, но слова Вежи звенели в голове. 90 дней. Три города. Престол. А теперь еще и это — осада. Я сбежал из лагеря Игоря, думал, что выиграл время, а вместо этого получил войну. И где-то там, в этом месиве, убийца Игоря. Может, он среди тех, кто сейчас готовит лестницы? Или он смотрит на меня издалека, зная, что я следующий?

Внизу загудели рога, длинно и низко, от чего мурашки побежали по спине. Войско двинулось вперед, медленно, как волна, накатывающая на берег. Я отступил от края стены, готовясь спуститься к своим. Но тут Вежа заговорила снова, ее голос прорезал шум ветра и рогов.

«Носитель. Внимание: Обнаружен новый носитель системы в радиусе ста шагов. Статус: враждебный. Уровень угрозы: критический. Дополнительная информация: носитель командует войском под стенами Переяславца».

Кровь ударила в виски. Новый носитель? Не Ратибор, не Игорь — он мертв. Кто-то третий. И он здесь, внизу, среди этих знамен с черным вороном. Я рванулся к краю стены, вглядываясь в фигуру на коне. Теперь я видел его яснее — высокий, в черных доспехах, с длинным плащом, который развевался на ветру. Он поднял голову, и я почувствовал, как его взгляд встретился с моим, сквозь дым и расстояние.

— Этот? — шепотом спросил я.

«Носитель идентифицирован. Имя: неизвестно. Цель: уничтожение Переяславца».

— Антон! — крик Добрыни снизу вырвал меня из оцепенения. — Они идут!

Я обернулся, но в голове крутилась одна мысль: кто ты, черт возьми, и откуда взялся?

Я стоял на западной стене Переяславца, глядя на войско под знаменами с черным вороном, когда голос Вежи еще звенел в голове: новый носитель, враждебный, прямо среди них. Фигура в черных доспехах на коне подняла голову. Рога гудели, воины двигались к стенам. Штурм близко. Но не успел я крикнуть приказ Добрыне, как сзади раздался топот ног по камню. Ко мне бежал Алеша, лицо красное, глаза круглые, как у мальчишки, увидевшего волка.

— Княже! — выдохнул он, чуть не споткнувшись. — На востоке, у моста! Ладьи! Варяги из Новгорода! Их десятки, с копьями и щитами!

Я резко обернулся, топор в руке дрогнул. Варяги? Здесь? Я бросил последний взгляд на войско Игоря — они уже тащили лестницы к стенам — и рванул за Алешей к восточной стороне. Ветер бил в лицо, пока мы бежали по узкому проходу вдоль стены, мимо лучников, которые натягивали тетивы. Добрыня крикнул мне вслед что-то, но я махнул рукой — разберется. У моста творилось что-то серьезное, и если варяги здесь, то день обещал стать еще хуже.

Когда я добрался до восточной стены, то замер, вцепившись в холодный камень. На реке, качались ладьи — длинные, узкие, с вырезанными драконьими головами на носах. Десятки, как сказал Алеша, а может, и больше. Варяги высаживались на берег — бородатые, в броньках, с круглыми щитами и топорами. Их знамена были синими, с белым крестом, а над всем этим возвышалась фигура в богатых доспехах, с длинным мечом на поясе. Он стоял на одной из ладей, отдавая команды, и что-то в его осанке, в том, как он двигался, заставило меня напрячься.

Вежа шепнула снова, тихо, но отчетливо:

«Носитель. Внимание: Обнаружен новый носитель системы в радиусе двухсот шагов. Статус: неизвестен. Уровень угрозы: высокий. Локация: восточный берег, среди новгородских ладей».

— Да что вам здесь, медом намазоно что ли? — вырвалось у меня.

Я скрипнул зубами. Еще один? Сначала тот, внизу, под западной стеной, теперь этот, с варягами. Два носителя за один день — слишком много для случайности. Я прищурился, вглядываясь в фигуру на ладье. Высокий, широкоплечий, с седыми прядями в волосах, которые выбивались из-под шлема. Это мог быть только глава Новгорода, князь Сфендослав, о котором ходили слухи, что он железной рукой держит северные земли. Если Вежа права, он носитель системы. Может, он же и прикончил Игоря?

— Алеша, — сказал я, не отводя глаз от ладей. — Зови Ратибора. Быстро.

Он кивнул и умчался, а я остался, глядя на варягов. Они выстраивались на берегу, не торопясь, но с четкостью, как люди, знающие свое дело. Их предводитель — Сфендослав, если это он — спрыгнул с ладьи, ступив на землю. Его дружина расступилась, пропуская его вперед, и он пошел вдоль берега, неспешно, будто прогуливался. Уверенность в каждом шаге.

Я не знал, как и когда, но чувствовал, что убийство Игоря — это его рук дело. Великий князь мертв, престол свободен, и вот он здесь, с ладьями и воинами, готовый взять то, что считает своим.

Ратибор появился рядом. Его глаза сузились, когда он посмотрел вниз.

— Духи сказали тебе? — спросил я тихо.

— Да, — ответил он. — Новый избранный. Там, среди них.

— Думаешь, это Сфендослав? — я кивнул на фигуру у моста.

— Похоже, — буркнул он. — И он не просто так пришел.

Я хмыкнул. Враги с двух сторон — войско Игоря ломится с запада, а варяги Сфендослава на востоке. И оба, похоже, с носителями Вежи. Еще и печенеги на том берегу.

— Проклятый титул, — пробормотал я, глядя на Сфендослава вдалеке. — Сначала Святослав, потом Игорь, теперь этот сюда лезет. Великий князь — это, похоже, билет на тот свет.

Ратибор, стоявший рядом, повернул голову ко мне, бровь слегка приподнялась.

— Если займу этот титул, — я усмехнулся, — сразу стану царем. Проклятие до царей не дойдет, слишком высоко заберусь.

Он промолчал, но уголок его губ дрогнул — то ли улыбка, то ли усмешка. Я покачал головой, возвращаясь к реальности. Шутки шутками, а ситуация паршивая. Если Сфендослав убил Игоря, то он не просто носитель — он хищник. И он здесь не для переговоров. Ладьи, варяги, копья — это не мирный визит. Он пришел за Переяславцем. А может, и за мной.

Я бросил взгляд на запад — воины Игоря уже карабкались вверх, лучники на стене стреляли, но врагов было слишком много. А с востока варяги Сфендослава не наступали — они сложили ладьи друг к другу, соединив западную и восточную части города через реку. Два фронта. Два носителя. И я посередине.

— Ратибор, — сказал я, поворачиваясь к нему. — Бери Веславу и Алешу, идите к мосту. Следите за варягами, но не ввязывайтесь, пока они не полезут. Я с Добрыней держу запад.

Он кивнул и исчез уводя Веславу и Алешу за собой. Я спустился вниз, и побежал к западной стене, где уже кипел бой. Воины Игоря лезли по лестницам на западную часть города, мои люди рубили их сверху, кровь текла по камням. Добрыня стоял у края стены, с мечом в руках. Я вскочил на стену и врезался в гущу врагов, топор запел свою песню, отсекая руки и головы. Но мысли крутились вокруг Сфендослава. Если он носитель, он знает про 90 дней. Про три города. И он идет за престолом. Убил Игоря, теперь хочет меня. А тот, второй носитель, под западной стеной? Может, они заодно?

Я рубил и рубил, пока плечо не заныло, а перед глазами не поплыло от крови и пота. Войско Игоря не отступало. Варяги с востока тоже не давали покоя. Я бросил взгляд через реку — там, на восточной части города, Степан, Илья и Милава держали оборону. Варяги не наступали, но их ладьи, связанные в мост, соединяли нас с ними. Это было хуже, чем штурм — они могли перекинуть силы в любой момент.

Переяславец разделен рекой пополам. Западная часть — моя, здесь Добрыня, Веслава, Алеша и Ратибор. Восточная — под командой Степана, с Ильей и Милавой. Я думал об этом, пока топор вгрызался в очередного врага. Восток сильнее укреплен — там остались катапульты. Степан работал с гончарами, плотниками и кузнецами, чтобы довести технологию до ума и знает, как их использовать. Ни одну не удалось перетащить на запад — я планировал это сделать, когда их станет достаточно, но времени не хватило. Теперь я надеялся, что Степа использует их, если варяги двинутся через свой мост из ладей.

«Вежа, а ты можешь конкретнее идентифицировать носителей?»

«Восточный носитель идентифицирован. Имя: Сфендослав, князь Новгорода. Цель: захват Переяславца и претензия на титул Великого князя. Дополнительная информация: вероятность причастности к убийству Игоря — 87 %».

Я выругался, отшвырнув очередного воина с лестницы. 87 %. Почти наверняка он. Проклятая должность, точно. Святослав пал от печенегов, Игорь — от Сфендослава, а я следующий, если не выкручусь. Но мысль о реформе мелькнула в голове — а что, если взять престол и переделать его? Не князь, а царь. Новый титул, новая власть. Я хмыкнул, зарубив еще одного врага. Царь Антон. Звучит неплохо. Но сначала надо выжить.

Бой кипел, кровь лилась. Западная часть города трещала под натиском войска Игоря, а восточная пока молчала. Я надеялся, что Степа держит все под контролем. Если варяги полезут через свой мост, он их встретит.

— Антон! — крик Веславы донесся с востока, резкий, как удар кнута. — Они шевелятся!

Я поднялся на крепостную башню и обернулся, вытирая пот с лица. Через реку было видно, как варяги Сфендослава начали двигаться вдоль своего моста из ладей. Не наступали, но выстраивались, готовясь.

Я застыл, чувствуя, как время сжимается. Два носителя. Две армии. И я один между ними, с городом, разделенным надвое.

Я отбросил топор в сторону, и он с глухим стуком упал на камни, покрытые пятнами крови и грязи. Рукоять была скользкой от пота и чужой крови. Я вытер лицо тыльной стороной ладони — кровь размазалась по коже, оставляя липкий след, и сплюнул на землю. Войско Великого князя — или то, что от него осталось после смерти Игоря, — наконец отхлынуло от западной стены Переяславца. Они наступали яростно, как волны в бурю, лезли по шатким деревянным лестницам, цеплялись за бревна, кричали и падали под нашими ударами. Их было много — черные тени внизу, блестящие наконечники копий, хриплые голоса, отдающие команды. Но мы с Добрыней и дружиной стояли крепко.

Битва длилась с рассвета, когда первые лучи солнца осветили реку и лагерь врага. Я тогда стоял на стене, щурясь от света, и смотрел, как они готовятся — тысячи воинов, выстроенных в неровные ряды, их шлемы блестели, как рыбья чешуя. Они ударили внезапно: рога протрубили, и лестницы с треском ударились о стены. Первые из нападавших полезли вверх, цепляясь за перекладины, их лица — перекошенные от ярости или страха — мелькали передо мной, пока я рубил. Топор в моих руках пел свою песню: тяжелый, уверенный, он рассекал плоть и кости, оставляя за собой красные брызги. Кровь текла ручьями. Я видел, как один из врагов, молодой парень с редкой бородкой, попытался замахнуться мечом, но мой удар пришелся ему в плечо — он закричал, хватаясь за воздух, и рухнул вниз, в ров под стенами. Так я потерял свой топор. Тела падали с глухим стуком, нанизывались на колья, что мы заранее врыли в землю, и крики их заглушались шумом боя.

Добрыня был рядом с мечом в руках. Он и передал мне свой топор, который висел на поясе. Добрыня двигался быстро, точно, будто не человек, а волк. Один из врагов попытался пробиться к нему с копьем, но Добрыня увернулся, схватил древко и дернул на себя. Воин потерял равновесие, и меч моего соратника вонзился ему в грудь. Кровь хлынула на камни, а Добрыня уже повернулся к следующему. Меч ему дал я. Это тот самый меч, который я обнаружил в тайнике у харчевни. Я так и не научился им пользоваться. А Добрыня все время на него поглядывал. Вот и передал своему тысяцкому.

Мы держали стену вместе, плечом к плечу, и я чувствовал, как его присутствие придает мне сил. Дружина тоже не отставала — топоры и мечи мелькали в воздухе, щиты трещали под ударами, а крики наших людей смешивались с воплями врагов. Мы рубили их безжалостно, как лесорубы рубят сухостой, и все же их было слишком много.

Но вот рога врага протрубили отступление — низкий, протяжный звук разнесся над полем, и напор ослаб. Я выдохнул, опершись на стену, и посмотрел вниз. Они отходили — медленно, неохотно, но отходили. Лестницы остались лежать у стены, некоторые сломанные, другие обагренные кровью. Внизу, у подножия, валялись тела — десятки, может, сотни, я не считал. Но что-то в их отступлении насторожило меня. Эти ублюдки не выглядели разбитыми. Они не бежали в панике, не бросали оружие, не кричали от ужаса. Они отходили спокойно, будто выполнили задуманное, будто просто размялись перед настоящим делом.

Это была не атака, а разведка боем.

Я проследил за ними взглядом. Внизу, у реки, они уже начали разбивать лагерь. Воины тащили бревна, вбивали колья, натягивали шатры из грубой ткани. Костры вспыхивали один за другим, дым поднимался к небу, а ряды копий выстраивались вдоль периметра. Их движения были слаженными — не похоже на разбитую армию, что зализывает раны. Это была сила, которая готовилась к новому удару.

Они не уйдут просто так, не после того, как потеряли столько людей. Кто-то там, внизу, среди шатров и костров, отдавал приказы, и я почти мог представить его — высокого, уверенного, с холодным взглядом. Возможно, это был тот, кто убил Игоря. Возможно, это был сам Сфендослав, хотя я пока не видел его лица.

— Добрыня, — прохрипел я, повернувшись к нему. Голос мой сел от криков и пыли, что забивала горло с самого утра. — Держи здесь. Я на восток.

Он кивнул, не теряя времени на лишние слова. Его меч был все еще в крови, и он вытер его о плащ одного из убитых врагов — грубая шерсть впитала алую влагу, оставив темные разводы. Потом он коротко бросил:

— Не задерживайся, княже. Они еще вернутся.

Я махнул рукой, показывая, что услышал, и побежал. Ноги сами несли меня вперед, не разбирая дороги. Камни под сапогами были скользкими от крови и грязи. Западная часть города осталась позади, шум боя стихал, и я слышал только свое тяжелое дыхание да стук сердца в ушах. Река блестела под утренним солнцем, ее воды текли спокойно, будто не замечая войны вокруг. Впереди маячил мост из ладей — хитрое сооружение, что варяги Сфендослава соорудили, соединяя две половины Переяславца. Варяги знали свое дело — мост был крепким, но узким, и я понимал, что он станет ключом в этой войне.

Когда я перебрался на восточную стену, то остановился, хватая ртом воздух. Грудь ходила ходуном, пот стекал по вискам, смешиваясь с грязью и кровью. Восточная стена встретила меня шумом и суетой — крики воинов, скрип телег, звон металла.

Я вытер рукавом лицо, пытаясь разглядеть, что творится внизу. Варяги Сфендослава не наступали, но они основательно окапывались. Их лагерь раскинулся у реки — два укрепленных стана, шатры выстроены в аккуратные ряды, вокруг торчали копья, а между ними виднелись странные деревянные конструкции, похожие на «ежей». Я прищурился, вглядываясь в них. Это были не просто заграждения — слишком уж хитро сделаны, с шипами, направленными во все стороны. Против танков, что ли, воевать собрался? Я фыркнул, но смех застрял в горле. Это не просто варяги. Это продвинутый пользователь Вежи. Сфендослав, князь Новгорода, судя по всему, знает, как выжать из системы больше, чем я успел освоить за эти проклятые дни.

Я стиснул зубы, чувствуя, как злость кипит внутри. Он был там, внизу, среди своих воинов, и я почти ощущал его присутствие. Это была не просто война за Переяславец. Это была игра, где ставкой были три города и титул Великого князя.

Мои люди уже собрались у края стены, готовые к тому, что будет дальше. Ратибор стоял ближе всех к обрыву, его высокая фигура четко вырисовывалась на фоне утреннего неба. Он смотрел вниз, на лагерь варягов, и лицо его было каменным, словно вырезанным из дуба. Веслава стояла рядом, натягивая тетиву лука с привычной ловкостью. Алеша переминался с ноги на ногу, сжимая копье так крепко, что дерево скрипело в его руках. Они обернулись, едва завидев меня — грязного, в крови, с топором, что все еще висел на поясе, оттягивая ремень своим весом.

— Княже! — Веслава улыбнулась, и в ее голосе мелькнула тень облегчения. — Жив! Запад отбился?

— Отбился, — буркнул я, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Кожа горела от соли и грязи, что въелись в нее за утро. — Но они не сдаются. Лагерь строят. А здесь что?

— Сфендослав, — коротко ответил Ратибор, кивнув на север, туда, где река изгибалась, скрывая часть вражеского стана. — Окапывается. Два лагеря, укрепления. Не торопится, но готовится.

Я прищурился, пытаясь разглядеть его среди фигур внизу. И вот он — Сфендослав, князь Новгорода, стоял в центре лагеря, окруженный своими варягами. Его доспехи — богатые, с пластинами, что блестели на солнце, — выделяли его среди прочих. Длинный плащ развевался за спиной, а голос доносился даже сюда, до стены. Он отдавал приказы, указывая рукой то на мост, то на укрепления. Воины вокруг него двигались быстро, без суеты, выполняя команды с точностью, какой я не видел у войска Игоря. Это была не просто армия — это была машина, слаженная и готовая к бою.

— Он наверняка убил Игоря, — сказал я вслух, больше для себя, чем для них. Голос мой прозвучал хрипло, но твердо.

Ратибор кивнул, не отводя глаз от лагеря. Его молчание было красноречивее слов — он думал то же самое. Два носителя против одного. Весело. Хотя нет, не одного — Ратибор тоже был со мной, тоже носитель системы, и это уравнивало шансы. Два на два. Но Сфендослав явно знал, как использовать Вежу лучше нас обоих.

— Княже, — Веслава шагнула ко мне, ее лук качнулся на плече. — Если он так окапывается, значит, не будет спешить. Ждет чего-то?

— Ждет, пока мы ослабнем, — ответил я, глядя на лагерь. — Или пока запад снова ударят. Они там тоже лагерь ставят, отдыхают. Это не отступление, а передышка.

Алеша подался вперед, сжимая копье сильнее.

— Так что делать? — спросил он. — Сидеть и ждать, пока они нас с двух сторон сомнут?

— Нет, — отрезал я. — Ждать — значит проиграть. Надо бить первыми, если будет шанс.

Я задумался, прикидывая, что у нас есть. Запад отбился, но там стены потрепаны, людей мало, а катапульт нет. Восток крепче, но если Сфендослав решит ударить через мост, нам придется держать его всеми силами. И тут мой взгляд упал на восточную часть стены, чуть дальше вдоль реки. Силуэты. Высокие, угловатые, знакомые. Катапульты. Они стояли в ряд, их деревянные рамы блестели в утреннем свете, еще влажные от росы. Рядом мелькали фигуры людей — Степа, Илья, Милава. Я замер, чувствуя, как внутри что-то щелкнуло.

Умница Степа, сообразил! Он не просто держал восток — он подготовил наш козырь.

— Смотрите, — я кивнул в сторону катапульт, и Веслава проследила за моим взглядом.

— Катапульты! — выдохнула она, и ее глаза загорелись. — Степа их притащил.

— Восток лучше укреплен, — сказал я. — Я хотел перетащить часть на запад, но не успел.

Ратибор шагнул ближе. Его взгляд скользил по деревянным рычагам, канатам, корзинам для снарядов.

— Если Сфендослав полезет, их можно разнести в щепки, — сказал он тихо.

— Именно, — я хлопнул его по плечу, и звук удара глухо разнесся в воздухе. — Степа знает, как их использовать. Он сам с кузнецами и плотниками их налаживал.

— Княже, — Веслава тронула меня за локоть. — Что дальше?

— Держим, — ответил я, глядя на лагерь варягов. — Запад отбился. Сфендослав ждет. Мы бьем первыми, если он шевельнется. Катапульты — наш ключ.

Она кивнула. Я повернулся к западу, где лагерь войска Игоря уже вырос — шатры, костры, тени воинов. Они не расстроились, не побежали. Размялись. А теперь готовились по-настоящему.

И тот, второй носитель, на западе, тоже не просто так. Два фронта, две угрозы. Но у меня были катапульты и люди, готовые драться. Я усмехнулся, глядя на силуэты машин. Умница Степа. Может, мы еще повоюем.

Я направился в свою ставку, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, словно тяжелый плащ после дождя. Ноги сами несли меня, мимо стен, где воины таскали бревна и точили оружие, мимо раненых, что стонали у костров. Камни под сапогами были холодными, скользкими от утренней росы и крови. Ветер дул с реки, принося запах сырости и дыма от вражеских лагерей. Ставка моя была в тени старого заброшенного храма — места, что я выбрал за его стены и тишину. Когда-то здесь молились Перуну и Велесу, прося удачи перед битвами, но теперь крыша обрушилась, а боги молчали. Сквозь дыры в потолке виднелось серое небо — тяжелое, низкое, будто давило на нас сверху, как мои собственные мысли.

Я толкнул дверь — старая древесина скрипнула, пропуская меня внутрь. В храме было мрачно: алтарь зарос мхом, резные лики Перуна и Велеса на столбах выцвели, но все еще смотрели на меня сурово, будто спрашивали: «Как ты до такого дошел, княже?» Я хмыкнул, оглядывая свое прибежище.

Славянский дух витал тут повсюду — в запахе дубовых бревен, что потрескивали от сырости, в треске очага, в вышитых узорах на лавках, что чудом уцелели под слоем пыли. Но этот дух был пропитан войной — запахом крови, что тянулся за мной, и гулом голосов, что доносились снаружи. Храм стал моим укрытием, но он же напоминал, что я в осаде, что враги сжимают кольцо вокруг Переяславца.

Добрыня подошел ко мне и буркнул:

— Ночь длинная будет.

Я кивнул. В очаге трещали поленья, бросая отблески на стены, и тени плясали по выцветшим ликам богов. Веслава сидела у огня, чистила стрелы — ее пальцы двигались ловко, смахивая грязь с древков, а длинная коса лежала на плече, как темная змея. Алеша возился с копьем, точил наконечник точильным камнем — звук скрежета металла резал уши, но был успокаивающе знакомым. Ратибор стоял у входа, глядя в щель между досками, его силуэт казался неподвижным, как один из резных столбов. Моя команда — верные, готовые драться, но нас было мало против двух армий, что сжимали город с востока и запада.

— Надо придумать, как дать отпор, — сказал я, ставя кувшин на алтарь. Глина стукнула о камень, и звук эхом разнесся по храму. — Сидеть и ждать, пока они нас сомнут, — не выход.

Добрыня сел на лавку, опершись локтями на колени. Его меч лежал рядом, все еще в пятнах крови, что он не успел стереть.

— Запад держится, — ответил он, глядя в огонь. — Но без катапульт тяжко. Если б мы их туда перетащили…

— Не успели, — оборвал я, чувствуя, как раздражение колет внутри. — Они на востоке, у Степана. Он их пустит в дело, если Сфендослав полезет через мост.

Ратибор повернулся ко мне, и его глаза блеснули в полумраке, отражая свет очага.

— А если оба ударят разом? — спросил он тихо. — С запада и с востока?

Он был прав, и это знание давило сильнее, чем серое небо над головой. Два носителя, два фронта. Западная часть слабее — стены там потрепаны, лестницы врага почти доломали частокол, а людей не хватает, чтобы держать оборону долго. Восток крепче: там Степан, Илья и Милава, там катапульты, что могут разнести мост в щепки. Но я здесь, в центре, и мне надо что-то придумать, чтобы не дать Сфендославу и второму врагу раздавить нас, как орех в кулаке.

— Самострелы, — сказал я вдруг, вспомнив чертежи, что отдал в кузню еще неделю назад. Все обернулись ко мне. — Кузнецы уже делают их. Если наладим производство здесь, то врагу несдобровать.

Добрыня поднял бровь, Веслава отложила стрелы и посмотрела на меня с интересом.

— Самострелы? — переспросила она. — Это те, что сами стреляют?

— Почти, — хмыкнул я, чувствуя, как уголок губ дернулся в улыбке. — Арбалеты. Быстрее лука, пробивают доспехи. На востоке чертежи есть, Степан с кузнецами их освоил. Надо передать сюда.

— Как? — Алеша поднял голову от копья, и его руки замерли. — Река между нами, мост под варягами.

— Через лаз, — ответил я, вспоминая потайной ход под стеной, когда сбежали из лагеря Игоря. — Он выходит к реке. По лодке, ночью, переправим чертежи и пару мастеров.

Ратибор кивнул, шагнув ближе ко мне.

— Рискованно, — сказал он. — Но возможно. Если варяги не заметят.

— Не заметят, — отрезал я. — Ночь темная, облака густые. Мы пойдем тихо.

Я подошел к очагу, подбросил полено — искры взлетели вверх, осветив выцветшие лики богов. Огонь затрещал громче, и тепло коснулось лица, прогоняя холод, что пробирал до костей.

— Княже, — Веслава встала, подошла ко мне. — Ты думаешь, это сработает?

— Должно, — ответил я, глядя в огонь.

Мы в осаде, но не в могиле. Сфендослав продвинутый, но я тоже не пальцем делан.

Я невесело улыбнулся и она кивнула. Я повернулся к остальным.

— Готовьте людей, — сказал я. — Ночь — наше время. Переправим чертежи и мастеров. Если Сфендослав или западные ударят, мы должны быть готовы.

Добрыня встал, подхватив меч.

— Сделаем, княже, — буркнул он. — Лаз проверим, лодку найдем.

Я стоял у входа в старый храм, глядя на темнеющее небо. Холодный ветер дул с реки, принося запах дыма от вражеских костров. Ночь обещала быть темной — идеальной для того, что я задумал. Внутри храма потрескивал очаг, бросая слабые отблески на стены, где выцветшие лики Перуна и Велеса смотрели на меня с немым укором. Я чувствовал их взгляд, но сейчас мне было не до богов. У меня была война, два фронта, и слабая надежда на самострелы.

— Княже, все готово, — голос Ратибора прорезал тишину, заставив меня обернуться. Он стоял у двери. Его глаза блестели в полумраке, отражая свет огня. — Лодка у лаза, Веслава уже там.

— Хорошо, — кивнул я, поправляя топор на поясе, хотя сегодня ночью я надеялся обойтись без боя. — Идем.

Мы вышли из храма, и холодный воздух тут же ударил в лицо, заставив меня поежиться. Камни под ногами были влажными от росы. Я шел за Ратибором вдоль стены, вниз к реке, где находился потайной лаз. Симметричный тому, что был у противоположной стены у моста. Узкий тоннель выходил прямо к берегу, скрытый кустами и камнями. Сегодня он должен был спасти город.

У лаза уже стояла Веслава. Она проверяла лодку — маленькую, потрепанную, но крепкую, с двумя веслами, которые лежали поперек бортов. Увидев нас, она выпрямилась, откинув косу за спину, и коротко кивнула.

— Лодка выдержит троих, — прошептала она. — Кузнецы на той стороне, ждут сигнала.

— Давай, — бросил я, спускаясь к ней. Камни осыпались под сапогами, и я чуть не поскользнулся, но удержался, ухватившись за ветку. — Ратибор, ты за весла.

Он молча кивнул и шагнул в лодку, отчего та качнулась. Веслава бросила мне быстрый взгляд, в котором мелькнуло что-то вроде сомнения, но тут же отвернулась, проверяя веревку, которая держала суденышко у берега. Я присел за кустами, вглядываясь в реку. На востоке, где варяги Сфендослава выстроили свой мост из ладей, горели костры по обоим берегам реки. Враги были слишком близко, но облака скрывали луну, и я надеялся, что тьма укроет нас.

— Если заметят, — тихо сказал я, не отводя глаз от реки, — сразу ныряйте в воду и назад. Живыми возвращайтесь.

— Не учи, княже, — беззлобно фыркнула Веслава. — Я плавать умею лучше тебя.

— Тем лучше, — хмыкнул я.

Ратибор оттолкнулся от берега и лодка бесшумно скользнула по воде. Я затаил дыхание, следя за каждым их движением. Весла поднимались и опускались почти беззвучно, только легкий плеск выдавал их. Тени варягов мелькали у костров, но никто не смотрел в нашу сторону. Пока все шло гладко. Я сжал кулаки. Если их заметят, если поднимут тревогу, будет очень не весело. Да, на стене спраталось несколько лучников на подстраховку. Но хорошо бы не привлекать их. Но лодка уже достигла середины реки, а потом скрылась за изгибом берега. Они дошли.

Через полчаса я услышал шорох на том берегу. Лодка вернулась, и в ней, кроме Ратибора и Веславы, сидели двое — кузнецы. Один, коренастый, с бородой до груди, другой — худой, с длинными руками, как у паука. Они выбрались на берег, тяжело дыша, и я помог им подняться, схватив за локти.

— Княже, — прохрипел бородач, отряхивая мокрые штаны. — Мы тут. С самострелом.

— Молодцы, — буркнул я, хлопнув его по плечу.

Мы вернулись в ставку. Внутри храма было тепло, очаг все еще горел, и Добрыня встретил нас у входа, держа в руках кувшин с водой.

— Ну что? — спросил он, оглядывая кузнецов. — Притащили?

— Притащили, — кивнул я, снимая плащ и бросая его на лавку. — Давай сюда их игрушку.

Худой кузнец — его звали, кажется, Богдан — вытащил из мешка самострел. Грубый, угловатый, с деревянным ложем и железным механизмом, он выглядел как нечто среднее между луком и машиной для убийства. Тетива была натянута, а спусковой крючок торчал сбоку, как коготь. Я взял его в руки, ощутив вес — тяжелее, чем ожидал, но приятно твердый, надежный.

— Работает? — спросил я, поворачивая оружие в руках.

— Обижаешь, княже, — улыбнулся Богдан, потирая длинные пальцы. — Пробивает щит с десяти шагов. Кожаный доспех — с пяти.

— Неплохо, — хмыкнул я, прищурившись.

Но в голове уже крутились мысли. Мне кажется, можно сделать эту штуку лучше. — Давай сюда стрелу.

Бородач — его звали Трофим — протянул мне короткий болт с железным наконечником. Я вложил его в желоб, прицелился в стену и нажал на спуск. Щелк! Болт вонзился в дубовую балку с глухим стуком, глубоко, почти по самое оперение. Добрыня присвистнул, а Веслава подняла бровь. Ратибор просто кивнул, будто ожидал этого.

— Сильная штука, — сказал я, опуская самострел. — Но можно лучше.

— Лучше? — переспросил Трофим, нахмурившись. — Куда же лучше?

— Смотрите, — я присел у очага, положив оружие на колени. — Тетива слабовата, быстро износится. Надо усилить, добавить жилы или веревку покрепче. И спуск — он тугой, палец устает. Можно подпилить вот тут, — я ткнул пальцем в механизм, — чтобы мягче ходил.

Это напрашивалось. Но видимо все из-за того что в своем прошлом я видел сотни орудий для убийств, поэтому предложения вытекали из-за банальной насмотренности.

Кузнецы переглянулись. Богдан почесал затылок, а Трофим хмыкнул.

— Дельно, княже, — сказал он. — Можем попробовать. У нас с собой инструменты есть.

— Тогда за работу, — бросил я, вставая. — Утром хочу увидеть, как это стреляет после ваших рук.

Они ушли в угол храма, где уже лежали их инструменты и чертежи. Там же были заготовки дерева и железа, а я остался у очага, глядя в огонь. Самострел был хорош, но я знал, что он станет еще лучше.

«Верно я мыслю, Вежа?»

Вежа шепнула мне в голове:

«Улучшение механизма: +15 % к скорости перезарядки, +10 % к пробивной силе».

Я усмехнулся. Эта система иногда пугала меня своей точностью, но сейчас я был ей благодарен. Если мы успеем вооружить дружину, у нас будет больше сил против Сфендослава и его варягов. И против того, второго, кто прячется на западе.

Я бросил взгляд на Веславу, которая чистила свои стрелы у огня.

— Как думаешь, — спросил я тихо, — заметили нас варяги?

— Не думаю, — ответила она, не поднимая глаз. — Тьма густая, да и шумели мы тихо. Но беречься надо.

— Надо, — согласился я, чувствуя, как усталость тянет веки вниз. — Ладно, отдыхай. Завтра будет еще тот день.

Она кивнула, и я отошел к лавке, где и повалился, не раздеваясь.

Проснулся я от резкого звука — скрежета металла о камень, будто кто-то точил клинок прямо у меня над ухом. Глаза распахнулись, и первое, что я увидел, — серый свет, пробивающийся сквозь щели в повалившейся крыше храма. Огонь в очаге почти догорел, оставив лишь тлеющие угли, от которых тянуло слабым теплом. Я лежал на лавке, все еще в плаще, с топором у бока. Скрежет повторился. Это кузнецы, Богдан и Трофим, уже возились в углу храма, налаживая свое дело.

Сев, я потер лицо, прогоняя остатки сна. Тело ныло, как после долгого боя, хотя вчера я только рубил врагов да бегал от стены к стене.

Я встал, подхватив самострел, и пошел к кузнецам. Они сидели на корточках у груды дерева и железа, которые притащили с собой. Трофим, бородач, подпиливал какой-то механизм, а худой Богдан натягивал новую тетиву, сплетенную из толстых жил. Воздух пах стружкой и металлом.

— Ну что, мастера, — буркнул я, остановившись над ними, — как успехи?

Трофим поднял голову, вытер пот со лба тыльной стороной ладони и кивнул.

— Готово, княже, — хрипло ответил кузнец. — Тетиву усилили, спуск подправили. Стреляет мягче, а бьет — дай боги.

— Покажи, — потребовал я.

Богдан встал, взял самострел — уже не тот грубый прототип, а что-то более ладное, с гладкими краями и блестящим железом. Он вложил болт, прицелился в дальнюю стену храма, где торчал вчерашний след от моего выстрела, и нажал на спуск. Щелк! Болт сорвался с тетивы быстрее, чем я ожидал, и вонзился в дубовую балку с треском, глубоко, почти скрывшись в дереве. Я присвистнул, чувствуя, как уголок губ тянется вверх.

— Быстрее, чем вчера, — заметил я, подходя ближе. — И тише.

— Так и есть, — кивнул Богдан, опуская оружие. — Твой совет сработал. Спуск теперь легкий, как перо, а тетива держит крепче.

— Молодцы, — сказал я, хлопнув его по плечу. — Теперь давайте больше таких. Сколько успеете за день?

Трофим почесал бороду, прищурившись, будто считал в уме.

— Ежели дружинников подключим да дадите нам еще рук, то к вечеру десяток смастерим, — ответил он. — А там уж как пойдет.

— Будут вам руки, — пообещал я, поворачиваясь к выходу. — Добрыня! Веслава!

Они появились почти сразу. Добрыня вышел из-за алтаря, где, похоже, спал прямо на полу, судя по смятому плащу в руках. Веслава вынырнула из тени у входа, лук уже висел на плече. С каких пор она кинжалы поменяла на лук, интересно?

Я коротко объяснил, что к чему: самострелы готовы, надо наладить производство, подключить дружину. Добрыня кивнул, не теряя времени.

— Два десятка людей дам, — буркнул он, потирая шею. — Пусть таскают дерево, режут заготовки. А я с кузнецами останусь, прослежу.

— А я? — Веслава шагнула вперед, уперев руки в бока. — Опять на стене торчать?

— Нет, — усмехнулся я. — Ты с Алешей возьми пяток воинов, устройте полигон за храмом. Надо дружину учить стрелять из этих штук. Чем быстрее освоят, тем лучше.

Она кивнула, сверкнув улыбкой, и ушла звать Алешу. Удалось еще около тридцати горожан-ополченцев привлечь. Естесствено в храме они не поместились, поэтому оборудовали рядом мастерскую. К полудню там было не протолкнуться. Дружинники таскали бревна и доски, которые нашли в старых сараях у стен, кузнецы пилили и строгали, а Добрыня ходил между ними, раздавая короткие команды.

Я помогал, где мог — подтаскивал заготовки, проверял тетивы, даже сам подпилил пару механизмов, пока пальцы не заболели. К вечеру у нас было пять самострелов, к ночи — еще пять. Десяток, как и обещал Трофим. Они лежали в ряд у алтаря.

За храмом, на пустыре, Веслава с Алешей устроили полигон. Они врыли в землю старые щиты, которые нашли в арсенале, и поставили их в ряд — мишени. Десяток крепких парней с топорами за поясами, по очереди брали самострелы и стреляли. Сначала выходило криво — болты улетали в траву, один даже застрял в ветке дуба, вызвав хохот у остальных. Алеша, красный от досады, орал: «Держи ровнее, дубина!» Веслава подходила к каждому, поправляла руки, показывала, как целиться. К вечеру дело пошло: болты начали втыкаться в щиты, а один парень — здоровяк с рыжей бородой — пробил мишень насквозь с двадцати шагов.

— Видишь, княже, — сказала Веслава, подойдя ко мне, пока я смотрел на их тренировку. — Учатся. Скоро будут стрелять не хуже меня.

— Не зазнавайся, — хмыкнул я, но улыбнулся. — Главное, чтобы в бою попали.

— Попадут, — уверенно ответила она, глядя на дружинников. — Дай еще день, и они варягов с моста посшибают.

— Я бы и месяц дал, да вот враги не будут ждать, — улыбнулся я, — хотя что-то они притихли. Это тоже не есть хорошо.

Мы работали весь день, и результат был перед глазами: самострелы готовы, люди учатся. Но что-то грызло меня изнутри. Три дня прошло с последней атаки, и тишина врагов казалась мне зловещей. Я поднялся на западную стену, чтобы проверить, что творится внизу. Лагерь киевского войска стоял, как и утром, — шатры, костры, копья. Но они не наступали. И варяги на востоке тоже молчали. Это было странно, слишком странно.

— Добрыня, — позвал я, спустившись обратно в храм. Он стоял у очага, подбрасывая поленья. — Что думаешь? Три дня без штурма. Они чего-то ждут?

Он повернулся ко мне, огонь осветил его лицо, тени легли в морщины, делая его старше.

— Ждут, княже. Или сил набираются, или договариваются друг с другом.

Мысль о том, что варяги и киевляне ударят вместе напрягала. И печенеги еще где-то там, за рекой ждут своего часа. Я подошел к алтарю, где лежали самострелы, провел рукой по гладкому дереву. Хватит ли их?

— Ладно, — сказал я наконец. — Продолжайте. Надо еще десяток к утру. И пусть дружина тренируется ночью, пока тихо.

К двадцати дружинникам собрали еще столько же ополченцев. В идеале нам нужны были сорок единиц. И если враги так и будут медлить, мы сможем их удивить. Но тут была проблема — через несколько дней будут проблемы с едой. И как быть — я еще не знал.

Я вышел наружу, вдохнув холодный воздух. Небо было черным, звезды прятались за облаками. Тишина давила. Мы готовились, но враги тоже не спали. Что-то назревало.

Вернувшись в храм, я рухнул на лавку и закрыл глаза, но сон не шел.

Очаг в храме давно прогорел. Сквозь щели в крыше сочился тусклый свет — утро четвертого дня осады, если считать с того момента, как войско киевлян встало под западной стеной. Я сел на лавке, потирая затекшую шею, и бросил взгляд на самострелы, что лежали у алтаря. Их стало больше — еще десяток. Кузнецы и дружинники работали всю ночь.

Я встал, подхватив топор, и вышел наружу. Воздух был сырым, густым от тумана, что стелился над рекой, скрывая ее воды под белесой пеленой. Я направился к западной стене, шаги гулко отдавались на камнях, еще влажных от росы. Дружинники у костров уже проснулись — кто-то точил меч, кто-то хлебал похлебку из глиняной миски, бросая на меня быстрые взгляды. Я кивнул им, не останавливаясь, и поднялся на стену.

Лагерь киевлян лежал внизу, как и вчера. Дым поднимался к небу, смешиваясь с туманом, а воины двигались неспешно, будто у них было все время мира. Я прищурился, пытаясь разглядеть хоть что-то, что выдаст их планы, но увидел лишь тени в серой мгле. И тут мой взгляд поймал движение — всадник выехал из лагеря, низко пригнувшись к конской гриве. Он скакал не к нам, а на юг, туда, где за рекой прятались печенеги.

Гонец. Еще один.

— Добрыня! — крикнул я, не оборачиваясь.

— Княже, — он остановился рядом. — Опять скачут?

— Опять, — буркнул я, кивнув на юг. — К печенегам, похоже. Третий за утро.

Он сплюнул на камни, глядя вниз с хмурым видом.

— Снюхались, — пробормотал он.

— Они что-то затевают, — согласился я.

На востоке, там, где мост из ладей варягов Сфендослава торчал из тумана, как хребет какого-то чудовища, тоже скакали гонцы — я видел их вчера, мелькающих вдоль берега. Они носились между лагерями.

— Веслава, — позвал я, заметив ее силуэт у башни.

Она подошла, лук в руках, стрелы за спиной, глаза острые, как у ястреба.

— Княже, — кивнула она.

— Может попробуешь еще раз перехватить хоть одного из этих гадов. Надо знать, что они носят туда-сюда.

Она прищурилась, глядя в ту сторону, куда умчался всадник.

— Далеко, — ответила она, качнув головой. — Пробовали же. С сотни шагов не достанем. А ближе подойти — заметят.

— Проклятье, — выругался я.

Туман начал рассеиваться, открывая лагерь варягов — их шатры, укрепления, деревянные «ежи» вдоль берега. Сфендослав был там.

К полудню солнце пробилось сквозь облака, осветив Переяславец бледным светом. Я спустился в храм, где кипела работа. Их было уже тридцать. Я взял один, прицелился в стену и выстрелил. Болт вонзился в дерево с глухим стуком, и я кивнул, довольный. Оружие работало, дружина училась, но тревога не отпускала.

— Княже, — голос Алеши раздался за спиной. Я обернулся. — На полигоне все готово. Парни стреляют, уже щиты на куски разнесли.

— Хорошо, — ответил я, опуская самострел. — Пусть тренируются. Еще партию сделаем и будет комплект.

Он кивнул и ушел.

День тянулся медленно, солнце ползло по небу, а гонцы продолжали скакать. Один выехал с востока, от варягов, и помчался к западу. Другой — из лагеря Игоря — ускакал на юг. Я считал их. Веслава вернулась к вечеру, ее лицо было хмурым.

— Четверо на юг, один на восток, — доложила она, стряхивая пыль с плаща. — Быстрые, как черти. Не достать.

Ночь четвертого дня осады легла на Переяславец тяжелым покрывалом. Я лежал на лавке в храме, слушая, как трещит очаг. Наконец, когда тьма стала гуще, а звезды скрылись за облаками, я встал, подхватил топор и вышел наружу.

Воздух ударил в лицо, ледяной и резкий, пахнущий рекой и дымом. Я направился к западной стене, шаги гулко отдавались на камнях, покрытых инеем. Дружинники у костров спали, завернувшись в плащи, их дыхание вырывалось белыми облачками. Несколько часовых стояли у бойниц, щурясь в темноту, но ничего не говорили — ночь была слишком тихой, и это пугало больше, чем рев рогов. Я поднялся на стену, опершись на холодный камень, и вгляделся в лагерь киевского войска. Костры там горели ярче, чем обычно, их свет пробивался сквозь туман, а тени воинов двигались неспешно.

— Княже, — голос Добрыни раздался за спиной, низкий и хриплый. Я обернулся — Опять не спишь?

— Не могу, — буркнул я, кивнув на лагерь внизу. — Чую, что-то назревает. Слишком тихо.

Он подошел ближе, глянул вниз.

В его взгляде мелькнуло сомнение. Я знал, о чем он думает: людей мало, стены потрепаны, а врагов — тысячи с двух сторон.

Я прислонился к деревянной крепостной стене и закрыл глаза, задумавшись. Организм, видимо, устал, поэтому меня сморило.

Разбудил меня звук копыт. Рассвет.

Два всадника выехали из тени шатров уверенно направляясь к стене. На одном из копий трепетал белый стяг — знак переговоров. Я вскочил и напрягся, чувствуя, как кровь ударила в виски.

— Парламентеры, — пробормотал Добрыня, тоже вскакивая. — Чего им надо?

— Узнаем, — отрезал я, махнув рукой часовому. — Зови Ратибора и Веславу. Быстро.

Часовой кивнул и умчался вниз, а я остался на стене, вглядываясь в приближающихся всадников. Туман расступался перед ними, открывая фигуры. Один был высокий, в богатых доспехах, которые блестели в утренних лучах солнца. Его плащ развевался на ветру, а осанка выдавала человека, привыкшего командовать. Сфендослав? Я узнал его — князь Новгорода, носитель «Вежи», тот, кто, скорее всего, прикончил Игоря. Но второй был загадкой. Его лицо скрывал капюшон, а фигура казалась шире, чем у Сфендослава, но двигался он с той же уверенностью.

Они остановились в полусотне шагов от стены, и Сфендослав поднял голову. Он спешился, воткнул копье со стягом в землю и шагнул вперед, второй последовал за ним, держась чуть позади.

Я ждал продолжения.

Ратибор появился первым. Веслава пришла следом.

— Княже, — тихо сказал Ратибор, встав рядом.

Я кивнул ему.

— Антон из Переяславца! — голос Сфендослава разнесся как удар молота. — Выходи говорить, или мне подняться к тебе?

Я усмехнулся. Он наглый, этот князь Новгорода.

Смысла спускаться не было. Во-первых из-за увиденного у них тарана я приказал забаррикодировать ворота. Поэтому я не мог физически выйти. А искать лестницу и ждать ее — было поздно.

— Говори оттуда, — крикнул я в ответ, перегнувшись через стену. — Или боишься, что стрела достанет?

Он рассмеялся. Его спутник молчал, но я заметил, как рука в перчатке легла на рукоять меча, висящего на поясе.

— Я не боюсь твоих стрел, мальчишка, — ответил Сфендослав, шагнув ближе. — Я пришел говорить, а не драться. Пока.

— Тогда говори, — буркнул я, чувствуя, как Веслава рядом напряглась, готовая выстрелить. — Чего хочешь?

Он замолчал на мгновение, глядя на меня снизу вверх. Туман клубился вокруг него.

— Великий князь Игорь мертв, — сказал он наконец. — Ты знаешь это. Престол свободен. Но Переяславец мне нужен. Отдай город, и я оставлю тебя живым. С дружиной, с золотом — уходи в свою Березовку, строй там свое княжество. Мне нужен только этот город.

Я замер, переваривая его слова. Я ж говорю, наглый он. Я чуть не расхохотался, но сдержался.

— А если откажусь?

— Тогда мы возьмем его силой, — уверенно ответил он. — Ты видел войско. И это, — он кивнул на своего спутника, — не все, что у меня есть.

Второй шагнул вперед, и капюшон чуть съехал, открыв часть лица — широкие скулы, шрам через подбородок, борода, светлая и густая. Я напрягся, пытаясь понять, кто это. Не печенег, не варяг — слишком спокойный, слишком уверенный. Еще один носитель?

— Кто твой друг? — спросил я, кивнув на второго. — Или он только молчать умеет?

Сфендослав усмехнулся, бросив взгляд на спутника.

— Это не твоя забота, — ответил он. — Думай о своем городе. У тебя время до утра, чтобы решить. Сдашься — уйдешь живым. Нет — и стены твои падут, да и золото Березовки станет моим.

Я улыбнулся. Во чудак!

— Уходи, пока стрелами не угостил, — бросил я.

Он кивнул, развернулся и пошел к коню. Второй последовал за ним, не сказав ни слова. Они ускакали.

— Княже, — Веслава шагнула ко мне. — Это ловушка. Он хочет нас ослабить.

— Может и ловушка, — кивнул я, глядя вслед всадникам. — А может, он просто наглый.

Я стоял у входа в храм, глядя в темноту, которая сгустилась над Переяславцем. Ночь после ухода Сфендослава и его молчаливого спутника была тяжелой. Костры в лагере киевлян на западе горели ярче обычного, а с востока, где варяги держали свой мост из ладей, доносились приглушенные голоса и редкий лязг металла. Я не спал.

Я был в храме, где лики Перуна и Велеса смотрели на меня с немым укором. Самострелы лежали у алтаря, их было уже больше трех десятков — темные, угловатые. Дружина спала у стен, завернувшись в плащи, их храп смешивался с треском поленьев. Часть моих людей уместилась здесь, в храме. Я настоял на этом. Нужно быть ближе к народу. Я присел у огня, подбросил ветку и только успел закрыть глаза, как услышал шаги.

— Княже, — это Ратибор. Я обернулся — он стоял в дверях. — Степка прислал весточку. С восточной стороны.

Я вскочил. Усталость отступила под волной адреналина.

— Что там? — спросил я, шагая к нему.

— Две эти штуки, как их там… катапульты, — ответил он. — Разобрал их на части. Хочет переправить через мост ночью. Сорок снарядов впридачу.

Я расплылся в улыбке. Катапульты. Степан, умница, не сидел сложа руки на восточном берегу. Если мы получим их сюда, на запад, у нас будет хорошее преимущество. Я глянул на Ратибора, он тоже понимал, что это может переломить ход войны.

— Когда? — спросил я.

— Сейчас, — ответил он. — Они ждут сигнала. Лодка готова.

— Тогда идем, — бросил я, хватая плащ. — Веславу зови. И тихо, чтоб ни одна душа не услышала.

Он кивнул и исчез в темноте, а я вышел наружу, вдохнув холодный воздух. Ночь была темной. Я спустился к реке, к тому самому потайному лазу, которые не раз уже выручал. Кусты у входа колыхались, а за ними блестела черная вода. Потрепанная лодка уже стояла там. Рядом возникла Веслава. Ее коса качнулась, когда она присела у берега, проверяя веревку.

— Княже, — шепнула она, подняв глаза. — Варяги близко.

— Знаю, — буркнул я, присев рядом. — Готова?

— Ага, — хмыкнула девушка.

Ратибор вернулся. Он кивнул, показывая, что все чисто и шагнул в лодку. Она качнулась под его весом. Я бросил последний взгляд на восток — «мост» варягов торчал из воды. Я развязал веревку, толкнул лодку в воду. В прошлый раз все прошло без запинок. Надеюсь и в этот раз все получится.

Ратибор взялся за весла и лодка бесшумно скользнула по воде, только легкий плеск выдавал ее. Я затаил дыхание, следя за ними.

Они миновали середину реки. Лагерь варягов не подавал признаков беспокойства и я начал надеяться, что все пройдет гладко. Лодка скрылась за изгибом берега и я выдохнул. Теперь ждать. Ненавижу ждать.

Час тянулся, как вечность. Я сидел у лаза, вглядываясь в темноту, пока пальцы не занемели от холода. Наконец послышался шорох — лодка вернулась. В ней, кроме Ратибора и Веславы, сидели двое дружинников, а за их спинами лежали свертки — деревянные балки, канаты, железные скобы. Катапульты, разобранные на части. Я помог им выбраться, схватив одного за руку — крепкий парень, с мозолями на ладонях.

— Княже, — прохрипел он, отряхивая мокрый плащ.

— Молодцы, — сказал я, хлопнув его по плечу. — Тащите в храм.

Мы потащили груз вверх, стараясь не шуметь. У лаза уже собрались дружинники, которые приняли фрагменты катапульты. Таким образом, мы сделали еще четыре ходки.

Я не знаю что нам помогало — боги, которые в храме «следили» за нашими приготовлениями или у меня скопилась удача, после всех этих передряг, но главное то, что варяги не заметили наших телодвижений. Или просто не ожидали нашей наглости. Не только же Сфендославу быть таких наглецом?

Уже через два часа мы ввалились в храм. Бросили детали у алтаря и я вытер пот со лба, чувствуя, как усталость наваливается снова. Я даже невольно покосился на статуи богов. Странно, но местные не испытывали какого-то пиетета перед этим местом.

У меня вообще сложилось впечатление, что боги в представлении местных — это не просто сверхсущества, которые накажут за ослушание, а некие побратимы, которые в первую очередь ставят на пьедестал жизни и благополучие местных. Поэтому то, что мы используем заброшенный храм, только подчеркивало значение наших дел — мы помогали городу выжить под присмотром высших сил.

— Добрыня! — позвал я тысяцкого и он вынырнул из тени, где спал у стены. Его волосы были растрепаны.

— Что притащили? — зевая спросил богатырь.

— Катапульты, — ответил я, кивнув на свертки. — Две штуки. И снаряды.

Он присвистнул, глядя на деревянные балки и канаты.

— Степан не зря ест свой хлеб, — буркнул он. — Где ставить будем?

— По краям крепостных стен, — задумчиво протянул я. — Так, чтобы в случае чего можно было стрелять по тем, кто у ворот будет.

Добрыня кивнул и распорядился отправить орудия на угловые башни Переяславца. Благо они были открытые, без навесов и перекрытий. Снаряды, сорок кувшинов с горючей смесью, притащили туда же, разделив их поровну между орудиями.

Кажется, у нас получается подготовиться к обороне. Смущает только то, что враги почему-то дали нам это время. Видимо, тоже готовились к чему-то.

Я невесело усмехнулся, проваливаясь в тяжелый, рваный сон.

Проснулся от холода, пробравшийся под плащ и вцепившийся в меня медвежьей хваткой. Очаг в храме едва тлел, угли шипели, испуская слабое тепло.

Рассвет пятого дня осады. Я сел на лавке, потирая лицо, чтобы прогнать остатки сна.

Я размял тело и умылся. Дружина уже просыпалась: кто-то зевал, потягиваясь у стен, кто-то раздувал костер, чтобы согреть воду.

К середине утра обе катапульты стояли готовые — грозные, высокие, с рычагами, торчащими вверх. Снаряды лежали рядом. Это оружие могло дать нам перевес, но только если мы успеем его пустить в ход. Мы с Добрыней были в храме прикидывая как будем использовать катапульты при атаке врага.

— Княже! — раздался снаружи крик Веславы. Мы с Добрыней переглянулись и вышли. Девушка подбежала и махнула мне, указывая на восток. — Гонцы скачут!

Поднявшись на стену, я разглядывал «гостей». Два всадника мчались с лагеря киевлян, поднимая пыль. Их плащи развевались, а в руках блестели копья с белыми лентами — знак переговоров. Сфендослав прислал своих псов.

— Чего еще хотят? — буркнул я.

— Твой ответ, княже, — хмыкнула Веслава. — Сдашься или нет.

— Пусть попробуют угадать, — улыбнулся я.

Гонцы остановились в полусотне шагов от стены, их кони фыркали, пар вырывался из ноздрей. Один был молод, с редкой бородкой и острым взглядом, второй — постарше, с седыми прядями в волосах и шрамом через щеку. Они спешились, воткнули копья в землю и подняли головы. Молодой заговорил первым.

— Антон из Переяславца! — крикнул он. — Князь Сфендослав ждет твоего слова! До утра дал тебе время. Что скажешь?

О как! Антон! Не князь Антон, а просто Антон. Ну ладно. В эту игру можно играть вдвоем.

Я перегнулся через стену, глядя на них сверху вниз. Ратибор подошел слева, его тень легла рядом, а Добрыня встал справа, опираясь на меч.

— Передайте своему князю, — прокричал я громко, — что я подумад о его словах. А чтобы он понял лучше, передайте ему знак. Прошу вас, дорогие гости повторить знак и верно его передать уважаемому Сфендославу.

Гонцы переглянулись.

Я указал на молодого гонца рукой.

— Подними правую руку, — приказал я.

Молодой с редкой бородкой посмотрел на своего старшего коллегу и пожал плечами. Он подчинился, вытянув руку вверх.

— А теперь сожми кулак.

Он снова посмотрел на седовласого. Кажется они «прониклись», ведь «учат» знаки для передачи тайных посланий от одного князя другому. Молодой сжал кулак.

— Отлично, — проорал я, — Запоминай хорошо и в точности передавай своему князю. Теперь последнее в этом знаке, — молодой нахмурился, пытаясь запомнить, — А теперь второй рукой ударь по сгибу. Ну, давай.

Он нерешительно поднял левую руку и хлопнул по локтю. Молодой гонец на середине «исполнения» моего указания понял весь «замысел», но было уже поздно. Вся крепостная стена разразилась хохотом. Дружинникам зашла моя немудреная «шутка».

Молодой замер, его лицо покраснело, а старший кашлянул, пряча усмешку.

Я улыбнулся. Это был старый неприличный жест. Здесь он мог значить что угодно, но судя по реакции моих воинов, вытирающих набежавшие слезы, посыл не менялся веками.

— Вот мой ответ, — крикнул я. — Обязательно повтори этот знак в точности как я тебя научил. А теперь — убирайтесь!

Гонцы переглянулись, молодой сжал кулаки, а старший покачал головой. Они вскочили на коней и ускакали, пыль взвилась за ними.

Веслава рядом фыркнула.

— Княже, ты его разозлишь, — весело произнесла девушка.

— Пусть злится, — ответил я, глядя вслед всадникам.

— Чую, скоро узнаем насколько он зол, — ухмыляясь буркнул Ратибор.

— Тогда готовимся, — сказал я, поворачиваясь к Добрыне. — Катапульты на месте, дружинники с самострелами на стенах. Пусть попробует сунуться.

Он кивнул и мы спустились вниз. Солнце поднималось выше, разгоняя утренний туман. Мой жест был дерзким, может, глупым, но я смог доходчиво объяснить свое отношение.

Гонцы ускакали, унося мой ответ Сфендославу.

— Княже, — голос Веславы вырвал меня из мыслей. — На востоке шум. Похоже, варяги шевелятся.

Я вскочил. Ну наконец-то. Надоело это ожидание. Я подхватил топор и шагнул к ней.

— Пошли, — бросил я, и мы рванули к восточной стене.

Мы поднялись на стену, и я вгляделся на север, где расположились варяги. Река блестела под солнцем, ее воды текли спокойно, но на восточном берегу творилось движение. Длинные ладьи варягов, с драконьими головами на носах, отчаливали от берега. Их весла поднимались и опускались в едином ритме, как крылья огромной птицы.

Их своеобразный мост разрушился. На палубах мелькали фигуры — воины в бронях, с щитами и копьями, а среди них выделялась одна в богатых доспехах, с длинным плащом. Сфендослав стоял на передней ладье, отдавая команды.

— Вот и ответ, — буркнул я, глядя на него.

— Злой он, видимо, — заметила Веслава.

— Пусть злится, — ответил я, чувствуя, как уголок губ тянется вверх. — Пусть поступает импульсивно, а не продуманно.

Ратибор подошел слева, его глаза сузились, глядя на ладьи.

— Лучники на судах, — отметил Ратибор тихо. — Много.

Я прищурился, вглядываясь в палубы. Он был прав: за щитами варягов мелькали луки, десятки, может, сотни, их тетивы натянуты, стрелы готовы. Ладьи приближались.

На западной стене тоже что-то двинулось. Но там Добрыня должен все разрулить. Слабое место здесь пока.

Варяги двигались быстро, их весла вспенивали воду. Дружина заняла позиции: немногочисленные наши лучники выстроились у бойниц. Два десятка дружинников с самострелами готовились встретить врагов.

И тут они ударили. Рога варягов протяжно загудели. С ладей сорвалась туча стрел, черная, как стая ворон, и понеслась к стене. Я крикнул: «Прячьтесь!» — и нырнул под подставленный Ратибором щит

Воздух задрожал от свиста. Стрелы ударили в стену с треском, вонзаясь в дерево, отскакивая от камня, падая вниз. Один из дружинников заорал, схватившись за плечо — стрела пробила его плащ, кровь потекла по руке. Другой упал, не издав ни звука, с древком в груди.

— Стреляйте! — рявкнул я, когда враги подошли на расстояние выстрела.

Самострелы щелкнули, болты полетели вниз, но их было слишком мало против сотни стрел варягов. Лучники тоже ответили, их стрелы мелькали в воздухе. Но ладьи были уже близко, и щиты варягов гасили наш огонь.

— Княже, их слишком много! — крикнула Веслава. — Не удержим!

— Удержим! — рявкнул я.

Ладьи подошли ближе, их лучники били без остановки, и стена трещала под натиском. Под прикрытием лучников по нашему берегу бежали варяги с лестницей.

Мы теряли людей, а варяги наступали.

Сфендослав стоял на палубе, его плащ развевался, как знамя, а голос гремел, отдавая команды. Ладьи выстроились вдоль берега до самого моста. Меня напрягало то, что с восточной стены не было поддержки. Неужели печенеги устроили неприятности Степе?

Лучники усилили огонь, стрелы падали дождем, заставляя нас прятаться. Я выглянул, пытаясь найти выход, но видел только черные тучи стрел. Мы не справлялись. Их было слишком много, а самострелы и луки не могли остановить этот шквал.

Ладьи уже остановились, варяги готовили сходни. Стрелы били все ближе, одна просвистела у моего уха, задев волосы, и я пригнулся, выругавшись снова.

— Княже! — крик Веславы прорезал шум боя. — Они лезут!

Я выглянул снова и увидел, как варяги спускали сходни. Воины прыгали на берег, щиты впереди, копья наготове. Три длинные лестницы по берегу притащили те, что находились под прикрытием лучников. А лучники продолжали стрелять, прикрывая высадку и стена дрожала от ударов стрел. Я схватил самострел, убитого дружинника, выстрелил, попав одному в грудь — тот свалился, но на его место встал другой. Их было слишком много.

— Проклятье, — прошипел я, бросая самострел и хватая топор. — Готовьтесь к бою!

Дружина сжалась у стены, мечи и топоры в руках, щита утыканы десятками стрел.

И тут раздался гулкий звук. Я выглянул из-за щита и увидел: с восточного берега, где Степу чем-то отвлекали печенеги, взлетел снаряд с горящим хвостом. Он пронесся над рекой, оставляя дымный след, и врезался в одну из ладей с оглушительным треском. Глиняный снаряд разлетелся тысячами осколков, огонь вспыхнул, охватывая палубу, и крики варягов разнеслись над водой. Я глядел на это, как на чудо.

— Степка! — выдохнул я, улыбаясь.

Умница, справился с печенегами и пустил в ход свои катапульты!

Второй выстрел последовал почти сразу — еще один огненный снаряд ударил в ладью рядом с первой. Пожар мигом прекратил обстрел вражеских лучников.

— Чего застыли? — рявкнул я, — Бей врага!

Наши стрелы полетели вниз, вонзаясь в варягов, которые пытались пробиться через сходни. Ратибор схватил самострел, выстрелил, попав одному в грудь — тот свалился, загораживая путь остальным. Дружина ожила, их крики смешались с треском горящих ладей. Три длинные лестницы так и не смогли поднять. Пожарище сломало все планы варягов.

Они прыгали в воду, а огонь пожирал канаты и паруса.

Степа бил точно, его катапульты разносили флот Сфендослава в щепки и атака начала захлебываться.

Я бросил взгляд на реку: три ладьи уже пылали, их весла торчали из воды, как сломанные кости, а четвертая тонула, накренившись на бок. Сфендослав стоял на своей палубе, его фигура выделялась на фоне огня.

— Княже, они отступают! — крикнула Веслава, ее голос дрожал от возбуждения. Она выстрелила снова, и еще один варяг упал с моста в реку, подняв брызги.

— Надо было прислушиваться к «знакам», — буркнул я, глядя на Сфендослава.

Он махнул рукой, и рога загудели снова, но уже не так уверенно. Ладьи, что еще держались, начали отходить, но огонь с востока не давал им покоя. Пятая ладья загорелась и крики варягов стали громче. Атака захлебнулась и я выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает плечи.

— Молодец, Степка, — прошептал я, глядя на восточный берег. Его катапульты решили исход боя. Мы выстояли. Пока.

Но радость длилась недолго. Я повернулся к западу, где слышались звуки боя.

— Перебрасываем людей, — крикнул я, поворачиваясь к Веславе и Ратибору. — Половина с востока — на запад. Всех лучников и самострельщиков туда. Быстро!

— А если варяги вернутся? — спросила Веслава.

— Не вернутся, — отрезал я, кивнув на горящие ладьи. — Степан их прижал.

Она кивнула, махнув рукой дружинникам, и половина наших — те, что еще могли держать оружие, — рванули вниз, к западной стене. Ратибор повел их. Варяги отходили, их ладьи горели. Сфендослав проиграл этот раунд.

Нужно будет ночью забрать лестницы, которые они бросили у стен. Пригодится. А они пусть новые делают.

Степа спас нас с востока, но запад был новым адом. Я побежал к Добрыне. Уже подбегая к стене, я видел бедственное положение. Часть стены уже была уже занята киевлянами. Надо их оттуда вытурить, иначе все пропало. Как же так, Добрыня? Почему не использовал катапульты с огненными снарядами. Я присмотрелся к башням, где они находились, но не заметил ничего. Неужели не смогли воспользоваться ими? Но почему?

Я мчался к западной стене Переяславца, чувствуя, как кровь стучит в висках, а топор в руке дрожит от нетерпения. Ветер бил в лицо, принося с собой запах дыма и железа — запах войны. С востока еще доносились отголоски победы: горящие ладьи варягов тонули в реке, их крики затихали под ударами катапульт Степы, но здесь, на западе, бой только начинался. Киевляне уже забрались на стену — я видел их шлемы, блестящие в утреннем свете, слышал звон мечей и хриплые выкрики. Моя дружина отступала, теснимая врагом.

— Держитесь! — рявкнул я, перепрыгивая через бочку, которую кто-то из наших бросил на пути.

Ноги скользили по влажным камням. Впереди, у бойниц, мелькали тени врагов — широкоплечие, в кожаных доспехах, с топорами и мечами. Они рубили моих людей. Я не мог дать им взять стену.

Первый киевлянин заметил меня слишком поздно. Он повернулся, поднимая меч, но я уже был рядом. Топор в моей руке описал дугу, и лезвие врезалось ему в плечо с хрустом, пробив кожу и кость. Он заорал, падая на колени, а я выдернул оружие, чувствуя, как теплая кровь брызнула мне в лицо. Второй бросился на меня с копьем, но я уклонился, шагнув в сторону, и рубанул снизу вверх, вскрыв ему живот. Он упал, хватаясь за рану, а я шагнул дальше, прямо в гущу боя.

Там было тесно — дружина сражалась плечом к плечу, щиты трещали под ударами, мечи звенели. Киевляне лезли со стены, как муравьи, их было больше, чем я ожидал. Один из моих парней — молодой, с рыжей бородой — упал, схватившись за шею, где торчала стрела. Я стиснул зубы.

На земле, у ног убитого киевлянина, лежал второй топор — короткий, с широким лезвием, чуть тронутый ржавчиной. Я нагнулся, подхватил его левой рукой, не теряя ни секунды. Вес двух топоров в руках был непривычным, но приятным — как будто я стал тяжелее. Я выпрямился, глядя на врагов, которые с опаской окружали меня и ухмыльнулся. Пусть попробуют взять меня теперь.

На меня пошли втроем — здоровые, бородатые, с глазами, полными злобы. Первый ударил топором сверху, но я отбил его своим правым, а левым рубанул ему по ноге. Он взвыл, падая, и я тут же крутнулся, уходя от меча второго. Движение вышло само собой — я завертелся, как волчок, топоры замелькали в воздухе, рассекая все, что попадалось на пути. Второй киевлянин получил удар в грудь, лезвие вошло глубоко, и он осел с хрипом. Третий попытался ткнуть меня копьем, но я отбил древко и, шагнув вперед, рубанул его по шее. Кровь хлынула фонтаном, заливая мне ноги.

Дружина за моей спиной ожила. Кто-то крикнул: «Княже!» — и я услышал, как их голоса набирают силу.

Я шагнул к краю стены, где двое киевлян теснили моего дружинника к бойнице. Один из них обернулся, и я увидел его лицо — широкое, со шрамом через губу. Он поднял щит, но я не стал бить в него. Вместо этого я прыгнул вперед, вложив силу в удар ногой. пятка врезалась ему в грудь, щит не помог — он пошатнулся, замахал руками и с воплем полетел вниз, кувыркаясь в воздухе.

— Это Переяславец! — заорал я, глядя, как он падает на камни внизу.

Это какое-то безумие. Где-то в голове мелькнула мысль о том, что подобное было в фильме из моего прошлого. Второй киевлянин бросился на меня, но я встретил его — лезвие топора врезалось ему в плечо, и он упал. Его добил мой дружинник.

Я обернулся, тяжело дыша. Враги еще лезли на стену, но теперь их было меньше — мои люди отбивались, тесня их назад. Топоры в моих руках казались продолжением меня самого. Каждый удар отдается в костях. Я крутнулся снова, рубанув очередного врага, и увидел, как он падает, цепляясь за край стены. Его пальцы соскользнули, и он исчез внизу с коротким вскриком.

Мы теснили киевлян, шаг за шагом, стена снова становится нашей. Но бой еще не закончился — снизу доносились крики, лязг металла. Я вытер пот со лба тыльной стороной ладони, оставив кровавый след на коже, и сжал топоры крепче.

Пусть идут. Я готов.

Тела убитых лежали у моих ног — кто с разрубленной грудью, кто с проломленной головой, а один, тот, что получил мой «спартанский» пинок, валялся где-то внизу, размазанный по камням. В воздухе висел запах пота, смешанный с дымом от костров.

Мы отбились. Пока.

— Княже! — голос Добрыни прорезал шум боя, заставив меня обернуться.

Он стоял в нескольких шагах, с мечом в одной руке и щитом в другой, его борода была перепачкана, а доспехи покрыты вмятинами. За его спиной двое киевлян наступали на дружинника — парень отбивался, но его теснили к краю. Я рванулся туда, но Добрыня опередил меня. Его щит взлетел, принимая удар меча одного из врагов, а меч тут же вонзился второму в бок, пробив кожаный доспех. Киевлянин захрипел, падая, а Добрыня крутнулся, рубанув первого по руке. Тот выронил оружие, и дружинник добил его, всадив топор в грудь.

— Держись за мной, княже! — крикнул Добрыня, шагнув ко мне.

Мы двинулись вдоль стены, плечом к плечу, как два медведя. Киевляне лезли снизу, их лестницы скрипели под весом, а стрелы свистели. Один из врагов выскочил из-за бойницы, метя мне копьём в грудь, но Добрыня был быстрее — его щит отбил древко, а мой правый топор врезался в шею нападавшему. Кровь брызнула мне в лицо, но я только мотнул головой, отгоняя её от глаз.

— Слева! — рявкнул Добрыня, и я крутнулся, заметив ещё одного киевлянина.

Это был здоровяк, с широкими плечами и топором, что гудел в воздухе, как молот кузнеца. Он ударил, целясь мне в голову, но я поднырнул под лезвие, чувствуя, как ветер от удара шевелит волосы. Мой левый топор вонзился ему в бедро, правый — в бок, и он свалился, заорав так, что у меня заложило уши. Добрыня тут же добил его ударом меча в горло, и мы двинулись дальше.

Я еле вытащил свои топоры с туши здоровяка. Дружина подтягивалась к нам — я слышал их выкрики, видел, как топоры мелькают в утреннем свете. Один из наших поднялся, держась за плечо, и с матом рубанул киевлянина, который лез через приставную лестницу. Враг полетел вниз, цепляясь за край, но пальцы соскользнули, и его крик оборвался где-то внизу. Я ухмыльнулся.

— На край! — крикнул я, заметив, как трое киевлян сгрудились у бойницы, пытаясь пробиться к нам.

Мы с Добрыней рванули туда. Первый успел поднять щит, но я ударил сверху правым топором, проломив дерево и врезавшись ему в плечо. Он пошатнулся, и я пнул его ногой. Он полетел со стены, размахивая руками, будто надеялся зацепиться за воздух. Второй бросился на Добрыню, но тысяцкий встретил его мечом, вспоров живот, а третий получил мой левый топор в грудь и упал, даже не пикнув.

Я выпрямился, тяжело дыша, и оглядел стену. Киевляне отступали — кто спускался по лестницам, кто прыгал вниз, рискуя сломать ноги. Дружина гнала их, мечи звенели, стрелы самострелов щелкали, впиваясь в спины врагов. Один из наших лучников выстрелил, и я увидел, как болт пробил шлем киевлянину, что бежал к лестнице — тот покатился вниз. Мы отбились. Стена снова была нашей.

— Молодцы, — выдохнул я, опуская топоры.

Руки гудели от напряжения, мышцы ныли.

— Хорошо рубился, княже, — буркнул Добрыня, вытирая кровь с меча о плащ убитого врага. — Как вихрь прошёлся.

— Без тебя бы не справился, — хмыкнул я, глядя на него.

Его лицо было усталым. Мы стояли молча, глядя вниз, где киевляне собирались у подножия стены. Они не ушли далеко — я видел, как их командиры кричали, собирая людей, как тени мелькали у шатров.

Дружина вокруг меня приходила в себя: кто-то перевязывал раны куском ткани, оторванным от рубахи, кто-то подтаскивал стрелы для самострелов. Мы отбили стену.

Добрыня стоял рядом, вытирая меч о плащ убитого врага. Его доспехи звякали при каждом движении, а дыхание вырывалось изо рта белыми облачками в холодном утреннем воздухе. Он бросил взгляд вниз, на лагерь киевлян, и сплюнул на камни — густо, с досадой.

— Княже, — буркнул он, не поворачивая головы, — надо отдышаться. Они вернутся, и не одни.

— Знаю, — ответил я, опуская топоры.

Руки дрожали от напряжения, мышцы ныли так, будто я весь день молотил зерно.

Я повернулся к Добрыне.

— Идём к башне. Надо перевести дух.

Он кивнул, и мы двинулись вдоль стены к угловой башне, где стояли наши катапульты. Камни под ногами были скользкими от крови и я пару раз чуть не поскользнулся, но удержался, опираясь на топор, как на посох. Дружина расступалась перед нами, бросая быстрые взгляды.

Мы поднялись на башню — низкое сооружение из дерева и камня. Тут было тесно: двое дружинников сидели у края стены, один точил нож о камень, другой жевал кусок хлеба, отломанный от краюхи. Катапульты возвышались у центре башни, их рычаги торчали вверх, как рога какого-то зверя, но рядом с ними не было ни одного снаряда — ни кувшинов с горючей смесью, ни камней. Я нахмурился.

— Добрыня, — сказал я, кивая на катапульты, — где снаряды? Почему их не использовали?

Он остановился, глядя на пустое место рядом с орудиями. Его лицо потемнело, морщины вокруг глаз стали глубже, а рука сжала рукоять меча. Он молчал мгновение, будто собирался с мыслями, а потом повернулся ко мне.

— Княже, — начал он, — среди наших завелись предатели. Пока мы рубились, кто-то из горожан сбросил все снаряды со стены. Всё, что было — кувшины, пристрелочные камни, — вниз полетело. Катапульты пустые теперь.

Я переваривал его слова. Предатели. Среди моих людей, среди тех, кого я защищал, за кого лил кровь.

— Кто? — выдавил я сквозь зубы. — Кто это сделал?

— Поймали уже, — ответил он, глядя мне в глаза. — Троих. Двоих повязали дружинники, а третий… того сгоряча зарубили, как узнали. Остальные сидят внизу, в сарае у стены. Ждут.

Я стиснул зубы. Предательство — это было хуже, чем враги на стене. Киевляне хотя бы открыто шли на меня, а эти твари прятались за спинами моих людей, улыбались мне в лицо, а потом уничтожали наше оружие. Я представил, как кувшины с горючей смесью, что мы тащили ночью через реку, разбиваются о камни внизу, как огонь, что мог бы сжечь киевлян, гаснет в грязи. Это было не просто предательство — это была наша смерть, отсроченная только чудом.

— Потом разберусь, — процедил я, отводя взгляд. — Сейчас не время. Пусть сидят, подыхают от страха. У нас бой впереди.

Добрыня кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то тяжёлое, будто он хотел сказать больше, но сдержался. Он отошёл к дружинникам, что сидели у стены, и буркнул им что-то — те встали, подхватив оружие, и вышли наружу. Я остался у катапульты. Без снарядов она была просто грудой дерева и железа, бесполезной в бою. Я пнул рычаг ногой, и он качнулся с глухим стуком.

Я спустился с башни. Солнце поднималось выше, разгоняя туман. Киевляне внизу готовятся к новому удару. Их командиры кричали, воины тащили лестницы ближе, а в лагере мелькали тени — больше, чем раньше. Я прищурился, пытаясь понять, что они задумали.

— Княже, — голос одного из дружинников вырвал меня из дум. Он стоял у бойницы, глядя вниз. — Они опять лезут. Лестницы ставят.

Я шагнул к нему, выглянув наружу. Он был прав — киевляне снова шли на стену, через пару минут обстрелов с обеих сторон, их лестницы поднялись к бойницам.

Я бросил взгляд на Добрыню, который стоял у башни, и кивнул ему. Он понял без слов — поднял меч, крикнул дружине готовиться. Передышка кончилась. Я сжал топоры крепче, адреналин снова гонит кровь по жилам.

— Держим стену! — рявкнул я, перехватывая топор поудобнее. Дружина вокруг меня ожила: лучники натягивали тетивы, самострелы щелкали, посылая болты вниз, а те, у кого были мечи и топоры, готовились встретить врагов у бойниц. Добрыня стоял справа, его щит был утыкан стрелами, но он держал его крепко.

Первая лестница ударилась о стену прямо передо мной, и я шагнул к ней, не дожидаясь, пока киевляне полезут. Первый враг высунулся из-за края, его борода торчала из-под шлема, а в руках блестел короткий меч. Я рубанул правым топором сверху вниз, и лезвие врезалось ему в плечо, пробив доспех. Он заорал, падая назад, и утянул за собой лестницу и мой топор. Мне подали еще топор. Дружина загудела, кто-то крикнул: «Так их, княже!» — и уголок моих губ тянется вверх.

Но киевляне продолжали. Ещё две лестницы встали рядом, враги полезли сразу кучей, как муравьи. Я крутнулся, рубанув одного по ногам — он свалился, загородив проход, но второй перепрыгнул через него, целясь мне мечом в грудь. Я отбил удар левым топором, а правым ударил снизу, вспоров ему живот. Кровь хлынула на камни, и он упал. Добрыня тут же подскочил, пнув третьего ногой обратно вниз, и лестница снова полетела, ломая кости тем, кто был внизу.

— Сбрасывайте их! — крикнул я, и дружина бросилась к бойницам.

Мы толкали лестницы плечами, рубили канаты, пинали их ногами — всё, что могли. Одна за другой они падали, и крики киевлян смешивались с треском дерева. Но их было слишком много. Новые лестницы поднимаются взамен упавших. Стрелы сыпались градом. Самострелы отвечали, болты вонзались в щиты и доспехи врагов, но этого было мало.

И тут я услышал низкий, гулкий звук, который пробился сквозь шум боя.

Бум. Бум.

Я выглянул за край стены. Внизу, у ворот, киевляне подтащили таран — огромный ствол дерева, подвешенный на канатах, с железным набалдашником, который блестел, как глаз зверя. Десяток воинов раскачивали его, и с каждым ударом ворота дрожали, треща всё громче.

Бум. Бум.

Щепки летели в воздух, дерево гнулось. Долго оно не выдержит.

— Княже, таран! — крикнул Добрыня, его голос перекрыл свист стрел.

Он стоял у бойницы, глядя вниз. Я шагнул к нему, чувствуя, как сердце ухает в груди в такт ударам тарана. Ворота были слабым местом — старые, потрескавшиеся, они держались на честном слове и паре железных скоб. Да, там были баррикады, но их не хватит и на пару минут. Если ворота падут, киевляне ворвутся в город, и стена станет бесполезной.

— Держим лестницы! — рявкнул я, бросаясь к очередной.

Я рубанул по канатам, и она унесла с собой троих врагов. Дружина сражалась рядом.

Мы держались, но таран бил всё сильнее.

Бум. Бум.

Ворота трещали, железо скрипело, и я услышал, как дерево начало поддаваться — глухой треск, словно кость ломается. Я бросил взгляд вниз: киевляне у тарана кричали, подбадривая друг друга, их лица были красными от напряжения.

— Княже, они прорываются! — крикнула Веслава, появившись слева.

Её лук был в руках, стрелы торчали за спиной, а лицо было перепачкано грязью. Она выстрелила, и один из киевлян у тарана упал, схватившись за шею, но на его место тут же встал другой. Я кивнул ей, не тратя слов, и бросился к очередной лестнице, рубя канаты. Она свалилась, но это не спасёт нас. Таран бил без остановки, и ворота уже гнулись внутрь.

И тут я услышал новый звук — низкий гул рогов, донёсшийся не с запада, а с севера. Я повернул голову и прищурился, вглядываясь в лес, тянувшийся вдоль города. Тёмные и быстрые тени мелькали между деревьями и вскоре они вышли на открытое место.

Варяги. Их длинные плащи развевались, щиты блестели, а на копьях трепетали синие ленты. Это были остатки сил Сфендослава. Уцелевшие после пожара на реке. Они обошли Переяславец по лесу и теперь шли на подмогу киевлянам.

— Проклятье, — выдохнул я.

Они двигались быстро, их было не меньше двух сотен. Киевляне у стены оживились, заорали громче, будто почуяли кровь. Варяги выстроились у подножия, усиливая натиск.

Это конец.

Бум. Последний удар тарана был оглушительным. Ворота треснули пополам, дерево разлетелось в щепки, и железные скобы сорвались с петель, упав в грязь. Сквозь пыль я увидел, как киевляне рванулись вперёд, продираясь через нагромождения из досок ящиков, телег и бочек. Стена ещё держалась, лестницы мы сбивали, но ворота пали, и враг был внутри.

— Княже! — голос Добрыни прорезал шум. Он стоял у башни, щит в одной руке, меч в другой, а в глазах тоска. — Что делать?

Я стиснул топоры. Пот стекает по вискам. Ворота свалили, враги лезли внутрь, а с севера шли варяги.

Мы были в клещах. Выхода не было видно.

Я стоял у края западной стены Переяславца, глядя вниз, где ворота лежали в щепках, а киевляне и варяги толпились у входа. Таран сделал своё дело — дерево треснуло, железо сорвалось, и теперь враги готовились ворваться внутрь, их копья и мечи блестели в бледных лучах солнца, что пробивалось сквозь тяжёлые тучи. Ветер бил мне в лицо. Я сжимал топоры, чувствуя, как ладони горят от напряжения, а сердце колотится в груди, словно молот о наковальню. Стена ещё держалась, но я видел, что лестницы больше не появляются — киевляне бросили их, сосредоточив все силы на воротах. Это меняло всё.

— Княже, они лезут внутрь! — крикнул Добрыня, стоя у бойницы.

Его голос был хриплым. Я шагнул к нему, выглянув вниз. Он был прав: враги больше не карабкались по стенам, их тени мелькали у ворот, где они собирались в кучу, готовясь к рывку. Лестницы лежали в грязи, брошенные. Это многое меняло. Более того, это ошибка с их стороны. Ведь держать стену дальше нет смысла.

— Слушай меня! — рявкнул я, обернувшись к дружине. Их лица, перепачканные кровью и грязью, повернулись ко мне. Лучники натягивали тетивы, самострелы щелкали, посылая болты вниз, а те, у кого были мечи и топоры, ждали моего слова. Я вдохнул холодный воздух, чувствуя, как он обжигает лёгкие. — Все, кроме лучников, по моей команде — вниз! Встретим их у ворот! Лучники — держите стену, бейте сверху!

Дружина загудела, кто-то кивнул, кто-то перехватил оружие поудобнее. Они были готовы. Я бросил взгляд на Добрыню, и он ухмыльнулся, хлопнув по щиту мечом.

— Последняя лестница, княже, — буркнул он, кивая на край стены, где двое дружинников сражались с киевлянами.

Я рванул туда, топоры в руках гудели, как живые. Первый враг высунулся из-за бойницы, его шлем был помят. Я рубанул правым топором сверху, проломив ему плечо, и он рухнул вниз, утянув топор за собой. Второй попытался зацепиться за край, но дружинник пнул его в лицо, и тот полетел следом, ломая шею о камни внизу. Лестница упала с треском, и я выдохнул. Опять без одного топора. Очередной я подобрал у лежавшего трупа врага.

— Все вниз! — крикнул я, махнув рукой. — К воротам! Быстро!

Дружина сорвалась с места, как стая волков, учуявшая добычу. Они побежали к лестницам внутри стены, ведущей во двор, их сапоги гулко стучали по дереву. Я шёл последним, бросив взгляд на лучников — те уже выстраивались у бойниц, натягивая тетивы и готовясь бить сверху. Веслава была среди них, её коса качнулась, когда она кивнула мне, молча подтверждая, что стена в надёжных руках. Я кивнул в ответ и рванул вниз.

Мы высыпали во двор Переяславца — тесное пространство между стеной и домами, заваленное бочками и обломками. Ворота были прямо перед нами, разбитые, с торчащими щепами, и сквозь них я видел, как киевляне и варяги собираются для атаки, очищая пространство от наваленных баррикад. Их крики доносились всё ближе, рога гудели.

Времени почти нет. Я шагнул вперёд, поднимая топоры, и оглядел дружину — около сотни человек, потрёпанных, но живых, с мечами, топорами и щитами в руках.

— Слушайте! — крикнул я, перекрывая шум. — Строимся клином! Вогнутым, к воротам! Заманиваем их внутрь и бьём с боков! Добрыня, левый фланг! Ратибор, правый! Я в центре!

Они зашевелились, выстраиваясь в строй. Я видел, как Добрыня пошёл налево, его щит мелькнул среди дружинников, а Ратибор рванул направо, его топор уже был наготове. Я встал в центре, чувствуя, как дружина смыкается вокруг меня, образуя полукруг, вогнутый к воротам. Это была рискованная затея — заманить врагов внутрь, чтобы окружить их, но если мы не сломаем их сразу, они просто задавят нас числом. Я сжал топоры крепче и бросил взгляд на ворота.

— Готовьтесь! — рявкнул я, и дружина напряглась, как тетива перед выстрелом.

Добрыня буркнул что-то своим людям, и они сомкнули щиты, готовясь к удару. Ратибор поднял топор, его глаза сузились, глядя на врагов. Мы успели в последний момент — едва строй замкнулся, как киевляне и варяги ворвались через ворота, их крики заполнили двор, а оружие блеснуло в воздухе.

Я выдохнул, чувствуя, как адреналин гонит кровь по жилам. Они шли на нас, отступать нам было некуда.

Я шагнул вперёд, поднимая топоры, и крикнул:

— Бей!

Дружина рванулась навстречу врагу, и бой начался.

Первые киевляне налетели на нас. Один бросился на меня с копьём, его глаза горели злобой под шлемом, но я уклонился и рубанул правым топором по древку — дерево треснуло. Он оступился, потеряв равновесие. Левым топором я ударил ему в грудь, пробив кожаный доспех, и он упал с хрипом, заливая грязь кровью. Второй подскочил следом, замахнувшись мечом, но я крутнулся, уходя от удара, и оба топора врезались ему в бока — он упал, даже не успев закричать. Дружина рванулась за мной, их оружие зазвенело, сталкиваясь с врагами, и двор наполнился шумом боя — криками, треском щитов, стонами умирающих.

Мы держали строй, заманивая их глубже. Киевляне и варяги лезли вперёд, их было больше, чем я мог сосчитать, но клин работал — они попадали в ловушку, теснимые с боков. Добрыня слева отбивал копья щитом, его меч мелькал, как молния, срубая врагов одного за другим. Ратибор справа орудовал топором. Мои люди дрались, как звери.

Но бой был слишком кровавым. Я видел, как один из наших упал, пронзённый копьём в грудь, как другой получил удар топором в плечо и осел с воплем. Стрелы с стены сыпались сверху — Веслава и лучники били точно, и каждый выстрел уносил жизнь врага, но их было слишком много. Я стиснул зубы. Пот смешивается с кровью на лице. Я шагнул глубже в гущу боя.

На меня вчетвером — варяги, здоровые, как быки, с копьями и щитами. Их шаги гудели по земле, глаза блестели под шлемами, и я понял, что это их лучшие воины, брошенные, чтобы сломать наш центр. Первый ткнул копьём, целясь мне в грудь, но я ушёл в сторону, чувствуя, как остриё скользит мимо, задевая плащ. Второй ударил сверху, но я отбил копьё правым топором, а левым рубанул ему по ноге — он заорал, падая на колено. Третий бросился с щитом, надеясь сбить меня с ног, и я почувствовал, как воздух сжался от его рывка.

Это был мой момент. Я прыгнул вперёд, прямо на его щит, используя его как опору. Мои сапоги ударили по дереву, и я оттолкнулся вверх, взлетев над ним. В воздухе я крутнулся, топоры замелькали в руках, и оба лезвия врезались в шлемы двух варягов, что стояли за ним. Хруст черепов был громким, как треск льда под ногами, и они свалились, не успев даже вскрикнуть. Я приземлился за их спинами, чуть пошатнувшись, но удержался, чувствуя, как грязь чавкает под сапогами. Четвёртый варяг обернулся, его копьё метнулось ко мне, но я уклонился, рубанув его по руке — древко упало, и он завыл, хватаясь за обрубок.

Дружина взревела за моей спиной — крик был громким, диким, полным восторга. Я выпрямился, тяжело дыша, и оглянулся. Они видели это — мой прыжок, мой удар, и это взбодрило их. Добрыня ухмыльнулся, отбивая очередной удар щитом, а Ратибор отсёк руку врагу, который полез к флангу. Мы все же теснили их, шаг за шагом.

Киевляне и варяги дрогнули — их строй рассыпался. Слишком плотно мы их давили. Я видел, как некоторые бросали оружие, отступая к воротам, как другие падали под ударами дружины. Стрелы с стены били без остановки, вонзаясь в спины тех, кто бежал, и двор превратился в бойню — кровь текла по грязи, тела лежали грудами, а крики умирающих смешивались с гулом рогов. Я шагнул вперёд, рубя очередного врага. Мы ломали их, я знал, что победа близко.

Один из варягов попытался пробиться ко мне — высокий, с длинным копьём, но я крутнулся, уходя от удара, и оба топора врезались ему в грудь, пробив доспех. Он упал, хрипя, и я выдернул только один топор, снова лишившись второго оружия.

Я оглядел двор. Киевляне отступали, варяги теряли строй. Я видел, как их напор слабеет с каждым мгновением. Ещё немного — и мы их сломаем.

Дружина теснила их к воротам, мечи и топоры мелькали в воздухе, а стрелы со стены — спасибо Веславе — вонзались в спины бегущих, как жала ос. Ветер гнал мне в лицо запах крови. Мы побеждали, и это было слаще любого мёда.

Я рубанул очередного киевлянина — он бросился на меня с мечом, но я ушёл в сторону, и мой топор врезался ему в бок, пробив рёбра. Он упал с хрипом, и я шагнул вперёд, оглядывая двор. Варяги ещё держались, их щиты мелькали в гуще боя, но их ряды редели. Добрыня слева орудовал щитом и мечом, отбивая копья и рубя врагов, как дрова, а Ратибор справа резал их с точностью мясника.

Я заметил Сфендослава. Он выделялся среди варягов, его богатые доспехи блестели, длинный плащ развевался за спиной, а голос гремел, отдавая команды. Но он замер, глядя на своих, которые падали под нашим натиском. Его суровое лицо с острыми скулами исказилось. Он вдруг развернулся, бросив своих воинов.

Я даже опешил от такого. Этот наглец, который грозил мне, теперь бежал, как трус. Он рванул к воротам, расталкивая своих же, и исчез за стеной, оставив своих людей умирать.

— Трус! — крикнул я ему вслед, но голос утонул в шуме боя. Пусть бежит, подумал я, мы ещё встретимся. Я повернулся к дружине, поднимая топор. — Добивайте их!

Они рванулись вперёд с новыми силами, их крики смешались с треском щитов и стонами врагов. Я шагнул к очередному варягу — он поднял копьё, но я отбил его топором, а потом рубанул им по шее. Кровь брызнула мне на лицо, но я только мотнул головой. Мы теснили их. Варяги держались дольше, но и они начали ломаться — один за другим падали под ударами дружины.

Боковым зрением я заметил того военачальника в капюшоне. Носителя. Он стоял в стороне, у разбитых ворот, его фигура выделялась среди хаоса. Высокий, широкоплечий, в тёмном плаще, который скрывал лицо, он орудовал мечом, отбиваясь от троих моих дружинников. Его движения были быстрыми, точными, как у зверя, что загнали в угол.

Это не простой воин. Он был тем, кто вёл их, тем, кто стоял рядом со Сфендославом утром. Я шагнул к нему, подбирая второй топору валявшегося мертвым дружинника.

— Взять его! — рявкнул я, и дружинники сомкнулись вокруг него.

Он рубанул одного, вспоров ему плечо, но второй ударил щитом, оттесняя его назад. Я рванулся вперёд, видя, как он отступает к воротам. Он заметил меня, его меч метнулся ко мне, но я ушёл в сторону, рубанув правым топором по его щиту. Дерево треснуло, и он пошатнулся, теряя равновесие. Левым топором я ударил снизу, целясь в ноги, но он успел отскочить, бросив щит. Я не дал ему уйти — прыгнул вперёд, всем весом врезавшись в него, и мы свалились в грязь.

Он пытался вырваться, его меч мелькнул у моего лица, но я прижал его руку к земле, вдавив колено в грудь. Дружинники подскочили, выбивая оружие из его рук, и я почувствовал, как он слабеет подо мной. Кто-то из наших бросил верёвку, и они связали ему руки, рывком подняв на колени. Я встал, тяжело дыша, и шагнул к нему, срывая капюшон с его головы. Лицо открылось — широкие скулы, шрам через все лицо и подбородок, густая светлая борода. Полные злобы глаза, смотрели на меня снизу вверх, но я его не знал.

Кто он? Загадка.

— Ты кто? — выдавил я, сжимая топор.

Он молчал, только сплюнул в грязь, и я стиснул зубы. Но я не успел спросить снова — дружина вокруг меня взревела, их голоса слились в громкий, победный крик: «Ура!» Я оглянулся — враги бежали, их тени мелькали за воротами, а те, что остались, лежали в грязи, мёртвые или умирающие. Мы сломили их. Двор был наш, Переяславец был наш.

Я вытер кровь с лица, чувствуя, как она липнет к коже, и бросил взгляд на Добрыню. Он стоял в нескольких шагах, опираясь на меч, но он ухмылялся. Ратибор подошёл справа, вытирая клинок.

— Молодцы, — выдохнул я, опуская топоры.

Мышцы ныли, как после долгого дня в кузне. Мы сделали это. Я повернулся к пленнику, который стоял на коленях передо мной, его руки были связаны за спиной, а голова опущена.

Я стоял посреди двора Переяславца, всё ещё сжимая топоры, пока крики «Ура!» дружины гудели в ушах, как эхо победы. Ветер гнал мне в лицо холодный воздух, а под ногами хлюпала грязь, смешанная с багровыми пятнами. Вокруг лежали тела киевлян и варягов — кто-то ещё хрипел, цепляясь за жизнь, кто-то замер в нелепых позах.

Мы выстояли, и это было чудо.

Я услышал шум — топот ног, гул голосов, который доносился с восточной стены. Я повернулся, хмурясь, и увидел, как из-за угла домов высыпала толпа — около пятидесяти дружинников, их доспехи звякали, а топоры блестели в лучах солнца. Во главе бежали двое: Степан, мой верный наместник, с широкой улыбкой на лице, и здоровяк в богатырских доспехах, чья борода развевалась на ветру — Илья Муромец. Они бежали к нам.

Уголок губ тянется вверх. Подкрепление. Поздновато, но всё же.

— Княже! — крикнул Степан, подбегая ближе. Его лицо было красным от бега. — Мы тут, с востока! От печенегов отбились, пришли к тебе!

Я шагнул к ним, опуская топоры, и хмыкнул, чувствуя, как напряжение отпускает плечи.

— Поздно, Степа, — бросил я, ухмыляясь. — Мы сами справились. Вовремя пришли, нечего сказать.

Дружина вокруг засмеялась — хриплый, усталый смех, который вырвался из десятков глоток. Илья остановился рядом со Степой, его громоздкая фигура возвышалась над всеми, как дуб среди кустов. Он хлопнул Степу по плечу, чуть не сбив его с ног, и прогудел:

— Ну, княже, вижу, ты без нас не скучал. А мы-то спешили!

Они подошли как раз в тот момент, когда я повернулся к пленнику, который стоял на коленях передо мной. Его голова была опущена, шрам на подбородке выделялся на фоне светлой бороды. Я шагнул к нему, сжимая топор в правой руке, и хотел рявкнуть, чтобы он назвал своё имя, но тут произошло то, чего я не ожидал.

Илья, стоявший в нескольких шагах, вдруг замер, глядя на пленника. Его суровое лицо, высеченное словно из камня, исказилось, глаза расширились, и он рванул вперёд. Я отступил, хмурясь, когда он упал на колени прямо перед связанным военачальником, его доспехи звякнули, ударившись о землю. Дружина затихла, их смех оборвался. Что за чертовщина?

— Илья, ты чего? — выдавил я, глядя на него сверху вниз.

Его руки дрожали, он протянул их к пленнику, но остановился, будто боялся коснуться. Степа шагнул ближе, уставившись на богатыря с недоумением.

Илья медленно поднял голову, его взгляд встретился с моим, и я увидел в на его лице что-то странное — смесь боли, неверия и какой-то тоски. Он открыл рот, но голос его был тихим, хриплым, почти шепотом, будто слова вырывались против воли.

— Это Ярополк, — сказал он. — Сын Святослава.

Ярополк. Сын Святослава Рюриковича. Старший сын.

Я смотрел на пленника, на его шрам, на его светлую бороду и пытался понять, как это возможно. Святослав погиб. Система сообщила о том, что род Рюриковичей пресечен.

Я думал, что все дети Святослава давно мертвы. А он здесь, на коленях передо мной, связанный, как простой разбойник.

— Но… как? — шепнул я, не отводя глаз от Ярополка.

Его голова поднялась, и он посмотрел на меня. Это была не ненависть.

Ярополк. Сын Святослава. Живой. И я только что взял его в плен. Единственный наследник Святослава?

Дружина затихла, их взгляды метались между мной и пленником, а я чувствовал, как холод пробирает спину от этого имени — Ярополк, сын Святослава. Как он здесь оказался?

Я шагнул к нему.

Он молчал, его дыхание было тяжёлым. Я видел, как его грудь вздымается под рваным плащом, как пальцы, связанные за спиной, сжимаются в кулаки. Илья всё ещё стоял на коленях, его богатырская фигура казалась меньше, чем обычно, а лицо было белым, как снег. Добрыня стоял чуть дальше, опираясь на щит, и смотрел на Ярополка с хмурым недоумением. Я стиснул зубы, чувствуя, как ярость кипит внутри — мне нужны были ответы.

— Назови себя! — прошептал я.

Его голова медленно поднялась. Он смотрел на меня мгновение, потом перевёл глаза на Илью, его губы дрогнули, будто он узнал его.

— Илья… — хрипло произнес тот, кого Илья назвал Ярополком. — Ты жив?

Илья вздрогнул, его руки сжались в кулаки, и он кивнул, не поднимая глаз. Они знали друг друга. Я шагнул ближе.

— Илья, ты сказал, что он Ярополк, сын Святослава, — я кивнул на Илью, — так объясни, что это значит!

Ярополк снова посмотрел на меня, и на его лице мелькнула какая-то усталость, как у человека, который слишком долго нёс тяжёлый груз. Он кашлянул, сплюнул в грязь кровавый сгусток и заговорил.

— Я был там, — начал он, — в тот день, когда отец пришёл на подмогу. Когда всё развалилось.

Так, значит. Святослав. Я помнил его. И Ярополк был там? Я слушал, не отводя глаз, пока он говорил.

— Мы стояли у терема, — продолжал он, его взгляд ушёл куда-то вдаль, мимо меня, в прошлое. — Отец привёл подмогу. Но было поздно. Кочевники уже ворвались в город. Мы были сильны, но печенеги налетели, как буря. Хан Куря сам вёл их. Я видел, как отец рубился впереди, как всегда. Они окружили его и я… — он замолчал, его лицо исказилось от боли. — Я видел, как они умирали. Братьев зарубили одного за другим. А я ничего не мог сделать. Меня оглушили, разрубили голову.

Илья опустил голову ниже, его кулаки вдавились в грязь. Я помню, что Илья рассказывал. Он тоже был там.

— Отец увидел меня и крикнул мне бежать, — продолжил Ярополк, его голос стал тише. — Он стоял один против десятка, его меч был красным от крови, но он не отступал. Я хотел остаться, но он рявкнул снова — «Беги, Ярополк!» — и я побежал. Через лес, через болота, с раной на голове, пока не упал. Я бросил их всех. Семью. Отца.

Он замолчал. Я слышал, как тяжело он дышит, будто каждое слово вынимало из него кусок души. Я смотрел на него, на этого человека, что был сыном князя, которого я уважал. Он не выглядел как военачальник, который вёл киевлян и варягов на меня, — сейчас он был сломленным, потерянным, и я не знал, что думать. Я бросил взгляд на Илью — тот молчал, но его плечи подрагивали.

— Ты сбежал, — сказал я. — А потом? Как ты оказался здесь, против меня?

Ярополк поднял глаза. Он кашлянул снова, сплюнул ещё крови и кивнул, будто соглашаясь с самим собой.

— Потом пришёл он, — сказал он. — Волхв. Огнеяр.

Твою ж налево. Огнеяр?

Что связывало его с этим сломленным сыном Святослава?

— Огнеяр, — повторил я. — Что дальше?

Ярополк вздохнул.

— Я упал в лесу, — продолжил он, — раненый, один. Я думал, что умру там, среди корней, но он нашёл меня. Волхв. Высокий, в чёрном плаще, с посохом, что гудел, когда он стучал им о землю. Он сказал, что знает, кто я, знает, что случилось с отцом. И предложил мне уговор.

Я вспомнил его — хитрого, как лис, с голосом, что мог уговорить кого угодно, и руками, что плели интриги, пока Веслава не скрутила ему голову. Он был волхвом, но не простым, я знал, что он играл в свои игры даже после смерти Святослава.

— Какой уговор? — спросил я. — Что он хотел от тебя?

Ярополк усмехнулся, будто вспомнил что-то, что до сих пор жгло его изнутри. Он мотнул головой, отгоняя волосы с лица, и продолжил:

— Он сказал, что я могу отомстить. За отца, за братьев, за всё, что отняли у меня печенеги. Но для этого мне нужно отречься от рода, от крови, от имени Рюриковичей. Я был сломлен. Я согласился.

Я замер, переваривая это. Отречься от рода? Я вспомнил сурового Святослава. Его сын, его кровь, бросил всё это ради мести?

Дружина вокруг шевелилась, но никто не вмешивался, они тоже хотели знать.

— Он отвёл меня в чащу, — продолжал Ярополк, его взгляд ушёл куда-то в сторону. — Там был круг из камней, старый, покрытый мхом, и костёр. Огнеяр дал мне нож — кривой, с рукоятью из кости — и велел резать. Я полоснул себе по руке, кровь капала в огонь, а он пел что-то на языке, которого я не понимал. Голоса его гудели, а потом что-то ломало мое тело. А потом… потом я услышал их.

— Кого? — выдавил я.

— Духов, — ответил он, и его глаза сузились, будто он слышал их прямо сейчас. — Они шептались в голове, говорили обо всём — о прошлом, о том, что будет, о том, как найти врагов отца. Сначала я думал, что схожу с ума, но Огнеяр сказал, что это дар. Сила, что поможет мне отомстить. Я не знал тогда, что это не духи… это было что-то другое.

Вежа. Ярополк стал носителем, как я, но не от рождения, не от судьбы, а через ритуал? Я всегда думал, что «Вежа» — это что-то редкое, данное избранным, вроде Святослава или меня, но теперь я видел, что простой человек, сломленный горем, мог получить её через какой-то ритуал. Или это кажется ритуалом для здешних, а на самом деле объясняется как-то с научной точки зрения.

— Ты стал таким, — прошептал я. — как твой отец. Через ритуал?

Он удивленно посмотрел на меня. Контекст вопроса он явно понял. Ярополк кивнул, глядя на меня.

Если Огнеяр мог сделать носителем Ярополка, значит, это не просто дар — это инструмент, который можно передать. Но как? Огнеяр мёртв, его тайны ушли с ним, и я не знал, где искать ответы. Я бросил взгляд на Илью — тот всё ещё молчал.

— Это был не простой дар, — сказал Ярополк, и его голос стал твёрже. — Это была цена. Я отрёкся от всего, что имел, ради мести. И я пошёл за ней.

— Ты пошёл за местью, — сказал я. — Куда она тебя привела?

— Голоса… они вели меня, — начал он. — Сначала я не понимал их, они шептались вперемешку, но потом стали яснее. Они говорили, где искать врагов отца, кто предал его, кто держал нож у его горла. Я скитался по лесам, по болотам, пока не узнал правду. Святослава убил хан Куря, печенежский вождь. Это он заманил отца в ловушку, он рубил его, пока тот не упал. Но Куря был не один.

Даже так? Куря.

Я кивнул Ярополку, молча требуя продолжать, и он заговорил снова.

— Игорь, — сказал он. — Мой дядя. Потом стал Великим князем. Он был с ним заодно. Голоса показали мне это — как они встречались в шатрах, как делили золото отца, как Куря смеялся, а Игорь кивал. И связывал их Огнеяр. Волхв шептал им обоим, плёл свои сети.

Я переваривая его слова. Игорь. Но союз с Курёй? Через Огнеяра? Это не укладывалось в голове.

— Ты убил его, — сказал я. — Игоря. Так?

Ярополк кивнул. Он выпрямился, насколько позволяли связанные руки, и заговорил, не отводя глаз.

— Я выследил его, — сказал он. — ночью, когда он пировал с дружиной. Голоса привели меня к нему. Я пробрался внутрь его терема, зарезал стражу, а потом я вонзил нож ему в грудь. Он смотрел на меня, пока умирал. Я сказал ему, что это за отца, за братьев, за всё, что он отнял. И я не жалею.

Я выдохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Убийство Игоря было местью, но не концом. Он был носителем, как я, ведомый «Вежей», но его путь был другим — тёмным и пропитанным кровью.

— А потом? — спросил я. — После Игоря? Как ты оказался здесь, с Сфендославом?

Ярополк горько усмехнулся и продолжил:

— После Игоря я думал, что всё кончено. Куря был далеко, за степями, и я не знал, как до него добраться. Но потом пришёл Сфендослав, князь Новгорода. Он нашёл меня в лесу, у реки, где я скрывался. Наверное, тоже духи привели. Он сказал, что знает, кто я, знает, что я сделал с Игорем. И он предложил мне союз.

Наглец, который бежал сегодня, бросив своих людей. Хорош князюшка.

Я кивнул, требуя продолжать.

— Он сказал, что хочет того же — уничтожить всех, кто причастен к смерти отца. Он убедил меня, что Куря — не единственный виновник. Что Игорь был лишь частью, а золото отца, его власть, его земли… всё это украли другие. И он назвал имя. Антон.

Чего-о? Моё имя? Сфендослав обвинил меня? Я смотрел на Ярополка, пытаясь понять, шутит он или нет, но его глаза были серьёзными. Он верил этому. И он пришёл сюда, чтобы убить меня.

— Он сказал, что ты забрал Березовку, золото, всё, что отец оставил, — продолжил Ярополк. — Что ты предал его память. И мы объединились, чтобы уничтожить тебя.

Я выдохнул. Сфендослав плёл свою игру и Ярополк стал его орудием. Я смотрел на него, на этого сломленного сына князя, и не знал, что сказать.

— Меня? — выдавил я. — Сфендослав сказал, что я предал Святослава?

Ярополк кивнул.

— Он говорил, что ты был никем, — сказал он. — Что отец сделал тебя старостой, а ты забрал всё — Березовку, золото. Что ты предал его память, когда он умер, и живёшь на его костях. Он обещал, что вместе мы уничтожим всех, кто виновен — Курю, тебя, всех, кто остался. Но ни Курю, ни тебя мне не удалось убить.

Я стиснул зубы.

— Он лгал тебе, — сказал я холодным тоном. — Святослав сам дал мне Березовку. Я не предавал его — я чтил его, как князя, как человека.

Ярополк смотрел на меня, его глаза сузились.

— Может, и так, — буркнул он. — Но Сфендослав говорил складно, а я хочу мести.

Итак, что мы имеем? Святослав погиб от рук Кури, Игорь был его союзником, Огнеяр плёл свои сети, Сфендослав лгал, а я оказался в центре этого всего, не зная, как выбраться.

Шёпот вырвался из меня сам собой, тихий, почти неслышный, но полный того, что крутилось в голове:

— Как всё это распутать теперь?

Я смотрел на Ярополка, на его шрам, на его связанные руки, и не находил ответа. Куря где-то там, Сфендослав сбежал, Огнеяр мёртв, а Игорь уже не скажет ничего.

Что делать с ним? С этой правдой?

Тела врагов лежали повсюду — кто-то с разрубленной грудью, кто-то с проломленной головой. Мы выстояли и это было чудом.

Мои мыли при этом крутились не вокруг этой бойни, а вокруг человека, который стоял передо мной на коленях, со связанными руками и опущенной головой.

Ярополк. Сын Святослава. Живой. И носитель Вежи, как я.

Я бросил взгляд на него. Его светлая борода была перепачкана грязью, шрам через подбородок выделялся, а глаза смотрели куда-то в пустоту. Илья стоял рядом, тоже на коленях. Дружина молчала, их взгляды метались между мной и Ярополком, ожидая моей реакции

Разглядывая Ярополка, я терзался сомнениями. Из всех древних правителей Руси я больше всего любил Святослава. Поэтому немного знал о его судьбе и этой эпохе. Были слухи, что его сын Ярополк намеренно не помогал отцу из Киева, поэтому были стычки между ними. Но это все поросло былью и сейчас передо мной совсем другой Ярополк. Я испытывал к нему что-то вроде уважения, к этому сломленному сыну князя, который выжил там, где другие бы сгинули.

— Развяжите его, — бросил я.

Дружинник с рыжей бородой шагнул вперед, вытащил нож из-за пояса и одним движением разрезал веревки на руках Ярополка. Тот медленно поднял голову, глядя на меня снизу вверх, и я увидел, как его пальцы разжимаются, будто он все еще не верит, что свободен. Я засунул топоры за пояс и протянул ему руку.

— Вставай, Ярополк Святославович, — сказал я. — Ты сын Святослава, и я не буду держать тебя в путах, как зверя. Я предлагаю тебе союз.

Он раскрыл рот в попытке что-то сказать, его взгляд сузился, будто он искал подвох. Дружина зашумела — кто-то кашлянул, кто-то переступил с ноги на ногу, но я даже не обернулся. Я знаю, что они думают. Что-то вроде того, что князь сошел с ума, отпуская врага, который только что вел киевлян на наши стены. Но я видел дальше.

Ярополк — носитель системы. Отрекся от рода, но не от прав. Он может претендовать на титул Великого князя Руси. Убить его — не сложно. Использовать его — взять верх.

И если я хочу выиграть эту проклятую битву за титул, мне нужен союзник, а не еще один враг.

— Союз? — хрипло переспросил он. — Ты рубил моих людей, князь Антон. Ты взял меня в плен. Какой союз ты мне предлагаешь?

Я потянул руку и поднял его.

— Союз против тех, кто действительно виновен. Хан Куря. Печенежский вождь. Это он убил твоего отца, Ярополк. Это он разрубил Святослава, пока ты бежал. Я не был там, я не держал нож у его горла. Но я хочу, чтобы Куря заплатил. И ты хочешь того же. Вместе мы можем его достать. Сфендослав смог убедить тебя, что временный союз с печенегами поможет достать меня. Но на самом деле правильнее сделать наоборот. Поэтому, я предлагаю союз.

Он как-то странно смотрел на меня. Его рука дрогнула, но он все же сжал мою ладонь и сжав ее крепко.

— Куря, — повторил он. — Ты прав. Это он. Но почему я должен верить тебе, Антон? Сфендослав говорил, что ты предал отца, забрал его золото, его земли…

Я хотел буркнуть, что Сфендослав — лживый трус, который бросил своих людей и сбежал, но тут вмешался Илья. Он поднялся с колен, его доспехи звякнули, и шагнул к Ярополку, положив руку ему на плечо. Его борода качнулась, когда он наклонился к нему и что-то зашептал — тихо, так, что я не разобрал слов. Я видел только, как Ярополк напрягся, потом расслабился, а его взгляд смягчился. Илья говорил недолго, но, закончив, отступил назад и кивнул мне, будто подтверждая что-то.

Я хмыкнул про себя. Этот богатырь, клявшийся Святославу в верности, похоже, решил, что я не враг его господину. И он убедил в этом Ярополка.

— Илья говорит, что ты не лжешь, — сказал Ярополк, подтверждая мои догадки. — Что ты чтил отца, а не предавал его. Что Березовка — не кража, а дар. Если это правда, я готов.

Я выдохнул. Он поверил. Не мне, может быть, а Илье, но это уже не важно. Я стиснул его руку еще раз, прежде чем отпустить.

— Тогда мы вместе идем на Курю, — сказал я. — Он заплатит за твоего отца и твоих братьев.

Ярополк выпрямился, несмотря на усталость. Я даже увидел в нем тень того князя, каким он мог бы стать, если бы не Огнеяр и его ритуал.

— Хорошо, Антон, — сказал он. — Я с тобой. Но если ты врешь…

— Не вру, — оборвал я его. — Увидишь сам.

Я повернулся к дружине и махнул рукой.

— Все, расходимся! — крикнул я. — Отдыхайте, пока можете. Скоро снова в бой.

Они зашевелились, кто-то ушел к стенам, кто-то потащил тела врагов, а я бросил взгляд на Ярополка. Он стоял рядом с Ильей, и тот что-то тихо говорил ему, не отходя ни на шаг. Похоже, богатырь решил стать его тенью — то ли из верности, то ли из какого-то долга, что он нес за гибель Святослава. Я хмыкнул. Пусть вертится, мне-то что? Главное, что Ярополк теперь со мной, а не против.

Ярополк — носитель, как я. Если он вправе претендовать на титул, то вместе мы можем перевернуть эту игру. Куря — первый шаг. А там посмотрим.

Через полчаса я перешел мост и прошел под крики толпы народа в свой терем. Осада снята. Войска врагов разбиты.

Я толкнул дверь терема и тепло помещения обволакивает лицо. Улегшись на лавку, я закрыл глаза вспоминая последний события. Тепло очага лизало лицо, разгоняя холод, что впитался в кожу за день боя.

Я выдохнул, глядя на пламя, которое плясало в очаге. Дружина разошлась, тела врагов утащили. Илья Муромец, вцепился в Ярополка, как пес в хозяина. Меня это забавляло.

Дверь терема скрипнула, и я поднял глаза. Вошел Добрыня. За ним шагнул Алеша с растрепанной русой челкой. Они оба выглядели так, будто не спали неделю. Я кивнул им, молча приглашая сесть, и потянулся к кувшину с водой на столе. Горло пересохло и вода пошла холодной струей, смывая железный привкус крови.

— Княже, — начал Добрыня, садясь напротив и опираясь локтями на стол. — Ты Ярополка отпустил. Это дело твое, но я скажу прямо — рискованно. Он вел киевлян на нас, а теперь ты ему руку жмешь. Дружина шепчется.

Я хмыкнул, отставляя кружку. Конечно, шепчутся. Они видели, как я рубил врагов, а потом развязал их предводителя, будто старого друга встретил.

— Пусть шепчутся. Ярополк — сын Святослава. Даже если он и отрекся от рода. Он хочет мести Куре. Вместе мы его достанем. А если он предаст — зарублю его сам, без колебаний. А еще учти, что Ярополк может отдать свой титул князя Киевского мне. Ведь я выполню его главную мечту — отомщу за отца. Голова Кури в обмен на титул.

Добрыня кивнул, но его взгляд остался тяжелым. Он доверял мне, но не Ярополку — это было видно по тому, как он сжал кулаки, будто готовясь к новой схватке. Алеша молчал, глядя в стол, но судя по его позе, он хочет что-то сказать. Я повернулся к нему.

— Ну, Алеша, выкладывай, — сказал я, откидываясь на спинку лавки. — Ты с восточной стороны только пришел. Что там?

Он поднял голову и начал говорить — быстро и четко.

— Княже, мы катапультами печенегов разогнали, — улыбнулся Степа. — Они с востока подтянулись, когда варяги Сфендослава горели на реке. Притащили таран и лестницы — видать не свои, чужие, крепкие, с железными скобами. Мы их огнем встретили, снаряды со стены били точно. Они побежали, бросив все.

Я нахмурился, переваривая его слова. Таран и лестницы? У печенегов, что кочуют по степям налегке, не бывает таких вещей — они воины конные, быстрые, а не осадники. Я бросил взгляд на Добрыню и он кивнул мне, молча, будто уже знал, что я думаю. Мысли сошлись без слов.

— Сфендослав, — буркнул Добрыня, подтверждая мою догадку. — Это его рук дело. Он с варягами пришел, с киевлянами снюхался, а потом к печенегам гонцов слал. Наверняка передал им снаряжение, пока Ярополк с ним был заодно.

— А потом сбежал, — добавил Степа, — бросив всех.

Этот наглый князь Новгорода плел сети, как паук. А ведь Ярополк кривился, когда упоминали его имя, — похоже, трусость бывшего союзника не нравилась ему не меньше, чем мне.

— Значит, он их вооружил, — сказал я, постукивая пальцами по столу. — И теперь Куря где-то там, с тараном и лестницами.

— Ну не то, чтобы у него они есть, — замялся Степа, — пожгли мы все это сгоряча.

Я хмыкнул, переглянувшись с улыбающимся Добрыней.

Дверь терема снова скрипнула и я поднял глаза. Вошли Ярополк и Илья. Ярополк выглядел чуть лучше — кто-то дал ему чистую рубаху и он уже не горбился, шел ровно, хотя и хромал на левую ногу. Илья шагал за ним.

— Садись, — сказал я, кивнув бывшему Рюриковичу на лавку рядом с Алешей. — И ты, Илья, тоже. У нас тут стихийный совет.

Ярополк сел, бросив взгляд на Добрыню и Алешу, а потом на меня. Илья остался стоять у стены, скрестив руки на груди, его борода качнулась, когда он кивнул мне. Я выдохнул и начал.

— Алеша только что рассказал, что печенеги пришли с тараном и лестницами, — сказал я, глядя на Ярополка. — Не их работа. Добрыня думает, что это Сфендослав подсуетился. Ты с ним был. Что скажешь?

Ярополк нахмурился, его шрам на подбородке натянулся, когда он сжал губы. Он кашлянул, будто прогоняя ком в горле, и заговорил.

— Сфендослав… — в его голосе мелькнула горечь. — Хитер, как лис. Когда я с ним был, он все время говорил о печенегах — что они сила, что их можно использовать. Я видел, как он встречался с их гонцами, передавал им мешки с чем-то тяжелым. Думаю, там было железо. Может, и лестницы с таранами передавал. Этого я не знаю. Но он не воин — он трус. Сегодня он бросил нас всех и сбежал. Я не удивлен, что он и печенегов подставил.

Я кивнул, его слова подтверждают мои мысли. Сфендослав играл на всех досках — киевляне, варяги, печенеги, — а потом слился, когда жареным запахло. Я посмотрел на Добрыню, и тот буркнул:

— Надо его догнать. Но сначала — Курю. Он главная беда.

— Согласен, — сказал я. — Ярополк, ты с нами. Мы идем на Курю. Ты знаешь печенегов лучше, чем я. Сегодня Степа с Алешой отбились от них и пожгли лестницы и таран. Что они сделают дальше?

Ярополк задумался, его взгляд ушел куда-то в сторону. Он кашлянул снова и ответил:

— Они не уйдут далеко, — сказал он. — Печенеги быстрые, но они не будут скакать по степи налегке. Они будут ждать момента, чтобы ударить снова.

Я кивнул. Значит, Куря близко. Я бросил взгляд на Илью — тот стоял молча, но его глаза сузились, когда Ярополк упомянул Курю. Похоже, богатырь тоже жаждал мести за Святослава. Я хмыкнул про себя — пусть жаждет, лишь бы дело делал.

— Тогда решено, — сказал я, хлопнув ладонью по столу. — Ярополк, ты идешь в лагерь киевлян. Собирай тех, кто остался, кто еще может держать оружие. Посмотри что там с варягами, перемани их к себе. Вряд ли они будут верны Сфендославу после его побега. Не знаю как ты им объяснишь, что теперь надо вместе с сегодняшними врагами воевать против союзников, но ты, думаю, найдешь слова. Мы ударим по печенегам вместе.

Ярополк кивнул. Илья шагнул ближе и прогудел:

— Я с ним, княже. Мы вместе соберем людей.

Я посмотрел на них — сына Святослава и богатыря, который клялся его отцу, — это может сработать. Они оба хотели одного, а я мог это использовать. Я встал, махнул рукой.

— Идите, — сказал я. — У нас мало времени. Завтра выступаем.

Они вышли, их шаги гулко отозвались в тереме. Я повернулся к Добрыне и Алеше.

— Готовьте дружину.

Добрыня с Алешей согласно помахали головой и вышли из комнаты.

Я встал и шагнул к очагу, подкинул дров в огонь, уставившись на пламя.

В тереме было тихо, только треск огня да далекий шум дружины за стенами нарушали молчание. Добрыня с Алешей ушли готовить людей, а я остался один, пытаясь сложить в голове план, родившийся на совете. Ярополк с Ильей отправятся в лагерь киевлян и варягов, чтобы собрать остатки их войск. А мне надо будет придумать как без потерь захватить Курю.

Дверь терема скрипнула, и я обернулся. Вошла Веслава — ее коса была растрепана, лицо перепачкано грязью. Проходной двор, а не терем князя. Она кивнула мне, бросив взгляд на кружку в моих руках, и шагнула ближе.

Она вздохнула, опустив лук, и тихо заговорила:

— Варяги шевелятся. Я видела с севернной стены — они лагерь собирают, но не уходят. Ждут чего-то. Или кого-то.

— Сфендослава, что ли?

Она кивнула. Я задумался. Получится у Ярополка перетянуть варягов? Или там объявится Сфендослав и убедит Ярополка в том, что я — враг? Да нет, Илья не допустит. Наверное. Что я знаю о Муромце? Не так уж и много. Не совершил ли я ошибку, отпустив Ярополка?

Я шагнул к двери, подхватив топор с лавки, и бросил Веславе:

— Идем. Ночь — наше время. Ударим первыми.

Мы вышли из терема и холодный воздух ударил мне в лицо. Вечерело. Я позвал Алешу и приказал собрать дружину для ночной вылазки. Пусть Ярополк идет с киевлянами сначала разберется. А я тут пощипаю варягов. Через час дружина уже собралась у реки, на излучине. С этого места не виднелась ставка варягов. Алеша стоял у берега, рядом с ним около двух сотен дружинников.

Я шагнул к ним, грязь чавкала под сапогами.

— Слушайте меня внимательно, — начал я, обводя взглядом лица дружинников. Они стояли молча, лишь изредка переступая с ноги на ногу. Отблески факелов плясали на их лицах, выхватывая из темноты напряженные взгляды, сжатые губы, крепко сжимающие оружие руки. — Варяги разбили лагерь к северу отсюда. Они не ушли, значит, чего-то ждут. Возможно, своего князя, Сфендослава. Или же просто зализывают раны после боя. Нам это неважно. Важно то, что они ослаблены и не ждут нападения.

Я сделал паузу, давая словам осесть в их головах. Ночь была тихой, только плеск реки да потрескивание факелов нарушали тишину.

— Мы пойдем вдоль берега, — продолжил я, повысив голос, чтобы все меня слышали. — Тихо. Никаких лишних звуков. Алеша, ты поведешь. Держись ближе к стене, чтобы она скрывала нас. Веслава, ты со своими лучниками идешь сзади. Если что-то пойдет не так — стреляй без колебаний.

Я кивнул каждому из них, убеждаясь, что они поняли свои задачи.

— Наша цель — добить раненного врага, — подчеркнул я. — Но без фанатизма. Если будет возможность — ударим внезапно, но без нужды в бой не лезем. Главное — вернуться живыми. Понятно?

Дружина ответила нестройным гулом — кто-то кивнул, кто-то пробормотал «понятно», кто-то спрашивал: «что такое фанатизм».

— Тогда вперед, — скомандовал я, и дружина двинулась.

Мы шли медленно, осторожно, стараясь не шуметь. Берег был извилистым, поросшим густым кустарником и это помогало нам скрываться.

В мыслях я перебирал возможные варианты развития событий. Что, если варяги все-таки ждут подкрепления? Что, если Сфендослав уже вернулся? Что, если это ловушка, и нас ждет засада? Я старался отогнать эти мысли, сосредоточиться на настоящем, но тревога не отпускала.

Вдруг, впереди, раздался приглушенный звук. Не то крик, не то стон. Все затихли, прислушиваясь. Звук повторился, на этот раз отчетливее. Он шел со стороны реки.

— Что там? — прошептал я, оборачиваясь к Алеше.

— Не знаю, княже, — ответил он, так же тихо. — Может, зверь какой…

— Или варяг, — добавила Веслава, появившись из темноты. — Я видела движение у воды.

Я кивнул. Нужно было проверить, что за суматоха происходит у реки, и кто там вообще находится.

Я махнул рукой Алеше, приказывая ему оставаться с основной частью дружины и ждать сигнала. Сам же, в сопровождении Добрыни и Веславы, осторожно двинулся в сторону реки, откуда доносились звуки. Мы шли медленно, пригнувшись, стараясь слиться с тенями деревьев и кустарника. Каждый шаг давался с трудом — нужно было не только не выдать себя шумом, но и не потерять друг друга из виду в сгущающейся темноте.

Мы пробирались сквозь густые заросли прибрежного кустарника, стараясь не задевать ветки, не хрустеть сухими листьями под ногами. Каждый шорох, каждый треск сучка казался оглушительным в ночной тишине, заставляя сердце замирать от напряжения. Я то и дело прислушивался, пытаясь разобрать, что происходит впереди, но пока что слышал лишь неясные звуки.

Чем ближе мы подходили к реке, тем отчетливее становились эти звуки — приглушенные голоса, говорящие явно не на нашем языке, плеск воды, будто кто-то переходил реку вброд или мыл что-то, возня, словно кто-то тащил что-то тяжелое по берегу.

Я приложил палец к губам, призывая Добрыню и Веславу к еще большей осторожности.

Я стоял у кромки реки, вглядываясь в темень, которая стелилась над водой. Холод пробирался под рубаху. Дружина затаилась за мной, шаги их стихли. Алеша крепко сжимал рукоять меча, а Веслава, чуть позади, держала лук наготове. Мы шли к лагерю варягов. Но что-то было не так — слишком тихо. И смущал этот звук, который доносился с берега, — не то стон, не то приглушенный вскрик.

— Что там? — шепнул я, бросив взгляд на Алешу.

Он пожал плечами, нахмурившись, и пробормотал что-то про зверя. Веслава шагнула ближе:

— Движение у воды. Видела тени.

Я махнул рукой, чтобы Алеша оставался с дружиной, а сам двинулся вперед, пригнувшись к земле. Веслава и Добрыня последовали за мной, их шаги были едва слышны. Ратибор шел тише всех. Мы пробирались сквозь заросли, колючие ветки цеплялись за одежду. Звук становился громче — теперь ясно различались голоса, чужие, гортанные, не похожие на нашу речь. Я замер, присев за толстым стволом ольхи, и выглянул из-за него.

Передо мной, у самой воды, стояли двое. Варяги. Они тащили что-то, вернее, кого-то. Тело, укутанное в длинный плащ, волочилось по земле, оставляя борозду в грязи. Один из варягов что-то буркнул другому, и тот кивнул, перехватывая ношу поудобнее. Я пригляделся. Под плащом угадывались стройные формы, тонкие линии, выдававшие женскую фигуру. Девушка. Без сознания, судя по тому, как безвольно болтались ее руки, когда варяги перекладывали ее с плеча на плечо.

— Кто это? — шепнула Веслава, ее дыхание коснулось моего уха.

Я не ответил, потому что сам не знал. Но в голове уже закрутились мысли, одна хуже другой.

Варяги явно не собирались ее просто так отпускать — слишком уж осторожно двигались, оглядываясь по сторонам. Я стиснул топор в руке и посмотрел на Добрыню. Его глаза сузились, он кивнул, не дожидаясь приказа. Мы поняли друг друга без слов.

— Бери левого, — шепнул я ему, а сам метнулся вперед, к правому врагу.

Я выскочил из-за кустов, топор взлетел в воздух, и лезвие врезалось в плечо врага, заставив его выронить ношу. Он взревел, хватаясь за меч, но я уже не дал ему это сделать — ногой выбил оружие из его руки, а следующим ударом оглушил, повалив на землю. Добрыня справился не хуже: его варяг даже не успел пикнуть, как оказался с разбитой головой в грязи. Веслава стояла над нами, целясь из лука в темноту, готовая добить любого, кто выскочит из теней.

Я шагнул к телу и резко плащ. Лицо девушки было серым, глаза закрыты, темные волосы разметались по мокрой траве.

Я выругался.

Искра. Дочь Огнеяра.

Та, что заманила в ловушку. Она предала меня, чуть не угробила. Я сжал кулаки, борясь с желанием просто оставить ее здесь, в грязи. Пусть сама выкручивается, как я выкручивался тогда.

— Княже, что с ней? — спросил Добрыня, вытирая кровь с лезвия о рукав.

Его голос вернул меня к реальности. Я вдохнул, медленно выдохнул, прогоняя ярость. Искра была врагом, но бросить ее вот так? Нет, не по мне это. Она могла знать что-то о Сфендославе, о печенегах. Да и просто бросить женщину на берегу, пусть даже предательницу, я не мог.

— Жива, — буркнул я, наклоняясь к ней. Пульс бился слабо, но ровно. — Отнесите ее в мой терем. Заприте в дальней комнате, под охраной. Пусть пока полежит там.

Один из дружинников, широкоплечий парень с рыжей бородой, шагнул вперед, подхватил Искру на руки и молча пошел к Переяславцу. Я проводил его взглядом.

И зачем я это делаю? Сам не знал. Может, просто потому, что я устал от крови и хотел хоть раз поступить не так, как ждут враги.

— Княже, — позвала Веслава. — Что дальше?

Я выпрямился, бросив последний взгляд на то место, где лежала Искра.

— Идем к лагерю.

Мы двинулись дальше, оставив двух варягов валяться у реки. Я шагал впереди. Лагерь был близко — я уже слышал приглушенные голоса, видел отблески костров за деревьями.

Когда мы вышли к опушке, я поднял руку, останавливая дружину. Перед нами раскинулся лагерь — шатры, костры, тени людей, которые двигались между ними. Но что-то было не так. Я пригляделся. Лагерь выглядел так, будто его уже начали сворачивать. Или будто кто-то ушел, оставив лишь малую часть своих людей. Сфендослав? Или просто варяги зализывали раны после боя?

— Готовимся, — шепнул я, оборачиваясь к Алеше. — Бьем быстро. Никаких геройств.

Он кивнул, передавая приказ дальше, и дружина начала выстраиваться, растворяясь в ночи.

Впереди ждал бой. Но в голове крутилась одна мысль: что делать с Искрой, когда она очнется? И что она скажет, глядя мне в глаза?

Ночь сомкнулась вокруг нас. Дружина двигалась тихо, ни звука, ни лишнего шороха.

Мы ударили стремительно, по моей команде. Я выскочил из темноты, топор в моих руках взлетел, как птица и врезался в грудь первого варяга, который попался на пути. Он даже не успел крикнуть — только хрип вырвался из горла и он упал, заливая траву кровью. Второй попытался схватить копье, но я был быстрее — подрезал колено, заставив его согнуться, и рубанул по шее. Кровь брызнула мне на лицо. Рядом Алеша орудовал трофейным мечом. Его клинок мелькал в воздухе, а варяги падали один за другим. Шум всполошил лагерь.

Веслава с лучниками стреляла из теней — стрелы свистели, вонзаясь в спины тех, кто пытался бежать.

Бой был коротким. Варяги не ждали нас, не готовы были к отпору. Те, кто не умер сразу, бросали оружие, поднимая руки, но я не давал пощады тем, кто сопротивлялся. Через несколько минут все стихло.

Я вытер топор о рубаху одного из мертвых и огляделся. Около сотни варягов уцелело — они стояли на коленях, глядя на нас. Сфендослава среди них не было.

— Где ваш князь? — рявкнул я, шагнув к ближайшему.

Он был молод, с длинной косой, заплетенной по их обычаю, и шрамом через бровь. Воин молчал, опустив голову, но другой, постарше, с седыми прядями в бороде, прохрипел:

— Ушел. Еще утром. Сказал, что вернется с подмогой.

Я выругался про себя. Он точно рванул в Киев, к своим дружкам или к печенегам, чтобы собрать новую силу.

— Слушайте меня, — сказал я, глядя на пленных варягов. Мой голос гремел в тишине. — Сфендослав бросил вас. Сбежал, как крыса с тонущей ладьи. Я — Антон, князь Переяславца и Березовки. Иду против тех, кто предает Русь. Идите под мою руку — будете жить, сражаться со мной плечом к плечу. Или убирайтесь, но без оружия и брони. Выбирайте.

Они зашептались, переглядываясь. Молодой со шрамом первым поднял голову.

— Платить будешь, князь?

— Не обижу.

— Тогда я с тобой, — сказал он, стукнув кулаком по груди.

За ним потянулись еще несколько — кто-то нехотя, кто-то с явным облегчением. Половина, примерно пятьдесят человек, согласилась. Остальные молчали, опустив глаза. Я кивнул Алеше, и он с дружинниками принялся разоружать тех, кто отказался. Мечи, копья, даже кольчуги — все сняли, оставив их в одних рубахах.

— Уходите, — бросил я. — И благодарите, что живы.

Они побрели прочь, хромая и оглядываясь. Бой был выигран, но победа казалась пустой. Сфендослава я не достал.

Добрыня подошел ко мне, вытирая пот с лица. Его борода была перепачкана.

— Быстро мы их, — сказал он, ухмыляясь. — Но Ярополку это не понравится. Он же должен был сам варягов к себе перетянуть, как вы договаривались. А ты их тут порубил да разогнал.

Я пожал плечами, глядя на тлеющие костры.

— Пусть будет расторопнее в следующий раз, — буркнул я. — Успел бы — его были бы. А так — моя добыча. Ему урок: не зевай, когда враг под боком.

Добрыня хмыкнул, но ничего не ответил. Я знал, что он прав — Ярополк может оскорбиться, что я не оставил ему шанса поиграть в свои игры с варягами. Но мне было плевать. Да и хотелось сразу расставить все точки над «и». Я не собираюсь нянчиться с ним, как с дитем малым. Он сын Святослава, пусть доказывает, что достоин этого имени. А я делаю то, что должен — бью врага, пока он слаб.

— Собирайтесь, — сказал я дружине, поднимая топор с земли. — Возвращаемся.

Мы двинулись назад, оставив лагерь. Новые варяги шли с нами, угрюмо глядя под ноги. Может, из них выйдет толк. А может, и нет. Время покажет.

Я шагал через ворота Переяславца. Ночь все еще цеплялась за небо, но первые намеки рассвета уже проступали на востоке — тонкая серая полоска, будто кто-то нехотя приоткрыл занавес. Дружина расходилась по своим углам: кто-то тащился к казармам, кто-то, ворча, нес оружие в оружейную. Новые варяги, что пошли под мою руку, плелись за Алешей — он повел их устраиваться, бросив мне через плечо усталый взгляд. Я кивнул ему, молча благодаря за то, что не задает вопросов. Добрыня шел рядом. Говорить не хотелось.

Терем встретил меня теплом и запахом дров. Я толкнул дверь. Внутри было тихо, только треск огня да далекий шум ветра за стенами. Я скинул плащ, бросил его на лавку и шагнул к столу, где стоял кувшин с водой. Горло пересохло, я налил себе полную кружку, жадно глотая холодную струю. Вода смывала привкус крови после боя, но усталость никуда не делась.

— Княже, — раздался голос за спиной. Я обернулся. В дверях стояла Милава, ее волосы были растрепаны, а глаза смотрели строго. Она шагнула внутрь, скрестив руки на груди. — Ты Искру привел?

Я нахмурился, ставя кружку на стол.

— Привел. Она в дальней комнате, под замком. Что с того?

Милава сжала губы.

— Ее место в темнице, а не в тереме. Она предала тебя.

Я выдохнул. Но прежде чем я успел ответить, в терем вошла Веслава. Она бросила взгляд на Милаву, потом на меня, и кивнула, будто соглашаясь с каждым ее словом.

— Милава права, княже. Искра — змея. Ее нельзя держать под боком. В темницу ее, пока не поздно.

Я посмотрел на обеих, стоящих плечом к плечу, как два стража, готовых защищать свои слова до последнего. Внутри шевельнулся смешок и я не сдержался — ухмыльнулся, откидываясь на спинку лавки. Их праведный гнев был понятен, но выглядел почти комично.

— Что смешного? — буркнула Веслава, шагнув ближе.

Ее щеки покраснели.

— Ничего, — сказал я, поднимая руки, будто сдаваясь. — Вы обе правы. Искра — предательница. Но она жива, и я хочу знать, что она делала у варягов. Почему они ее тащили, как добычу. Может, она знает что-то про Сфендослава или печенегов. Убить ее или в темницу кинуть — проще простого. А вот вытрясти из нее правду — это дело.

Милава фыркнула, но промолчала, скрестив руки еще крепче. Веслава прищурилась, ее пальцы невольно сжались на рукояти ножа у пояса.

— А если она снова предаст? — спросила она. — Ты ей веришь, что ли?

— Не верю, — отрезал я. — Поэтому она под замком. И под охраной. Пусть лежит там, пока я не решу, что с ней делать.

Они переглянулись, мои слова их не убедили. Милава открыла было рот, чтобы возразить, но я махнул рукой, обрывая ее.

— Хватит, — сказал я, вставая. — Утро скоро. Идите спать. Завтра разберемся.

Я вышел из комнаты, чувствуя их взгляды на спине. Я шел по темному коридору терема, шаги мои гулко отдавались от стен. Дверь в дальнюю комнату была закрыта, перед ней стоял тот самый рыжебородый дружинник, что нес Искру. Он выпрямился, увидев меня, и кивнул.

— Как она? — спросил я, останавливаясь.

— Без изменений, княже, — ответил он, его голос был низким, как гудение ветра. — Лежит тихо. Дышит ровно, но в себя не приходит.

Я шагнул к двери. Замок был крепким, деревянная створка — толстой. Я приложил ухо к щели, но внутри было тихо. Постояв так с минуту, я отступил и махнул дружиннику.

— Смотри в оба, — сказал я. — Если очнется — зови меня. Сразу.

Он кивнул и я пошел к своей комнате. Лавка у очага манила меня.

Я сел у огня, подкинул дров и уставился на пламя. Так я и просидел до самого утра. Пытался разложить по полочкам последние события.

Скрип двери вырвал меня из раздумий. Я поднял глаза — в терем вошел гонец, молодой парень с растрепанной челкой.

— Княже, — выдохнул он, кланяясь. — От Ярополка я.

— Говори, — бросил я.

— Ярополк с киевлянами готов, — начал он, переводя дыхание. — Собрал тех, кто уцелел. Говорит, к утру будет в Переяславце, если ты прикажешь. Но… он слыхал, что кто-то варягов разгромил ночью. Удивился. Спрашивает, твоих ли рук дело.

Я хмыкнул. Значит, слухи уже дошли до Ярополка. Быстро он.

— Моих, — сказал я, глядя на гонца. — Передай ему: пусть к полудню входит в Переяславец и идет на восточную стену. Вместе ударим по печенегам. И скажи, что варягов я взял, потому что ждать некогда было. Пусть не ворчит — сам бы успел, если б поторопился.

Гонец кивнул, повторяя мои слова про себя, чтобы не забыть, и выбежал вон. Я проводил его взглядом, чувствуя, как уголки губ невольно поднимаются. Ярополк, конечно, будет недоволен.

Я накинул плащ, взял топор, который лежал у лавки, и вышел в коридор. Проходя мимо дальней комнаты, я остановился. Рыжебородый дружинник все еще стоял у двери, его глаза были красными от бессонницы, но он выпрямился, увидев меня.

— Очнулась? — спросил я, кивнув на дверь.

— Нет, княже, — ответил он, качнув головой. — Тихо.

Я кивнул, не став проверять сам. Искра могла подождать — сейчас меня ждали дела поважнее. Я шагнул к выходу. Дружина уже выстраивалась у ворот. Алеша раздавал команды. Добрыня наблюдал за войском. Я подошел к ним, они обернулись, приветствуя меня.

— Ярополк идет? — спросил я, глядя на Алешу.

— Гонец вернулся, — ответил он, потирая руки от холода. — Сказал, что будет к полудню. Киевляне с ним, человек триста, может больше. Готовы бить печенегов.

— Хорошо, — буркнул я, оглядывая дружину. — Тогда собираемся. Выходим широким фронтом. Печенеги где-то рядом, и я хочу их достать, пока они не опомнились.

Катапульты прикрывали выход.

Дружина загудела, люди начали выстраиваться, проверяя сбрую. Я бросил взгляд на стены Переяславца. Внутри шевельнулось предчувствие.

Я стиснул рукоять топора, прогоняя мысли, и махнул рукой.

— Пошли!

Мы выступили из города, когда солнце поднялось выше, разогнав туман. Я шел впереди, слева от меня двигался Добрыня, справа — Алеша. За нами тянулась дружина, человек пятьсот, может больше, если считать новых варягов. Их шаги гудели по земле. Мы встали возле крепостной стены. К полудню мы увидели Ярополка — он шел со своими киевлянами, его светлая борода мелькала среди шлемов, а рядом шагал Илья Муромец.

— Князь Антон, — поздоровался Ярополк, подходя ближе. — Слышал, ты варягов разогнал. Быстро управились.

Я пожал плечами.

— Ждать не стал. Они были слабы, я ударил. Половина теперь со мной, остальных отпустил.

Он нахмурился, но промолчал.

— Печенегов надо бить, — сказал я, указывая на восток, где виднелись очертания их лагеря. — Бьем вместе. Широким фронтом, чтоб не ушли.

Ярополк кивнул. Мы двинулись.

Армия растянулась по полю, как сеть, готовая захлопнуться вокруг добычи. Ветер нес запах дыма и я уже видел шатры печенегов — низкие, темные, разбросанные у реки. Но что-то было не так. Ни криков, ни ржания коней, ни звона оружия.

Мы подошли ближе, и я поднял руку, останавливая войско. Лагерь был пуст. Шатры стояли, как мертвые, костры догорали.

Если это такая засада — то очень глупая.

Я шагнул вперед и заглянул в первый шатер. Пусто. Только разбросанные шкуры да пара глиняных горшков.

— Сбежали, — буркнул Добрыня, подходя ко мне. Он пнул ногой обугленное полено, и оно разлетелось в пыль. — Даже обоз бросили. Смотри, вон телеги стоят.

Я повернулся, глядя туда, куда он указывал. Несколько телег, груженных мешками и сундуками, торчали у края лагеря. Лошади были распряжены, следы копыт вели к реке и терялись в грязи. Я подошел к одной из телег, сорвал с нее покрывало — мешки с зерном, какие-то мотки веревок. Печенеги ушли налегке, бросив все, что могло их замедлить.

— Куда они делись? — спросил Алеша растерянно.

Он стоял у другого шатра.

— Смылись, — бросил я. — Почуяли, что мы идем, и рванули. Куря, видно, не дурак.

Ярополк подошел ко мне.

— Это плохо, — сказал он, оглядывая пустой лагерь. — Если они ушли, значит, готовят что-то. Печенеги не бросают добычу просто так.

— Может, Сфендослав их позвал, — предположил Илья. — Он в Киеве, поди, новую силу собирает.

Звучит логично. Печенеги сбежали, Сфендослав где-то рыщет, а мы стоим тут перед пустыми шатрами.

— Обыскать лагерь, — приказал я, поворачиваясь к дружине. — Все, что найдете полезного, тащите в Переяславец.

Я стоял на площади Переяславца, щурясь от утреннего солнца, которое лениво пробивалось сквозь серую пелену облаков. Ветер гнал пыль по земле, цеплялся за края моего плаща, будто хотел сорвать его с плеч. Передо мной выстроилась дружина — ряды воинов тянулись от края площади до старой часовни, где еще дымились угли вчерашнего костра. Люди молчали, только изредка слышался лязг железа, когда кто-то поправлял щит или перехватывал копье поудобнее. Я прошел вдоль строя, вглядываясь в лица: одни усталые, с потемневшими глазами после ночного боя, другие — настороженные, словно ждали, что я вот-вот прикажу броситься в новую рубку.

Добрыня стоял, скрестив руки на груди, его борода топорщилась от ветра. Он молчал, но его взгляд был тяжелым. Алеша, наоборот, не стоял на месте: то подойдет к одному из варягов, что вчера перешли под мою руку, то ткнет пальцем в чью-то сбрую, проверяя, крепко ли держится. Ярополк маячил чуть дальше, у своих киевлян, и что-то втолковывал Илье Муромцу, тыкая пальцем в сторону восточных ворот. Его светлая борода мелькала среди шлемов, как маяк в этой толпе. Я прикинул: человек пятьсот у меня, может, чуть больше, если считать новоприбывших варягов. А еще триста киевлян Ярополка. Восемь сотен, выходит. Неплохо, но для Киева? Для Сфендослава с его ладьями и печенегов с их конями? Маловато.

— Княже, — позвал Добрыня, шагнув ко мне. Его голос был хриплым, будто он полночи орал команды. — Смотри, вон те, с косами длинными, — он кивнул на варягов, что стояли чуть в стороне, угрюмо глядя под ноги. — Их полсотни, да только веры им мало. Сегодня со мной, завтра к Сфендославу переметнутся, ежели ветер переменится.

Я хмыкнул, глядя на этих рослых парней в кожаных куртках и с мечами, что больше походили на мясницкие тесаки. Но оружие у них крепкое, и рубиться умеют — я сам видел, как двое из них валили моих дружинников.

— Пусть стоят пока, — сказал я, поворачиваясь к нему. — Не доверяю — не значит, что пущу их под топор. Лишние руки в деле пригодятся. А там видно будет, кто чего стоит.

Добрыня кивнул, но в его глазах мелькнуло сомнение. Я отвернулся и двинулся дальше, к своим. Мимо прошел Степан, он ворчал, что снаряды для катапульт кончаются.

Я окликнул его:

— Степа, что с припасами? Хватит на поход?

Он остановился и вытер пот со лба. Лицо у него было красное, как после бани, а рубаха прилипла к спине.

— Княже, ежели по уму считать, то на неделю пути хватит, — начал он, разгибая пальцы. — Зерна два воза, мяса сушеного три мешка, да воды бочки целые С Совиного сегодня придет обоз. А вот железа маловато — стрел для самострелов сотня осталась, да копий этих, — он пнул ближайшую связку ногой, — едва на три десятка наберется. Катапульты пустые стоят, снарядов нет.

Я кивнул, прикидывая в голове. Неделя пути — это если прямо сейчас выступить и идти без остановок. А Киев далеко, да и кто знает, что нас там ждет? Сфендослав, поди, уже новую силу собрал, а печенеги, судя по пустому лагерю, где-то затаились. Восемь сотен воинов, половина из которых мне не до конца верна, да горстка припасов — это не войско, это отряд на один хороший бой. А мне не бой нужен, мне Киев взять надо.

— Ладно, — бросил я Степану. — Собери, что сможешь. И найди кузнецов, пусть работают.

Он кивнул, а я вернулся к строю. Надо было решать, идти или нет. Восемь сотен — это не так мало, если бить быстро и наверняка. Но если Сфендослав успел укрепиться, а печенеги ударят с тыла, то нас сомнут, как траву под копытами. Я прошел еще десяток шагов, остановился у старого дуба, что рос посреди площади, и оперся рукой о его шершавый ствол. Думай, Антон, думай. Киев — это не просто город, это сердце Руси. Взять его — значит стать почти стать Великим князем.

— Княже! — раздался резкий голос. Я обернулся. Ко мне бежал Алеша. Лицо у него было встревоженное. — Княже, гонец с запада!

Я выпрямился. Гонец? От кого?

— С востока войско идет. Много их, говорят. Разведчики видели пыль на дороге, да знамена какие-то чужие. Не наши.

— Сколько? — спросил я, шагнув к нему.

— Не считали еще, — ответил он, вытирая пот с лица. — Но пыль густая, говорят, как от тысячи копыт. Идут быстро, к полудню будут у стен, если не остановятся.

Тысяча копыт. Это не просто отряд, это армия. Я бросил взгляд на Добрыню — он уже шагал к нам, нахмурив брови. Ярополк тоже заметил суматоху и двинулся сюда, таща за собой Илью. Вся площадь загудела, как улей, — воины зашептались, переглядываясь, кто-то схватился за оружие. Я поднял руку, обрывая шум.

— Тихо! — рявкнул я, и голос мой раскатился над площадью, заставив всех замереть. — Алеша, где разведчики?

— У западных ворот.

— Добрыня, — я повернулся к нему. — Бери десяток людей, проверь стены. Степа, ворота закрыть, всех дозорных на башни. Алеша, веди меня к разведчикам. Шевелитесь!

Они разбежались, как муравьи, каждый к своему делу. Я пошел за Алешей. Площадь ожила: кто-то тащил щиты, кто-то бежал к воротам, а варяги встали в строй, глядя на меня с настороженным любопытством. Ярополк догнал меня на полпути.

— Кто это может быть, князь? — спросил он, шагая рядом. — Печенеги бы с востока шли, а эти с запада. Сфендослав?

— Не знаю, — буркнул я, не сбавляя шагу. — Скоро узнаем. Главное — ворота закрыть, пока не подошли. А там разберемся, рубиться или говорить.

Восемь сотен против тысячи — это мясорубка. А если их больше? Если это не печенеги и не Сфендослав, а кто-то третий?

Ладно. Сначала увидеть, потом решать. Мы дошли до ворот, где уже толпились разведчики — трое парней в потрепанных плащах, с луками за спиной. Один, худой, с длинным шрамом через щеку, шагнул вперед, увидев меня. Гонец, стало быть.

— Княже, — начал он, кланяясь. — Видели их с холма. Идут строем, с телегами, знамена красные с черным. Не печенеги, те бы на конях скакали, а эти пешие, да копий у них лес целый. Человек тысяча, а то и больше. И конных около пятисот.

Красные с черным. Я перебирал в голове, чьи это могут быть цвета. Не Сфендослав — у него синие стяги, не печенеги — у тех вообще знамен толком нет. Кто-то чужой. Я кивнул разведчику, отпуская его, и повернулся к Алеше.

— Зови Веславу, — сказал я. — Пусть с лучниками на стены идет. И Ратибора найди, он где-то с дружиной шастает. Надо готовиться.

Алеша умчался.

Я стоял у западных ворот Переяславца, глядя на дорогу, которая уходила за холмы. Пыль еще не поднялась. Ветер гнал по земле сухую траву, она шуршала, цепляясь за обувь. За спиной суета: дружинники тащили бревна, чтобы укрепить ворота, Степан орал на кого-то, требуя быстрее шевелиться, а сверху, с башен, доносились короткие выкрики дозорных. Я повернулся к ним, задрав голову. Один, совсем молодой, с копной русых волос, перегнулся через край и махнул рукой.

— Пока тихо, княже! — крикнул он. — Но идут, точно идут!

Я кивнул, не ответив. Тысяча копий, сказал разведчик. И пятьсот всадников. А у меня восемь сотен, да и те не все свои до конца. Я прогонял мысли о том, что будет, если это враг. Надо держать голову холодной. Алеша вернулся, ведя за собой Веславу и Ратибора. Девушка шла быстро, а Ратибор двигался бесшумно.

— Княже, — сказала Веслава, остановившись передо мной. — Лучники готовы. Дай слово — и встанем на стены.

— Встаньте, — бросил я, кивая на башни. — Но без приказа не стрелять. Сначала понять надо, кто идет.

Она кивнула и махнула рукой своим — десяток лучников, что маячили у ворот, тут же рванули к лестницам. Я проводил их взглядом, а потом повернулся к Ратибору. Он молчал, глядя на меня своими темными глазами, в которых всегда было что-то такое, от чего мороз по коже шел. Носитель «Вежи», как и я, только он свои тайны держал крепче, чем я свои.

— Что думаешь? — спросил я, понизив голос. — Полторы тысячи. Не печенеги, не Сфендослав. Кто?

Он пожал плечами, но ответил тихо, будто слова выдавливал:

— Чужие. Может, венгры. А может, кто похуже. Скоро увидим.

Венгры? Я задумался. Было дело, я через купца Калиту гонцов слал к их князю — Такшоню, кажется, его звали. Предлагал нанять его воинов, когда думал, что на Киев идти придется. Но ответа не было, и я решил, что-либо гонцы не дошли, либо венграм не до нас. Совпадение? Или они все-таки решили прийти, но не с миром? Я выругался про себя и махнул Ратибору.

— Иди с Добрыней, проверь восточную стену. Если это засада, могут с двух сторон ударить.

Он кивнул и ушел, растворившись среди дружинников. Я остался у ворот, глядя, как заколачивают последние бревна. Ворота затрещали, принимая подпорки, — крепкие, дубовые, но против тарана долго не выстоят. Ярополк подошел ко мне.

— Антон, — начал Ярополк, нахмурившись. — Если это Сфендослав с подмогой, нам конец. Может уходить, пока не поздно?

— Уходить? — переспросил я, бросив на него острый взгляд. — Куда? В Березовку? Или в Совиное прятаться? Это Переяславец, Ярополк.

Он сжал губы, но промолчал. Илья вздохнул.

— Князь прав, — прогудел он. — Бежать — значит, все потерять. Но и стоять насмерть без толку не дело. Надо знать, кто идет.

Я кивнул, соглашаясь. Илья дело сказал. Бежать я не собирался, но и бросать дружину под копья без смысла — не мой путь.

Я поднялся на башню, цепляясь за грубые доски лестницы. Сверху открывался вид на дорогу — длинная полоса земли, уходящая к горизонту, пока еще пустая. Вчера все следы боя успели убрать. О сражении напоминала только вытоптанная трава и лужи крови. И вдалеке тлел дымок от сожженного погребального костра убитых.

— Княже! — крикнула Веслава с соседней башни. Она стояла у края. — Вижу их! Знамена красные, черные полосы. Пешие, с телегами. Не конница!

Не конница — уже хорошо. Печенеги бы скакали, как ветер, а эти идут шагом, с обозом. Значит, не набег, а поход. Я стиснул перила башни, вглядываясь в горизонт. Пыль становилась гуще и теперь я видел тени — длинный строй, копья, что торчали над головами, как лес зимой. Красные стяги колыхались на ветру, черные линии на них мелькали, будто змеи. Венгры? Или кто-то другой, кого я не ждал?

— Княже, — раздался голос Ратибора снизу. Я перегнулся через край. Он стоял у подножия башни, задрав голову. — Восток чист. Никаких следов. Если бьют, то только с востока.

— Хорошо, — крикнул я в ответ.

И вернулся к созерцанию дороги. Теперь уже ясно было видно: войско шло строем, не торопясь. Телеги скрипели позади, воины шагали в ногу, копья блестели на солнце. Тысяча, а может, и больше. Я прикинул расстояние — к полудню будут у стен.

Если это враг, то шансов мало. Говорить? А если они не для разговоров пришли?

— Князь Антон, — позвал Ярополк, поднявшись ко мне на башню. — Надо разведчиков еще раз послать. Пусть ближе подойдут, узнают, кто такие.

— Поздно, — буркнул я, не отрывая взгляда от дороги. — Уже идут. Скоро будут здесь. Разведчики не успеют вернуться.

Он выругался. Я бросил на него взгляд и вдруг заметил, как дрогнула его рука. Нервничает сын Святослава. А ведь он прав — знать бы, кто это, можно было бы хоть что-то придумать. Но времени не было.

Я стоял, глядя на то, как пыль на дороге оседает, а тени чужого войска становятся четче. Они остановились в полуверсте от стен — длинный строй копий, красные стяги с черными полосами, телеги позади, что скрипели, как старые кости. Не печенеги, не Сфендослав — это уже ясно. Веслава крикнула с башни, что видит вождя впереди, в кожаной броне, с саблей у пояса. Я прищурился, но лица не разглядеть — слишком далеко. Дружина за спиной гудела.

Я ждал.

От войска отделился всадник. Один, на крепком коне, с белой тряпкой, привязанной к копью. Мирный знак. Я выдохнул, напряжение чуть отпускает. Всадник подъехал ближе, остановился в двух десятках шагов от ворот. Молодой, с длинными усами, которые свисали почти до подбородка, в шлеме с перьями. Он крикнул что-то на чужом языке — гортанно и резко, будто лай собаки. Я не понял ни слова, но смысл уловил: зовут говорить.

— Княже, — начал Добрыня, шагнув ко мне. — Может, это венгры? У них такие усы любят, да и говор похож.

— Может, — буркнул я, не сводя глаз с всадника. — Ратибор, что скажешь?

Он пожал плечами, но ответил тихо:

— Венгры. Такшонь, поди. Ты же к нему гонцов слал.

Такшонь. Неужели дошли посланцы Калиты? Или это ловушка? Если это он, то тысяча копий и полутысяча всадников — это сила, которую я могу повернуть на Киев.

— Добрыня, Ратибор, пойдем со мной, — сказал я, поворачиваясь к ним.

Я махнул всаднику, показывая, что иду. Мы вышли из ворот.

Лагерь венгров раскинулся у подножия холма — низкие шатры из шкур. Воины стояли вдоль пути, глядя на нас. Высокие, в кожаных доспехах, с длинными усами. У каждого сабля или лук, копья торчали из земли, как лес. Пахло жареным мясом и конским потом. Я шел, чувствуя их тяжелые взгляды. Добрыня рядом хмыкнул, шепнув:

— Поглядывают, будто добычу делят. Не доверяю я им, княже.

— И я не доверяю, — ответил я тихо. — Но если это Такшонь, то говорить будем. А там посмотрим.

Всадник привел нас к большому шатру в центре лагеря. Шкуры на нем были темные, почти черные, с вышитыми красными узорами, внутри горел огонь и дым валил наружу. У входа стояли двое — широкоплечие, с саблями наголо, но нас пропустили, едва всадник что-то буркнул. Я шагнул внутрь, пригнувшись, чтобы не задеть низкий полог. В нос ударил запах дыма и шерсти. Шатер был просторный, стены увешаны коврами с дикими узорами — звери, стрелы, солнце. Посреди горел очаг, над ним висел котел, в котором что-то булькало. А у дальней стены, на груде шкур, сидел глава всего этого.

Крепкий мужик, лет сорока, с густой бородой, спадающая на грудь. Лицо обветренное, глаза узкие, хитрые, как у лиса. На нем была кожаная броня, расшитая медными бляхами, у пояса — сабля с резной рукоятью, а рядом лежал лук, длинный, почти в рост человека. Он смотрел на меня, не вставая, и ухмыльнулся, показав желтые зубы. Рядом с ним сидел еще один, помоложе, с такими же усами, но без брони — в рубахе и штанах, с ножом в руках, которым он чистил яблоко.

— Ты Антон, князь Переяславца? — спросил Такшонь, с хрипотцой.

Говорил он на нашем языке, но с акцентом, будто слова жевал перед тем, как выплюнуть.

— Я, — ответил я, останавливаясь у очага. Добрыня и Ратибор встали за мной, молча, но оба готовы выхватить оружие в любой момент. — А ты князь венгров?

Он кивнул, ухмылка стала шире. Он приглашающее пригласил сесть на шкуры, мы сели.

— Такшонь я. Слыхал о тебе. Гонцы твои дошли, а я и решил сам прийти, посмотреть, что за князь такой, что чужие мечи зовет.

Я прищурился. Пришел сам? Это хорошо или плохо? Я кивнул на шатры за стенами.

— Это мирный поход или мне стены крепче держать?

Он засмеялся, как собака тявкнула. Молодой с ножом тоже хмыкнул, не отрываясь от яблока.

— Мирный, пока ты сам мир держишь, — сказал Такшонь, наклоняясь вперед. — Слыхал я, ты тут знатно порезвился. Киевлян разбил. А у нас с Киевом свои счеты. Уверен, пойдешь мстить за своих. Вот и подумал — может, вместе пойдем?

Я молчал, перебирая его слова. Вместе на Киев? Это то, что мне нужно. Полторы тысячи венгров — это сила, которая может значительно усилить меня. Но венгры — не друзья, это наемники, а наемники любят золото. Я бросил взгляд на Добрыню — он молчал. Ратибор смотрел на Такшоня, как на зверя в клетке, — спокойно, но с расчетом.

— Вместе — это как? — спросил я, скрестив руки на груди. — Ты мне мечи даешь, а я что?

Такшонь откинулся назад, потянулся к котлу и зачерпнул деревянной ложкой что-то густое, пахнущее мясом и специями. Он отпил, вытер бороду рукавом и только тогда ответил:

— Мечи мои, да. Тысяча воинов, копья, луки, сабли. И полутысяча всадников. Идем с тобой на Киев, бьем твоих врагов. Но золото твое. И добыча — пополам.

Я кивнул, прикидывая. Золото у меня есть. Добычу делить — не жалко, если Киев взять удастся. Но что-то в его голосе, в этой ухмылке, меня цепляло. Слишком легко он согласился. Или это я слишком подозрительный стал?

— И еще одно, — добавил я, — венгры мои в города твои не входят. Стены бьем, ворота открываем, а дальше я сам.

— Лады, — быстро согласился венгр.

— До зимы пойдешь? — спросил я, глядя ему в глаза. — Или как?

Он снова засмеялся, хлопнув себя по колену.

— До зимы, князь. Зима придет — домой пойдем. У нас свои земли, свои дела. Но до того — мечи твои. Слово даю.

Слово венгра. Я хмыкнул про себя. Слово — это ветер, а ветер переменчив. Но выбора у меня не было. Восемь сотен против Киева — мало. А полторы тысячи венгров сверху — это уже почти две с половиной тысячи. Я наклонился ближе к очагу, чувствуя жар на лице.

— Хорошо, — сказал я. — Идем вместе. Золото дам, добычу поделим. Но если предашь — голову сниму, Такшонь. Сам.

Он кивнул, ухмылка не исчезла, но глаза сузились.

— Договорились, князь. Завтра выступаем?

— Через два дня, — ответил я, поднимаясь и поворачивая к выходу. — Готовь своих.

Я вышел из шатра, Добрыня и Ратибор за мной. Снаружи венгры провожали нас взглядами. Я шел обратно к воротам, чувствуя, как гудит голова. Союз с Такшонем — это риск.

— Княже, — начал Добрыня, понизив голос, когда мы отошли от лагеря. — Ты ему веришь? Смотрит он, как купец на базаре, что тебя обвесить хочет. А эти его усачи — грабители, не воины. Предать могут.

— Не верю, — ответил я, не сбавляя шагу. — Но мне не вера нужна, а мечи. Тысяча копий и пять сотен всадников — это сила, Добрыня. С нашими восемью сотнями Киев не взять, сам знаешь.

Он хмыкнул, но спорить не стал. Ратибор молчал, только кивнул чуть заметно, будто соглашаясь. Я бросил взгляд назад — шатер Такшоня все еще виднелся, дым вился над ним, как змея. Венгры не походили на друзей, но и врагами пока не были. Наемники. А с наемниками я работать умел — главное, держать их в узде и платить вовремя. Мы дошли до ворот и Алеша, увидев нас, махнул рукой с башни. Ворота заскрипели, открываясь, дружинники расступились, пропуская меня внутрь. Ярополк ждал у стены, скрестив руки, его светлая борода топорщилась от ветра.

— Ну что? — спросил он. — Кто это был?

— Венгры, — ответил я, останавливаясь. — Такшонь, их князь. Хочет идти с нами на Киев.

Ярополк прищурился, Илья рядом прогудел что-то невнятное.

— И ты согласился? — продолжал Ярополк, с тревогой. — Чужаки, Антон. Они не за Русь, они за золото. А если Сфендослав их перекупит?

— Не перекупит, — буркнул я. — Золота у меня хватит. А мечи их мне нужны. Ты сам говорил — восемь сотен против Киева не вытянут. Теперь будет намного больше. Это уже войско.

Он сжал губы, но кивнул. Видно было, что ему не по душе, но спорить не стал — понимал, что я прав. Я махнул Добрыне и Ратибору, чтобы шли за мной, и двинулся к терему. Надо было думать, как это все провернуть. Венгры — сила, но сила дикая, необузданная. А мне нужен порядок, чтобы Киев взять, а не просто кровью залить поле перед ним.

В тереме было тепло, пахло хлебом — Милава хлопотала у очага. Я скинул плащ, бросил его на лавку и сел у стола. Добрыня плюхнулся рядом, Ратибор встал у стены, скрестив руки.

— Золота у тебя много, княже, — сказал Добрыня, потирая бороду. — Но они жадные. Добычу пополам — это половина Киева, если возьмем. Не жирно ли им?

— Не жирно, если Киев наш будет, — ответил я. — Главное — договориться четко. Я их до стен доведу, а дальше — сами. Но обманут — пожалеют.

Ратибор наконец подал голос:

— Договор нужен. Не слово, а знак. Венгры уважают клятвы на крови. Дай им такое — крепче держаться будут.

Я кивнул, задумавшись. Клятва на крови — это дело серьезное. У нас такое тоже бывало, но редко. Если Такшонь согласится, то это уже не просто слова на ветер. Я откинулся на спинку лавки, глядя в потолок.

— Ладно, — сказал я. — Завтра с утра иду к нему снова. Договор скрепим. Но вы с Алешей и Веславой готовьте дружину. Нужно много самострелов.

Дверь скрипнула и вошла Милава. Волосы растрепаны, руки в муке, глаза строгие. Она посмотрела на меня, потом на Добрыню с Ратибором, пробурчала:

— Искра вон под замком лежит, а ты новых змей в дом тащишь…

Я ухмыльнулся, не сдержавшись. Ее забота была понятна, но иногда она перегибала.

— Не в дом, Милава, — ответил я. — До стен только.

Она фыркнула, но промолчала, шагнув к очагу.

— Княже, — вбежал рыжебородый дружинник, — там это… очнулась сталбыть… Искра.

Я стоял у входа в комнату Искры. День клонился к вечеру, солнце лениво цеплялось за горизонт, бросая длинные золотые полосы на землю, но сюда, свет почти не доходил. Я поправил плащ на плечах — не от холода, а от какого-то смутного чувства, что грызло меня с утра.

Искра. Дочь Огнеяра. Заманила меня в ловушку, а потом оказалась в лапах варягов. Что она знает?

Дружинник — рыжий парень с веснушками, который топтался у двери, — шагнул в сторону, пропуская меня. Его звали, кажется, Вторяк, или как-то так, я не запомнил, слишком их много стало в последние дни. Он кашлянул в кулак, кивнул на тяжелую дубовую дверь, перетянутую железными полосами, и пробубнил:

— Там она, княже. Сидит себе, как каменная. Ни слова не сказала.

Я хмыкнул, глядя на него. Лицо у него было простое, честное, но в глазах мелькала тревога. Боится он ее, что ли? Или просто не знает, как с бабой в цепях обходиться? Я махнул рукой, открывай. Дверь скрипнула и медленно отворилась.

Я шагнул внутрь. А в дальнем углу, у стены, сидела Искра. Спина прямая, как у девки, что гордо вышагивает на торгу, но плечи ссутуленные, будто тяжесть какая на них легла. Волосы, что раньше вились прядями, теперь спутались, падали на лицо грязными космами. Я остановился в паре шагов от нее, скрестив руки на груди, и молчал, давая ей самой начать. Но она даже головы не подняла. Просто сидела, уставившись в пол, будто там, в трещинах, было что-то интереснее.

— Ну, — сказал я наконец, когда тишина начала давить на уши. — Долго молчать будешь, Искра? Или язык тебе варяги отрезали, пока тащили?

Она не шевельнулась. Только пальцы ее, лежащие на коленях, чуть дрогнули — еле заметно, но я уловил. Жива, значит. И слышит. Я шагнул ближе, присел на корточки, чтобы заглянуть ей в лицо. Глаза были опущены, ресницы длинные, темные, как уголь, бросали тень на щеки. Лицо бледное, почти белое, только под глазами темные круги, словно ночь сама в них поселилась. Красивая она была, даже так, в грязи и цепях, — не отнять. Но сейчас эта красота казалась мне холодной, как лед на реке в зиму. Я ждал, что она хоть что-то скажет, хоть слово выдавит, но губы оставались сжатыми, будто зашитыми.

— Сфендослав, — бросил я, решив зайти с другой стороны. — Ты с ним была заодно. Что он задумал? Куда сбежал после того, как мы ему ладьи пожгли? Говори, Искра, мне надо это знать.

Тишина. Она только чуть повернула голову — не ко мне, а в сторону, к стене. Я стиснул зубы, раздражение поднимается откуда-то из груди, горячей волной заливает шею. Хотелось схватить ее за плечи, встряхнуть, выбить хоть слово. Не потому, что жалко ее было, а потому, что понимал: силой тут ничего не взять. Она не из тех, кого сломать можно криком или кулаком. Огнеярова дочь, как-никак. Упрямая, как ее отец, что до последнего плел свои интриги против меня.

— Печенеги, — продолжил я, выпрямляясь и отходя на шаг. — Лагерь их пустой остался. Это твоя работа? Или Сфендослава? Ты с ними была заодно, когда меня в ловушку тянула? Молчишь, значит, да? Ну, молчи. Только учти: молчать можно до поры. А потом оно само вылезет, когда поздно будет.

Она снова не ответила. Даже не моргнула. Просто сидела, как каменная, будто меня тут и не было. Я смотрел на нее сверху вниз, на эту неподвижную фигуру в углу, и вдруг понял, что злюсь не только на нее. Злюсь на себя. Зачем я вообще сюда пришел? Думал, она расколется, как орех под молотом? Или надеялся, что в глазах ее увижу хоть что-то — вину, страх, ненависть? А тут пустота. Как в колодце, из которого воду вычерпали до дна.

— Ладно. Сиди тут, раз тебе так нравится. Только не думай, что я тебя забуду. Ты мне еще пригодишься, Искра. Живая или мертвая — мне без разницы, но пригодишься.

Я шагнул к двери, а на пороге обернулся, думая, что она наконец-то решится что-то сказать, но нет. Она просто подтянула колени к груди, обхватила их руками и уткнулась лицом в них, спрятав глаза. Словно отгородилась от меня этой позой, как стеной. Я пожал плечами. Не хочет говорить — ее беда. У меня дел хватает и без ее упрямства.

Вторяк у входа выпрямился, увидев меня, и вопросительно кивнул — мол, что дальше? Я махнул рукой, показывая, чтоб закрывал дверь.

— Стереги ее, — буркнул я, проходя мимо. — Еды дай, воды. Но глаз не спускай. И если заговорит — сразу ко мне.

Он кивнул, защелкнул засов. Я направился обратно.

Возвращается тепло от очага, который трещал в горнице. Милава мелькнула где-то у стола, гремя горшками, но я не стал ее окликать. Голова гудела и мысли путались. Искра молчит. Сфендослав сбежал. Печенеги пропали. А теперь еще эти венгры. Слишком много всего.

Я вышел на крыльцо терема, вдохнул холодный вечерний воздух. Небо уже темнело, звезды проступали сквозь облака. Внизу, у стен, горели костры дружины, слышались голоса — кто-то точил топор, кто-то пел что-то тоскливое, про реку да девку, что ждет у воды. Я оперся о перила, глядя на этот маленький мир, который я сколотил своими руками. Переяславец держится, но надолго ли? Искра знает больше, чем показывает, я это чую. Но как ее разговорить, если она даже смотреть на меня не хочет? Ладно. Пусть сидит.

Я спустился с крыльца терема, и холодный ветер тут же ударил в лицо. Площадь встретила меня гулом шагов и скрипом телег. Дружинники таскали мешки с зерном, что привезли днем из Совиного, Степа орал на кого-то, требуя быстрее шевелиться, а у старого дуба, который рос у входа в княжий сад, маячил Добрыня. Его борода топорщилась на ветру, глаза щурились, пока он следил за суетой. Я направился к нему. Вид у него был усталый.

— Княже, — прогудел он, когда я подошел. — С обозом управились. К походу готовы, да только ненадолго.

Я кивнул, глядя мимо него на дружинников, которые складывали мешки у стены. Восемь сотен человек — мои да Ярополка — это сила, но без припасов и оружия она растает, как снег под солнцем. А теперь еще венгры с их Такшонем. Полторы тысячи воинов не пойдут со мной за просто так. Им нужно золото, и нужно сейчас, чтобы задаток скрепил наш шаткий союз.

Увидев Степу, я позвал его.

— Мне нужен гонец. Надежный. Такшоню отправим, пригласить надо его на небольшой пир завтра вечером.

Степка кивнул, но в глазах его мелькнуло то ли сомнение, то ли тревога.

Золото завтра уйдет к Такшоню. Теперь его ход. Даст клятву — будем бить Киев вместе. Нет — придумаю, как его прижать. Но без венгров мне не обойтись, это я понимал ясно, как день.

— Княже, — раздался голос Степы за спиной. Я обернулся. — Припасы уложили. Завтра кузнецов созову, пусть самострелы клепают. Но снарядов для катапульт нет. Не успеем за два дня.

— Думай, Степа, — бросил я, шагая к нему. — Пусть готовят днем и ночью. Нам до Киева долго идти. Отправишь нам обозом.

Он кивнул и ушел. Я посмотрел ему вслед, потом перевел взгляд на терем. Свет из окон падал на землю мягкими желтыми пятнами, внутри гудели голоса — Милава, поди, опять хлопотала, ругая всех, кто под руку попадется. Я усмехнулся про себя. Надо было зайти, поесть, отдохнуть, но ноги сами понесли меня к старому дубу. Я остановился под ним, положил руку на шершавый ствол, чувствуя, как дерево отдает тепло, что накопило за день. Мысли крутились в голове, как осенние листья на ветру.

Ладно. Гонец ушел, дело сделано. Теперь ждать завтра Такшоня в гости, а там дам задаток и уговорю дать клятву. Я оттолкнулся от дуба, бросил последний взгляд на темные стены Переяславца и пошел к терему.

Перед глазами высветилось уведомление:

Я замер, сидя на лавке у очага.

— Это «Проекты», мой князь, — сказала она, чуть наклонив голову, и ее улыбка стала шире, будто она знала, что я сейчас полезу туда, как мальчишка в сундук с отцовскими сокровищами. — Взгляни, если любопытно.

Любопытно? Да я чуть не подпрыгнул от нетерпения. Мысленно ткнул в эту новую вкладку, и передо мной в золотистой дымке развернулся список. Но это был не просто список, с какими-то скучными цифрами или названиями навыков. Названия горели перед глазами.

Первое, что я увидел, — «Монетный двор Всея Руси». Я мысленно щелкнул по нему и Вежа тут же начала рассказывать:

— Постройка монетного двора в одном из твоих владений. Позволит чеканить собственные золотые и серебряные монеты, заменяя старые гривны. Полупромышленное производство. Укрепит торговлю, поднимет авторитет среди купцов и соседних князей. Требуется: 50 000 рабочих рук, 200 возов камня, 150 возов дерева, 30 пудов железа, 5000 гривен. Время: 12 месяцев. Награда: 800 000 очков влияния, +25 % к доходу от торговли, бонус к авторитету среди союзников +20 %.

Я присвистнул про себя. Пятьдесят тысяч рабочих рук? Это ж сколько народу надо собрать! У меня в Переяславце, Березовке и Совином вместе едва ли три тысячи наберется, да и то это только те, кто может держать топор или лопату. А год? Да за это время меня трижды успеют осадить, разорить и в землю закопать, если я не буду следить за дружиной и стенами. Но все равно, мысль о собственных монетах грела душу. Сейчас-то я больше баловался, «лепил» прообраз денежной политики. Я представил, как купцы будут взвешивать их в руках, как они разойдутся по всей Руси, от Киева до Новгорода, и каждый будет знать, что это дело рук Антона, князя Переяславца. Это было бы не просто богатство — это была бы власть, какую не отнять ни мечом, ни огнем.

Я мотнул головой, отгоняя эти мечты, и полез дальше. Следующий проект назывался «Идол Перуна Громовержца». Перед глазами будто выросла картина: огромный деревянный истукан, выше любого терема, с бородой из резных завитков, с молотом в руке, сверкающим на солнце, как настоящая молния.

Вежа снова заговорила:

— Возведение гигантского идола Перуна в центре твоих владений. Символ силы и единства славянского народа. Способствует сплочению людей, увеличивает приток переселенцев, укрепляет веру. Требуется: 30 000 рабочих рук, 300 возов дерева, 50 пудов бронзы, 10 пудов серебра, 3000 гривен. Время: 8 месяцев. Награда: 600 000 очков влияния, +30 % к притоку населения, бонус к верности дружины +15 %.

Я представил это. Идол Перуна, возвышающийся над Березовкой или Переяславцем, с глазами, смотрящими на всех, кто идет мимо. Люди будут стекаться к нему — кто молиться, кто просто поглазеть, а кто и вовсе остаться жить под его тенью. Время постройки меньше, чем для монетного двора, но все равно много. А где я возьму 300 возов дерева? Леса вокруг Переяславца есть, но рубить их без остановки — не лучшая затея.

Я пролистал дальше. Еще один проект — «Каменная Крепость Велеса». Тут уже пахло чем-то совсем древним, почти забытым. Вежа описала:

— Строительство неприступной крепости в честь Велеса, покровителя торговли и путников. Защищает владения от врагов, привлекает купцов и странников. Требуется: 70 000 рабочих рук, 500 возов камня, 200 возов дерева, 50 пудов железа, 8000 гривен. Время: полтора года. Награда: 1 000 000 очков влияния, +20 % к защите владений, +15 % к доходу от торговли, бонус к верности населения +10 %.

Миллион. Это умопомрачительная цифра. Я представил эту крепость — стены из серого камня, башни, уходящие в небо, ворота, которые не пробить никаким тараном. Купцы будут виться вокруг нее, как пчелы у меда, привозя ткани, меха, оружие. А враги — Сфендослав, печенеги или кто там еще вылезет из лесов — разобьют себе лбы о ее стены. Но полтора года? Семьдесят тысяч человек? Это же целая армия, которой у меня нет и в помине. Я даже засмеялся вслух и Милава, услышав, бросила на меня быстрый взгляд.

Я откинулся на спинку лавки, глядя в потолок. Эти проекты были как сказки, что рассказывают старики у костра: красиво, заманчиво, но попробуй дотянись. Каждый из них мог бы перевернуть все — сделать меня тем, чье имя будут помнить века. Монетный двор дал бы мне золото и власть над торгом. Идол Перуна — людей и их веру. Крепость Велеса — силу и безопасность. Но как это сделать, когда у меня под рукой только Переяславец, Березовка да Совиное, да и те едва держатся? Я закрыл глаза снова, вызывая ее.

— Вежа, — сказал я мысленно, — это все, конечно, здорово, но откуда мне взять столько народу и добра? У меня дружина еле-еле стены держит, а ты мне про идолы да крепости.

Она появилась передо мной. Ее глаза сверкнули, будто она ждала этого вопроса.

— Мой князь, — ответила она с легкой насмешкой, — великие дела требуют великих усилий. Ты уже начал путь — Березовка растет, Переяславец крепнет. Люди придут, если ты дашь им цель. А ресурсы… их можно найти, если знать, где искать.

— Где искать? — буркнул я. — Ну-ка, покажи мне мои владения еще раз.

Передо мной снова развернулся интерфейс. Вкладка «Владения» засветилась, и я начал листать. Я прошелся взглядом по количеству населения во владениях. Это что, все, что у меня есть? Неужели их так мало?

— Вежа, почему так мало людей? Я же вижу, что в Переяславце народу больше, чем три тысячи. А Березовка? Там село разрослось, дома новые стоят, народ с окрестностей тянется. Что за ерунда?

Она появилась снова, и на этот раз ее улыбка была спокойной, почти снисходительной.

— Мой князь, — улыбнулась девушка. — Система считает только рабочие руки. Тех, кто может держать топор или лопату. Дети, старики, больные, немощные — они не входят в счет. Это не значит, что их нет. В Переяславце, к примеру, с семьями и всеми прочими народу куда больше — тысяч десять. Но рабочих рук — только три тысячи двести. То же с Березовкой и Совином.

Я задумался, переваривая это. Десять тысяч? Это ж в три-четыре раза больше, чем я думал! Но рабочих рук все равно мало. Я вспомнил, как в Березовке дети бегали у колодца, как старики сидели у изб, греясь на солнце. Вежа их не считает. Это было логично, но все равно раздражало. Мне нужны были люди, которые могут работать, строить, воевать.

— Ладно, — буркнул я. — Но все равно мало. Переяславец — город, а три тысячи рабочих рук — это что, все? А Березовка? Там же народу прибавилось. И Совиное тоже растет.

Она чуть наклонилась ко мне. Ее глаза сверкнули.

— Ты прав, Антон, — сказала она. — Березовка и Совиное выросли. Березовка уже не просто село — это столица твоего княжества, хоть ты и сидишь сейчас в Переяславце. Там народу хватает, и он тянется туда, потому что ты дал им воду, стены, защиту. Совиное тоже на пути к городу — четыреста рабочих рук, а с семьями все восемьсот, если не тысяча. Но это только начало. Ты можешь больше.

— Что значит больше? — переспросил я. — У меня и так дел по горло. Венгры, Сфендослав, печенеги… Где мне еще людей брать?

Она выпрямилась, и ее улыбка стала шире, почти торжественной.

— Ты еще не все видел, мой князь, — сказала она. — Посмотри внимательнее. Переяславец — не один. Вокруг него есть деревни, много деревень. Они пока не твои, но могут стать твоими.

Я нахмурился. Какие деревни?

— Какие деревни? Говори яснее, Вежа.

Она кивнула, и передо мной в золотистой дымке появились новые строки. Я читал, и с каждым словом глаза мои округлялись все больше:

— Окрестности Переяславца: 30 деревень. Общее население рабочих рук — 15 000 человек. Зерно — 50 возов, мясо — 20 мешков, дерево — 100 возов. Состояние: независимы. Старосты назначены князем Хаконом.

Я чуть не поперхнулся воздухом. Пятнадцать тысяч? Это ж целая армия! И это только рабочие руки — значит, с семьями там все сорок тысяч, если не больше. Я представил эти деревни — избы, поля, леса, людей, что пашут землю, рубят дрова, гонят скот. И все это рядом, под боком, а я даже не знал, что они не мои. Хакон назначил туда старост, а я думал, что после его смерти они автоматически стали моими. Но нет, в системе они — ничейные. Ничейные!

Я открыл глаза. Терем был все так же тих, огонь догорал. Пятнадцать тысяч рабочих рук. Это ж сколько всего можно сделать! Не идолы, не крепости — пока нет, — но стены укрепить, дружину увеличить, припасы собрать. Да с таким народом я бы Такшоня не просто уговорил, а заставил бы клятву дать на коленях.

Я снова закрыл глаза.

— Вежа, почему они не мои? Хакон мертв, Игорь мертв, кто их держит? Они что, сами по себе живут?

— Они живут, как жили, — ответила она спокойно. — Старосты Хакона еще правят там. Они собирают дань, держат порядок, но никому не присягают. После смерти Хакона никто не пришел их взять. В системе они ничейные, потому что ты не объявил их своими. Но ты можешь это изменить.

Глупость какая-то.

Я открыл глаза, встал и прошел к двери терема. Ночь за порогом была холодной, звезды проступали сквозь облака, а внизу горели костры дружины. Я вдохнул воздух, чувствуя, как он щиплет ноздри, и понял, что спать не буду.

Но для этого нужен был кто-то, кто разберется с этим делом. И я знал, кто. Вон сидит на крыльце милуется с Милавой.

— Степа! — крикнул я.

Степа вынырнул из темноты, глаза щурились, пока он шел ко мне.

— Княже, — прогудел он, — ты чего такой резвый? Ночь же, все спят. Или венгры уже под стенами?

— Не венгры, Степа, деревни. Тридцать деревень вокруг Переяславца. Пятнадцать тысяч человек, рабочих рук. И они ничейные. Понимаешь?

Он нахмурился, морщины на лбу собрались в глубокие складки. Видимо он пытается уложить это в голове, но пока не выходит. Я махнул рукой, показывая куда-то в темноту, где за стенами прятались леса и холмы.

— Хакон их держал, — продолжил я, шагая к старому дубу у княжьего сада. Степа поплелся за мной. — Старосты там его люди были. Но Хакон мертв, Игорь мертв, а деревни эти — ничейные. А должны быть. Понимаешь?

Степа остановился, упер руки в бока и посмотрел на меня так, будто я ему загадку задал, а он ответа не знает.

— Погоди, княже, — сказал он медленно. — Ты про какие деревни? Те, что за рекой? Или те, что к Совиному ближе? Я ж там бывал, там народ простой, дани никому не платят с тех пор, как Хакона зарубили. Думаешь, они просто так к тебе прибегут?

— Не прибегут, — буркнул я, прислоняясь к дубу. — Потому и зову тебя. Надо их взять. Старосты там, может, и остались, но присяги мне не давали. А я хочу, чтобы давали. Завтра с Такшонем говорить буду, а ты с утра начнешь. Поедешь, посмотришь, кто там правит, и скажешь, что теперь они под Переяславцем. Подо мной.

Степан почесал бороду, глядя куда-то в сторону.

— Ладно, княже, — сказал он наконец. — Поеду. Только людей мне дай, десяток хотя бы. И телегу с зерном, чтоб показать, что мы не с пустыми руками. А то старосты эти, знаешь, упрямые бывают. Без подарка не поверят.

— Будет тебе десяток, — кивнул я. — даже два десятка, наверное. И зерно дам. Два воза. Но смотри, Степа, чтоб без драки. Говори с ними, но без крови. Если что, обещай защиту от печенегов. Они после Кури пуганые, поверят. Начни с западной стороны, на востоке могут и печенеги буйствовать.

Он хмыкнул, кивнул и пошел обратно к Милаве. Я смотрел ему вслед.

Деревни — это не просто люди, это земля, леса, зерно, скот. С ними я смогу не только Переяславец держать, но и дальше идти. Но для этого надо понять, что у меня уже есть. Я вернулся в терем. Очаг догорал и в горнице было тихо, только сова за стеной все ныла.

Я сел и снова закрыл глаза.

— Вежа, — сказал я мысленно. — Сколько у меня всего людей, если считать эти деревни?

— Если взять деревни, у тебя будет восемнадцать тысяч рабочих рук, Антон. А с семьями — около пятидесяти тысяч человек.

Пятьдесят тысяч.

Я открыл глаза, глядя на угли в очаге, и понял, что дал Степану задание не зря. Завтра он поедет по деревням, а я поговорю с Такшонем.

Я прошел к окну, выглянул наружу. Ночь обнимала Переяславец холодом, звезды проступали сквозь облака, а внизу горели костры дружины.

Но все равно внутри что-то грызло, какая-то смутная тревога. А вдруг старосты упрутся? Вдруг решат, что без Хакона им лучше самим по себе?

Я уже собирался лечь спать, когда услышал быстрые шаги за дверью. Обернулся — и увидел Вторяка, того рыжего дружинника с веснушками, что стерег Искру. Он забежал ко мне, запыхавшись, а лицо было красным, будто он полчаса гнался за кем-то. Я нахмурился.

— Княже! — выдохнул он, останавливаясь в двух шагах от меня. — Искра… Она говорить хочет. С тобой. Прямо сейчас.

Я задумался, глядя на него. Вторяк стоял, уперев руки в колени, и тяжело дышал, а в глазах его мелькала тревога. Это было неожиданно.

— Что сказала? — спросил я. — Точно со мной?

— Точно, княже, — кивнул Вторяк, выпрямляясь. — Я ей еду принес, как ты велел, воды дал. Она сидела, как всегда, молча. А потом вдруг голову подняла и говорит: «Зови князя. Мне с ним говорить надо». Я аж ложку уронил. Думал, померещилось. Но она повторила, тихо так. Я и побежал.

Любопытно. Искра. Дочь Огнеяра. Заманила меня в ловушку, потом попала к варягам, а теперь сидит и молчит, как рыба. Что она знает? Про Сфендослава? Про печенегов? Или про что-то еще, о чем я даже не догадываюсь? Я махнул рукой, показывая Вторяку идти за мной.

— Веди, — буркнул я, шагая к терему. — Посмотрим, что она хочет.

Он кивнул и потрусил впереди. Я шел за ним. Ночь была холодной, но мне стало жарко. Искра молчала слишком долго и теперь, когда она заговорила, это могло значить что угодно. Может, она расколется, расскажет, куда сбежал Сфендослав, или что печенеги задумали. А может, это ловушка, как тогда, когда она заманила меня к рощу. Она была не из тех, кого легко сломать. Огнеярова дочь.

Мы подошли к комнате пленницы.

— Там она, княже, — пробубнил он. — Сидит, ждет.

Я посмотрел на него. Лицо у него было простое, честное. При этом — настороженное. Боится он ее, что ли? Или просто не знает, как с ней быть? Я махнул рукой, открывай. Дверь скрипнула, медленно отворилась, и я шагнул внутрь.

Искра сидела в углу, как тогда, когда я приходил в прошлый раз. Спина прямая, плечи ссутуленные, волосы грязными космами падали на лицо. Но теперь она не смотрела в пол. Ее темные глаза были подняты и смотрели прямо. Я остановился в паре шагов от нее, скрестив руки на груди, и молчал.

Тишина повисла между нами. Но я чувствовал — она заговорит. И что-то подсказывало мне, что это будет не просто разговор.

Девушка сидела, сжимая кулачки. Ее плечи были напряжены, будто она пыталась собрать всю свою волю в кулак, чтобы начать этот разговор. В воздухе витало напряжение.

— Ну? — раздался мой голос, прерывая тягостное молчание. — Звала меня, Искра? Говори.

Она чуть шевельнулась, словно ее вырвали из глубоких раздумий. Ее губы дрогнули, будто она подбирала слова, которые давно крутились у нее в голове, но никак не могли вырваться наружу. Наконец, она заговорила, и ее голос звучал хрипло, словно она долго молчала или плакала.

— Князь, — произнесла она. — Мне есть что сказать. Но сначала поклянись, что выслушаешь до конца.

Я нахмурился. Поклянись? Это было странно. Клятвы — дело серьезное, тем более в этом времени. А я не привык давать клятвы просто так. Но что-то в ее глазах, в ее дрожащем голосе заставило меня согласиться. Я кивнул, стараясь сохранить спокойствие.

— Говори, — буркнул я. — Выслушаю.

Она выдохнула. Ее дыхание было неровным, а глаза блестели. Казалось, она готовилась к этому моменту слишком долго. А теперь, когда настало время, ей было трудно начать.

— Я виновата перед тобой, князь, — сказала она. — И хочу просить прощения. Все, что я сделала… Это было не для того, чтобы тебя погубить. Я хотела спасти тебя от всего этого.

Я чуть не поперхнулся от удивления, но сдержался, только бровь приподнял. Спасти меня? Это она про ту ловушку у рощи, что ли? Или про что-то еще? Я молчал, давая ей говорить дальше.

— Когда ты стоял в Переяславце, окруженный со всех сторон, — продолжала она, — печенеги, киевляне, варяги… Я видела, что выхода нет. Ты был как зверь в капкане, княже. И я думала, что если ты падешь, то и Переяславец падет, и народ. Я не могла этого допустить.

Она замолчала, будто проверяя, слушаю ли я. Я кивнул, почти незаметно, чтобы она продолжала.

— Люди Сфендослава пришли ко мне, — сказала она чуть тише, будто боялась, что стены услышат. — Он сказал, что если я помогу ему, он оставит тебя в живых. Пощадит Переяславец, не тронет народ. Он обещал, что ты уйдешь в Березовку, будешь жить там тихо, а он заберет себе все остальное. Я поверила ему, князь. Думала, что это единственный способ вытащить тебя из того тупика.

Сфендослав, значит, через Искру пытался меня сломать? И она поверила ему?

— Я заманила тебя в ту рощу. Думала, что там все закончится быстро. Что Сфендослав возьмет тебя, но не убьет. Что ты сдашься, и он сдержит слово. Но ты… Ты не сдался, князь. Ты всех победил. Киевлян, варягов, печенегов — всех. Ты вырвался из того капкана сам, без моей помощи. И я поняла, что все, что я сделала, было зря.

Она замолчала, опустив голову. Ее волосы упали на лицо, закрывая глаза, ее плечи задрожали.

Искра хотела меня спасти?

Если бы не Ратибор с Веславой, я бы там и остался. А она говорит, что спасала меня?

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но слов не нашел. Что тут скажешь? «Спасибо, что хотела сдать меня Сфендославу»? Или «Ты дура, Искра, если думала, что он сдержит слово»? Я молчал, глядя на нее сверху вниз.

Она ведь вправду верила, что делает это ради меня.

— Я виновата, — прошептала она наконец, поднимая голову. Ее глаза были мокрыми, но она не отводила взгляд. — Прости меня, князь. Я не хотела твоей смерти. Никогда.

Я смотрел на нее и не знал, что сказать. В груди было пусто, как после долгого боя, когда сил уже нет ни на что — ни на гнев, ни на жалость. Она сидела передо мной, маленькая, сгорбленная, с этими мокрыми глазами, и выглядела не как дочь Огнеяра, а как девчонка, что натворила бед и теперь не знает, как их разгрести.

— Прости, — повторила она.

— Ты закончила? — Она вздрогнула, но кивнула. — Хорошо. Я выслушал.

Я повернулся к двери. Надо было уйти, пока я не сказал что-то, о чем потом пожалею. Вторяк шагнул в сторону, пропуская меня, и я уже взялся за ручку, когда ее голос снова догнал меня.

— Антон! — крикнула она, и в этом выкрике было столько отчаяния, что я замер. — Прости меня, пожалуйста!

Я не обернулся. Просто стоял, глядя на деревянную дверь, и молчал. Что-то внутри шевельнулось — жалость, может быть, или просто усталость.

— Искра! Если ты хочешь блага, то посиди здесь немного. Целее будут все.

Девушка обиженно надула губки.

— Вторяк, — сказал я тихо. — Стереги ее. И не выпускай.

Он кивнул, пробормотав что-то вроде «Да, княже» и я шагнул за порог. Дверь за мной закрылась с глухим стуком.

Пусть сидит и проникнется тем, что натворила. Жалко ее конечно, глупая девчонка, которой не удалось обуздать свою гиперактивность. Пусть действительно посидит под присмотром, пока я не пойду походом на Киев.

Пора заниматься делами, которые не ждут.

Я вышел на крыльцо терема. Ночь была холодной, звезды проступали сквозь облака. Я вдохнул холодный воздух, чувствуя, как он щиплет горло. Да уж, спать сегодня я не буду. Слишком много всего в голове.

Я стоял на крыльце терема, глядя в темноту. Холодный ветер гулял по двору, трепал полы моего плаща, но я его почти не чувствовал.

Дверь за спиной скрипнула, и я услышал тяжелые шаги Вторяка. Он вышел, потирая руки от холода, и остановился в двух шагах от меня. Его рыжая борода блестела от инея, а веснушки на лице казались темными пятнами в тусклом свете факелов. Он кашлянул, будто хотел что-то сказать, но я его опередил.

Весна вроде, а по ночам холодно.

— Все слышал? — устало спросил я, не оборачиваясь.

— Слышал, княже, — буркнул он, переминаясь с ноги на ногу. — Она там… плачет теперь. Тихо так, но плачет. Что с ней делать-то?

Я повернулся к нему, прищурившись. Вторяк смотрел на меня с какой-то растерянностью, как будто я ему загадку задал, а он ответа не знает. Хороший парень, честный, но с пленницами вроде Искры ему явно не по себе. Я махнул рукой, показывая, что думать тут нечего.

— Стереги, как я и сказал, — бросил я. — И не выпускай. Пусть плачет, если хочет. Главное, что никому не навредит.

Он кивнул и поплелся обратно к двери. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся в тереме, и снова повернулся к ночи.

Я вдруг вспомнил, как в Березовке, еще в самом начале, стоял у частокола и смотрел на такую же ночь. Тогда все было проще — разбойники, колодец, первые шаги с Вежей. А теперь? Теперь я князь, а вокруг — враги. Смешно, если бы не было так тошно.

Я спустился с крыльца. Хотелось пройтись, проветрить голову.

Не выходит из головы эта девчонка. О чем она думала, когда вела меня к Сфендославу? Что он меня в обнимку встретит и в Березовку с почетом отправит? Я фыркнул.

Я дошел до старого дуба у княжьего сада. Прислонился к стволу.

Я открыл глаза и посмотрел на небо. Звезды проступали сквозь облака, им было все равно, что творится тут, внизу. Искра права в одном — я победил. Разбил киевлян, отбил варягов, пленил Ярополка, прогнал Сфендослава. И даже печенеги убрались, поджав хвосты. Но ее слова все равно жгли. Она думала, что я не справлюсь. Что без нее, без ее сделки с Сфендославом, я бы сгинул. А я справился.

Я мотнул головой, отгоняя эти мысли. Хватит.

«Вежа», — позвал я мысленно, закрыв глаза. Она появилась почти сразу, золотистая, с этой своей легкой насмешкой в улыбке. — «Что скажешь про Искру? Или очки влияния опять потребуешь?»

«Мой князь, она говорит правду. Хотела спасти тебя. Но ты и сам это знаешь. Вопрос в том, что ты с этим сделаешь».

«Ничего», — буркнул я. — «Пусть сидит». Главное, что не полезет не в свое дело и будет держаться подальше. Без нее я справляюсь лучше.'

«Как пожелаешь», — сказала она и исчезла, оставив меня одного с моими мыслями.

Вот так вот. Просто исчезла? А может я еще хотел поговорить. Или это она так показывает свое отношение к моему решению. Да нет, это же система, а не реальная девушка.

Я открыл глаза. Да, без Искры я справляюсь лучше. С ханом Курей справился, с Сфендославом тоже. И с Такшонем завтра разберусь. А ее «спасение» мне не нужно. Спать все равно не хотелось.

Такшонь должен явиться утром, и мне надо быть готовым — не только к переговорам, но и к тому, что венгры не из тех, кто легко клянется в верности. А еще эти деревни, что Степан обещал обойти. Пятнадцать тысяч рабочих рук — это сила, которую я не могу упустить. Но все это завтра.

Я вновь посмотрел на небо. Звезды все так же холодно блестели. Я все же заставил себя пойти в терем и лечь спать.

Утро пришло с первыми лучами солнца, пробившихся сквозь серые облака. Я умылся, оделся, успел даже перекусить. Уже через час я стоял у ворот Переяславца, глядя на дорогу, которая вела на запад. Дружина уже была на ногах, кто-то точил топоры, кто-то таскал воду из колодца. Степа уехал еще на рассвете, как я ему велел, с двумя десятками людей и двумя возами зерна. Я смотрел ему вслед, когда он выезжал, и думал, что если он вернется с хорошими вестями, то эти деревни станут моими. А если нет, ну, тогда придется брать их иначе.

Я поправил пояс, чувствуя тяжесть топора на боку, и оглянулся. Добрыня стоял рядом, щурясь на солнце. Ратибор возился с самострелами у стены, проверяя тетивы. Веслава сидела неподалеку, на бочке и что-то напевала себе под нос. Хорошая команда. Надежная. С ними я и Такшоня уговорю, и Сфендослава, если тот вернется, в землю зарою. Илья с Ярополком тоже здесь.

Где-то вдали послышался топот копыт и скрип телег. Я напрягся, вглядываясь в дорогу. Из-за холма показалась процессия — десятка три всадников, несколько телег, а впереди, на черном коне, ехал Такшонь. Я сразу узнал его по широким плечам и красному плащу с черной каймой. Венгры пришли.

Они подъехали ближе и я разглядел его свиту. Рядом с Такшонем ехал какой-то шаман — тощий, с вытатуированным лицом, где синие линии сплетались в узоры, похожие на змей. Бордаш, так его звали. В руках он держал посох с птичьими перьями, и глаза его блестели, как у ворона. По левую руку от Такшоня скакал воевода — Кеве, здоровяк с длинной косой, свисающей из-под шлема и шрамом через щеку, от уха до подбородка. Этот выглядел так, будто мог голыми руками быка завалить. Остальные — воины в кожаных доспехах, с копьями и щитами.

Такшонь остановил коня в десятке шагов от ворот и спрыгнул на землю. Он был высок, выше меня на полголовы, и в его движениях чувствовалась какая-то плавная сила, как у зверя перед прыжком. Он снял шлем, открыв лицо — скуластое, с короткой черной бородой и глубокими морщинами у глаз. Улыбнулся, показав зубы, и пошел ко мне, раскинув руки.

— Князь Антон! — прогудел он. — Вот и свиделись снова. Гостеприимный хозяин, как вижу, уже ворота открыл!

Это он подкалывает что ли?

Я шагнул навстречу. Добрыня остался позади, держа руку на топоре, но я махнул ему, чтобы не дергался. Такшонь пришел говорить, а не драться. Пока.

— Добро пожаловать, Такшонь, — сказал я. — Гостей мы всегда рады видеть. Особенно тех, кто слово держит.

Он засмеялся, хлопнув себя по бедру, и подошел ближе. Бордаш и Кеве спешились следом, но держались на расстоянии. Шаман что-то пробормотал, ткнув посохом в землю, а Кеве смотрел на мою дружину.

— Слово — это святое, князь, — сказал Такшонь, останавливаясь передо мной. — Я обещал прийти, и вот я здесь. А ты обещал союз. Так?

Я широким жестом пригласил пройти в город.

— Так, — кивнул я. — Но союз — это не просто слова. Это клятва. И я хочу, чтобы она была крепкой.

Мы шли по улицам Переяславца и венгр прищурился, глядя на меня. Его улыбка стала чуть шире.

— Клятва? — переспросил он. — Ну что ж, давай клянемся. Как у вас тут клянутся? Кровью? Огнем? Или перед вашими богами?

Я посмотрел на дуб у сада. Там, под его ветвями, мы с Добрыней когда-то обсуждали судьбу Переяславца. Хорошее место для клятвы. И старое, древнее.

— Пойдем к дубу, — сказал я. — Там и поклянемся. Кровью и медом. Чтобы боги слышали.

Такшонь кивнул, будто ждал этого, и махнул своей свите. Мы пошли к дубу — я впереди, он рядом, а за нами Бордаш, Кеве и Добрыня с парой дружинников. Солнце поднималось выше, освещая ствол и ветви. Я остановился у дерева и повернулся к Такшоню.

— Здесь, — сказал я. — Режем ладони, смешиваем кровь с медом, клянемся перед богами. Согласен?

Он посмотрел на дуб, потом на меня, и глаза его блеснули.

— Согласен, князь, — ответил он. — Давай клянемся.

Этот ритуал мне утром Добрыня рассказал. Местные считают, что такую клятву, в такой подаче, невозможно нарушить. А я что? Я не против. В чужой монастырь, как говориться, девок не водят.

Я вытащил маленький, но острый нож и протянул его Такшоню. Он взял, не колеблясь, и полоснул себе по ладони, не моргнув. Кровь потекла темной струйкой и он вернул мне нож. Я сделал то же — резанул ладонь, сжал кулак, чтобы кровь капала на землю. Добрыня принес чашу с медом, и мы смешали кровь с золотистой жижей, размешивая пальцами. Потом я поднял чашу и заговорил, глядя на дуб.

Не забыть бы слова. Благо, я все утро повторял их про себя.

— Велес, слышишь нас, — сказал я громко, чтобы все слышали. — Я, Антон, князь Переяславца и Березовки, клянусь Такшоню в союзе. Вместе идем на врагов, делим добычу, стоим плечом к плечу. Князь Такшонь не будет заходить в захваченные города дальше крепостных стен. Пусть будет так, пока кровь моя течет.

Такшонь кивнул и взял чашу у меня из рук.

— Я, Такшонь, сын Томаша, князь Галицкий, клянусь Антону, князю Переяславца и Березовки, — прогудел он. — Союз наш крепок, как этот дуб. Врагов бьем вместе, добычу делим честно. Клянусь не заходить в захваченные города дальше крепостных стен. Пусть Велес видит, а если солгу — пусть возьмет мою душу.

Мы выпили из чаши по глотку, мед с кровью обжигал горло. Бордаш что-то забормотал, стукнув посохом о землю. Клятва была дана. Я посмотрел на Такшоня, и он улыбнулся, протянув мне руку. Я пожал ее, чувствуя липкую кровь на его ладони, и понял, что теперь он мой союзник. По крайней мере, пока.

— Ну что, князь, — сказал он, хлопнув меня по плечу. — Пир устроишь в честь этого?

Я не ожидал, что Такшонь согласится так быстро. Может быть ему этот союз вдвойне выгоден? С этого ракурса я не рассматривал этот вопрос.

— Устрою, — кивнул я. — Готовьтесь.

Он засмеялся. Союз был скреплен. Теперь надо было держать ухо востро — венгры есть венгры. Но пока все шло как надо.

Такшонь и его свита устраиваются во дворе. Венгры расседлывали коней, тащили свои мешки со снедью, а их вождь уже о чем-то переговаривался с Кеве, своим воеводой. Клятва под дубом была дана, кровь смешана с медом, союз скреплен. Теперь Такшонь — мой союзник.

Я повернулся к Добрыне, который стоял рядом, щурясь на солнце и теребя бороду, будто в ней запутались все его мысли.

— Устроим пир, — сказал я, кивнув в сторону терема. — Пусть видят, что мы не жадные. А ты дружину собери — половину за стол, половину у стен. На всякий случай.

Добрыня кивнул и пошел раздавать приказы.

Ночь почти без сна, этот разговор с Искрой, утренние хлопоты с клятвой — все это вымотало меня.

К закату во дворе уже стояли столы, лавки скрипели под дружинниками, а женщины из города тащили горшки с жареным мясом и хлебом, от которого пахло так, что живот сводило. Я прошелся, глядя, как все готовится. Ратибор с Веславой сидели у одного из столов и тихо переговариваясь. Мне кажется эти двое спелись.

Алеша возился с бочкой меда, пробуя его на вкус и ухмыляясь, как мальчишка, который стащил пирог. Хорошая у меня команда. С такими и пир устроить не стыдно, и врагов встретить не страшно.

Солнце село и двор заполнился людьми. Венгры Такшоня смешались с моей дружиной, гремели рога, дым от костров поднимался к небу, а запах жареного мяса висел в воздухе. Я стоял у главного стола, глядя на это все. Такшонь подошел ко мне, неся в руках рог с медом, и хлопнул меня по плечу по-приятельски.

— Ну, князь Антон, — прогудел он, ухмыляясь, — умеешь ты гостей принять! Смотри, мои уже пьяны, а пир только начался!

Я улыбнулся и сделал глоток. Мед был сладким, с легкой горчинкой, и обжигал горло, как надо.

— Это только начало, Такшонь, — сказал я, возвращая ему рог. — Ешь, пей, веселись. Союз наш крепкий, пусть и пир будет таким же.

Он засмеялся и мы сели за стол. Бордаш устроился чуть поодаль, а Кеве уже орал на кого-то из венгров, требуя мяса побольше. Дружина гудела, венгры отвечали, и скоро двор наполнился шумом — смехом, криками, звоном рогов. Я смотрел на это все, откинувшись на спинку лавки, и слушал, как Такшонь травит байки про свои походы. Он был хорош в этом — голос его гудел, а глаза блестели, когда он рассказывал, как зарубил какого-то хана одним ударом.

Пир шел своим чередом. Мясо исчезало с блюд, мед лился рекой, кто-то затянул песню — хриплую, про степи и коней, явно венгерскую. Такшонь становился все громче. Я заметил, как Бордаш косится на меня. Шаманы всегда такие — вечно видят то, чего нет. Кеве, напившись, уже орал песню вместе с Алешей. А я поймал себя на том, что улыбаюсь. Хороший вечер. Давно такого не было.

Мед делал свое дело. Я сидел, потягивая мед из рога, и слушал, как Такшонь рассказывает очередную байку — про то, как его конь унес его из-под стрел печенегов прямо через реку. История была лихая, я даже хмыкнул, представив его, мокрого, на том берегу. Он заметил это, ткнул меня локтем и засмеялся, чуть не опрокинув рог. Хороший он все-таки, этот Такшонь. Простой, как топор, оказывается.

А потом он вдруг замолчал. Посмотрел на меня, прищурившись, и ухмылка его стала шире. Он повернулся, чуть не задев блюдо с мясом, и ткнул мне пальцем в висок. Я замер, чувствуя, как его липкий от меда палец давит на кожу.

— А я знаю твой секрет, князь Антон, — сказал он шепотом.

Потом он постучал пальцем по своему виску.

Это он про Вежу?

Я с интересом уставился на князя, мед в горле вдруг стал горчить. Такшонь смотрел на меня с широкой ухмылкой. Будто он знал больше, чем говорит. Я медленно опустил рог на стол, стараясь не выдать напряжения. Пир вокруг нас шел своим чередом: венгры орали песни, моя дружина подхватывала, кто-то уронил блюдо с мясом, и над двором поднялся дружный хохот. А я смотрел на Такшоня и пытался понять, насколько далеко он зашел в своих «справках».

— Какой еще секрет? — спросил я, прищурившись.

Хотелось добавить что-то вроде «Ты перепил, венгр», но я сдержался.

Такшонь откинулся на лавку, хлопнув себя по бедру, и громко засмеялся — так, что даже Бордаш, сидевший в стороне, поднял голову. Кеве, здоровяк-воевода, тоже хмыкнул, занятый куском жареного мяса. Такшонь наклонился ко мне.

— Ой, князь Антон, не надо притворяться! — сказал он, понизив голос, но все еще с той же насмешкой. — Я про избранных говорю. Тех, кого боги или кто там еще отметили. Святослав был такой, я это точно знаю. А ты? Ты тоже из них ведь, да?

Я чуть не поперхнулся. Избранные? Это он так носителей системы называет? Или просто чует что-то, но не знает точно? Я только приподнял бровь, как будто мне это все любопытно, а не тревожно. Такшонь кивнул, будто мой жест был ему ответом, и продолжил:

— Я же не слепой, княже. Ты думаешь, я не узнавал? Приехал сюда, а про тебя уже байки ходят. Из старосты захудалого села — в князи Переяславца! За полвесны! Разбойников разогнал, Березовку укрепил, Совиное взял, киевлян с варягами разбил. Печенегов прогнал. Да еще и меня в союзники заманил! — Он ткнул себя в грудь, ухмыляясь. — Это не просто удача, Антон. Это знак. Ты избранный. Как Святослав.

Я молчал, глядя на него. Святослав был носителем Вежи. Значит, Такшонь заметил что-то похожее во мне? Но откуда он вообще про это знает? Может, слухи какие-то дошли, а может, он сам что-то видел у Святослава — тот ведь не скрывался особо, пока правил.

— И что ж ты про Святослава помнишь? — протянул я, решив подыграть, но не раскрывать карты.

Такшонь махнул рукой, будто отгоняя муху, схватил свой рог, плеснув меда на стол.

— Помню, как он сражался, — сказал он, сделав глоток. — Как будто знал, куда враг ударит, где слабину найдет. Я тогда молод был, в дружине галицкой ходил, видел его в деле. А потом он пропал, и все похерили. Русь погибла. Говорили про Святослава, мол, боги забрали своего. А я думаю — не боги, а что-то другое. И вот ты, князь, такой же. Слишком быстро все у тебя складывается.

Я хмыкнул. Пир был в самом разгаре, венгры затянули новую песню, кто-то из моих дружинников подпевал. Такшонь не дурак, это точно. Он не знает про Вежу, но чует, что за мной что-то стоит. И ведь прав. Без системы я бы до сих пор колодцы в Березовке чинил, а не Переяславец держал.

— Значит, разнюхивал про меня… — сказал я, усмехнувшись. — И что тебе старосты деревенские наплели? Что я с неба свалился?

Такшонь расхохотался, чуть не опрокинув рог.

— Не с неба! Будто ты в Березовке очнулся, ниоткуда, и сразу за дело взялся. А я-то знаю, как оно бывает с избранными. Они не просто так появляются.

Вот теперь мне стало не по себе. Откуда он это взял? Неужели слухи из Березовки дошли до Галича?

— Байки, Такшонь, — сказал я, пожав плечами. — Люди любят языками чесать. А я просто делал, что надо. Разбойников гнал, село поднимал. Все сам. Если боги помогали — это же хорошо? Правда я с ними еще не виделся.

Он прищурился, глядя на меня, и вдруг ткнул пальцем в висок еще раз, но уже не так резко.

— Может, и не боги, — сказал он тише. — Но что-то есть, князь. И я это вижу. Как у Святослава видел.

Такшонь не знает точно, но он близко. Если он начнет копать дальше, то что? Расскажет своим венграм? Или попробует выведать у меня?

Пир шел своим чередом. Такшонь отвлекся, затянув песню вместе с Кеве, а я сидел и смотрел на огонь, размышляя. Он прав в одном — мой взлет не объяснить без Вежи. Но это моя тайна, и я не собираюсь ее отдавать никому, даже союзнику. Пусть думает про «избранных», пусть плетет свои байки. Главное, чтобы клятва под дубом держалась.

Ночь уже вступила в свои права, костры догорали, а венгры с дружиной разбрелись кто куда. Я встал из-за стола. Такшонь махнул мне рукой на прощание, крикнув что-то про поход, но я уже не слушал. Надо было проветрить голову.

Я дошел до старого дуба у сада. Ночь была тихая. Я вдохнул холодный воздух и закрыл глаза. Такшонь знает больше, чем я думал.

— «Вежа», — позвал я мысленно, и она появилась почти сразу — золотистая, с легкой улыбкой. — Что скажешь про Такшоня? Он что-то знает?

«Мой князь, он подозревает, но не знает. Называет носителей „избранными“, как Святослав их называл когда-то. Слухи, чутье, байки из Березовки. Но про меня он не в курсе. Пока».

— Пока? — переспросил я, открыв глаза.

«Пока ты сам себя не выдашь», — ответила она и исчезла, оставив меня одного под дубом.

Я фыркнул. Сам себя выдать? Да я скорее язык проглочу, чем скажу Такшоню хоть слово. Но все равно, надо быть осторожнее. Венгры — союзники, но не друзья. А Такшонь — он как волк: чует добычу, даже если не видит ее.

Я постоял еще немного, глядя на звезды сквозь ветви. Пора было идти спать, но сон не шел.

Ночь обволакивала Переяславец, холодный ветер гнал облака по небу, а звезды то проступали, то прятались.

Я поднялся на крыльцо, кивнул дежурному дружиннику — рыжему Вторяку, что стерег Искру, — и вошел внутрь.

Терем встретил меня теплом очага и запахом смолы от деревянных стен. Свет от огня плясал по балкам. У стола хлопотала Милава, убирая посуду. Она глянула на меня, но ничего не сказала. Я махнул ей рукой и прошел к своей лавке у окна.

Я сел, откинулся на спинку и закрыл глаза. Тишина терема обняла меня, только потрескивал огонь да Милава звякнула миской.

«Вежа», — позвал я мысленно и она тут же появилась — золотистая фигура, парящая передо мной в темноте за веками. Ее улыбка была чуть насмешливой, но глаза смотрели внимательно.

«Мой князь, ты звал меня. Чем могу помочь?»

«Покажи, что у меня есть», — сказал я, чувствуя, как усталость отступает. — «Очки влияния, проекты, все».

Перед глазами развернулся интерфейс — знакомые линии и цифры, которые я уже научился читать, как карту. Вверху светилось: 18 316 очков влияния. Не так много, как после победы над Ярополком, но достаточно, чтобы сделать что-то полезное. Я пролистал вкладки мысленным усилием. Армия, производство, постройки — все было на месте.

Глаза зацепились за строчку «Березовское княжество» во вкладке «Владения».

Уровень первый, налоги мизерные, производство слабое: только золото. Но рядом светилась стрелка вверх — улучшение.

«Что даст подъем уровня княжества?» — спросил я, глядя на Вежу.

«Увеличение налогов на 20 %, рост производства на 15 %», — ответила она, склонив голову. — «Плюс приток людей — до сотни рабочих рук за месяц. Стоит 15 000 очков. Хочешь поднять?»

Я прикинул в уме. Это почти все, что у меня есть, но Березовка — основа. Если укрепить ее, доходы пойдут вверх, а с ними и возможности. Переяславец пока держится, но без крепкого тыла я долго не протяну.

«Давай. Поднимай».

«Как пожелаешь», — ответила Вежа и цифра очков тут же скакнула вниз — до 3 316. Перед глазами мигнула надпись:

«Березовское княжество: уровень 2. Налоги увеличены, производство растет».

Я почувствовал легкое тепло в груди, будто сделал что-то важное.

«Что еще?»— спросил я, не открывая глаз. — 'Есть что-то, что могло бы усилить армию?

«Тайная гридница», — сказала «Вежа», и интерфейс послушно переключился. Я вспомнил, как строил ее во время осады — потайное место для обучения воинов. Постройка была завершена, но набор еще не закончен. — «Можно завершить прямо сейчас. Стоит 2 000 очков. Дать приказ?»

Ух ты! А так можно?

«Завершай», — кивнул я.

Очки снова уменьшились — до 1 316. «Вежа» замолчала на миг, а потом перед глазами появилась иконка гридницы — деревянное здание с соломенной крышей, окруженное частоколом. Рядом с ней мигали две стрелки: одна вверх — улучшение уровня, другая вправо — ускорение обучения. Я ткнул мысленно в правую.

«Ускорение обучения: 1 000 очков. Подтвердить?» — спросила «Вежа».

«Подтверждаю», — буркнул я, и очки упали до 316.

Зато тут же всплыло сообщение:

«Обучение завершено. Выпущено 12 воинов-лазутчиков. Готовы к службе».

Я открыл глаза, не сдержав улыбки. 12 лазутчиков. Не просто воины, а те, кто может пробраться в лагерь врага, выведать планы, поджечь припасы.

«Кто их обучит?» — спросил я, глядя на золотистую фигуру. — «Они же не сами по себе появятся?»

«Не волнуйся, мой князь», — ответила она с легким смешком. — «Система найдет способ. Они будут готовы к утру».

Я хмыкнул.

«Хорошо», — сказал я. — «Пусть утром доложат».

«Как пожелаешь», — ответила «Вежа» и исчезла, оставив меня в полутьме терема. Интерфейс пропал.

Я встал, потянулся, чувствуя, как хрустят кости. Милава уже ушла, очаг догорал, и терем погрузился в тишину. Я подошел к окну, выглянул во двор. Костры почти потухли, только несколько угольков тлели в темноте. Все было спокойно.

Я лег в кровать. Сон не шел, но я заставил себя закрыть глаза. Завтра будет день. И поход на Киев, который все ближе. Надо быть готовым.

Утро пришло с первыми лучами солнца, пробившимися сквозь щели в ставнях. Я проснулся от резкого, настойчивого стука в дверь. Потирая глаза, я сел.

— Княже! — раздался голос снаружи. Вторяк. — Там Веслава тебя ищет. Говорит, дело срочное.

— Иду, — буркнул я, вставая.

Я умылся холодной водой из бадьи, натянул рубаху и вышел во двор. Солнце только поднималось, воздух был свежий. Веслава ждала меня у колодца — стояла, скрестив руки, и смотрела так, будто я ей что-то должен.

— Доброе утро, княже, — сказала она, чуть улыбнувшись. — Есть новости.

— Какие? — спросил я, уже подозревая, что это связано с гридницей.

— Двенадцать воинов, — сказала она, выпрямившись. — Я их за ночь натаскала. Лазутчики. Ловкие, быстрые, знают, как в тенях ходить. Вчера после пира на спор прошлась по тренировочной арене гридницы. А они удивились и думали что все это легко. Я прогнала их по тренировочным помещениям. Наутро все как один смогли повторить за мной. Это какое-то чудо.

Значит, система сработала через Веславу.

Я кивнул, скрывая удивление, и сказал:

— Показывай.

Она махнула рукой, и из-за сарая вышли они — двенадцать человек, одетых в темные плащи, с кинжалами за поясом. Лица знакомые — я видел их в бою, когда мы отбивали Переяславец. Это были не новые лица, а мои дружинники, которых Вежа усилила. Я подошел ближе, всматриваясь. Один из них, худой парень с шрамом на щеке, кивнул мне — я вспомнил, как он тащил лестницы под стрелами варягов.

— Это не новички, — сказал я, повернувшись к Веславе. — Это наши дружинники.

— Ага, — кивнула она. — Они и так ловкие были, а я их подточила. Ночь не спала, учила, как ползать, как следы заметать. Теперь они — мастера скрыта.

Я улыбнулся. Вежа не просто наколдовала воинов из воздуха. Она взяла моих людей и дала им навыки через Веславу. Это мне нравилось.

— Молодец, — сказал я. — Готовь их к походу. Скоро выступаем.

Веслава кивнула и ушла с лазутчиками, а я остался у колодца.

Солнце уже поднялось выше, заливая центральную площадь Переяславца мягким светом, воздух наполнился утренними звуками: где-то мычала корова, скрипели ведра, дружинники переговаривались, зевая после вчерашнего пира.

Я поправил пояс, ощутив привычную тяжесть топора, и пошел к терему. Там уже кипела жизнь: Милава раздавала указания женщинам, кто-то тащил мешки с зерном, а у входа стоял Вторяк, потирая рыжую бороду и щурясь на солнце.

— Княже, — буркнул он, увидев меня. — Там гонец пришел. От Степана. Ждет тебя внутри.

Я ускорил шаг и потопал в терем. Внутри было тепло. У стола стоял парень — молодой, с растрепанной русой челкой, в пыльной рубахе. Гонец. Я узнал его — он был с нами еще в Березовке, когда мы частокол ставили. Он выпрямился, увидев меня, и поклонился.

— Князь Антон, — сказал он, чуть задыхаясь. — Степан велел передать: одна деревня с нами. Добровольно пошла.

Мои губы дрогнули в улыбке.

— Какая деревня?

— Луговая, — ответил он. — В десяти верстах к северу отсюда. Староста их сам вышел к Степану как он пришел. Сказал, что слышал про тебя, про Переяславец, про Березовку. Хочет под твою руку. Степан дал им зерно, как ты велел, и обещал защиту. Они согласились.

Я кивнул, сдерживая радость. Одна деревня. Если Степан и дальше так пойдет, скоро у меня будут десятки сел вокруг. А это люди, руки, доходы.

— Сколько там народу? — спросил я, скрестив руки.

— Около трех сотен, — ответил гонец. — сотня рабочих рук, остальные — старики да дети. Но Прохор говорит, что могут больше дать, если защита будет.

— Хорошо, — сказал я. — Передай Степану, пусть продолжает. И скажи, что я доволен.

Гонец кивнул, поклонился еще раз и выбежал из терема. Я проводил его взглядом, а потом подошел к очагу, глядя на огонь. Три сотни человек. Не так много, но это первый шаг. Если деревни начнут сами ко мне тянуться, я смогу строить больше — и гридницы, и кузни, и стены. А главное — доходы пойдут вверх.

Перед глазами всплыло уведомление. Золотистая надпись гласила:

«Луговая присоединилась к владениям. Доходы увеличены на 50 гривен в месяц. Рабочих рук: +100».

Я хмыкнул. Вежа не теряет времени. Остаток очков влияния — 316 — тоже светился в углу. Мало, но с новыми доходами я скоро наберу еще.

Странно, что за союз с Такшонем Вежа ничего не дала.

Кстати, мне нужно было снабжение. Если мы идем на Киев, без снарядов не обойтись.

Я вышел во двор, и попросил дружинника привести гончаров и кузнецов к терему. Через полчаса уже собрались человек десять, крепкие мужики с мозолистыми руками и усталыми глазами. Я махнул им, чтобы подошли ближе, и заговорил:

— Слушайте сюда. Завтра армия выступает. Нам нужны снаряды — для катапульт и самострелов. Кувшины с горючей смесью, болты, все, что можете. Работайте день и ночь, если надо. Готовое грузите в обозы и отправляйте вслед за нами. Ясно?

— Ясно, княже, — кивнул старший кузнец, седой мужик по имени Гордей. — Сделаем. Сколько надо?

— Сколько успеете, — сказал я. — Но чем больше, тем лучше. На Киев идем, там без огня не обойтись.

Они зашумели, но не возражали. Гордей что-то буркнул про глину, остальные закивали. Я махнул рукой, отпуская их, и пошел к стене, где Ратибор возился с самострелами. Он поднял голову, увидев меня, и улыбнулся — редкость для него.

— Слышал, деревня с нами? — спросил он, откладывая тетиву.

— Слышал. Степа постарался.

— Дело трогается, княже. Скоро весь край твой будет.

— Посмотрим. Главное, чтобы армии хватило.

Ратибор хмыкнул и вернулся к работе. Ему нравились эти механизмы. Он даже получил навык стрельбы из них, иначе не могу объяснить столь быстрое мастерское владение арбалетами.

День прошел в хлопотах. Я обошел двор, проверил, как кузнецы разводят горны, как гончары лепят кувшины. К вечеру уже стояло десятка два снарядов. Я велел грузить их в телегу и готовить еще. Потом прошел к шатрам венгров — Такшонь сидел у костра, грызя жареную кость, и кивнул мне, как старому приятелю.

— Завтра выступаем? — спросил он, не вставая.

— Выступаем. Готовь своих.

— Мои всегда готовы, княже, — ухмыльнулся он и ткнул пальцем в висок. — А ты готов, избранный?

Я только усмехнулся в ответ и пошел дальше.

Ночь опустилась на Переяславец. Я лег в тереме, но сон опять не шел.

Да что же это такое? Хроническая бессонница?

В голове крутились мысли: деревня, снаряды, Такшонь, Вежа. Все складывалось, но медленно. Надо было двигаться быстрее. Завтра армия выступит, и я увижу, на что мы способны.

Утро следующего дня пришло с гомоном и топотом. Я проснулся от криков во дворе — дружина собиралась, киевляне Ярополка строились у ворот. Я вышел, натягивая плащ, и оглядел все это. Три армии, три полководца — Добрыня, Ярополк, Такшонь.

Веслава подбежала ко мне, глаза блестели от азарта.

— Лазутчики готовы, княже, — сказала она. — Куда их?

— С Добрыней пойдут, — ответил я. — Пусть вперед смотрят, следы ищут.

Она кивнула и умчалась. Кажется у нее появилась интересная «игрушка» — собственный отряд шпонов-диверсантов. Я пошел к воротам, где уже ждали мои полководцы.

— Выступаем, — сказал я, глядя на них. — На Киев.

Они кивнули, и армия двинулась. Я смотрел, как люди выходят за ворота и пыль поднимается над дорогой. Дело тронулось.

Армия вышла за ворота Переяславца. Три колонны растягиваются по дороге. Добрыня впереди со своей дружиной — крепкие мужики с топорами и самострелами, за ними Веслава с лазутчиками, темные плащи которых мелькали в утреннем тумане. Ярополк вел киевлян — пешие воины в кожаных доспехах, с длинными копьями, шагали ровно, как будто еще помнили дисциплину Святослава. Такшонь замыкал строй со своими галичанами — всадники с кривыми саблями и щитами, гарцевали на конях, в конце шли копейщики. Пыль поднималась столбом, солнце пробивалось сквозь облака.

Я спустился с холма, догнал Добрыню и пошел рядом. Он глянул на меня. Мы молчали, слушая скрип телег и гомон воинов. Дорога вилась вдоль реки, лес шумел слева, а справа тянулись поля. Я прикидывал в уме: до Киева дней пять пути, если без задержек. Но задержки будут — печенеги, Сфендослав, да и просто усталость людей.

К полудню мы прошли верст десять. Солнце припекало и я велел сделать привал у ручья. Дружина расселась по траве, киевляне достали хлеб и вяленое мясо, венгры Такшоня принялись точить сабли, громко переговариваясь на своем языке. Я подошел к телеге, где везли первые снаряды из Переяславца — кувшины с горючей смесью и болты для самострелов. Проверил: все на месте, ничего не разбилось. Хорошо. Если обозы будут идти следом, как я велел, мы не останемся без огня.

Такшонь подъехал ко мне на коне, ухмыляясь, как всегда.

— Ну что, княже, — прогудел он, спрыгивая на землю. — Готов к захвату Киева?

— Конечно. А ты?

Он засмеялся, хлопнув меня по плечу, и кивнул на своих галичан.

— Мои до края земли пойдут, если добыча будет, — сказал он. — Клятва клятвой, а золото золотом.

— Добыча будет, — пообещал я. — Киев богатый город.

Такшонь прищурился и ушел к своим. Я проводил его взглядом.

Привал закончился, и мы двинулись дальше. День шел спокойно — ни засад, ни лазутчиков врага. Веслава пару раз отсылала своих людей вперед, и они возвращались с пустыми руками: дорога чиста. Ярополк шел молча.

К вечеру лес поредел, и мы вышли на широкое поле, окруженное холмами. Солнце садилось, окрашивая небо красным и я велел разбить лагерь. Дружина принялась ставить шатры, киевляне разводили костры, галичане Такшоня привязывали коней. Я обошел лагерь, проверяя, все ли в порядке. Усталость давила на плечи.

Когда лагерь встал, я поднялся на холм, чтобы оглядеть округу. Внизу горели костры, слышались голоса, лошади фыркали, а вдали темнел лес.

Я сел на траву, глядя на закат. В голове крутились планы: где взять еще людей, как обойти печенегов, что делать со Сфендославом, если он опять полезет.

За спиной раздались шаги. Я обернулся. Ратибор. Он подошел, сел рядом, не спрашивая и уставился на лагерь. Его лицо было спокойным.

— Хороший день, княже, — сказал он тихо. — Далеко ушли.

— Ушли, — кивнул я.

Он хмыкнул, потирая руки, и замолчал. Я ждал — Ратибор не из тех, кто болтает просто так. Если пришел, значит, что-то скажет. И он сказал.

— Духи рады, Антон, — произнес он, глядя на костры внизу. — Рады, что ты идешь брать свое по праву.

Я улыбнулся, откинувшись на траву. Небо уже потемнело, звезды проступали одна за другой. Лагерь внизу превратился в россыпь огоньков.

Великий князь Руси. Я не гнался за титулом с самого начала — хотел просто выжить, укрепить Березовку, отбиться от врагов. Но теперь, с армией за спиной, с Такшонем и Ярополком в союзниках — может это и правда мое?

Утро первого дня похода встретило нас серым светом. Я вышел из шатра, потянулся, разминая затекшую спину, и оглядел лагерь. Дружина уже сворачивала шатры, галичане седлали коней, Ярополк отдавал приказы своим людям. Такшонь подошел ко мне, ухмыляясь, с куском хлеба в руке.

— Ну что, княже, идем дальше? — спросил он.

— Идем, — кивнул я, поправляя топор за поясом. — До Киева еще далеко.

Он засмеялся, махнул своим, и армия двинулась. Мы шли вдоль мутной реки, с крутыми берегами, поросшими ивняком. Дорога была широкой, местами раскисшей от весенней грязи. Дружина Добрыни шагала впереди, за ней киевляне, а галичане замыкали строй, громко переговариваясь. Я шел с Добрыней, слушая, как он ворчит про погоду, но глаза его были зоркими — он оглядывал лес.

К полудню солнце пробилось сквозь облака, и я велел сделать привал у реки. Воины расселись на траве, доставая хлеб и вяленое мясо из мешков. Веслава подошла ко мне, вытирая руки о плащ.

— Лазутчики вперед ходили, — сказала она. — Пока тихо. Следов ворогов нет.

— Хорошо, — ответил я. — Пусть смотрят. Главное, печенегов не проморгать. Не могли они просто так сбежать.

Она кивнула и ушла к своим, а я сел у воды, глядя, как течение несет ветки. Первый день пути — самый легкий. Я вспомнил Березовку, как отбивался от разбойников с горсткой людей и улыбнулся. Тогда все было проще, а теперь у меня целая армия.

Второй день начался с ветра, который гнал тучи с запада. Мы шли быстрее, чем вчера, — дорога стала крепче, грязь подсохла. Лес тянулся слева, шумя ветвями, а справа открывались поля, где уже зеленела трава. Я шел впереди с Добрыней, когда Веслава догнала нас, чуть запыхавшись.

— Следы, княже, — сказала она. — Ты был прав. Печенеги. Конные, человек двадцать. Прошли вчера, похоже.

— Куда идут?

— На юг. От нас в стороне. Но близко.

— Усиливай дозоры. Если полезут, бьем сразу.

Она ушла, а я глянул на Добрыню. Он кивнул, сжав рукоять топора. Печенеги — это плохо, но пока они не лезут, я не буду их трогать. Пусть думают, что мы их не заметили.

К вечеру мы встали на привал у старой дубовой рощи, который рос посреди поля. Я обошел лагерь, проверяя, как люди устраиваются. Галичане Такшоня пели песни, киевляне чистили копья, дружина ставила шатры. Я сел у костра, грея руки, когда ко мне подошел Ярополк.

— Думаешь о Киеве? — спросил он, садясь рядом.

— Думаю, — кивнул я. — А ты?

— Это мой дом был. Отец там правил. А теперь…

— Киевляне пошли с тобой после смерти Игоря, поэтому, формально ты возвращаешься домой.

— Уверен Сфендослав уже накрутил бояр и вече выбрало его своим князем.

— Есть такие сведения? — напрягся я.

— Да, сообщили уже доброжелатели.

А это плохо. В глубине души я надеялся на то, что удастся обойтись малой кровью.

Ярополк замолчал, глядя в огонь. Я не стал его трогать — у Ярополка свои счеты с Киевом, но он со мной. Мы посидели молча, пока ночь не накрыла поле.

Третий день принес первые вести из Переяславца. Мы шли через холмы, когда сзади послышался скрип телег. На холме я рассматривал наше войск, а когда обернулся в хвост колонны, увидел как обоз догонял нас. Пять возов, груженных кувшинами с горючей смесью, самострелами и болтами к ним, тащили усталые кони. С обозом скакал гонец — тот же русый парень, что приходил раньше. Он спрыгнул с коня, поклонился и заговорил:

— Княже, от Степана вести. Две деревни с нами — Осиновая и Каменка. Сами пришли, просят защиты.

О как! Цепная реакция пошла? Думаю, если сами придут, то меньше налогов платить будут. Интересно.

— Сколько людей?

— Восемьдесят рук. И еще зерно дали, пять возов. Степан велел сказать, что идет дальше.

— Молодец. Передай Степану, пусть не останавливается.

Гонец поклонился и умчался обратно.

Я подошел ближе, потрогав один из кувшинов, который лежал в телегах, аккуратно укрытый соломой и грубой мешковиной. Глина была шершавой на ощупь. Внутри плескалась горючая смесь, от которой даже через запечатанную пробку тянуло резким запахом. Рядом, в плетеных корзинах, лежали болты для самострелов — тяжелые, с широкими наконечниками, выкованными так, что могли пробить щит или кольчугу, если попасть в нужное место. Кузнецы из Переяславца постарались на славу: каждый болт был отшлифован, а железо закалено до синевы на краях. Самострелы тоже впечатляли — деревянные ложа, дуги натянуты так туго, что звенели, если задеть пальцем. С каждым разом они выходили лучше — опыт давал о себе знать.

— Раздать часть дружине, — велел я, кивнув воинам, стоящим рядом. — Пусть несут с собой, привыкают. Остальное оставьте в телегах, но следите, чтобы не растрясли кувшины. Нам еще Киев брать.

Он расхохотался так громко, что кони неподалеку шарахнулись, а потом хлопнул себя по бедру с такой силой, что звук эхом разнесся по лагерю.

— Ну ты даешь, княже! — выдохнул он, все еще посмеиваясь. — Люблю, когда все просто: не открыли ворота — спалил, и дело с концом!

С этими словами он пришпорил коня и ускакал к своим галичанам, что уже начали распрягать лошадей и шумно спорить, чья очередь чистить копья. Я проводил его взглядом, качнув головой. Такшонь был как ветер — шумный, быстрый и непредсказуемый, но в бою от него толку больше, чем от десятка обычных воев.

К вечеру мы встали на привал у ручья. Ветви деревьев свисали низко, касаясь воды. Красивое место.

Лагерь разбили быстро — воины уже приноровились к дороге, действовали слаженно. Шатры выросли за полчаса, костры затрещали, выбрасывая искры в темнеющее небо. Я сидел у огня, подбрасывая в него сухие ветки, когда ко мне подошла Веслава. Ее плащ был слегка припорошен пылью. В руках она держала короткий лук. Она скептически относилась к самострелам. И в чем-то была права — хороший лучник в разы лучше стреляет, чем самый лучший арбалетчик. Это касается и точности, и скорострельности, и дальности. Вот только учить одного хорошего лучника нужно годами, а арбалетчика и за месяц можно подготовить до приемлемого уровня.

— Печенеги ушли дальше на юг, — доложила она, присаживаясь рядом и грея руки у костра. — Следы старые, дня два назад прошли. Кони их тяжелые, копыта глубоко в землю вдавили. Видать с полоном идут.

— Хорошо, — ответил я, глядя на языки пламени. — Но не расслабляйся. Мутные они, эти степняки. Как бы засаду не устроили где-нибудь у переправы или в лесу.

Она кивнула, задумчиво постукивая пальцами по колену.

— Дозоры усилила, — добавила она. — Двое моих уже на той стороне ручья сидят, смотрят. Если что, дадут знать.

— Умница, — сказал я, бросив в огонь еще одну ветку. — Главное, чтобы не выскочили из ниоткуда.

Веслава хмыкнула и ушла к своим разведчикам.

Ночь прошла тихо, только ветер шумел в ветвях. Я спал крепко.

Утро четвертого дня встретило нас мелким весенним дождем. Я проснулся от стука капель по шатру, вылез наружу и вдохнул сырой воздух. Лагерь уже оживал. Обоз стоял у ручья, телеги блестели от влаги, но кувшины и болты были укрыты кожей — не промокнут. Я умылся холодной водой из ручья, чувствуя, как она бодрит, и пошел к Добрыне, который стоял у костра, грея руки.

— Дождь — это плохо, — буркнул он, глядя на тучи. — Дорога раскиснет.

— Пройдем, — не очень уверенно заявил я. — Главное, мост впереди держался бы.

Он хмурился. Я знал, о чем он думает: старый мост через реку мог не выдержать такую ораву. Если он рухнет, мы застрянем. Ближайшее место для переправы очень далеко. Надо было двигаться быстро.

Армия выступила, едва солнце поднялось над горизонтом — серое, тусклое, едва пробивающееся сквозь облака. Дождь моросил, обувь чавкала в грязи. К полудню добрались до широкой реки с мутной водой, которая пенилась у берегов. Деревянный мост стоял впереди потемневший от времени, с шаткими перилами. Я остановил колонну, махнув Добрыне.

— Проверяй, — велел я. — Если слабый, укрепим.

Он взял десяток людей и пошел к мосту, стуча топором по балкам. Я стоял у воды, глядя, как киевляне и галичане ждут позади. Такшонь подъехал ко мне, ухмыляясь, несмотря на дождь.

— Что, княже, боишься, что твой обоз утонет? — спросил он, ткнув пальцем в телеги.

— Боюсь, что твои кони застрянут, — ответил я, усмехнувшись. — Смотри, не отставай.

Он хекнул и ускакал к своим, а Добрыня вернулся, вытирая мокрые руки о плащ.

— Держится, — сказал он. — Но тяжелого не выдержит. Пешие пройдут, а обоз надо облегчить.

— Тогда пешие вперед, — решил я. — Обоз потом, по частям.

Мы двинулись через мост — сначала дружина, потом киевляне, следом галичане, оставив коней на берегу. Доски скрипели под ногами, но держались. Я шел последним, проверяя, как идут люди. Когда все перебрались, я велел тащить обоз — по одной телеге, разгрузив половину снарядов. Воины несли кувшины и болты на руках, ворча, но делая дело. К вечеру все были на другом берегу и мы встали лагерем под дождем.

Такшонь подошел ко мне, пока я грелся у костра, и ткнул пальцем в висок, как тогда на пиру.

— Избранные, небось, мосты чинить умеют, а? — сказал он, подмигнув.

— А венгры, небось, только языком трепать, — с улыбкой подколол его я.

— Значит все же признался, что ты избранный.

Он расхохотался и ушел, а я остался у огня.

Странная логика. Я ж ни в чем не признавался.

Сырость проникает под плащ. Я вздохнул. Мост прошли — уже победа.

Пятый день начался с того же дождя, но слабее. Мы шли по холмам, дорога вилась между сосен, и грязь липла к колесам телег. К полудню обоз догнал нас полностью — телеги скрипели, кони фыркали.

Я повернулся к обозу и велел Добрыне раздать самострелы дружине, учить людей на ходу. Он кивнул, собрал воинов, и скоро лес наполнился щелчками тетивы — дружинники стреляли по деревьям, учась целиться. Я смотрел, как болты впиваются в кору. Хорошо получается.

Дождь капал на лицо, но я не замечал — мысли были о Киеве.

К вечеру мы встали у холма, окруженного соснами. Лагерь разбили быстро, но галичане ворчали — кони вязли в грязи, а дождь не давал развести костры. Такшонь подошел ко мне, вытирая мокрую бороду.

— Погода ваша, княже, хуже печенегов, — буркнул он. — Когда уже Киев?

— Скоро, — сказал я. — Два дня, если не застрянем.

Он ушел.

Шестой день прошел под серым небом, но дождь стих. Мы шли через поля, где трава уже густо пробивалась и дорога стала суше. Обоз шел рядом, не отставая, воины привыкают к самострелам — стреляли на ходу, попадали в кусты, хвалились друг перед другом, собирали болты и повторяли процесс.

К вечеру мы встали у не широкой реки. Лагерь разбили на берегу. Ночь прошла спокойно. Я спал крепко, зная, что завтра увижу стены города.

Утро десятого дня пути пришло с легким туманом, стелившийся над рекой, где мы ночевали. Я проснулся от звука рогов — галичане Такшоня трубили подъем, лагерь зашевелился. Вылез из шатра, потянулся и умылся ледяной водой из реки. Дружина уже сворачивала лагерь, громко переговариваясь.

Сегодня мы должны были увидеть Киев.

Я подошел к Добрыне.

— Далеко еще? — спросил я, глядя на дорогу, которая вилась за рекой.

— К полудню выйдем.

Армия двинулась через реку — воды было по колено, но течение сильное. Я шел впереди, помогая тащить телеги обоза. Дружина перебралась быстро.

Туман рассеивался, солнце поднималось выше, а к полудню дорога вывела нас на холмы. Я остановил колонну, поднялся на гребень и замер. Впереди, в двух верстах, раскинулся Киев — город на холмах, окруженный деревянными стенами, с башнями и рвом. Над теремами поднимались дымы, ворота блестели железом, а за стенами виднелись крыши домов. Я стоял, глядя на него с легким предвкушением, даже сердце стало биться быстрее. Вот он. Мой.

Добрыня подошел ко мне, щурясь на город.

— Стены крепкие, — сказал он. — И лучники на башнях. Видал?

— Видал, — кивнул я.

Ярополк встал рядом, молча глядя на Киев. Такшонь подъехал, ткнул пальцем в стены и хмыкнул.

— Штурмовать будем, княже? — спросил он, ухмыляясь. — Мои готовы.

— Не сразу, — ответил я. — Сначала посмотрим.

Он пожал плечами и ускакал, а я остался на холме, изучая город. Стены высокие, но не каменные — дерево можно пробить или сжечь. Ров глубокий, но не широкий — мосты через него есть. Башни с лучниками — проблема, но с самострелами и кувшинами мы их достанем. Я прикидывал подходы.

Надо было вставать лагерем. Я махнул Добрыне, и мы повели людей вниз, к полю у леса.

К вечеру обоз догнал нас с последними снарядами — еще десяток кувшинов и болтов. Я велел разгружать телеги и готовиться. Солнце садилось, окрашивая Киев красным, а я стоял у края лагеря, глядя на город. Он был красив — холмы, стены, дымы над крышами. Но я не любоваться сюда пришел.

Ярополк подошел ко мне, глядя на стены.

— Отец говорил, Киев — сердце Руси, — сказал он тихо. — А теперь тут кто?

— Скоро узнаем, — ответил я. — И выгоним.

Дружина уже ставила шатры, киевляне копали ямы для костров, галичане шумели у коней. Я обошел людей, проверяя, как устраиваются.

Город молчал, а я чуял: там нас ждут. Вопрос — кто. Сфендослав? Печенеги? Или кто-то новый?

На следующий день я вышел из шатра, оглядывая лагерь.

Солнце поднималось над Киевом, бросая длинные тени от стен на поле, где раскинулся наш лагерь. Я стоял у шатра, глядя на город, пока дружина гудела за спиной — звенели топоры, трещали костры, голоса сливались в утренний шум. Добрыня ушел проверять людей, и я остался один.

Дружина уже взялась за дело. Они начали ставить частокол — вбивали колья в землю, связывали их веревками, делая стену между нами и городом. Не крепость, но защита от стрел, если что. Воины работали молча, кто-то из молодых ругнулся, уронив кол на ногу, под добродушный смех товарищей. К полудню частокол встал. Не самая лучшая защита, но по крайней мере спасет от внезапных вылазок.

Я пошел к обозу, где лежали снаряды. Кувшины с горючей смесью стояли в ряд, рядом — самострелы и болты к ним.

Я велел раздать оружие: пятьдесят самострелов — дружине, остальное — киевлянам Ярополка. Ярополк подошел ко мне, глядя на оружие.

— Отец таких не знал, — сказал он тихо. — Это твоя сила?

— Наша. Бери и учи своих. Видел как переяславцы тренировались в пути? Вот и своих подтяни по умению.

Он поблагодарил за оружие и ушел к киевлянам, а я повернулся к Такшоню. Он сидел на бревне, грызя вяленое мясо, и ухмыльнулся, увидев меня.

— Ну что, княже, когда стены жечь будем? — спросил он, ткнув пальцем в Киев.

Во пристал, безумец.

— Скоро. Сначала лагерь обустроим.

— Мои кони ждать не любят, — буркнул он, но встал и пошел помогать своим. Я проводил его взглядом. Венгры — сила, но нетерпеливые.

К вечеру лагерь обустроился. Дружина закончила частокол, киевляне выкопали ямы для костров, галичане поставили шатры у коновязей. Я велел привезти катапульты из обоза — шесть машин, которые Степа сделал в Переяславце. Мы тащили их к краю лагеря, ближе к городу. Кувшины для них сложили рядом, и я прикинул: с двух верст стены не достать, но подойти ближе можно.

Ночь прошла тревожно. Я спал урывками, просыпаясь от каждого шороха — то ветер в лесу, то кони фыркали.

Утром я стоял у частокола, глядя на Киев, пока лагерь оживал.

Пора начинать брать в свои руки этот город.

Я уже готовился отдать приказ к полноценной осаде, выдвижению армии и подготовке к обстрелу, когда ко мне подбежала Веслава.

— Княже, смотри, — сказала она, указывая на ворота.

Я напрягся, всматриваясь. Из города выехали несколько всадников — человек пять, с белым стягом, который трепался на ветру. Парламентеры. Они скакали к лагерю, поднимая пыль.

Даже так?

Ну, давай поговорим, Киев-град.

Всадники с белым стягом приближались, поднимая пыль над полем. Я стоял у частокола. Солнце уже поднялось высоко, освещая лагерь. Веслава умчалась за Добрыней и Ярополком. Нас видят и ждут. Я поправил топор за поясом, вдохнул воздух и шагнул вперед, на нейтральную полосу между лагерем и стенами.

Добрыня догнал меня первым, теребя бороду и щурясь на всадников. За ним шел Ярополк со спокойным лицом. Такшонь подъехал последним, с ухмылкой, не сходившей с его лица. Я кивнул им и мы встали в ряд, глядя, как пятеро всадников останавливаются в десятке шагов. Стяг парламентеров трепался на ветру. Я всматривался в их лица, пытаясь понять, кто передо мной.

Один из них спрыгнул с коня. Высокий и широкоплечий, с жестким взглядом и шрамом. Я напрягся, узнавая его. Сфендослав. Он шагнул вперед, глядя на меня сверху вниз и криво ухмыльнулся. За ним спешились еще трое — бояре, судя по богатым плащам и седым бородам, а пятый остался на коне, держа стяг. Я молчал.

— Ярополк, — сказал Сфендослав, повернувшись к нему первым. — Ты переметнулся к врагам, да еще и привел сюда чужаков?

Ярополк шагнул вперед, сжав кулаки.

— Киев мой, — ответил он, чеканя слова. — Я сын Святослава. Город принадлежит мне. Не по праву рождения, так по праву силы. Вече выбрало меня после смерти Игоря. Открой ворота, Сфендослав, и я войду один, без крови.

Сфендослав хрипло засмеялся. Он скрестил руки на груди, глядя на Ярополка с насмешкой.

— По праву? — переспросил он. — Вече нынче такое, — он неопределенно повел рукой, — вчера оно выбрало тебя, а сегодня оно выбрало меня правителем. Ты предал город, Ярополк, а теперь стоишь тут с чужаками. Киев мой.

Я смотрел на него с легким прищуром.

Вече? Значит, он заручился поддержкой бояр, пока Ярополк был со мной. Хитрый, как лис, наглый, как волк. Я перевел взгляд на бояр за его спиной, изучая их. Один — седой, с длинной бородой, стоял прямо, другой — низкий, толстый, нервно теребил пояс. А третий какой-то знакомец. Точно, Драган. Наемник, который помогал мне брать Совиное. Что он здесь делает?

Драган поймал мой взгляд, но не отвел глаз — только кивнул чуть заметно, как старому знакомому. Я нахмурился. И как это понимать? Он со Сфендославом. Это было понятно еще при прошлой встрече у Игоря. Но с этим новгородцем ему явно не комфортно.

Ладно, надо будет подумать на досуге. И выслушать их до конца.

Ярополк шагнул ближе:

— Вече не вечно, Сфендослав. Народ вспомнит, чья кровь течет в моих жилах. Открой ворота, или я возьму их сам.

— Ты, насколько я знаю, отрекся от рода, — отрезал новгородец.

Сфендослав фыркнул, повернувшись ко мне.

— А ты, Антон, — выплюнул он, растягивая слова. — Чего молчишь? Привел сюда своего пса Ярополка и думаешь, что Киев падет перед тобой?

Я выпрямился и заставил себя говорить спокойно. Ярополк сжал рукоять меча.

— Я не прошу, Сфендослав, — сказал я. — Я требую. Открой ворота сейчас, и моя армия останется за стенами. Никто не тронет город. Откажешься — и я отдам Киев на разграбление. Выбирай.

А чего мусолить-то? С такими надо говорить на языке ультиматумов.

Он замолчал, глядя на меня, его челюсть напряглась. Бояре за его спиной зашумели, переглядываясь, но Сфендослав поднял руку, заставив их замолчать. Такшонь хмыкнул за мной, явно довольный угрозой.

— Разграбление? Вот как заговорил, значит? — заявил он, оскалившись. — Вот твой истинный облик, Антон. Чужак, что привел на Русь пришлых волков.

Я хотел ответить, но заметил, как Драган наклонился к нему и что-то шепнул. Сфендослав глянул на Такшоня, потом снова на меня, и ухмылка его стала шире.

— Да, — продолжил он, ткнув пальцем в Такшоня. — Еще и венгры с тобой. Чего ждать от такого чужака, как ты? Ты не наш, Антон. И Киев тебе я не отдам.

Я пропустил его слова мимо ушей. Чужак? Пусть говорит. Я не ради его слов сюда пришел. Я повернулся к седому боярину — тому, что стоял прямо, с длинной бородой.

— Я даю вам время до утра, — сказал я, глядя на него. — Подумайте. Откроете ворота — Киев останется цел. Нет — и я сожгу его и отдам на разграбление. Выбирайте сами.

Сфендослав фыркнул, шагнув вперед.

— Нет никакого выбора, Антон, — сказал он, почти рыча. — Ответ уже есть. Нет. Киев не сдастся.

Боярин посмотрел на меня, потом на Сфендослава, кивнул, но ничего не сказал. Остальные тоже молчали. Я кивнул им в ответ, повернулся и пошел к лагерю. Добрыня, Ярополк и Такшонь двинулись за мной.

Мы отошли шагов на двадцать, когда Сфендослав крикнул в спину:

— Утро ничего не изменит, чужак!

Я даже не обернулся. Переговоры кончились.

В лагере я остановился у частокола. Ярополк сжал кулаки, глядя им вслед, и буркнул:

— Он украл мой город.

— Вернем, — сказал я.

— Разграбление, княже? — спросил Такшонь. — Мои воины уже жаждут этого.

— Посмотрим. Ждем утра.

Добрыня промолчал. Я повернулся к Киеву.

Лагерь гудел за спиной. Добрыня, Ярополк и Такшонь думали о своем. Ярополк — о городе, который был домом его отца, Добрыня — о штурме, что нам предстоит, а Такшонь — о добыче, на которую он мысленно зарился.

Я вдохнул холодный воздух, прогоняя слова Сфендослава из головы. Чужак? Пусть так. Главное — взять Киев.

Я повернулся к своему тысяцкому.

— Добрыня! Готовь катапульты. Если утром ворота не откроют, будем бить.

Он кивнул и ушел к обозу, где стояли машины. Ярополк посмотрел на меня.

— Они не сдадутся, Антон, — сказал он тихо. — Сфендослав их крепко держит.

— Тогда сломаем.

Он кивнул, сжав челюсть, и пошел к своим киевлянам. Такшонь хмыкнул.

— Сломаем, княже? — спросил он, ухмыляясь. — Или сожжем?

— Одно другому не мешает, — бросил я, не оборачиваясь и пошел к шатру.

Лагерь жил своей жизнью. Я обошел его, проверяя, как люди готовятся. Дружина тащила снаряды-кувшины к катапультам, самострелы с болтами лежали наготове. Веслава нашла меня у костра. Я грел руки, глядя на пламя.

— Лазутчики вернулись, — сказала она, садясь рядом. — В городе шум. Сфендослав людей на стены гонит.

— Сколько?

— Тысячи две, может, больше, — ответила она. — Лучники на башнях, копейщики у ворот.

— А бояре? — спросил я, вспомнив Драгана.

— С ним, — сказала она. — Драган тоже.

Я хмыкнул.

— Следи дальше, — велел я Веславе. — Если что-то изменится, буди меня.

Она кивнула и ушла. Солнце садилось, окрашивая стены красными бликами. На башнях зажигаются факелы.

Ночь опустилась над лагерем. Я лег в шатер, но сон не шел — в голове крутились переговоры, слова Сфендослава, лицо Драгана. Чужак. А кто он сам? Узурпатор, который украл город из-под носа Ярополка. Завтра все решится.

Утро встретило холодом, пробирающим до костей. Я вышел из шатра, умылся водой из бадьи и оглядел лагерь. Дружина стояла у частокола, самострелы в руках, катапульты готовы, кувшины сложены рядом. Киевляне Ярополка проверяли копья, галичане Такшоня седлали коней, я слышал, как он орет на своих, подгоняя. Я подошел к Добрыне, который стоял у катапульт, глядя на город.

— Ворота закрыты, — сказал он, щурясь на стены. — Ждут.

— Скоро начнем.

Я повернулся к Киеву, глядя на башни. Факелы догорели, но я видел тени людей — лучники, копейщики, все на местах. Сфендослав не открыл ворота. Значит, бой.

Сфендослав выбрал свой путь, и я выбрал свой.

— Готовь катапульты, — сказал я Добрыне.

Тысяцкий проводил последние приготовления. Катапульты выдвинулись на позиции. Ворота оставались закрыты, на башнях мелькали тени лучников. Катапульта выстрелила пробным кувшином с водой. Кувшин взмылся ввысь и с недолетом разбился в десятке метров от стены. Это вызвало смех у киевлян. Катапульты подправили цели.

Я сжал топор и повернулся к Добрыне.

— Время вышло, — сказал я. — Бьем.

Он кивнул, махнул дружине, и люди засуетились у катапульт. Я отошел в сторону, глядя, как воины подтаскивают кувшины с горючей смесью, как натягивают рычаги.

Дружина уже зарядила первую машину — кувшин лежал в ложке, готовый к броску. Добрыня глянул на меня, ожидая приказа. Я махнул рукой.

— Бей! — крикнул я.

Рычаг щелкнул, катапульта дрогнула, кувшин полетел к стенам, оставляя в воздухе темный след. Он ударил в башню слева от ворот — раздался треск, вспыхнуло пламя, и я услышал крики за стенами. Второй кувшин улетел следом, попав в саму стену — огонь лизнул дерево, дым поднялся столбом. Дружина заулюлюкала, натягивая рычаг третьей машины.

Я смотрел, как огонь растекается по стене, как тени на башнях мечутся в панике.

В течении часа снаряды летели один за другим. Киевляне в бесплотных попытках потушить пламя метались по стене. Деревянные стены охотно поддавались языкам пламени. Горючая смесь с шипением и треском пожирала бревна крепостной стены. Нужно им помешать организованно тушить пожар.

— Самострелы! — крикнул я, и воины подняли оружие.

Они прошли чуть дальше катапульт. На стене было зарево. Никто даже не пытался встретить моих арбалетчиков. Щелчки тетивы разорвали воздух, болты полетели к башням. Несколько таких залпов сократили энтузиазм в тушении пожара. А потом стало уже поздно тушить. Пламя с диким ревом начло вылизывать стены вместе с людьми. Я приказал арбалетчикам отступить.

Да уж. Не ожидал такого. Около сотни снарядов сделали свое дело. Если сейчас киевляне не потушат пожар, то город просто весь сгорит.

Веслава подбежала ко мне, глаза ее блестели от азарта.

— Сфендослав на стенее, — сказала она, задыхаясь. — Кричит на своих. Драган с ним, тащит его вниз.

Мои губы дрогнули в усмешке.

Я смотрел на Киев. Огонь пожирал стены, дым застилал башни.

Пламя, что лизало деревянные бревна, уже не было просто вспышкой — оно превратилось в жадного и ненасытного зверя. С треском и шипением горючая смесь, которой начинялись кувшины, пожирала все, до чего могла дотянуться. Сначала огонь казался управляемым: он цеплялся за башню слева от ворот, лениво пробовал дерево на вкус, оставляя черные подпалины. Но стоило ветру подхватить искры, как пламя рванулось вперед, будто живое существо, почуявшее добычу. Я наблюдал, как багровые языки взбираются выше, обнимают бревна, превращая их в уголь. Дым поднимался густыми клубами, заволакивая небо, и даже здесь, в лагере, я чувствовал его едкий запах — смесь горелого дерева, смолы и чего-то еще, почти живого, как крики людей за стенами.

Киев горел.

На башнях замелькали тени. Киевляне метались, пытаясь сбить огонь водой. Кто-то лез по лестницам, кто-то кричал, размахивая руками, но все было напрасно. Пламя не знало жалости. Оно цеплялось за сухие доски, прогрызало их насквозь, и вскоре одна из башен — та, что ближе к воротам, — начала крениться. Бревна, обугленные до сердцевины, трещали, как кости под ударом топора. Раздался глухой стон дерева, а потом — оглушительный грохот. Башня рухнула, подняв в воздух сноп искр и облако черного дыма. Я услышал, как дружина за моей спиной замерла, кто-то даже засмеялся.

Кажется, зря я арбалетчиков отправлял мешать тушить пожар. Но кто ж знал?

Стена, которая казалась такой несокрушимой утром, теперь превращалась в головешки. Огонь шел по ней, как волна, оставляя за собой лишь тлеющие остовы. Там, где еще недавно стояли лучники, теперь плясали языки пламени, пожирая их позиции. Я видел, как один из них попытался сбежать, но споткнулся и исчез в дыму. Деревянные ворота, укрепленные железом, держались дольше, но и они начали поддаваться. Смола, которой их пропитали, вспыхнула ярким оранжевым светом, а вскоре створки начали прогибаться, трещать, а потом — с ужасающим звуком — лопнули. Огонь ворвался внутрь.

Атака, которую мы готовили для штурма больше не нужна. Все решил этот огненный залп.

В лагере воины заворожено глядели на пожар. Катапульты стояли молча, их рычаги опущены. Кувшины с горючей смесью лежали нетронутыми — их больше не требовалось. Да и осталось то их с десятка два, не больше.

Киев горел. И это было не просто зрелище — это была победа, добытая огнем.

Пламя перекинулось дальше, за стены. Я видел, как огонь лизнул крыши домов, теснившиеся у крепости. Солома вспыхивала мгновенно, и вскоре дым поднялся уже не только от стен, но и из глубины города. Крики стали громче — теперь это были не только воины, но и простые люди, чьи жизни рушились вместе с их хижинами. Ветер, что дул с юга, разносил искры.

Пожар вышел из-под контроля. То, что началось как удар по Сфендославу, теперь грозило стереть Киев с лица земли. Я прищурился, глядя на стены, превратившиеся в черные скелеты, торчащие из земли. Бревна лежали кучами углей, тлеющих красным светом. Башни были объяты дымом, и даже железные скобы, что держали их, начали плавиться, капая вниз, как слезы.

Добрыня подошел ко мне с мрачным лицом.

— Княже, — сказал он тихо, — город горит. Если так пойдет, от Киева ничего не останется.

Я кивнул, не отводя глаз от огня.

— Мы сейчас ничего не можем сделать, — ответил я. — Сфендослав сам выбрал свою участь.

Он промолчал, теребя бороду. Ярополк стоял неподалеку, глядя на пожар с каким-то странным выражением боли. Это был его дом. Но он не сказал ни слова.

Такшонь, напротив, ухмылялся, глядя на пламя. Его венгры уже обсуждали, что возьмут из пепла, если что-то уцелеет.

Огонь ревел, заглушая все звуки. Стена лежала в руинах. Местами бревна еще держались, но их основания обуглились, и они падали одно за другим. Я видел, как киевляне на стенах бросали попытки тушить пожар — вода испарялась, не долетая до пламени, а дым душил их раньше, чем они успевали что-то сделать. Кто-то прыгал вниз, в ров, надеясь спастись, но большинство исчезало в огне.

Огонь сделал больше, чем могла бы моя армия. Штурм, копья, мечи — все это стало ненужным. Киев падал не под натиском дружин, а под тяжестью собственного пламени. Я смотрел, как дым застилает небо, как последние башни рушатся, как стены превращаются в головешки. Это был конец.

И, возможно, конец самого города.

Солнце клонилось к закату. Пожар разгорался все сильнее.

Ночь упала на лагерь тяжелым покрывалом, заглушая шум киевского пожара. В ночи он горел еще более величественно. Я стоял у шатра, глядя, как дым поднимается над городом. Ярополк смотрел с некой долей жалости на все это. Впрочем у Такшоня был такой же взгляд. Уверен, что мотивы у них абсолютно разные. Я приказал армии ждать утра. Войско улеглось спать, выставив дозорных.

Я повернулся к Веславе. Она стояла у частокола, глядя на город с суровым лицом

— Зови лазутчиков, — сказал я тихо. — Пора.

Она кивнула, не спрашивая зачем, и умчалась к лесу, где ждали ее подчиненные — двенадцать воинов из «Тайной гридницы». Я подошел к шатру, взял плащ потемнее. Ратибор нашел меня, будто чуял, что я задумал.

— Идешь? — спросил он, глядя на меня из-под капюшона.

Я кивнул.

— Пойдешь со мной?

— Духи велят, — ответил он.

Я хмыкнул. Ратибор и его духи — надежнее нет. Мы вышли к лесу, где Веслава уже собрала лазутчиков. Двенадцать теней в темных плащах, с кинжалами за поясом, стояли молча, глядя на меня.

— Слушайте, — сказал я, понизив голос. — В Киеве суматоха. К сожалению, Сфендослав жив. Он держит оборону. Мы идем туда. Нужно срубить голову врагу, лишить их князя.

Лазутчики не проронили ни звука.

Мы двинулись через лес, обходя лагерь. В том месте, где тени деревьев скрывали нас от глаз киевлян на стенах. Ночь была темной и холодной, ветер шумел в ветвях, заглушая наши шаги и раздувая пламя пожара в Киеве. Лазутчики шли бесшумно. Веслава держалась рядом, а Ратибор замыкал строй. Я вел их к рву у западной стены — туда, где огонь еще не добрался, но где стена была самой низкой.

Мы вышли с края леса.

Лазутчики поползли ко рву. Ров — одно название, воды где-то по колено. Большей сложностью для нас был ил, который мешал ходить по дну. Стараясь издавать как можно меньше шума, мы прошли это место. Я шел первым. Ратибор помогал Веславе и скоро мы все были у стены. Бревна здесь были подгнившими и старыми. С помощью «кошек», которые отлично показали себя еще в Совином, мы взобрались по стенам. Я пролез, цепляясь за гнилые бревна. За мной пошли остальные, и мы оказались внутри — в темном проходе под башней, где пахло сыростью и дымом.

Я шел вперед, держа кинжал наготове. Возле стены была лестница вниз. Где-то в стороне кричали люди Сфендослава. Лестница вывела нас к складу. А чуть дальше виднелся богатый терем. Вряд ли это княжеский.

Киев, объятый пламенем, напоминал гигантский погребальный костер. Отблески пожара плясали на стенах терема, куда мы пробрались — я, Ратибор и двенадцать лазутчиков Веславы. Мы двигались бесшумно в этом лабиринте узких переходов и лестниц, ведущих к богатому терему, затерянному в глубине киевских кварталов. Запах дыма впитывался в одежду.

Терем, как подсказала нам Веслава, принадлежал Болеславу — одному из самых влиятельных киевских купцов, члену Вече, человеку, чье слово имело вес в городе. Именно он был среди переговорщиков-парламентеров. По сведениям, добытым лазутчиками, Болеслав был недоволен правлением Сфендослава. Пренебрежение к мнению купеческого сословия подтачивало лояльность Болеслава к новгородскому князю, который выскочил из Переяславца с вестью о предательстве Ярополка. Не знаю что посулил Сфендослав этому Болеславу, но я хотел перебить его цену.

Я намеревался использовать это недовольство, перетянуть купца на свою сторону, заручиться его поддержкой. Без поддержки киевских купцов удержать город будет сложно.

Обогнув склады, мы скользнули в приоткрытую дверь, оказавшись в просторной горнице. Зарево пожара выхватывало из темноты резные скамьи, узорчатые ковры, тяжелый дубовый стол, заваленный свитками и глиняными табличками. На стенах висели дорогие ткани, тускло поблескивали серебряные кубки. Богатство, накопленное годами торговли, ощущалось в каждом предмете.

— Здесь, — прошептала Веслава, остановившись у неприметной двери в углу. — Его покои.

Я кивнул, жестом приказав лазутчикам рассредоточиться по горнице, занять позиции у дверей и окон. Ратибор встал рядом со мной. Я положил руку на рукоять кинжала, висевшего на поясе, и постучал.

За дверью послышалось шуршание, а затем — приглушенный голос:

— Кто там?

— Князь Антон Переяславецкий и Берёзовский, — хмыкнул я. — И у меня есть к тебе разговор, Болеслав.

Тишина.

— Князь? — с недоверием переспросил Болеслав. — Что тебе нужно в моем доме, в такой час?

— Открывай, пока не вынес к лешему эту дверь, — сказал я, повысив голос.

Снова тишина, а затем — скрип засова. Дверь приоткрылась, и в проеме показалось лицо Болеслава. Седые волосы, окладистая борода, проницательные глаза, в которых застыли страх с любопытством. Он был одет в простую льняную рубаху, на плечи накинут меховой плащ — в тереме было прохладно, несмотря на то, что за окнами бушевал пожар.

— Входи, княже, — сказал он, пропуская меня в покои. — И твои… спутники.

Я вошел, Ратибор — следом. Лазутчики остались в горнице, охраняя тылы. Покои Болеслава были обставлены не менее богато, чем горница: широкая кровать под балдахином, резной сундук. На столе горела свеча, бросая дрожащий свет на лицо купца. Выглядит как-то странно. За окном пожар, а он тут дрыхнет.

— Итак, князь Антон, — начал Болеслав, усаживаясь на скамью у стола и жестом приглашая меня сесть напротив. — Что привело тебя в мой дом? Ты сжег стены Киева, твоя армия уже в Киеве, раз ты здесь. И каким-то образом ты навестил именно меня.

— Я пришел говорить, Болеслав, — ответил я, опускаясь на скамью. — Я знаю, что ты недоволен Сфендославом. Не знаю как так случилось что киевляне так быстро меняют своих князей, но я пришел положить этому конец. Ведь ты же тоже не доволен происходящим? Деньги любят тишину, а в Киеве что не день — так новая напасть. То Святослава убьют вместе со всей семьей, то Игоря, его племянника. То Ярополк пропадет, что Игоря убьет. А теперь и Сфендослав стал княжить сместив Ярополка — природного князя, хотя и отринувшего свой род насильно.

Болеслав поджал губы, но не стал отрицать. Он смотрел на меня в упор, оценивая.

— И что с того? — спросил он. — Ты пришел предложить мне свою власть вместо власти Сфендослава? Думаешь, я поверю чужаку, пришедшему с огнем?

— Я пришел предложить тебе союз, Болеслав, — сказал я. — Этот союз принесет Киеву мир и процветание. Я пришел не как завоеватель, а как освободитель, тот кто изгонит из города узурпатора.

— Ты сжег стены города, княже! — усмехнулся Болеслав. — Твои воины убивают киевлян.

Купец уверен, что моя армия уже в городе. Интересно.

— Сфендослав сам виноват в этом, — возразил я. — Я предлагал ему сдать город, обещал сохранить жизни и имущество. Он отказался. Он выбрал войну. И он проиграл.

— А что предлагаешь ты? — спросил Болеслав, наклонившись вперед. — Какую сделку?

— Я предлагаю тебе и другим купцам Киева поддержку, — сказал я. — Я обещаю защитить ваши права, прислушиваться к вашему мнению. Я обещаю восстановить город, сделать его еще богаче и сильнее, чем прежде. Но главное, я предлагаю стабильность. А это — основа процветания торговли. Взамен я прошу вашей помощи в том, чтобы установить в Киеве мир и порядок.

Я замолчал, давая Болеславу время обдумать мои слова. Он смотрел на меня долгим, пристальным взглядом, словно пытаясь увидеть мои истинные намерения. Я не отводил глаз. Без поддержки киевских купцов мне не удержать город.

Я не рассчитывал найти его в городе. Моя цель была банальнее — убить Сфендослава, уничтожить центр принятия решений в этом городе.

— Ты говоришь о мире и процветании, — сказал наконец Болеслав. — Но ты пришел с Ярополком, сыном Святослава. А Ярополк… он отрекся от своего рода. Он был связан с Огнеяром, что привел печенегов на Русь.

Я ожидал этого. Ярополк был моей ахиллесовой пятой. Его прошлое бросало тень на меня.

— Ярополк изменился, Болеслав, — сказал я. — Он раскаялся в своих ошибках. Он хочет искупить свою вину перед родом.

— Возможно. Но люди помнят. Люди боятся. Они не доверяют Ярополку. И они не доверяют тебе, княже, потому что ты пришел с ним.

— Я понимаю твои сомнения. Я не Ярополк. Я не собираюсь править Киевом, как Сфендослав. Я хочу, чтобы Киев стал городом, где купцы и ремесленники могут свободно торговать, где Вече имеет голос, где народ живет в мире и достатке.

Я достал из-за пазухи небольшой мешочек, перетянутый кожаным шнурком, и положил его на стол.

— Это — золотые гривны, — сказал я, подвигая мешочек к Болеславу. — Монеты, которые я чеканю в Березовке. Это — символ стабильности и процветания, которое я обещаю Киеву.

Болеслав взял мешочек, развязал шнурок и высыпал на ладонь несколько монет. Он внимательно осмотрел их, взвесил на руке, попробовал на зуб. Золото было настоящим, и чеканка была искусной.

— Берёзовское золото… — пробормотал он. — Я слышал о нем.

— Это золото может стать золотом Киева, Болеслав, — сказал я. — Если ты поможешь мне.

Болеслав молчал, перебирая монеты в руке. В его глазах борется сомнение с надеждой, страх — с жадностью. Он, будучи купцом, понимал, что союз со мной может принести ему огромные выгоды. Но этот союз сопряжен с риском.

— Я не могу решить один, княже, — сказал он наконец. — Мне нужно посоветоваться с другими купцами. С теми, кто тоже недоволен Сфендославом.

— Я понимаю, — кивнул я. — Но время не ждет. И если Киев не будет един, если в нем не будет сильной власти, он падет.

— Что ты предлагаешь? — спросил Болеслав, поднимая на меня взгляд.

— Я предлагаю тебе встретиться с другими купцами завтра утром. В тайном месте, где вас никто не увидит. И там мы обсудим все подробно. Я отвечу на ваши вопросы, выслушаю ваши условия. И, надеюсь, мы придем к соглашению.

Болеслав задумался, а затем кивнул.

— Хорошо, княже, — сказал он. — Я соберу купцов. Но у меня есть просьба…

— Какая?

Он замолчал, подбирая слова.

— Мой племянник, Лютич, — сказал он наконец. — Он был схвачен людьми Сфендослава во время недавних беспорядков. Его держат в плену… где-то в городе. Найди его, княже. Освободи его. И тогда я поверю тебе. И тогда я приведу к тебе других купцов.

Вот ведь торгаш.

Я не ожидал такого поворота. Освободить пленника? В горящем городе, полном врагов? Это было опасно.

— Хорошо, Болеслав, — сказал я, поднимаясь со скамьи. — Я найду твоего племянника. Но и ты сдержи свое слово. Собери купцов. Завтра утром мы встретимся.

— Где? — спросил купец.

— Об этом позаботятся мои люди.

Болеслав кивнул, провожая меня взглядом. Я в окружении свиты вышел из покоев. Лазутчики ждали нас в горнице.

— Веслава, — сказал я, обращаясь к ней. — Ты знаешь, где держат пленников Сфендослава?

— Есть одно место, княже, — ответила она. — Старая темница, под княжеским теремом. Но там сильная охрана.

— Справимся. Ратибор, ты со мной. Остальные — рассредоточьтесь и следите за купцом. Если мы не вернемся к рассвету…

Я не стал договаривать. Они и сами знали, что делать.

Мы вышли из терема Болеслава, и снова погрузились в огненный хаос, охвативший Киев. Дым ел глаза, затруднял дыхание. Мы с Ратибором упорно пробирались к княжескому терему, где, по словам Веславы, находилась старая темница. Надежда найти там Лютича, племянника Болеслава, была слабой.

Пока мы пробирались сквозь горящие улицы, Веслава и ее лазутчики не теряли времени даром. Они разделились на три группы, каждая из которых получила свое задание. Это был мой план, разработанный еще до того, как мы вошли в город: использовать суматоху пожара, сеять панику, подрывать боевой дух врага, готовить почву для захвата власти. И лазутчики Веславы были идеальным инструментом для выполнения этого плана.

Первая группа, возглавляемая самой Веславой, отправилась к княжескому терему. Она шла параллельно нам. Их задачей было разведать обстановку: выяснить, где находится Сфендослав, сколько у него охраны, какие есть пути подхода и отхода. Веслава была лучшей в своем деле — ловкая, быстрая, бесшумная, она могла проскользнуть мимо любого часового. Я не сомневался, что она справится.

Вторая группа лазутчиков, самая малочисленная, занялась тем, что я называл «активной дезинформацией». Они не просто распространяли слухи — они создавали иллюзию, что Киев уже пал, что сопротивление бесполезно, что Сфендослав бросил своих людей на произвол судьбы.

Они переоделись в одежду киевских дружинников, проникли в ряды защитников города и начинали сеять панику.

«Сфендослав бежал!» — кричали они. — «Печенеги перешли на сторону Антона! Варяги идут на помощь Берёзовскому князю! Боги отвернулись от нас!»

Их слова действовали на измученных и напуганных киевлян.

Третья группа лазутчиков отправилась на поиски Драгана. Я не питал иллюзий насчет бывшего наемника — он служил Сфендославу, и, вероятно, был верен ему. Но, насколько я успел понять его, Драган — человек прагматичный, ценящий свою жизнь и свободу. Я надеялся, что смогу перетянуть его на свою сторону, предложив ему выгодные условия. К тому же, Драган мог знать много полезного о планах Сфендослава, о его связях в Киеве, о слабых местах обороны города. Эта группа также высматривала и другие полезные цели.

Мы с Ратибором добрались до княжеского терема, обходя горящие дома и завалы. Терем был большим, двухэтажным, с резными окнами и крыльцом. Нам не встречались враги. Только испуганные горожане.

Терем не был охвачен огнем, но дым уже подбирался к нему.

У входа в терем стояла стража — человек десять с копьями и щитами. Они были напряжены, но, похоже, не ожидали нападения с этой стороны. Они думали, что враг — у стен, а не внутри города. Да и заняты они были чем-то. То ли пытались сообразить как быть дальше, то ли думали как спастись в случае пленения.

— Мы не пройдем, — прошептал Ратибор, оглядывая стражников. — Слишком много.

— Значит, обойдем, — ответил я, кивнув на узкий переулок, ведущий за терем.

Мы скользнули в переулок, заваленным всяким хламом — бочками, ящиками, сломанными телегами. Пахло экскрементами и надоевшим дымом. Мы пробирались стараясь не задеть ничего, что могло бы выдать наше присутствие.

Переулок вывел нас к задней стене терема. Здесь было пустынно. Я огляделся, в поисках нахождения способа проникнуть внутрь. На глаза попалось небольшое окошко, забранное решеткой, расположенное чуть выше уровня земли. Подвальное окно.

— Темница, скорее всего, там, — прошептал я, указывая на окно.

Ратибор кивнул и достал из-за пояса топор. Он использовал топор в качестве рычага, сгиная прутья решетки и вы таскивая их из пазов. Через десяток минут окно было свободно.

Ратибор протиснулся в окно, исчезнув в темноте. Я последовал за ним. Мы оказались в узком, сыром коридоре. Впереди виднелся слабый свет — видимо, от факела.

— Идем, — прошептал я, вынимая кинжал из ножен.

Мы двинулись по коридору, который привел нас к лестнице, ведущей вниз. Мы спустились и оказались в большом, полутемном помещении. Это и была темница.

Вдоль стен тянулись камеры, забранные решетками. В камерах сидели люди — изможденные, грязные, в рваной одежде. Они смотрели на нас испуганными глазами, не понимая, кто мы такие.

У входа в темницу стоял дюжий детина в кожаном доспехе, с дубиной на поясе. Он дремал, прислонившись к стене и не заметил нашего появления. Это было нам на руку.

Я жестом приказал Ратибору оставаться на месте, а сам, крадучись, подошел к стражнику со спины. Один точный удар по темечку и стражник осел на пол, не издав ни звука.

— Чисто, — прошептал я, подзывая Ратибора.

Мы начали обходить камеры, заглядывая внутрь. Пленники были разные — и мужчины, и женщины, и старики, и дети. Кто-то из них был схвачен за долги, кто-то — за воровство, кто-то — за неповиновение властям. Но нужного нам пленника мы не нашли.

— Нет его, — прошептал Ратибор, покачав головой.

Я нахмурился. Неужели Лютича держат в другом месте?

— Ищем дальше, — буркнул я.

Мы продолжили поиски, когда из одной из камер послышался слабый голос:

— Антон… Княже…

Я остановился, прислушиваясь. Голос был тихим, едва слышным, но я узнал его. Это был голос Драгана, бывшего наемника, а ныне — одного из военачальников Сфендослава.

Я подошел к камере. Драган сидел на полу, прислонившись к стене. Он был ранен — на его плече виднелось кровавое пятно.

— Драган? — спросил я, наклоняясь к решетке. — Но почему?

— Сфендослав… — прохрипел он.

Я нахмурился.

— Где он?

— Не знаю… Он ушел… через потайной ход…

— Я вытащу тебя. Но ты расскажешь мне все, что знаешь. И покажешь этот потайной ход

Драган кивнул.

— Расскажу… — прохрипел он. — Все расскажу… Только вытащи меня отсюда…

Я подозвал Ратибора, и вместе мы выломали решетку камеры. Драган был слаб. Я помог ему выйти из темницы, поддерживая его под руку.

Мы выбрались из княжеского терема тем же путем, каким и проникли — через подвальное окно и узкий переулок. Драган, опираясь на мое плечо, шел с трудом — рана давала о себе знать.

На улице, несмотря на поздний час, было светло, как днем — пожар разгорался. Дым застилал небо.

Я привалил Драгана к стени и приказал Ратибору по-быстрому освободить клетки пленников. Это заняло еще около получаса. За это время я осмотрел рану Драгана — сильное кровотечение на ноге и множество порезов и ссадин. Оказав первую помощь, я передохнул. Ратибор появился, когда я закончил перевязку из подручных материалов.

Мы торопились, стараясь не привлекать внимания, но улицы были полны бегущих от огня людей.

Когда мы добрались до терема Болеслава, лазутчики, ждавшие нас, облегченно вздохнули. Веслава, увидев Драгана, нахмурилась.

— Внутрь, — скомандовал я.

В горнице Болеслав не спал — он сидел за столом. Увидев Драгана, он вскочил, лицо его исказилось от гнева.

— Что это значит, княже⁈ — воскликнул он. — А этот тут зачем⁈

— Он больше не враг, Болеслав, — ответил я, усаживая Драгана. — Он расскажет нам все, что знает о Сфендославе.

— Этот человек служил Сфендославу! — заявил Болеслав, с сомнением глядя на Драгана.

— Он служил, — согласился я. — Но теперь он служит мне. Верно, Драган?

Драган, с трудом переведя дух, кивнул.

— Где он? — спросил я. — Куда он направился?

— Не знаю… — ответил Драган. — Ушел через потайной ход… Я знаю, куда он ведет…

Я стоял в полумраке княжеского терема, тяжело дыша. Драган, которого я освободил из темницы, лежал у стены, сжимая бок. Его лицо было бледным, как у мертвеца. Он хрипел, указывая дрожащей рукой на угол комнаты.

— Там… У складов, рядом со стеной, есть ход… Сфендослав… ушел туда, — выдавил он, кашляя кровью.

Я кивнул Ратибору, стоявшему рядом. Я обернулся к Драгану.

— Ты уверен?

— Клянусь… видел, как он туда… — Драган закашлялся снова, и я махнул рукой, обрывая его.

Хватит слов. Если Сфендослав сбежал, я должен его догнать.

— Ратибор, за мной. Вы двое, — я указал на лазутчиков Веславы, — тоже идете. Драган, держись, если сможешь.

Он только слабо кивнул, а я, сжав топор в одной руке и факел в другой, шагнул в темноту. Склад мы нашли быстро. По иронии судьбы мы прошли мимо него в самом начале нашей вылазки. Зайдя внутрь, мы увидели открытый подпол. Новгородец либо слишком спешил, раз не закрыл за собой дверцу погребка, либо не ожидал преследования. Либо просто дурачок. Но это вряд ли.

Спуск был крутым, ноги скользили по влажным камням, а стены, покрытые мхом, сужались так, что плечи задевали их с обеих сторон. Ратибор шел следом, его тяжелое дыхание эхом отдавалось в туннеле. Лазутчики двигались бесшумно, как тени, и я в который раз подумал, что Веслава вышколила их на славу. Ведь их тренировки проходили с самого выхода из Переяславца.

Туннель оказался старше, чем я ожидал. Местами потолок обрушился и нам приходилось протискиваться через завалы, цепляясь за торчащие корни. Я заметил свежие следы на земле. Кто-то прошел здесь недавно, и это подстегнуло меня. Сфендослав думал, что сможет уйти от меня и спрятаться. Но я найду его, даже если придется разобрать этот проклятый ход по камню.

— Он знал об этом месте, — пробормотал я, скорее себе, чем Ратибору. — Готовился заранее.

— Хитер, как лис, — глухо отозвался Ратибор. — Но мы его выкурим.

Я усмехнулся. Сфендослав был носителем Вежи, как и я, и это делало его опаснее любого обычного врага. Он знал, как использовать систему, как выкручиваться из ловушек. Меня напрягало то, что Вежа не предупреждала о наличии рядом носителя. Это могло значить, что новгородец уже далеко.

Мы прошли еще десяток шагов, когда впереди мелькнул слабый свет, как от факела. Я замедлился, жестом велев остальным остановиться.

Прислушался. Быстрые и тяжелые шаги доносились из глубины. А потом — резкий крик, оборвавшийся так же внезапно. Я сжал топор покрепче и двинулся вперед.

Появились трое варягов, закованных в кольчуги, с мечами и щитами. Богато экипированы, однако. Они ждали нас. Засада.

— Антон! — рявкнул Ратибор, но я уже бросился вперед.

Первый варяг замахнулся мечом, целясь мне в голову, но я увернулся, врезав топором по его щиту. Дерево треснуло, он пошатнулся, открывая мне путь к его шее. Удар кинжалом и он упал фонтанирую кровью. Второй варяг оказался быстрее: его клинок полоснул меня по плечу, разрывая кожу. Я стиснул зубы и ударил в ответ, попав ему в бедро. Он взвыл, падая на колени, а я добил его ударом топорища в челюсть.

Ратибор тем временем сцепился с третьим. Их ьлплры звенели, искры летели в темноте, пока один из лазутчиков не метнул нож, угодивший врагу прямо в шею. Тот захлебнулся кровью и осел на землю. Тяжелое дыхание, стук капель воды о камень — и тишина. Мы победили.

— Сфендослав ушел, — сказал я, вытирая кровь с лица. Следы на земле уходили дальше, в темноту, где туннель разветвлялся. — Он оставил их, чтобы задержать нас.

— Гад, — сплюнул Ратибор. — Хитрый гад.

Я кивнул, оглядывая тела. Варяги были верны Сфендославу до последнего. Он планировал каждый шаг.

— Идем дальше, — сказал я, поднимая факел. — Попробуем все же достать его. Ну не мог он уйти далеко.

Мы двинулись вперед, туннель становился все уже. Кровь текла из раны на плече. Наконец, мы вышли к еще одному завалу — груде камней, за которой виднелся слабый свет. Я прислушался, но слышал только ветер. Мы вышли в небольшой подлесок.

Никого.

Сфендослав ускользнул.

— Назад, — выдохнул я, — погоня окончена.

Ратибор кивнул, на его лице читалось разочарование. Мы развернулись и побрели обратно к терему.

Когда мы выбрались из лаза и дошли до дома Болеслава, Драган еще был жив, но дышал тяжко. Я присел рядом, глядя в его мутные глаза.

— Ты сделал, что мог, — сказал я тихо. — Отдыхай.

Он слабо улыбнулся. Я бросил на него последний взгляд, полный смешанных чувств: этот человек был на стороне врага, но сегодня указал путь к Сфендославу.

— Ратибор, отведи его к лекарю, — сказал я, вытирая пот с лица. — И возвращайся. Нам пора.

Он кивнул, подзывая одного из лазутчиков, чтобы тот помог перенести Драгана. Я же направился к выходу из терема. Киев встретил меня гомоном голосов. Улицы затихали — пожар догорал, оставляя после себя черные остовы домов и запах гари. Люди, выжившие в этом аду, бродили среди развалин, некоторые рыдали, другие молча смотрели в пустоту. Я шел через площадь. Моя армия неспешно входила в город — только дружинники Добрыни. Час назад я отправил Веславу к нему, чтобы он с войском осторожно занимал ключевые позиции в городе.

Впереди, у обугленного амбара, стоял Болеслав. Этот хитроглазый купец с густой бородой стоял в окружении нескольких мужчин в богатых кафтанах. Увидев меня, он шагнул вперед, раскинув руки, будто встречал старого друга.

— Антон, князь Березовки, Переяславца и теперь, похоже, Киева! — громко воскликнул он, явно рисуясь на толпу. — Сфендослав бежал, а ты победил. Мы, купцы киевские, видим в тебе силу. Прими нашу верность!

Я остановился, глядя на него. Болеслав был скользким. Если купцы за меня, город не пропадет.

— Хорошо, — сказал я громко, несмотря на усталость. — Но верность доказывается делом. Помогите восстановить Киев и я не забуду этого.

Он кивнул, а за ним поклонились и остальные — кто искренне, кто с явной неохотой. Один из них, худощавый старик с острым взглядом, шепнул что-то соседу. Нужно будет следить за такими. Но пока я повернулся к толпе, подняв руку.

— Слушайте! — крикнул я. — Сфендослав, которого выбрало вече, ушел, но я здесь. По праву сильного. Не я начал эту войну. Это к моим стенам пришли войска недругов, которых я гнал из своего дома. Киев будет жить, и мы его поднимем из пепла. Кто со мной?

Толпа зашумела. Кто-то крикнул: «С тобой, князь!», кто-то просто смотрел, но я видел, что люди начинают верить. И тут, среди лиц, мелькнула знакомая фигура — Искра. Она стояла в тени, закутанная в плащ. Как она оказалась здесь? Я напрягся, ожидая удара, но она лишь скользнула в сторону и исчезла.

Что ей нужно? Месть? Или что-то другое? Я стиснул кулак, но решил не гнаться за ней. Пока.

Ко мне подошел Ярополк, его светлая борода была в саже. Он выглядел измотанным. С чего бы это? Я хлопнул его по плечу.

— Ярополк! Пусть ты перестал быть из рода Рюрикова, — сказал я громко, чтобы услышали все, — но в тебе течет его кровь, как и кровь великого Святослава. Ты теперь наместник Киева, Держи город, пока я разберусь с остальным.

— Наместник… — прошептал он, словно пробуя слово на вкус. — Народ меня не жалует, Антон. — тихо заметил Ярополк, — слишком много слухов. Огнеяр, печенеги… Они думают, я продал Святослава.

— Докажи, что это не так, — также тихо, но резко ответил я. — Тушите пожары, раздавайте помощь. Действуй, а не говори.

Он кивнул, хотя я видел, как тяжело ему это дается. Киевляне и правда косились на него — кто с недоверием, кто с открытой злобой. Ярополк пошел к группе дружинников, отдавая приказы. Одна женщина плюнула в его сторону, а мужик рядом что-то пробормотал, явно нелестное. Я вздохнул. Ему придется нелегко, но это его битва. Пусть набирает опыт.

Я стоял на площади Киева, наблюдая, как последние языки пламени гаснут под струями воды, которую таскали дружинники и горожане. Вечер опускался на город, окрашивая небо багрянцем, и дым медленно рассеивался, открывая вид на черные остовы домов. Запах хлеба, который мы начали раздавать из найденного склада, смешивался с гарью, и это странным образом успокаивало. Люди, смотревшие на меня с опаской, теперь тянули руки за краюхами, а некоторые даже улыбались, шепча слова благодарности.

Добрыня подошел ко мне, вытирая пот со лба. Его бронька была покрыта сажей, он держался бодро.

— Склады проверили, — сказал он. — Зерна хватит на неделю, если не растягивать. Есть еще немного меда и сушеной рыбы. Но снарядов для катапульт почти не осталось.

— Значит, будем искать, — ответил я, глядя на толпу. — И кузнецов с гончарами из Переяславца надо будет сюда притянуть. Пусть работают день и ночь.

Он кивнул и отошел. Я повернулся к Ярополку, который стоял чуть поодаль, раздавая указания дружинникам. Его лицо было мрачным. Я подошел ближе, заметив, как одна женщина в толпе отвернулась, когда он протянул ей хлеб. Ярополк стиснул челюсти, но продолжал делать свое дело.

— Они не верят мне, — сказал он тихо, когда я оказался рядом. — Думают, я продал Святослава печенегам.

— Слухи — как ветер, — ответил я. — Их не остановишь словами. Покажи, что ты с ними, а не против. И держи спину прямо, даже если плюют в нее.

Он кивнул, но ему это тяжело дается. Я хлопнул его по плечу и отошел, ему придется самому пробивать эту стену. Я же должен был думать о большем — о Новгороде и Сфендославе. К счастью, рядом с Ярополком был Илья, он поможет ему.

Я направился к терему, где мы устроили временную ставку. За мной увязался Добрыня. Широкая фигура богатыря маячила в полумраке. Он выглядел так, будто не спал несколько дней.

— Народ начинает шептаться, — сказал он, когда я подошел к терему, подальше от толпы. — Хлеб их подкупил, но бояре… Они смотрят на тебя, как волки на добычу.

Я вспомнил седого старика с острым взглядом, которого видел среди купцов Болеслава.

— Да. Говорят мало, но я чую, они что-то затевают. И про Рюриковичей упоминают, мол, кровь их еще жива.

Я нахмурился. Рюриковичи. Ярополк был одним из них, сын Святослава, но его прошлое делало его уязвимым. А если есть другие, кто-то, кого бояре могут поставить против меня? Нужно держать ухо востро. Я кивнул Добрыне.

— Следи за ним, отправь Веславу и ее лазутчиков за особо рьяными смутьянами. И к остальными тоже пригляд поставь. Если что-то — сразу ко мне.

— Сделаю, княже, — ответил он и отошел, а я вошел в терем.

Внутри было тепло от очага, но воздух все еще вонял дымом. Я сел у огня, вытянув ноги, и закрыл глаза на миг, пытаясь собраться с мыслями. Рана на плече ныла, но я не обращал внимания — было не до того.

Ночь опустилась на город. Так я и уснул. Проснулся утром от нежных прикосновений. В полудреме я глянул на женские руки, которые промывали мне рану на руке. Это не могла быть Милава, она осталась в Переяславце. Эта мысль крутилась на краю сознания. Девушка дала мне попить что-то. Запах трав, такой мне давала Искра, когда был ранен после нападения разбойников. Искра? Я резко открыл глаза и посмотрел на девушку.

— Искра!

В голове помутилось. Организм склонило в сон.

Наутро я с трудом вспомнил, что видел искру. Если бы не тугая повязка на руке, то и забыл бы, как сон. Я рассказал Веславе о том, что видел Искру. Она была в гневе и умчалась перетряхивать город в поисках дочерь Огнеяра.

После завтрака я созвал совет. В терем вошли Ярополк, Ратибор, Добрыня, Алеша и Илья. Веслава с лазутчиками шерстили Киев в поисках Искры.

У дверей стояли несколько дружинников, которых я считал надежными. Болеслав тоже явился, принеся с собой кувшин меда. Мы расселись у стола. Я заговорил первым.

— Киев наш, — сказал я, глядя на них. — Сфендослав наверняка направился в свою вотчину, в Новгород. Он не сдастся, пока жив. Нам нужно укрепить Киев, собрать войско и идти на север. Но сначала — порядок здесь.

— Порядок — это хорошо, — кивнул Болеслав, разливая мед по чашам. — Народ тебя любит за хлеб, Антон. Продолжай в том же духе, и они за тобой пойдут.

— В Киеве моим голосом будет Ярополк. Мой наместник. Хорошо, что ты сам начал говорить про любовь бояр. А про бояр что скажешь?

Он замялся, но быстро взял себя в руки.

— Бояре… Они привыкли к старым порядкам. Им нужно время. Или повод тебя уважать.

— Или повод меня убрать, — добавил я, и в комнате повисла тишина.

— Мы соберемся на вече и я потолкую с ними, — вздохнул Болеслав.

— Вот и замечательно. Я услышал, то что хотел услышать.

Я поднял свою чашу.

— За Киев, — сказал я. — И за тех, кто с нами.

Они выпили. Совет потихоньку превратился в небольшой пир.

Я сидел у очага в тереме, глядя, как языки пламени лижут поленья. Пир закончился, люди разошлись. Рана на плече чесалась, напоминая о погоне за Сфендославом.

А он скоро будет в Новгороде, соберет войско, назовет себя киевским князем. Я должен был что-то делать, но броситься за ним сейчас — значит оставить Киев на растерзание боярам. Остаться — дать Сфендославу время укрепиться.

У двери послышались шаги. Я покосился — это был Ярополк. Он выглядел еще более измотанным, чем на совете. Наместник остановился у стола, держа в руках пустую чашу и долго молчал, прежде чем заговорить.

— Антон, — начал он тихо, будто подбирая слова. — Как мне заставить их поверить? Киевляне смотрят на меня, как на врага. Я пытаюсь, но…

Он замолчал, опустив взгляд.

Я встал, подошел к окну и выглянул наружу. Ночь укрыла Киев черным покрывалом, но тут и там еще тлели очаги пожаров, как напоминание о том, что мы едва удержали город. Я повернулся к нему.

— Докажи делом, — сказал я, повторяя свои же слова с площади. — Слова ничего не значат, если за ними пустота. Туши пожары, корми людей, стой с ними плечом к плечу. Они поверят, когда увидят, что ты их.

Он кивнул. Но видно было, что сомнения его грызут. Ярополк был сыном Святослава, носителем крови Рюриковичей, но его прошлое — слухи о печенегах — висело над ним.

— Ты наместник, — добавил я. — Держи Киев, пока я разберусь со Сфендославом. И не давай боярам повод сомневаться в тебе.

— А если они все равно пойдут против?

— Тогда я вернусь и разберусь с ними, — ответил я твердо. — Но ты должен дать мне время.

Он снова кивнул, в этот раз уже увереннее, и ушел, оставив меня одного. Я вернулся к окну, глядя на город. Киев был моим. В разговоре с Ярополком у меня мелькнула мысль — созвать вече, объявить о восстановлении Киева и подготовиться к походу. Пусть бояре почувствуют свою причастность к моим свершениям. Нужно заменить в их сознании осадок поражения на триумф победы. Мне не жалко, поделюсь. По крайней мере пока не получу титул Великого князя. А там они у меня попляшут.

Я усмехнулся. Вече — это мысль. Если я дам людям цель, если покажу, что смотрю вперед, а не просто цепляюсь за трон, они пойдут за мной. А боярам придется либо подчиниться, либо открыто выступить — и тогда я буду знать, с кем разбираться.

Хотя народ там ушлый. Но у меня есть Вежа, накуплю лояльность. Надо будет потом поковыряться в интерфейсе, посмотреть на новые владения.

Я отошел от окна и сел к столу, В интерфейсе я раскрыл карту Руси. Киев, Новгород, земли между ними — все было перед глазами. Я провел пальцем по линии пути на север, прикидывая, сколько времени займет поход, сколько людей я смогу взять. Но потом взгляд упал на Киев, и я сжал кулак. Сначала здесь. Без крепкого тыла я не удержу ничего.

Утром я созову вече. Расскажу о восстановлении, о том, что Киев поднимется из пепла. Пообещаю защиту и хлеб — то, что нужно людям. А потом начну готовить войско.

Я лег на лавку у очага, закрыв глаза. Сон пришел быстро, но был тревожным — мне снились горящие стены, крики и тень Сфендослава, ускользающая в темноте.

А еще мне мерещилась Искра.

Утро в Киеве началось с холода — туман стелился по земле, цепляясь за обугленные остовы домов, а в воздухе витал запах гари. Я стоял на площади, на которой вчера раздавали хлеб и смотрел на собравшихся людей. Их лица были усталыми, но уже не было той пустоты, что я видел после боя. Вече созвали на рассвете. Мой голос гремел над толпой, пока я говорил о походе на Новгород, о Сфендославе, который смеет называть себя киевским князем. Я звал их идти со мной, обещал защиту, славу, будущее, где Киев станет сильнее, чем прежде. Но ответом мне был шепот, редкие кивки и отведенные в сторону взгляды. Лишь десяток молодых парней, с горящими глазами шагнули вперед, сжимая топоры и копья. Остальные молчали. Из-за этого внутри закипала досада.

— Чего боитесь? — крикнул я, обводя толпу взглядом. — Сфендослава? Он бежал, как трус, бросив вас! Или думаете, я не вернусь?

— А если он вернется первым? — раздался дерзкий голос из толпы. Я нашел его — мужик с седой бородой, в рваном кафтане. — Слыхали, он в Новгороде силу собирает. А мы тут одни останемся.

Я нахмурился. Отчасти он был прав — страх перед местью Сфендослава висел над Киевом. Люди приняли мою власть, но не верили, что я смогу удержать ее вдали от города. Я шагнул ближе к этому мужику.

— Я вернусь с его головой, — сказал я твердо. — А пока Ярополк здесь. Он ваш наместник. Доверяйте ему. Он — мой голос в этом граде. Али вы сомневаетесь в моих умениях? Я смог противостоять нескольким ворогам одновременно. Разбил каждого по отдельности и прогнал со своей земли.

Толпа зашумела, но мои слова тонули в их сомнениях. Они разошлись, оставив меня с горсткой новобранцев и тяжелым осадком на душе. Нужно было больше людей. Я повернулся к Ратибору, стоявшему рядом.

— Собирай дружину, — сказал я. — И венгров Такшоня зови. Пора выступать.

Он кивнул и ушел. А я глядел на пустеющую площадь. Вскоре лагерь за городом ожил — топот ног, звон металла, голоса дружинников. Но венгры Такшоня сразу показали свой нрав. Они собрались у своих шатров, громко споря и размахивая руками. Мне Веслава сообщила о каких-то волнениях в их стане. Я подошел туда с неприятным ощущением. Посреди венгров стоял Такшонь что-то рассказывающий и экспрессивно жестикулирующий.

— Антон, князь, — позвал он меня, завидев мою хмурую физиономию. — Мы с тобой бились, да. Киев взяли, да. А где золото? Где добыча? Мои люди устали за просто так мечи точить.

— Добыча будет в Новгороде, — ответил я. — Сфендослав богат, и все его станет нашим. Но сначала — поход. По пути еще Смоленск. Тоже немалая добыча.

— Поход, поход, — он сплюнул в сторону. — А если он нас там ждет? Мои люди не должны костьми лечь за твой трон.

Я шагнул ближе. Венгры вокруг замолкают, глядя на нас.

— Ты дал клятву, Такшонь, — сказал я цедя слова. — Кровью поклялся. Или у венгров, слово ничего не стоит?

Он напрягся, но ухмылка не исчезла. Потом хлопнул меня по плечу и рассмеялся.

— Так-то да. Ладно, князь. Идем. Но добычу делим как договаривались.

Я кивнул. Венгры были силой, без которой я не обойдусь. Но их жадность и своеволие нужно было держать под контролем. Вообще странная ситуация. Может Такшонь рисовался перед своими людьми, делая меня крайним? Очень странно.

Я отошел, оставив их и направился к своему шатру, где ждал Добрыня. Мы обсуждали путь, когда в шатер вошел Драган. Его лицо все еще было серым, шрам на щеке выделялся, но он держался прямо.

— Антон, — сказал он хрипло, садясь без спроса. — Есть дело. Варяги твои… Не все с тобой.

Я нахмурился, глядя на него. Драган выжил после ранения, я поставил его в свою дружину, надеясь на его опыт. Но сейчас его слова заставили меня насторожиться.

— Говори яснее, — потребовал я.

— Среди тех, что из Киева к тебе перешли, есть такие, кто Сфендослава не забыл, — он понизил голос. — Я слышал их ночью. Шептались, что дождутся момента и ударят. Не знаю, сколько их, но они есть.

Даже так? Предательство. Снова. Сначала Искра, теперь варяги. Я встал, прошелся по шатру, пытаясь унять злость.

— Кто именно? — спросил я, оборачиваясь к нему.

— Не знаю имен, — он покачал головой. — Но видел двоих — высокий, с косой, и второй, с шрамом на руке.

Я кивнул, запоминая. Варягов было полсотни — те, что сдались в Переяславце и присягнули мне. Я надеялся, что победа их сломила и подчинила мне. Ведь у них принято подчиняться сильному. Но, видимо, я ошибся. Теперь каждый шаг будет под угрозой.

— Следи за ними, — сказал я Драгану. — И Ратибору скажи. Если что учуешь — сразу ко мне.

Он кивнул и вышел, а я сел к карте, глядя на линию пути к Новгороду. Киевляне не идут, венгры бунтуют, варяги плетут заговор. Мое войско трещало по швам.

К вечеру лагерь был готов к походу. Дружина, венгры, варяги — все стояли в строю. Я прошел вдоль рядов, глядя в лица. Кто-то смотрел с верой, кто-то с усталостью, а кто-то — и я чувствовал это — с холодной злобой. Я остановился перед высоким варягом с косой, о котором говорил Драган. Его пальцы на рукояти меча слегка дрогнули.

Странный тип. Нужно будет запомнить его. Я прошел дальше и толкнул небольшую речь о том, что завтра на рассвете мы идем захватывать север. Войско слушало без особого энтузиазма, если не считать моих дружинников. Я отпустил воинов, с наказом, чтобы выспались в дорогу. А ближе к ночи меня навестил Болеслав. Разговор у нас вышел коротким. Он только сказал, что киевские купцы выразили поддержку в моих начинаниях и выдали три сотни наемных отрядов сроком до конца весны. Таким образом, моя армия стала насчитывать войско размером больше двух с половиной тысяч человек.

А на следующий день я вел войско по дороге к Новгороду. Пыль поднималась под ногами дружинников, венгры Такшоня гнали коней вперед, а варяги шли молча. Последние меня напрягали. Может оставить их в Смоленске?

Киев остался позади, я надеялся, что Ярополк удержит его, пока я не вернусь. Слова Драгана о заговоре среди варягов не давали покоя. Я то и дело оглядывался на высокого с косой, шедшего в строю. Он не поднимал глаз. За ним нужно следить. Но если мне надоест вся эта история, то надо будет просто убрать эти фигуры с шахматной доски. Как говорится, нет человека, нет проблем.

Через двадцать ничем не примечательных дней мы вышли к Смоленску. Город стоял на холме, окруженный деревянным частоколом, а внизу блестела под солнцем река. Я решил не брать город сходу. Нужно людям дать отдохнуть, пополнить припасы. Благо обозники шли к нам и с Киева, и с Переяславца.

Но меня ждал сюрприз. Смоленский князь сбежал еще до нашего прихода, а вече во главе которого был седой мужик с дрожащими руками, встретило нас у ворот, низко кланяясь.

— Князь Антон, — пробормотал седой, не глядя мне в глаза. — Смоленск твой. Бери, что нужно, только не жги.

Вот это уже интересно. Видать весть о том как сгорел Киев дошла и сюда. Неплохой я себе авторитет сделал.

— Жечь не буду, — ответил я, слезая с коня. — Но припасы нужны. И люди, если найдутся. Ну и конечно своего наместника поставлю во главе города.

Он кивнул, суетливо указывая на амбары. Я отдал приказ разбить лагерь. Дружина занялась делом, венгры тут же принялись шуметь. Наверное, из-за того, что опять остались без добычи.

А я прошел в город, чтобы осмотреться. Смоленск был меньше Киева, но крепок — стены новые, дома стояли плотно. Если удержать его, он станет хорошей точкой на пути к Новгороду.

К вечеру, когда лагерь уже сверкал кострами, ко мне подошел хмурый Ратибор.

— Посольство, — сказал он коротко. — Из Полоцка, в котором правит Рогволод. Ждут тебя в княжеском тереме.

Я напрягся. Полоцк? Рогволод, еще один Рюрикович, о котором ходили слухи. Что ему нужно? Я кивнул Ратибору и направился к терему. Внутри меня ждал боярин — сухощавый, с острым носом и цепкими глазами, одетый в темный кафтан с серебряной вышивкой. Рядом стояли двое молчаливых воинов.

— Князь Антон, — начал он, чуть склонив голову. — Я — Гурк, от Рогволода, князя полоцкого. Он шлет тебе привет и предложение.

— Говори, Гурк, — сказал я, садясь напротив.

Мне не нравился его тон — слишком гладкий, слишком осторожный.

— Сфендослав — враг общий, — продолжил он. — Рогволод готов дать воинов, припасы, золото. Вместе вы раздавите его в Новгороде. Но взамен он хочет земель — от Смоленска до Чернигова. И чтоб ты признал его старшинство.

Я подавил смешок. Земли? Старшинство? Это не союз, а повод засунуть меня под его сапог.

А ничего не треснет?

Рогволод, видно, решил, что я молодой выскочка, которого легко прижать.

— Щедро, — сказал я, скрывая эмоции. — А что Рогволод даст, если я откажусь?

Посол замялся, но быстро взял себя в руки.

— Тогда он останется в стороне, — ответил он. — Но подумай, князь. Сфендослав силен, а ты один.

Я молчал, глядя на него. Союз с Рогволодом мог дать мне перевес. Но, судя по всему он недоговороспособен. Иначе бы навел справки и пришел бы с более умеренными предложениями.

Я встал и прошелся по комнате.

— Мне нужно время, — сказал я наконец. — Ответ дам позже. Скажи Рогволоду, что я подумаю.

— Сколько времени? — спросил он, прищурившись.

— Сколько понадобится, — отрезал я. — Утром жди моих людей. Они поедут в Полоцк с моим словом.

Он недовольно кивнул и ушел в сопровождении своей охраны. Я остался один, глядя в узкое окно терема. Отправлю Веславу с парой лазутчиков — пусть говорят красиво, но ничего не обещают. Тянуть время — мой лучший ход. А за это время я должен буду придумать как взять Новгород. А Полоцк пока будет отвлечен Веславой, чтобы этот Рогволд не придумал пакостей.

Но ночь не дала мне покоя. Едва я лег спать в своем шатре, как раздались крики. Я выскочил, сжимая топор, и увидел, как из леса на нас летят всадники — десятка три, с копьями и мечами. Кто-то решил ударить, пока мы отдыхаем. Венгры первыми бросились в атаку, их копьями встретили врагов, а я с Ратибором и варягами встал клином. Высокий с косой был рядом — как-то случайно получилось. Он рубил яростно. А еще я заметил, как он оглядывался на своих, будто ждал чего-то. Я врезал топором в щит одного из нападавших, расколол его и добил врага ударом в грудь. Бой был коротким — атакующие не ожидали, что мы так быстро соберемся. Враги дрогнули, а вскоре главарь атакующих рухнул с коня, пронзенный копьем Добрыни.

Я стоял над его телом, тяжело дыша. Кровь стекала с топора. Вокруг стонали раненые. Ратибор подошел, вытирая топор.

— Живой? — спросил он.

— Живой, — ответил я.

Он кивнул, а я посмотрел на высокого варяга. Он стоял в стороне, глядя на труп главаря атакующих.

Я стоял на площади Смоленска, глядя, как мои люди убирают тела после засады смоленского князя. Да, оказалось, что это был именно он. И это был какой-то глупый поступок. Я не мог понять мотивов этого. Может он надеялся убить меня, чтобы лишить управления войском? Не понятно.

Утренний ветер гнал пыль по земле, а солнце поднималось над частоколом лагеря, освещая усталые лица дружинников. Победа была быстрой, но радости не принесла — слишком много забот давило на плечи. Венгры Такшоня шумели у своих шатров, радуясь добыче с поверженных врагов, а варяги молча чистили оружие. Я заметил высокого с косой — он стоял в стороне, точил меч и смотрел куда-то в лес. Его спокойствие раздражало.

Ратибор подошел ко мне, держа в руках шлем, снятый с убитого воина. Его голос был хриплым от усталости.

— Гарнизон оставим? — спросил он, кивая на стены города.

— Да, — ответил я, вытирая пот со лба. — Сотню людей, самых надежных. Смоленск будет нашим тылом. И пусть местные припасы готовят — мы не задержимся.

Он кивнул и ушел отдавать приказы, а я направился к терему, где оставил Веславу с ее лазутчиками. Они готовились к поездке в Полоцк — тянуть время с Рогволодом. Веслава встретила меня у входа, ее темные волосы были собраны в тугую косу. Она смотрела на меня настороженно.

— Все готово, — сказала она коротко. — Поедем на рассвете. Что сказать Рогволоду?

— Говори красиво, — ответил я. — Обещай дружбу, но ничего более. Пусть думает, что я на крючке, но не давай ему власти.

— Спасибо за доверие, княже.

Веслава потупила глазки.

Не понял. К чему это она? А, может у нее комплекс после провального посольства к печенегам?

Я улыбнулся.

— Ты справишься, — хмыкнул я.

— Жаль, что я не смогу помочь в Новгороде.

— Главное, чтобы Полоцк не лез сейчас в эту свару. Удержи их на месте.

Она усмехнулась, едва заметно, и кивнула. Я доверял ей. Я уже собирался уйти, когда в терем вбежал гонец, молодой парнишка.

Он упал на колени.

— От Ярополка, князь, — выдохнул он. — Из Киева. Беда.

Гонец вкратце передал послание. Каждое слово било, как молот: Киев на грани мятежа. Сторонники Сфендослава, бояре, недовольные моей властью, подстрекают народ. Слухи, что я бросил город ради похода, разошлись похлеще пожара. Ярополк с Ильей пока справляются, но сил мало — люди ропщут, а ночью кто-то поджег склады с зерном. Он просил помощи.

Вернуться сейчас — значит потерять все, что я начал.

Я выругался вслух. Гонец смотрел на меня, ожидая ответа, но я махнул рукой.

— Отдыхай, — бросил я. — Иди.

Он ушел. Киев был моим фундаментом. Если он падет, то Новгород станет недосягаемым. Я вышел глядя на лагерь. Костры горели яркими красками, дым поднимался к небу.

Я пытался понять, что делать.

— Вежа, — позвал я систему.

— Да, мой князь.

Образ девушки в кокошнике появился справа, возле лавки, на которой она сидела, оголив ножку. А это что-то новенькое. Система с зачатками соблазнения?

— Мне нужна информация, — буркнул я, — надеюсь ты за нее не захочешь стомульонов очков влияния.

Вежа звонко рассмеялась, еще больше оголив ножку. Да что происходит?

— Мой князь, я готова тебе помочь бесплатно. В разумных пределах.

Ее ручка легла на бедро. Подол платья уже задрался до коленки.

Кажется, меня собирается клеить комп. Я еле удержался от того, чтобы щипнуть себя.

Я стараясь не смотреть на нее узнал, что у меня на балансе 28 316 очков влияния. Из них 20 000 я получил за захват Киева, 10 000 за присоединение Смоленска. А еще получил штраф в 2 000 очков за то, что упустил Сфендослава.

— Раз ты такая разговорчивая сегодня, может посоветуешь чего?

— Лояльность войска и народа под угрозой. Соверши подвиг, чтобы укрепить свое влияние.

— Подвиг? — пробормотал я. — Какой, к черту, подвиг, когда все трещит по швам?

Ответа не было, но Вежа в чем-то права. Люди верят в силу, в победы. Если я дам им что-то большое — разгром врага, защиту, надежду, — они пойдут за мной. Но что? Я прошелся вдоль стены, глядя на реку внизу.

Смоленск был моим. Киев горел в хаосе. Сфендослав ждал в Новгороде. Нужно было что-то, что поднимет дух и здесь, и там.

Ко мне подошел Добрыня. Он выглядел мрачнее обычного.

— Слышал про Киев? — спросил он, останавливаясь рядом.

— Да, — ответил я, не глядя на него. — Ярополк держится, но ненадолго.

— Может поход ускорить? — предложил он. — Раздавим быстро Сфендослава, да назад рванем.

— А если не успеем? — возразил я. — Киев падет, а Новгород нам ничего не даст.

Он замолчал, ответа у него нет.

Подвиг. Вежа дала подсказку. Причем не потребовала за это ничего.

Может, это победа над кем-то ближе, чем Сфендослав? Или что-то, что докажет Киеву мою силу, даже издалека?

— Если Киев рухнет, все зря. Надо что-то большое. Что-то, что их встряхнет.

— Победа всегда встряхивает, — сказал Добрыня, пожав плечами. — Может найти врага поближе и раздавить?

Я посмотрел на богатыря. Напрашивалась только одна мысль. Идея безумная и сумасбродная.

— Полоцк? — спросил я.

Рогволод, приславший своего Гурка с наглым предложением, сам напросился. Не ждать его милости, а бить первым — вот что мне нужно. Подвиг, как шепнула Вежа. Победа, которая встряхнет всех — и киевлян, и здешних.

Я созвал смоленское вече прямо на площади. Народ собрался нехотя, мужики в серых кафтанах, бабы с детьми на руках, старики с палками — все смотрели на меня исподлобья, будто я им налог новый придумал.

Почти два часа я уламывал жителей присоединиться к походу против Полоцка. Особого энтузиазма никто не воспринял. Тогда я предложил наем. Буду платить за каждого ополченца. И дело сдвинулось с мертвой точки. Пришлось даже немного подбодрить.

— Смоленск теперь мой, — говорил я, — но он станет вашим щитом. Идем на Полоцк, на Рогволода, что думает, будто Русь можно делить, как пирог. Встаньте со мной и я дам вам защиту, славу, добычу. Не сидите по хатам, пока другие решают вашу судьбу!

Толпа зашумела, кто-то сплюнул, кто-то осторожно поддержал. В итоге двести смолян шагнули ко мне. Радовало, что добровольцев больше чем в Киеве.

Дальше дело пошло быстрее. У нас в обозе лежало четыре сотни самострелов — тех самых, что кузнецы в Переяславце клепали без устали. Лишние, как я думал раньше, а теперь — в самый раз. Я велел Добрыне раздать их ополченцам. Он только хмуро кивнул и пошел к дружине.

Самострел — штука простая, но убойная: натянул, нажал, болт летит и щит пробивает насквозь. Если их натаскать, будут весомой силой. Пока Добрыня с Ратибором гоняли новобранцев по площади, я занялся другим. Смоленск — городок крепкий, но бедный, а мне нужны были еще люди. Я кликнул Алешу и велел ему пройтись по кабакам и окрестным деревням — искать охотников, бывших разбойников, кого угодно, кто умеет держать оружие в руках и не сбежит при виде крови. К вечеру он привел полторы сотни таких молодцов — видавшие виды, с шрамами и ухмылками. Наемники. Не самые верные, но за звон гривен пойдут куда угодно. Я дал им по пять монет задатка и пообещал вдвое больше после Полоцка. Они довольно загалдели, а я подумал, что это пока все, на что могу рассчитывать.

Но была еще одна проблема. Веслава. Я отправил ее к Рогволоду тянуть время и говорить красиво, а теперь планы мои круто извернулись. Надо ее предупредить, что мира не будет, что я иду с войском. Я кликнул двоих гонцов — быстроногих парней из дружины, которые могли скакать день и ночь.

— Догоните Веславу, — сказал я. — Передайте: Полоцк — цель. Пусть уходит, если успеет, или затаится. И назад сразу.

Они кивнули, вскочили на коней и умчались туда, где вилась дорога к Полоцку. Я проводил их взглядом, но в груди шевельнулось недоброе предчувствие. Шесть дней пути — это если пешком, а она с лазутчиками, легкая, могла уйти далеко. Догонят ли? Я отогнал эту мысль.

Тем временем лагерь ожил. Дружина — мои верные пять сотен — готовила оружие, варяги чистили мечи, венгры Такшоня шумели у своих шатров. Этот венгерский князек мне уже бесит.

А вот и он, легок на помине. Подошел ко мне.

— Антон, князь, — начал он, ткнув пальцем в мою сторону. — Что за задержка? Новгород ждет, добыча ждет, а мы тут с мужиками возимся.

Я посмотрел на него, сдерживая желание послать его по известному адресу.

— Полоцк ближе, — ответил я холодно. — И богаче, чем ты думаешь. Рогволод — враг, и он нам по пути. Идем туда, потом на Новгород.

Он прищурился и пожевал губу.

— Ладно, князь. Как скажешь.

Я кивнул, а сам подумал, что его жадность еще выйдет боком. Надо держать его в узде.

К вечеру наемники влились в строй, хотя и держалисья особняком. Я прошелся по лагерю. Дружина — моя опора, варяги — молчуны с косами, что напрягают меня после слов Драгана, венгры — шумная толпа, ополченцы — неуклюжие, но стараются. А еще эти наемники, которые смотрят на меня, как на кошель с гривнами.

Войско мое выросло до двух тысяч восьми сотен — сила немалая, но шаткая.

Утро в Смоленске встретило мелким дождем, который лил, будто небо решило поплакать за вчерашнюю кровь. Я стоял у ворот, глядя, как мое войско выстраивается в длинную змею — дружина впереди, за ней венгры Такшоня с их шумными конями, потом варяги, которые шли молча и ополченцы с наемниками в хвосте. Две тысячи восемь сотен человек — сила немалая, но сырая.

Полоцк был в шести днях пути. И это время не должно просто пройти. Надо ковать из этой толпы что-то стоящее. Самострелы — мой козырь, ополченцы должны научиться ими бить, а не махать, как дубинами. Я кликнул Добрыню, который уже хмурился, глядя на мокрую дорогу, и велел:

— Гони их каждое утро и вечер. Пусть стреляют, пока руки не отвалятся. И строй держат, чтоб не разбегались, как куры.

Он коротко кивнул и пошел к ополченцам, топтавшихся с самострелами в руках, будто не знали, куда их деть.

Мы выступили, и дорога сразу показала свой нрав. Грязь липла к обуви, а обозы с самострелами и снарядами скрипели, как старые кости. Я шел впереди с дружиной, слушая, как за спиной Добрыня орет на ополченцев:

— Натянул! Прицелился! Спустил! Не в небо, дурень, в щит!

Утром, едва выйдя из Смоленска, мы остановились на первом привале — широкая поляна у реки, где я велел поставить мишени из старых щитов. Двести мужиков ополченцев выстроились в ряд. Болты летели криво — кто в землю, кто в кусты, один умник чуть не подстрелил своего же. Я стоял рядом, скрестив руки, и смотрел, как Ратибор с Добрыней ходят вдоль строя, поправляют руки, учат тянуть тетиву ровно. К вечеру дело пошло лучше — щиты начали трещать от попаданий. Я кивнул сам себе: медленно, но лепится.

На второй день дождь стих, солнце вылезло, подсвечивая лес. Мы шли по старой дороге, которая вилась меж сосен, а я решил усложнить задачу. Велел ополченцам стрелять на ходу — разбил их на десятки, каждый с десятником из дружины.

— Идете, видите врага — бьете разом, — сказал я, показывая на воображаемого супостата. — Не стоите, как пни, а двигаетесь.

Они попробовали, и опять началась кутерьма: кто-то спотыкался, кто-то ронял самострел, но к вечеру десятки стали слаженнее. Болты уже летели кучно, хотя и не всегда в цель. Я прошелся вдоль рядов, подбадривая:

— Еще немного, и Рогволод сам к нам побежит с поклоном.

Мужики хмыкали, но глаза их загорались — им нравилось, что из них что-то выходит.

Тут ко мне подошел Драган. Его серое лицо чуть порозовело, но шрам на щеке все так же выделялся, как метка. Он отозвал меня в сторону, к обозу, и тихо заговорил, будто боялся, что ветер унесет слова к чужим ушам.

— Варяги твои, князь, — начал он, глядя куда-то в лес. — Не все с тобой душой. Тот, высокий, — он на тренировках не стреляет, шепчется с другими. Видел я ночью, как они у костра сидели, трое, и на тебя косились.

Я нахмурился. Опять?

Я кивнул, запоминая.

— Следи дальше, — сказал я. — И Ратибору шепни, пусть дозор ночью ставит.

Он ушел, а я остался стоять, глядя на варягов, чистящих оружие у своих шатров. Высокий с косой поймал мой взгляд, но тут же отвел глаза. Странный тип. Надо держать его на виду.

На третий день пути Такшонь опять начал свое. Подъехал ко мне на коне, его рожа лоснилась от самодовольства.

— Антон, — загундосил он, ткнув пальцем в сторону ополченцев. — Сколько можно возиться с этими мужиками? Полоцк ждет, добыча ждет, а мы топчемся, как кони на привязи.

Я остановился, повернулся к нему.

— Полоцк никуда не денется, — отрезал я. — А эти мужики с самострелами твоих венгров прикроют, когда до дела дойдет. Или ты хочешь первым под стрелы Рогволода лезть?

Он прищурился, а потом заржал:

— Ладно, князь, твоя правда. Но добычу не забудь — мы за ней идем.

Я велел ему следить за своими людьми, чтобы не разбредались и пошел дальше.

К вечеру четвертого дня ополченцы уже стреляли прилично. Мы остановились на привале у широкого поля, где я велел поставить мишени в полусотне шагов. Десятки выстроились, натянули тетивы, и болты полетели — щиты затрещали, как дрова под топором. Не все попадали, но кучность была — хоть сейчас в бой. Добрыня подошел ко мне, вытирая пот со лба.

— Лепятся, княже, — сказал он, кивая на ополченцев. — Еще пара дней, и будут бить, как надо.

Я ухмыльнулся:

— Двух дней у нас нет. Завтра утром идем дальше.

Он вздохнкл и ушел гонять их дальше, а я сел у костра, глядя на огонь.

Мысль о Веславе не давала покоя. Гонцы не вернулись, и кажется они ее не догнали. Шесть дней пути — она могла уже быть в Полоцке.

На пятый день лес стал гуще, дорога сузилась, войско растянулось. Ополченцы шли сзади, тренируясь на ходу — стреляли по деревьям, которые я велел пометить тряпками. Болты вонзались в стволы, и мужики радовались, как дети, когда попадали. Наемники, которые шагали рядом, посмеивались, но при этом они сами косились на самострелы — им такое оружие в новинку. Вечером я собрал десятников у костра.

— Полоцк близко, а Рогволод не дурак — может выслать разведку.

Они закивали, я заметил, как высокий варяг стоит в стороне и смотрит на меня. Надо будет грохнуть его в пылу сражения. Иначе я все время буду оглядываться на него.

Шестой день пути выдался тяжелым. Утро встретило нас холодным ветром, который гнал по небу рваные облака, а узкая и мокрая дорога вилась меж сосен, будто не хотела нас выпускать.

Мое войско тянулось за мной.

Я шел с Добрыней, глядя вперед, где лес начал редеть. Полоцк близко. Меня не покидали думы о Веславе. Я надеялся, что она жива и успела уйти или спрятаться, но сердце подсказывало: не все так просто. Гонцы мои не вернулись, а это было плохим знаком.

К полудню лес расступился и мы вышли на широкую равнину. Впереди, верстах в пяти, показался Полоцк — темное пятно стен и башен на холме, окруженное рекой. Я остановил войско, прищурился, вглядываясь.

Город не спал: на стенах мелькали фигуры, у ворот копошились люди, таща бревна и камни, а над башнями поднимался дым — кузни работали. Они готовились. Рогволод знал, что я иду, и это значило что Веслава не успела его отвлечь, или, хуже того, попалась.

— Стой! — громко крикнул я.

Мой голос разнесся над равниной. Войско остановилось. Я велел разбивать лагерь в двух верстах от города — тут, за холмом, где нас не сразу заметят.

— Катапульты ставим, самострелы готовим, — сказал я Добрыне. — И дозор тройной, чтоб ни одна мышь не прошла.

— Жаль девку, — вздохнул Добрыня.

Он думает, что Веславу убили? Не думаю, что ее не попробуют мне продать. А ведь я готов отдать за нее почти любой выкуп.

Добрыня ушел отдавать приказы. Враг был готов, и это меня расстроило. Я хотел ударить первым, а не лезть на стены, где нас ждут.

Лагерь ожил быстро. Дружинники вбивали колья для частокола. Я прошелся вдоль строя, проверяя, как идут дела. Катапульты уже стояли на холме, глядя на Полоцк. Снаряды, кувшины с горючей смесью, лежали рядом.

Ополченцы, которые почти неделю учились стрелять, теперь выглядели увереннее: самострелы держали крепко, болты укладывали ровно. Я кивнул Ратибору, следившего за ними:

— Пусть отдыхают. Ночью может начаться.

Он хмыкнул, соглашаясь, и пошел к своим. А я задумался: если Рогволод готовится, значит, он или Веславу взял, или слухи до него дошли.

Ночь упала на лагерь. Костры горели тускло, чтобы не выдавать нас, а дозорные — мои лучшие люди — ходили вдоль частокола, прислушиваясь к каждому шороху. Я сидел у шатра, точил топор и думал, как выманить Рогволода из его норы. Тут ко мне подбежал один из молодых лазутчиков Ратибора.

— Княже, — шепнул он, задыхаясь. — Полоцкие разведчики. Трое. Шли к лагерю, но мы их взяли.

Я вскочил.

— Где они?

Он махнул рукой в сторону леса и я пошел за ним, кликнув Ратибора. У оврага, в темноте, лежали трое — связанные, с кляпами во рту. Мои лазутчики стояли рядом. Я присел перед одним, сорвал кляп.

— Кто вас послал?

Я кивнул Ратибору, и тот приставил клинок к его горлу.

— Рогволод, — выдавил полочанин наконец. — Велел смотреть, сколько вас и откуда.

Я ухмыльнулся.

— А сколько нас? — поддел я.

— Две тысячи, может больше. С катапультами.

Я встал, велев Ратибору допросить их. Через час он доложил: в Полоцке около полторы тысячи воинов, стены крепкие, но припасов не много. Хорошая новость. Если осада затянется, они проголодаются. Но Веславу они не упомянули, а это меня тревожило.

Ночь тянулась медленно, я не спал. Где-то вдали завыл волк.

Утро над лагерем стало сырым, туман стелился по траве, цепляясь за частокол, будто хотел спрятать нас от полоцких глаз.

Полоцк не спал: дым вился над башнями, на стенах мелькали лучники, а у ворот копошились воины. Вчерашние разведчики дали мне крохи информации.

Я сжал топор на поясе. Бить сразу? Или выманить? Лагерь мой стоял крепко — катапульты на холме, самострелы у ополченцев, дружина готова. Но я решил: сначала поговорю. Пусть Рогволод сам покажет, что у него в рукаве. Я кликнул Добрыню и Такшоня.

— Едем к воротам, под белым флагом, — сказал я, глядя на них. — Посмотрим, что этот лис скажет.

Добрыня кивнул, а Такшонь ухмыльнулся:

— Добычу не забудь выторговать, князь.

Я закатил глаза и пошел к коню.

Мы выехали втроем, белый стяг трепался на ветру. Дружина осталась в лагере, но они смотрят. Полоцк медленно приближался — стены из темного дерева, башни с острыми крышами, река. У ворот нас ждали. Фигуры на стенах замерли, лучники натянули луки, но не стреляли. Я остановил коня в сотне шагов от ворот и поднял голову. Тишина стояла такая, что слышно было, как вода плещется о берег.

Скрипнули ворота, открываясь. Из них вышел Рогволод. Это был высокий воин, седой, с лицом, будто вырезанным из дуба. Плащ развевался на ветру, а за спиной стояла дружина — десятка три воинов, все в кольчугах, с мечами и щитами. А богато они тут живут, судя по вооружению. Я спешился, Добрыня и Такшонь — повторили мои действия.

Рогволод остановился в десяти шагах, скрестил руки на груди. Он не слезал с коня. На лице мелькала насмешка.

— Антон, князь Березовки и Переяславца, — проскрипел он тихим голосом. — Чего явился? Киев сжег, Смоленск взял, теперь сюда? Мало тебе земель?

Я недоуменно посмотрел на него.

— Сдавай город, Рогволод, — ухмыльнулся я. — Жизнь сохраню и тебе, и твоим людям. Не сдашь — возьму силой, и не посмотрю, кто под топор ляжет.

Он усмехнулся, будто я шутку сказал.

— Полоцк не Киев, князь. Тут стены крепче, а люди злее.

Я промолчал. Пусть говорит — чем больше болтает, тем больше выдаст.

Такшонь не выдержал, шагнул вперед, ткнув пальцем в Рогволода.

— Сдавайся, старик, — рявкнул он. — Или мы твои стены в щепки разнесем, а добычу поделим!

Я бросил на него взгляд. Рогволод перевел глаза на венгра, ухмылка его стала шире.

— Добычу? — протянул он. — Ну-ну. А ты, Антон, подумай. Твоя Веслава у меня.

Да чтоб тебя, полоцкий гад. Веслава. Он ее взял.

— Где она? — выдавил я из себя максимально нейтральным тоном.

Рогволод поднял руку, и один из дружинников бросил что-то к моим ногам. Я посмотрел вниз — кинжал. Это ее кинжал, с изящной рукоятью. Лезвие было в крови и я замер, глядя на него.

— Жива она, пока, — хмыкнул Рогволод, рассматривая мою реакцию. — Но первая атака на Полоцк — и я пришлю тебе ее голову. Хочешь проверить — начинай. Посмотрим, чья возьмет.

Он развернулся и пошел к воротам, дружина двинулась за ним. Я стоял, как вкопанный, глядя на кинжал. Добрыня тронул меня за плечо:

— Княже, уходим.

Я кивнул, поднял кинжал, сжал его в руке и пошел к коню. Такшонь молчал, даже ухмылка пропала. Мы вернулись в лагерь.

В шатре я бросил кинжал на стол, сел, глядя на него. Веслава жива, но в его руках. Рогволод не блефовал — он слишком спокоен для этого.

Что делать?

Лезвие в засохшей крови, рукоять липкая — аж тошно. Рогволод не шутит: стоит мне кинуть катапульты на стены Полоцка, и он Веславе горло перережет. Надо что-то решать, пока этот князек не решил покрасоваться перед своими псами.

Шатер воняет дымом и мокрой шерстью — утром слегка лил дождь и полог до сих пор не просох. Снаружи слышно, как дружина топчется, кто-то матерится, подгоняя коня. Я тру виски. В голове кавардак: штурм — верная смерть Веславы, а без штурма этот Рогволод решит, что я слабак, и вообще оборзеет. Надо найти ход какой-то хитрый, чтоб и город взять, и ее вытащить. Где ж его взять-то?

Дверной полог откидывается, вваливаются Добрыня, Ратибор и Такшонь. Добрыня хмурый, борода в саже — видать, у костра грелся. Ратибор щурится, будто в темноте шатра духов своих высматривает. А Такшонь лыбится.

— Ну что, княже, — Добрыня садится на лавку, — пора решать. Я б ночью малым отрядом пошел, через ров перемахнул, да стражу у терема снял. Веславу вытащим, а там и штурмовать можно.

— Диверсия? — бурчу я, глядя на кинжал. — А если заметят? Это Смоленск удалось взять из-за низкой и обветшалой крайней стены. А здесь все крепенько. Рогволод ее сразу прирежет, и хана твоей диверсии.

— Так не заметят, — Добрыня пожимает плечами. — Я ребят знаю, тихо пойдут.

— А если не тихо? — я хмыкаю. — Если этот гад ее на стену вытащит и при всех глотку вскроет?

Он молчит. Знает, что прав я. Ратибор кивает, а Такшонь ухмыляется.

— Что смешного, венгр? — рычу я, поворачиваясь к нему.

— Да ты, княже, так печешься о бабе, — Такшонь хлопает себя по колену. — То ли дело — ворота вынести да башку Рогволоду оттяпать. А сколько добра можно будет урвать с полочан? Это ж сказка. Ну помрет одна баба из-за этого. И что?

— Я своих людей на злато не меняю! — я встал нахмурившись. — Ты это запомни.

Такшонь прищуривается, но молчит. Видать, понял, что я не в настроении его венгерские байки слушать. Добрыня кашляет в кулак, пытаясь призвать меня к холодной голове и остыть.

— Есть ход другой, — тихо говорит Ратибор. — Не штурм, не диверсия. Хитрость нужна. Духи шепчут: обманешь врага — живыми все будут.

— Здесь поподробнее, — я сажусь обратно и смотрю на него. — О чем речь?

Он не отвечает, только ухмыляется и пожимает плечами.

— Дык, придумать надо.

Я отворачиваюсь. Хитрость… Легко сказать. И тут в углу шатра раздается голосок, с ехидцей такой, будто девка с базара дразнится.

— Хочешь тайну Полоцка, княже? — Вежа вдруг сама появилась. Золотистая, с длинной косой, улыбается, как кошка над сметаной. — За каких-то 5 000 очков влияния я шепну тебе кое-что вкусное.

Я аж замер. 5 000 очков — это не так уж и много. Оно того стоит. Скрепя сердце, киваю сам себе.

«Ладно», — бурчу мысленно. — «Давай свою тайну, вымогательница».

«Ой, какой грубый», — Вежа хихикает. — «Слушай внимательно, княже. Есть под Полоцком тоннель. Начинается в лесу, за старым дубом, что с выжженной корой. Ведет за стену подо рвом, прямо в подвал кузницы, у южной стены. Узкий, вонючий, но пролезешь. Только не благодари, я ж добрая».

Голос стихает и образ исчезает. А я сижу с открытым ртом. Это сейчас что было? Система сама вмешалась в планирование моих поступков? Но почему? Что случилось?

А тут еще и такая новость. Тоннель. Под городом. Это ж выход! Если это правда — могу внутрь пробраться, Веславу вытащить, а там и Рогволода прижать. Но если нет? Если засада там? Очки-то уже сняла, зараза, баланс в голове мигнул — 23 316 стало, было на 5 тысяч больше.

— Княже, ты чего? — Добрыня смотрит на меня нахмурившись. — Что бормочешь?

— С самим собой, — отмахиваюсь я и резко встаю. — Есть дело. Ратибор, зови лазутчиков, самых шустрых. Надо лес обшарить, за южным склоном. Дуб там ищем, старый, горелый. И ход под землей.

— Ход? — Такшонь прищурился. — Это что, княже, втихаря город брать собрался?

— А ты думал, я воинами стены ломать буду? — хмыкаю я. — Сиди пока, Такшонь, пей мед свой. Венгры твои пригодятся еще.

Он весело смеется. Ратибор кивает и уходит за ребятами. Добрыня смотрит на меня, будто понять пытается, что я задумал. А я стою, кинжал Веславы в руках кручу и думаю: если тоннель существует, то я этого Рогволода голыми руками удавлю. И Веславу вытащу. А если нет? Ведь неспроста Вежа без моего прямого призыва выдала этц информациб?

Снаружи завывает ветер, шатер трясет. Лазутчиков в итоге я отправил. Они скоро вернутся.

Утро пришло сырое, с туманом. Я стою у шатра, смотрю на Полоцк вдали — его стены торчат из дымки, будто зубы гнилые. Лазутчики вернулись ночью, шепнули: тоннель есть, узкий, воняет тухлятиной, но пройти можно.

Теперь надо Рогволода с толку сбить, чтоб он Веславу не тронул, а я пока внутрь пролезу. Штурм с катапультами — верный провал затеи, а мне Веслава живая нужна, а не в виде похоронного подарка.

Вызываю Такшоня с Добрыней, те притопали быстро. Объясняю им задумку — без лишних слов, по-простому.

— Такшонь, бери своих венгров, иди к западным воротам, — говорю я, тыча пальцем в карту на шкуре. — Шумите, копьями махайте, стройте там херабору какую-нибудь, будто укрепления. Но без катапульт. Чтобы выглядело грозно, но в бой не лезь.

— Это что скоморошью забаву играть? — Такшонь скалится. — Мои ребята добычу хотят.

— Добычу свою в Полоцке возьмешь, когда я его открою, — отрезал я.

Он хмыкает, но кивает. Поворачиваюсь к Добрыне.

— А ты, брат, с ополченцами на юг иди. Маршируйте туда-сюда, стройтесь, будто атаку готовите. Пусть Рогволод голову ломает, куда я ударю. Главное — стены не трогайте, Веславу спугнем.

— Не сложно. Сделаем, — Добрыня кивает, теребонькая бороду. — А ты сам что?

— Я ночью полезу, — бурчу я, не вдаваясь в детали. — Вы мне время дайте, чтоб этот гад отвлекся.

Добрыня долго на меня смотрит, будто вынюхивает подвох. Знает, что я упрямый. Такшонь смеется. Вот поражаюсь его беззаботности.

— Ну, княже, ты затейник! Ладно, пошумлю я у ворот. Только если они с перепугу обделаются, я не виноват.

— Идите, время теряем, — откликнулся я.

Они ушли, а я смотрю на карту. Полоцк, как крепкий орех — снаружи не расколешь, а внутри, может, и гниль найдется. Главное — Рогволода обмануть, чтобы он силы свои распылил, а Веславу не тронул.

К полудню все закрутилось. Такшонь со своими венграми у западных ворот устроил цирк — орут, мечами стучат, какие-то бревна таскают, будто частокол лепят. Его конники скачут вокруг, пыль поднимают. Со стен Полоцка трубы загудели, видать, Рогволод засуетился. Добрыня с ополченцами на юге тоже не подкачал — выстроил их в три ряда, щитами гремят и топают. А ополченцы-то — половина вчера с сохой ходила, но с виду грозно так смотрят.

Я с холма смотрю на исполнение своей задумки. На стенах Полоцка движуха пошла: лучники бегают, стража суетится, Рогволод, поди, голову чешет — откуда ждать удара? А удара-то нет, ха! Пусть помучается. Главное — Веславу не тронул. Если он ее на стену вытащит или еще какую пакость удумает, придется сжечь город дотла. Но пока вроде тихо — ни криков, ни ее силуэта на башне. Может, и выйдет моя хитрость.

К вечеру лазутчики вернулись, рожи чумазые, но довольные. Один, худой, с бороденкой клочковатой, докладывает:

— Тоннель тот — правда, княже. Узкий, воняет, как в выгребной яме, но пролезть можно. В кузницу выходит, там подвал старый, досками завален. Кузнецы, видать, не знают даже. Мы через подпол смотрели на них. Все без обмана. Тайный проход действует.

— Сколько там кузнецов?

— Трое, — отвечает он. — Два молодых, один старый, с бородой седой. Дрыхнут сейчас, горн потух.

— Отлично, — киваю я. — Ночью пойдем. Готовьтесь. И тихо, чтоб мышь не пискнула.

Он кивает и уходит. Я сажусь, выдыхаю. Тоннель — это шанс. Если ночью проберусь, Рогволода прижму к ногтю, а Веславу вытащу.

А если засада? А если кузнецы проснутся и шум поднимут? А если Рогволод Веславу уже прикончил? Нет, не думаю об этом. Она жива. Иначе бы Вежа не давала бы мне такую жирную подсказку в виде тоннеля. Но сам факт этого «рояля» меня напрягает. Тут явно что-то не чисто.

Снаружи гудит лагерь — венгры Такшоня орут песни, Добрыня орет на ополченцев, чтоб строй держали. Я ухмыляюсь: спектакль удался.

Сижу, топор точу. Камень по лезвию скрежещет, искры мелкие летят.

Ночь накрыла Полоцк, как черный плащ — ни луны, ни звезд, только ветер воет. Я стою у входа в тоннель, в лесу за старым дубом. Дерево здоровое, кора обожженная, будто молния в него когда-то шарахнула. Внизу дыра — узкая, воняет, аж нос воротит. Ратибор рядом, рожа спокойная, как у монаха, а за ним пятеро лазутчиков — шустрые ребята, с ножами да веревками. Дружина осталась в лагере, Такшонь с Добрыней спектаклем руководят, а я тут, в этой щели.

— Готовы? — бурчу я, топор за пояс затыкая. — И тихо. Один звук — и хана нам.

— Пройдем, княже, — Ратибор кивает, глаза блестят в темноте. — Духи путь стерегут.

— Ох уж твои духи, — фыркаю я под улыбки своих лазутчиков.

Я спускаюсь первым, ноги скользят по глине, вонь такая, что глаза слезятся. Тоннель тесный, плечи цепляют стены, бронька скрипит. За мной Ратибор, потом остальные — слышу, как дышат и пыхтят. Мы ползем долго, минут двадцать, пока впереди не забрезжил тусклый свет. Подвал кузницы. Выбираюсь, оглядываюсь — доски гнилые, рухлядь какая-то, и три силуэта у стены. Кузнецы, спят. Храпят, как кабаны. Один седой, двое молодых, горн рядом потухший, угли едва тлеют.

— Бери их, — шепчу Ратибору. — Тихо, ножи к горлу, но не убивайте.

Он кивает, машет ребятам. Лазутчики подбираются к кузнецам. Секунда — и те просыпаются, глаза круглые, но рты заткнуты тряпками, ножи у шеи. Седой дернулся было, но Ратибор шикнул и тот затих. Я подхожу, золото из кошеля достаю — горсть монет из Берёзовки.

— Слушайте, мужики, — шепчу я. — Это вам. Берите и валите через тоннель в лес. Второй вариант вам не понравится. Ясно?

Седой кивает, молодые тоже моргают. Мы отпускаем их и они лезут в дыру, только пятки мелькают. Один лазутчик за ними — проследить, чтобы пошли назад. Я выдыхаю. Пока тихо, а это уже полдела.

— Слух пускаем, — говорю Ратибору. — Пусть город шумит оттого, что кто-то предал Рогволода. Хаос нам в помощь.

Он кивает, двое лазутчиков шмыгают в темные углы кузницы, а потом на улицу — шептать. Я стою, прислушиваюсь. Снаружи гул — Такшонь, гад, вовремя начал. Слышу, как с юга стрелы свистят, дымом тянет, но огня нет — венгр дымовые пустил, как договаривались. В Полоцке будто улей разворошили. Крики, топот, где-то баба визжит.

Пора к терему. Выбираемся из кузницы — ночь черная, улицы узкие, дома деревянные жмутся друг к другу. Мы идем быстро, но тихо, вдоль стен. Стража мелькает вдали, они суетятся, орут друг на друга — спектакль Такшоня с Добрыней свое дело делает. Слухи уже поползли, слышу, как мужик какой-то вопит: «Предали нас! Ворота открывают!»

Ха, красавцы мои лазутчики, быстро сработали. Хотя нет, это же как раз мой лазутчик орет. Хитер.

Терем Рогволода впереди — высокий, с башней. У крыльца двое стражников держат копья в руках, но рожи растерянные. Я Ратибору киваю, он с лазутчиком ныряет в тень, а я вперед иду, горло прочищаю.

— Эй, мужики! — хрипло ору я. — Рогволод где? Город сдаем, полочане ворота открыли! Бегите, пока целы!

Они переглядываются. Один, рыжий, бормочет:

— Это как… Сдаем? А князь что?

— Князь ваш бросит вас! — рявкаю я, ближе подхожу. — Бегите, пока венгры не прирезали!

В этот момент сзади на них наваливаются Ратибор с лазутчиком.

Рыжий падает, а второй бросает копье и деру. Я ухмыляюсь. Вот уж защитнички княжевы. Я врываюсь в терем, а Ратибор за мной. Внутри тепло, факелы горят, запах смолы. Лестница вверх. Наверху дубовая, тяжелая дверь. Толкаю и вот он Рогволод.

Сидит за столом, рожа красная, в руках кубок, рядом меч. Видать, пил, гадая, что я удумал. Увидел меня — глаза круглые, вскакивает, кубок на пол летит.

— Ты кто, мать твою⁈ — орет он, хватая меч.

Не признал, бедолага.

— Твоя смертушка, Рогволод, — рычу я, выхватывая топор.

Он кидается на меня, отталкивая стол. Силен. Меч свистит, но я уворачиваюсь, бью топором снизу вверх. Сталь лязгает, искры летят. Ратибор с лазутчиками сзади заходит, но я ору:

— Он мой!

Рогволод рычит, снова замахивается, но я ловлю момент — ныряю под руку, всаживаю топор ему в бок. Хруст, кровь хлещет, он воет и падает на колени, оголяя шею.

Много позднее я прокручивал этот момент и пытался понять мотивы своего поступка. Пришел к интересной мысли. Я никогда не позволю шантажировать себя. И никогда не позволю убивать или причинять вред своим людям, моей команде.

Дальше выглядело, будто казнь. Второй удар — в шею. И его голова отлетает, как гнилая тыква. Я стою, дышу тяжело, горячая кровь течет по рукам. Ратибор смотрит приподняв бровь.

— Веслава где? — рычу я, оглядываясь.

— В темнице, поди, — Ратибор кивает на лестницу вниз. — Идем?

Я киваю, топор засовываю в пояс.

Кровь Рогволода еще липнет к рукам, когда я с Ратибором спускаюсь по лестнице в теремную темницу. Ступени скользкие, факелы чадят, воняет сыростью. В голове гудит — Рогволод мертв, хаос в Полоцке. Но все это напрасно, если Веславы там нет.

Ратибор идет за мной, топор в руках, рожа спокойная, будто на прогулку вышел. А я весь на нервах — если этот гад Рогволод ее прирезал перед смертью, я его прах в конский навоз втопчу.

Внизу показалась железная, ржавая дверь с толстым засовом. Я бью по ней ногой, не поддается. Ратибор молча подставляет плечо, толкаем вместе — скрип, треск, и дверь вваливается внутрь. Темно, хоть глаз выколи. Я хватаю факел со стены, врываюсь в коридор. Каменные стены, цепи висят, в углу кости какие-то белеют — жуткое место. И тут слышу слабый шорох.

— Веслава! — ору я. — Ты где, черт тебя дери⁈

Тишина, а потом хриплое, еле слышное:

— Княже… тут…

Я бегу на голос. В углу клетка — решетка кривая, замок здоровый. А за ней Веслава. Сидит, волосы спутанные, лицо бледное, как мел. Одежда в грязи, руки в цепях, но жива.

— Держись, сейчас вытащу, — бурчу я, откидывая решетку.

Она смотрит на меня, ее губы дрожат. Я вытаскиваю ее, срываю с рук цепи, кожа под ними красная, в ссадинах. Она встает, шатается, и вдруг бросается мне на шею, вцепляется так, что броня трещит.

— Я знала, что ты придешь, — шепчет она. — Знала, гад ты эдакий…

Я обнимаю ее, прижимаю к себе.

Ратибор кашляет в кулак, отворачивается.

Тактичный такой.

— Ты как? — наконец выдавливаю я, чуть отстраняясь. — Тебя пытали?

— Не успели, — она криво ухмыляется, вытирая слезы рукавом. — Орал, грозился, но я молчала. А потом шум поднялся, он наверх рванул и все.

— Все, да, — хмыкает Ратибор. — Княже башку ему отрубил. Больше не орет.

Она смотрит на меня, глаза блестят в свете факела.

— Пошли, — говорю я и беру ее за руку. — Надо город брать, пока там бардак.

Мы выбираемся из темницы. Веслава идет, опираясь на меня, но шаг твердый — не сломалась, крепкая девка. Наверху уже светлеет — рассвет пробивается сквозь щели в ставнях. Снаружи крики, топот — Полоцк гудит. Стража Рогволода разбежалась, кто-то вопит про сдачу, кто-то просто орет от страха. Мой спектакль с Такшонем и Добрыней сработал — город объят хаосом.

Я выхожу на площадь перед теремом, Веславу за собой веду. Смотрю — ворота открыты, моя дружина вваливается внутрь. Такшонь впереди, его венгры орут, мечами машут, но не грабят — пока держат слово. Хотя по уговору, они должны только стены захватывать. Добрыня с ополченцами с кузни заходит, рожа довольная, щит на плече. Я ухмыляюсь — красавцы, все по плану. Лазутчики открыли ворота венграм. Потом Добрыня рванул к дубу и по тоннелю вывел войско в тыл.

— Открывайте ворота шире! — ору я громо. — Полоцк мой!

Дружина в ответ ревет, венгры Такшоня тоже улюлюкают — им все равно, лишь бы добыча была.

— Ты это сделал, — тихо говорит Веслава. — Без штурма, без лишней крови.

— Есть такое, — бурчу я.

Но она права — я этот тоннель вонючий прошел, Рогволода зарубил. И не жалею.

Такшонь подскакивает, лыбу тянет.

— Ну что, княже, город твой! — орет он. — Мои ребята стены берут, как договаривались. Где моя доля?

— Кто о чем, а вшивый о бане, — хмыкаю я. — Контролируй стены, венгр. Потом поделим.

Он кивает и что-то напевая себе под нос, уходит к своим. Я смотрю на площадь — полоцкий народ высыпал, рожи растерянные, кто-то шепчется, кто-то в пыль кланяется.

Ну что же, раз уж собрались, то грех не воспользоваться моментом.

Созываю их на вече, прямо тут, у терема и встаю на крыльцо.

— Слушайте, люди Полоцка! — ору я, устанавливая тишину. — Рогволод ваш мертв, я его зарубил. Теперь я тут князь. Кто против — выходи, зарублю и тебя. Кто за — присягу давайте, и живите спокойно.

Толпа тихо шумит, им боязно. Какой-то бородатый мужик в драной шапке кричит:

— А ты кто такой, чтоб нами править?

— Я Антон, князь Березовки, Переяславца и Смоленска, — рычу я. — Хотите жить — принимайте меня как князя. Не хотите — вон ворота, никого не держу.

Мужик молчит, толпа шепчется. Потом местный авторитетный деятель, седой и с палкой, выходит вперед. Он кланяется.

— Присягаем, княже, — говорит он. — Лишь бы мир был.

— Будет мир, — уважительно киваю я. — Слово князя.

Народ расходится, а я стою, смотрю на них. То тут, то там я слышу обрывки разговоров и в который раз удивляюсь вывертам человеческой психики. Слух пошел, что я колдун, через стены перепрыгнул. Веслава смеется услышав это.

— Колдун, — шепчет она. — А я-то все думала как так получилось, что я тебе служу.

— Цыц, — бурчу я, но сам ухмыляюсь.

Полоцк мой, Веслава жива.

Теперь черед Новгорода.

Полоцк еще гудит после смерти Рогволода, а я уже на площади. Голова трещит с утра — недоспал. Вокруг народ шепчется: кто кланяется, кто косится, будто я им в котел с похлебкой плюнул. Вчера на вече меня князем утвердили. Хотя какое там «утвердили» — выбора у них не было, либо я, либо пустота. А сегодня ополчение сколачивать надо. Сфендослав в Новгороде засел и чем дольше я тяну, тем глубже он там корни пустит. Я решил местных потрясти по примеру Смоленска — мне нужно как можно больше арбалетчиков. Время поджимает.

Я стою на крыльце терема, ветер холодный в лицо бьет. Внизу толпа созванная на очередное вече. Я кричу им громко, чтобы до каждого дошло:

— Слушайте, полочане! Кто хочет Новгород со мной брать — шаг вперед! Сфендослав там засел, но мы его выкурим! Оружие дам, еды дам, добычей не обижу!

Толпа зашепталась, мужики переглядываются. Какой-то дед, тощий, с палкой, бурчит, голос скрипит, как телега старая:

— А чего нам в Новгород лезть? Нашего князя зарубил, теперь туда потянуло?

— Чтоб Сфендослав сюда не приперся, старый! — огрызаюсь я. — Он Русь под себя гнет, а я вас защищать буду. И нет у вас другого князя, кроме меня. Кто со мной — выходи, нечего сопли жевать!

Сначала никто не двинулся с места. Но веславские воины-лазутчики, переодетые под местных, выскочили вперед что-то приговаривая про богатую добычу с такого богатого города как Новгород. И тут сработал инстинкт.

Люди полезли вперед — сперва десяток, потом еще, и вот уже под пять сотен набралось. Много. Даже не ожидал столько. Не думал, что больше двух сотен вместе с наемниками получится. Молодняк в основном, глаза горят, руки чешутся до драки. Есть и постарше, с топорами, видать в деле бывали. Киваю Веславе:

— Считай их, чтоб не разбежались, как зайцы.

Она ухмыльнулась, пошла в толпу, на дощечке зарубки ставит. А я думаю: пять сотен рыл — это ж не войско еще, а сброд какой-то. Арбалеты им в руки сунуть надо, да так, чтоб не в ногу себе стреляли.

К полудню Добрыня с Ратибором подтянулись — оба хмурые. Добрыня щит на плечо закинул, топор точит. Объясняю им:

— Этих олухов учить будем. Арбалеты раздам, пусть стреляют, пока пальцы не сотрут. Добрыня, строй их, Ратибор — цель ставь, Веслава поможет.

— Мужики сырые, Антон, — Добрыня бороду теребит. — Половина самострел от вил не отличит.

— Отличит, когда я им болт в зад попадет, — смеюсь я. — Неделя у нас, потом на Новгород идем.

— Ну коли такими методами, таки — да, научим, — хмыкнул богатырь.

Он кивнул, пошел к ополченцам. Ратибор улыбается немудреной шутке.

Такшонь появляется скалясь:

— Чего, княже, крестьянское войско лепишь? Мои ребята такое в два счета порубят!

— Это мы еще посмотрим, — фыркаю я.

Он в ответ смеется, критически поглядывая на «воинов». Я смотрю на площадь — ополченцы в кучу сбились, Веслава орет на какого-то парня. Не хочется признавать, но венгр прав в том, что сейчас это не воины. Нужно вылепить из них арбалетчиков.

Надо торопиться, время — оно не резиновое.

К вечеру обоз от Степана приполз — болты, самострелы, кувшины для катапульт. Лошади в мыле, возницы матерятся, а я стою, считаю. Десяток самострелов, сотни болтов, кувшины в телегах громыхают. Мало, чтоб его, мало! Степану надо передать, что кузнецов пошустрее гонять. Обстоятельства ведь изменились. Армия теперь больше трех тысяч человек. К счастью, большая часть — моя, а не венгра. Теперь как-то полегче стало. Гонец ускакал, а я к ополченцам шагаю.

Тренировки начались — шум, гам, болты в небо летят, половина в землю втыкается. Один придурок себе чуть ногу не прострелил, Веслава его за ухо таскает, голосит:

— Ты куда целишься, баран? В цель бей, а не в облака!

Подхожу, беру арбалет, показываю. Тетива тугая, щелчок — болт в доску влетает, щепки в стороны. Мужики рты разинули, а я хмуро поясняю:

— Вот так! Учитесь, или Сфендослав вас на куски порубит, как свиней! Пока у вас есть самострелы с болтами и дружеское плечо собрата — вы можете быть силой. А если не научитесь ратному делу, то лучше бы не вызывались в войско.

Они кивают и лезут к самострелам. Добрыня их строит, Ратибор мишени поправляет. К ночи треть уже в доски попадает.

Я сижу у костра, точу топор и думаю: неделя — и идти надо. Сфендослав времени не даст, а Новгород — это не Полоцк, там стены каменные, не деревянные. Ополчение это в кулак сбить надо, чтоб не обделались, когда до дела дойдет.

Я распоряжаюсь кузнецов местных подтянуть, чтобы болты ковали.

Через неделю на заре мы выступили из Полоцка. Серое небо над головой висит, ветер в лицо плюет мелкой моросью.

Я стою впереди и смотрю, как мое войско топает — ноги в грязи тонут, обувь чавкает, а за спиной гул. Пять сотен вчерашних ополченцев за неделю не стали боевой единицей, но получилось сделать две важные вещи — научить дисциплине и совершать слитный залп.

Первая ночь прошла тихо. Костры трещали, а я у огня сидел, топор точил. А на вторую ночь началось — новгородские твари, подосланные Сфендославом, налетели. Они выскочили из темноты, двоих часовых у костра зарезали — те даже дернуться не успели, дремали, чтоб их.

Я вскочил, горло дерет от крика:

— К оружию! Рубите их!

Дружина зашевелилась, ополченцы в суматохе самострелы хватают, кто-то болт в небо пустил, кто-то себе чуть ногу не прострелил. А эти гады уже ускакали — только кровь на траве да следы копыт в грязи остались. Такшонь подлетает, рожа злая, глаза горят:

— Дай мне указ, я конников пущу вслед! Я их порубаю, как свиней на бойне!

— Да куда коней-то? В лес? В засаду полезешь, и конец твоим конникам. Усиль ночные дозоры, Такшонь.

Он плюется, бормочет что-то по-своему, но уходит. Весава с лазутчиками по следам пошла, вернулась к утру, усталая.

— Пусто, княже.

Хитер Сфендослав. Это не бой даже. Кусают мелко, крови попить хотят, а до кости не достают. И так две недели.

Каждую ночь одно и то же. То обоз подожгут — телега с горючкой вспыхнет. То коня уведут. То стрелу в шатер пустят — мне раз чуть плечо не пробило, просвистела над ухом, в бревно вонзилась, дрожит еще. Хорошо, мимо. Потери мелкие — по два-три человека за раз, но нервы рвут.

Психологическая обработка. Да, удалось устроить засады, переловить достаточное количество врагов, но свою работу они все равно сделали. В людях поселился страх. А это очень плохо.

Ополченцы вздрагивают от каждого шороха, ночью жмутся к кострам, шепчутся: «Не дойти нам до Новгорода». Дружина ворчит. Такшонь каждый день орет, что пора мстить, кулаком по щиту бьет, глаза бешеные:

— Княже, сколько терпеть будем? Дай мне их порубать!

Я в какой-то момент вспылил и предложил его людям взять на одну ночь охрану всего войска. Пусть проявит себя, а то только в грудь бьет. Разрешил делать все что угодно. По сути, он получил почти безграничную власть. На одну ночь. И все равно не помогло. Нескольких людей во сне перерезали, пока в одном месте подожгли сено для коней в другом — резали людей. Тех, кто умудрился уснуть.

Но после этого провала, Такшонь подутихомирился. А я теперь каждую ночовку лагерь укрепляю — частоколы вокруг, колья острые, часовых удвоил, самострелы наготове держим. Весава с лазутчиками по лесам шарит, но эти гады бьют и в темноту ныряют. Раз поймали одного — худой, с жидкой бороденкой, нож в руке, глаза мутные. Ратибор его допрашивал, кулаком в рожу тыкал, а тот лыбится:

— Сфендослав вас всех в землю загонит, князь херов. Жди его, скоро придет.

Веслава молча подошла, взяла топор у Раибора, подняла. Раз! И головешка пленника в траву покатилась, кровь фонтаном, хруст костей в ушах звенит. Плюнула на труп и ушла.

Во дикая бестия.

Но легче не стало — ночью опять налетели, телегу с болтами подпалили. Огонь трещит, дым глаза режет,

Одно я знаю точно: Сфендослав, знает, как нас достать. «Носитель» же. Не войско шлет, а крыс мелких, чтоб нервы вымотать, кровь по капле пить. Умный, ничего не скажешь.

К концу второй недели мы подходим к Новгороду. Войско измотанное, но злое, зубы скалят. Лес редеет, впереди виднеются высокие стены. Башни торчат. Ополченцы шепчутся, толкуют, что не взять такую крепость.

Ну мы это еще посмотрим!

Мы разбиваем лагерь в двух верстах от города. Лепим частокол, колья в землю вбиваем, катапульты ставим, дерево трещит, мужики пыхтят. Самострелы раздаем, болты в кучи складываем. Степан, молодец, еще обоз пригнал — болты, кувшины с горючкой, самострелы. Он даже скооперировался с Ярополком и перенес производство в Киев, чтобы быстрее получалось. Умница!

Две недели новгородец нас грыз мелкими укусами, кровь по капле тянул, но теперь я тут, и зубы у меня покрепче будут.

Ночь уже близко, а эти комары наверняка опять вылезут. Но теперь я готов — пусть сунутся. Окапываемся мы знатно. Даже вышки начали строить.

А Новгород я возьму. Сфендослав дождался меня. Скоро узнает, кто тут князь.

На закате ветер стих, небо потемнело. Ополченцы у костров шепчутся. Дружина молчит, щиты чистят, топоры точат — звенит железо, будто песня перед боем.

К удивлению, ночью нас никто не потревожил. Видать, поняли, что теперь будет не так легко. Это в походе, на марше, тяжело на новых местах хорошо подготовиться к обороне. А когда обстоятельно начинаешь окапываться, готовясь к штурму, тут уже не получится с наскока заскочить.

Утро под Новгородом — холодное. Туман стелется по земле. Стены города каменные, крепкие, не то что деревянный Полоцк, который топором да огнем в два счета взять можно.

Я стою у частокола и смотрю на них, пальцы по лезвию топора скользят, холодное железо нервы успокаивает.

Я решил штурм попробовать — не всерьез, так, для пробы, понять, что у него там за зубы. Катапульты подтянули, скрипят, дерево трещит, мужики пыхтят, кувшины с горючкой зарядили — воняет смолой и маслом. Ополченцы с самострелами в строй встали, глаза бегают, нужно их «обстрелять».

Дал приказ — бей!

Снаряды полетели, глухо ухнули, огонь рванул по деревянным навесам на стенах, задымилось все, черный столб в небо полез. Думал, сейчас у них начнется суматоха, побегут, как зайцы, но — нет.

Сфендослав — хитрость удумал. На стены мирных жителей выгнал — бабы в платках, дети сопливые, старики с палками, орут, руками машут, голоса тонкие, визгливые. Мои ополченцы замерли, болты опустили, один, бородатый, бурчит, голос дрожит:

— Княже, это ж не воины, как их бить-то?

— Твою мать! — вырвалось у меня.

Этот гад живым щитом их прикрылся.

Я остановил катапульты, рукой махнул — хватит, а Сфендослав, видать, на это и рассчитывал. Отступили, дым еще в горле першит, глаза режет, а я думаю — лбом эту крепость не взять. Надо иначе, хитрее.

К полудню вылазка пошла — новгородцы с ворот рванули, конники, человек сто, копья блестят, кони храпят. Не знаю на что они рассчитывали.

Такшонь своих венгров кинул навстречу, красный плащ трепыхается, орет, как бешеный. Зарубили половину, кровь на траве, кони ржут, падают, но остальные ускакали, растворились в лесу. А потом дым вдали встал — черный, густой.

Позже узнал — Сфендослав деревни окрестные поджег, все, что мог, спалил. А чтобы мы не отвлеклись на эти деревеньки — отвлек этой атакой. Обозы мои теперь пустеть начнут.

Он нас голодом взять хочет.

Решил держать полноценную осаду. Приказал дальше укреплять лагерь, рвы копать, колья острые вбивать, пути к городу перекрыть. Ополченцы ворчат, лопаты в руках таскают — еще с Березовки остались, пот по лбам течет, один бормочет про то, что копать — не мужское дело.

Ну ничего, моим людям придут новые откровения. Я тут устрою революцию в военном деле.

Подошла Весава.

— Антон, он не дурак. Надо внутри его подломить, иначе сгнием тут.

— Как? — щурюсь я. — Через стены не перелезешь, снизу не подкопаешь, а снаружи он нас грызет.

— Не знаю.

Я с интересом посмотрел на девушку. А ведь правда. Вот же идея, на поверхности.

— Бояре, — шепчу я. — В Новгороде их полно, жирные, жадные. И наверняка не все Сфендослава любят.

Бояре — крысы сытые, за шкуру свою трясутся, за кошель с серебром. Если их прижать или переманить, могут город сдать. Веслава заинтересованно слушает.

— Бери Алешу и лазутчиков всех. Идите. Обещай им прощение, защиту, земли, что угодно. Только тихо, чтоб Сфендослав не пронюхал.

Она кивает и уходит. Алеша за ней — здоровяк молчаливый, топор на поясе.

Снаряды от Степки коплю — еще обоз притащился, кувшины с горючкой, болты в связках, самострелы, пара щитов лишних. Считаю, пальцы по дереву бегают, ворчу — мало, всегда мало, но пока хватит.

Надо город изнутри грызть, как червь яблоко. Сфендослав хитрый, жесткий. Вылазки шлет, деревни жжет, людей на стены гонит — не гнушается ничем. Но я тоже не пальцем деланный.

Осада Новгорода тянется. Дни сливаются в одну серую кашу. Мои ребята копают рвы, таскают болты, жрут похлебку пожиже — крупа кончается. Приходится заниматься проблемами логистики. Конницу Такшоня отправляю на несколько дневных переходов, чтобы организовывать охрану обозов. Снаряды от Степана прибывают, хоть и с опозданием — кувшины с горючкой, самострелы, связки болтов, все коплю, как скупой купец золото в сундук.

Весава с Алешей ушли к боярам. Я жду вестей. Пока тихо.

К ночи лагерь затих — костры трещат, угли шипят, часовые топчутся, ополченцы храпят, как кабаны после браги. Уже который день удается малыми силами пресечь попытки проникновения в лагерь. Войско теперь отсыпается нормально. Моральный дух улучшается. Да и с обозами вопросы решаются. Всадники эффективно решают проблемы. Мобильность решила недостатки мгновенного ответа на укусы противника.

Я сижу в шатре, жду Весаву, топор рядом положил, углями греюсь — руки к огню тянутся, тепло в пальцы впивается. Тени от факела по стенам пляшут.

На грани восприятия слышу шорох. Вот и Веслава.

Дверной полог чуть дрогнул, качнулась ткань. Передо мной стоял высокий варяг. Тот о котором Драган рассказывал. Что, неужели решился?

А я уже заждался. Все хотел с поличным взять. Жаль только, что охрану перебил — иначе он не смог бы зайти в шатер. А варяг хорош, плечи широченные, нож в руке блестит. Шаги мягкие, крадется, как кошка к добыче. Я сижу боков ко входу, не шевелюсь, мышцы напрягаю, дыхание считаю. Он ближе — шаг, два, нож сбоку пошел, свет факела на лезвии играет.

Я рванул, как пружина.

Не топор схватил — времени нет, а просто наклоняю корпус в сторону и тяну врага за руку, которую он опускает на меня. Я стараюсь извернуться так, чтобы он попал в костер. Очень неудобно сидя вскакивать и подсечкой бросать врага. Но у меня получилось. Варяг оказывается в углях своей физиономией. Угли шипят, он орет, руками машет, нож бросает. Вонь паленой бороды, дым в горле дерет, крик его шатер глушит, как колокол треснувший. Я хватаю топор в руку, пока он слепой мечется и воет.

Бью. Лезвие в грудь входит, хруст костей, кровь хлещет, шипит на углях, пар горячий в лицо бьет. Варяг хрипит, его ноги подгибаются и он валится.

Я стою над ним, голова кружится от вони крови и адреналина, руки чуть подрагивают.

Смотрю на него — рожа обожженная, кожа пузырится, глаза мутные, но жив еще, дышит, хрипит, как собака подыхающая. Добиваю уже из жалости. Ратибор в шатер влетает, глаза бешеные, смотрит на труп, потом на меня, щурится:

— Это он? Тот варяг?

— Он, — бурчу я, топор вытирая о тряпку, кровь липкая, на пальцах остается. — Не удивлюсь, если Сфендослав его подослал, чтобы мне горло перерезать.

Ратибор кивает, сплевывает в угол.

— Собака шелудивая, — бормочет он.

Я криво ухмыляюсь. Сфендослав играет все грязнее, все подлее. Сначала жители на стенах, живым щитом, теперь нож в ночи, прямо в шатер ко мне. Что дальше? Отраву в похлебку подсыплет? Или Такшоня подкупит, чтоб венгры мне спину разрубили?

Утро под Новгородом выдалось сырым и холодным. Туман стелился по земле, цеплялся за частокол, будто паутина, а я стоял у шатра, щурясь на серую мглу. Руки сами тянулись к топору — точить его, что ли, от безделья? В лагере было шумно: ополченцы копошились у костров, варяги Такшоня чистили оружие, а где-то вдали фыркали лошади, перебирая копытами мокрую траву. Две недели осады вымотали всех, но я знал: Сфендослав не сдастся, пока его башка на плечах. Этот гад хитер, как лис, и зубаст, как волк. Ночью его выродки опять не сунулись — видать, почуяли, что мы теперь не просто добыча, а зверь с когтями. Частоколы, рвы, самострелы наготове — я превратил лагерь в крепость. Но все равно нервы звенели.

Из тумана вынырнули двое. Я напрягся, пальцы сжали рукоять топора, но тут же разглядел: Веслава, вся в дорожной грязи, шагала впереди, а за ней плелся какой-то тощий пацаненок с посохом в руке. Она подошла, глянула на меня своими глазищами и кивнула, дело есть. Пацан остановился поодаль, пялился в землю, будто там золото зарыто. Я выдохнул, отпустил топор и шагнул к ней.

— Ну что, Веслава? — буркнул я, голос еще хриплый со сна. — Бояре ноют, что Сфендослав им пятки щекотать будет?

Она ухмыльнулась.

— Не ноют, княже. Торгуются. Говорят, скинут Сфендослава с трона и тебе Новгород на блюде поднесут. Но хотят пять лет без дани и оброков. Чисто жить, как князья, пока ты там Русь под себя гнешь.

Я присвистнул, скрестил руки на груди. Пять лет без податей? Это ж не просто наглость, это мордой в грязь меня ткнуть решили. Новгород — жирный кусок, богатый, с купцами да мехами, а они хотят на халяву под моим крылом греться? Нет, братцы, так не пойдет. Я прищурился, глядя на Веславу, а в голове уже крутились мысли, как их прижать.

— Пять лет без дани и оброков? — переспросил я, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. — Это они что, с головой посорились? Я им город от Сфендослава отобью, а они мне кукиш вместо серебра? Не-е, так дело не пойдет. Пусть подумают еще разок.

Она пожала плечами, будто ей все равно, но я видел, как уголок губ дрогнул.

— Они говорят, без этого не рискнут. Сфендослав их в узде держит, а ты пока только обещаешь.

— Обещаю? — я фыркнул. — Я не обещаю, я делаю. Полоцк взял, Переяславец взял, Киев под носом у Ярополка держу. А они мне тут торг устраивают, как на базаре? Ладно, вот мое слово: даю им пять лет, но подати и десятинный сбор не убираю, а режу вдвое. И то, смотри, какая щедрость — я ж не купец, чтоб милостыню раздавать.

Веслава кивнула, задумалась на миг, а потом повернулась к пацану, что топтался сзади.

— Слышал, малец? Скачи обратно, передай боярам: князь Антон дает пять лет с податями и десятиной пополам. Пусть решают быстро, а то князь ждать не любит.

Мальчишка дернулся, будто его пчела ужалила, кивнул и рванул в туман, только посох в руках мелькнул. Я проводил его взглядом, пока он не растворился в серости, и повернулся к Веславе. Она стояла, скрестив руки и смотрела на меня с каким-то странным прищуром — то ли одобряет, то ли выжидает, что дальше скажу. А я молчал, прикидывая в уме: если бояре клюнут, Новгород мой, а если нет — придется стены ломать. Но ломать их с Сфендославом внутри — это как медведя в берлоге голыми руками брать. Хитрость нужна, а не только топор.

— Думаешь, согласятся? — спросил я, наконец, глядя ей в глаза.

— Может, и да, — отозвалась она. — Они Сфендослава до дрожи боятся, а ты им хоть какой-то шанс даешь. Но торг этот — проверка. Хотят понять, гнешься ты или нет.

— Гнусь? — я усмехнулся, хлопнул себя по груди. — Это я-то? Да я скорее дуб сломаю, чем перед ними на колени встану. Пусть знают: князь Антон не кланяется, он берет. А они пусть решают, на чьей стороне им теплее будет.

Она хмыкнула, чуть улыбнулась, видать ей мой настрой по душе. Весава — она такая, любит, когда железо в голосе звенит. А смотрел, как редеет туман и чувствовал, как внутри что-то шевелится — предчувствие, что ли? Бояре, Сфендослав, Новгород — все это как котел кипящий, и мне туда руку сунуть надо, чтоб свой кусок вытащить. Но пока я ждал, как пацан до города доскачет, пока бояре там бороды свои чешут, решая, продать мне Сфендослава или самим с ним гореть. Время тянулось медленно.

Лагерь вокруг оживал. Ополченцы таскали дрова, кто-то точил болты, где-то Добрыня орал на какого-то растяпу, который болт не туда зарядил. Такшонь прошел мимо, глянул на меня, скалясь, как волк, но ничего не сказал — видать, по моей физиономии видно, что я не в настроении. А я все стоял, смотрел в сторону Новгорода, где стены едва проступали сквозь мглу. Сфендославу долго на троне не сидеть. Я должен это ему обеспечить.

Туман к полудню разошелся и Новгород проступил вдали — каменные стены и угрюмые башни.

Весава наконец отлепилась от частокола, шагнула ко мне.

— Есть у меня новости из города, не для чужих ушей.

Я кивнул, сунул топор за пояс и махнул ей в сторону шатра.

— Пошли, расскажешь. А то тут Такшонь пялится, будто я ему добычу должен с рук скормить.

Мы зашли внутрь, полог за нами упал, отрезав шум лагеря. В шатре было тепло — угли в очаге тлели, бросая красные отблески на стены. Я плюхнулся на скамью, Весава осталась стоять, скрестив руки. Она молчала с минуту, будто слова подбирала, а потом заговорила, без лишней воды.

— В Новгороде неспокойно, Антон. Сфендослава хотят скинуть, и не просто хотят — зубы об него точат. Бояре, купцы, даже часть дружины шепчутся, что он им горло пережал. Но вот беда: каждый раз, как заговор зреет, он его в корне рубит. Зачинщиков находят мертвыми — то в реке всплывут, то в тереме с ножом в спине. И никто понять не может, как он их вычисляет. Будто духи ему шепчут.

Я хмыкнул, почесал бороду. Духи? Нет, не духи. Это Вежа, система, которая и у меня в голове сидит. Сфендослав — носитель, как я, и, видать, не жалеет очков влияния, чтобы шпионов да предателей выкупать у нее. Умный гад, ничего не скажешь. Я глянул на Веславу, прищурился.

— Духи. Ну-ну, — протянул я, усмехнувшись. — А я-то знаю, откуда у него такие уши. Он не колдун, Веслава, он просто знает, где вести брать. И платит за это щедро, видать.

Она нахмурилась, шагнула ближе, голос ее стал резче.

— Ты про что, Антон? Думаешь, он может все занть? Как волхвы?

— Не думаю, знаю. Он знает, где нож точат, кто шепчется. Потому и жив до сих пор, что заговорщиков раньше времени вырезает. Умен, собака, и хитер.

Веслава замолчала, уставилась на меня. А я смотрел в угли. Сфендослав с Вежей — это не просто князь с дружиной, это зверь с двумя головами. Одну рубишь — вторая кусает. И если он так шустро заговоры давит, то бояре ему не просто не доверяют — они его до смерти боятся. А страх — штука скользкая: толкает и к бунту, и к покорности. Я глянул на Веславу, кивнул ей.

— Дальше. Что бояре думают? Почему мне Новгород сдают, если он их так прижал?

Она выдохнула, присела на край скамьи, пальцы ее забегали по колену — нервничала, хотя и не показывала.

— Они сдают, потому что надежды нет, — начала она тихо. — Сфендослав их душит: подати поднял, купцов обирает, дружину свою над ними поставил, как псов. Говорят, он недавно двоих бояр на пиру зарубил — прямо за столом, за то, что косо глянули. А потом их семьи в поруб кинул, чтоб другим неповадно было. Народ шепчется, но молчит — боится. А бояре… они верят, что ты их вытащишь. Но не верят, что заговор удастся. Слишком часто он их ловил.

Я кивнул, потер виски. Картина ясная: Сфендослав правит страхом, а страх — это цепи крепкие, но ржавеют они быстро, если хозяин зазевался. Бояре хотят бунта, но дрожат, что он их опять переиграет. И переиграет ведь — с Вежей-то в башке он как сокол над полем, видит все сверху. Я хмыкнул, представив, как он сидит в своем тереме, а система ему имена предателей на блюде подносит. Удобно, ничего не скажешь. Только вот я тоже не с пустыми руками — у меня своя Вежа, очки влияния, свои люди. И топор, который буйную головушку любому снесет, если до шеи добраться.

— Значит, не верят в успех, — протянул я, глядя на Веславу. — А мне его под нос суют. Чего ждут? Что я за них Сфендослава голыми руками удавлю?

— Ждут чуда, Антон, — она пожала плечами, голос стал суше. — Ты для них — чужак, но с силой. Полоцк взял, Переяславец держишь, Киев, Смоленск. Они думают, что ты сможешь то, чего они не могут. Но без толчка не рискнут. Слишком много голов на кольях видели.

Я усмехнулся, откинулся на скамье. Ну, чудо я им устрою, только не такое, как они думают. Сфендослав с Вежей силен, но и я не вчера из Берёзовки вылез. Он заговоры давит? Пусть попробует мой топор подавить, когда я до него доберусь. Я глянул на Веславу, кивнул.

— Ладно, понял. Они его боятся, он их режет, а я должен за всех отдуваться. Ну, ничего, я не гордый, повоюю. Только вот бояре эти — как змеи: шипят, а кусать не решаются. Надо их подтолкнуть, Веслава. И не просто подтолкнуть — в спину пнуть так, чтоб полетели.

Она кивнула, глаза ее блеснули. Сфендослав, гад, играет грязно, но я тоже не святой. Если он Вежу как сеть паучью раскинул, то я эту сеть порву. Осталось только придумать, как до него добраться, пока он меня не опередил.

В шатре было тихо. Угли в очаге догорали, бросая слабые отблески на стены шатра,

Я потер виски. Сдаваться я не привык, а Сфендослав, хоть и носитель системы, не бог, чтоб мне шею гнуть. Веслава молчала, ждала, пока я заговорю. Я выдохнул, хлопнув ладонью по скамье.

— Ладно, Веслава, слушай. Надо достать его. Пора кончать этого пса, пока он нас не перегрыз.

Она прищурилась.

— Достать Сфендослава? — спросила она. — Это как же? Через стены не перелезешь, мне чудом удалось. А в терем не вломишься — он там как в крепости сидит, с дружиной своей.

— Не вломимся, — я ухмыльнулся. — Мы его выжжем. Есть у нас кувшины с горючкой — те, что для катапульт. Несколько штук в город протащишь, тихо, с лазутчиками своими. Подберешься к нему поближе — в терем, на площадь, куда угодно, где он нос свой высовывает. Подожжешь, и пусть горит, как солома сухая. А потом отряд арбалетчиков — десяток, не больше — добьет всех, кто рядом окажется. Чтобы ни один гад не ушел. А чтобы все получилось, мы будем ежедневно устраивать ночные атаки на город, будет полыхать знатно. Как вытащит на стены горожан — прекратим. Пусть сами люди тоже думают о том, как на вилы взять негодяя. А ты попробуй с противоположной стороны города пробраться.

Веслава замолчала, уставилась на меня, будто я ей не план предложил, а медведя голыми руками завалить велел. Кувшины с горючей смесью — штука подлая, огонь от них рвется, как зверь из клетки, а самострелы потом довершат дело. Я знал, что Сфендослав хитер, но против огня и болтов в спину не каждый выкрутится, даже с Вежей. Девушка медленно кивнула, будто пробуя идею на вкус.

— Жестко, княже, — тихо произнесла она. — Выгорит — его конец. Только как я кувшины пронесу? Его люди каждый угол стерегут, а он сам чует, где беда близко.

— Чует, потому что ему шепчут на ухо, — я фыркнул. — Лазутчики твои — ребята шустрые, найдут щель. Ты ж сама их учила, Веслава, придумаешь. Главное — тихо, чтоб он не всполошился раньше времени.

Она хмыкнула, уголок губ дернулся — то ли улыбнулась, то ли сомнение прогнала. Я видел, что ей нравится замысел, хотя и риск в нем был. Но Веслава не из тех, кто от шороха в кустах шарахается — она из тех, кто туда с топором полезет. Я кивнул ей, решайся. А она вдруг голову склонила, задумалась.

— Допустим, сделаю, — начала она. — Огонь его возьмет, арбалеты добьют. А что народ скажет? Сфендослава ненавидят, но он их князь. Убить его так, подло, в огне да под стрелами — не взбунтуются ли? Новгородцы гордые, Антон, не любят, когда их вождя в грязи топчут.

Я прищурился. Народ, значит, беспокоит ее? Да плевать мне на их гордость, если честно. Но Веслава права — Новгородцы упрямые, как быки, и за своего, даже за такого гада, как Сфендослав, могут зубами вцепиться. Только вот я не собирался им песни петь про честь и поединки. Это война, а на войне топор не спрашивает, кто прав.

— А что народ говорил, когда Сфендослав их баб да детей на стены живым щитом гнал? Когда он деревни окрестные жег, чтобы нас голодом взять? Это не подлость, Веслава, это его игра. Он первый грязь развел, а я ее огнем выжгу. Пусть знают: кто мечом живет, тот от меча и сгинет. Или от болта в спину, мне без разницы.

Она замолчала, посмотрела на меня долгим взглядом, будто взвешивала каждое слово. А я знал, что прав. Сфендослав не князь, а зверь, что Русь грызет, и если его не прикончить, он до меня доберется. Веслава наконец кивнула.

— Хорошо, Антон. Сделаю. Кувшины протащу, огонь пущу, арбалетчиков поставлю. Только ты потом с народом сам разбирайся, если что.

— Разберусь, — я усмехнулся. — Не впервой. Главное — Сфендослава в могилу свести, а там хоть трава не расти. Иди, готовь своих, Весава. Время не ждет.

Она встала, кивнула еще раз и шагнула к выходу. Полог шатра качнулся, впустив холодный ветер. План был рисковый, но я чувствовал, что он сработает. Сфендослав думает, что он всех переиграл, но я ему покажу, что огонь горячее стали, а болт быстрее шепота системы.

Угли в очаге тлели, бросая слабый свет на стены. Лагерь снаружи гудел. Я потер руки, ощущая, как тепло в пальцы впивается, и ухмыльнулся сам себе. План с кувшинами и арбалетами был хорош. Но стоило Весаве скрыться в темноте, как в голове зашевелились неспокойные мысли.

Я откинулся на скамью, вытянул ноги к очагу и уставился в потолок шатра. Сфендослав с его Вежей — это беда. Слишком уж он ловко все крутит: заговоры давит, живым щитом стены прикрывает, деревни жжет, чтоб нас голодом взять. В раннем Средневековье так не воюют, это я точно знал. Здесь топором да мечом решают, в честном бою или в набеге быстром, а не выдумывают подлости, будто шахматы на доске двигают. Я хмыкнул, почесал бороду. Откуда у него такие замашки? Два варианта в голове крутились, и оба мне не нравились.

Первое — он попаданец, как я. Из будущего, где войны — это не просто рубка, а целая наука с подставами, осадами да хитростями. Может, он тоже с какого-нибудь корпоратива в 968-й год провалился, с системой в голове? Я фыркнул, представив его в офисе с кофе в руках, а потом с топором на троне. Нет, не верю. Что-то внутри подсказывало, что он не наш, не из моего времени. Слишком уж он в эту Русь вписался, слишком ловко княжит, будто тут родился. Да и Вежа у него работает иначе — я чую, он с ней не спорит, как я, а командует, будто пса на цепи держит. У меня такого нет.

Второе — он местный, но Вежа ему помогает так, что я рядом не стоял. Может, ранг у него выше? Я ведь только до «Эдила» добрался, а сколько он очков влияния вбухал, чтоб до какого-нибудь «Рива» или дальше доползти? Я прищурился, вспоминая, как система мне новые вкладки открывала, как голос ее звенел. А что у него? Может, он уже до «Князя» дошел или еще выше, где «Вежа» не просто подсказывает, а будущее предсказывает? От этой мысли мороз по коже прошел. Если так, то он не просто враг — он зверь, которого топором не взять. Огонь и арбалеты его достанут, но что, если он заранее чует, где я ударю?

Сфендослав с высоким рангом — это плохо. Очень плохо. Я ведь сам знаю, как Вежа меня выручала: то тоннель под Полоцком подсказала, очки влияния за победы кидала. А он? Если он заговоры видит, как я карты на столе, то Веславу с ее кувшинами он тоже вычислит? Я стиснул зубы, в груди заворочалось что-то темное, злое. Нет, не вычислит. Она шустрая, лазутчики ее — как тени, а я ей верю, как себе. Но все равно тревога грызла.

Я встал, прошелся по шатру, хрустя по соломе на полу. Надо было проверить, все ли верно я Весаве сказал. Кувшины, огонь, арбалеты — это подло, да, но он первый начал. Живой щит из баб и детей — это что, по-княжески? Деревни жечь, чтоб нас в грязи утопить — это честно? Нет, Сфендослав сам себе могилу роет, а я ему только лопату дам. Пусть Вежа ему хоть звезды с неба снимает — против пламени она бессильна, а болт в в глаз и вовсе разговор короткий.

А если он не просто носитель? Если он с Вежей так сросся, что она ему как вторая кожа? У меня-то система — помощник, иногда вредный, иногда полезный, но я ей не раб. А он? Может, он ей душу продал, как в сказках про волхвов? Я фыркнул, отгоняя дурацкие мысли. Нет, не продал. Просто знает, как ее юзать, лучше меня. И это бесило. Я ведь тоже носитель, тоже с очками влияния, а чувствую себя, будто мальчишка против богатыря.

Я вернулся к скамье, сел, вытянул ноги. Надо было с «Вежей» своей поговорить, вытрясти из нее что-нибудь про Сфендослава. Сколько у него очков? Какой ранг? Может, она знает, но молчит, пока я не спрошу? Я закрыл глаза, сосредоточился, пытаясь ее вызвать…

Я сидел в шатре, уставившись в угасающий очаг. Холодный ветер с Волхова пробивался сквозь щели в полотне, шевелил полог, будто дразнил меня своей свободой. Лагерь за стенами шумел. Всё это было привычным фоном, как скрип телеги или лай собак в Березовке. Но мысли мои крутились не вокруг осады Новгорода, не вокруг Сфендослава с его хитрой башкой, а вокруг того, что я упустил. Система. «Вежа». Эта штука в моей голове. И вот сейчас, когда нервы звенели я решил: пора с ней поговорить. По-настоящему.

Я закрыл глаза, выдохнул, представляя, как вызываю её. Обычно она отвечала механическим голосом. Иногда она появлялась в образе девушки с золотистым, чуть насмешливым голосом, будто девка с ярмарки, которая знает тебе цену. Но в этот раз всё пошло иначе. Воздух передо мной сгустился, задрожал, как вода в колодце, куда кинули камень.

Она явилась. Не просто голос, а образ. Девка — да такая, что я чуть со скамьи не грохнулся. Высокая, стройная, с золотыми волосами. На голове кокошник, красный, с узорами, а платье — с вырезом таким глубоким, что я невольно уставился туда, куда мужику смотреть не следует, если он о деле думает. Её тёмные глаза, томные, с поволокой, будто она только что из постели встала и теперь смотрит на меня, как на добычу. Губы дрогнули в улыбке, она шагнула ближе, шелестя подолом.

— Здравствуй, княже, — голос её был тот же, но теперь он шёл не изнутри, а снаружи, обволакивал, как мёд, который стекает по ложке.

Я моргнул, пытаясь собраться с мыслями. Это что, «Вежа»? Моя «Вежа»? Та самая, что подсказывала мне тоннель под Полоцком и кидала очки влияния за победы? Я кашлянул, прочищая горло, и выпрямился.

— Ты кто такая? — вырвалось у меня хрипло, хотя я уже знал ответ. — Вернее, почему ты такая?

Она чуть наклонила голову, кокошник качнулся, и прядь волос упала ей на плечо. Улыбка стала шире, но не насмешливая, а какая-то тёплая.

— Я твоя система, Антон. На ранге «Эдил» я могу быть рядом. Постоянно, кстати. Ты просто не спрашивал, а я не лезла. Видишь меня только ты, слышишь только ты. И при этом я могу помогать. Удобно, правда?

Я замер, переваривая её слова. Постоянно? То есть всё это время, пока я рубил врагов, строил частоколы, орал на дружину, она могла вот так стоять рядом, подсказывать, если нужно?

— Постоянно? — я прищурился, глядя на неё. — И что, будешь тут торчать? Пока я ем, сплю, воюю?

Она хмыкнула, шагнула ближе, и я почуял лёгкий запах — то ли трав, то ли мёда, черт её знает. Откуда у системы запах?

— Буду, если захочешь, — ответила она, чуть понизив голос. — Могу молчать, могу говорить. Могу задания давать, могу твои принимать. Ты хозяин, Антон. Я лишь… помощница.

Я фыркнул, откинулся на скамью, скрестил руки на груди. Хозяин, значит. Ну-ну. А чувствую себя, будто мальчишка, которому меч подарили, а он только сейчас понял, что им махать можно. Задания принимать? Это что ещё за новости? Я всегда думал, что «Вежа» сама мне цели ставит — отбей атаку, захвати Совиное, держи Переяславец. А тут вона как — я могу сам ей сказать, что делать?

— Погоди, — я поднял руку, будто останавливая её. — Ты говоришь, я могу задания давать? Сам? И что дальше?

Она кивнула, и её глаза блеснули, как озёра под солнцем.

— Можешь. Назови цель, я дам награду. Очки влияния, навыки, подсказки — что пожелаешь. Поторгуемся, если захочешь. Ты же любишь торг, княже?

Я усмехнулся. Любит она поддеть. Но мысль зацепила. Торг, значит? Это мне по душе. Вспомнилось, как я с боярами новгородскими спорил через Веславу. И тут можно так же? Я прищурился, глядя на неё и решил проверить.

— Ладно, давай попробуем, — сказал я, потирая подбородок. — Задание: найти слабое место в обороне Сфендослава. Чтоб я мог его одним ударом выжечь. Что дашь?

Она задумалась, склонила голову, будто прикидывая что-то в уме. Потом шагнула ещё ближе, остановилась в шаге от меня. Вырез её платья маячил перед глазами, и я заставил себя смотреть ей в лицо. Не хватало ещё пялиться на систему, как на девку с торга!

— Слабое место Сфендослава… — протянула она, её голос стал чуть ниже, мягче. — Дам тебе точное место в его тереме, где он спит. План, как туда пробраться через лазутчиков. И плюс 5000 очков влияния. Но ты должен выполнить условие: захватить Новгород за три дня после этого. Идёт?

Я присвистнул. Пять тысяч очков и план в придачу. Три дня — срок жёсткий. Однако жадность шевельнулась в груди — а вдруг можно больше выжать?

— Пять тысяч — это хорошо, — начал я, прищурившись. — Но давай так: 7000 очков и план. А срок — пять дней. Сфендослав — гад хитрый, мне время нужно, чтобы все верно подгадать.

Она мелодично засмеялась. Потом наклонилась ко мне и я снова почуял манящий запах.

— Хитёр ты, Антон, — сказала она, выпрямляясь. — Ладно, 7000 и пять дней. Но если провалишь — минус 30 000 очков с твоего баланса. Рискнёшь?

Я стиснул зубы. Минус тридцать тысяч — это больно. Но семь тысяч и план — это шанс быстро прикончить Сфендослава. Я кивнул.

— Рискну, — буркнул я. — Давай свой план.

Она довольно улыбнулась и махнула рукой. Перед глазами мелькнула картинка — терем Сфендослава, узкий ход под стеной, ведущий к его покоям. Я запомнил всё до мелочей, пока образ не растаял. В голове звякнуло: задание принято. Ну что ж, посмотрим, кто кого.

Я откинулся на скамью, глядя на неё. Она стояла, скрестив руки, и смотрела на меня с каким-то странным интересом. И тут меня осенило: за весь разговор она ни разу не сказала, что для чего-то нужен ранг выше или очки влияния. Обычно она так делала — мол, подними уровень, купи доступ. А тут — всё как по маслу. Что за чертовщина?

— Слушай, Вежа, — я нахмурился. — Почему ты себя так ведешь? Без «подними ранг» или «плати очками влияния»? Это что, теперь всегда так будет?

Она подошла почти вплотную и я невольно напрягся. Чёрт, да что она творит?

— Не всегда, княже, — томно ответила она. — Сегодня — особый день. Ты первый среди носителей. В этом времени. Вот и всё.

Я моргнул. Первый? Это что ещё за новости?

Угли в очаге тлели, бросая красные отблески на её кокошник и платье с тем вырезом, от которого я старался отвести глаза.

Первый среди носителей? В этом времени.

Ээти слова засели в голове. Тут что-то не так. Не просто похвала, а подвох какой-то, хитрость, которую она мне под нос суёт, а я ещё не раскусил. Ветер снаружи завыл сильнее, полог шатра затрепыхался, я невольно поёжился — то ли от холода, то ли от её взгляда.

— Это что, — поте я подбородок, — я тут самый умный из тех, у кого ты в голове сидишь? Или самый удачливый?

Она хмыкнула. Чёрт возьми, откуда у системы запах?

Она села на лавку напротив меня.

Она скрестила ноги — медленно, плавно, как в той сцене из фильма, в прошлой жизни. Нога на ногу, подол чуть задрался, и я сглотнул, чувствуя, как кровь прилила к лицу. Да что ж такое, Антон, возьми себя в руки, это ж не баба, а программа, нейросеть какая-то, черт её дери!

— Первый, княже, — её голос стал ниже, мягче, будто она мне секрет открывает. — В этом временном промежутке ты на вершине. Среди тех, кто является «носителем». И мне это… приятно.

Я фыркнул, откинулся на скамью, скрестил руки на груди, чтобы хоть как-то отвлечься от её ног и этого томного взгляда. Временной промежуток? Это что ещё за хрень? Она что, не только со мной работает? Есть другие? И тут меня осенило — она же не просто так явилась, не просто так мне всё на блюде выкладывает. Тут игра покрупнее, чем я думал. Я прищурился, глядя на неё, и решил вытрясти из неё побольше, пока она в настроении болтать.

— Погоди-ка, Вежа, — начал я, нахмурившись. — Ты сказала «в этом времени». Это что, ты не только в десятом веке сидишь? Есть ещё какие-то времена, где ты носителей своих контролишь?

Она улыбнулась так, будто я наконец-то до чего-то додумался.

— Умный ты, Антон, — в её голосе скользнула нотка одобрения. — Да, я не только тут. Я слежу за тремя временами. XVII век — там Николай, I век до нашей эры — там Евгений, и X век — это ты. Три носителя, три эпохи. И все вы — первые в топе своего времени. Вот почему я сегодня добрая.

Я задумался, переваривая её слова. Три времени? Николай, Евгений, я? Это что, «Вежа» не одна такая, а их целая куча, и каждая со своими подопечными? В голове загудело. Значит, я не один такой попаданец, или как там нас назвать — носителей? И она сидит сразу в трёх веках? Я пытался уложить все это в голове. А главное — она сказала «все вы первые». Это что, какой-то рейтинг у неё там, внутри системы? И я, выходит, на вершине в своём десятом веке?

— Погоди. Ты хочешь сказать, что систем таких, как ты, много? И каждая со своими людьми? И что, у вас там топ какой-то, как на торгу — кто больше продал, тот и молодец?

Она засмеялась. Потом выпрямилась, скрестила руки под грудью, и я невольно заметил, как ткань платья натянулась. Чёрт, Антон, держи себя в руках! Это не баба, это программа, нейросеть, мать её за ногу!

— Не совсем так, княже, — ответила она. — Систем много, да. Каждая ведёт своих носителей по-своему. Кто-то строже, кто-то мягче. А топ… ну, скажем, это неформально. Но вы трое — вы лучшие. И мне это по душе. Поэтому я сегодня с тобой… поболтаю. В рамках разумного, конечно.

Я фыркнул, потёр виски. Лучшие, значит. Николай, Евгений, Антон. Три времени, три носителя, и я — первый в своём. Это что, гордиться надо? Или бояться? В голове закрутилось: а что, если эти двое, Николай с Евгением, тоже сейчас с ней болтают? Или их «Вежи» другие? И тут меня осенило — она же не сказала, почему я первый. Случайность? Или я что-то такое сделал, что её рейтинг меня наверх задрал? Я прищурился, глядя на неё, и решил копнуть глубже.

— Ладно, Вежа, — начал я, прищурившись. — Допустим, я понял, что я — первый. Но почему? Что я такого сделал? Рубил врагов, города брал, дружину поднял? Или что?

Она снова улыбнулась и наклонилась.

— Почему ты первый? Потому что ты идёшь вперёд, Антон. Не просто бьёшь, а строишь. Не просто берёшь, а держишь. Березовка, Совиное, Переяславец, Полоцк — ты не просто князь. Но я не скажу всего.

Я моргнул. Это что, она сама не знает? Или дразнит меня? Она хвалит меня, но не договаривает. И тут я понял — она мне льстит, но не просто так. Ей что-то от меня надо. Или она просто играет, как баба, что хочет мужика за нос поводить? Я фыркнул, откинулся назад, чтоб отстраниться от её волос и этого запаха, что уже в ноздри лез.

— Ну и ладно, — буркнул я. — Первый так первый. Но раз ты сегодня добрая, давай ещё поговорим. Что ты мне ещё дать можешь? Кроме планов да очков?

Она выпрямилась, скрестила руки.

— Могу многое, княже. Задания, подсказки, навыки. Могу даже вид твой сменить, если захочешь. Или голос. Хочешь, буду говорить, как старуха с базара? Или как воевода твой, Добрыня?

Я засмеялся громко, от души, аж шатёр задрожал. Представил её с голосом Добрыни, орущего на дружину. Она тоже хмыкнула, будто довольная, что меня развеселила.

— Нет уж, оставайся такой, — сказал я, вытирая слезу с глаза. — А то с Добрыней мне и одного хватает. Лучше скажи, что мне дальше делать? Сфендослава я выжгу, Новгород возьму. А потом что?

Она задумалась, склонила голову, будто прикидывая что-то в уме.

— Ты ведь не просто воевать хочешь, правда? Ты строить умеешь. Я видела, как ты Березовку поднял, как Совиное укрепил.

— Погоди. Ну, допустим. Но Русь — это не Березовка. Тут не колодец починить и не частокол поставить. Это ж сотни сёл, города, князья с их дружинами, которые друг другу глотки грызут. Цель какая? Захвачу я титул Великого. А дальше что?

Она хмыкнула.

— Ты уже начал, Антон. Переяславец, Киев, Смоленск, Полоцк — это твои шаги. Ты не просто рубил, ты собирал. А Русь ждёт того, кто её соберёт. Не раздерёт, как Сфендослав или Ярополк, а скрепит. Ты ведь это хочешь, да?

Она права. Я хочу. Не просто титул, не просто трон в Киеве, а страну, где порядок будет, где люди не боятся, что завтра их печенеги вырежут или бояре последние штаны снимут. Хочу, чтоб мои дети — если они у меня будут — жили не в грязи и крови, а в мире, который я построю. И тут я понял: она мои мысли читает. Она же в голове у меня сидит, стерва, и всё видит!

— Ты что, мысли мои подслушивала? — буркнул я, нахмурившись. — Всё, что я тут думаю, тебе как на ладони?

Она засмеялась, потом выпрямилась и я невольно заметил, как ткань платья снова натянулась. Антон, держи себя в руках! Это не живая баба!

— А как иначе, княже? — ответила она. — Я с тобой связана. Вижу, что ты думаешь, что чувствуешь. И мне нравится. Ты не просто власть хочешь, ты мечтаешь. А мечты — это то, что делает носителя первым.

Я фыркнул, потёр виски. Мечтаю. Ну, допустим. Но от её слов в груди что-то шевельнулось — тёплое, тяжёлое, будто я вдруг понял, зачем я вообще тут оказался. Не просто выжить, не просто врагов зарубить, а сделать то, чего до меня никто не смог. Русь, которая не развалится. Государство, где правила будут не для бояр, а для всех. И тут я поймал себя на мысли: а ведь я могу. С ней, с «Вежей», я могу это провернуть. Только надо понять, как.

— Ладно, — начал я, прищурившись. — Допустим, я хочу Русь собрать. Не просто титул, а страну настоящую. Чтоб тысячу лет стояла, чтоб справедливость была. Что мне для этого надо? Кроме твоих планов да очков?

Она задумалась, склонила голову, будто прикидывая что-то в уме.

— Для этого, Антон, тебе нужен не просто трон, — сказала она серьёзно. — Тебе нужен народ, который за тобой пойдёт. Дружина, что не предаст. Города, что сами к тебе потянутся. И сила, чтоб держать всё это. А я могу помочь. Задания, подсказки, навыки — всё, что пожелаешь. Но главное — твоя воля. Без неё ничего не выйдет.

Воля. Ну, воли у меня хватает. Но народ, дружина, города — это не просто так взять и сколотить. Это работа, чёрт возьми, на годы.

— Ладно, Вежа. И все же. А что дальше? Как мне эту Русь сколотить, чтоб она не развалилась, как телега без колёс? Ты ж не просто так мне тут карты рисуешь, верно?

Она хмыкнула.

— Ты прав, княже. Не просто так. Я вижу твой путь. Я могу дать тебе больше, чем подсказки. Могу сделать тебя сильнее.

— Это как? Очки влияния, навыки — это я уже знаю. А что ещё? Ты ж не просто так тут вертишься, вырезом своим перед носом маячишь. Что ты мне дать можешь, чтоб я Русь не просто взял, а удержал?

Она снова засмеялась.

— Могу многое, Антон. Следующий ранг — «Претор». 168 000 очков влияния. Но я могу упростить. Стань Великим князем Руси — и он, этот ранг, твой. Без лишних заданий, без долгой возни. Просто возьми титул, и я открою тебе новые возможности.

Я присвистнул. 168 000 очков — это ж сколько мне Сфендославов выжечь надо? А тут — просто титул, и всё. Великий князь Руси. Звучит, как песня. Но я чуял подвох. Она слишком легко это суёт. Я прищурился, глядя на неё, и решил проверить.

— Погоди-ка. А что это мне даст? Кроме твоих подсказок да очков? Что такого в этом ранге, что ты мне его впариваешь?

— «Претор» — это не просто ранг. Новые навыки, новые возможности. Управление не только дружиной, но и народом. Знания, которых у тебя ещё нет. И я могу стать ближе.

Я моргнул. Чего? Ближе? В каком смысле?

Это что ещё за новости? Она что, в мою постель лезть собралась?

Что значит «ближе»?

— Ближе, — буркнул я, прищурившись, — это как? Ты и так в голове у меня сидишь, мысли мои подслушиваешь. Куда уж ближе-то?

Она наклонилась ко мне и её мягкие, как шёлк волосы упали мне на плечо. Да что она творит? Я напрягся, но не отодвинулся — любопытство пересилило.

— На уровне «Претор» я могу стать живой, — заявила она. — Если ты захочешь. Не просто образ, не просто голос. Плоть и кровь. Рядом с тобой, не только в голове. Но это твой выбор, Антон. Захочешь — я буду.

— Это что, я тебя потрогать смогу? Или ты мне суп варить будешь, пока я Русь собираю?

Она хмыкнула.

— Потрогать сможешь, — ответила она лукаво. — А суп… если научишь, сварю. Но я не для того, княже. Я для дела. Для твоей Руси. А живой я стану, если ты захочешь. Это награда. За титул. За волю.

Я кивнул, переваривая её слова.

Награда? Великий князь Руси, ранг «Претор», и живая «Вежа» в придачу.

Я стоял у костра, глядя, как языки пламени лижут сырые поленья, шипят и плюются искрами в холодный воздух. Два дня. Два проклятых дня из пяти, что «Вежа» мне отвела, прошли, а Новгород все еще торчал предо мной, как заноза в пальце. Ветер с Волхова нес клубы дыма. Все это было привычным, как мозоль на ладони от топора. Время текло, как песок сквозь пальцы. Надо бить сейчас, пока Сфендослав не перехитрил меня.

Я пнул сапогом ком земли, тот разлетелся в пыль. И тут из темноты вынырнула Веслава. Она шагнула к костру и сбросила капюшон, тряхнула волосами.

Я кивнул ей и она зашептала, будто боялась, что ветер унесет слова к врагу:

— Все готово, княже. Кувшины с горючей смесью на месте. Люди на месте. Терем Сфендослава — тот, что у северной стены, с резными ставнями — я выследила. Можем поджечь его этой ночью. Воинов с самострелами я уже провела в город, они будут ждать сигнала. Скажи слово — и мы его выжжем.

Мой план, выточенный в шатре с «Вежей», оживал. Два дня я гонял дружину, пока горло не охрипло, и вот оно — время пришло. Веслава смотрела на меня и ждала.

— Хорошо, — буркнул я, потирая подбородок. Щетина колола пальцы, а в голове уже крутились мысли: как, где, когда. Главное, я знаю слабое место, где можно заложить заряд. — Ночь — наша. Поджигай терем, как договорились. Больше всего кувшинов положи у крайнего окошка, выглядывающего на восток. Арбалетчики пусть бьют по тем, кто выскочит. Но смотри в оба, Веслава. Если Сфендослав учует — нам конец.

Она удивленно приподняла брови, потом усмехнулась.

— Учуять он может, княже, но не уйти. Я его терем в угли превращу, а там — плевое дело добить.

Я фыркнул, отводя взгляд к костру. Веслава была права: если все пойдет как надо, Сфендослав сгорит, как сухая трава, а Новгород падет к утру. Я махнул рукой:

— Иди. Готовь своих. Я с Добрыней поговорю.

Она кивнула, натянула капюшон и растворилась в темноте. Я проводил ее взглядом, а потом пошел к шатру, в котором находился Добрыня. Он сидел у входа. Я хлопнул его по плечу, он поднял глаза.

— Добрыня, — улыбнулся я, присаживаясь рядом. — Начинаем наш штурм. Ночь будет жаркой. Веслава подожжет терем Сфендослава. Арбалетчики добьют его людей. А ты с дружиной будь готов — если что пойдет не так, штурмуем стены.

Он хмыкнул, провел пальцем по лезвию, проверяя остроту, и кивнул:

— Штурмовать — это мы завсегда. Тогда готовлю людей. К утру либо Новгород будет наш, либо нас в Волхове рыбы жрать будут.

Я кивнул, глядя, как он уходит к дружине.

В голове крутился томный голос Вежи, с легкой насмешкой, обещавший мне победу и новый ранг. «Захвати Новгород за пять дней».

А вдруг у него тоже «Вежа» шепчет, как меня обойти?

Через час все было готово. Веслава ждала меня у шатра, тень ее плаща сливалась с темнотой. Рядом стоял молчаливый Ратибор. Я махнул им рукой и мы двинулись к краю лагеря, где Веслава нашла слабое место — дальнюю башню, которая стояла чуть в стороне с ленивой охраной. Она шепнула мне об этом еще днем, когда вернулась из разведки и я сразу ухватился за это.

— Башня та, что у рва, — сказала она, шагая рядом. — Двое часовых, оба сонные. Стена там старая, щели такие, что руку просунуть можно. Пройдем, княже, если тихо.

Я кивнул. Тихо — это было главное. Если нас заметят раньше времени, Сфендослав успеет удрать, как тогда в Переяславце, когда он бросил своих варягов и сбежал, будто крыса с горящего корабля. Я сжал топор покрепче и буркнул:

— Веди.

Ратибор хмыкнул, поправляя нож за поясом, и пошел следом. Мы скользнули вдоль частокола, мимо спящих дружинников, мимо телег с самострелами. Лагерь остался позади, а впереди замаячил ров — черная полоса воды, вонявшая тиной и гнилью. Веслава указала на приземистую, кривую башню, которая торчала из стены. Я прищурился, разглядывая часовых — двое, в шлемах, лениво перекидывались словами, опираясь на копья. Сонные, как она и сказала.

Мы легли на брюхо, поползли ко рву, прячась в высокой траве. Холод пробирал до костей, грязь липла к рукам. Я слышал, как рядом шуршат Веслава с Ратибором. У самого края рва Веслава достала веревку с крюком, зацепила его за камень на том берегу и бросила мне конец. Я поймал, натянул — крепко. Стража даже не пошевелилась.

Веслава первая перебралась, скользнула через воду, как выдра, и махнула нам. Я пошел следом, цепляясь за веревку и чувствуя, как холодная жижа хлюпает в обуви. Ратибор замыкал.

На том берегу мы, мокрые, прижались к стене башни. Веслава ткнула пальцем вверх — там, на высоте двух саженей, темнела широкая щель. Я подставил плечо, она ловко вскарабкалась, как белка, и исчезла внутри. Через миг ее рука высунулась, махнула — лезьте. Ратибор подтолкнул меня, я ухватился за край щели, подтянулся, чувствуя, как камень крошится под пальцами. Внутри башни пахло старым деревом. Я помог Ратибору влезть, и мы замерли. Снаружи часовые бубнили что-то про мед и девок, не чуя нас.

Веслава шепнула:

— Дальше по лестнице вниз. Выход в улочку, он к терему ведет. Кувшины подожжем, как прикажешь.

Я кивнул, в горле пересохло. Мы спустились по шаткой лестнице. Внизу был узкий ход, заваленный хламом. Мы пробрались, вышли в кривую, темную улочку с домами, жавшихся друг к другу. Впереди маячил терем Сфендослава. Здание было высоким, с резными ставнями, как Вежа и показывала. Я остановился, глядя на него.

— Готов? — шепнула Веслава, доставая кувшин. Глиняный, тяжелый, он пах смолой и маслом. Я кивнул, и она сунула мне еще один. Ратибор взял третий, молча, только глаза его блеснули — то ли от «духов», то ли от предвкушения.

— Идем, — буркнул я, шагая к терему. Ночь укрывала нас, но внутри города мы — чужие. Один звук, один неверный шаг — и все рухнет. Мы подкрались к задней стене терема, где ставни были закрыты, а свет не горел.

В проулке напротив крыльца я заметил арбалетчиков.

Веслава указала на кучу соломы у стены — сухая, как трут. Я кивнул, и она откупорила кувшин и плеснула смесь из нее. Ратибор чиркнул кремнем, искры полетели, и солома занялась — тихо, но жадно. Чуть отойдя в сторону, мы закинули кувшин в стены. Сосуды разбились, разбрызгивая огненную смесь. Тут же еще несколько сосудов с разных сторон полетели — это арбалетчики страховали. Но главную скрипку сыграл Алеша, который возглавлял арбалетчиков. Он закинул в нужное окно подожженный фитиль кувшина. Сразу три снаряда, один за другим полетели во второй этаж. Пламя жадно схватилось.

Конечно, все это видели стражники и они кинулись на нас. Но Веслава и это предусмотрела. Арбалетчики мигом покрошили сопротивление.

Огонь пополз вверх, лизнул стену, и мы отступили. Веслава шепнула:

— Надо ждать. Как хорошо полыхнеит — побежит к ставням. Арбалетчики увидят, добьют тех, кто выскочит.

Я кивнул, но меня что-то смущало. Что-то было не так. Слишком тихо. Слишком легко. Я оглянулся на Ратибора. Он стоял, щурясь в темноту, и вдруг буркнул:

— Духи молчат, княже. Не нравится мне это.

Я стиснул зубы. Огонь уже лизал ставни, трещал, бросал отблески на улочку, но из терема — ни звука. Ни криков, ни топота. Я шагнул ближе, прищурился, глядя на окна. Пусто. И тут вдали, у стен, загудели рога — Добрыня начал штурм, как договаривались. Я выдохнул, думая, что это отвлечет противника.

— Веслава, — шепнул я. — Проверь вход. Если он там, то должен выскочить.

Она кивнула, скользнула вбок, а я остался с Ратибором, глядя, как огонь пожирает стену. Ставни треснули, пламя рванулось внутрь, терем начал пылать, как факел. Но никто не выбегал. Ни Сфендослав, ни его варяги. Я стиснул топор, пот катился по спине. Где он? Веслава вернулась, лицо ее было белым, как снег.

— Пусто, княже, — выдохнула она. — Дверь нараспашку, внутри — никого. Дальше не пошла — пламя.

Я тихо выругался. Пусто. Сфендослав ушел. Или не был там вовсе. Огонь ревел, пожирая терем, но добычи в нем не было. Я повернулся к Ратибору, хотел что-то сказать, но он вдруг вскинул руку, указывая в темноту улочки.

— Там, — буркнул он. — Шаги.

Я прислушался. Топот. И тут из-за угла, где тени сгущались, как смола, вынырнули фигуры — варяги, с мечами и щитами, молча, без криков. Они шли на нас. Я вскинул топор, шагнул вперед, но Веслава схватила меня за рукав.

— Много их, княже, — шепнула она. — Надо уходить. Самострелами прикроют наш отход.

Я мотнул головой. Уходить? Нет. Я пришел за Сфендославом и не уйду с пустыми руками. Да и окружили нас уже.

Огонь терема освещал улочку. Я видел их — десяток, два, не больше. Они шли молча, и это напрягало. Ратибор встал рядом, Веслава достала свой нож. За спиной выстроились арбалетчики. Мы отступили, чтобы не находиться на линии огня. Я стиснул зубы.

— Держитесь, — буркнул я. — Прорвемся.

Н где Сфендослав? И как он нас переиграл?

Я стоял перед горящим теремом, пока варяги Сфендослава выныривали из теней, как черти из болота.

Я вскинул топор.

Арбалетчики выкосили всю первую линию. Пока они перезаряжали самострелы, мы с Ратибором и Веславой кинулись вперед.

Первый варяг шагнул ко мне, замахнулся мечом. Я ушел в сторону, мой топор рванулся вперед, врезался в его щит, и дерево треснуло с хрустом. Он пошатнулся, но не упал, а второй уже лез с копьем, целя мне в грудь. Я отбил древко рукоятью, крутнулся, рубанул — кровь брызнула, варяг свалился.

Рядом Веслава танцевала между двумя врагами, ее клинок мелькал, как молния, — один схватился за горло, второй отскочил, но она догнала, всадила нож под ребра. Ратибор бился молча, его тощая фигура мельтешила, один варяг упал, схватившись за живот. Мы держались, рубили, но их было слишком много. Арбалетчики одиночными выстрелами нам помогали. Огонь терема освещал улочку.

Кажется, нас загоняют. Они не просто бились — они теснили нас к горящему дому, где отступать некуда.

Я выругался, сплюнул кровью — чья-то рукоять саданула мне по губе. Добрыня где-то там, у стен, штурмовал, как я велел, но сюда его топоры не дойдут.

Мой план трещал по швам. Я рубанул еще одного варяга — топор вошел в плечо, хрустнул костью, и он заорал, падая. Но на его место встал другой. Его я пнул, одновременно высвобождая топор.

— Веслава! — рявкнул я, отбивая очередной удар. — Где Сфендослав⁈

Она крутнулась, уходя от меча, и крикнула, задыхаясь:

— Не знаю, княже! Видать, ушел, гад!

Я рубанул еще одного, топор застрял в щите, я рванул его обратно, но тут Веслава вскрикнула от злости:

— Они знали, княже! Знали заранее!

Да это уже и так понятно. Тут другой вопрос. Как? Откуда? Предатель? Случайность? Или Вежа Сфендослава просчитала ему мои шаги? Я мотнул головой, прогоняя бред. Нет времени думать. Варяги теснили, их клинки мелькали все ближе.

Надо прорываться, иначе нас тут положат, как свиней на бойне.

— Ратибор, Веслава, за мной! — рявкнул я, шагая к краю улочки, где тени были гуще. Арбалетчики потянулись следом. Кто-то из них схватился за топор, помогая нам в ближнем бою. Я рубанул направо, налево, пробивая дорогу, а топор аж тяжелеет от крови. Мы пробились к углу, где улочка сворачивала к стене, но варяги не отставали.

Я остановился, обернулся, сжимая топор. Огонь терема уже лизал крышу, дым валил в небо.

Сфендослав переиграл меня.

— Княже, бежать надо! — крикнула Веслава, хватая меня за плечо. Ее лицо было в саже, глаза горели. Ратибор стоял рядом, тяжело дышал, нож в его руке был красным до рукояти. Перед нами выстроилась стена наших арбалетчиков, которые дали нам передохнуть, а сами врубились в ближний бой.

— Куда бежать, Веслава? — я сплюнул, глядя на варягов, которые выстраивались полукругом, отрезая нас от улочки. — Они нас окружают.

Она стиснула губы, но промолчала. Ратибор буркнул:

— Духи молчат, княже. Плохо дело.

Я фыркнул. Плохо? Да, плохо.

И тут вдали, у стен, рога Добрыни замолчали. Штурм стих. Я выругался вновь, понимая, что он вязнет там, у ворот, а я тут, в ловушке.

План провалился. Добрыня далеко.

Я стоял в узкой улочке, сжимая топор, пока варяги Сфендослава сжимали кольцо вокруг нас. В какой-то момент они перестали нас давить, остановились. Я приказал арбалетчикам зарядить самострелы и приготовиться.

Варяги замерли, глядя на нас. Они ждали не меня. Из тени, где дым сгущался, шагнул Сфендослав.

Я узнал его сразу. Плечистый, высокий, в богатых доспехах, которые блестели, будто чешуя змеи. Шлем с крыльями, меч на поясе. Он медленно вышел, будто хозяин на торгу и остановился в пяти шагах, скрестив руки на груди. Варяги расступились, пропуская его. Он был тут. Все время был тут и смотрел, как я лезу в его ловушку.

— Антон, князь Березовки. Ты думал, я в тереме сплю, пока ты огонь подносишь? Думал, я дурак, как те мужики, что ты в Киеве пожег?

Он знал все. Я шагнул к нему сжимая топор, но он поднял ладонь, останавливая меня.

— Не спеши, — усмехнулся он. — Я тебя ждал. Знал, что полезешь. Ты ж упрямый. Это я в тебе уважаю. Но глупый. Твой огонь терем спалил, а меня там не было. И не будет.

Я тихо выругался. Передо мной стоял живой, насмехающийся Сфендослав и он не просто сбежал. Он заманил меня сюда. Терем пустой, варяги готовы.

— Откуда знал? — вырвалось у меня хрипло. — Кто тебе шепнул?

Он хмыкнул, шагнул ближе, и я заметил, как варяги за его спиной сдвинулись.

— Знал, потому что ты предсказуем, Антон, — сказал он, глядя мне в глаза. — Ты бьешь, рубишь, жжешь — как мужик с топором, что лес валит. А я думаю. Я вижу. Ты пришел за мной, а я тебя ждал. И вот ты тут, в моей улочке, с двумя дружками и горсткой дружинников, а вокруг — мои люди.

Я прищурился. Предсказуем? Не думаю. Скорее всего, кто-то, не буду тыкать пальцем в эту наглую самодовольную рожу, тупо купил сведения у Вежи. Все просто.

Я вспомнил Переяславец, как он сбежал, оставив варягов, вспомнил Киев, как он ускользнул из огня. Он видел меня насквозь из-за системы. Но я фыркнул и буркнул:

— Думаешь, окружил — и все? Я тебя и тут зарублю, Сфендослав. Прямо перед твоими псами.

Он коротко засмеялся. Варяги зашевелились, но он махнул рукой и они замерли. Огонь терема уже лизал крышу, дым валил в небо, ел глаза, но я не сводил взгляда с него. Он наклонился чуть ближе, и я почуял запах кожи и железа от его доспехов.

— А ты шутник. Зарубить меня? — насмешливо протянул новгородец. — Попробуй, княже. Но сначала подумай: где твой Добрыня? Штурм твой стих, огонь твой горит впустую, а ты — тут. Один. Со мной.

Почему он спрашивает про Добрыню? Он и его в западню заманил?

— Ты хитрый, гад, — буркнул я, стиснув топор. — Но я еще жив. И топор мой при мне. Давай, попробуй взять меня.

Он хмыкнул, кивнул, будто соглашаясь, и шагнул назад. Варяги двинулись ближе, их клинки блеснули в свете огня.

Вот тварь. он не будет биться сам. Он отдаст меня своим псам, а сам будет смотреть.

Я оглянулся на Веславу и на Ратибора. Мы были в ловушке.

— Веслава, Ратибор, — шепнул я, не сводя глаз с варягов. — Если биться — то до конца. Пусть знают, что князь Березовки просто так не сдается.

Веслава кивнула, ее клинок сверкнул, Ратибор буркнул:

— Духи любят храбрых, княже. Я с тобой.

Я фыркнул, злость сменяется холодным азартом. Сфендослав стоял в пяти шагах.

Я кивнул арбалетчикам. Они дали залп. Сфендослав трусливо спрятался за спинами своих солдат.

Я шагнул вперед, вскинул топор, готовый рубить. А варяги рванули ко мне.

Первый полетел на меня с мечом, я ушел в сторону, рубанул — топор врезался в щит, щепки брызнули, он пошатнулся. Топор застрял в щите. Второй лез с копьем, я отбил древко руками, крутнулся, но третий уже был рядом, и клинок его чиркнул по моему плечу — не глубоко, но больно. Я зарычал, перехватил руку с мечом и на изломе выхватил меч из ослабевших рук. После, я рубанул снова, и этот противник упал, схватившись за грудь. Веслава билась рядом, а Ратибор хрипел, отмахиваясь от двоих. Мы держались.

Я рубанул еще одного, но тут меня ударили в спину — не клинком, рукоятью. Я упал на одно колено, задыхаясь.

Меня отрезали от моих людей. Веслава валялась в пыли. Ранена или убита. Ратибора только что на моих глазах проткнули копьем.

Я поднял голову, чувствуя, как пот и кровь мешаются на лице. Варяги стояли вокруг, их клинки были у моего горла, а Сфендослав шагнул ко мне, глядя сверху вниз. Усмешка его не исчезла.

Он наклонился:

— Ты храбрый, Антон. Но игра кончилась.

Стылый, пронизывающий до костей ветер, казалось, забирался под толстую волчью шкуру, которой был укрыт Куря. Но хан не двигался. Он сидел на своем рослом, выносливом коне, чуть поодаль от кромки леса, и смотрел на Новгород. Город стоял перед ним, как неприступная скала, крепкие, приземистые башни, глубокий, темнеющий внизу ров. Ни дыма пожарищ, ни отблесков пламени. Только яростная, глухо рокочущая схватка у восточных ворот.

Там, у самых ворот, бился Добрыня. Куря узнал его сразу — даже на таком расстоянии была видна его могучая фигура, широкий, сверкающий в лучах неяркого солнца меч, развевающийся за спиной алый плащ. Верный воевода, надежный пес этого выскочки Антона, объявившегося из ниоткуда и возомнившего себя князем. Добрыня бился храбро, бился отчаянно, как и подобает настоящему русскому богатырю. Никаких подлых уловок, никаких запрещенных хитростей. Честный бой, открытый и яростный. Лезвие против лезвия, щит против щита, сила против силы.

Куря чуть склонил голову набок, рассматривая золоченый кубок, который он держал в своей сильной, жилистой руке. Тонкая, искусная работа. Память о другом князе, о Святославе. Он помнил тот день так ясно, словно это было вчера. Схватка у княжьего терема в Киеве была стремительной и жестокой.

Ярость Святослава, его отчаянная храбрость. Достойный был князь, не то, что его «наследники».

Он вспомнил и свой, выверенный удар, оборвавший его жизнь, заливший кровью прибрежный песок.

Из черепа поверженного князя плененный им византийские мастера, по приказу Кури, сделали ему эту чашу. Куря никогда не пил из нее вино. Только крепкий, терпкий мед, собранный на степных просторах, настоянный на горьких травах, пропитанный солнцем и ветром. Он сделал медленный, тягучий глоток. Горьковатый вкус напомнил ему о скоротечности жизни, о неизбежности судьбы, о том, что даже самые великие князья в конце концов оказываются бессильны перед лицом смерти.

Он ухмыльнулся. А ведь его считали родней Святослава. Слухи, ползущие по Руси, как ядовитые змеи. О том, что Куря, хан печенежский, не просто степной разбойник, а дальний, едва ли не забытый родственник самих Рюриковичей. Какая-то княжна, отданная замуж в степь много-много лет назад, в те времена, когда Русь еще только складывалась, только начинала свой долгий и кровавый путь. Кто знает, может быть, в этих слухах и есть доля правды. Кровь — штука сильная, упрямая. Она течет в жилах, бурлит, клокочет, толкает на великие дела, на подвиги, на завоевания.

Взгляд Кури снова вернулся к неприступным стенам Новгорода. Добрыня и его дружина яростно атаковали ворота. Они лезли по приставным лестницам, рубили мечами, топорами и секирами, теснили, давили новгородцев, пытавшихся сдержать их натиск. Добрыня не жалел никого. Защитники города, укрывшись за зубцами, отбивались отчаянно, сбрасывая на головы нападающих тяжелые бревна и камни, поливая их кипящей смолой.

Куря наблюдал за этой битвой бесстрастно, без гнева и без злорадства. Он видел, как редеют ряды Добрыни, как падают под градом стрел и камней его воины, один за другим. Видел, как воодушевленные новгородцы начинают постепенно теснить нападающих, отбрасывая их назад, к подножию стены.

Этот Антон был совсем другим. Не таким, как гордый и прямолинейный Святослав, не таким, как храбрый, но недалекий Добрыня. Он был хитрым. Изворотливым. Скользким, как речная щука. Он не гнушался никакими средствами, пользовался огнем, пользовался какими-то непонятными, невиданными доселе приспособами. Он пришел на Русь, как болезнь, как мор, как черная туча, предвещающая бурю.

Куря знал о том, что он был наделен некой силой. И эта сила — чужая, непонятная, опасная. Она как невидимая сеть опутала весь мир, стягивая его, подчиняя своей воле. Поверженный князь Святослав тоже был частью этой сети. И этот Антон, выскочка и самозванец. И Сфендослав, засевший в Новгороде. И кто-то еще, кого Куря пока не мог разглядеть, кто скрывался в тени, плел свои интриги, выжидал своего часа.

Степь не терпит чужого влияния. Степь привыкла быть единственной хозяйкой. Она выжжет эту заразу, этот чуждый, непонятный порядок. Она вернет себе свою силу.

Куря отпил еще меда из золоченого кубка. Вкус показался ему сегодня особенно горьким, особенно терпким, будто в него подмешали яд. Он смотрел на битву, которая, не затихая, разворачивалась у подножия города. Добрыня был очень силен, но его сил явно не хватало, чтобы сломить сопротивление новгородцев. Он увяз и втянулся в эту безнадежную схватку, как муха в паутину.

Новгородцы держались. Они уже не скрывались за спинами стариков и детей. Поняли, что это бесполезно. Добрыня не щадил никого.

А Куря ждал. Он не торопился. Он знал, что время работает на него, что каждое мгновение этой битвы приближает его к победе. Три тысячи его лучших всадников, его отборная конница, скрывались в лесу, за ближними холмами, готовые к стремительному, сокрушительному удару. Они ждали только его приказа.

Он смотрел на Добрыню, который продолжал сражаться, не зная, что его судьба уже решена. Не зная, что печенежский хан Куря видит его, как на ладони.

Куря перевел взгляд с неприступных стен Новгорода на свои руки, сжимавшие кубок, сделанный из черепа поверженного князя. Скоро. Все решится очень скоро.

Пальцы Кури, унизанные грубыми перстнями, сжались на кубке с такой силой, что, казалось, тонкое золото вот-вот треснет. Он не сводил глаз с восточных ворот Новгорода, где продолжалась ожесточенная схватка. Добрыня метался среди своих редеющих дружинников, пытаясь пробиться сквозь стену щитов и копий. Люди Такшоня, смешавшись с русскими воинами, тоже лезли на стены, но новгородцы отбрасывали их назад, осыпая градом камней и стрел. Немного спасал ситуацию особый отряд из самострелов. Они удачно уравновешивали битву. Хан хотел бы посмотреть на эту диковинку-самострел вблизи.

Куря чувствовал, как нарастает напряжение. Словно туго натянутая тетива, готовая вот-вот лопнуть. Он видел, как усталость овладевает воинами Добрыни.

Он ждал. Терпеливо, как охотник, подстерегающий свою добычу. Он знал, что момент близок. Знал, что еще немного, еще чуть-чуть, и атака Добрыни захлебнется. И тогда настанет его час.

Куря перевел взгляд на своих воинов, скрытых в густом подлеске. Три тысячи отборных всадников, закованных в броню, вооруженных до зубов. Три тысячи пар глаз, горящих жаждой битвы.

Куря усмехнулся. Ни Добрыня, ни Такшонь не уйдут отсюда живыми. Они окажутся в ловушке из которой нет выхода. Между молотом и наковальней. Между стремительной, неудержимой печенежской конницей и неприступными стенами Новгорода, за которыми засел этот хитрый лис Сфендослав.

Куря не питал иллюзий относительно Сфендослава. Он знал, что тот — враг, опасный и непредсказуемый. Но сейчас он был ему полезен. Он держал Новгород, он сковывал силы Антона, он отвлекал на себя внимание.

А потом Куря разберется и с ним. Со всеми ними. С Антоном, со Сфендославом, со всеми этими «избранными», которые возомнили себя вершителями судеб. Он покажет им, кто настоящий хозяин степи.

Он поднял кубок, будто отдавая безмолвный приказ невидимым силам, которые, как он верил, наблюдали за ним с небес.

Куря прищурился, вглядываясь в предрассветную мглу, которая медленно, но неуклонно рассеивалась.

Добрыня из последних сил отбивался от наседающих новгородцев. Такшонь метался среди своих воинов, пытаясь вдохновить их на новый штурм.

Куря едва заметно кивнул. Это был знак.

Хан ухмыльнулся, обнажив свои желтые зубы. Он предвкушал тот момент, когда он, Куря, печенежский хан, станет единственным и полноправным властелином этой земли.

И теперь, с рассветом, он обрушится на Добрыню, отрезая его от лагеря. Добрыня с Такшонем окажутся между трех тысяч его всадников и крепостной стеной Новгорода.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Русь. Строительство империи 4