Люди преобразили более чем треть земной суши. Мы перерабатываем больше азота, чем все остальные наземные существа, вместе взятые, и к настоящему времени изменили течение более двух третей земных рек. Биомасса нашего вида в сто раз превышает биомассу любого крупного вида за всю историю Земли. Если включить сюда и обширное поголовье одомашненных животных, получится, что мы обеспечиваем более 98 % биомассы наземных позвоночных[2].

Подобные факты не оставляют сомнений, что мы — экологически доминирующий на планете биологический вид[3]. Однако они оставляют открытым другой вопрос: почему мы? Как объяснить биологическое доминирование нашего вида? В чем секрет нашего успеха?

Чтобы ответить на эти вопросы, забудем на время о плотинах гидроэлектростанций, механизации сельского хозяйства и авианосцах современности, а заодно и о стальных плугах, величественных гробницах, ирригации и крупных каналах древнего мира. Если мы хотим понять, как некий тропический примат сумел распространиться по всей планете, нам нужно вернуться во времена задолго до промышленных технологий, городов и земледелия.

Илл. 2.1. Гигантская плотоядная рептилия, найденная в Австралии. Эпоха плейстоцена

Мало того что древние охотники-собиратели заселили большинство наземных экосистем планеты: мы, вероятно, внесли свой вклад в вымирание значительной части мегафауны, то есть в вымирание крупных позвоночных — мамонтов, мастодонтов, большерогих оленей, шерстистых носорогов, гигантских ленивцев и гигантских броненосцев, а также некоторых видов слонов, гиппопотамов и львов. Скорее всего, одной из причин этих вымираний были изменения климата, однако исчезновение многих видов мегафауны странным образом совпадает с приходом людей на те или иные континенты и крупные острова. Например, до того как мы нагрянули в Австралию (а это случилось примерно 60 тысяч лет назад), на этом континенте обитал целый зоопарк из крупных животных, в том числе двухтонные вомбаты, колоссальные ящерицы-мясоеды (см. илл. 2.1) и сумчатые львы размером с леопарда. Все они наряду с 55 другими видами мегафауны вымерли вскоре после нашего появления, что привело к исчезновению 88 % крупных австралийских позвоночных. Через несколько десятков тысяч лет, когда люди наконец появились в Америке, там вымерло 83 рода мегафауны, в том числе лошади, верблюды, мамонты, гигантские ленивцы, львы и ужасные волки, — в общей сложности 75 % существовавшей мегафауны. Те же закономерности имели место и при появлении человека в разное время на Мадагаскаре, в Новой Зеландии и в Карибском бассейне.

Еще одна важная деталь: мегафауна Африки и в меньшей степени Евразии сохранилась значительно лучше, вероятно, потому, что эти виды долгие годы эволюционировали совместно с людьми, в том числе как с нашими прямыми предками, так и с эволюционными “двоюродными братьями”, например неандертальцами. Мегафауна Африки и Евразии в ходе эволюции усвоила, что хотя внешность у нас не очень грозная и нас можно принять за легкую добычу, поскольку мы лишены когтей, клыков, яда и быстрых ног, однако в нашем распоряжении обширный запас всяких коварных приемов — метательные снаряды, копья, отравленные приманки, силки, огонь, а вдобавок еще социальные нормы взаимопомощи, и все это делает нас опаснейшими хищниками[4]. И в этом повинны отнюдь не только индустриальные общества: экологическое влияние нашего вида уходит корнями в самые глубины истории[5].

Были и другие живые существа, которым удалось широко распространиться и достичь огромного экологического успеха, однако успех этот в целом объясняется видообразованием в ходе естественного отбора, который адаптировал и специализировал организмы для выживания в разных средах обитания. Скажем, муравьи обладают биомассой, эквивалентной биомассе современного человечества, что делает их доминирующими наземными беспозвоночными. Для этого муравьиной родословной пришлось разветвиться, генетически адаптироваться и специализироваться, породив более четырнадцати тысяч различных видов с обширными сложными наборами генетических механизмов адаптации[6]. Между тем люди остались единым видом с относительно низким генетическим разнообразием, особенно если учесть разнообразие сред нашего обитания. Скажем, по генетической изменчивости мы значительно уступаем шимпанзе, и у нас нет никаких признаков разделения на подвиды. Шимпанзе, напротив, обитают в ограниченном ареале — это узкая полоса африканских тропических лесов — и уже успели разделиться на три подвида. Как станет ясно из главы 3, наши способы приноравливаться к разнообразной среде и причины нашего процветания в самых разных экологических условиях не связаны с набором специфичных для данных условий генетических адаптаций[7], как у большинства других видов.

Но в чем же секрет нашего успеха, если не в головокружительно огромном арсенале генетических адаптаций? Большинство согласится, что мы обязаны им, по крайней мере отчасти, способностью изготавливать инструменты, оружие и укрытия, подходящие для конкретной среды, а также контролировать огонь и использовать разнообразные источники пищи — мед, дичь, плоды, коренья, орехи. Многие исследователи указывают и на навыки взаимопомощи и разнообразие форм социальной организации[8]. Все охотники-собиратели нашего вида налаживают тесное сотрудничество в пределах семей, а в некоторой степени и на более крупных масштабах в диапазоне от групп из нескольких семей до племен численностью в тысячи человек. Формы социальной организации различаются между собой по фантастическому множеству параметров: это могут быть и разные правила принадлежности к группе и групповой идентичности (например, племенные группы), и разные правила, регулирующие брак (кузенные браки, см. главу 9), обмен, дележ, вопросы собственности и права на жительство. Даже если брать только охотников-собирателей, в распоряжении нашего вида больше форм социальной организации, чем у всех остальных приматов, вместе взятых.

Все эти наблюдения в целом верны, однако они лишь в очередной раз сводят все к вопросу, как и почему люди обрели способность создавать необходимые орудия, методы и формы организации, чтобы приспосабливаться к настолько разнообразному окружению и прекрасно себя чувствовать. Почему другие животные так не могут?

Чаще всего на это отвечают, что мы просто разумнее. У нас большой мозг, обладающий колоссальными способностями к переработке информации и другими выдающимися ментальными качествами (например, у нас больше рабочая память), и все это позволяет нам решать задачи творчески. Скажем, мировые светила эволюционной психологии утверждали, что у людей в ходе эволюции возник “импровизационный интеллект”, благодаря которому мы формулируем причинно-следственные модели мироздания. Затем эти модели позволяют нам изобретать полезные орудия, приемы и стратагемы, что называется, на ходу. Согласно такой точке зрения, человеческая особь, перед которой стоит какая-то задача, связанная со средой обитания, например необходимость охотиться на птиц, разгоняет свой большой мозг примата до предела, логически заключает, что древесина хорошо запасает энергию упругой деформации (причинно-следственная модель), после чего принимается за изготовление луков, стрел и пружинных капканов для ловли птиц[9].

Альтернативная или, скорее, дополнительная точка зрения предполагает, что наш огромный мозг наделен огромным количеством генетически обусловленных когнитивных способностей, развившихся в результате естественного отбора, чтобы решать самые важные и периодически повторяющиеся задачи, встававшие перед нашими предками охотниками-собирателями. Часто считают, что эти задачи относились к нескольким конкретным областям: поиску пищи, воды, брачных партнеров и друзей, а также избеганию инцеста, змей и болезней. Эти когнитивные механизмы при учете окружающих обстоятельств загружают в себя информацию о конкретной проблеме и выдают решения. В частности, психолог Стивен Пинкер давно утверждает, что мы так умны и гибки “не потому, что у нас меньше инстинктов, чем у других животных; это потому, что у нас их больше”[10][11]. Такая точка зрения предполагает, что, поскольку наш вид очень долго полагался на выслеживание добычи и охоту, вероятно, у нас развились специальные психологические навыки, которые включаются и снабжают нас умением выслеживать и охотиться, стоит нам попасть в соответствующую обстановку (как бывает у кошек).

Третий распространенный подход к объяснению экологического доминирования нашего вида делает упор на просоциальность — способность налаживать тесное сотрудничество как интенсивно, в самых разных областях, так и экстенсивно в больших группах. Идея здесь в том, что естественный отбор сделал нас существами общественными и склонными к взаимопомощи, после чего мы совместными усилиями захватили планету[12].

Таким образом, три главные гипотезы, объясняющие экологический успех нашего вида, — это (1) общий интеллект, или способность разума перерабатывать информацию, (2) специализированные ментальные способности, возникшие в ходе эволюции, чтобы обеспечить выживание охотников-собирателей из нашего эволюционного прошлого в соответствующих экосистемах, и (3) инстинкты взаимопомощи, или социальный интеллект, обеспечивающий высокий уровень кооперации. Все три попытки объяснения — составные части, позволяющие выстроить более полную картину человеческой природы. Однако, как вскоре будет показано, ни одна из этих гипотез не объясняет ни экологического доминирования нашего вида, ни его уникальности, если первым делом не признать, насколько сильно мы опираемся на огромный массив информации, позволяющей приспособиться к жизни в определенных местах. Эта информация передается через культуру, и ее невозможно накопить за одно поколение ни в одиночку, ни группой — нам для этого просто не хватит ума. Чтобы понять природу человека и причины нашего экологического доминирования, прежде всего нужно изучить, каким образом культурная эволюция порождает сложные наборы практик, верований и мотиваций, способствующих адаптации.

Пропавшие первопроходцы-европейцы, о которых мы узнаем из главы 3, расскажут нам, чего стоят наш хваленый интеллект, мотивации, подталкивающие нас к взаимопомощи, и наши специализированные ментальные способности. Однако, прежде чем пускаться в путь вместе с этими исследователями, мне бы хотелось в качестве разминки поколебать ваши представления о том, насколько наш вид умен по сравнению с другими приматами. Да, мы, конечно, умны по меркам земных тварей, однако отнюдь не настолько, чтобы это объясняло наш колоссальный экологический успех. Более того, хотя некоторые когнитивные фокусы даются нам, людям, сравнительно легко, в других мы не достигаем таких успехов. Многие наши ментальные особенности, как достоинства, так и недостатки, можно предсказать, если понимать, что наш мозг развивался и рос в мире, где основное давление отбора было направлено на способность приобретать, хранить, организовывать и передавать дальше непрерывно растущий корпус культурной информации. Способности к культурному обучению, как и естественный отбор, запустили “слепые” процессы, которые на протяжении поколений позволяют вырабатывать приемы гораздо более умные, чем придумал бы любой отдельный человек или даже группа. Во многом наш так называемый интеллект — это не врожденные мыслительные способности и не огромная совокупность инстинктов, а накопленный арсенал ментальных орудий (таких как целые числа), навыков (умение различать правую и левую сторону), понятий (маховик) и категорий (названия основных цветов), которые мы усваиваем от поколений предков через культуру[13].

Прежде чем мы начнем соревноваться с обезьянами, позволю себе краткое терминологическое отступление.

На страницах этой книги слова социальное обучение всегда описывают ситуацию, когда отдельная особь учится чему-то под влиянием других, и в это понятие входят самые разные психологические процессы. Индивидуальное обучение имеет место, когда особи учатся через наблюдение или прямое взаимодействие с окружающей средой, а это происходит в самых разных ситуациях — от умения рассчитать оптимальное время для охоты, наблюдая, когда появляется та или иная добыча, до обучения методом проб и ошибок при работе с разными орудиями для рытья земли. Так что индивидуальное обучение тоже охватывает много разных психологических процессов. Таким образом, самые простые формы социального обучения — это всего лишь побочный продукт пребывания в обществе и индивидуального обучения. Например, если вы колете орехи камнями, а я постоянно нахожусь поблизости, у меня больше шансов самостоятельно прийти к выводу, что камни можно применять, чтобы колоть орехи, поскольку я часто бываю там, где есть камни и орехи, и мне проще сделать соответствующие выводы. Культурное обучение — это более утонченный подкласс способностей к социальному обучению: особь стремится получить информацию от других и для этого нередко делает свои выводы об их предпочтениях, целях, убеждениях и стратегиях, а также подражает их действиям или двигательным паттернам. При разговоре о людях я обычно имею в виду именно культурное обучение, но если речь идет о других животных или о наших древних предках, я буду называть это социальным обучением, поскольку мы часто не можем определить, есть ли в их социальном обучении доля обучения культурного.

Для начала сравним умственные способности человека и двух других обезьян с крупным мозгом, его ближайших родственников: шимпанзе и орангутанов. Как только что упоминалось, мы становимся умными отчасти потому, что приобретаем через культурное обучение широкий арсенал когнитивных способностей. Культурная эволюция выстроила “развивающий мир”, полный орудий, опыта и возможностей для структурированного обучения, и все это упорядочивает, оттачивает и расширяет наши умственные способности. Зачастую никто этого даже не осознает. Поэтому для корректного сопоставления с другими животными было бы ошибочно сравнивать достижения обезьян и взрослых людей, обладающих полным культурным арсеналом (скажем, знающих дроби). Поскольку растить детей без доступа к ментальным орудиям, возникшим в ходе культурной эволюции, скорее всего, невозможно и явно неэтично, ученые часто сравнивают с обезьянами детей от года до трех лет (здесь и далее под словом “обезьяны” мы будем иметь в виду человекообразных обезьян, не принадлежащих к виду Homo sapiens). Конечно, такие дети — существа уже высококультурные, однако у них было гораздо меньше времени, чтобы приобрести дополнительные когнитивные навыки (различать правую и левую сторону, вычитать и т. п.), и они не получали никакого формального образования.

Эстер Херрманн, Майк Томаселло и их коллеги в ходе фундаментального исследования, выполненного в Институте эволюционной антропологии в Лейпциге, предложили 38 когнитивных тестов 106 шимпанзе, 105 немецким детям и 32 орангутанам[14]. Эту батарею тестов можно разбить на подгруппы, оценивающие способности, связанные с пространством, количеством, причинно-следственными связями и социальным обучением. В группу тестов на восприятие пространства входят задания, связанные с пространственной памятью и вращением: участники исследования должны были запомнить местоположение предмета или проследить за его вращательным движением. Тесты на восприятие количества измеряют, насколько участники владеют категориями “больше” и “меньше” и в какой степени представляют себе сложение и вычитание. Тесты на причинно-следственные связи оценивают способность участников пользоваться подсказками в виде фигур и звуков, чтобы находить нужные предметы, а также способность выбирать для решения той или иной задачи орудие с соответствующими свойствами (то есть строить причинно-следственную модель). При прохождении тестов на социальное обучение участникам дают возможность понаблюдать, как кто-то применяет неочевидный прием, чтобы получить желаемый объект, например извлечь пищу из узкой трубки. Затем участникам предлагают выполнить такое же задание, пользуясь тем, что они только что наблюдали, чтобы получить желаемый объект. Диаграмма на илл. 2.2 поражает воображение. По всем группам тестов на ментальные способности, кроме социального обучения, между шимпанзе и людьми в возрасте двух с половиной лет нет практически никакой разницы, хотя мозг у детей двух с половиной лет значительно больше. Орангутаны, чей мозг немного меньше мозга шимпанзе, показали себя несколько хуже, но не сильно. Даже в тестах на оценку пригодности орудий (построение причинно-следственной модели) дети дали 71 % верных ответов, шимпанзе — 61 %, а орангутаны 63 %. Между тем по применению орудий шимпанзе опередили детей со счетом 74 % — 23 %.

Илл. 2.2. Средние результаты по четырем наборам когнитивных тестов у шимпанзе, орангутанов и маленьких детей

А в тестах на социальное обучение, напротив, средние показатели, отраженные на иллюстрации 2.2, на самом деле маскируют тот факт, что большинство детей двух с половиной лет получили здесь 100 %, а большинство обезьян — 0 %. В целом эти результаты свидетельствуют о том, что единственный класс когнитивных способностей, по которым маленькие дети решительно опережают других обезьян, — это способности, связанные с социальным обучением, но не с пространством, количествами и причинностью.

А главное — если дать ту же батарею тестов взрослым людям, они справятся с ними одной левой и получат либо 100 % верных ответов, либо очень близко к этой величине. Это может натолкнуть на мысль, будто весь дизайн эксперимента предвзят по отношению к людям: Эстер, Майк и их коллеги сравнивали маленьких детей с более взрослыми обезьянами (возрастом от 3 до 21 года). Но вот что интересно: старшие обезьяны в целом показывают себя в этих тестах не лучше молодых, чем разительно отличаются от людей. К трем годам когнитивное развитие шимпанзе и орангутанов, по крайней мере по таким задачам, практически останавливается[15]. А маленьких детей в течение по меньшей мере двух ближайших десятилетий ожидает непрерывное массированное наращивание и улучшение когнитивных способностей. Каких именно результатов они достигнут в конце концов, очень сильно зависит от того, где и с кем им предстоит расти[16].

Важно понимать, что шимпанзе и орангутаны тоже обладают определенными навыками социального обучения, особенно в сравнении с другими животными, однако когда нужно придумать тест на социальное обучение, применимый и к обезьянам, и к людям, всегда получается, что люди уходят вперед на всех парах, а обезьяны безнадежно отстают. Более того, вскоре мы убедимся, что по сравнению с другими обезьянами люди — блестящие мастера спонтанного, автоматического подражания, готовые копировать даже ненужные на первый взгляд или чисто стилистические детали чужих действий. Когда в демонстрации входят “лишние” или “избыточные” шаги, выясняется, что навыки социального обучения у шимпанзе превосходят человеческие, поскольку мы в результате усваиваем и избыточное и неэффективное, а шимпанзе все это отсеивают.

Несмотря на то что когнитивные способности у нас с возрастом улучшаются, особенно в богатой культурной среде, даже взрослые люди превосходят обезьян не по всем видам таких способностей. Рассмотрим имеющиеся сравнительные данные по шимпанзе и людям, относящиеся, во-первых, к рабочей памяти и скорости обработки информации, а во-вторых, к играм на стратегический конфликт. Оба набора данных заставляют усомниться, что наш успех как вида — результат исключительно силы разума и превосходства наших инструментов для переработки информации. Второй набор данных заставляет усомниться в идее, будто наш разум специально приспособлен для социального маневрирования и построения стратегий в макиавеллиевском мире.

Когда проходишь тест на интеллект, тебе часто предлагают прослушать последовательность чисел, а затем повторить ее в обратном порядке. Это позволяет оценить рабочую память. Рабочую память наряду со скоростью обработки информации принято считать краеугольным камнем интеллекта. Данные показывают, что высокие показатели по скорости обработки информации и рабочей памяти связаны с повышенной способностью решать задачи и делать дедуктивные заключения (так называемый подвижный интеллект). Дети и подростки, у которых в том или ином возрасте был больше объем рабочей памяти и выше скорость обработки информации, став старше, как правило, лучше решают задачи и лучше умеют рассуждать[17]. Поскольку рабочая память задействует новую кору головного мозга, а новая кора — неокортекс — у людей гораздо больше, чем у шимпанзе, можно ожидать, что взрослые люди в поединке с шимпанзе всегда будут показывать лучшие результаты.

Именно такие соревнования между людьми и шимпанзе устроили японские ученые Сана Иноуэ и Тэцуро Мацузава. Они обучили трех матерей-шимпанзе с детенышами распознавать цифры на сенсорном экране и нажимать их в нужном порядке (от 1 до 9). Чтобы оценить скорость обработки информации и рабочую память, исследователи придумали задание: сначала на экране появляются хаотически расположенные цифры, а затем их закрывают белые квадраты (илл. 2.3). Потом испытуемые должны прикоснуться к квадратам, закрывающим цифры, в порядке от 1 до цифры, обозначающей самое большое число. Время, на которое испытуемым показывали цифры на экране до того, как их закрывали белые квадраты, колебалось от 0,2 до 0,65 секунды.

Илл. 2.3. Задача на рабочую память. Участникам ненадолго показывают хаотично расположенные на экране цифры от 1 до 9, которые почти мгновенно закрываются белыми квадратами.

Затем нужно прикоснуться к квадратам в правильном порядке в соответствии с тем, что испытуемый успел запомнить

Шимпанзе соревновались со студентами университетов[18]. Что касается рабочей памяти, наши собратья показали себя хорошо. При выполнении самого простого задания, когда шесть цифр оставались на экране целых 0,65 секунды, семеро из двенадцати человек побили всех шимпанзе, даже их фаворита — пятилетнего Аюму. В среднем люди играли вничью с Аюму и без труда побеждали всех остальных шимпанзе. И ничья не вполне показательна: счет команды людей оказался ниже из-за слабого (недостающего?) звена — участника, который сумел верно воспроизвести лишь чуть больше 30 % последовательностей, то есть показал себя хуже, чем все молодые шимпанзе. Но затем время, на которое на экране вспыхивали цифры, стало сокращаться, задача усложнилась, и Аюму побил всех людей. Интересно, что при уменьшении времени демонстрации цифр показатели Аюму не менялись, а показатели людей и всех остальных шимпанзе стремительно снижались.

Что касается скорости обработки информации, то есть времени с того момента, как на экране вместо цифр появлялись белые квадраты, до момента, когда испытуемый касался первого белого квадрата, тут шимпанзе нас опередили. Все шимпанзе оказались быстрее всех людей, и их скорость не была связана с точностью воспроизведения. А у людей быстрые ответы обычно оказывались менее точными.

Как правило, в этот момент люди начинают оправдываться за такие неровные результаты, ведь игра была не совсем честной. Например, результаты шимпанзе оценивались по последним 100 раундам после 400 раундов тренировки. А результаты у людей основывались на 50 раундах без тренировки. Дальнейшие исследования показали, что на самом деле студентов можно натренировать, чтобы они опередили Аюму по точности[19].

Однако подобные возражения — палка о двух концах. Команда людей состояла из молодых образованных взрослых, находившихся, вероятно, на пике развития рабочей памяти и скорости обработки информации. Если бы у команды шимпанзе был сложный коммуникативный репертуар, как у людей, они бы, несомненно, потребовали себе в соперники на матч-реванш пятилетних детей — ровесников молодых шимпанзе. Молодые шимпанзе, как правило, играли лучше своих матерей и, возможно, победили бы любую команду, состоящую из маленьких детей. Кроме того, шимпанзе заявили бы, что у студентов была целая жизнь на освоение диковинных арабских цифр, а их самих заставили выучить цифры в неволе[20].

Этот спор можно вести долго, и имеющиеся данные не позволяют решить его. Однако факт остается фактом: люди не добиваются очевидного превосходства над своими сородичами-обезьянами ни по рабочей памяти, ни по скорости обработки информации, невзирая на то что мозг у нас гораздо крупнее. На основании этих данных затруднительно утверждать, что экологическое доминирование нашего вида легко объяснить потрясающей рабочей памятью или базовой скоростью обработки информации.

А теперь поговорим о стратегическом конфликте. Мы — существа высокосоциальные, поэтому наше глобальное доминирование, вероятно, обусловлено развитым социальным интеллектом. Одну из основных гипотез, объясняющих, какое давление отбора вызвало увеличение размеров человеческого мозга и обеспечило нам уникальные умственные способности, принято называть гипотезой макиавеллиевского интеллекта. Согласно этой точке зрения, наш мозг и интеллект специально настроены на то, чтобы иметь дело с другими людьми; ее сторонники утверждают, что размеры мозга и интеллект у нас объясняются “гонкой вооружений”, в ходе которой индивиды состязались друг с другом в постоянно усложнявшейся ожесточенной битве умов: кто кого удачнее перехитрит и обманет, кто кого лучше эксплуатирует и кто кем лучше манипулирует. А если так, мы должны легко обыгрывать шимпанзе в игры на стратегический конфликт[21].

Илл. 2.4. Результаты “совпадальщика” и “несовпадальщика” в игре в асимметричную орлянку. Каждый игрок выбирает “левое” или “правое”. Результаты “несовпадальщика” отражаются в серой области каждой ячейки, а результаты “совпадальщика” — в белой. Совпадальщик получает больше очков при совпадении с “левым”, чем при совпадении с “правым” (4 против 1). Несовпадальщик, напротив, получает тот же результат независимо оттого, как именно он “не совпадает”

Классическая игра на стратегический конфликт — это орлянка, и в нее играли и с людьми, и с шимпанзе. По правилам игры испытуемых объединяли в пары с представителем своего вида на несколько раундов. Каждый игрок должен был играть роль либо “совпадальщика”, либо “несовпадальщика”. В каждом раунде игрокам нужно было выбирать “правое” либо “левое”. Совпадальщик получает выигрышные очки, только когда его выбор (правое или левое) совпадает с выбором противника. Напротив, несовпадальщик получает выигрышные очки, только когда его выбор не совпадает с выбором противника. Однако выигрыш не обязан быть симметричным, как показано на илл. 2.4. В асимметричной версии совпадальщик получает четыре кусочка яблока (или деньги, если он человек), когда ему удается угадать, что противник выбрал “левое”, но лишь один кусочек, если угадывает “правое”. Напротив, несовпадальщик всегда получает по два кусочка яблока за любое угаданное несовпадение, не важно какое.

Такого рода взаимодействие можно проанализировать при помощи теории игр. Чтобы победить, необходимо прежде всего понять, что оба игрока должны вести себя как можно более непредсказуемо. Предыдущие ходы одного игрока не должны говорить противнику абсолютно ничего о его следующем ходе: нужно играть по-настоящему случайно. Чтобы это представить, встаньте на место совпадальщика. Ваш противник получает два кусочка яблока и когда выбирает “правое” (П), и когда выбирает “левое” (Л), поэтому вам, в сущности, можно просто бросать монетку, и пусть орел означает П, а решка — Л. Тогда вы будете выбирать П и Л ровно в 50 % случаев, и противник не сможет предсказывать ваш выбор. Если вы отклонитесь от 50 %, противник сможет чаще ловить вас. А теперь подумайте, как все выглядит с позиции несовпадальщика: если вы станете точно так же бросать монетку, совпадальщик начнет загадывать по большей части Л, поскольку тогда получит вчетверо больше выигрыша. Чтобы это скомпенсировать, вы как несовпадальщик должны в 80 % случаев загадывать П. Таким образом, оптимальная выигрышная стратегия в игре между разумными, логически мыслящими противниками состоит в том, чтобы совпадальщики старались делать как можно более случайные ходы — загадывать Л в 50 % случаев, — а несовпадальщикам следует загадывать Л только в 20 % случаев. Такой результат называется равновесие Нэша. Долю случаев, когда нужно загадывать Л, можно менять, меняя правила начисления очков за совпадение или несовпадение с П и Л.

Группа ученых из Калифорнийского технологического института и Киотского университета протестировала шестерых шимпанзе и две группы испытуемых-людей: японских студентов-старшекурсников и африканцев из города Босу в Республике Гвинея. Когда шимпанзе играли в асимметричный вариант орлянки (илл. 2.4), они сразу нащупали предсказуемый результат — равновесие Нэша. А вот люди систематически, упорно упускали рациональные решения, причем особенно плохо играли несовпадальщики. Такое отклонение от “рациональности” вполне соответствует множеству предыдущих исследований рациональности у человека — однако оно оказалось почти в семь раз больше отклонения у шимпанзе. Более того, подробный анализ закономерностей ходов на протяжении большого количества раундов игры показывает, что шимпанзе быстрее реагировали как на недавние ходы противников, так и на смену позиции (то есть когда они из совпадальщиков становились несовпадальщиками). Похоже, шимпанзе лучше нас в том, что касается индивидуального обучения и стратегического прогнозирования, по крайней мере, в этой игре[22].

Прекрасные результаты больших обезьян в асимметричной орлянке — не случайность. Рабочая группа из Калтеха и Киото проверила и две другие версии игры, каждая со своей функцией выигрыша. В обеих версиях шимпанзе быстро нащупывали равновесие Нэша, менявшееся от игры к игре. Это означает, что шимпанзе способны разработать так называемую смешанную стратегию — это термин из теории игр, который означает, что они рандомизируют свое поведение в окрестностях некоторой вероятности. А людям такое дается трудно.

Последний вывод по поводу скромных результатов у людей можно сделать из анализа времени реакции игроков — то есть времени с момента начала раунда до выбора хода. У обоих видов несовпадальщики думали дольше совпадальщиков. Однако людям-несовпадальщикам требовалось гораздо больше времени, чем шимпанзе. Как будто люди старались подавить или сдержать автоматическую реакцию.

Такая закономерность, вероятно, отражает более масштабный недостаток когнитивных способностей у человека: нашу автоматическую, бессознательную склонность подражать (то есть совпадать). В игре в орлянку и других играх, например “камень-ножницы-бумага”, иногда бывает, что один из игроков случайно показывает свой вариант за долю секунды до противника. Казалось бы, если опоздавший противник имеет возможность на миг увидеть чужой ход, это повышает его шансы на победу. При игре в орлянку, как показали эксперименты, так и происходит, но лишь для совпадальщиков, которых подражание противнику ведет к победе. А несовпадальщиков это приводило лишь к поражениям, поскольку им иногда не удавалось подавить автоматическую реакцию подражания. В игре в “камень-ножницы-бумагу” это приводит к увеличению количества ничьих (например, камень-камень), поскольку опоздавший игрок иногда бессознательно копирует ход противника[23]. Причина в том, что мы, люди, от природы склонны подражать — спонтанно, машинально и часто бессознательно. А шимпанзе, по всей видимости, этой когнитивной ошибке не подвержены, по крайней мере, далеко не в такой степени.

На самом деле это только начало. Пока что я делал упор на сравнение когнитивных особенностей человека и других обезьян, чтобы показать, что хотя мы разумный вид, мы далеко не так разумны, чтобы объяснить этим наш экологический успех. Я мог бы привлечь и обширную литературу по психологии и экономике, в которой оценивалось умение студентов-старшекурсников принимать решения и выносить суждения по статистическим, вероятностным, логическим и рациональным критериям. Во многих ситуациях — однако не во всех — мы, люди, делаем систематические логические ошибки, видим мнимые корреляции, приписываем причинно-следственные объяснения случайным процессам и придаем одинаковый вес большим и малым выборкам. Мало того что мы, люди, систематически не в состоянии удовлетворить этим стандартным критериям: сплошь и рядом наши показатели не так уж и превышают результаты по тем же тестам у других видов, в том числе у птиц, пчел и грызунов. А иногда мы уступаем им[24]. В частности, мы подвержены ошибке игрока, эффекту “Конкорда” (синдрому невозвратных затрат) и ошибке “удачной полосы” (она же синдром “куй железо, пока горячо”) — и это далеко не полный перечень. Игроки убеждены, будто у азартных игр есть “система” (на самом деле нет), заядлые киноманы досматривают дрянные фильмы, даже если знают, что могли бы провести время значительно приятнее (например, поспать), а болельщики, делающие ставки на звезд баскетбола, уверены, что те “поймали волну” и впереди у них череда побед, хотя на самом деле это просто случайная череда удач у игрока, который выступает как всегда и получает в среднем столько же очков, сколько для него типично. Между тем крысы, голуби и другие животные не страдают подобными когнитивными искажениями и поэтому нередко принимают в аналогичных ситуациях более выгодные решения.

Если наш вид — сборище тупиц, как же нам объяснить свой успех? И почему мы кажемся такими умными? На эти вопросы я и буду отвечать в следующих пятнадцати главах. Но прежде чем мы ступим на этот путь, давайте проверим, насколько обоснованны мои утверждения. Сможем ли мы, люди, лишившись культурного ноу-хау, раскачать свои большие мозги и подхлестнуть свой шикарный интеллект настолько, чтобы выжить в мире охотников-собирателей?

В июне 1845 года корабли Британского королевского военно-морского флота “Эребус” и “Террор” под командованием сэра Джона Франклина отплыли от Британских островов в поисках легендарного Северо-Западного прохода, морского пути, который должен был гальванизировать торговлю, связав Западную Европу с Восточной Азией. Это была миссия “Аполлон” середины XIX века: англичане соревновались с русскими за контроль над канадской Арктикой и за завершение магнитной карты мира. Британское Адмиралтейство снабдило Франклина, опытного морского офицера, уже сталкивавшегося с тяготами путешествий по Арктике, двумя испытанными в плаваниях, укрепленными ледоколами, на которых стояли ультрасовременные паровые двигатели, выдвижные гребные винты и съемные рули. Пробковая теплоизоляция, внутреннее отопление на угле, опреснители морской воды, запас провианта на пять лет, в том числе десятки тысяч банок консервов (консервирование было тогда в новинку), и библиотека в 12 тысяч томов — да, эти суда были тщательно подготовлены для исследования холодного Севера, и долгие арктические зимы были им нипочем[25].

Как и было запланировано, первый исследовательский сезон завершился, когда замерзшее море заперло корабли в районе островов Девон и Бичи в 600 милях севернее полярного круга. После успешной десятимесячной зимовки лед вскрылся, и экспедиция двинулась на юг, чтобы разведать морские проходы возле острова Земля Короля Уильяма, где в сентябре они снова оказались заперты во льдах. Однако на сей раз с приближением лета стало очевидно, что лед не отступает и корабли останутся в плену еще на год. Франклин весьма своевременно скончался, бросив свою команду запертой во льдах с истощающимися запасами провианта и угля (а следовательно, тепла). В апреле 1848 года, после года и семи месяцев во льдах, старший помощник Франклина Крозье, опытный офицер, уже бывавший в Арктике, отдал ста пяти своим людям приказ бросить корабли и разбить лагерь на Земле Короля Уильяма.

Подробности произошедшего неизвестны, однако очевидно, что все они умерли, один за другим. И археологические находки, и рассказы местных жителей инуитов, собранные многочисленными исследователями, которых отправили на поиски экспедиции, показывают, что команда раздробилась и двинулась на юг и начался каннибализм. Согласно одному рассказу, такую группу повстречал отряд инуитов. Они поделились с голодными англичанами тюленьим мясом, однако поспешили ретироваться, заметив, что моряки везут с собой части человеческих тел. Остатки экспедиции нашли в разных частях острова. Кроме того, ходили слухи, хотя и неподтвержденные, будто Крозье дошел так далеко на юг, что встретился с индейцами оджибва, среди которых и прожил остаток своих дней, прячась от позора — ведь это он обрек свою команду на систематический организованный каннибализм[26].

Почему же эти люди не смогли выжить, хотя некоторым в такой же обстановке это прекрасно удавалось? Земля Короля Уильяма лежит в самом сердце территории инуитского племени нетсилик, которое зимовало на паковом льду, а лето проводило на острове, в точности как люди Франклина. Зимой инуиты жили в иглу и охотились с гарпунами на тюленей. Летом они жили в шатрах, охотились на карибу, овцебыков и птиц при помощи композитных луков, плавали на каяках и добывали лосося острогой (копьем с тремя зубьями, см. илл. 3.1). Нетсиликское название главной бухты Земли Короля Уильяма — Уксуктуук, что означает “много жира” (тюленьего)[27]. Для племени нетсилик этот остров — источник богатейших ресурсов, здесь они находят и пищу, и одежду, и кров, и материалы для орудий (например, прибитые к берегу обломки древесины).

В команду Франклина входило 105 приматов с большим мозгом и мощной мотивацией, и они попали в среду, где люди промышляли охотой и собирательством более 30 тысяч лет. Они провели в Арктике три года, из которых год и семь месяцев были затерты во льдах с постепенно тающими запасами провианта, — словом, у них было много времени, чтобы свыкнуться с окружением и заставить свои большие мозги потрудиться. Эти люди успели близко познакомиться, работая вместе на корабле, поэтому должны были стать очень сплоченным коллективом с общей целью. В группе было 105 человек, то есть примерно столько же едоков, сколько в крупном поселении племени нетсилик, но без детей и стариков — заботиться нужно было только о себе. Тем не менее команда погибла, сдавшись под натиском враждебной среды, и память о ней осталась только в рассказах инуитов.

Команда Франклина не смогла выжить потому, что люди адаптируются к новому окружению не так, как другие животные, и не при помощи индивидуального интеллекта. Ни один из 105 больших мозгов не додумался, как делать орудия из плавника, которого предостаточно на западном берегу Земли Короля Уильяма, где моряки разбили лагерь, как мастерить выгнутые композитные луки, с которыми инуиты охотились на карибу. Более того, англичанам недоставало обширнейшего корпуса культурного ноу-хау: как строить иглу, где брать пресную воду, как охотиться на тюленей, делать каяки, добывать лосося и шить теплую одежду.

Рассмотрим вкратце некоторые культурные адаптации инуитов, которые вам следовало бы изобрести, чтобы выжить на Земле Короля Уильяма. Чтобы охотиться на тюленей, нужно находить во льду полыньи, где они всплывают набрать воздуха. Важно, чтобы лед вокруг полыньи был покрыт слоем снега, иначе тюлени услышат вас и уплывут. Потом нужно расчистить полынью, понюхать ее, дабы убедиться, что ею пользуются (а как пахнут тюлени?), а затем оценить форму полыньи при помощи особого изогнутого куска рога карибу. После этого полынью присыпают снегом, оставив лишь маленькое отверстие наверху, и ставят вешку. Если тюлень подплывет к полынье, вешка сдвинется, и тогда нужно вслепую ударить гарпуном в полынью, вложив в удар весь свой вес. Гарпун должен быть длиной метра полтора (5 футов) с отделяемым наконечником, привязанным на прочный шнур, сплетенный из сухожилий. Рог для зубьев можно взять у вышеупомянутого карибу, которого нужно для этого убить стрелой из лука, сделанного из плавника. На другом конце гарпуна крепится еще один зубец из особо прочной кости белого медведя (да, надо еще знать, как убивать белых медведей: лучше всего нападать на них, пока они спят в берлогах). Если удается вогнать наконечник гарпуна в тюленя, последует поединок, в результате которого тюленя надо выволочь на лед и заколоть вышеупомянутым острием из кости белого медведя[28].

Теперь, добыв тюленя, нужно еще приготовить его. Однако на таких широтах не растет деревьев на дрова, а плавника все-таки мало, и он слишком ценен, чтобы жечь его в костре. Чтобы развести хороший костер, нужно выдолбить лампу из стеатита (вы же знаете, как выглядит стеатит, правда?), натопить немного тюленьего жира для лампы и сделать фитиль из особой разновидности мха. Еще вам понадобится вода. Паковый лед — это замерзшая морская вода, и если пить ее, только быстрее наступит обезвоживание. Однако старый морской лед почти утрачивает соленость, поэтому его можно растапливать и получать питьевую воду. Разумеется, надо уметь находить и распознавать старый морской лед по цвету и фактуре. Чтобы его растопить, нужно запастись жиром для стеатитовой лампы — следите, чтобы запасы не истощались.

Эти несколько примеров — самая верхушка айсберга культурного ноу-хау, обеспечивающего выживание в Арктике. Я еще даже не намекнул на способы изготовления корзин, рыболовных запруд, саней, очков от снежной слепоты, лекарств и острог (илл. 3.1), не говоря уже про все познания о погоде, снеге и состояниях льда, необходимые для безопасных путешествий на санях.

Илл. 3.1. Наконечник инуитской рыболовной остроги. Зубья сделаны из рога северного оленя. Этот наконечник Руаль Амундсен нашел на Земле Короля Уильяма, где побывал в 1903–1906 годах

Тем не менее, какими бы поразительными ни были достижения инуитов, я, вероятно, прошу слишком многого, и никто не смог бы пережить два года в арктических льдах. В конце концов, мы — тропические приматы, а средняя зимняя температура на Земле Короля Уильяма колеблется от −25 °C до −35 °C, а в середине XIX века была даже ниже. Однако по воле случая на Земле Короля Уильяма зимовали еще две экспедиции — одна до экспедиции Франклина, другая после. Несмотря на то что они были намного малочисленнее и гораздо хуже снаряжены, обе команды не просто выжили, но и продолжили исследования. В чем же секрет их успеха?[29]

За 15 лет до экспедиции Франклина Джон Росс и его команда из 22 человек вынуждены были бросить корабль “Виктори” у побережья Земли Короля Уильяма. Росс не просто пережил три года на острове, но и сумел разведать окрестные земли, в том числе найти магнитный полюс. В секрете успеха Росса нет ничего неожиданного: это были инуиты. Хотя Росса никто никогда не считал душой компании, он сумел подружиться с аборигенами, наладить торговые отношения и даже сделать деревянную ногу для одного хромого инуита. Росс восхищался инуитскими иглу, многоцелевыми орудиями и чудесной теплой одеждой, с энтузиазмом изучал инуитские методы охоты, добычи тюленей, дрессировки собак и путешествий на собачьих упряжках. Инуиты, в свою очередь, научились у людей Росса пользоваться ножом и вилкой за официальным обедом. Целые поколения ученых благодарны Россу за обширные этнологические данные, хотя отчасти им руководила практическая потребность собрать необходимые для выживания сведения и поддерживать хорошие отношения. Во время жизни на острове Росс вел судовой журнал, в котором писал, как его беспокоило, когда инуиты надолго исчезали, и как он ждал, когда они вернутся с добычей: среди того, что они ему поставляли, упоминаются, в частности, 180 фунтов рыбы, 50 тюленьих шкур, туши медведей и овцебыков, оленина и пресная вода. Кроме того, Росс восхищался здоровьем и физической силой инуитов. Санные экспедиции Росса в этот период всегда брали с собой инуитов, которые служили проводниками, охотились и строили временные жилища. Через четыре года Росс, которого в Адмиралтействе давно считали погибшим, сумел вернуться в Англию с девятнадцатью из двадцати двух своих людей. Много лет спустя, в 1848 году, Росс снова пустился на легких санях на манер инуитских на поиски пропавшей экспедиции Франклина. Впоследствии такую конструкцию ездовых саней переняли многие другие британские экспедиции.

Прошло немногим больше полувека, и две зимы на Земле Короля Уильяма и три в Арктике провел Руаль Амундсен. Он прошел Северо-Западный проход на переоборудованном рыболовном шлюпе — первый европеец, которому это удалось. Поскольку Амундсен знал о судьбе обеих экспедиций, и Росса, и Франклина, он первым делом разыскал инуитов и узнал у них, как делать одежду из шкур, охотиться на тюленей и управлять собачьими упряжками. В дальнейшем он нашел прекрасное применение инуитским навыкам и технологиям — умению шить одежду, делать сани и строить дома, — когда опередил Роберта Скотта на пути к Северному полюсу. Норвежец Амундсен, восхваляя превосходные качества инуитской одежды при −53 °C, писал: “Экипировка эскимосов зимой в этих краях значительно превосходит нашу европейскую одежду. Однако нужно носить либо одно, либо другое — любое сочетание никуда не годится… Стоит надеть ее, и сразу становится тепло и уютно [в отличие от шерсти]”. Примерно так же Амундсен отзывался об инуитских иглу (подробнее о них в главе 7). Решив в конце концов заменить металлические полозья своих саней деревянными, он отмечал: “В этих вопросах лучше всего подражать эскимосам и позволить, чтобы полозья основательно покрылись льдом; тогда они заскользят, как по маслу”[30].

Экспедиция Франклина — наш первый образчик из досье пропавших первопроходцев-европейцев[31]. Типичный сюжет таков: злосчастная компания европейских или американских исследователей теряется, оказывается отрезана или так или иначе застревает в отдаленных и на первый взгляд негостеприимных краях. Со временем у путешественников кончаются припасы, становится все труднее добывать пищу, а иногда и воду. Одежда и обувь постепенно изнашиваются, а построить себе нормальное жилище несчастные, как правило, не могут. Потом их обычно одолевают болезни, и это затрудняет перемещение с места на место. Когда все становится совсем плохо, сплошь и рядом начинается каннибализм. Самые поучительные случаи — когда по воле судеб первопроходцы имеют возможность пожить во “враждебной” среде и изучить ее, прежде чем у них закончится провиант и придется в этой среде выживать (то есть пытаться). Увы, эти первопроходцы, как правило, гибнут. Если кому-то и удается выжить, то лишь потому, что они натыкаются на аборигенов, которые и предоставляют им пищу, одежду, жилье, лекарства и информацию. Обычно эти племена жили, а часто и процветали в этой “враждебной” среде сотни и тысячи лет.

Чему учат нас подобные случаи, так это тому, что люди выживают не за счет врожденных способностей, помогающих искать пищу и кров, и не благодаря индивидуальным талантам, позволяющим “на ходу” придумывать, как приспособиться к местным условиям. Мы выживаем потому, что на протяжении поколений процесс отбора в ходе культурной эволюции снабдил нас наборами инструментов культурной адаптации, в число которых входят орудия труда, практики и приемы, и эти наборы невозможно изобрести за несколько лет, даже если речь идет о сплоченной группе людей с мощной мотивацией. Более того, обладатели этих культурных адаптаций часто сами не понимают, как они устроены и почему работают, и знают лишь, как правильно ими пользоваться. В главе 4 будут рассмотрены основы процессов, которые создают культурные адаптации на протяжении поколений.

Однако, прежде чем двинуться вперед, заглянем еще раз в досье пропавших первопроходцев-европейцев, чтобы убедиться, что Арктика — далеко не единственный пример среды, в которой необычайно трудно выжить.

В 1860 году, возвращаясь из первой европейской экспедиции вглубь австралийского материка — из Мельбурна на север к заливу Карпентария, — четыре исследователя обнаружили, что у них практически закончился трехмесячный запас провианта и теперь им придется питаться подножным кормом. Командир экспедиции Роберт Бёрк, бывший инспектор полиции, и его помощник Уильям Уиллс, геодезист, а также Чарльз Грей (моряк 52 лет) и Джон Кинг (солдат 21 года) вскоре начали есть вьючных животных, в число которых входили шесть верблюдов, специально перевезенных в Австралию для перехода через пустыню. Конина и верблюжатина позволили им растянуть оставшийся провиант, однако такое решение означало, что путешественникам придется бросить снаряжение. Грей стал быстро слабеть, начал воровать пищу и вскоре умер от дизентерии. Трое других сумели добраться до места встречи с остальными членами экспедиции у реки Купер-Крик, где их должны были ждать со свежими запасами провианта. Однако их товарищи, частью больные, частью раненые, тоже израсходовали свои запасы и ушли утром в тот же день, не дождавшись своих. Бёрк, Уиллс и Кинг едва разминулись с ними, но сумели найти закопанный запас провианта. Бёрк, слабый и изможденный, решил не пытаться догонять остальных, которые ушли к югу, а пройти вдоль Купер-Крик на запад к горе Безнадежной (да-да, она так и называется — гора Безнадежная) примерно в 150 милях оттуда, поскольку там было ранчо и полицейский аванпост. По пути вдоль Купер-Крик, вскоре после выхода с места встречи, пали два оставшихся верблюда. В итоге путешественники были вынуждены держаться берега Купер-Крик, поскольку без верблюдов, которые могли бы везти на себе воду, и без всяких знаний о том, где брать воду в этой безлюдной местности, троица не могла пересечь последний участок пустыни между рекой и аванпостом у горы Безнадежной[32].

Путешественники не могли покинуть берег, новообретенный провиант тоже заканчивался, и тут им удалось вступить в мирный контакт с местным племенем яндрувандра. Это племя охотников-собирателей поделилось с ними своими богатствами — рыбой, бобами и лепешками, которые, как узнали путешественники, были сделаны из “семян” под названием нарду (строго говоря, это не семена, а спорокарпий). Очевидно, наши путешественники обратили внимание на обычаи племени яндрувандра за время пребывания у них, но это не научило их лучше ловить рыбу и ставить ловушки на дичь. Однако лепешки произвели на них сильное впечатление, и они начали искать источник семян нарду, решив, что те растут на деревьях. После долгих бесплодных поисков троица наконец набрела на пустошь, поросшую нарду: оказалось, что это не дерево, а влаголюбивый папоротник, напоминающий клевер. Сначала путешественники просто варили спорокарпий, а потом нашли (не сделали) каменные жернова и, поскольку видели, как женщины племени яндрувандра готовят лепешки, решили поступить по их примеру — растерли семена, сделали муку и испекли хлеб из нарду.

Похоже, это стало для несчастных настоящей манной небесной, поскольку они наконец обрели надежный источник калорий. На протяжении месяца с лишним они собирали и ели нарду, но при этом их одолевала слабость и сильнейшие мучительные симптомы расстройства желудка. Калорий Бёрк, Уиллс и Кинг вроде бы потребляли достаточно (судя по записям в дневнике Уиллса, 4–5 фунтов хлеба в день), но, несмотря на это, лишь слабели (см. илл. 3.2). Уиллс в дневнике рассказывает, что с ними происходило, начиная с описания расстройства желудка, вызванного нарду:

Не прошло и недели после этой дневниковой записи, и Бёрк и Уиллс умерли. Кинг в одиночку сумел выжить благодаря тому, что обратился к племени яндрувандра и аборигены приняли его, подкормили и научили, как строить нормальное укрытие для ночлега. Три месяца спустя Кинга нашла спасательная экспедиция, и он вернулся в Мельбурн.

Илл. 3.2. Бёрк, Уиллс и Кинг, пытающиеся выжить во время пути вдоль реки Купер-Крик. Художник Скотт Мельбурн.

Иллюстрация к дневнику Уиллса (Wills, Wills, and Farmer 1863)

Почему же умерли Бёрк и Уиллс?

Папоротник нарду, как и многие растения, которыми питаются охотники-собиратели, не переваривается и по крайней мере отчасти ядовит, если не обработать его надлежащим образом. Непереработанный нарду проходит сквозь желудочно-кишечный тракт в почти неизменном виде и содержит большое количество тиаминазы, которая истощает в организме запасы тиамина (витамина В1). Снижение уровня тиамина вызывает болезнь бери-бери: крайнюю слабость, уменьшение мышечной массы и снижение температуры тела. Чтобы этого избежать, аборигены, по всей видимости, разработали практики многоэтапного приготовления нарду, призванные сделать это растение съедобным и неядовитым. Во-первых, муку из нарду обильно промывают водой, что повышает усвояемость и снижает концентрацию тиаминазы — антагониста витамина В1. Во-вторых, во время выпечки лепешек мука при нагреве непосредственно контактирует с золой, что снижает ее pH и, возможно, расщепляет тиаминазу. В-третьих, кашу из нарду едят исключительно при помощи раковин моллюсков, что, возможно, ограничивает контакт тиаминазы с органическим субстратом, необходимый, чтобы в полной мере запустить реакцию распада витамина В1. А наша злосчастная троица не применяла эти местные практики и поэтому умудрилась уморить себя голодом и отравить, наедаясь до отвала[34]. Подобные неочевидные и изощренные приемы обезвреживания не редкость в малых сообществах, и с другими аналогичными примерами мы еще познакомимся в дальнейшем.

Воздействие нарду в сочетании с негодной одеждой, которая превратилась в лохмотья, и невозможностью построить хорошее жилище привело к тому, что несчастные путешественники страдали от зимних июньских холодов. Вероятно, последствия переохлаждения усугубили слабость и приблизили кончину. У троицы было мало шансов научиться чему-то у туземцев, в отличие от Росса и Амундсена, поскольку племя яндрувандра постоянно раздражало и злило Бёрка. В какой-то момент они так рассердили его просьбами о подарках, что он выстрелил в воздух, и аборигены тут же исчезли. Неудачный ход.

Если же и австралийские пустыни кажутся вам слишком уж суровыми, резонно предположить, что в субтропическом климате наш интеллект в сочетании с развитыми в ходе эволюции инстинктами мог бы сослужить нам добрую службу. Снова заглянем в досье пропавших первопроходцев-европейцев.

В 1528 году к северу от залива Тампа во Флориде Панфило Нарваэс совершил роковую ошибку. Он разделил свою экспедицию и увел 300 конкистадоров вглубь континента в поисках легендарных золотых городов, а корабли отправил вдоль берега к месту намеченной встречи. Проплутав по кустарниковым зарослям и болотам Северной Флориды два месяца (и не обнаружив ни следа золотых городов) и поступив вероломно с местными жителями, великие конкистадоры решили двинуться на юг, навстречу своим кораблям. Однако, как ни старались они поскорее преодолеть болотистую равнину, добраться до кораблей им не удалось. К запланированному дню они опоздали, и оставшиеся 242 человека (около пятидесяти погибли в пути) построили пять судов и собрались на веслах пройти вдоль берега Мексиканского залива, чтобы попасть в испанский порт в Мексике.

К несчастью, расстояние до Мексики конкистадоры катастрофически недооценили и с грубых лодок, которые соорудили, постепенно высадились на острова барьерной цепи, тянущейся вдоль побережья залива. Разрозненные группки испанцев голодали, кто-то прибегал к каннибализму, но затем им пришли на помощь мирные охотники-собиратели каранкава, которые издревле жили на побережье нынешнего Техаса. По свидетельствам конкистадоров, благодаря помощи каранкава уцелевшие группы смогли возобновить плавание в Мексику, но снова очутились в безвыходном положении из-за голода. Однако по крайней мере одна из этих групп добывала пищу успешнее прочих, поскольку научилась у аборигенов собирать водоросли и устрицы. Любопытно, что попавшие в беду испанцы, как и другие европейцы, побывавшие в этих краях впоследствии, всегда писали, что каранкава — люди рослые, крепкие и здоровые на вид. А значит, для охотников-собирателей это были изобильные места, если, конечно, знать, что делаешь.

Большинство испанцев умерли от голода, но несколько конкистадоров и один раб-мавр все же добрались до более густонаселенного центра территории каранкава. Поскольку к этому времени путешественники были еле живы, они тут же угодили в рабство к этим каранкава, более свирепым, и, вероятно, были принуждены играть женские гендерные роли. Среди аборигенов Северной Америки смена гендерной роли с мужской на женскую не редкость. Нашим конкистадорам в результате пришлось тяжко трудиться — носить воду, собирать хворост и исполнять другие утомительные обязанности. Прожив несколько лет среди этих охотников-собирателей, рассеянных по обширной территории, четыре члена команды Нарваэса встретились во время ежегодного сбора урожая опунции, когда многие группы местных жителей собирались вместе, пировали и праздновали. В разгар всеобщего веселья четверка умудрилась сбежать. После долгих странствий, во время которых путешественники много кружили и побывали у множества разных племен в Мексике и Техасе, где изображали целителей и шаманов, им все же удалось вернуться в Новую Испанию (колониальную Мексику) — спустя восемь лет после отбытия из Флориды[35]. Таким образом, четырем беглецам удалось выжить благодаря тому, что они сумели взять на себя в туземном обществе почетную социальную роль.

Все эти рассказы о пропавших первопроходцах-европейцах, когда бесстрашные отряды стойких опытных исследователей сталкивались с непреодолимыми трудностями, попав в новую обстановку, ярко контрастируют с другой историей — историей одинокой молодой женщины, которая восемнадцать лет не могла выбраться из родных мест. Голый, туманный, открытый всем ветрам остров Сан-Николас в семидесяти милях от побережья Лос-Анджелеса и тридцати милях от ближайшей суши когда-то был населен процветающими туземцами, которые наладили торговые связи с другими островами Чаннел-Айлендс и с побережьем. Однако к 1830 году население острова стало таять, отчасти из-за резни, устроенной охотниками-собирателями с Кадьякских островов на Аляске, которая тогда принадлежала России; пришельцы разбили лагерь на острове Сан-Николас, чтобы добывать каланов. В 1835 году испанские миссионеры из Санта-Барбары прислали судно, чтобы перевезти оставшихся обитателей острова в миссии на континенте. В ходе поспешной эвакуации одна туземка лет двадцати пяти побежала искать своего пропавшего ребенка. Надвигался шторм, поэтому корабль отошел без нее, она осталась на острове одна и в результате несчастливого стечения обстоятельств была в основном (но не совсем) забыта.

Оставшись в полном одиночестве, женщина питалась тюленьим мясом, моллюсками, рыбой, морскими птицами и всевозможными кореньями. Она сделала в нескольких местах на острове запасы сушеного мяса на случай болезни и других чрезвычайных ситуаций. Мастерила из кости ножи, швейные иголки и шилья, из ракушек — рыболовные крючки, из сухожилий — лесу. Жила в хижинах из китовых костей, а бури пережидала в пещере. Чтобы носить воду, она плела водонепроницаемые корзины той чудесной конструкции, которая была распространена среди калифорнийских индейцев. Одевалась она в водонепроницаемые туники, которые шила из чаячьей кожи с перьями, и плела себе сандалии из травы. Когда ее наконец нашли, очевидцы писали, что она была “в прекрасном физическом состоянии” и хороша собой — “на лице ни морщинки”. Обнаружили ее внезапно, и она поначалу испугалась, но тут же предложила поисковой партии разделить с ней ужин, который как раз готовила[36].

Трудно представить себе больший контраст с нашими пропавшими первопроходцами-европейцами. Одинокая женщина, вооруженная только кумулятивным ноу-хау предков, прожила на острове восемнадцать лет, тогда как великолепно снаряженные и прекрасно профинансированные команды опытных исследователей потерпели полный крах в Австралии, Техасе и Арктике. Эти разнообразные примеры подтверждают природу приспособляемости нашего вида. Мы тысячелетиями полагались на огромный корпус кумулятивных культурных знаний, и у нас появилась зависимость от подобной информации; без передающихся через культуру сведений о том, как искать и перерабатывать растения, изготавливать орудия из подручных материалов и избегать опасностей, мы в качестве охотников-собирателей долго не протянем. Несмотря на интеллект, приобретенный благодаря размерам мозга, мы не можем выжить в среде, в которой на протяжении нашей эволюционной истории прекрасно существовали наши предки — охотники-собиратели. Умение сотрудничать, когнитивные способности и особенности внимания у нас, скорее всего, были выработаны естественным отбором и приспособлены именно для жизни в той среде, в какой жили наши предки, однако этих психологических адаптаций, которыми нас обеспечила генетическая эволюция, нашему виду отнюдь не достаточно. Ни интеллект, ни проблемно-ориентированные психологические способности не включаются, когда нам надо отличить съедобные растения от ядовитых, построить плот, каноэ, сани или иглу, смастерить костяное шило или рыболовный крючок. Несмотря на то что охота, изготовление одежды и разведение огня сыграли важнейшую роль в эволюционной истории нашего вида, у первопроходцев не оказалось необходимой врожденной умственной машинерии, чтобы снабдить их сведениями о том, как находить тюленьи полыньи, присыпанные снегом, делать остроги или разводить огонь.

Уникальность нашего вида, а следовательно, секрет нашего экологического доминирования, заключается в том, как культурная эволюция на протяжении столетий и тысячелетий создает культурные адаптации. Во всех вышеописанных случаях я делал упор на культурные адаптации, связанные с орудиями и приемами для добычи и приготовления пищи, поиска воды и путешествий. Однако в дальнейшем станет понятно, что культурные адаптации — это не только те вещи, которые мы умеем делать, но и образ мыслей и предпочтения.

В главе 4 я покажу, как успешно применить эволюционную теорию к пониманию культуры. Как только мы поймем, как естественный отбор повлиял на наши гены и разум, чтобы создать и отточить нашу способность учиться у окружающих, мы увидим, что сложные культурные адаптации, в том числе орудия, оружие и методы приготовления пищи, а также нормы, институты и языки, могут постепенно развиваться, даже если никто в полной мере не понимает, как и почему они работают. В главе 5 мы изучим, как появление культурных адаптаций стало направлять нашу генетическую эволюцию. В результате возник устойчивый культурно-генетический коэволюционный дуэт, который повел нас по новому пути и в конце концов сделал из нас по-настоящему культурный вид.

Чтобы разобраться, почему европейские первопроходцы не смогли выжить как охотники-собиратели, а аборигенам это удавалось даже в полном одиночестве, нам следует понять, как популяция вырабатывает культурные адаптации: наборы (пакеты) умений, навыков, практик, верований, мотиваций и форм организации, которые позволяют людям выживать и даже процветать в самых разных, в том числе и неблагоприятных средах. Этот процесс в определенном, очень важном смысле умнее нас. На протяжении поколений, нередко бессознательно, решения отдельных людей, усвоенные предпочтения, удачные ошибки и случайные озарения накапливаются и порождают культурные адаптации. Эти наборы, нередко сложные, содержат подчас настолько неочевидные и остроумные решения, что они восхищают и современных ученых и инженеров (см. главу 7). Мы уже бегло познакомились с некоторыми из этих культурных адаптаций — от инуитской одежды до обезвреживания нарду, — и многие у нас еще впереди: мы поговорим и о пищевых табу, которые защищают беременных женщин от токсинов, содержащихся в морепродуктах, и о религиозных обрядах как мощном средстве усиления просоциальности. Однако прежде нам следует понять, что такое культурная эволюция, начиная с самых основ: иначе невозможно объяснить, как человеческие популяции создали столь сложные комплексы из инструментов, пристрастий и приемов, идеально соответствующие требованиям среды обитания.

Это подводит нас к главной идее. В наши дни ученые отошли от противопоставления “культурного” “эволюционному” и “биологическому” и накопили богатейший материал, который показывает, как естественный отбор, воздействующий на гены, сформировал нашу психологию таким образом, что она запускает негенетические эволюционные процессы, способные породить сложные культурные адаптации. В таком случае культура и культурная эволюция — это следствие возникших в ходе генетической эволюции психологических адаптаций, благодаря которым мы умеем учиться у других людей. То есть естественный отбор благоприятствовал генам, создававшим мозг, способный учиться у окружающих. А способности к обучению, работая в масштабах популяции на протяжении долгого времени, порождают адаптивные поведенческие репертуары, включащие в том числе создание уникальных орудий и накопление огромного корпуса знаний о растениях и животных. Все эти продукты изначально были непреднамеренными побочными последствиями взаимодействия обучающихся разумов в популяции в течение долгого времени. Этот интеллектуальный ход делает “культурное объяснение” не более чем разновидностью “эволюционного объяснения” в ряду потенциального множества других объяснений, не имеющих отношения к культуре.

Роб Бойд и Пит Ричерсон в своем труде “Культура и эволюционный процесс”, уже ставшем классическим, заложили основы этого подхода, разработав целый ряд математических моделей, которые позволяют исследовать наши способности к культурному обучению как психологические адаптации, возникшие в ходе генетической эволюции. Если рассматривать культурное обучение как психологическую адаптацию или набор адаптаций, можно задаться вопросом, как естественный отбор сформировал нашу психологию и мотивацию таким образом, чтобы мы эффективно перенимали у окружающих полезные практики, верования, идеи и предпочтения[37]. А этот вопрос распадается на дальнейшие: у кого нам следует учиться, к чему стоит прислушиваться и из чего делать выводы, а также когда результаты культурного обучения надо считать важнее собственного непосредственного опыта или инстинктов.

Данные разных научных дисциплин показывают, насколько тонко настроены у нас психологические адаптации для культурного обучения. Естественный отбор снабдил наш вид широчайшим диапазоном ментальных способностей, которые позволяют нам ловко и экономно извлекать нужную информацию из умов и поведения других людей. Эти инстинкты обучения проявляются рано, еще у младенцев и маленьких детей, и обычно действуют подсознательно и автоматически. Во многих случаях, как мы наблюдали при игре в орлянку и “камень-ножницы-бумагу”, нам трудно подавить природный инстинкт подражания. А как мы вскоре убедимся, даже в случаях, когда важно получить “верный ответ”, механизмы культурного обучения берут верх и влияют на наши практики, стратегии, верования и мотивации. В сущности, чем важнее получить верный ответ, тем сильнее мы подчас опираемся на культурное обучение.

В качестве отправной точки стоит задуматься над тем, насколько глубоко воздействует культурное обучение на наше поведение и психологию. В рамке 4.1 перечислены лишь некоторые области, в которых влияние культурного обучения специально изучалось[38]. В этот список вошли области, особенно важные для эволюции: пищевые предпочтения, выбор брачных партнеров, технологические заимствования, практики самоубийства, а также социальная мотивация альтруизма и справедливости. Как мы узнаем из последующих глав, культурное обучение вмешивается непосредственно в работу мозга и меняет нейрологическую ценность, которую мы приписываем тем или иным предметам, явлениям и людям, и при этом задает стандарты, по которым мы оцениваем сами себя. Классическая серия экспериментов показала, что дети усваивают критерии оценки результата, по которым они присуждают или не присуждают вознаграждение сами себе[39]. Дети видели, как исследователь вознаграждает себя шоколадным драже, заработав либо относительно много, либо относительно мало очков при игре в боулинг, после чего копировали критерии вознаграждения: те, которые видели, как ведущий задавал себе “высокие стандарты”, обычно брали шоколадные драже, только если их счет оказывался выше верхнего порога. Как вскоре станет ясно, культурно усвоенные стандарты и ценности определяют наше прилежание и упорство в индивидуальном обучении, тренировках и обучении методом проб и ошибок.

Рамка 4.1. Области культурного обучения

Для начала посмотрим, как понимание, что способности к культурному обучению — это психологические адаптации, возникшие в ходе генетической эволюции, помогает нам лучше уяснить, каким образом мы приспосабливаемся к своей среде как индивиды в течение своей жизни и как популяции делают это с течением поколений. Наш первый вопрос: как человек узнает, у кого учиться? Это очень важный вопрос, поскольку ответ на него покажет, как возникают культурные адаптации.

Предположим, вы — мальчик из племени охотников-собирателей. Чтобы выжить, мужчины из вашего сообщества охотятся на самую разную дичь. Как вам научиться охотиться? Можно начать с экспериментов: бросать камни в газелей, гоняться за зебрами. Можно подождать, когда пробудятся эволюционные охотничьи инстинкты и подскажут, что делать. Но если пойти таким путем, вероятно, ждать придется очень долго: ведь вы окажетесь в таком же положении, как Франклин, Бёрк и Нарваэс. Люди Франклина год и семь месяцев прожили среди льдов под угрозой голода, но никто так и не сообразил, как загарпунить тюленя. На самом деле, поскольку вы принадлежите к культурному виду, инстинкты у вас включатся, но не снабдят вас специализированными охотничьими навыками, а заставят искать, кому подражать, причем не первым попавшимся людям. Начинающие юные охотники первым делом перенимают все что можно у тех, к кому им проще получить доступ, — у братьев, отцов и дядюшек. Затем, вероятно в отрочестве и юности, обучающиеся переходят на следующую ступень и закрепляют усвоенное, обучаясь у старших, самых удачливых и самых почитаемых охотников в своем сообществе. То есть обучающиеся, выбирая, у кого учиться, задействуют три критерия, позволяющих сделать культурное обучение более направленным и эффективным: возраст, успех и престиж. Кроме того, критерием может служить и мужской пол, поскольку (предположим) охота — занятие преимущественно мужское. Эти критерии не только помогут найти в своей общине именно тех, кто с наибольшей вероятностью владеет адаптивными практиками, процедурами, идеями и навыками, связанными с охотой, но и позволят постепенно нарастить и отточить свои способности и знания, заполучив в свое распоряжение все лучшее, чем располагают те, кому небезразлична ваша судьба. Более того, поскольку иногда успех и престиж зависят от специфических причин, например от хорошей генетики, имеет прямой смысл попробовать поучиться не у одного, а у нескольких лучших охотников и пользоваться только теми приемами, которые предпочитают большинство из них[40].

В более общем смысле эволюционная логика подсказывает, что обучающиеся должны пользоваться широким диапазоном критериев, чтобы понять, кому уделять избирательное внимание и у кого учиться. Такие критерии позволят находить именно тех, кто с наибольшей вероятностью располагает информацией, которая повысит шансы обучающегося выжить и оставить потомство. Определяя сравнительную ценность тех, у кого можно чему-то научиться (условимся называть их моделями), обучающийся должен сочетать критерии, относящиеся к здоровью, счастью, мастерству, надежности, компетентности, успеху, возрасту и престижу, а также косвенные критерии вроде наглядных демонстраций уверенности и гордости. К этому следует присовокуплять и критерии, связанные с похожестью учителя на ученика по полу, темпераменту, этнической принадлежности (на что намекают, в частности, язык, диалект и манера одеваться). Критерии похожести на себя помогают обучающимся сосредоточиться на тех, кто, скорее всего, обладает культурными особенностями (например, практиками и предпочтениями), которые окажутся полезными обучающемуся в его будущих ролях. Скажем, одинаковый пол избавляет мальчиков-подростков от необходимости уделять внимание сугубо женским занятиям — например, им не обязательно знать, как прикладывать младенца к груди и что делать с густым желтоватым веществом, которое выделяется из сосков сразу после родов (молозивом). Все эти критерии в совокупности налаживают механизмы культурного обучения на примере, поскольку помогают обучающимся понять, у кого учиться. Разберем подробнее, что такое избирательное культурное обучение.

Поскольку многие критерии выбора модели, в том числе успех и престиж, слабо связаны с конкретными сферами деятельности, скажем с охотой или гольфом, мы ожидаем, что эти критерии влияют на обучение широкому спектру культурных признаков — от выбора пищи, вина, брачных партнеров и слов до веры в незримые силы вроде богов, микробов, ангелов, кармы и гравитации. Из этого не следует, что одни и те же критерии будут иметь одинаковый вес в самых разных сферах деятельности. Разумеется, понять, что человек хороший охотник или баскетболист, проще по навыкам изготовления стрел или по прыгучести соответственно, но на это может влиять и привычка часто есть морковь, и обыкновение произносить краткую молитву перед охотой или игрой. Морковь полезна для зрения стрелка, а молитвенный ритуал успокаивает и помогает сосредоточиться (а может быть, и заручиться содействием высших сил).

Для начала подробнее разберем влияние критериев, связанных с успехом и мастерством, а заодно с компетентностью и надежностью. Критерии мастерства имеют самое прямое отношение к компетентности в той или иной сфере. Например, мастерство писателя можно оценить, прочитав его книги. В сообществе охотников-собирателей неопытный охотник наблюдает, как старый охотник профессионально выслеживает жирафа, прячется в тени дерева и отточенным движением посылает стрелу прямо в цель. А вот критерии успеха, напротив, косвенны, однако, возможно, более полезны, поскольку они суммируют информацию. Если пользоваться критериями успеха, писателя следует оценивать по количеству проданных экземпляров его произведений, а охотника — по тому, насколько часто он приносит домой крупную добычу. Поскольку во многих охотничьих сообществах приняты практики, облегчающие учет добычи, можно, например, посмотреть, сколько обезьяньих зубов нанизано на шнурок у него на шее или сколько кабаньих челюстей вывешено на стене его дома[41]. Чтобы осознать, какую колоссальную роль играют критерии успеха в культурном обучении и насколько они вездесущи, рассмотрим следующий эксперимент. Студенты МБА участвовали в двух версиях экономической игры. Они должны были распределить деньги по трем разным игровым инвестиционным фондам — А, В и С. Студентам сообщили среднюю доходность каждой из трех опций, а также ее разброс (иногда получаешь больше среднего, иногда меньше). Кроме того, им рассказали об отношениях и корреляциях между вкладами: скажем, если доходность вклада А повышается, доходность вклада Б обычно понижается. Участники могут брать деньги в долг, чтобы вложить их в фонды. Во время каждого раунда игры каждый игрок может сделать свои инвестиции и получить доход. После каждого раунда игроки могут изменить вклады на следующий раунд, и так продолжается 16 раундов. Итоговая результативность инвестиционной активности игрока относительно остальных игроков сильно влияла на оценку за курс как в положительную, так и в отрицательную сторону. Если среди ваших знакомых есть студенты МБА, вы прекрасно понимаете, насколько это мощный стимул, так что у игроков была сильнейшая мотивация заработать в этой игре как можно больше.

Экспериментаторы случайным образом распределили игроков по двум разным версиям игры — двум сценариям. Согласно одному из них, студенты принимали решения поодиночке и набирались исключительно собственного опыта на основании своих решений на протяжении шестнадцати раундов. Другая версия отличалась лишь тем, что между раундами публиковались все выбранные инвестиции и рейтинг всех игроков — анонимно, под условными именами.

Итоги игры по двум сценариям различались настолько, что это оказалось неожиданностью для экономистов, придумавших эксперимент (хотя, признаться, для экономистов поступки живых людей сплошь и рядом оказываются неожиданностью[42]). Три закономерности просто поражают. Во-первых, студенты МБА не изучали дополнительную информацию, доступную во втором сценарии (с публикацией результатов), при помощи сложных хитроумных методов, которые предполагает теоретическая экономика. Напротив, тщательный анализ показывает, что многие участники просто копировали распределение вкладов у лучших игроков по итогам предыдущего раунда (слепо подражали им). Во-вторых, условия эксперимента достаточно просты, чтобы подсчитать, какое распределение вкладов принесет максимальную прибыль. Это оптимальное распределение можно сравнить с тем, к чему приходили участники в шестнадцатом раунде в каждом из двух сценариев. Студенты, которые могли опираться лишь на собственный опыт, приходили к распределению, весьма далекому от оптимального, то есть в целом получали скромные результаты. Однако во втором сценарии, когда испытуемые подражали решениям друг друга, к концу игры все нащупывали оптимальное распределение. Таким образом, группа в целом получала больше денег, что любопытно, поскольку никаких наград за групповые результаты не назначалось, а оценки основывались на месте в индивидуальном рейтинге. Наконец, хотя возможность подражать другим резко улучшила показатели группы в целом, кое-кто из участников потерпел полный крах. Иногда те, кто оказывался на верху рейтинга, сильно рисковали, что оправдывалось в краткосрочной перспективе, потому что им везло. Но затем другие копировали их рискованные инвестиции, часто предполагавшие огромные долги. Однако скопировать везение вместе с распределением вкладов невозможно, и побочным эффектом стало повышение количества банкротств[43].

Главный результат этого эксперимента — люди склонны подражать тем, кто добивается большего успеха, — постоянно наблюдается в самых разных областях, как в контролируемых лабораторных условиях, так и в реальном мире[44]. В экспериментах студенты-испытуемые полагаются на обучение по критерию успеха (success-biased learning), если на кону стоят настоящие деньги, то есть когда им платят за верные ответы или высокие результаты. На самом деле чем сложнее задача и выше неопределенность, тем больше люди склонны опираться на культурное обучение, что и предсказывают эволюционные модели. Это говорит нам кое-что о том, когда люди предпочитают культурное обучение собственному непосредственному опыту или интуиции[45].

Любопытно, что в реальной игре на фондовой бирже такая стратегия сейчас считается официальной: можно приобретать биржевые инвестиционные фонды, совпадающие с выбором рыночных гуру (GURU), инвесторов-миллиардеров (iBillionaire) или ведущих инвестиционных менеджеров (ALFA)[46]. Только не забывайте, что подражать удаче невозможно.

Кроме того, экономисты экспериментально показали, что люди полагаются на такое культурное обучение по критерию успеха или мастерства, чтобы (1) перенимать и копировать чужие представления о мире, даже если другие люди располагают той же самой информацией, и (2) приспосабливаться к ситуациям конкуренции, где подражание — далеко не оптимальная стратегия. В реальном мире фермеры во всех уголках планеты перенимают новые технологии, приемы, сорта и породы у преуспевающих соседей[47].

Параллельно с экономистами трудились и психологи, и их результаты, полученные на протяжении десятилетий, также показали, насколько сильно влияют на выбор модели для подражания ее мастерство и успех. Эти результаты подтверждают, что подобные механизмы обучения не осознаются испытуемыми и не зависят от поощрения за верные ответы[48]. Не так давно Алекс Месуди и его коллеги провели серию экспериментов, особенно показательных для нашего разговора о сложных технологиях[49]. Алекс Месуди предложил испытуемым в ходе компьютерной игры в охоту пройти несколько раундов обучения методом проб и ошибок с использованием разных наконечников для стрел. Испытуемые с готовностью полагались на культурное обучение по критерию успеха при выборе конструкции наконечника всегда, когда им предоставлялась такая возможность. Во всех случаях, когда была доступна культурная информация, она быстро подводила группу к оптимальной конструкции наконечника, причем оказывалась особенно полезной в более сложных и приближенных к реальности условиях.

В последние пятнадцать лет появились дополнительные свидетельства, связанные с тем, что специалисты по психологии развития вернулись к исследованиям культурного обучения у детей и младенцев. Теперь, когда стало формироваться новое эволюционное мышление, они сосредоточились на проверке конкретных гипотез о “кто, что и когда” культурного обучения. Стало понятно, что младенцы и маленькие дети при выборе, у кого учиться, тоже пользуются критериями компетентности и надежности, а также знакомства. Как выяснилось, к году дети уже применяют первые собственные культурные познания, чтобы понять, кто может что-то знать, а затем используют информацию об успешности поведения других людей для фокусировки своего обучения, внимания и памяти.

Известно, что младенцы широко применяют социальную референцию (это термин из психологии развития). Если младенец (или маленький ребенок) сталкивается с чем-то незнакомым — например, подползает к цепной пиле, — он часто смотрит на мать или на другого взрослого, оказавшегося поблизости, чтобы проверить, какова будет его эмоциональная реакция. Если видно, что взрослый относится к происходящему хорошо, ребенок приступает к изучению незнакомого объекта. Если же взрослый выражает страх или озабоченность, ребенок отползает. Это происходит даже тогда, когда присутствующий взрослый — незнакомец. В ходе одного эксперимента в Сеульском национальном университете в лабораторию приглашали матерей с годовалыми детьми. Детям давали поиграть и освоиться в новой обстановке, а матерям в это время рассказывали, какова будет их роль в эксперименте. Исследователи отобрали игрушки трех категорий: те, на которые младенцы, как правило, реагируют (1) положительно, (2) отрицательно и (3) с неуверенным любопытством (неоднозначные игрушки). Затем игрушки из разных категорий помещали перед детьми по одной и отмечали реакцию. По обе стороны от ребенка сидели его мать и незнакомая женщина, которые получили указания реагировать либо улыбкой и воодушевлением, либо демонстрацией испуга.

Результаты этого исследования поразительным образом совпадают с исследованиями культурного обучения и у маленьких детей, и у студентов. Во-первых, дети прибегали к социальной референции и смотрели на кого-то из взрослых быстрее и в четыре раза чаще, когда перед ними помещали неоднозначную игрушку. То есть в непонятных обстоятельствах они прибегали к культурному обучению. Именно это предсказывает эволюционный подход при ответе на вопрос, когда человек должен обращаться к культурному обучению (см. примечание 9). Во-вторых, столкнувшись с неоднозначной игрушкой, дети корректировали свое поведение в зависимости от эмоциональной реакции взрослых: если они наблюдали страх, то пятились от игрушки, а если видели радость, приближались к ней и показывали, что теперь относятся к ней лучше. В-третьих, дети, как правило, обращались за подсказкой к чужой женщине чаще, чем к собственной матери, — возможно, потому, что мама и сама впервые оказалась в этой обстановке, а следовательно, ребенок считал ее в данном случае менее компетентной[50].

К году и двум месяцам дети оставляют социальную референцию далеко позади и начинют демонстрировать признаки выбора модели по критериям мастерства или компетенции. Понаблюдав, как взрослый, служащий примером, изображает, будто не понимает, как поступить с ботинками, и надевает их на руки, немецкие младенцы предпочитали не подражать его необычному способу включать незнакомую лампу головой. Но если взрослый вел себя компетентно и надевал ботинки на ноги, как полагается, дети были склонны подражать ему и тоже включали незнакомую лампу головой[51].

Во многих исследованиях было показано, что позднее, к трем годам, дети не только оценивают компетентность и применяют этот критерий для непосредственного культурного обучения, но и запоминают сведения, чтобы в будущем выбирать себе модели для обучения в самых разных сферах. Например, маленькие дети замечают, кто знает правильные лингвистические ярлыки (названия) известных объектов, и применяют эту информацию для выбора тех, у кого они будут учиться пользоваться незнакомыми инструментами и узнавать незнакомые слова, после чего помнят эту информацию целую неделю и на ее основании учатся новому у тех, кто раньше показал себя более компетентным[52].

Если обучающиеся наблюдают, на кого другие смотрят, к кому прислушиваются, с кем считаются и общаются, кому подражают, им лучше удается понять, у кого следует учиться. Подобные “критерии престижа” позволяют обучающимся пользоваться тем, что и другие люди тоже стараются выяснить — или, возможно, уже выяснили, — кто в их окружении может располагать полезными, адаптивными знаниями. Как только человек решает, что у такого-то стоит поучиться — например, зная о его успехах, — неизбежно возникает необходимость быть рядом с потенциальным наставником, наблюдать за ним, слушать его и получать от него информацию через взаимодействие. Поскольку обучающиеся пытаются получить сведения, они постоянно уступают своей модели инициативу в разговоре и нередко предоставляют “микрофон”. И разумеется, они автоматически и бессознательно подражают тем, кого избрали в модели, в том числе в манере речи (см. главу 8). Таким образом, мы, люди, чувствительны к целому набору этологических паттернов (поз, жестов), в числе которых, в частности, визуальное внимание, уступание инициативы и почтительность в разговоре, речевая мимикрия. Эти критерии престижа помогают нам быстро найти, у кого учиться. В сущности, критерии престижа — это своего рода культурное обучение второго порядка: мы узнаем, у кого учиться, делая выводы из поведения других людей, которые считают, что у этого человека стоит поучиться, то есть мы культурно научаемся, у кого учиться.

Хотя кажется очевидным, что это явление широко распространено в реальном мире, экспериментальных подтверждений, что люди пользуются критериями престижа, пока довольно мало. Однако существует огромное количество косвенных данных, которые показывают, как престиж человека или источника (знаменитости, газеты) повышает убедительность их высказываний и склонность людей запоминать, что они говорят. Это наблюдается даже тогда, когда престиж человека основан на его достижениях в сфере (например, игра в гольф), весьма далекой от вопроса, по которому он высказывается (например, качество автомобилей). Это позволяет сделать некоторые выводы, хотя и не дает возможности выявить конкретные критерии, на которые опираются обучающиеся, — помимо того, что им сказали, что кто-то “эксперт” или “лучше всех”[53].

Мы с Мацеем Чудеком и Сью Бирч решили найти более прямой путь к проверке этой идеи о престиже в нашей лаборатории. Сью — специалист по психологии развития, а Мацей был тогда моим аспирантом (на самом деле всю реальную работу делал он). Мы показывали дошкольникам видеозапись, на которой двое людей — потенциальные модели — использовали один и тот же предмет одним из двух разных способов. В кадр входили два наблюдателя, смотрели на обе модели, а потом внимательно следили за действиями только одной из них. Зрительное внимание наблюдателей обеспечивало “критерий престижа”, который, очевидно, выделял одну из двух потенциальных моделей. Затем участники видели, как каждая из моделей выбирает себе одно из двух незнакомых блюд и один из двух напитков разного цвета. Кроме того, они видели, как каждая из моделей использует игрушку одним из двух разных способов. После видео детям разрешили выбрать одно из двух новых блюд и один из двух цветных напитков. Кроме того, они могли воспользоваться игрушкой, как им захочется. Дети в 13 раз чаще пользовались игрушкой так, как это делала “престижная” модель, в отличие от второй модели. Кроме того, они примерно в 4 раза чаще выбирали блюдо и напиток, который предпочла “престижная” модель. На основании вопросов, заданных в конце эксперимента, можно заключить, что дети не осознавали ни критериев престижа, ни их воздействия, по крайней мере, никак этого не выражали. Эти эксперименты показали, что маленькие дети быстро и бессознательно настраиваются на зрительное внимание других людей и с его помощью направляют свое культурное обучение. Мы все подвержены влиянию не только мастерства и успеха, но и престижа[54].

В главе 8 мы ближе познакомимся с этими идеями и узнаем, как избирательное культурное обучение способствовало эволюции второй разновидности социальной иерархии у людей — престижа, который у нашего вида работает наряду с иерархией доминантности, унаследованной от предков-приматов. В частности, мы узнаем, почему в современном мире можно стать знаменитым просто потому, что ты знаменит.

Чтобы отточить и персонализировать свое культурное обучение, люди пользуются также критериями сходства с собой вроде пола и этнической принадлежности — тоже автоматически и бессознательно. Критерии сходства с собой помогают обучающимся перенимать умения, практики, убеждения и мотивацию, наиболее подходящие (или подходившие в эволюционном прошлом) именно им, соответствующие их талантам и их потенциальным ролям в дальнейшей жизни. Например, многие антропологи считают, что разделение труда между мужчинами и женщинами в истории нашего рода возникло очень давно, сотни тысяч лет назад. Если это так, следует ожидать, что мужчины будут скорее общаться с другими мужчинами, прислушиваться к ним и учиться у них, а женщины — наоборот. Это приведет к тому, что обучающиеся будут приобретать навыки и питать ожидания, необходимые для их вероятных ролей в дальнейшей жизни — ролей матери, охотника, кухарки, ткачихи. Подобным же образом, поскольку личные особенности вроде роста и характера могут повлиять на успех человека в том или ином начинании, обучающиеся могут предпочтительно прислушиваться к тем, кто похож на них по этим параметрам. В главе 11 я подробнее расскажу, какая эволюционная логика стоит за предсказанием, что обучающиеся должны прислушиваться к тем и учиться у тех, у кого такие же маркеры этнической принадлежности: язык, диалект, убеждения и пищевые предпочтения. Если коротко, эти критерии позволяют обучающимся сосредоточиться на тех, кто, скорее всего, владеет социальными нормами, символикой и практиками, которые потребуются обучающемуся в дальнейшей жизни для успешных и скоординированных социальных взаимодействий.

Психологические эксперименты, которые начались еще сорок лет назад, принесли обильные результаты, подтверждающие, что и дети, и взрослые предпочитают взаимодействовать и учиться у тех, кто одного с ними пола, а не противоположного. У маленьких детей такая предвзятость прослеживается еще до того, как они осознают свою гендерную идентичность, и влияет на их обучение у родителей, учителей, сверстников, незнакомцев и знаменитостей. В сущности, дети усваивают свои гендерные роли, поскольку подражают моделям своего пола, а не наоборот. Согласно накопившимся данным, такое избирательное обучение влияет на самые разные культурные области, в том числе на музыкальные вкусы, агрессию, язык тела и предпочтения в выборе объектов. Вскоре мы узнаем, что в реальном мире это влияет не только на обучение (и успеваемость) учеников, но и на закономерности подражательных самоубийств[55].

Недавние работы нейрофизиолога Элизабет Рейнольдс Лозин, моей бывшей студентки, и ее коллег из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе начали проливать свет на нейрологические основы половой избирательности культурного обучения. При помощи функциональной МРТ Лиз изучила разницу активности мозга человека при подражании модели своего пола и противоположного. Исследовательница предлагала мужчинам и женщинам, жителям Лос-Анджелеса, понаблюдать, а потом повторить произвольные движения рук модели своего пола и противоположного. Она сравнила активность мозга одних и тех же испытуемых, когда они либо просто наблюдали, либо наблюдали и имитировали жесты модели своего пола и модели противоположного пола, и показала, что женщинам приятнее (с нейрофизиологической точки зрения) подражать другим женщинам, чем мужчинам. А мужчинам, соответственно, приятнее подражать мужчинам. Когда люди подражали моделям своего пола, активность нейронов была выше в прилежащем ядре, в дорсальном и вентральном стриатуме, в орбитофронтальной коре и в левом миндалевидном теле. Анализ имеющейся базы данных исследований мозга показал, что такой рисунок активности мозга появляется, когда человек получает вознаграждение, например деньги, за правильный ответ. Это открытие показывает, что подражание представителям своего пола приносит больше удовлетворения, чем подражание представителям противоположного пола. Нам это больше нравится — поэтому мы, естественно, склонны поступать так чаще.

Исследований влияния этнической принадлежности на культурное обучение не так много, однако становится все очевиднее, что младенцы, маленькие дети и взрослые предпочитают учиться у представителей своей этнической группы, то есть люди прислушиваются и избирательно учатся у тех, у кого с ними общие этнические маркеры. Маленькие дети предпочитают учиться, какую пищу следует выбирать, и узнавать о функциях незнакомых предметов у тех, кто говорит с ними на одном языке или диалекте. Это так даже в тех случаях, когда потенциальная модель говорит абракадабру — произносит ничего не значащие слова, которые только звучат похоже на английский. Таким образом, дети предпочитают учиться у тех, кто говорит бессмыслицу на их диалекте, а не у тех, кто говорит бессмыслицу на другом диалекте (почему-то мне вспомнились американские политические дебаты). Дети предпочитают подражать более непривычным и трудным действиям — включать лампу головой, — если тот, кому они подражают, говорит на их языке (по-немецки), а не на незнакомом (по-русски). А еще и дети, и взрослые предпочитают учиться у тех, кто разделяет их убеждения[56].

Эти результаты лабораторных экспериментов показывают, что критерии, связанные с полом и этнической принадлежностью, подхлестывают психологические процессы культурного обучения — пробуждают интерес к тому, что делает и о чем говорит модель, фокусируют внимание и память. Если это так, студентам лучше учиться у преподавателей, отвечающих этим критериям, и это, вероятно, влияет на оценки, выбор специальности и предпочтения в карьере. Ведь формальное образование — это в первую очередь институт интенсивной передачи культурных знаний. Разумеется, в реальном мире выявить причинно-следственное воздействие такого избирательного обучения затруднительно, поскольку у преподавателей тоже есть своя избирательность и предвзятость и, возможно, они предпочитают помогать и вознаграждать студентов своего пола или носителей тех же этнических маркеров. Лучше всех выделяют причинно-следственные связи в реальном мире экономисты, поэтому давайте послушаем их.

Мой коллега из Университета Британской Колумбии Флориан Хоффман и его рабочая группа задействовали большие массивы данных о студентах, курсах и преподавателях и выявили реальные закономерности, соответствующие экспериментальным находкам, о которых мы только что говорили: если учишься у наставника своей расы или национальности, это снижает риск отчисления и повышает оценки. Оказалось, что в случае студентов-афроамериканцев из государственного колледжа обучение у преподавателя-афроамериканца снижало количество отчислений на 6 % и повышало долю тех, кто получал оценки B[57] и выше, на 13 %. Подобным же образом данные по студентам-первокурсникам из Торонтского университета позволили команде Флориана показать, что у наставника своего пола студенты получают несколько более высокие оценки.

Флориан с коллегами, в отличие от многих своих предшественников, учли, что в возникновении подобных закономерностей может играть роль и предвзятость наставников, поэтому они выбрали для анализа большие потоковые лекции, где студенты (1) не могли повлиять на выбор преподавателя, (2) сохраняли для него анонимность и (3) оценивались не самим преподавателем, а его ассистентами[58]. Все это указывает на предвзятость учеников, которая влияет на то, к кому обучающиеся готовы прислушиваться и у кого учиться.

Избирательность культурного обучения объясняет, почему так важны ролевые модели.

Критерии возраста — и в качестве косвенного показателя опыта и компетенции, и в качестве меры сходства с собой, — вероятно, влияют на культурное обучение по двум независимым эволюционным причинам. Когда дети ориентируются на детей постарше, это позволяет им учиться у более опытных, одновременно обеспечивая средства для поэтапного самосовершенствования и помогая постепенно переходить от простых умений к более сложным. Суть в том, что хотя обучающийся может быть способен выявить самого умелого или преуспевающего человека в своем сообществе (скажем, лучшего охотника в племени охотников-собирателей), а иногда и поучиться у него, многим юным ученикам может недоставать опыта и знаний, чтобы перенять себе на пользу все те нюансы и тонкости, которые и делают охотника выдающимся. А если маленькие ученики сосредоточатся на детях постарше, они смогут найти себе модели, которые опережают их по навыкам и сложности действий совсем немного — настолько, что эту брешь легко закрыть. Это обеспечивает более плавный и непрерывный процесс постепенного приобретения навыков, поскольку обучающиеся то наблюдают старших моделей, то тренируются — и повторяют этот цикл, продвигаясь вперед. Вот почему, например, маленькие дети так стремятся общаться со своими старшими братьями, сестрами и кузенами и почему в маленьких сообществах принято устраивать общие площадки для игр, где встречаются дети всех возрастов.

В полном соответствии с эволюционными ожиданиями маленькие дети всегда оценивают возраст потенциальных моделей — вероятно, отталкиваясь от физических габаритов. Маленькие дети часто предпочитают моделей постарше, если только те не доказали, что на них не стоит полагаться. Дети ищут баланс между возрастом и компетентностью и в некоторых случаях предпочитают молодых, но более компетентных моделей старшим, но менее компетентным. Например, в ходе одного эксперимента второклассники предпочитали выбирать те же фрукты, что их сверстники, а не детсадовцы. Но когда испытуемым показали, что некоторые детсадовцы и сверстники великолепно решают головоломки, многие второклассники стали выбирать те же фрукты, что и дети, которые хорошо решали головоломки, пусть даже и детсадовцы. В целом дети, в том числе младенцы, меняют пищевые предпочтения, если наблюдают, как теми или иными блюдами наслаждаются старшие модели одного с ними пола. На критерии возраста обращают внимание даже очень маленькие дети — в год и два месяца[59].

Что же касается другого конца возрастного спектра, то в сообществах нашего эволюционного прошлого просто дожить до старости уже было значительным достижением. К тому времени, когда древние охотники-собиратели достигали 65 лет — а у некоторых это получалось, — многих их сверстников естественный отбор уже успевал отсеять. А следовательно, старейшины сообщества были не только самыми опытными: им удалось выжить, хотя естественный отбор десятилетиями отбраковывал людей из их возрастной когорты. Чтобы понять, как это происходит, представьте себе, что у вас есть сообщество из 100 человек в возрасте от 20 до 30 лет. Из этих 100 только 40 при приготовлении мяса приправляют его перцем чили. Предположим, употребление перца чили благодаря его противомикробным свойствам подавляет патогенные микроорганизмы в пище и тем самым снижает шансы человека заболеть. Если систематическое употребление чили повышает шансы человека дожить до 65 лет с 10 % до 20 %, то большинство из этой когорты, 57 %, к тому моменту, когда они достигнут 65 лет, будут потребителями чили. Если обучающиеся предпочтут подражать старшей когорте, а не более молодой, у них будет больше шансов перенять культурную черту, способствующую выживанию. Это верно даже в том случае, когда обучающиеся не подозревают, что чили влияет на здоровье (см. главу 7). Таким образом, культурное обучение с избирательностью по возрасту способно усиливать действие естественного отбора, обеспечивающего избирательную смертность[60].

Представьте себе, что вы находитесь в незнакомом городе в чужой стране, проголодались и хотите выбрать один из десяти ресторанов на оживленной улице. Прочитать меню вы не можете, поскольку не знаете местного языка, но видите, что цены и атмосфера во всех заведениях одинаковые. В одном заведении сидит сорок человек, в шести — по десять, а в трех пусто, не считая официантов. Если вы выбираете ресторан с сорока гостями (из ста посетителей, которых вы видели) чаще, чем в 40 % случаев, значит, вы практикуете конформистскую передачу культурных знаний: вы склонны подражать самым распространенным чертам, то есть большинству или просто множеству людей.

Эволюционные модели, цель которых — математически отразить логику естественного отбора, предсказывают, что обучающиеся должны практиковать так называемую конформистскую передачу культурных знаний, чтобы преодолевать целый ряд сложностей в обучении. Поскольку индивидуальное обучение, интуиция, непосредственный опыт и другие механизмы культурного обучения, как правило, порождают адаптивные практики, мотивы и убеждения, конформистская передача помогает обучающимся собирать информацию, рассеянную по группе. Например, представим себе, что длительный опыт рыбалки в целом приучает рыбаков предпочитать для соединения двух кусков одножильной лесы змеиный узел, поскольку это объективно самый удачный узел для таких целей. Однако личный опыт у каждого свой, поэтому предположим, что сам по себе давний опыт лишь в 50 % случаев приучает рыбака пользоваться змеиным узлом, 30 % предпочитают рыбацкий узел, а оставшиеся 20 % — какие-то из пяти других узлов. Обучающийся-конформист может воспользоваться таким положением дел и непосредственно перейти к змеиному узлу без всякого опыта. То есть доверие к мудрости толпы встроено в нашу психологию.

Конформистскую передачу удалось пронаблюдать и в лабораторных условиях, как у людей, так и у рыб колюшек, хотя данные далеко не так обширны, как в приведенных случаях с критериями выбора моделей. Тем не менее когда человек сталкивается с трудной задачей, оказывается в непонятной ситуации или от результата слишком многое зависит, он склонен прибегать к конформистской передаче[61].

Естественно, следует ожидать, что обучающиеся будут сочетать разные эвристики обучения. Скажем, что касается перца чили, обучающиеся, прибегающие к конформистской передаче только при взаимодействии со старшей когортой (сортировка по критерию возраста), повышают для себя шанс перенять эту адаптивную практику. Если они убежденные конформисты, то получат адаптивный результат в ста процентах случаев.

Вероятно, вы знаете, что иногда самоубийство совершают под воздействием престижа: когда кончает с собой какая-то знаменитость, наблюдается всплеск частоты самоубийств (знаменитости, не забывайте об этом!). Такая закономерность замечена в США, Германии, Австралии, Южной Корее, Японии и других странах. Помимо престижа, на культурную передачу самоубийства влияют критерии схожести с собой. Те, кто сводит счеты с жизнью вслед за знаменитостью, как правило, соответствуют своей модели по полу, возрасту и этнической принадлежности. Более того, самоубийство знаменитости не просто служит толчком для других самоубийств. Мы знаем, что люди подражают знаменитостям, поскольку они копируют не только сам акт самоубийства, но и специфические методы — например, броситься под поезд. Но и этого мало: большинство подражательных самоубийств, вызванных самоубийствами звезд, это не трагедии, которые произошли бы все равно. Иначе в долгосрочной статистике самоубийств мы бы наблюдали спад через некоторое время после всплеска, но его не происходит[62]. Так что это избыточные самоубийства, которых не должно было случиться.

Все это заметно и в данных по эпидемиологии самоубийств. Начиная с 1960 года на тихоокеанских островах Микронезии началась настоящая эпидемия одинаковых самоубийств, причем чем дальше, тем отчетливее становилась закономерность. Типичной жертвой был юноша в возрасте 15–24 лет (модальный возраст — 18 лет), живущий с родителями. После ссоры с родителями или девушкой у жертвы было видение, в котором прежние самоубийцы звали его к себе (нам это известно из показаний по попыткам самоубийств). В ответ на их призыв жертва совершала самоубийство через повешение особым образом — постепенно затягивала на шее петлю, стоя в полный рост или на коленях, причем иногда это происходило в заброшенном доме. Такой способ постепенно перекрывает жертве доступ кислорода, что приводит к потере сознания, а затем к смерти. Вспышки таких самоубийств были локальными и спорадическими среди подростков и юношей, между которыми были какие-то социальные связи (закономерность, наблюдавшаяся и в других случаях). Иногда можно проследить искру, из которой разгорелась эпидемия, например самоубийство известного богатого наследника 29 лет. В 75 % случаев у жертвы раньше не наблюдалось ни депрессии, ни суицидальных настроений. Интересно, что эпидемии самоубийств в Микронезии ограничивались лишь двумя этническими группами — труками и маршалльцами[63]. Здесь мы видим, что на распространение самоубийств влияли и престиж, и сходство с собой, в том числе по полу и этнической принадлежности.

Большинство людей не станут копировать самоубийство, однако именно в этой сфере особенно видно, какое мощное воздействие могут оказывать наши способности к культурному обучению и как они влияют на общие социальные закономерности. Если люди могут через культурное обучение перенимать даже способы самоубийства, непонятно, до каких пределов распространяется власть культуры над нашим видом. Подражание самоубийству подчеркивает, как сильна наша склонность к подражанию, и означает, что при определенных условиях мы способны через культурное обучение перенимать практики, которые в большинстве ситуаций естественный отбор старается непосредственно искоренить. Если люди подражают поступкам, которые настолько противоречат их собственным интересам, равно как и интересам их генов, только вообразите, с какой охотой мы перенимаем через культуру все то, что обходится не так дорого!

Мы вправе ожидать, что естественный отбор помимо способов выбора моделей для культурного обучения снабдил нас психологическими предпосылками для выбора тематических областей, в которых мы стремимся приобретать знания. Их список мы можем угадать заранее, поскольку они, скорее всего, играли важную роль на протяжении длительных периодов эволюционной истории нашего вида: это пища, огонь, съедобные растения, животные, орудия, социальные нормы, этнические группы, репутация (сплетни). Вероятно, естественный отбор поощрял внимание и интерес к этим областям, а также предвзятость в рассуждениях, которая приводила к тому, что сведения о них легче выучивались и лучше запоминались. В следующих главах мы исследуем, как культурно-генетическая коэволюция способствовала появлению некоторых специализированных когнитивных способностей, или механизмов тематической избирательности, и рассмотрим основные группы свидетельств в пользу этой гипотезы.

Если люди — культурный вид, то одна из важнейших наших адаптаций — это способность пристально наблюдать за окружающими и учиться у них. Умение делать выводы о целях, предпочтениях, мотивах, намерениях, убеждениях и стратегиях в головах других людей — основа культурного обучения. Эти когнитивные способности относятся к области ментализации, которую называют еще моделью психики человека. Обучающиеся, уступающие другим по части ментализации и культурного обучения или приступившие к учению слишком поздно, сильно отстанут, поскольку не успеют усвоить все нормы, навыки и ноу-хау, необходимые для конкуренции с более способными собратьями. Такая логика подсказывает, что ментальные механизмы, необходимые для культурного обучения, должны запускаться относительно рано в ходе нашего развития. Именно эти ментальные механизмы и позволят нам разобраться, что есть, как общаться, кого избегать, как себя вести, какие навыки оттачивать — и многое другое.

Данные по маленьким детям из западных популяций в сочетании с недавними кросс-культурными исследованиями в Фиджи, Амазонии и Китае показывают, что в самых разных человеческих сообществах способности к ментализации всегда развиваются рано и быстро. Примерно к восьми месяцам дети по крайней мере в некоторых обществах уже умеют делать выводы о целях и намерениях и распознавать, кто, скорее всего, обладает нужными знаниями, а кто нет. Например, дети подражают целям и намерениям модели (взять игрушку), даже если модели не удается достичь этой цели, но не станут копировать бесцельные действия, даже если они приводят к тем же физическим результатам. К тому моменту, когда дети начинают учиться ходить, они уже выносят сложные суждения о ментальном состоянии окружающих, скажем, распознают, что потенциальная модель неверно назвала знакомый предмет, после чего перестают ценить все, что модель говорит. Подобным же образом маленькие дети хорошо видят, какие аспекты обстановки для модели в новинку, и применяют эти знания для того, чтобы лучше нацелить процесс своего обучения, даже если сами они уже знакомы с этими аспектами[64].

Многие исследователи-эволюционисты в целом согласны, что ментализация играет важную роль, однако утверждают, что подобные когнитивные способности развились у нас в ходе генетической эволюции, чтобы мы могли лучше обманывать членов нашей группы и манипулировать ими: это входит в гипотезу макиавеллиевского интеллекта. По мысли таких ученых, если Робин может догадаться, каковы цели, мотивы и убеждения Майка, он сможет эксплуатировать Майка или манипулировать им. Он способен обхитрить Майка, а значит, переиграть его[65].

Но есть и другое возможное объяснение: способность к ментализации возникла у нас в ходе генетической эволюции, чтобы мы лучше догадывались о целях, стратегиях и предпочтениях наших моделей, а благодаря этому точнее подражали им и, следовательно, лучше учились. Или, может быть, изначально эта способность развивалась для хитростей, обмана и манипуляций, но потом ей нашлось другое применение, связанное с культурным обучением. Кроме того, ментализация, вероятно, помогает нам и лучше учить: хороший учитель умеет оценивать, что нужно знать ученикам. Такие ожидания следуют из гипотезы культурного интеллекта[66].

Наша рабочая группа из моей психологической лаборатории в Университете Британской Колумбии попыталась сопоставить эти две гипотезы. Мы создавали для маленьких детей незнакомую обстановку и давали возможность применить свои способности к ментализации либо для копирования чужих стратегий, либо для эксплуатации незадачливого оппонента. Результаты поражают: дети явно предпочитают культурное обучение макиавеллиевской эксплуатации, даже когда личный опыт и вознаграждение по итогам их поступков подталкивают в противоположном направлении.

Разумеется, из этого не следует, что ментализация не применяется для построения социальных стратегий, — еще как применяется, что отчетливо видно у шимпанзе[67]. Однако это наталкивает на мысль, что человек сначала должен усвоить социальные нормы и правила, управляющие миром, в котором он живет, и только после этого стратегическое мышление может стать полезным. То есть в нашем мире успешно применять макиавеллиевский интеллект могут лишь уже состоявшиеся специалисты по культурному обучению. Чтобы манипулировать правилами и эксплуатировать их, надо сначала усвоить сами правила.

Исследования маленьких детей показывают, что люди быстро начинают делать ставку на то, чтобы внимательно следить за окружающими и учиться у них, нередко применяя навыки ментализации, и с готовностью пользуются критериями наподобие престижа и успеха, чтобы понять, у кого стоит учиться. Однако представляется вероятным, что и степень, в которой мы полагаемся на культурное обучение (а не на собственный опыт или врожденную интуицию), и важность критериев престижа или гендера по сравнению с другими критериями также регулируются и нашим непосредственным опытом, и наблюдением за окружающими. То есть мы должны уметь калибровать эти системы для разных контекстов, с которыми нам приходится сталкиваться в окружающем мире[68].

Особенно наглядно видно, какую важную роль играет и личный опыт, и наблюдение за окружающими, при развитии педагогических способностей. Учительство — обратная сторона культурного обучения. Учительство имеет место, когда модель становится активным передатчиком информации. В дальнейшем мы обсудим некоторые данные, свидетельствующие, что естественный отбор улучшил и качество передачи, и коммуникативные способности, особенно после того, как эволюция породила языки. Тем не менее учителя из нас по большей части получаются неважные, особенно если речь идет о сложных задачах, понятиях и навыках, поэтому культурная эволюция породила широкий диапазон стратегий и техник, повышающих эффективность передачи особых видов контента: дзюдо, алгебры, кулинарии. Это один из способов, посредством которых культурная передача информации повышает собственную точность: обучающиеся перенимают как сами навыки, так и приемы, позволяющие передать их дальше.

В давние времена, когда наш вид только начинал опираться на культурное обучение, а культурная эволюция еще набирала силу, умение наблюдать за окружающими и подражать им, вероятно, тоже приобреталось с опытом, возможно, через обучение методом проб и ошибок, поскольку, как правило, позволяло получить наилучший ответ по сравнению с другими стратегиями обучения[69]. Эту мысль подтверждает и то, что человекообразные обезьяны, выращенные людьми, иногда даже в человеческих семьях, умеют подражать лучше других обезьян. Однако следует подчеркнуть, что хотя такие шимпанзе опережают собратьев, которых выращивали не люди, все равно они блекнут по сравнению с детьми, выросшими в точно такой же обстановке за то же самое время. Подобные данные подсказывают, что культурное обучение, вероятно, впервые развилось как реакция на более богатую среду, созданную самыми первыми знаниями, накопленными культурной эволюцией (см. главу 16)[70]. Это выученное усовершенствование культурного обучения позволило нам накопить еще больше культурного ноу-хау, тем самым подтолкнув генетическую эволюцию, которая, в свою очередь, укрепила наши врожденные способности к культурному обучению. И сегодня, когда мы наблюдаем, как сильно различаются обезьяны и человеческие детеныши, выросшие в одной среде, это показывает, что культурное обучение у нашего вида развивается стремительно и довольно-таки целенаправленно, что говорит о врожденности этих способностей, хотя и сегодня они, разумеется, могут модифицироваться под воздействием опыта[71].

Избирательно обращая внимание на определенные типы культурного контента — вроде пищи, секса и орудий — и выбирая себе моделей на основании критериев престижа, успеха и здоровья, индивиды могут с успехом обеспечить себя наилучшим культурным ноу-хау, какое только можно раздобыть. Затем усвоенный репертуар можно совершенствовать и дополнять на основании собственного опыта взаимодействия с миром. Однако следует учесть: эти индивидуально выгодные усилия приводят к незапланированным последствиям, что мы видели на примере студентов МБА, которым разрешили копировать друг друга, — группа в целом постепенно нащупала оптимальную инвестиционную стратегию. Когда люди учатся у других членов своей группы в своих интересах, общий корпус культурной информации, содержащийся в умах членов группы и распределенный между ними, может улучшаться и накапливаться с течением поколений.

Илл. 5.1. Как обучение у других порождает кумулятивную культурную эволюцию

Чтобы наглядно увидеть, как работает кумулятивная культурная эволюция, представьте себе небольшую группу лесных приматов. На илл. 5.1 эта группа схематически изображена в верхнем ряду, помеченном “Поколение 0”; кружки обозначают отдельных особей. Одна особь в этом поколении самостоятельно придумала, как при помощи палки доставать термитов из термитника, и этот признак обозначен как Т. Вполне возможно, что наши предки совершили такое открытие, поскольку современные шимпанзе умеют это делать. В Поколении 1 (второй ряд кружков) двое из отпрысков Поколения 0 подражают старшей добытчице термитов, так как обратили внимание на ее успех и в целом интересуются “всем, что связано с пищей”. Однако при копировании этого приема добычи термитов один из Поколения 1 делает неверный вывод, что палка, которой пользовалась его модель, заостренная (а на самом деле она просто так обломилась, когда модель ее взяла). Делая палку себе, обучающийся заострил ее зубами, чтобы получилось как у модели (на илл. 5.1 заостренная палка отмечена Т*). В это время другой представитель Поколения 1 обнаруживает, что может пить воду, скапливающуюся глубоко в дуплах толстых деревьев, через полый стебель тростника (эта “соломинка” на илл. 5.1 помечена Т₂). При помощи этого приема он добывает себе воду, когда пересекает саванну между островками леса. В Поколении 2 предпочитают подражать обладателям как Т₂, так и Т*, поэтому их навыки немного распространяются. Некая самка из Поколения 2 умудряется разжиться и Т₂, и Т*, поэтому добивается особых успехов и ей подражают целых три представителя Поколения 3. Потом в один прекрасный день рассеянный представитель Поколения 3 втыкает свою заостренную палку в старый заброшенный термитник, не сообразив, что термитов там давным-давно нет. По счастливому стечению обстоятельств он пронзает грызуна, который поселился в опустевшем термитнике. И тут “палка для добычи термитов” внезапно превращается в “норное копье” общего назначения (помеченное Т**), что позволяет удачливому примату открыть новые источники пищи, поскольку он начинает тыкать копьем во все попадающиеся норы. Его охотничьи успехи приводят к тому, что на него обращают внимание и начинают у него учиться сразу несколько представителей Поколения 4. Тем временем еще кто-то из Поколения 3 на досуге замечает, как кролик прячется в нору после дождя. Увидев следы кролика в грязи и задумавшись о том, какой, должно быть, кролик вкусный, примат вдруг соображает, что можно высматривать такие следы и по ним находить обитаемые кроличьи норы (это умение “выслеживать кроликов” помечено Т₃). Это забавно, но не приносит непосредственной пользы, поскольку примат не знает, как добыть кролика из норы. Тем не менее много лет спустя примат показывает следы своему детенышу после того, как они вместе видели кролика. Это стечение обстоятельств играет важнейшую роль, поскольку детеныш уже владеет Т** (умеет пользоваться норным копьем). Теперь он может находить обитаемые кроличьи норы и пускать в ход свое копье — весьма полезная техника. В Поколении 5 никто ничего не изобретал и ничего не обнаруживал случайно, однако три члена овладели одновременно и Т**, и Т₂, и Т₃. Этот пакет навыков — культурная адаптация — позволил приматам больше времени проводить в саванне за выслеживанием кроликов в норах, поскольку они еще и могли добывать воду при помощи Т₂ (“соломинки”). Вскоре эти приматы переселились на опушку леса, чтобы иметь возможность охотиться в саванне. Эту комбинацию черт Т**, Т₂ и Т₃ условимся называть “набором для охоты в саванне”.

Не забывайте, что это схематический пример, призванный показать, как избирательное культурное обучение генерирует кумулятивный эволюционный процесс, а тот порождает культурные наборы, которые умнее своих носителей. Мои воображаемые приматы владеют культурным обучением лучше всех ныне существующих приматов, кроме нас. Тем не менее, даже если бы я сделал их не такими способными, результат был бы тем же, только при большей численности или через большее количество поколений. Подобно нам (или, по крайней мере, мне), эти приматы просто слепо тыкались туда-сюда, живя обычной жизнью. Иногда их ошибки приводили к инновациям, а иногда стечение обстоятельств обеспечивало озарение тому, кто всего-навсего слонялся без дела. Главное — эти случайные озарения и удачные ошибки избирательно передавались дальше, сохранялись и в дальнейшем сочетались с другими находками, и в результате возник набор для охоты в саванне. А теперь вопрос: можно ли сказать, что Поколение 5 умнее Поколения 0? Безусловно, Поколение 5 располагает более совершенными орудиями и лучше умеет добывать пищу. В дальнейшем мы познакомимся с целым рядом свидетельств, что Поколение 5 и в самом деле, вероятно, умнее Поколения 0, если определять “ум” как способность особи решать новые задачи. Разумеется, будут и уточнения, и оговорки.

Наш воображаемый предок-примат пересек важнейший эволюционный рубеж и вступил в эпоху кумулятивной культурной эволюции. Этот рубеж — момент, когда культурно передаваемая информация начинает накапливаться с течением поколений, и в результате орудия и ноу-хау все лучше приспосабливаются к местной среде: это так называемый эффект храповика[72]. Именно он объясняет, как возникли наши культурные адаптации, а в конечном итоге — и откуда взялся успех нашего вида. Как мы убедимся в главе 7, отдельные особи, пользующиеся культурными адаптациями, часто почти (или совсем) не представляют себе, как и почему они работают, или даже вообще не подозревают, что они приносят какую-то пользу.

Главная мысль моей книги состоит в том, что в ходе эволюционной истории нашего вида мы пересекли этот эволюционный Рубикон относительно рано — вероятно, примерно тогда же, когда возник род Homo, то есть около двух миллионов лет назад, и именно тогда культурная эволюция стала главной движущей силой генетической эволюции нашего вида. Взаимодействие культурной и генетической эволюции запустило процесс, который можно назвать автокаталитическим: он сам вырабатывает топливо, которое его питает. Как только культурная информация начала накапливаться и порождать культурные адаптации, давление отбора на гены сфокусировалось на улучшении психологических способностей к приобретению, хранению, переработке и структурированию массива повышающих приспособленность навыков и практик, которых становилось все больше в умах товарищей по группе. По мере того как генетическая эволюция совершенствовала наш мозг и способность учиться у других, культурная эволюция порождала всё более многочисленные и эффективные культурные адаптации, которые продолжали поддерживать отбор на способность мозга все лучше усваивать и сохранять эту культурную информацию. Остановить такой процесс под силу лишь внешним ограничениям.

Я не случайно называю Рубиконом порог между типичной генетической эволюцией и новым порядком автокаталитической генетической эволюции под воздействием культуры. Во времена Римской республики мутные бурые воды реки Рубикон отмечали границу между провинцией Цизальпинская Галлия и собственно Италией, управлявшейся непосредственно из Рима. Правители провинции могли отдавать приказы римским войскам за границами Италии, однако ни при каких обстоятельствах не могли вступать на италийские земли во главе войска. Любой военачальник, пошедший на такое, и легионеры, последовавшие за ним, тут же оказывались вне закона. Это правило неукоснительно соблюдалось в старой республике, пока в 49 году до нашей эры Юлий Цезарь не перешел Рубикон во главе верного XII Парного легиона. После перехода через Рубикон Цезарь и его легион уже не могли повернуть вспять, гражданская война стала неизбежной, и римская история изменилась навеки. Точно так же род человеческий, перейдя свой эволюционный Рубикон, двинулся по новому эволюционному пути, возврата с которого уже не было.

Чтобы понять, почему возврата не было, представьте себе, что вы принадлежите к Поколению 6 с иллюстрации 5.1. Что для вас лучше — постараться изобрести что-то новое или выявить тех, кто обладает навыками Т**, Т₂ и Т₃, и подражать им? Вероятно, вам удастся придумать что-то хорошее, не менее адаптивное, чем Т, но вы никогда не сумеете изобрести чего-то столь же прекрасного, как пакет для охоты в саванне из Т** + Т₂ + Т₃. Таким образом, если вы не сосредоточитесь на культурном обучении, то проиграете тем, кто это сделает.

С течением поколений этот процесс продолжается, а давление отбора лишь усиливается: чем больше накапливается культурных знаний, тем сильнее естественный отбор требует от генов, чтобы они обеспечили своему носителю отличные способности к культурному обучению и еще более крупный мозг, способный освоить неукротимо растущий массив культурной информации. Это видно из иллюстрации 5.1. Представьте себе, какая память, то есть объем мозгового хранилища, требовалась каждому из шести поколений приматов. В Поколении 0 за всю жизнь можно было придумать что-то одно, поэтому и объема мозга должно было хватать на одно изобретение, не больше. Однако к Поколению 5 нужно было хранить в памяти уже Т**, Т₂ и Т₃ и при этом хорошо знать, как они сочетаются друг с другом. Объем памяти, необходимый примату из Поколения 5, желавшему получить хоть какой-то шанс пережить других членов популяции и оставить больше потомства, был втрое больше, чем у Поколения 0, и такой прирост произошел всего за шесть поколений. Если гены, увеличившие объем мозга у Поколения 6, распространятся, естественный отбор на увеличение и улучшение мозга не прекратится, поскольку культурная эволюция будет и дальше расширять культурный репертуар — корпус ноу-хау, который индивид может усвоить, если будет для этого достаточно хорошо снаряжен. Этот культурно-генетический коэволюционный храповик и сделал нас людьми.

Мы уже знакомы с некоторыми доказательствами того, что эволюцией человека двигала культура. Как мы узнали из главы 2, когда дети соревновались с другими обезьянами в решении разных когнитивных задач, единственной областью, в которой они далеко опередили противника, оказалось социальное обучение. А в остальных случаях — в тестах на количественное и пространственное восприятие и причинно-следственные связи — была более или менее ничья. Как раз этого и следует ожидать, если именно культура руководила увеличением нашего мозга, оттачивала наши когнитивные способности и формировала наши социальные мотивы. В главе 3 мы сопровождали в пути разных злосчастных исследователей и видели, что способность нашего вида жить жизнью охотников-собирателей зависит от приобретения локальных культурных знаний и умений. А в главе 4 рассказано, как естественный отбор повлиял на нашу психологию, чтобы мы могли избирательно находить и добывать адаптивную информацию из социального окружения.

Двинемся дальше. В таблице 5.1 сведены некоторые продукты культурно-генетической коэволюции, о которых я рассказываю в этой книге. К примеру, в этой главе изучаются пять способов влияния и взаимодействия культурной эволюции с генетической в формировании тела, мозга и психологии человека. Чтобы разобраться в таблице 5.1, взгляните сперва на столбец “Давление отбора, передаваемое через культуру”. Здесь вы найдете различные предметы и явления, которые были созданы культурной эволюцией, но затем повлияли и на эволюцию генетическую (см. столбец “Генетические последствия коэволюции”) и породили коэволюционный дуэт между генетикой и культурой.

Таблица 5.1. Примеры влияния культурной эволюции и ее продуктов на генетическую эволюцию человека

Рассмотрим, как переход через эволюционный Рубикон к новому порядку кумулятивной культурной эволюции помогает объяснить некоторые отличительные черты нашего вида.

По сравнению с другими животными мозг у нас большой, плотный и бороздчатый. У нас не самый крупный мозг в мире природы, в этом мы уступаем китам и слонам, зато у нас больше всех кортикальных связей и самая высокая степень складчатости коры. Складчатость коры делает мозг похожим на “комок смятой бумаги”, что особенно характерно именно для мозга человека. Но это лишь начало списка наших странностей. Наш мозг в ходе эволюции примерно за пять миллионов лет увеличился от размера мозга шимпанзе (около 350 см³) до нынешних 1350 см³. Причем основной прирост, начиная примерно с 500 см³, произошел за последние два миллиона лет. По меркам генетической эволюции это очень быстро.

Около двухсот тысяч лет назад рост наконец остановился — вероятно, потому, что рожать детей со все более объемными головами стало совсем трудно. У большинства биологических видов родовые пути больше головы новорожденного, но у людей все иначе. Чтобы младенец прошел через родовые пути, костям черепа приходится оставаться несросшимися к моменту появления на свет — ничего подобного у других видов не бывает. Похоже, мозг у нас перестал увеличиваться только потому, что мы столкнулись с ограничениями общего строения тела приматов: если бы головы младенцев стали чуть больше, они уже не могли бы протиснуться наружу во время родов. По пути естественный отбор обеспечил нас разными хитрыми способами обойти проблему большеголовых младенцев. В число этих эволюционных уловок входит и сильная складчатость коры, и плотная сеть нейронных связей (позволяющая мозгу вмещать больше информации, не становясь крупнее), и стремительный рост после родов: мозг новорожденного человека в течение первого года жизни продолжает расти в том же ускоренном темпе, что и в утробе матери, и в конце концов увеличивается в размерах втрое. Напротив, у других приматов мозг после рождения замедляет рост и в конце концов лишь удваивается в размерах[73].

После первоначального рывка роста наш мозг продолжает добавлять новые нейронные связи для хранения и обработки информации (новые глиальные клетки, аксоны и синапсы) еще лет тридцать и даже дольше — особенно в новой коре, неокортексе. Рассмотрим белое вещество головного мозга, а конкретно — процесс миелинизации. По мере созревания мозга позвоночных белое вещество увеличивается в объеме, поскольку связи между нейронами (аксонные) постепенно “вжигаются” и покрываются, словно изоляцией, слоем жира — так называемого миелина, повышающего их производительность. Процесс миелинизации делает работу разных участков мозга более экономичной, однако менее пластичной, а следовательно, снижает нашу способность к обучению. Чтобы увидеть особенности человеческого мозга, сравним миелинизацию у нас и наших ближайших родственников шимпанзе. На илл. 5.2 показана доля миелинизации коры головного мозга (процент от ее уровня у взрослых) на протяжении трех периодов развития: (1) младенчество, (2) детство (“ювенильный период” у приматов) и (3) переходный возраст и юность[74]. Младенцы-шимпанзе рождаются с 15 % миелинизации коры, а у людей этот показатель всего 1,6 %. Что касается неокортекса, возникшего в ходе эволюции сравнительно недавно и у людей весьма массивного, здесь доли составляют 20 % и 0 % соответственно. В переходном возрасте и юности у людей миелинизация достигает лишь 65 % от полного объема, тогда как у шимпанзе она практически завершается — 96 %. Эти данные показывают, что мы в отличие от шимпанзе продолжаем “прокладывать проводку” даже на третьем десятке.

Илл. 5.2. Миелинизация у шимпанзе и людей на разных этапах развития

Развитие человеческого мозга связано и с другой необычной особенностью нашего вида — затяжным детством и появлением незабываемого периода под названием “переходный возраст”. По сравнению с другими приматами беременность и период младенчества (от рождения до отлучения от груди) у нас сократились, детство стало длиннее, а кроме того, появился переходный возраст, который бывает только у людей, и лишь потом наступает полная зрелость. Детство — период интенсивного культурного обучения, в которое входят и игры, и тренировка ролей и навыков, которые понадобятся во взрослой жизни, и за это время мозг достигает практически размеров взрослого, а тело остается маленьким. Переходный возраст начинается с достижения половой зрелости, после чего происходит рывок роста. Этот период мы посвящаем ученичеству: оттачиваем самые сложные взрослые навыки и пополняем запасы знаний, а также строим отношения со сверстниками и ищем брачных партнеров[75].

Вероятно, появление особого периода переходного возраста и юности стало переломным моментом в нашей эволюционной истории, поскольку в популяциях охотников-собирателей охотники лет до восемнадцати не добывают достаточно калорий, даже чтобы прокормить себя (не то что других), а пика производительности достигают лишь к 35–40 годам. Отметим, что пик силы и скорости у охотника приходится примерно на 20–30 лет, а пик индивидуального охотничьего успеха наступает лишь годам к сорока, поскольку успех зависит скорее от ноу-хау и отточенных навыков, чем от физической силы и ловкости. Напротив, шимпанзе, которые тоже охотятся и занимаются собирательством, могут добыть достаточно калорий, чтобы прокормить себя, сразу после выхода из младенческого возраста, лет в пять[76]. Все это вполне соответствует длительному периоду “прокладывания проводки” у людей и по контрасту с шимпанзе показывает, насколько мы, люди, зависим от обучения даже для того, чтобы выжить в качестве охотников-собирателей.

Если признать, что давление отбора в эволюции нашего вида определялось кумулятивной культурной эволюцией, нет ничего удивительного в том, что в результате получился необычайно крупный мозг с замедленным нейрологическим и поведенческим развитием и стремительным ростом в ходе эволюции. Как только кумулятивная культурная эволюция начала порождать культурные адаптации вроде копий и приготовления пищи, те особи, чьи гены наградили их мозгами и процессами развития, позволяющими самым экономичным и рациональным образом усваивать, хранить и структурировать культурную информацию, получали больше всего возможностей выжить, найти брачных партнеров и оставить потомство. По мере того как мозг у каждого следующего поколения становился чуть крупнее и чуть лучше приспособлен к культурному обучению, корпус адаптивного ноу-хау стремительно расширялся, стремясь заполнить весь доступный объем в мозге. Этот процесс сформировал наш мозг, обеспечив его максимальной пластичностью и “запрограммировав на прием”, и наше тело, которое должно быть как можно миниатюрнее (и тратить как можно меньше калорий), пока мы не наберем достаточно знаний для выживания. Такое культурно-генетическое коэволюционное взаимодействие запускает автокаталитический процесс, в результате которого, каких бы габаритов ни достиг наш мозг, в мире всегда будет гораздо больше культурной информации, чем любой из нас способен усвоить за всю свою жизнь. Чем лучше наш мозг овладевает культурным обучением, тем быстрее накапливается адаптивная культурная информация и тем выше требования к нашему мозгу усваивать и накапливать эту информацию.

Такой подход объясняет и три удивительных особенности наших детей. Во-первых, по сравнению с другими видами наши младенцы альтрициальные (“незрелорождающиеся”), то есть слабые, жирные, с неразвитой мускулатурой и плохой координацией (простите, детки, но это так), тогда как некоторые млекопитающие выходят из материнской утробы уже готовыми ходить, и даже приматы быстро соображают, как цепляться за мать. Тем временем, если посмотреть, что происходит выше шеи, окажется, что мозг человека при рождении развит значительно лучше, чем у других животных, и уже оставил позади больше нейрофизиологических рубежей, чем остальные виды млекопитающих. Плод еще в утробе усваивает некоторые аспекты языка (см. главу 13), а сразу после родов новорожденный готов приступать к культурному обучению. Не успев научиться ходить, самостоятельно есть и гигиенично испражняться, дети уже избирательно учатся у других на основании критериев компетентности и надежности (глава 4) и способны распознавать намерения окружающих, чтобы копировать их цели[77]. Наконец, мозг новорожденного при всей своей развитости и когнитивных способностях поначалу очень пластичен (лишен миелина) и продолжает расти в том же темпе, что и в утробе. Коротко говоря, младенцы и маленькие дети — хитроумные машины для культурного обучения, хотя физически они почти полностью беспомощны.

Естественный отбор сделал нас культурным видом, изменив наше развитие таким образом, что (1) наши тела медленно растут на протяжении укороченного младенчества и затяжного детства, зато у нас наблюдается рывок роста в переходном возрасте и (2) наше нейрофизиологическое развитие претерпело сложные изменения, в результате чего наш мозг при рождении опережает по развитию другие виды животных и при этом стремительно растет и еще долго сохраняет пластичность. В дальнейших главах я расскажу, как наша стремительная генетическая эволюция, крупный зрелый мозг, медленное физическое развитие и постепенная “прокладка проводки” стали возможными лишь как часть более масштабного набора особенностей, в число которых входит гендерное разделение труда, большой вклад родителей в воспитание детей и долгая жизнь после окончания периода фертильности, то есть после менопаузы. Эти особенности нашего вида тесно связаны с культурной эволюцией.

Пищеварительная система у людей совсем не такая, как у других приматов. Начнем сверху: рот, губы, зубы и расстояние, на которое раскрываются челюсти, у нас на удивление малы, а мышцы губ слабы. Рот у нас того же размера, что у обезьянки саймири, которая весит меньше полутора килограммов. Шимпанзе могут открывать челюсти вдвое шире нас и держать довольно большое количество пищи между губами и крупными зубами. Кроме того, у нас жалкие, коротенькие челюстные мышцы, которые крепятся совсем близко, прямо под ушами. У других приматов жевательные мышцы тянутся до макушки, где иногда даже крепятся к специальному костяному гребню. Желудки у нас маленькие, площадь их внутренней поверхности в три раза меньше, чем можно ожидать для примата наших размеров, а толстый кишечник слишком короткий — всего 60 % от ожидаемой массы. Кроме того, наш организм плохо справляется с токсинами из пищи, добытой в дикой природе. В целом весь наш желудочно-кишечный тракт — желудок вместе с тонким и толстым кишечником — значительно меньше, чем должен быть в организме таких габаритов. По сравнению с другими приматами пищеварительная система у нас очень слаба на всем протяжении — начиная со способности, точнее, неспособности измельчать пищу во рту и заканчивая неумением толстого кишечника переваривать клетчатку. Любопытно, что наш тонкий кишечник при этом примерно ожидаемой длины — исключение, разговор о котором мы ненадолго отложим[78].

Неужели такой странный физиологический склад человека можно объяснить культурой?

Ответ заключается в том, что наш организм, а в данном случае — желудочно-кишечный тракт, эволюционировал совместно с культурно передаваемым ноу-хау, касающимся переработки пищи. Во всех обществах люди обрабатывают пищу методами, накопленными на протяжении поколений: варят, жарят, сушат, растирают, мелют, вымачивают, промывают, нарезают, маринуют, коптят и строгают. Самые древние из этих методов — вероятно, нарезка, строгание и растирание каменными орудиями. Нарезка, строгание и растирание мяса могут иметь большое значение, поскольку такая обработка разрывает, измельчает и разминает мышечные волокна, то есть частично исполняет функции ротовой полости, зубов и челюстей. Подобным же образом маринады имитируют химическое переваривание пищи. Кислые маринады вроде того, с которым готовят блюдо севиче, популярное на побережье Южной Америки, буквально начинают расщеплять белки мяса до того, как те попадают к тебе в рот, подражая методам желудочного сока. И, как мы видели в случае с нарду, охотники-собиратели издревле применяют промывание и вымачивание среди множества других приемов переработки пищи и выведения из нее ядовитых веществ.

Пожалуй, важнейшее культурное ноу-хау, сформировавшее нашу пищеварительную систему, — это тепловая обработка пищи. Приматолог Ричард Рэнгем привел убедительные доводы в пользу того, что тепловая обработка пищи, а следовательно, огонь сыграли важнейшую роль в эволюции человека. Ричард с коллегами подробно разобрали, как правильная тепловая обработка избавляет нас от огромной части работы по перевариванию пищи. Она размягчает и мясо, и растительную пищу и готовит их к усвоению. Правильный нагрев уничтожает ядовитые вещества и размягчает волокнистые коренья и другие растительные продукты. Кроме того, тепло расщепляет мясные белки, что сильно облегчает работу желудочного сока. Поэтому, в отличие от плотоядных, например львов, нам редко приходится держать мясо в желудке по нескольку часов, поскольку оно, как правило, поступает туда уже отчасти переваренным: его отбили, нарезали, замариновали и приготовили на огне.

Вся эта переработка пищи снижает пищеварительную нагрузку на наши рты, желудки и толстый кишечник, но не влияет на необходимость всасывать питательные вещества: вот почему тонкий кишечник у нас как раз такого размера, какой положен примату наших габаритов.

Однако при разговорах на эту тему часто упускают из виду, что методы переработки пищи — это главным образом продукт культурной эволюции. Например, тепловая обработка не принадлежит к числу того, что мы умеем делать инстинктивно или даже до чего можем без труда догадаться. Не верите — попробуйте развести огонь, не применяя никаких современных технологий. Потрите друг о друга две палочки, сделайте “сверло” — покрутите палочкой в выемке другой деревяшки, чтобы поджечь трут, найдите кусочек природного кремня или кварца и так далее. У вас большой мозг, вот пусть и поработает. Возможно, у вас включатся какие-то инстинкты для разведения огня, созданные естественным отбором, чтобы помочь нашим предкам решать эту постоянно возникающую проблему. Возможно, они подскажут вам, что делать…

Не получается? Если вы не учились, как разводить огонь, то есть не получили культурную передачу, успех крайне маловероятен. Наши тела сформированы огнем и пищей, приготовленной на нем, но, чтобы развести огонь и приготовить пищу, нам нужно учиться у других. Разводить огонь настолько “неестественно” и технически трудно, что некоторые популяции охотников-собирателей утратили этот навык. В их числе жители Андаманских островов (у побережья Малайзии), сирионо (Амазония), северные аче и, вероятно, тасманийцы. Уточню: эти народности не смогли бы выжить без огня, поэтому огонь они сохранили, но не знают, как разжечь новый при необходимости. Если у какой-то группы огонь случайно гаснет, например в сильную бурю, им приходится идти искать другую группу, у которой огонь не потух (на что остается только надеяться)[79]. Однако наши родичи неандертальцы, обладатели больших мозгов, жили в морозной палеолитической Европе в малых группах, рассеянных по большой территории, и если у кого-то из них огонь угасал, его, возможно, не удавалось заново разжечь тысячелетиями[80]. Из главы 12 мы узнаем, как это происходит и почему такие серьезные утраты не должны удивлять.

Вероятно, огонь стал играть в жизни нашего вида такую важную роль, когда мы научились контролировать его, а контроль над огнем требует определенных навыков. Это только кажется, будто поддерживать огонь проще простого: ведь нужно делать это постоянно — и в грозу, и в ветер, и во время долгих переходов через реки и болота. Я кое-что узнал об этом, когда жил в Перуанской Амазонии у племени мачигенга. Один раз я увидел, как женщина из этого племени перетащила в свой далекий огород полено — на вид оно было обугленное и давно остывшее, — а потом вдохнула жизнь в тлевший внутри уголек при помощи сочетания сухого мха, который она носила с собой, и отраженного тепла других поленьев. А еще я был крайне смущен, когда другая женщина-мачигенга — молодая, с непременным младенцем, висящим на боку, — остановилась у моего дома в деревне и поправила дрова в огне, на котором я готовил пищу. В результате огонь стал давать больше жара, появилось удобное местечко, куда ставить котелок, стало меньше дыма (и мне не пришлось больше кашлять) — и очаг перестал требовать моего постоянного участия[81].

Самостоятельно научиться готовить методом проб и ошибок тоже очень трудно. Чтобы приготовление пищи помогало пищеварению, нужно готовить правильно. Плохая обработка может затруднить переваривание и повысить токсичность пищи. А хорошие рецепты для каждого типа пищи свои. Если нужно приготовить мясо, то самый очевидный вариант (по крайней мере, для меня) — положить куски мяса прямо в огонь — приводит к тому, что мясо будет жесткое, обугленное и при этом сырое внутри, то есть именно как не надо. Соответственно, малые сообщества обладают сложным арсеналом приемов обработки пищи, приспособленных для их рациона. Скажем, некоторые продукты лучше всего готовить, завернув в листья и надолго закопав в горячую золу (надолго — это на сколько?). А печень добычи многие охотники едят сырой, прямо на месте. Оказывается, печень очень питательная, мягкая и необычайно вкусная в сыром виде — кроме тех видов, у которых печенью можно отравиться насмерть (а вы знаете, что это за виды?)[82]. Охотники-инуиты не едят сырой печень белого медведя, поскольку считают, что она ядовита (и совершенно правы, согласно данным лабораторных исследований). Остальную тушу, как правило, разделывают, мясо иногда измельчают, иногда сушат, а затем готовят на огне, причем разные части туши по-разному.

Воздействие этого культурно передаваемого ноу-хау, касающегося огня и приготовления пищи, повлияло на генетическую эволюцию нашего вида настолько сильно, что теперь мы, в сущности, не можем жить без пищи, приготовленной на огне. Рэнгем сделал обзор литературы о способности людей выживать исключительно на сырой пище. В обзор вошли описания исторических случаев, когда людям приходилось выживать без тепловой обработки пищи, а также исследования модных современных увлечений вроде сыроедения. Коротко говоря, все они свидетельствовали, что прожить без тепловой обработки пищи несколько месяцев очень трудно. Сыроеды тощие и часто чувствуют голод. Процент жира у них падает настолько, что менструации у женщин сплошь и рядом прекращаются либо становятся крайне нерегулярными. И это несмотря на то, что в супермаркетах продаются самые разные сырые продукты, у нас появились мощные высокотехнологичные орудия для обработки пищи, например блендеры, и сыроеды все-таки едят некоторые продукты, прошедшие предварительную обработку. В общем, племена охотников-собирателей не смогли бы выжить без приготовления пищи на огне, однако же обезьяны прекрасно обходятся без него, хотя вареное и жареное любят[83].

Зависимость нашего вида от огня и приготовления пищи на протяжении нашей эволюционной истории, вероятно, повлияла и на нашу психологию культурного обучения, сделав нас восприимчивыми к знаниям о добыче огня. Это пример тематической избирательности нашего культурного обучения. Дэн Фесслер, антрополог из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, утверждает, что дети младшего школьного возраста (от шести до девяти лет) проходят фазу, когда им очень хочется узнать побольше об огне — и наблюдая за другими, и манипулируя с огнем самостоятельно. В малых сообществах, где дети могут свободно удовлетворять подобное любопытство, подростки успевают и в полной мере овладеть контролем над огнем, и утратить всякий интерес к нему. Любопытно, что, по словам Фесслера, у современных обществ есть такая особенность: очень многим детям не удается удовлетворить свое любопытство, и их увлечение огнем затягивается на подростковый период и раннюю юность[84].

Вероятно, влияние социально усвоенных приемов переработки пищи на нашу генетическую эволюцию было медленным и постепенным, а началось с самых ранних каменных орудий. По всей видимости, эти орудия начали появляться по меньшей мере три миллиона лет назад (см. главу 15) и применялись для обработки мяса: с их помощью мясо отбивали, нарезали и рубили на мелкие куски[85]. Практика сушки мяса или вымачивания растительной пищи могла возникнуть в любое время и, возможно, неоднократно. Ко времени появления рода Homo, скорее всего, приготовление пищи начали применять спорадически, но все чаще, особенно там, где регулярно попадались крупные волокнистые корнеплоды или жилистое мясо.

Наш арсенал методов обработки пищи изменил давление отбора на пищеварительную систему, поскольку постепенно заменил некоторые ее функции культурными заместителями. Приемы наподобие тепловой обработки повышают энергетическую ценность продуктов и облегчают их переваривание и обезвреживание ядов. Этот эффект позволил естественному отбору сэкономить существенное количество энергии, уменьшив массу тканей кишечника, которые по энергетической затратности уступают только мозгу, а заодно и восприимчивость к различным заболеваниям этих тканей. Экономия энергии благодаря выведению вовне пищеварительных функций, обеспеченному культурной эволюцией, стала одним из целого комплекса изменений, которые позволили человеку постоянно наращивать объем мозга.

Когда труппа “Ноэлев ковчег. Шоу с гориллами”, дававшая представления в бродячем цирке, разъезжавшем по Восточному побережью США с сороковых до семидесятых годов прошлого века, расклеивала афиши, где значилось “Срочно требуется атлетически сложенный мужчина, который сумеет положить на лопатки 85-фунтовую обезьяну. Приз — пять долларов в секунду”, к ним неизменно выстраивалась очередь из крепких мускулистых парней, сложенных как полузащитники в американском футболе. Однако, как ни хотели они поразить публику на этом нашумевшем аттракционе, за тридцать лет ни одному человеку не удалось удержать молодого шимпанзе прижатым к полу больше пяти секунд. Более того, шимпанзе были поставлены в крайне невыгодные условия: на них надевали маски, как в “Молчании ягнят”, чтобы не дать пустить в ход их излюбленное оружие — огромные клыки. В дальнейшем цирковым обезьянам стали надевать еще и большие перчатки, поскольку шимпанзе по имени Снуки всунул большие пальцы в нос противнику и разорвал ему ноздри. Организаторы “Шоу с гориллами” весьма предусмотрительно выставляли на состязания молодых шимпанзе, поскольку взрослый шимпанзе (весом в 150 фунтов, то есть около 70 килограммов) вполне способен сломать человеку спину. В конце концов власти положили конец этим зрелищам, однако было непонятно, чья участь беспокоила их больше — юных шимпанзе или силачей, добровольно выходивших на ринг против них[86].

Как мы стали такими хилыми?!

Все дело в культуре. Кумулятивная культурная эволюция создавала все более действенные орудия и оружие — клинки, копья, топоры, капканы, копьеметалки, яды и одежду, — и естественный отбор в ответ на перемену среды обитания, вызванную этими культурными продуктами, скорректировал наши гены, в результате чего мы стали слабыми. Удобные производительные орудия и оружие, сделанные из дерева, кремня, обсидиана, кости, рога и клыка, смогли заменить большие коренные зубы, чтобы дробить семена или волокнистые растения, и мощные клыки, сильные мышцы и крепкие кости, чтобы охотиться и сражаться.

Чтобы понять, как это получилось, вспомните, что огромный мозг поглощает огромное количество энергии. Наш мозг расходует от пятой части до четверти всей энергии, которую мы потребляем ежедневно, а мозг других приматов — всего 8–10 %. Другие млекопитающие тратят на мозг лишь 3–5 %. Хуже того, мозг, в отличие от мышц, нельзя отключить, чтобы сэкономить энергию: на поддержание мозга в состоянии покоя тратится почти столько же, сколько на активную мозговую деятельность. Наши культурные познания о мире природы в сочетании с нашими орудиями, в том числе и приемы переработки пищи, позволили нашим предкам получать высококалорийный рацион, тратя на это значительно меньше сил и времени, чем другие виды. Это сделало возможным рост мозга у наших предков. Однако, поскольку мозг требует постоянного притока энергии, периоды голода, вызванные, например, наводнениями, засухой, травмами и болезнями, становятся для человека серьезной угрозой. Чтобы справиться с ней, естественному отбору требовалось урезать энергетические затраты нашего организма и создать запасы на черный день. Появление орудий и оружия позволило ему обменять дорогостоящие ткани на жир, который дешевле в обслуживании и обеспечивает систему запасания энергии, необходимой для поддержания большого мозга в периоды нехватки пищи[87]. Вот почему младенцы, тратящие на строительство мозга 85 % энергии, такие толстенькие: им нужен энергетический буфер, чтобы обеспечить развитие нервной системы и оптимизировать культурное обучение.

Так что, если вам предложат бороться с шимпанзе, советую отказаться и предложить взамен состязания по (1) вдеванию нитки в иголку (турниры рукодельниц не зря придумали), (2) метанию мяча и (3) бегу на дальние дистанции[88]. Да, естественный отбор променял силу на жир, однако постоянно усложнявшиеся орудия труда и приемы обеспечили нам другое генетическое изменение — человеческий неокортекс, который отправляет кортикоспинальные импульсы в моторные нейроны, спинной мозг и ствол головного мозга глубже, чем неокортекс других приматов. Глубина этих связей во многом и обеспечивает нам легкое освоение сложных моторных навыков (вспомните уже упоминавшуюся пластичность неокортекса). В частности, эти моторные нейроны непосредственно отвечают за иннервацию кистей рук, что позволяет нам и вдевать нитку в иголку, и метко бросать мяч, а также управляют нашим языком, челюстью и голосовыми связками, что делает возможной речь (см. главу 13). Естественный отбор стал благоприятствовать мелкой моторике, когда кумулятивная культурная эволюция начала порождать все больше орудий, а сами они становились все тоньше и сложнее в управлении. В результате появления этих орудий возникло и новое давление отбора, повлиявшее на анатомию наших рук и пальцев: кончики пальцев у нас стали шире, большие пальцы — мускулистее, появился “пинцетный захват”. Культурная эволюция, вероятно, снабдила нас также пакетами для метания, в которые входили приемы, артефакты (деревянные копья, метательные дубинки) и стратегии, подходящие для использования метательных орудий в процессе охоты, добычи падали, набегов и контроля над соблюдением правил в общине. Появление всего этого наряду со способностью практиковаться в метании, наблюдая за сородичами, вероятно, вызвало некоторые специфические изменения в анатомии наших плеч и запястий, а кроме того, объясняет, почему многие дети так интересуются метанием (подробнее об этом в главе 15)[89].

Наряду с анатомическими изменениями долгая история взаимодействия нашего вида со сложными орудиями, вероятно, сформировала и нашу психологию обучения. Мы когнитивно настроены на категоризацию “артефактов” (в том числе орудий и оружия): мы четко отличаем их от любых других предметов и явлений окружающего мира, таких как камни или животные. Когда мы думаем об артефактах, нас интересуют главным образом их функции, в отличие от растений и животных, а также неживых предметов вроде воды. Например, когда маленькие дети спрашивают об артефактах, они задают вопрос “Для чего это?” или “Что этим делают?”, а не “Что это такое?” или “Кто это?” — вопросы, которые интересуют их в первую очередь, когда они видят незнакомое растение или животное. Этот специализированный способ размышлять об артефактах в противоположность размышлениям о других неживых предметах требует в первую очередь наличия в мире, который необходимо изучить, сложных артефактов с неочевидными (причинно-непрозрачными) функциями[90]. Кумулятивная культурная эволюция с легкостью порождает подобные когнитивно-непрозрачные артефакты, о чем я подробно расскажу в главе 7.

Традиционные охотничьи племена на всей планете показывают, что мы, люди, способны загнать антилопу, жирафа, оленя, стенбока, зебру, водяного козла и гну. Такая погоня часто длится часа три, а то и больше, но в конце концов добыча валится с ног либо от усталости, либо от перегрева. За исключением одомашненных лошадей[91], которых мы искусственно отбирали на выносливость, основные конкуренты нашего вида по выносливости среди млекопитающих — некоторые социальные хищники вроде гиеновых собак, волков и гиен, которые тоже загоняют добычу и легко пробегают 6–13 миль (10–20 километров) в день.

Чтобы победить эти виды, нам нужно всего-навсего поддать жару, причем буквально, поскольку эти хищники гораздо более нас восприимчивы к повышенной температуре. В тропиках собаки и гиены могут охотиться только на рассвете и на закате, когда прохладнее. Поэтому, если хотите победить в беге своего пса, планируйте забег на 25 километров жарким летним днем. Пес точно вырубится. И чем жарче, тем легче вам будет победить его. Шимпанзе в этой области даже не дотягивают до нашей лиги[92].

Сравнение человеческой анатомии и физиологии с другими млекопитающими, в том числе как с ныне живущими приматами, так и с гомининами (видами наших предков и вымерших родичей), показывает, что естественный отбор, вероятно, более миллиона лет формировал наши тела для длительного бега. У нас есть полный комплект специальных адаптаций для бега на дальние дистанции, от ступней до макушки. Вот всего лишь несколько примеров.

• Наши стопы, в отличие от стоп других больших обезьян, обладают пружинистым сводом, который запасает энергию и гасит ударные воздействия, возникающие в результате повторяющихся толчков ногой о землю, но лишь при условии, что мы освоим правильную технику бега и не будем приземляться на пятки.

• Наши относительно длинные ноги снабжены удлиненными пружинистыми сухожилиями, в том числе важнейшим ахилловым, которые крепятся к коротким мышечным волокнам. Такая конструкция обеспечивает достаточную мощность и дает нам возможность нарастить скорость, делая более длинные шаги, что экономит энергию[93].

• В отличие от животных, природой созданных для быстрого бега и обладающих в основном быстро сокращающимися мышечными волокнами, у нас частый бег на дальние дистанции может сместить баланс в пользу медленно сокращающихся мышечных волокон в ногах с 50 % до целых 80 %, что значительно повышает аэробную мощность.

• Суставы нижней части нашего тела дополнительно укреплены, чтобы выдерживать нагрузки при беге на длинные дистанции.

• Чтобы стабилизировать туловище при беге, наш вид может похвастаться заметно увеличенными ягодичными мышцами gluteus maximus, а также сильными мышцами erector spinae, выпрямляющими позвоночник, которые тянутся вдоль спины.

• В сочетании с выраженно широкими плечами и короткими предплечьями размахивание руками при беге дает уравновешивающий момент, который помогает нам не упасть при беге. В отличие от остальных приматов, мускулатура верхней части нашей спины позволяет поворачивать голову независимо от торса.

• Выйная связка, соединяющая голову и плечи, закрепляет и держит в равновесии череп и мозг и защищает их от ударных воздействий во время бега. Выйная связка есть у некоторых других бегающих животных, но у остальных приматов ее нет.

Но самое сильное впечатление производят, пожалуй, наши терморегуляторные адаптации: мы, несомненно, самый потливый вид. Млекопитающие вынуждены удерживать температуру тела в относительно узком диапазоне, примерно от 36 °C до 38 °C. Летальная внутренняя температура тела у большинства млекопитающих лежит в пределах от 42 °C до 44 °C. Поскольку бег может вызывать десятикратное увеличение выделения тепла, неспособность большинства млекопитающих бегать на дальние дистанции объясняется неспособностью управлять таким нагревом.

Чтобы решить эту адаптационную задачу, естественный отбор благоприятствовал (1) почти полной потере волосяного покрова, (2) росту количества эккриновых потовых желез и (3) появлению “системы охлаждения головы”. Главная мысль состоит в том, что пот покрывает кожу и охлаждает ее при испарении, чему способствует поток воздуха, возникающий при беге. Чтобы оценить суть происходящего, вспомним, что потовые железы бывают двух видов — апокриновые и эккриновые. В период полового созревания апокриновые железы начинают выделять вязкий секрет, богатый феромонами, который часто перерабатывают бактерии, что создает сильный запах. Эти железы находятся у нас в подмышечных впадинах, на сосках и в промежности (сами понимаете, зачем они нужны!) Напротив, эккриновые железы, которые выделяют чистую соленую воду и некоторые другие электролиты, есть по всему телу, и у нас их значительно больше, чем у других приматов. Плотнее всего эти железы расположены на коже головы и на стопах — эти участки особенно нуждаются в охлаждении во время бега. Если подсчитать потоотделение на единицу площади поверхности, окажется, что ни одно млекопитающее не выделяет столько пота, как мы. Более того, наши эккриновые железы “умные”, поскольку к ним подходят нервы, обеспечивающие централизованный контроль со стороны мозга (у других животных потоотделение контролируется локально). Именно иннервированные эккриновые железы, а не апокриновые, и распространились по всему нашему телу за время эволюции человека.

Поскольку мозг особенно чувствителен к перегреву, естественный отбор создал у наших предков и особую систему охлаждения мозга. Эта система состоит из венозной сети, проходящей у поверхности черепа, где кровь охлаждается обильными потовыми железами на лице и голове. Затем вены уходят в синусы твердой мозговой оболочки, где забирают тепло у артерий, снабжающих мозг кровью. Вероятно, такая система охлаждения объясняет, почему люди, в отличие от очень многих млекопитающих, способны выдерживать внутреннюю температуру тела даже выше 44 °C[94].

Сейчас вы, должно быть, думаете, что все эти особенности нашего организма очевидно адаптивны, так почему же я считаю, что условия, которые привели к эволюции адаптаций к бегу у нашего вида, были созданы культурной эволюцией? Чтобы это понять, рассмотрим подробнее три аспекта этой адаптационной системы. Во-первых, чтобы в полной мере задействовать нашу выдающуюся выносливость и тем самым получить от нее наибольшее преимущество с точки зрения выживания, нужно бегать по нескольку часов по дневной тропической жаре. Когда наша испарительная система охлаждения запускается на полную мощность, тренированный спортсмен начинает выделять от литра до двух воды в час, более того, наш организм вполне способен выделить и три литра. Такая система может работать часами — а значит, все это время мы сможем бежать — при одном условии: если у нее не кончится главный ингредиент — вода. Тогда где же наш генетически эволюционировавший резервуар, где система хранения воды?

Лошади, которые, как я уже говорил, могут потягаться с нами в длительности забегов, обладают способностью запасать большие объемы воды. Люди, напротив, не просто не умеют поглощать и запасать много воды, но и относительно плохо по сравнению с другими животными насыщают организм влагой. Осел способен выпить 20 литров за три минуты, а мы — максимум 2 литра за 10 минут (верблюд за это время осиливает до 100 литров)[95]. Как же из нашей системы терморегуляции выпал столь важный элемент? Неужели в такой элегантный комплекс приспособлений для бега вкрался фатальный недочет?

Ответ состоит в том, что культурная эволюция снабдила нас емкостями для воды и приемами по ее нахождению. У известных современной этнографии племен охотников-собирателей распространены самые разные способы носить с собой воду на охоте — в тыквах, в кожах, в страусиных яйцах. Такие емкости применяются в сочетании с подробными локальными знаниями, передающимися через культуру, о том, как и где искать воду. В пустыне Калахари в Южной Африке охотники делают из страусиных яиц походные фляги, в которых вода сохраняется освежающе прохладной, а иногда используют желудки мелких антилоп. Кроме того, они высасывают накопившуюся в дуплах деревьев воду через длинные соломинки и легко находят водоносные коренья, отыскивая особые сухие вьющиеся побеги. В Австралии охотники-собиратели делали емкости для воды при помощи приема, предполагающего выворачивание мелких млекопитающих “наизнанку” (см. илл. 5.3). Как и охотники из Калахари, они умели находить подземные источники воды по приметам на поверхности. Это не так уж и очевидно: вспомните, что Бёрк и Уиллс вынуждены были держаться у берегов реки Купер-Крик именно потому, что не располагали этим ноу-хау.

Такая логика подсказывает, что эволюция нашей сложной системы терморегуляции на основе потоотделения могла начаться только после того, как культурная эволюция сформировала ноу-хау по созданию контейнеров для воды и поискам источников воды в различном окружении. Этот набор адаптаций, который сделал нас потрясающими стайерами, в сущности, входит в коэволюционный пакет, в котором культура обеспечивает едва ли не самое важное — воду.

Илл. 5.3. Емкости для воды, которыми пользуются охотники-собиратели в Австралии

У хорошего марафонца с достаточным запасом воды, вероятно, хватит выносливости загнать зебру, антилопу или стенбока. Однако для такой охоты одной выносливости мало — нужно что-то гораздо большее. Охотники, загоняющие добычу, должны уметь распознавать конкретную жертву и затем преследовать именно эту особь на длинной дистанции. Почти все животные, которых нам имеет смысл загонять, на спринтерских дистанциях бегают гораздо быстрее нас и мгновенно скроются из виду. Чтобы воспользоваться нашей выдающейся выносливостью, нам надо иметь возможность идти по следам конкретной особи несколько часов, а для этого находить и читать следы и предсказывать действия добычи. Здесь очень важна способность отличать выбранную особь, скажем, зебру, от всех других зебр, поскольку многие стадные животные разработали защитный прием: они возвращаются в стадо и пытаются исчезнуть, слившись с сородичами. Если охотник не может узнать ту особь, за которой он все это время гнался, то есть усталую особь, в результате можно, чего доброго, погнаться за свежей и отдохнувшей зеброй (и тогда все насмарку). То есть охотник, загоняющий добычу, должен уметь выслеживать и опознавать конкретную особь.

Хотя многие виды так или иначе выслеживают добычу, так, как мы, не охотится никто. Исследования охотничьих приемов у современных охотников-собирателей показывают, что это область сосредоточения культурных знаний, приобретенных через своего рода ученичество, когда подростки и юноши наблюдают, как лучшие охотники в их группе читают и обсуждают следы. По следу умелый следопыт может узнать возраст, пол, физическое состояние, скорость и степень усталости добычи, а также в какое время дня она здесь проходила. Подобные достижения становятся возможными отчасти благодаря знаниям о привычках, рационе, социальной организации и распорядке дня конкретного вида[96].

Помогают охотникам и всевозможные передаваемые через культуру хитрости. Самые интересные из них показывают, как тонко культурно-генетическая эволюция отбирает и задействует адаптивные механизмы. Это довольно сложно, поэтому следите за моей мыслью.

Многим четвероногим животным мешает общий врожденный недостаток. Промысловые животные регулируют температуру тела дыханием, как собаки. Если им надо отдать больше тепла, они дышат чаще. Это прекрасно помогает, если животное не бежит. Когда они бегут, удар о землю передних конечностей сжимает грудную клетку таким образом, что дышать в момент, когда грудная клетка сжата, неэффективно. Это означает, что бегущее четвероногое может делать только один вдох-выдох на каждый локомоторный цикл, невзирая на потребность в кислороде и терморегуляции. Но поскольку потребность в кислороде возрастает линейно со скоростью, животные на одних скоростях дышат слишком часто, а на других недостаточно часто. Следовательно, бегущее четвероногое должно выбрать скорость, которая (1) требует одного вдоха-выдоха на цикл, но (2) дает достаточно кислорода для обеспечения потребностей мышц (пока усталость не возьмет свое) и (3) позволяет дышать столько, чтобы предотвратить тепловой удар, а это зависит от факторов, не связанных со скоростью, например от ветра и температуры воздуха. Итогом этих ограничений становится то, что у четвероногого складывается дискретный набор оптимальных (или предпочтительных) скоростей, как у автомобиля с ручной коробкой передач, для разных стилей передвижения (ходьбы, рыси, галопа). Если животное отклоняется от предпочитаемого набора, то теряет в экономичности.

Люди от этих ограничений избавлены, поскольку (1) при ходьбе и беге легкие у нас не сжимаются (мы двуногие), поэтому (2) темп дыхания может колебаться независимо от скорости, а (3) терморегуляцией у нас заведует передовая система потоотделения, поэтому необходимость отдавать тепло не влияет на дыхание. В итоге в пределах нашего диапазона аэробных скоростей бега (то есть не спринта) потребление энергии приблизительно постоянно. Это значит, что мы можем менять скорость в пределах диапазона, ничем особенно не поплатившись. В результате опытный охотник может стратегически менять скорость, чтобы заставлять добычу бегать неэкономично. Если добыча изначально выбирает для побега скорость, просто превышающую скорость охотника, тот может побежать быстрее. Это вынудит добычу переключиться на следующую скорость, гораздо выше, что приведет к быстрому перегреву. Единственной альтернативой для животного будет бежать неэкономично, медленнее, что быстрее истощит мышцы. В результате охотник вынуждает добычу чередовать быстрые забеги с периодами отдыха, что в конце концов приводит к тепловому удару. Перегретая добыча падает, после чего ее легко прикончить. Охотники племен тараумара, навахо и пайютов сообщают, что упавшую вилорогую антилопу или оленя можно просто задушить[97].

Охотники располагают богатым арсеналом других приемов, чтобы загонять добычу. В пустыне Калахари, где этот аспект изучался подробнее всего, охотники обычно преследуют добычу в середине дня, когда особенно жарко — от 39 °C до 42 °C. Добычу они выбирают в зависимости от сезонных колебаний состояния здоровья промысловых видов, поэтому дукера, стенбока и сернобыка загоняют в дождливый сезон, а зебру и гну в сухой. На охоту выходят утром после ясного полнолуния (при безоблачном небе), поскольку многие виды устают после лунных ночей, когда вынуждены сохранять активность. Преследуя стадо, охотники высматривают отстающих — это и есть самые слабые особи. Другие хищные животные, не люди, обычно преследуют стадо, а не одиночек, поскольку ориентируются не на зрение и следы, а в основном на запах. Пожалуй, неудивительно, что в племенах охотников-собирателей хорошо диагностируют тепловой удар у людей и умеют лечить его, что и случилось с одним антропологом, который пытался угнаться за аборигенами (производственный риск)[98].

Наконец, чтобы прийти в физическую форму, которая позволяет бегуну в полной мере показать все свои способности и при этом избежать травм, людям нужно определенное культурное обучение, помимо упорных индивидуальных тренировок. Эволюционный биолог и анатом Дэн Либерман изучал бег босиком или в самой простой обуви на длинные дистанции в разных сообществах по всему земному шару. Когда он спрашивает бегунов всех возрастов, как они научились бегать, они никогда не говорят, что “просто знали, как это делается”. Напротив, они, как правило, называют чье-то имя или указывают на кого-то из старших, высококвалифицированных и наделенных престижем членов их группы или сообщества и говорят, что просто наблюдали за ним и делали как он. Мы настолько культурный вид, что учимся у других даже бегать так, чтобы получить максимум выгоды от своих анатомических адаптаций[99].

На протяжении поколений культурная эволюция порождает обширный и в потенциале вечно пополняющийся корпус знаний о растениях и животных. Эти знания, как мы видели на примере пропавших первопроходцев-европейцев, необходимы для выживания. Поскольку знания так важны, нам следует ожидать, что люди с юных лет снабжены психологическими способностями и мотивацией приобретать, хранить, организовывать, расширять (через умозаключения) и передавать эти сведения. В сущности, мы, люди, обладаем потрясающей фолк-биологической когнитивной системой, позволяющей работать с информацией о растениях и животных. Психологи и антропологи, в том числе искрометный дуэт Скотт Атран и Даг Медин, провели обширные исследования в разнообразных человеческих популяциях и показали, что у этих когнитивных систем есть несколько интересных свойств. Дети быстро сортируют информацию о растениях и животных по (1) сущностным категориям (например, “кобры” и “пингвины”), встроенным в (2) иерархические (древовидные) таксономии, позволяющие делать умозаключения с использованием (3) основанной на категориях индукции и (4) таксономического наследования.

Илл. 5.4. Схема, иллюстрирующая разные стороны фолк-биологического мышления

Все это высокоумные термины из области когнитивистики, однако за ними стоят интуитивно понятные идеи. Применяя сущностные категории, обучающиеся имплицитно предполагают, что принадлежность к категории (скажем, “кошки”) — результат наличия какой-то скрытой глубинной сущности, общей для всех членов. Эту сущность невозможно уничтожить поверхностными изменениями. Предположим, вы делаете кошке пластическую операцию, а потом раскрашиваете ее так, что теперь она выглядит в точности как скунс. Кто это — кошка или скунс? Или какое-то новое животное — скунсокошка, котоскунс? И дети, и взрослые обычно говорят, что это по-прежнему кошка, которая сейчас выглядит как скунс. Однако если стол разобрать и собрать из этих деталей стул, никто не думает, что это по-прежнему стол. Он “есть” то, что он “делает”! Применяя индукцию, основанную на категориях, обучающиеся легко экстраполируют сведения об одной кошке на всех кошек: если вы видели, что Феликс на все готов ради кошачьей мяты, вы легко делаете вывод, что все кошки отреагируют на кошачью мяту подобным образом. Эти сущностные категории по мере развития и культурной эволюции организуются во все более сложные иерархические таксономии, как показано на илл. 5.4. Учет подобных таксономий позволяет людям при помощи индукции, основанной на категориях, применять свои знания об одной категории, скажем, “шимпанзе”, чтобы делать выводы о других категориях. Насколько полагаться на подобные умозаключения, зависит от отношений в ментальной таксономии человека. Допустим, зная какой-то факт о шимпанзе (например, что они выкармливают своих детенышей молоком), человек может уверенно предположить, что и волчицы, наверное, выкармливают молоком своих волчат, поскольку и те и другие — млекопитающие. Дерево отношений позволяет нам также пользоваться таксономическим наследованием: обучающиеся знают, что одна из их категорий высшего уровня, например “птицы”, обладает особыми чертами (птицы кладут яйца, и у них полые кости). Затем, столкнувшись с новым типом птиц, скажем, увидев малиновку, они могут легко предположить, что она, вероятно, кладет яйца и у нее полые кости, и им не нужно будет эксплицитно выяснять эти факты о малиновках[100].

В различных малых сообществах такие паттерны мышления оказались весьма единообразными, однако стоит отметить, что в фолк-биологической психологии западных городских популяций наблюдаются некоторые отклонения. В малых сообществах люди, как правило, пользуются фокальными категориями — “малиновка”, “волк”, “шимпанзе”, — и дети изучают их первыми (см. илл. 5.4). Однако городские дети и студенты университетов, которых, как правило, изучают психологи, пользуются так называемыми категориями уровня форм жизни — “птица”, “рыба”. Более того, городские жители склонны отталкиваться в рассуждениях от того, что они знают о людях, и экстраполировать это на другие виды, вместо того чтобы помещать людей на надлежащее место в таксономии и обращаться с ними как с остальными животными. Сравнительные исследования детей майя, а также американцев из сельской местности показывают, в чем тут дело: городские дети получают очень мало культурной информации о растениях и животных, поэтому единственные живые существа, о которых они много знают, — это люди. В сущности, урбанизированные западные фолк-биологические системы так плохо работают из-за скудости вводных данных в ходе когнитивного развития[101].

Эта мощная когнитивная система организует огромный корпус сведений, которые отдельные люди постепенно, за всю жизнь набирают как через культурную передачу, так и на личном опыте[102]. Естественно, большинство знаний о растениях и животных, которыми обладают люди, попадает к ним через культурную передачу.

Чтобы увидеть, как действует эта система, рассмотрим реакцию очень маленьких детей на незнакомые растения. У растений постоянно встречаются острые шипы, едкие масла, жгучие листья и ядовитые соки, и все это возникло в ходе эволюции, чтобы отпугивать животных вроде нас. Учитывая широкую географическую распространенность нашего вида и разнообразное использование растений в пищу, в качестве лекарств и в строительстве, мы должны от природы быть настроены как на изучение растений, так и на уклонение от их опасных свойств. Чтобы исследовать эту гипотезу в лаборатории, психологи Анни Верц и Карен Уинн сначала дали детям от 8 месяцев до полутора лет возможность потрогать незнакомые растения (базилик и петрушку) и разные артефакты, как незнакомые, так и привычные, вроде деревянных ложек и маленьких лампочек.

Результаты поражали воображение. Независимо от возраста многие дети наотрез отказывались прикасаться к растениям. Если же прикасались, то решались на это значительно дольше, чем в случае артефактов. Напротив, с предметами, даже с незнакомыми, дети не проявляли подобной нерешительности. Из этого следует, что даже в возрасте гораздо меньше года дети хорошо отличают растения от всего остального и настроены вести себя с ними осторожно. Как же они преодолевают подобные консервативные предубеждения?

Дело в том, что дети внимательно наблюдают, что делают с растениями другие люди, и склонны трогать и есть только те растения, которые при них уже трогали и ели другие. Более того, как только дети получают сигнал “можно” через культурное обучение, им вдруг становится интересно пробовать растения на вкус. Чтобы это исследовать, Анни и Карен показали младенцам, как другие люди — модели — собирали плоды с растений, а также собирали предметы, похожие на плоды, с артефакта, похожего формой и размером на растение. Модели клали в рот и плоды, и предметы, похожие на плоды. Затем детям давали на выбор плоды (собранные с растения) или предметы, похожие на плоды, собранные с артефакта. Более чем в 75 % случаев младенцы предпочитали плоды, а не предметы, похожие на плоды, поскольку получили сигнал “можно” через культурное обучение.

В качестве проверки детям показали, как модели кладут плоды и предметы, похожие на плоды, себе не в рот, а за уши. В этом случае дети выбирали плоды и предметы, похожие на плоды, с одинаковой частотой. Похоже, растения наиболее интересны, если их можно есть, но только при условии, что располагаешь данными культурного обучения и знаешь, что они не ядовиты[103].

Когда Анни рассказала мне о своих находках во время моего визита в Йельский университет в 2013 году, я вернулся домой и тут же провел этот эксперимент на своем полугодовалом сыне Джоше. Мне казалось, что Джош тут же опровергнет все результаты тяжких эмпирических трудов Анни, поскольку в то время он хватал и тащил в рот все, что ему давали. Джош уютно устроился у мамы на руках, а я протянул ему новый пластиковый кубик, который он еще не видел. Джош с восторгом схватил его и тут же, не раздумывая, сунул в рот. Тогда я дал ему листик рукколы. Он тут же схватил его, но потом замер, посмотрел на него с неуверенным любопытством, а затем медленно разжал пальцы, выронил листик на пол и повернулся, чтобы прижаться к маме.

Здесь масса поводов для психологических размышлений, и на них стоит остановиться. Младенцы не просто должны отличать растения от предметов того же цвета, формы и размера, им нужно еще и создать категории для типов растений, например базилика и петрушки, и понимать, что одни можно “есть”, а другие только “трогать”. При этом из того, что кто-то ест базилик, не следует делать общий вывод “растения можно есть”, ведь это подтолкнет к тому, чтобы есть не только базилик, но и ядовитые растения. Но мало толку и от узких, слишком конкретных выводов наподобие “этот листик базилика можно есть”, поскольку этот листик базилика только что был съеден человеком, за которым младенец наблюдал[104]. Вот очередной пример тематической избирательности в культурном обучении.

Генетическая эволюция нашего большого мозга, затяжного детства, короткого кишечника, маленького желудка, крошечных зубов, гибкой выйной связки, длинных ног, пружинистых стоп, ловких рук, легких костей и жирных тел направлялась кумулятивной культурной эволюцией — растущим корпусом сведений, хранящихся в умах других людей. Культура формировала генетическую эволюцию не только нашего тела, но и нашего разума и психологии, и мы только что увидели это на примере того, как люди узнают нужные сведения об артефактах, животных и растениях. Из главы 7 мы узнаем, как формировавшееся тысячелетиями приспособление к окружающему миру, полному сложных и тонких культурных адаптаций, в число которых входят орудия, приемы и рецепты, подарило нашему виду склонность всецело полагаться на культурную информацию и часто предпочитать ее собственному непосредственному опыту и врожденной интуиции. А в дальнейших главах мы исследуем, как культурная эволюция сказалась на генетической эволюции психологии статуса, коммуникативных способностей и социальности, что в конце концов одомашнило нас и превратило в единственное ультрасоциальное млекопитающее. Однако, прежде чем ступить на этот путь, я хочу развеять всякие оставшиеся у вас сомнения, что культура способна вызывать генетические изменения.

Если нарисовать карту мира по цвету глаз, не учитывая миграции людей в последние несколько столетий, будет заметно, что светлые глаза, голубые и зеленые, распространены только в регионе вокруг Балтийского моря в Северной Европе. Почти у всех остальных на планете глаза карие, и это веская причина предположить, что карие глаза до появления такого распределения были у всех или почти у всех. Но тогда возникает вопрос: почему светлые глаза распределены так странно?[105]

Чтобы это понять, надо сначала подумать о том, как культура за последние десять тысяч лет повлияла на гены, отвечающие за цвет кожи. В наши дни накоплено достаточно данных, показывающих, что тон цвета кожи у разных популяций на планете, от темного до светлого, — это генетическая адаптация к тому, насколько часто человек подвергается воздействию ультрафиолетового излучения, как длинноволнового, так и коротковолнового, и насколько это излучение интенсивно. Ближе к экватору, где круглый год солнечно, естественный отбор благоприятствует темной коже, что и видно у популяций, живущих у экватора в Африке, Новой Гвинее и Австралии. Это потому, что ультрафиолетовое излучение, как длинноволновое, так и коротковолновое, если его не блокирует меланин, разрушает фолиевую кислоту в нашей коже. Фолиевая кислота необходима во время беременности, ее недостаток приводит к тяжелым врожденным порокам вроде spina bifida. Именно поэтому врачи настоятельно рекомендуют беременным принимать фолиевую кислоту. Мужчинам фолиевая кислота нужна для выработки спермы. Чтобы предотвратить потерю фолиевой кислоты, необходимой для деторождения, надо добавить в эпидермис защитный меланин, а побочным эффектом этого и становится темная кожа[106].

Угроза разрушения фолиевой кислоты из-за сильного ультрафиолетового излучения с удалением от экватора слабеет. Но тут возникает новая проблема, поскольку у людей с темной кожей повышен риск авитаминоза D. Наш организм использует ультрафиолетовое излучение для синтеза витамина D. На высоких широтах защитный меланин в темной коже блокирует слишком много ультрафиолета и тем самым препятствует синтезу витамина D. Этот витамин важен для нормальной работы мозга, сердца, поджелудочной железы и иммунной системы. Если в рационе человека мало других надежных источников этого витамина, то, живя в высоких широтах с темной кожей, он рискует заполучить широчайший диапазон болезней, главная из которых — рахит. Этот ужасный недуг особенно опасен для детей и вызывает мышечную слабость, деформацию костей и скелета в целом, переломы и мышечные спазмы. Поэтому при жизни в высоких широтах естественный отбор благоприятствует генам, которые отвечают за более светлую кожу. А поскольку мы — культурный вид, неудивительно, что многие популяции охотников-собирателей, живущие в высоких широтах (выше широты 50° — 55°), например инуиты, в ходе культурной эволюции выработали адаптивный рацион, основу которого составляет рыба и морские животные, поэтому естественный отбор на снижение уровня меланина в их коже был слабее, чем в популяциях, где недоставало таких ресурсов. Если бы эти ресурсы исчезли из рациона северных популяций, отбор в пользу светлой кожи резко усилился бы.

Среди всех регионов земного шара выше 50° — 55°, куда входит, например, основная часть территории Канады, уникальной способностью поддерживать раннее земледелие обладала лишь область вокруг Балтийского моря. Начиная с шести тысяч лет назад культурный пакет из злаковых растений и сельскохозяйственного ноу-хау постепенно распространился с юга и был адаптирован к балтийской экологии. В дальнейшем местные жители стали зависеть в основном от продуктов сельского хозяйства и утратили доступ к рыбе и другим источникам пищи, богатой витамином D, обильные запасы которой издавна были в распоряжении местных охотников-собирателей. Как следствие такого сочетания жизни в высоких широтах и недостатка витамина D, естественный отбор стал активно поддерживать гены, обеспечивавшие очень светлую кожу, чтобы добиться максимального синтеза витамина D при помощи ультрафиолетового излучения.

Естественный отбор среди балтийских народов, питавшихся злаками, мог воздействовать на целый ряд разных генов, чтобы обеспечить очень светлую кожу, поскольку к снижению меланина в нашей коже ведет много генетических путей. Один из таких генов называется HERC2 и находится в пятнадцатой хромосоме. Ген HERC2 ингибирует — то есть подавляет — выработку белка соседним геном под названием ОСА2. Подавление выработки этого белка, осуществляющееся через длинную сложную цепочку биохимических реакций, приводит к снижению меланина в коже человека. Однако, в отличие от других генов, влияющих на другие места этой цепочки, ген HERC2 обычно способствует еще и светлому цвету глаз, поскольку снижает количество меланина в радужной оболочке. То есть голубые и зеленые глаза — это побочный эффект естественного отбора, благоприятствующего светлой коже у популяций, живущих в высоких широтах и питающихся злаками. Если бы культурная эволюция не породила земледелие, а точнее, приемы и технологии, подходящие для высоких широт, у людей не было бы ни зеленых, ни голубых глаз[107]. А значит, по всей вероятности, этот генетический вариант начал распространяться только в последние шесть тысяч лет, после того как в Балтийский регион пришло земледелие.

Суть этого примера в следующем: культурная эволюция формирует нашу среду обитания, а следовательно, способна направлять генетическую эволюцию. В случае недавней культурно-генетической коэволюции, в ходе которой релевантные гены не настолько распространились, чтобы заместить все или большинство конкурирующих генетических вариантов, мы можем выделить причины и следствия и иногда даже указать на конкретные гены, поддержанные отбором. Это важно, поскольку некоторые исследователи утверждали, что культура никогда не бывает ни достаточно сильной, ни достаточно долговечной, чтобы влиять на генетическую эволюцию. Однако в последнее время новые математические модели и накопившиеся данные о геноме человека дают ясный, пусть и предварительный ответ. Культура не просто довела некоторые гены до высокой частоты в некоторых популяциях в последние десять тысяч лет, но, в сущности, иногда давление отбора, обусловленное культурной эволюцией, сильнее любого природного. Случается, что культура катализирует и направляет ускоренную генетическую эволюцию.

Скажу без обиняков: эта книга — о том, как культура руководила генетической эволюцией во времена становления нашего вида. Она о человеческой природе, а не о генетических различиях между современными популяциями нашего вида. Однако я буду опираться на то, что культурно-генетическая эволюция продолжается и сейчас и многие культурно-генетические взаимодействия у нашего вида идут полным ходом, чтобы проиллюстрировать, как мощно культура влияет на геном. В остальных главах я лишь иногда смогу связать конкретные гены с рассматриваемыми культурно-генетическими коэволюционными процессами. На то есть несколько причин. Во-первых, многие коэволюционные процессы, на которых я останавливаюсь, “завершены”, то есть признаки, подвергшиеся отбору, у нашего вида не варьируют. Это означает, что мы не можем задействовать ни наследственную изменчивость популяций, ни наши сведения о движении популяций по планете, чтобы делать выводы о причинах распространения тех или иных генетических вариантов. Во-вторых, многие человеческие признаки определяются многими генами, расположенными в разных местах наших хромосом. Это сильно затрудняет выделение конкретных генетических вариантов, поскольку воздействие каждого из них по отдельности ничтожно мало. Наконец, подобные исследования только начались, поэтому, хотя общие направления уже ясны, впереди у нас гораздо больше работы.

Рассмотрим еще один пример.

В организме млекопитающих алкоголь из гниющих плодов и других источников расщепляют ферменты, за выработку которых отвечают гены алкогольдегидрогеназы (АДГ), после чего он перерабатывается в энергию и метаболиты в печени. Однако, если темп поступления алкоголя (этилового спирта) в печень слишком высок, алкоголь “хлещет через край”, попадает в сердце, а затем распространяется по всему организму. Наступает интоксикация. Большинство приматов не очень хорошо умеют перерабатывать алкоголь. Однако около десяти миллионов лет назад, когда наш предок, общий с гориллами, спустился с деревьев и начал проводить больше времени на земле, забродившие плоды, вероятно, стали более важным источником пищи, поэтому наши предки-обезьяны в ходе эволюции повысили толерантность к потреблению алкоголя[108]. Эта древняя адаптация, по всей видимости, задала условия для культурно-генетической коэволюции в самое недавнее время, поскольку многие эволюционные изменения генов, отвечающих за переработку алкоголя, у людей произошли уже после возникновения земледелия.

Рассмотрим только одно из этих генетических изменений. В период от семи до десяти тысяч лет назад один из генов АДГ четвертой хромосомы (ADH1B) чуть-чуть изменился и начал кодировать аминокислоту гистидин вместо аргинина. Данные свидетельствуют, что эта новая версия гена ADH1B метаболизирует алкоголь в печени значительно эффективнее. Но еще важнее, пожалуй, что быстрое расщепление алкоголя дает высокий уровень ацетальдегида, который вызывает дурноту, частое сердцебиение, тошноту, слабость, жар и покраснение кожи. Эти неприятные ощущения повышают устойчивость к алкоголизму — примерно такое же действие оказывают лекарства, применяемые при лечении алкоголизма. Оценки разнятся, но обладание вариантом ADH1B, подавляющим тягу к выпивке, снижает вероятность алкогольной зависимости в несколько раз — от двух до девяти, — а вероятность того, что человек будет склонен злоупотреблять алкоголем в средней или тяжелой степени, примерно в пять раз. То есть более быстрое и полное расщепление алкоголя, которое дает этот генетический вариант, одновременно предохраняет организм от запоев и усугубляет похмелье[109]. Вы когда-нибудь видели, чтобы человек покраснел, выпив относительно мало? Кто это был?

Данные по гену ADH1B были собраны во всем мире. Оказалось, что вариант этого гена, препятствующий пьянству, распределен вовсе не случайно. Рассмотрим илл. 6.1. Самая горячая точка — юго-восток Китая, вторая, несколько слабее, — на Ближнем Востоке. В Юго-Восточном Китае частотность гена, препятствующего пьянству, доходит до 99 %, а в некоторых популяциях находится в пределах 70 % — 90 %. На Ближнем Востоке частотность держится скорее в пределах 30 % — 40 %[110].

Илл. 6.1. Распределение варианта гена ADHiB на планете

Бин Су с коллегами сопоставили эти находки с археологическими данными о происхождении культивации риса в Восточной Азии — о переходе от охоты и собирательства к сельскому хозяйству. Чем раньше в том или ином регионе начали культивировать рис, тем чаще у современного населения этого региона встречается вариант гена ADH1B, препятствующий пьянству. Знание, когда именно в различных областях начали выращивать рис, позволило ученым объяснить 50 % изменчивости по частоте этого гена в азиатских популяциях, что поразительно много, учитывая неточность археологических датировок и все прочие факторы, влиявшие на эти популяции в течение тысячелетий[111].

Все это прекрасно, но какова связь между земледелием и алкоголем? Вообще говоря, земледелие и изготовление ферментированных напитков идут рука об руку. Большинство охотников-собирателей не имеют ни средств, ни технологий, ни ресурсов (например, запасов злаков), чтобы изготавливать пиво, вино или крепкие спиртные напитки. А земледельческие популяции обычно этим занимаются, даже совсем маленькие, полукочевые, практикующие подсечное земледелие.

В Китае первые алкогольные напитки появились одновременно с зарождением рисоводства по берегам Хуанхэ. Около девяти тысяч лет назад в древней земледельческой деревне Цзяху, по данным химических анализов, кто-то запас тринадцать глиняных кувшинов с ферментированным напитком на основе риса, в который, вероятно, входили также мед и фрукты[112]. Похоже, как только люди научились культивировать рис, они быстро поняли, как делать рисовое вино. На основании других исторических эпизодов можно заключить, что это, вероятно, создало некоторые проблемы с алкоголем среди рисоводов, что и способствовало закреплению вариантов АДГ, которые лишали пьянство привлекательности. Без культурной эволюции сначала рисоводства, а затем рисового вина, вероятно, не было бы и никакого варианта ADH1B, препятствующего пьянству.

Как и у большинства млекопитающих, молоко не приносит никакой питательной пользы 68 % взрослых на планете. Если вы пьете молоко, вы в меньшинстве. Разумеется, о ком бы ни шла речь, о людях или других млекопитающих, все здоровые малыши рождаются вооруженными ферментом лактазой, который позволяет им расщеплять лактозу — молочный сахар — в тонком кишечнике и таким образом получать из молока богатейший запас питательных веществ. Молоко — настоящая сокровищница: в нем есть и кальций, и витамины, и жир, и белки, и углеводы, и не в последнюю очередь вода. У большинства из нас выработка лактазы сходит на нет после того, как нас отлучают от груди. К пяти годам большинство из нас уже не может расщеплять молочный сахар лактозу. Хуже того, молоко часто, хотя и не всегда, вызывает диарею, рези в животе, газы, тошноту и даже рвоту. Так проявляется непереносимость лактозы. В популяциях, не имеющих доступа к медицинской помощи, такая диарея может стать смертельной[113]. Однако в отдельных популяциях, разбросанных по всему миру, в том числе в группах, живущих в Европе, Африке и на Ближнем Востоке, люди могут переваривать молоко и в зрелые годы. Это называется сохранение продукции лактазы и позволяет старшим детям, подросткам и взрослым получать из молока весь комплекс питательных веществ. На илл. 6.2 показано распределение сохранения продукции лактазы в мире. Среди аборигенов Британских островов и Скандинавии сохраняют продукцию лактазы более 90 %, а в Восточной и Южной Европе таких людей от 62 % до 86 %. В Индии их 63 % на севере, но всего 23 % на юге. В Африке картина поразительно пестрая. В некоторых группах сохранение продукции лактазы встречается очень часто, а у их соседей — почти нет. В одном лишь Судане доля таких людей колеблется примерно от 20 % до 90 % в зависимости от этнической группы. В Восточной Азии сохранение продукции лактазы встречается редко, а иногда и вовсе отсутствует.

Илл. 6.2. Распределение сохранения продукции лактазы. Тон заливки отражает процент взрослых жителей региона, способных переваривать молоко

Сохранение продукции лактазы — признак, находящийся под непосредственным генетическим контролем, и его обеспечивают гены, препятствующие типичному для млекопитающих прекращению выработки лактазы при выходе из младенческого возраста. На распределение этих регуляторных генов влияют самые разные факторы, однако существуют два пакета, возникших в ходе культурной эволюции, которые направляли этот эпизод генетической эволюции. Во-первых, люди начали одомашнивать животных вроде коров, овец, верблюдов, лошадей и коз, которые потенциально могут давать молоко для взрослых, лишь двенадцать тысяч лет назад. Поэтому некоторые популяции освоили культурные практики, позволяющие им держать животных и доить их. Такие животные, помимо всего прочего, дают мясо и шкуры. Первоначально лишнее молоко годилось только для очень маленьких детей и младенцев. Однако его наличие, вероятно, породило давление отбора на расширение способности переваривать молоко на детей постарше и далее. Главными элементами культурного пакета, обеспечивающего отбор таких генов, стало животноводство и доение скота.

Важно, что в этих популяциях должно было сохраняться животноводство и практика доить скот, однако при этом они должны были не развить в ходе культурной эволюции и ни у кого не перенять приемы превращения молока в сыр, йогурт и кумыс. Кумыс — это ферментированный напиток из кобыльего молока. Цельное свежее коровье молоко содержит 4,6 % лактозы по весу, сыр чеддер — 0,1 %, цацики — 0,3 % (цацики — традиционное ближневосточное блюдо из йогурта с зеленью). Некоторые изысканные сыры, например гауда и бри, содержат лишь следы лактозы.

Таким образом, изготовление сыра и йогурта — это, по крайней мере отчасти, культурные адаптации для снижения доли лактозы в рационе: они открывают каждому доступ к содержащимся в молоке питательным веществам, которые иначе были бы недоступны. Если популяция развивала этот корпус технического ноу-хау слишком рано, слабело давление отбора на гены, призванные выполнять ту же работу. Таким образом, чтобы понять, почему кто-то сохраняет продукцию лактазы, а кто-то нет, нужно учитывать, что культурная эволюция в одних случаях подгоняет генетическую, а в других тормозит ее.

Разумеется, существует много других факторов, влияющих на то, как и когда люди занимаются животноводством, а следовательно, на силу отбора генов, которые сохраняют продукцию лактазы. Как и в случае голубых глаз, особенно мощный отбор на переносимость лактозы, по-видимому, возник в регионе Северной Европы, подходящем для сельского хозяйства, но с ограниченным количеством ультрафиолетового излучения: местным жителям были необходимы кальций, белки и небольшие количества витамина D, содержащиеся в молоке. Кальций может препятствовать расщеплению витамина D в печени. А там, где холодно, свежее молоко хранится дольше, и его не обязательно сразу превращать в сыр.

В других местах, в том числе в засушливых пустынях Ближнего Востока и Африки, давление отбора в пользу переносимости лактозы могло усилиться из-за содержащейся в молоке воды. Скотоводы, имевшие возможность пить верблюжье молоко, например, могли получить преимущество при путешествиях через засушливые районы и чаще выживать при засухах. В некоторых африканских регионах, где скотоводство иначе было бы редким или невозможным из-за зноя и болезней скота, некоторые общества выработали культурные адаптации, предполагающие кочевой образ жизни вместе со стадом, чтобы избегать жары и не встречаться с другими стадами, тем самым предотвращая передачу патогенов. Эти популяции живут в регионах, где очень многое препятствует скотоводческому образу жизни, однако и они переносят лактозу, вероятно, благодаря скотоводческим пакетам, приспособленным к местным условиям[114].

В данном случае особенно интересно то, что естественный отбор нашел несколько способов сохранить продукцию лактазы в разных популяциях. Судя по всему, когда животноводство стало основой экономики кое-где в Евразии и Африке, естественный отбор независимо нашел пять разных генетических вариантов, предотвращающих прекращение выработки лактазы. В Европе произошло изменение во второй хромосоме чуть выше гена, кодирующего белок лактазу (LCT). Вместо основания ДНК цитозина там появился тимин. Вероятно, эта замена намертво заклинила механизм, обеспечивающий стандартное для млекопитающих отключение выработки лактазы после отлучения от груди. В других местах — в Африке и на Ближнем Востоке — ДНК менялась иначе, хотя все замены находятся в пределах от тринадцати до пятнадцати тысяч оснований от LCT[115].

Датировка распространения этих генов показывает, что один из африканских вариантов, вероятно, самый древний, а европейские варианты возникли позднее, в период 10 250–7450 лет назад. Вариант, особенно распространенный на Аравийском полуострове, вероятно, самый молодой, ему от двух до пяти тысяч лет. Такая датировка предполагает, что давление отбора, благоприятствовавшее этому варианту, было вызвано одомашниванием одногорбого верблюда. Примечательна скорость этой генетической эволюции, направляемой культурой. Отбор распространил гены переносимости лактозы на 32 % населения Земли меньше чем за десять тысяч лет. Это очень быстро по сравнению с темпами, наблюдаемыми обычно в дикой природе и даже в геноме человека.

Прежде чем двигаться дальше, стоит отметить, как опасно не признавать, что такие культурно-генетические коэволюционные процессы происходили раньше и происходят сейчас. Вред пропаганды питья молока среди тех, у кого нет переносимости лактозы, американские ученые начали осознавать лишь в 1965 году. До этого американцы считали, что, раз коровье молоко полезно “нашим детям” (европейского происхождения), значит, оно полезно всем детям без исключения. В 1946 году Национальная программа школьного питания потребовала, чтобы свежее молоко входило в каждый школьный обед, спонсируемый программой. Несмотря на растущий корпус научной литературы, правительство продолжало пропагандировать молоко для всех вплоть до 1990-х годов. И даже в 1998 году тогдашний министр здравоохранения и социального обеспечения появлялся в знаменитых рекламных роликах Got Milk? — “А молоко есть?”. Множество звезд спорта и эстрады, на протяжении десятилетий щеголявших в этих роликах белыми усиками от молока, скорее всего, в реальности не могли переварить напиток, который всем рекомендовали[116].

Описанные случаи генетической эволюции под воздействием культуры — три лучше всего задокументированных примера, оказавшихся в нашем распоряжении, однако есть все причины полагать, что это лишь верхушка айсберга. Эволюционный биолог Кевин Лаланд и его коллеги уже нащупали свыше ста генов, которые, судя по анализу генома, скорее всего, подверглись отбору и имеют культурное происхождение — по крайней мере, такая версия правдоподобна. Эти гены влияют на широчайший диапазон признаков, от сухой ушной серы и невосприимчивости к малярии до особенностей развития скелета и переваривания растительных ядов[117]. Для нас важно, что все эти случаи иллюстрируют следующие тезисы.

Прежде чем двинуться дальше, стоит остановиться на вопросе генетики и рас. Антропологи давно утверждают, что раса — понятие не биологическое. Мы имеем в виду, что расовые категории, которые исторически создали европейцы — расы европеоидов, негроидов и монголоидов, — ничего не говорят о генетике и не содержат практически никакой полезной генетической информации, помимо некоторых сведений о паттернах миграции древних народов[120]. Подробное исследование генома, в том числе труды, о которых здесь уже говорилось, это лишь подтверждает. Как мы видели, на гены цвета кожи сильно влияет сочетание ультрафиолета и рациона, поскольку от них зависят витамин D и фолиевая кислота. А значит, народы Новой Гвинеи и Африки одинаково темнокожие, хотя находятся на противоположных ветвях генеалогического древа нашего вида. А очень светлокожие европейцы появились в ходе эволюции недавно, в основном в результате земледелия в высоких широтах. Другие гены распределяются совсем иначе по понятным причинам. Например, мы убедились, что гены переносимости лактозы распространены среди коренного населения Британии и в некоторых группах африканцев, в умеренном количестве присутствуют у жителей Восточной Европы и Ближнего Востока, а среди остальных африканских групп и многих азиатских популяций встречаются крайне редко. Подобным образом гены амилазы больше распространены у японцев, американцев европейского происхождения и танзанийских охотников-собирателей, но реже встречаются у охотников-собирателей Конго и скотоводов как в Танзании, так и в Центральной Азии. Что говорит нам расовая теория об этих генетических различиях?

Ничего. Традиционные расовые категории ровным счетом ничего не сообщают нам об этих важных вариациях. Более того, процессы, которые я описал, делают классические расовые категории еще менее информативными, поскольку идут разнообразно и несогласованно в пределах одной расы, отчего локальные группы становятся меньше похожими друг на друга (например, африканцы, переносящие и не переносящие лактозу), а расы с разных континентов — более похожими (например, гены амилазы у японцев и американцев). Современные данные указывают, что естественный отбор действует по-разному в масштабах гораздо меньше расы и одновременно на разных континентах.

Более того, из иллюстраций 6.1 и 6.2 ясно, что даже применение категорий, как расовых, так и любых других, часто искажает картину. Генетическое распределение на этих картах имеет вид континуума, и о четких границах лучше забыть. В целом традиционные расовые категории охватывают всего около 7 % общей наследственной изменчивости у нашего вида, что показывает, что расы — это отнюдь не подвиды, как у шимпанзе[121]. Учитывая наше глобальное распространение и разнообразие среды обитания, генетическая изменчивость нашего вида, можно сказать, не так уж и велика. Разумеется, это неудивительно, если вспомнить, что культурная эволюция не только подталкивает генетическую, но может и препятствовать генетическим изменениям, если слишком быстро генерирует культурные адаптации, о которых пойдет речь в главе 7[122].

По веским историческим причинам научные и эволюционные исследования наследственной изменчивости людей, особенно когда речь идет о генетических различиях между популяциями, для многих вопрос чувствительный. В прошлом веке псевдонаучные попытки формализовать народные представления о расе применялись для обоснования насилия, притеснений и даже геноцида. Однако две стремительно развивающиеся области исследований должны (несколько) развеять опасения по поводу возвращения псевдонаучного расизма. Во-первых, новые данные о генетической изменчивости у человека, полученные при изучении конкретных генов, не оставляют камня на камне от устарелых расовых теорий, как показывают вышеприведенные примеры. Лучшее противоядие от псевдонауки — настоящая наука. Во-вторых, психологически ориентированные исследователи все лучше понимают, почему люди так склонны объединять себе подобных в группы, навешивать на них ярлыки и приписывать им стереотипы и как они это делают. Как вы узнаете из главы 11, расовые и этнические категории возникают, когда культурная эволюция задействует универсальную племенную психологию человека, чтобы придать определенные черты социальному миру. Хотя эти категории обычно не основаны на существенных генетических различиях, они усваиваются бессознательно и могут влиять на восприятие, машинальные интуитивные решения и быстрые суждения. Мы все больше понимаем, в чем корень предубеждений и к каким последствиям это приводит для нашего здоровья, образования, экономики, конфликтов и общественной жизни[123]. Нам нужно делать больший упор на научные эволюционные исследования генов, культуры, этнической и расовой принадлежности — больший, а не меньший.

Такие исследования и дальше будут способствовать распространению нового социального конструкта — представления, что все люди на свете, а возможно, и некоторые другие виды от природы наделены неотчуждаемыми правами, которые мы называем правами человека. Что бы мы ни узнали нового о генах, биологии и культуре, ничто не в силах лишить человека этих прав.

Маниока (тапиока, кассава), одна из основных сельскохозяйственных культур в мире, — высокопродуктивное растение, дающее крахмалистые клубни, благодаря которому относительно плотным популяциям удалось заселить засушливые тропические регионы. Я питался ей и в Амазонии, и на южнотихоокеанских островах. Она вкусная и сытная. Однако в зависимости от сорта маниоки и от местных экологических условий клубни могут содержать много цианогенных гликозидов, которые при употреблении маниоки в пищу производят ядовитую синильную кислоту. Если есть маниоку в необработанном виде, она способна вызвать как острое, так и хроническое отравление цианидами. Хроническое отравление проявляется лишь постепенно, после многих лет питания маниокой, на вкус совершенно нормальной; оно особенно коварно и приводит к неврологическим расстройствам, нарушениям развития, параличу конечностей, нарушениям работы щитовидной железы (зобу) и подавлению иммунитета. Эти сорта маниоки, так называемые горькие, дают обильные урожаи даже на неплодородной почве и в экологически маргинальной обстановке, отчасти благодаря тому, что синильная кислота защищает их от насекомых и других вредителей[124].

В Северной и Южной Америке, где маниоку впервые начали окультуривать, сообщества, выращивавшие горькие сорта тысячелетиями, часто не выказывают никаких симптомов хронического отравления синильной кислотой. Например, в Колумбийской Амазонии индейцы тукано применяют многоступенчатый и многодневный метод обработки маниоки: клубни скоблят, растирают и, наконец, вымачивают, чтобы разделить клетчатку, крахмал и сок. После разделения сок кипятят и готовят из него напиток, а клетчатку и крахмал оставляют еще на два дня, после чего их можно печь и есть. На илл. 7.1 показан процент содержания цианогенных веществ в соке, клетчатке и крахмале, остающийся после каждого из основных этапов переработки[125].

Илл. 7.1. Воздействие каждого из основных шагов метода обработки маниоки у тукано. Указан процент от содержания в сыром клубне

Подобные методы переработки необходимы для жизни во многих частях Амазонии, где другие культуры трудно выращивать и они часто оказываются непродуктивными. Однако, несмотря на полезность метода обезвреживания маниоки, его едва ли можно было разработать в одиночку. Рассмотрим положение дел с точки зрения детей и подростков, которые учатся этим методам. Вряд ли они хотя бы раз в жизни видели, как выглядит отравление синильной кислотой, поскольку методы работают. И даже если обработка не дала нужных результатов и в племени были бы распространены случаи зоба (раздутой шеи) или неврологических нарушений, все равно трудно было бы распознать связь между хроническими болезнями и употреблением в пищу маниоки. Большинство годами ели бы маниоку безо всяких видимых последствий. Сорта с низким содержанием синильной кислоты обычно варят, однако для горьких сортов одной варки недостаточно, чтобы предотвратить хроническое отравление. При этом варка убирает или снижает горечь и предотвращает острые симптомы (диарею, рвоту, боли в животе). Поэтому, если человек поступает так, как велит здравый смысл, и просто варит маниоку с высоким содержанием синильной кислоты, сложится впечатление, будто все нормально. А поскольку многоступенчатая обработка маниоки — занятие долгое, трудное и скучное, придерживаться традиции, безусловно, представляется противоречащим интуиции. На обезвреживание маниоки женщины тукано тратят примерно четверть своего дня, так что в краткосрочной перспективе это весьма затратный метод[126].

Теперь задумаемся, что будет, если какая-нибудь самоуверенная мать семейства из племени тукано решит исключить из обработки горькой маниоки все этапы, которые представляются ей лишними. Она критически рассмотрит процедуру, которую передали ей поколения предков, и заключит, что цель процедуры — избавиться от горечи. Потом поэкспериментирует с альтернативными процедурами — исключит некоторые этапы, отнимающие особенно много времени и сил. Обнаружит, что более короткий и значительно менее трудоемкий процесс тоже позволяет убрать горечь. Перейдя на такой более легкий протокол, эта женщина освободит себе время на другие занятия вроде заботы о детях. Разумеется, через несколько лет, а может быть, и десятилетий у членов ее семьи появятся симптомы хронического отравления синильной кислотой[127].

Таким образом, нежелание этой женщины принять на веру методы, перешедшие к ней от предыдущих поколений, приведет к болезням и безвременной смерти ее родных. Здесь индивидуальное обучение бессмысленно, а интуиция лишь вводит в заблуждение. А все дело в том, что этапы этой процедуры причинно-непрозрачны: человек не может самостоятельно распознать и оценить все их функции, взаимодействие и важность. Причинная непрозрачность многих культурных адаптаций оказала огромное влияние на нашу психологию.

Но постойте. Может быть, я неправ насчет обработки маниоки. Возможно, все-таки не очень сложно разобраться, зачем нужны все этапы обезвреживания маниоки, даже в одиночку. К счастью, история знает прецедент.

В начале XVII века португальцы впервые завезли маниоку из Южной Америки в Западную Африку. Однако они не перевезли ни освященные веками протоколы ее обработки, принятые у туземцев, ни само собой разумеющуюся готовность им следовать. Маниока быстро распространилась по Африке и стала основной культурой для многих поколений, поскольку ее легко сажать и она дает большие урожаи в неплодородных и засушливых регионах. Однако методы ее переработки восстановились с большим трудом и не везде. Даже сейчас, спустя несколько сотен лет, хроническое отравление синильной кислотой остается в Африке большой проблемой. Подробные исследования местных методов приготовления маниоки показывают, что в готовой пище нередко сохраняется высокое содержание цианида, а в крови и моче многих местных жителей обнаруживаются небольшие количества цианида, которые еще не привели к явным симптомам. В некоторых местах маниоку вообще не обрабатывают перед приготовлением, а иногда обработка даже повышает содержание синильной кислоты. Но не все так плохо: в некоторых африканских популяциях в ходе культурной эволюции возникли отличные методы обработки маниоки, просто они очень медленно распространяются[128].

Здесь главное в том, что культурная эволюция нередко бывает гораздо умнее нас. На протяжении поколений отдельные члены популяций бессознательно прислушиваются к самым преуспевающим, уважаемым и здоровым людям из своей общины и учатся у них, и этот эволюционный процесс порождает культурные адаптации. Хотя эти сложные поведенческие репертуары на первый взгляд прекрасно спроектированы для решения местных задач, первоначально их создали не одиночки, применявшие причинно-следственные модели, рациональное мышление и анализ затрат и выгод. Нередко большинство тех, кто умеет применять подобные адаптивные практики, не понимают, как и почему они действуют и вообще “делают” ли они что-нибудь; иногда этого не понимает никто. Такие сложные адаптации возникают именно потому, что естественный отбор благоприятствует тем, кто верит в культурное наследие, в накопленную мудрость, скрытую в приемах и убеждениях, перешедших от предков, и ставит их выше своей интуиции и личного опыта. Во многих критических ситуациях интуиция и личный опыт могут увести в сторону, как мы видели на примере пропавших первопроходцев (нарду был вкусным и сытным). Чтобы картина стала яснее, рассмотрим еще несколько культурных адаптаций.

Мы ели крупную вкусную мурену, и тут я заметил, что Мири не берет себе ни кусочка и ест только маниоку. Я спросил ее, почему она не ест мурену. Помнится, она ответила что-то вроде: “А табу: ки са букете”, что в переводе означает “Табу, я беременна”.

“Интересно”, — подумал я. Значит, существуют табу на употребление определенной пищи во время беременности. Я заметил, что Мири не ест рыбу, поскольку сам сомневался, стоит ли мне есть мурену: я читал, что этот вид содержит много сигуатоксина, вызывающего особое отравление — сигуатеру. Разумеется, я последовал непреложному правилу этнографов и продолжил есть мурену, поскольку больше никто не выказывал ни малейшего беспокойства. Многие даже отнеслись к этому блюду с энтузиазмом, поскольку мурена ароматнее обычной белой рыбы. Этот случай, произошедший на заре моей полевой работы на Фиджи, пробудил во мне любопытство и в ближайшие несколько лет подтолкнул к углубленным исследованиям практик и пищевых табу при беременности[129].

В этом проекте я взял в соавторы мою жену Натали, поскольку у нее огромный опыт исследований в области здравоохранения, беременности и кормления грудью. И вот что мы обнаружили: и во время беременности, и во время кормления грудью женщины на острове Ясава (Фиджи) придерживаются целого ряда пищевых табу, которые избирательно исключают из рациона самые ядовитые виды морских рыб. Эти крупные морские рыбы, в том числе мурены, барракуды, акулы, скорпены и некоторые крупные виды груперов, составляют важную часть рациона местных сообществ, однако все они, как известно из медицинской литературы, могут вызвать сигуатеру. Сигуатоксин вырабатывается морским микроорганизмом, живущим на мертвых коралловых рифах. Он накапливается вверх по пищевой цепочке и у крупных и долгоживущих особей этих видов достигает опасной концентрации. Острые симптомы отравления, длящегося около недели, — диарея, рвота, головная боль, зуд по всему телу и характерное обратное кожное восприятие тепла и холода. Мои друзья из деревни говорят, что понимают, что отравились, когда купаются. Купаются они всегда в прохладной воде, а при отравлении вода обжигает кожу. Иногда эти симптомы возвращаются через несколько недель или даже месяцев. О воздействии сигуатоксина на плод известно мало, но мы знаем, что у беременных женщин снижается сопротивляемость к ядам, и в медицинской литературе я встречал описания случаев, когда при отравлении сигуатоксином плод сильно страдал. Этот яд, как и другие, по-видимому, накапливается в материнском молоке и опасен для младенцев. У взрослых сигуатера приводит к смерти в небольшом проценте случаев. Скорее всего, вы о сигуатере никогда не слышали, однако это самая распространенная разновидность отравления рыбой, заболевание, часто встречающееся в любой популяции, где принято есть тропические виды коралловых рыб[130].

Набор табу представляет собой культурную адаптацию, избирательно исключающую самые ядовитые виды рыбы из обычного рациона женщины на тот период, когда матери и их потомство наиболее подвержены отравлению. Чтобы исследовать, откуда взялась эта культурная адаптация, мы изучили, во-первых, как женщины узнают о табу и, во-вторых, какое у них понимание причин и следствий. Обычно женщины узнают об этих табу еще в подростковом возрасте или в юности от матерей, свекровей и бабушек. Однако затем значительная часть женщин дополняет свой первоначальный репертуар, узнавая новые табу от старейшин деревни и от обладающих престижем местных ялева вуку (мудрых женщин), которые известны своими широкими познаниями о деторождении и лекарственных растениях. Таким образом, жительницы Фиджи опираются на критерии возраста, успеха, знаний и престижа, чтобы понять, у кого узнавать о табу. Как уже говорилось в предыдущих главах, одной такой избирательности достаточно, чтобы создать адаптивный репертуар на протяжении поколений, и при этом не нужно, чтобы кто-нибудь что-нибудь понимал.

Кроме того, мы искали общую ментальную модель, объясняющую, почему нельзя есть эти виды морских рыб во время беременности и кормления грудью, — причинно-следственную модель или набор логически обоснованных принципов. На вопрос, чего и когда нельзя есть, женщины давали вполне последовательные ответы, а вот на вопрос почему отвечали что угодно. Многие просто говорили, что не знают, и явно считали, что это странный вопрос. Некоторые объясняли, что это “такой обычай”. Некоторые все же предполагали, что употребление в пищу некоторых видов рыб, наверное, вредит будущему ребенку, но варианты того, что именно может произойти с ребенком, были самые разные, хотя заметная доля опрошенных женщин говорили, что дети родятся с грубой кожей, если есть акулу, и с вонючими суставами, если есть мурену.

В отличие от основной части наших вопросов на эту тему, ответы отдавали рационализацией задним числом: “Если меня спрашивают, какова причина табу, значит, причина должна быть, так что сейчас надо ее придумать”. Это невероятно распространенное явление в этнографической полевой практике, и я сам с ним сталкивался и в Перуанской Амазонии в племени мачигенга, и на юге Чили в племени мапуче[131]. Естественно, такой ответ вполне можно получить и от образованных жителей Запада, но есть бросающаяся в глаза разница: образованных жителей Запада с детства приучают думать, что у всех поступков должны быть внятные объяснения, которые можно выразить словами, поэтому мы больше склонны держать “веские” причины наготове и чувствуем себя обязанными выдавать их по первому требованию. “Такой у нас обычай” не считается веской причиной. Ощущение необходимости обосновывать действия правдоподобными, понятными и эксплицитными причинами — не более чем социальная норма, распространенная в западных популяциях, но она создает иллюзию (у жителей Запада), что люди в целом действуют исходя из эксплицитных причинно-следственных моделей и по ясным причинам[132]. Это не так.

Наконец, полученные на Ясаве данные показывают, что эти табу, будучи причинно-непрозрачными, на самом деле разумны и полезны. Мы сравнили шансы женщины отравиться рыбой во время беременности или кормления грудью со статистикой за ее остальную взрослую жизнь. По нашим результатам, вероятность отравиться рыбой во время беременности и кормления грудью снижается на треть. Таким образом, табу — культурные предписания, снижающие частоту отравления рыбой.

Однажды утром, когда я жил в сельской местности на юге Чили и работал с аборигенами мапуче — это было в 1998 году, — я пришел в дом к моему другу Фонзо и застал его за приготовлением так называемого моте — традиционного блюда мапуче из кукурузы. Он показал мне, как зачерпнуть из дровяной печки свежей золы и добавить в замоченные кукурузные зерна, а потом уже подогревать. Мне это показалось любопытным, и я спросил Фонзо, зачем он кладет в кукурузу древесную золу. “Такой у нас обычай”, — был ответ. И это очень мудрый обычай.

В Северной и Южной Америке до начала XVI века кукуруза была основной культурой для многих земледельческих сообществ. Но если питаться в основном кукурузой, это приводит к недостатку некоторых питательных веществ. Кукурузная диета лишает человека ниацина (витамина В3). А недостаток ниацина вызывает болезнь пеллагру — страшный недуг, для которого характерны диарея, язвы на коже, выпадение волос, воспаление языка, бессонница, деменция; пеллагра может привести к смерти. В кукурузе содержится ниацин, но он химически связан и при обычном приготовлении кукурузы не выделяется. Чтобы освободить ниацин, народы Нового Света в ходе культурной эволюции разработали приемы приготовления кукурузы с добавлением щелочи (основания) в кукурузу перед варкой. В некоторых местах источником щелочи служат обожженные ракушки (гашеная известь, гидроксид кальция) или зола определенных сортов древесины. В других местах есть природные залежи щелока (едкое кали, гидроксид калия). Если правильно добавить щелочь при приготовлении кукурузы, она химически высвобождает ниацин, что надежно предотвращает пеллагру и позволяет земледельческим популяциям, питающимся кукурузой, расти и распространяться[133].

Может быть, обезьяне с большим мозгом вроде нас не так уж и сложно сообразить, что нужно добавлять в пищу при приготовлении разных непищевых субстанций вроде древесной золы или обожженных ракушек?

История опять же предоставила нам естественный эксперимент: в XVI веке кукурузу завезли из Старого Света в Европу. К 1735 году некоторые популяции в Италии и Испании уже зависели от кукурузной муки как от основного продукта, и появилась пеллагра. Считалось, что эта болезнь то ли разновидность проказы, то ли ее каким-то образом вызывает испорченная кукуруза. Вместе с новой зерновой культурой пеллагра распространилась через Европу в Румынию и Россию, но была уделом в основном бедных популяций, которые зимой не питались ничем другим, что сделало пеллагру “весенней болезнью”. Чтобы решить эту проблему, проводились эксперименты и принимались законы, запрещающие продажу испорченной или плесневелой кукурузы. Это не помогло побороть пеллагру, поскольку дело не в порче зерна: у европейцев сложилась неверная причинно-следственная модель[134].

В дальнейшем — в конце XIX и начале XX века — пеллагра появилась и на юге США и носила эпидемический характер вплоть до сороковых годов. Погибли миллионы, поскольку бедняки и бедные учреждения, в том числе тюрьмы, санатории и приюты, придерживались рациона, состоявшего в основном из кукурузной крупы и патоки. Министерство здравоохранения било тревогу, однако ни особые комиссии, ни медицинские конференции, ни благотворительные пожертвования не помогали найти лекарство, и болезнь свирепствовала тридцать лет.

И все же нашелся доктор по имени Джозеф Гольдбергер, который обследовал приюты, проводил контролируемые эксперименты над заключенными в тюрьмах и к 1915 году начал строить верную причинно-следственную модель. Но в то время врачебное сообщество было убеждено, что пеллагра — инфекционная болезнь, поэтому старания Гольдбергера ни к чему не привели, а его идеи считались “нелепицей”. Гольдбергер даже вводил своей жене и друзьям кровь больных пеллагрой, чтобы доказать неинфекционную природу этого заболевания. Его опыты не принимали в расчет, поскольку сочли, будто родные и сотрудники Гольдбергера просто “конституционно невосприимчивы” к пеллагре[135].

Так что люди, в данном случае европейцы и американцы, не просто не смогли построить верную причинно-следственную модель, но еще и активно сопротивлялись, когда Гольдбергер предложил им ее. Они предпочитали крепко держаться за ошибочную причинно-следственную модель, должно быть, потому, что верная не так хорошо воспринималась на интуитивном уровне. Когда рассуждаешь о пище, порча и заражение были и до сих пор остаются чем-то “понятным”, в отличие от химических реакций, которые запускаются при добавлении в кулинарные рецепты непищевых субстанций вроде обожженных ракушек. Культурная эволюция породила довольно-таки контринтуитивное решение проблемы пеллагры.

Обратите внимание: если вы образованный житель Запада, то, вероятно, думаете, что мои многочисленные примеры с ядовитыми растениями и животными — это просто частные случаи, поскольку, возможно, у вас сложилось впечатление, будто лишь немногие растения нуждаются в обезвреживании, а в целом сокровищница природы чиста и безопасна. Для многих жителей Запада “натуральное” — синоним “хорошего”. Это распространенное заблуждение основано на привычке покупать продукты в супермаркете и жить в местности, подвергнутой ландшафтному дизайну. Растения в ходе эволюции приобрели способность вырабатывать яды, чтобы отпугивать животных, грибки и бактерии, которые стремятся их съесть. Список “натуральных” продуктов, нуждающихся в обработке для обезвреживания, тянется бесконечно. Когда-то и картофель был ядовит, и народы Анд ели глину, чтобы нейтрализовать яд. Даже бобовые могут быть токсичными без обработки. В Калифорнии многие охотники-собиратели питались желудями, которые, как и маниока, требуют трудоемкого многодневного промывания. Многие малые сообщества подобным же образом используют в пищу неприхотливые тропические растения саговники. Однако саговники содержат нейротоксин. Если их неправильно обрабатывать, они могут вызвать неврологические расстройства, паралич и смерть. Многочисленные сообщества, в том числе охотники-собиратели, разработали огромный арсенал приемов обезвреживания саговника[136]. Многие животные способны обезвреживать растения гораздо лучше нас. А люди лишились этих генетических адаптаций и теперь зависят от культурного ноу-хау — и не могут без него даже просто поесть.

Помните пример из главы 2, когда шимпанзе и люди играли в орлянку? Теория игр учит нас, что оптимальная рациональная стратегия предполагает рандомизацию — нужно выбирать “правое” (П) и “левое” (Л) с определенной фиксированной вероятностью. Например, оптимальная стратегия игрока может состоять в том, чтобы выбирать П в 80 % случаев. Люди проигрывают шимпанзе, потому что мы плохо понимаем, что такое “случайно”, и, вероятно, потому что мы склонны машинально подражать друг другу. Как я уже отмечал, множество исследований по психологии показывают, что люди (ну хорошо, по крайней мере образованные жители Запада) подвержены ошибке игрока: мы видим в мире закономерности, которых нет, и убеждены, что “должны выиграть”, если у нас была длинная череда проигрышей. На самом деле нам трудно признать, что та или иная последовательность выигрышей и проигрышей случайна: мы ищем и находим в случайной последовательности мнимую закономерность. Одна из известных версий этой ошибки — когнитивное искажение “удачная полоса”, особенно в баскетболе, когда болельщикам кажется, будто игрок вдруг стал играть лучше, чем следует из его средних показателей за долгое время (это иллюзия). Для нас это проблема, поскольку в реальной жизни оптимальные стратегии иногда требуют рандомизации. Мы просто плохо умеем отключать ментальные распознаватели закономерностей[137].

Во время охоты на карибу охотникам племени наскапи, живущего на полуострове Лабрадор в Канаде, нужно было решить, куда двигаться. Здравый смысл мог бы подтолкнуть их к тому, чтобы отправиться туда, где их раньше ждал успех или где их друзья и родные недавно видели карибу. Однако эта ситуация подобна орлянке из главы 2. Карибу — несовпадальщики, а охотники — совпадальщики. То есть охотники хотят совпасть с местонахождением карибу, а карибу хотят не совпасть с охотниками, чтобы их не застрелили и не съели. Если охотник склонен возвращаться на прежние места, где видел карибу (или другие видели), то карибу выиграет (получит больше шансов на выживание), если будет избегать этих мест, то есть мест, где раньше видел людей. Так что лучшая стратегия охоты требует рандомизации. Способна ли культурная эволюция возместить недостаток когнитивных способностей?

По традиции охотники наскапи решали, куда отправиться на охоту, при помощи гадания, и верили, что лопатка карибу укажет путь к успеху[138]. В начале ритуала лопатку нагревали на горячих угольях, чтобы на ней образовалась сеточка из трещин и подпалин. Этот узор затем читали как своего рода карту, сориентировав лопатку в пространстве заранее оговоренным образом. С точки зрения мест для охоты рисунок трещин был (вероятно) в достаточной мере случайным, поскольку результат зависел от бесчисленного множества особенностей костной ткани, огня, окружающей температуры и процесса нагревания. То есть эти ритуалы гадания обеспечивали охотников грубым генератором случайных показателей, который помогал избавиться от предвзятости при принятии решений. Студенты, игравшие в орлянку, могли бы воспользоваться инструментом рандомизации вроде гадания, хотя шимпанзе, похоже, прекрасно обходятся и без него[139].

Это вовсе не экзотическая практика, принятая лишь в одном сообществе: известны и другие практики гадания, подтверждающие мой тезис. В Индонезии племя канту, живущее на Калимантане, применяет гадание на птицах, чтобы выбрать место для своих земельных наделов. Антрополог Майкл Дав утверждает, что существует два фактора, способных заставить земледельцев выбрать себе слишком рискованные участки. Во-первых, экологические модели канту основаны на ошибке игрока и заставляют их думать, будто, если в том или ином месте произошло сильное наводнение, в ближайшем будущем наводнения в том же месте можно не бояться (что неправда)[140]. Во-вторых, как и при распределении инвестиций у студентов МБА из главы 4, канту обращают внимание на чужие успехи и подражают решениям преуспевающих хозяйств, то есть если кто-то из соседей в прошлом году получил с того или иного участка хороший урожай, на следующий год многие захотят взять участки по соседству.

Чтобы снизить риск подобных когнитивных искажений и предвзятых решений, канту опираются на систему гаданий на птицах, которая делает их выбор участков под огороды в достаточной мере случайным и тем самым помогает избежать катастрофических неурожаев. Результаты гадания зависят не только от того, чтобы увидеть птицу определенного вида в определенном месте, но и от того, как именно птица кричит (один тип крика считается благоприятным, другой — неблагоприятным)[141].

Закономерности гадания на птицах поддерживают гипотезу, что это культурная адаптация. Система, по всей видимости, эволюционировала и распространилась по региону начиная с XVII века, когда здесь стали выращивать рис. Это имеет смысл, поскольку рандомизированный выбор участка самым благоприятным образом влияет именно на рисоводство. Вероятно, с введением культивации риса некоторые земледельцы начали гадать по птицам, чтобы выбрать хороший надел. В среднем на протяжении жизни такие земледельцы получали более высокие урожаи, то есть добивались больших успехов, нежели земледельцы, поддававшиеся ошибке игрока или копировавшие поведение других. Так или иначе, за четыреста лет система гадания на птицах распространилась среди всех земледельческих популяций этой части Борнео. Однако, что показательно, она отсутствует или слабо развита среди местных групп охотников-собирателей и среди тех, кто занялся рисоводством лишь недавно, а также среди популяций Северного Борнео, где используется ирригация. Таким образом, гадание на птицах систематически распространялось в тех регионах, где оно наиболее адаптивно.

Вот что главное в этом примере: мало того что люди часто не понимают, что на самом деле дают их культурные практики, — иногда им даже важно не понимать, что они дают и как работают. Если бы люди поняли, что гадание на птицах или на лопатке карибу не предсказывает будущее, от этой практики, скорее всего, отказались бы либо люди все чаще пренебрегали бы результатами гадания, предпочитая слушать собственный внутренний голос.

Создание сложных технологий также причинно-непрозрачно. Рассмотрим всего один элемент пакета стрельбы из лука, обнаруживаемого среди охотников-собирателей, — стрелу. Возьмем для этого сообщество, которое, как мы знаем, обладает одним из наименее сложных наборов инструментов, — охотников-собирателей с Огненной Земли, которые стали известны историкам после встречи с Фернаном Магелланом, а впоследствии — с Чарльзом Дарвином. Процесс изготовления стрелы у огнеземельцев состоит из четырнадцати этапов и требует применения семи разных орудий для работы с шестью разными материалами. Вот лишь некоторые из этих этапов:

Чтобы культурные адаптации вроде приготовления маниоки, кукурузы и нарду работали, нужно не просто прилежно скопировать все этапы, но иногда еще и постараться не делать излишнего упора на причинное понимание, которое можно выстроить с лету, самостоятельно. Как показано выше, исключение на первый взгляд ненужных этапов из культурного репертуара может привести к неврологическим расстройствам, параличу, пеллагре, неудачной охоте, осложнениям беременности и даже к смерти. У вида с кумулятивной культурной эволюцией — и только у такого вида — вера в культурное наследие часто способствует выживанию и размножению.

С вышеописанными полевыми наблюдениями полностью согласуются и результаты экспериментов с детьми и взрослыми по изучению точности культурного обучения, позволяющие нам рассмотреть процесс культурной передачи в микроскоп. Недавно психологи изучили, когда и почему человек готов копировать нерелевантные на первый взгляд действия модели, чтобы получить награду. В ходе типичного такого эксперимента участник видит, как модель проделывает многоэтапную процедуру, в ходе которой применяет простые орудия, чтобы толкать, тянуть, поднимать, тыкать и стучать по “искусственному плоду” (как правило, это большая коробка с отверстиями и створками). Процедура обычно увенчивается получением желательного результата — игрушки или лакомства. Некоторые ее этапы на первый взгляд не нужны, чтобы достичь цели и получить награду. Иногда испытуемые копируют даже те этапы, которые не имеют очевидной материально-физической связи с результатом. Психологи, печально знаменитые неудачными названиями поведенческих закономерностей, дали этому не особенно поразительному явлению название избыточное подражание.

Рассмотрим конкретный эксперимент, проверенный и повторенный на детях, взрослых и шимпанзе. В ходе эксперимента участники сначала наблюдают, как модель при помощи тонкой палки производит последовательность действий, чтобы добыть награду из “искусственного плода”. Плод представляет собой большую непрозрачную коробку с двумя входами. Первый вход закрыт засовами, которые можно либо (а) столкнуть, либо (б) вытащить при помощи палки, чтобы получить доступ в трубу. Однако эта труба кончается тупиком, это просто обманка, не нужная для того, чтобы получить награду. Второй вход закрыт створкой, которую можно либо (а) сдвинуть, либо (б) поднять. На конце палки прикреплена липучка, и, открыв створку, можно пошарить ею в трубе и получить награду — стикер для детей или лакомство для шимпанзе[143].

Многократно подтвержденные результаты подобных экспериментов показывают, что и дети, и взрослые склонны копировать все, что делает модель, чтобы получить награду. Причем люди копируют ненужные действия, даже когда они остаются одни, считают, что эксперимент закончен, и получили конкретные указания не копировать ненужных этапов[144]. При этом, как нам и следует ожидать после знакомства с главой 4, люди более склонны копировать ненужные действия, если модель старше и обладает бóльшим престижем. Кроме того, к этому склонны отнюдь не только маленькие дети: если задача достаточно непрозрачна, масштаб “избыточного подражания” с возрастом увеличивается[145]. И это касается не только образованных жителей Запада. Исследования в пустыне Калахари на юге Африки, где до последних десятилетий местные племена вели жизнь охотников-собирателей, показывают, что они по меньшей мере так же склонны к высокоточной культурной передаче, как и западные студенты-старшекурсники[146].

Как вы, наверное, и сами предполагаете, шимпанзе снова проявили себя лучше своих большеголовых родичей. В этом исследовании психологи-компаративисты Викки Хорнер и Энди Уайтен пользовались тем же непрозрачным “искусственным плодом”, но еще применяли прозрачный вариант, в котором было сразу видно, что верхний вход не связан с отделением, где лежит вознаграждение. Когда причинно-следственные связи стали очевиднее, то есть при использовании прозрачной коробки, шимпанзе сразу понимали, что можно пропустить нецелесообразные действия, а шотландские дети трех-четырех лет продолжали подражать ненужным действиям и вели себя точно так же, как с непрозрачным плодом. Шимпанзе кое-чему учились, наблюдая, как модель работает с плодом, и это помогало им оценить, как надо взаимодействовать с аппаратом. Они усваивали, как движутся разные детали плода. Но как только у них появлялось зримое доказательство, что эти действия ни к чему не приведут, они от них отказывались[147]. Хотя некоторая культура у шимпанзе, безусловно, наличествует, назвать их культурным видом нельзя[148].

Однако избыточное подражание этим отнюдь не ограничивается. Как мы видели в главе 2, люди в некоторой степени склонны к машинальному подражанию, и отчасти поэтому шимпанзе способны нащупать оптимальное решение в игре в орлянку, а мы, люди, — нет. Кроме того, как мы узнаем из главы 8, люди в ходе эволюции научились пользоваться подражанием, чтобы строить социальные отношения и разбираться в иерархических различиях. То есть мы подражаем другим, говоря: “А ты классный, я хочу с тобой водиться”. Наконец, начиная с главы 9 мы разберем, как культурная эволюция порождает социальные нормы, при нарушении которых рискуешь утратить репутацию или подвергнуться еще какому-нибудь наказанию. Поэтому иногда люди прибегают к “избыточному” подражанию, чтобы не испортить себе репутацию отклонением от нормы. Культурно-генетическая коэволюция создает множество причин, по которым наш вид склонен копировать все шаги без исключения или педантично следовать местным протоколам[149].

Однако склонность полагаться на культурную передачу уходит значительно глубже. Мы перенимаем не только практики и верования, которые противоречат нашей интуиции, но и вкусы, предпочтения и мотивы. Иногда они тоже идут вразрез с нашими инстинктами и врожденными наклонностями. Подобное подражание не означает, что у нас нет интуиции, инстинктов или врожденных наклонностей: просто естественный отбор снабдил нас системой культурного обучения, в которую встроена способность в некоторых обстоятельствах их подавлять или обходить.

Почему мы кладем в пищу пряности? Размышляя над ответом на этот вопрос, помните, что (1) другие животные не приправляют пищу, (2) большинство специй не обладают никакими или почти никакими питательными свойствами и (3) действующие вещества во многих специях — это, в сущности, отпугивающие химикаты, которые растения научились вырабатывать в ходе эволюции, чтобы уберечься от насекомых, грибков, бактерий, млекопитающих и прочих незваных пожирателей.

Существует несколько линий доказательств, указывающих на то, что пряности, вероятно, представляют собой класс культурных адаптаций к проблеме пищевых патогенов. Многие пряности обладают антимикробным действием и убивают патогенные микроорганизмы в пище. Самые распространенные пряности на планете — это лук, перец, чеснок, кинза, перец чили (острый перец) и лавровый лист. Основная мысль в том, что использование многих пряностей представляет собой культурную адаптацию, помогающую справиться с патогенами в пище, особенно в мясе. Эта задача имела особое значение до появления холодильников. Чтобы проверить эту гипотезу, Дженнифер Биллинг и Пол Шерман собрали 4578 рецептов из традиционных поваренных книг разных популяций из разных уголков планеты. Они обнаружили три отчетливых закономерности[150].

1. Пряности и правда обладают антимикробным действием. Самые распространенные в мире пряности — те, которые особенно хорошо убивают бактерии. Некоторые специи обладают также противогрибковым действием. Если сочетать пряности, возникает синергетический эффект, что, вероятно, объясняет, почему такую важную роль играют смеси вроде порошка чили (смесь красного перца, лука, паприки, чеснока, кумина и орегано). Ингредиенты вроде лимона и лайма, сами по себе не обладающие особыми антимикробными свойствами, по-видимому, служат катализаторами для антимикробного действия других пряностей.

2. Чем жарче климат, тем больше используют пряностей, особенно тех, которые лучше убивают бактерии. Например, в Индии и в Индонезии в большинство рецептов входит много антимикробных пряностей, в том числе лук, чеснок, острый перец и кориандр. А в Норвегии, напротив, в рецепты входит разве что немного черного перца и иногда — чуть-чуть петрушки и лимона, и на этом все.

3. Рецепты рекомендуют применять пряности так, чтобы повысить их эффективность. Пряности, антимикробные свойства которых не страдают от термической обработки, например лук и чеснок, добавляют в процессе приготовления. Другие пряности, скажем, кинзу, которая при нагревании теряет антибиотические свойства, добавляют в блюдо свежими[151].

Таким образом, рецепты и вкусовые предпочтения, по всей вероятности, — это культурные адаптации к особенностям среды обитания, действующие очень тонко и неочевидно, так что большинство любителей острого об этом и не подозревают. Биллинг и Шерман предположили, что эти предпочтения возникли в ходе культурной эволюции, поскольку менее преуспевающие соплеменники подражали более здоровым, плодовитым и процветающим семьям. Это вполне правдоподобно, если учесть, что мы знаем о психологии культурного обучения, развившейся у нашего вида в ходе эволюции, в том числе о культурном обучении всему, что касается пищи и растений.

Случай перца чили, пожалуй, самый наглядный. До появления европейцев перец чили был главной пряностью в кухне Нового Света, и сейчас его регулярно потребляет примерно четверть взрослого населения планеты. Перец чили в ходе эволюции приобрел химическую защиту на основе капсаицина, вещества, которое отпугивает млекопитающих, в том числе грызунов, но очень нравится птицам. У млекопитающих капсаицин непосредственно активирует канал боли (TrpV1), который вызывает ощущение жжения в ответ на различные специфические стимулы — кислоту, высокую температуру и аллилизотиоцианат (содержащийся в горчице и васаби). Это химическое оружие помогает перцу чили выживать и размножаться, поскольку птицы распространяют его семена лучше прочих вариантов (например, млекопитающих). Именно поэтому перец чили от природы кажется отвратительным и приматам, и маленьким детям, и многим взрослым людям. Капсаицин обладает настолько универсально отталкивающим вкусом, что кормящим матерям советуют избегать перченой пищи, чтобы дети не отказались от материнского молока, а в некоторых сообществах перец наносят на соски, если хотят отлучить младенца от груди. Однако взрослые, живущие в жарком климате, регулярно включают перец в рецепты. И те, кто вырос в окружении, где любили острую пищу, не просто едят перец — он им даже нравится. Как же мы дожили до того, чтобы полюбить жжение и потливость, которые возникают, когда активируется канал боли TrpV1?[152]

Исследования психолога Пола Розина показывают, что люди приобретают способность наслаждаться ощущениями при поедании перца, поскольку учатся интерпретировать болевые сигналы, вызванные капсаицином, как приятные или бодрящие. По результатам исследований, проведенных на нагорьях Мексики, дети перенимают эти предпочтения постепенно, и их не торопят и не уговаривают[153]. Они сами хотят научиться любить перец, чтобы стать похожими на тех, кем восхищаются. Это соответствует тому, что мы уже видели: дети с готовностью перенимают пищевые предпочтения у старших. В главе 14 я подробнее расскажу, как культурное обучение меняет физиологическую реакцию нашего организма на боль, а конкретнее, на удары электрическим током. Так или иначе, вывод гласит, что культура при необходимости способна пересилить наше природное, свойственное всем млекопитающим отвращение и мы об этом даже не догадаемся.

В результате давнего па-де-де кумулятивной культурной эволюции и генов наш мозг генетически приспособился к миру, где информация, необходимая для выживания, имплицитно вплеталась в обширный корпус знаний, который мы наследовали через культуру от предыдущих поколений. Эта информация приходит к нам зашифрованной в привычных кулинарных практиках (маниока), табу, гадальных ритуалах, местных пищевых предпочтениях (перец), ментальных моделях и правилах изготовления орудий (древки для стрел). Нередко эти практики и верования (имплицитно) ГОРАЗДО умнее нас, поскольку ни одиночке, ни группе не под силу выработать их на протяжении жизни одного человека. Как вы убедитесь, прочитав дальнейшие главы, это относится и к некоторым институтам, религиозным верованиям, ритуалам и медицинским практикам. По этим эволюционным причинам обучающиеся сначала решают, будут ли они “включать” свои механизмы создания причинно-следственных моделей, и если будут, им нужно тщательно оценить, сколько ментальных усилий в них вкладывать. И если культурная передача снабжает их готовыми ментальными моделями, объясняющими, как все устроено, обучающиеся с готовностью принимают эти модели и придерживаются их.

Разумеется, люди вполне способны разбивать сложные процедуры и протоколы на составные части, чтобы понять причинно-следственные связи между ними и создать улучшенные версии, и иногда так и делают. Кроме того, они изменяют практики в результате экспериментов, ошибок при обучении и случайных действий. Тем не менее мы как культурный вид наделены инстинктивным стремлением как можно точнее копировать сложные процедуры, практики, верования и мотивы и включать в них даже те шаги, которые могут показаться ненужными с точки зрения причин и следствий, поскольку культурная эволюция доказала, что умеет выстраивать сложные неочевидные культурные пакеты и они гораздо лучше всего, что мы способны создать сами за целую жизнь. Нередко люди даже не знают, что на самом деле дают их практики — и дают ли они хоть что-нибудь. Любители острого в жарком климате не знают, что рецепты с добавлением чеснока и чили защищают их семьи от патогенных микроорганизмов в мясе. Они просто унаследовали вкусы и рецепты через культуру и имплицитно верили в мудрость, накопленную поколениями предков.

Конечно, мы, люди, и в самом деле строим причинно-следственные модели мироздания. Однако мы часто упускаем из виду, что на создание таких моделей нас издревле вдохновляло существование сложных продуктов культурной эволюции. Когда люди догадываются, что и почему они делают, это нередко происходит задним числом: “Почему мы всегда так делаем? Должна быть причина… Наверное, это потому, что…” Однако если кто-то сумел верно догадаться, почему он или его группа делают что-то так, а не иначе, это не означает, что они изначально стали так себя вести именно по этой причине. Например, огромное количество научных объяснений причин и следствий было разработано в попытках понять уже существующие технологии, скажем, паровой двигатель, воздушный шар или аэроплан. Новые устройства и технологии часто предшествуют появлению какого бы то ни было причинно-следственного понимания, однако своим существованием подобные культурные продукты открывают окно в мир, способствующий улучшению понимания причин и следствий. То есть до самого последнего времени в истории человечества кумулятивная культурная эволюция способствовала улучшению причинно-следственного понимания в значительно большей степени, нежели наоборот — причинно-следственное понимание подхлестывало культурную эволюцию[154].

Это историческое наблюдение подтверждается данными экспериментов с участием маленьких детей. Исследования специалистов по психологии развития — Эндрю Мельцоффа, Элисон Гопник и Анны Вайсмайер — показывают, что лучше всего запускает механизмы поисков причинно-следственных связей в нашем мозге наблюдение за людьми, которые пользуются артефактами и пытаются что-то сделать. Например, дети с года до трех точнее делают выводы о причинно-следственной связи между средствами и результатом, когда наблюдают, как кто-то пользуется артефактом, чем при наблюдении за тем же самым процессом — скажем, физическим движением или какими-то корреляциями в окружающем мире, — если он происходит “естественным путем”. То есть дети включают механизмы поиска причинно-следственных связей в присутствии людей, оперирующих культурными артефактами, и причинно-следственные модели, которые они строят, помогают обучающимся лучше оперировать артефактом или участвовать в какой-то практике, причем делать это так, как предписывает культура[155]. Подробнее об этом чуть дальше.

Знаменитые эволюционные психологи от Стивена Пинкера до Дэвида Басса любят утверждать, что естественный отбор — единственный процесс, способный создавать сложные адаптации, устроенные достаточно хорошо, чтобы их функционирование отвечало условиям окружающей среды или потребностям живого организма[156]. Они находятся под сильным впечатлением от того, что продукты естественного отбора — глаза, крылья, сердца, паутина, птичьи гнезда и снежные берлоги белых медведей — по всей видимости, отлично подходят для решения соответствующих проблем. Не считая некоторых красноречивых несовершенств, эти адаптации на первый взгляд очень хорошо продуманы, в них прямо-таки просматривается инженерная мысль. Глаза словно нарочно созданы, чтобы смотреть, а крылья — чтобы летать, однако над ними не трудились ни инженеры, ни изобретатели, и ни у кого не было ни намерения их создавать, ни ментальной модели, объясняющей их работу. В целом я согласен с такой точкой зрения и, безусловно, разделяю восхищение потрясающей мощью естественного отбора. Возражения у меня вызывает лишь слово “единственный”. По меньшей мере со времен зарождения кумулятивной культурной эволюции естественный отбор утратил свой статус единственного “слепого” процесса, способного создавать сложные адаптации, хорошо подходящие к местным условиям. Цель этой главы — показать, что культурная эволюция вполне способна порождать такие сложные адаптивные продукты, которые никто не создавал целенаправленно и для которых ни у кого не было причинно-следственной ментальной модели, пока они не появились. Это достигается через процессы избирательного внимания и обучения, о которых мы говорили в главах 4 и 5.

Чтобы в этом убедиться, сравним две разновидности жилищ — два артефакта: одну разновидность создал естественный отбор, другую — кумулятивная культурная эволюция. В Африке обитают птицы масковые ткачи, самцы которых строят прочные гнезда почковидной формы, чьи трубообразные входы направлены вниз и прекрасно защищают кладку из двух-трех яиц от более крупных хищников. Каждый вид ткачей применяет при строительстве гнезда стереотипный набор приемов и следует одному и тому же пошаговому протоколу. Сначала птицы плетут крепление будущего гнезда, а затем строят кольцо, крышу, камеру для кладки, “прихожую” и вход (см. илл. 7.2).

Илл. 7.2. Продукты двух разных процессов отбора в ходе генетической (вверху) и культурной (внизу) эволюции. Вверху: обитающие в Африке самцы масковых ткачей строят прочные гнезда почковидной формы, чьи трубообразные входы направлены вниз и прекрасно защищают кладку из двух-трех яиц от крупных хищников. Внизу: обитающие в Арктике охотники-инуиты строят традиционные снежные дома при помощи особых костяных ножей для нарезания снежных блоков. Обогреваются эти дома стеатитовыми лампами, горючим для которых часто служит вытопленный тюлений жир

Разные части гнезда плетутся при помощи одного из трех узлов (полуштыка, простого и скользящего) и трех разных видов плетения. Чтобы построить гнездо, ткачи должны найти и собрать особенно прочные стебли высокой травы или волокна пальмовых листьев. Форма помещения в сочетании с входом-туннелем, направленным вниз, приводит к тому, что хищнику очень непросто добраться до кладки. Благодаря толщине и слоистой структуре плетеного пола яйца уцелеют даже при падении, если гнездо сбросят с ветки. Все эти приемы и технологии не перенимаются у других птиц. Ткачи либо обладают врожденными знаниями, либо от природы снабжены способностью придумать их самостоятельно, по ходу дела. Естественный отбор породил много подобных сложных артефактов, причем не менее прекрасные сооружения создают и беспозвоночные — термиты, осы и пауки, не обладающие никакой ментальной моделью результата своих трудов[157].

Сложной адаптацией для жизни в различных регионах Арктики следует считать и инуитские снежные иглу (см. илл. 7.2). С архитектурной точки зрения иглу уникальны, поскольку строятся из снежных блоков, которые нарезают из сугробов, образовавшихся за время одного снегопада, а затем складывают из них аэродинамический купол, способный устоять под сильными арктическими ветрами. Если иглу выстроено как следует, а блоки хорошо пригнаны друг к другу, купол получается настолько прочным, что не проваливается даже под весом стоящего на нем человека. Теплоизоляция иглу такова, что небольшие стеатитовые лампы, заправленные вытопленным жиром морских млекопитающих, обеспечивают в нем температуру около 10 °C. От внутреннего тепла снег слегка подтаивает, отчего стены и потолок смерзаются еще прочнее. При правильной ориентации длинного входа-туннеля он не только защищает от ветра, но и благодаря перепаду давления не дает теплу рассеиваться. Окна затянуты прозрачными пленками из тюленьих кишок или сделаны из ледяных пластинок, пропускающих свет, а вентиляцию обеспечивают небольшие отверстия[158].

Инуитские иглу, как и гнезда масковых ткачей, выглядят сознательно спроектированными и, очевидно, функционально прекрасно подходят для жизни в Арктике. Более того, они выглядят так, словно над ними работала целая команда инженеров, обладающих познаниями в аэро- и термодинамике, сопромате и строительной механике. Неудивительно, что люди Франклина не смогли придумать, как строить снежные дома, даже перед лицом самой реальной опасности замерзнуть насмерть в своих палатках. Такое невозможно изобрести ни в одиночку, ни даже группой из сотни человек, обладающих очень сильной мотивацией, как было в том случае. Это продукт кумулятивной культурной эволюции, обладающий особенностями, которые многие строители-инуиты (или большинство из них) усваивают в виде “вот так это делается” без особой причинно-следственной модели. Конечно, не приходится сомневаться, что параллельно с процедурами, правилами и протоколами культурно передаются и какие-то фрагменты причинно-следственных моделей, поскольку частичные или мини-модели помогают строителям следить за качеством работы и приспосабливаться к необычным или изменившимся обстоятельствам. Однако большинство этих причинно-следственных мини-моделей передаются культурно в составе общего пакета, а не создаются по ходу дела отдельными участниками процесса.

Признание способности культурной эволюции создавать столь сложные адаптации имеет далеко идущие последствия для изучения людей. Оно означает, что когда мы замечаем нечто, функционально приспособленное для решения адаптивной задачи за рамками осознанности — будь то иглу или какая-то сложная когнитивная способность вроде умения вычитать 16 из 17, — нельзя заранее быть уверенными, что этот сложный механизм либо порожден естественным отбором, влияющим на гены, либо создан целенаправленно. Он может оказаться продуктом кумулятивной культурной эволюции.

Таким образом, культурная эволюция умнее нас, и наш вид эволюционировал генетически в мире, полном всяких культурных вещей (от сложных технологий вроде иглу до изощренных протоколов вроде применения золы, чтобы химически высвободить важные питательные вещества из кукурузы), в которые людям нужно было просто верить. Относительно рано в истории нашего вида попытки выжить своим умом, не перенимая культурного ноу-хау от предыдущих поколений, стали приводить к тому, что ты проигрывал конкурентам, больше способным к культурному обучению и прилагавшим усилия, чтобы сосредоточиться на отдельных учителях и отдельных “дисциплинах”. Но даже если ты понимаешь, у кого и чему надо учиться, это не значит, что у обладателей самого ценного культурного ноу-хау будет мотивация терпеть твое общество и разрешать тебе черпать из источника их накопленной веками мудрости. Эта эволюционная задача и подарила нам феномен престижа.

Писатель Джон Кракауэр в своей книге “В разреженном воздухе” описывает, каким уважением пользовался знаменитый альпинист Роб Холл в базовом лагере на Эвересте. Базовый лагерь создает интересную ситуацию, в которой самые разные люди оказываются вырваны из современного мира и заброшены на высоту 5300 метров над уровнем моря, где им нужно понять, как добиться от себя самоорганизации достаточно хорошей, чтобы решить трудную задачу, которую они перед собой поставили. В то время Холла считали, пожалуй, лучшим альпинистом в мире, поскольку он поставил рекорд по количеству восхождений на Эверест среди нешерпов. Вот как Кракауэр описывает обстановку в лагере[159]:

Роб Холл имел такое влияние на жизнь в базовом лагере, поскольку обладал престижем. Даже с конкурентами и по альпинизму, и по бизнесу он был первым среди равных. И сохранял это положение не потому, что занимал какую-то официальную должность, а потому, что окружающие относились к нему с уважением и восхищением. Люди искали его общества и прислушивались к его мнению во многих областях, в том числе тех, которые не имеют прямого отношения к альпинизму, например решение трудовых споров с шерпами. Холл был очень отзывчив, что лишь укрепляло его авторитет. Вскоре после сцены, описанной Кракауэром, Холл замерз насмерть на склоне Эвереста, когда отстал от своей группы в попытке спасти обессилевшего товарища.

Подобные явления характерны не только для западного общества конца XX века — они встречаются по всему миру. Возьмем хотя бы изолированных обитателей Андаманских островов, популяцию эгалитарных охотников-собирателей, которую изучал известный британский социальный антрополог А. Р. Рэдклифф-Браун в 1906–1908 годах. Вот что он писал:

Рэдклифф-Браун описывал престиж, который проявляется схожим образом во все времена и по всему земному шару. Великие альпинисты и выдающиеся охотники, а также те, кто достиг особого мастерства в областях, которые особенно ценятся в той или иной местности, становятся популярными, к их мнению прислушиваются, и в итоге они обретают влияние в самых разных сферах. Такие уважаемые члены сообществ редко бывают вздорными и непоследовательными и, напротив, обычно славятся великодушием и отзывчивостью. Это явление наблюдается даже в крайне эгалитарных сообществах, в которых нет ни иерархии, ни официальных лидерских позиций. В любом человеческом сообществе престиж всегда связан с мастерством, знаниями и успехами в занятиях или решении задач, важных для представителей этого сообщества. Престиж служит прекрасной основой для лидерства в эгалитарных обществах[162].

Чтобы изучить психологические механизмы, стоящие за подобными паттернами, рассмотрим, как у наших предков сформировалась в ходе эволюции психология престижа[163]. Для этого важно понять, что как только люди обрели способность к культурному обучению, им понадобилось умение находить лучших наставников и учиться у них. Лучшие модели — это те, кто, по-видимому, обладает информацией, у которой больше всего шансов оказаться ценной для обучающихся либо сейчас, либо в дальнейшем. Чтобы как следует выучиться, надо общаться с избранными моделями достаточно долго и в нужное время. Кроме того, обучающимся полезно, если модели готовы делиться с ними неочевидными аспектами своих практик или по крайней мере не стараются нарочно утаить секреты своего успеха. В результате у людей вырабатываются эмоции и мотивации, способствующие поиску особенно умелых, преуспевающих и знающих моделей, после чего обучающиеся готовы выказывать избранным моделям уважение, чтобы те были готовы сотрудничать (то есть стать педагогами) или по крайней мере согласились передавать культурные знания. Уважение можно выказывать разными способами: обучающийся может помогать своему наставнику (скажем, по хозяйству), дарить подарки, оказывать услуги (сидеть с его детьми), а также хорошо отзываться о нем на публике (и таким образом оповещать всех о его престиже). Если не проявлять уважения в той или иной форме к обладателю престижа, у того не будет стимула подпускать к себе обучающихся, не состоящих с ним в родстве, и наделять их привилегированным доступом к своим навыкам, стратегиям и ноу-хау.

Такие механизмы, возникавшие и действовавшие на протяжении всей эволюционной истории человечества, позволили естественному отбору особым образом отточить наши способности к культурному обучению. Когда только начинаешь овладевать каким-то сложным навыком, часто бывает нелегко отличить подлинного мастера от просто крепкого ремесленника или даже посредственности (вспомним хотя бы игру на скрипке). Чтобы решить эту проблему, молодой или неопытный обучающийся смотрит на других, более опытных людей и видит, на кого они обращают внимание, кого слушаются и кому подражают. Затем наш наивный обучающийся пользуется своими наблюдениями, чтобы решить, у кого стоит учиться[164]. Как мы видели в главе 4, такое поведение представляет собой своего рода культурное обучение второго порядка, в ходе которого мы понимаем, у кого учиться, оценивая, кого считают достойной моделью другие люди. Так и рождается престиж. Те, кто получает такого рода внимание и пользуется уважением, те, кому подражают, обладают престижем, даже если на поверку оказывается, что они не такие уж знающие и умелые. Признаки престижа, например визуальное внимание, побуждают обучающихся избирательно учиться у престижных индивидов. Престиж человека повышается, если другие члены его сообщества приходят к убеждению, что он заслуживает уважения и восхищения и его стоит слушать. Это происходит, даже если большинство тех, кто уважает этого человека, не могут самостоятельно оценить его успех, знания или мастерство. Уважение и восхищение — это эмоции, обеспечивающие почет обладателю престижа. Вот почему юные жители Андаманских островов “привязываются” к тем или иным соплеменникам, вот почему они готовы помогать им делать каноэ или охотиться на черепаху.

Чтобы понять престиж как социальный феномен, важно понимать, как часто бывает трудно разобраться, что именно приводит человека к успеху. В современных обществах успех звезды баскетбола может строиться на его (1) упорных тренировках в межсезонье, (2) предпочтениях в выборе спортивной обуви, (3) правильном режиме сна и отдыха, (4) молитвах перед играми, (5) особых витаминных комплексах или (6) любви к морковке. Все это вместе и любой пункт в отдельности может способствовать успеху. Наивный обучающийся не в состоянии определить все причинно-следственные связи между привычками человека и его успехом (см. главу 7). Вследствие этого обучающиеся часто копируют поведение избранной модели обобщенно, во многих сферах. Разумеется, они могут делать особый упор на области, которые по тем или иным причинам представляются более важными для успеха модели. Такое подражание нередко включает личные привычки и стиль модели, а также ее цели и мотивы, поскольку все это может быть связано с успехом. Подобная эвристика в духе “если сомневаешься, копируй” — одна из причин, по которым успех в одной сфере конвертируется во влияние в широком диапазоне областей[165].

О могуществе престижа говорит и то, как часто знаменитостей в современном мире привлекают для рекламы и продвижения тех или иных товаров и услуг. Например, звезда Национальной баскетбольной лиги Леброн Джеймс, попавший в профессиональный спорт прямо со школьной скамьи, получает миллионы за продвижение страховой компании State Farm Insurance. Никто не станет спорить, что мистер Джеймс феноменально талантливый баскетболист, однако неясно, делает ли это его достаточно компетентным, чтобы рекомендовать страховые компании. Подобным же образом, как известно, Майкл Джордан носил нижнее белье марки Hanes, а Тайгер Вудс ездил на “бьюиках”. Бейонсе пьет “Пепси”, по крайней мере в рекламных роликах. Какова связь между музыкальным талантом и сладкими газированными напитками? Наконец, хотя последние открытия в медицине и просветительские кампании оказывают лишь очень скромное влияние на отношение женщин к профилактической медицине, одна-единственная статья Анджелины Джоли в New Work Times, где она рассказала, как решила сделать профилактическую двустороннюю мастэктомию, узнав, что у нее “поломан” ген BRCA1, привлекла в клиники всего мира, от Великобритании до Новой Зеландии, потоки женщин, желаюших сделать генетический скрининг на рак груди[166]. Таким образом, влияние престижа на различные области — неожиданный побочный эффект эволюции, — оказывается, позволяет ворочать миллионами и служит мощным инструментом охраны общественного здоровья, который мы еще не научились использовать в полной мере.

Престиж, развивавшийся в ходе эволюции параллельно с культурным обучением, стал поздним дополнением к нашей психологии статуса. Помимо психологии престижа, мы, люди, обладаем еще и психологией доминантности, которая унаследована от наших предков-приматов и, соответственно, значительно древнее престижа. И у приматов, и у людей индивиды получают доминирующий статус, когда окружающие боятся их и считают, что эти особи способны применить физическое насилие или другие средства принуждения, если им не будут выказывать уважение в форме различных услуг и не предоставят привилегированный доступ к брачным партнерам и ресурсам (в том числе к пище). В таких иерархиях подчиненные показывают, что признают свой низкий ранг, при помощи различных сигналов, таких как позы, зрительно уменьшающие размеры тела (ссутуленные плечи, опущенные глаза). Доминантные особи напоминают подчиненным, кто тут главный, позами, зрительно увеличивающими размеры тела (прямая спина, широко расставленные ноги, расправленные плечи, выкаченная грудь). У некоторых приматов высокий ранг достигается исключительно благодаря бойцовским качествам, которые определяются в основном силой и габаритами, хотя играет роль и родство, и наличие союзников. У шимпанзе союзы тоже нередко играют важную роль: пары и тройки создают коалиции, чтобы отстаивать свои высокие места в иерархии доминирования. Положение в иерархии — это не нестойкий результат непрерывных драк, а часто относительно стабильный социальный порядок, устанавливаемый после периодов напряженного конфликта. Высокое положение в иерархии доминирования и у самцов, и у самок в целом повышает репродуктивный успех, измеряемый в численности выжившего потомства[167].

Таким образом, в результате культурно-генетической коэволюции у людей появились две (как минимум) совершенно разные формы социальной иерархии — доминантность и престиж. Далее я подробно покажу, что каждая из этих форм иерархии связана со своим набором психологических процессов, мотивов, эмоций, жестов и поз. Но прежде хорошо бы выяснить, действительно ли и доминантность, и престиж способствуют репродуктивному успеху в малых сообществах. Репродуктивный успех — это основная валюта, за которую борется естественный отбор. Если обе формы иерархии в таком контексте ассоциируются с повышением репродуктивного успеха, тогда по меньшей мере правдоподобно, что обе они могли развиться и сохраниться в ходе генетической эволюции на протяжении эволюционной истории нашего вида[168].

К сожалению, работ, где изучалась бы связь между престижем и доминантностью, с одной стороны, и мерой репродуктивного успеха — с другой, очень мало, и отчасти это потому, что исследователи-эволюционисты, как правило, предполагают, что у людей есть только одна социальная иерархия. Однако Крис ван Рюден с коллегами недавно изучали престиж и доминантность у племени цимане в Боливийской Амазонии в ходе долгосрочного полевого проекта. Племя цимане живет относительно независимыми малыми семейными группами, которые в наши дни объединяются в деревни по берегам рек. Индейцы цимане занимаются охотой и собирательством, а также устраивают огороды, рассеянные по лесу. По сравнению с большинством сообществ их неформальные иерархии достаточно плоски, а местные лидеры слабы, поэтому проверять теории статуса в такой популяции довольно сложно.

Крис попросил выборку из индейцев цимане составить рейтинг мужчин из двух деревень по целому ряду показателей: бойцовские качества, щедрость, уважение, влиятельность в сообществе, способность добиться своего и количество союзников. В результате каждый мужчина-цимане получал какое-то количество очков на основании совокупной оценки своих земляков. Крис утверждает, что в таком контексте его критерии “бойцовские качества” и “влиятельность в сообществе” — наилучшее приближение к понятиям доминантности и престижа соответственно. Затем он продемонстрировал, что оба эти показателя социального статуса связаны с повышенным числом как внебрачных связей, так и детей от жены, а также с повышенными шансами найти новую жену после развода, даже если статистически скорректировать влияние возраста, размеров родственной группы, экономической продуктивности и нескольких других факторов[169]. Мало того, дети мужчин, обладающих престижем, реже умирают, а сами обладатели престижа женятся раньше сверстников (к доминантным мужчинам ни то ни другое не относится). Результаты Криса показывают, что по крайней мере в этом малом сообществе признанные престиж и доминантность положительно влияют на общий репродуктивный результат (количество детей) и успех на брачном рынке, причем этот эффект не сводится к воздействию других факторов, связанных со статусом, например экономической продуктивности или охотничьего мастерства. Неудивительно, что и доминантные мужчины, и обладатели престижа, как правило, добивались своего на собраниях групп, но лишь обладатели престижа пользовались всеобщим уважением и проявляли щедрость.

В таблице 8.1 сведены некоторые основные составляющие престижа и доминантности, а также приемов, к которым прибегают люди, чтобы получить и сохранить каждый из двух видов статуса[170]. В самом верху таблицы указано, что успешное применение тактик повышения статуса на основании как доминантности, так и престижа обеспечивает человеку больше влияния на поведение его группы, на ее решения, перемещения и внутреннюю динамику. Этот эффект в сочетании с тем, что носители как доминантности, так и престижа пользуются уважением обладателей более низкого статуса, и приводит к тому, что и доминантность, и престиж — это формы социального статуса. В отношениях доминантности подчиненные повинуются доминантному человеку, поскольку боятся его, и во всем соглашаются с ним, чтобы не провоцировать. Напротив, к обладателям престижа люди тянутся, поскольку видят, что те добились успеха и обладают мастерством, поэтому престиж придает способностей к убеждению — настолько, что обучающиеся нередко меняют свои мнения, убеждения и практики ради того, чтобы больше уподобиться обладателю престижа. Кроме того, поскольку обладатели низкого статуса стремятся выказать уважение избранным моделям в обмен на возможность учиться у них, обладатели престижа приобретают влияние, когда обладатели низкого статуса стараются им угодить. Таким образом, обладатели престижа становятся влиятельными и потому, что окружающие меняют собственные мнения и практики, чтобы уподобиться им, и потому, что окружающие стремятся им угодить, даже если не согласны с ними, поскольку это способ выразить уважение[171].

Таблица 8.1. Паттерны доминантности и паттерны престижа

Уже доказано, что престиж влияет на внимание, культурное обучение и способность убеждать (см. главу 4). Чтобы сделать следующий шаг и изучить, как престиж и доминантность влияют на поведение группы, я объединил усилия с моей коллегой Джесс Трейси, социальным психологом и специалистом по эмоциям, и нашей тогда еще младшей коллегой Джои Чен (которая проделала всю черную работу). Мы сформировали маленькие группы из незнакомых между собой людей и попросили их выполнить групповое задание под названием “Потерявшиеся на Луне”. Каждая группа должна была представить себе, что их звездолет только что потерпел крушение на Луне, и расставить по важности набор предметов. В этот набор входили, например, компас, ружье, сигнальная ракетница и спички. Участников нашего эксперимента предупредили, что им заплатят в соответствии с тем, насколько рейтинг, составленный их командой, окажется похож на рейтинг, составленный инженерами НАСА. Сначала каждый сам составлял свой личный рейтинг, а затем группы собирались и составляли групповой рейтинг. После этого каждый участник приватно оценивал товарищей по группе по самым разным личным и социальным параметрам. На основании этих оценок мы подсчитывали баллы для каждого участника по нескольким шкалам, в том числе оценивали престиж и доминантность[172]. При помощи сложного статистического анализа мы показали, что люди, получившие больше баллов по престижу или доминантности, сильнее влияли на результат выполнения задания в своей группе. Результаты выполнения задания мы оценивали, учитывая и кого участники считали влиятельным при составлении группового рейтинга (субъективные оценки), и у кого личный рейтинг оказался больше всего похож на окончательный групповой рейтинг (объективный критерий)[173].

В ходе эксперимента отчетливо прослеживались стратегии, основанные как на престиже, так и на доминантности, — они проявлялись в виде предсказуемых закономерностей и обеспечивали независимые пути к влиянию на группу, то есть разные пути к статусу. Доминантные личности были склонны (1) вести себя властно, (2) приписывать себе все заслуги, (3) прибегать к насмешкам, чтобы унизить других, и (4) манипулировать товарищами по группе. В то же время обладатели престижа (1) прибегали к самоиронии, (2) приписывали успех группе и (3) шутили.

Обладатели низшего статуса предпочитают внимательно относиться к обладателям престижа (то есть смотреть и слушать) и подражать им, но не доминантным индивидам. Обычно это происходит машинально и бессознательно. Кроме того, при этом возможна телесная мимикрия, которая служит двум разным целям. Во-первых, мимикрия может быть бессознательным способом выказать уважение или признать, что человек занимает более высокое положение в обществе. Этот механизм действует, поскольку окружающие внимательно смотрят, кого копируют другие, поэтому интенсивная мимикрия способна сильно повысить престиж того человека, под кого мимикрируют. Во-вторых, мимикрия — инструмент, при помощи которого мы проникаем в чужое сознание, понимаем, о чем человек думает и что предпочитает. Например, если два человека вступают в диалог и получают приятные впечатления, узнавая друг друга ближе, они бессознательно мимикрируют друг под друга — копируют позы, тон голоса, движения и выражение лица собеседника; это явление называется “эффект хамелеона”[174]. Однако, что любопытно, поскольку обладатели меньшего престижа острее чувствуют необходимость понять, о чем думают, чего хотят и во что верят обладатели высшего статуса, они относительно сильнее мимикрируют — то есть низшие бессознательно копируют обладателей престижа больше, чем наоборот.

В одном исследовании голосовой мимикрии изучались гости Ларри Кинга, давнего и знаменитого ведущего ток-шоу на CNN. Ученые проанализировали низкочастотные голосовые паттерны самого Кинга и его гостей, чтобы проверить, менял ли Кинг голосовые паттерны, чтобы соответствовать гостю, или наоборот. Предыдущие исследования показали, что один из способов подражать друг другу в диалоге — это синхронизировать низкочастотные голосовые паттерны. Но кто к кому подлаживается?

Изучение 25 гостей от Билла Клинтона до Дэна Куэйла (вице-президента США в 1989–1993 годах) показало, что, как и ожидалось, когда Ларри интервьюировал кого-то очень престижного, он менял свои голосовые частоты, чтобы соответствовать частотам гостя. Но если на интервью приходил человек, чей статус воспринимался как более низкий, чем у самого Ларри, именно гость бессознательно и машинально менял голос, чтобы подстроиться к частоте Ларри. Особенно сильно Ларри подстраивался под Джорджа Буша, действующего президента США, а также под Элизабет Тейлор, Росса Перо, Майка Уоллеса и кандидата в президенты Билла Клинтона. А Дэн Куэйл, Роберт Страусс и Спайк Ли подстраивались под Ларри. Иногда собеседники и вовсе не подстраивались друг под друга, например, когда Ларри интервьюировал молодого Ала Гора. Возможно, эти разговоры давались трудно именно потому, что каждый из собеседников считал, будто обладает статусом выше визави, поэтому никто не желал уступать[175].

Чтобы выбрать, у кого учиться, можно, в частности, обратить внимание, на кого другие смотрят, кого слушают и кому подражают, поскольку в нашем сложном мире это может подтолкнуть в нужном направлении, в сторону моделей, у которых есть чему учиться. По крайней мере, так было на протяжении большей части эволюционной истории человечества. Однако в наши дни эта психологическая особенность привела к тому, что можно быть знаменитым просто тем, что ты знаменит, — так называемый эффект Пэрис Хилтон[176]. Природа наших СМИ такова, что многие волей-неволей обращают внимание на всякого, о ком сообщают в популярных новостях. Стоит один раз попасть в СМИ — случайно или по расчету, — и это создает новый ориентир для внимания публики, так что в результате новоявленную знаменитость могут начать воспринимать как модель, достойную подражания. Так получается, потому что мы видим, как окружающие постоянно наблюдают за некоторыми знаменитостями, слышим, как они говорят об этих знаменитостях, поскольку такие люди оказываются в фокусе внимания всех, кто смотрит одни и те же СМИ. Эти ориентиры вынуждают нас с нашей психологией престижа делать бессознательный вывод, что эти люди достойны подражания, уважения и восхищения. Такой автоматический вывод способствует и усилению мимикрии и копирования в этой группе, поскольку поклонники ищут физической или хотя бы социальной близости к своему кумиру. Все это может породить петлю обратной связи, поскольку СМИ продолжают освещать жизнь тех, о ком зрители хотят узнать больше, и так рождается знаменитость — словно бы из ниоткуда. Процесс запустился, потому что первое появление будущей звезды в новостях заставило некоторых зрителей ошибочно заключить, что окружающие обращают особое внимание на этого человека. Подобные самоподдерживающиеся и самоусиливающиеся процессы описывает и Дункан Уоттс — он объясняет ими популярность некоторых картин, в частности “Джоконды”, и песен из верхних строчек хит-парадов[177].

Обладание высоким статусом или его приобретение выражается определенными позами и жестами, которые можно предсказать на основании природы отношений, стоящих за ними. У приматов, как и у многих других видов, высокое положение в иерархии доминирования ассоциируется с крупными размерами. Даже у людей младенцы к 10 месяцам прогнозируют успех при конфликте двух “действующих лиц”, исходя из их габаритов, даже если эти “действующие лица” — просто прямоугольники с рожицами[178]. Поэтому неудивительно, что доминирующие особи сообщают о своем статусе, стараясь казаться больше: выпрямляются во весь рост, выпячивают грудь, широко расставляют ноги и локти — представьте себе хоть профессионального борца, хоть самца павиана. Кроме того, доминирующие особи смотрят на окружающих исподлобья, чтобы не пропустить ни намека на вызывающее поведение. В случае иерархии престижа демонстрация превосходства похожа на демонстрацию доминантности, но смягчена и приглушена. Это скорее выражение гордости, при котором агрессивные элементы замещаются или подавляются, что понятно, поскольку обладатели престижа хотят сообщить о своем статусе, но не хотят подавать агрессивные сигналы[179]. На илл. 8.1 показаны позы, демонстрирующие только что приобретенный престиж после победы на олимпийских состязаниях по дзюдо. Для сравнения приведены фотографии спортсмена, слепого от рождения, и зрячей спортсменки. Смогли бы вы определить, кто из них никогда не видел, как выражают гордость другие люди?[180]

Илл. 8.1. Демонстрация гордости после победы на соревнованиях по дзюдо: справа — спортсмен, слепой от рождения, слева — зрячая спортсменка

Разница между демонстрацией доминантности и престижа была прекрасно видна на видеозаписях, сделанных во время нашего эксперимента с игрой “Потерявшиеся на Луне”. Систематически изучив видео, мы обнаружили, что те, кто прибегал к стратегии доминантности, (1) занимали больше места, (2) шире расставляли ноги и (3) держали руки дальше от корпуса, чем те, кто стремился завоевать престиж. Между тем обладатели престижа были больше склонны высоко держать голову, выпячивать грудь и улыбаться. Кроме того, мы обнаружили, что доминантные личности (но не обладатели престижа) в ходе взаимодействия понижали тон своего голоса.

Психологи, изучающие эмоции, независимо выделили два вида гордости, которые назвали “гордыней” (“высокомерной гордостью”) и “подлинной гордостью”, однако эти понятия близко соответствуют гордости, вызванной доминантностью, и гордости, вызванной престижем (см. таблицу 8.1). Гордыня — это аффективное переживание стремления к высокому статусу или его обретения через контроль над окружающими при помощи силы или угрозы применения силы, а подлинная гордость ощущается, когда человек ищет или обретает высокий статус благодаря тому, что окружающие восхищаются его знаниями, навыками, успехом или ноу-хау в ценных областях. Начали появляться и некоторые данные, что обретение престижа и доминантности вызывает различающиеся гормональные реакции[181].

Характерны и демонстрации низкого статуса. В отношениях доминирования позы подчинения у низших во многом противоположны демонстрациям доминантных индивидов. Носители низшего статуса словно “жмутся” — стараются минимизировать и свои габариты, и позу, и присутствие. Кроме того, они отводят взгляд от доминантной особи, хотя отслеживают ее местонахождение, чтобы случайно не навлечь на себя агрессию. Демонстрация подчиненности связана с эмоциональным состоянием стыда[182]. Напротив, в иерархии престижа носители низшего статуса чувствуют потребность быть как можно ближе к обладателю престижа и общаться с ним, постоянно находиться поблизости и активно и открыто выражать почтение. Особенно при этом действенны публичные выражения почтения, поскольку они повышают престиж у реципиента. Помимо близкой дистанции, внимания и открытой позы, этот паттерн не особенно бросается в глаза, однако он контрастно отличается от других демонстраций, рассмотренных выше. С ним связаны эмоции восхищения, благоговения и уважения, не основанного на страхе[183].

Когда ведущая новостей АВС Кристиан Аманпур спросила миллиардера Тома Стейера, почему он принял участие в благотворительной инициативе “Клятва дарения”, он ответил: “Мне позвонил Уоррен Баффет и пригласил меня участвовать. Если он считает, что это хорошая мысль, я исхожу из предположения, что это хорошая мысль”. Уоррен Баффет, получивший прозвище “Оракул из Омахи”, считается одним из самых почитаемых людей в мире. Его проект “Клятва дарения” предлагает миллиардерам пообещать раздать на нужды благотворительности половину своего состояния, что в сумме составит 600 миллиардов долларов. На момент этого интервью, то есть на 2010 год, Баффет совместно с Биллом и Мелиндой Гейтс уже сумел привлечь 40 других миллиардеров. Начали три основателя с того, что сами принесли эту клятву и раздали на благотворительность огромные суммы. По состоянию на 28 января 2015 года половину своего состояния поклялись отдать 128 миллиардеров.

Баффет и чета Гейтс не изобрели ничего нового. В период раннего христианства целый ряд выдающихся личностей, в том числе св. Амвросий, архиепископ Медиоланский, развернули настоящую кампанию с целью убедить современников, что делиться с бедными достойно восхищения. Богатые христиане соревновались друг с другом, кто раздаст нищим больше (нередко через церковь), вдохновленные примером, в частности, того же Амвросия, который раздал все свое имущество. Раньше сама мысль чем-то делиться с бедняками вызывала в лучшем случае недоумение, ведь те ничего или почти ничего не могли дать взамен. Вероятно, этот ход определил дальнейший успех христианской церкви как организации (нищие, безусловно, тоже были довольны)[184].

По той же причине благотворительные организации начинают свои кампании по сбору средств с того, что рассказывают о пожертвованиях высокопрестижных индивидов, чья щедрость, таким образом, становится известной другим потенциальным донаторам. Когда Брук Астор, весьма уважаемая нью-йоркская благотворительница и светская дама, награжденная Президентской медалью свободы, сделала щедрое пожертвование в пользу Нью-Йоркской публичной библиотеки, тут же последовало еще три благотворительных взноса — их сделали Билл Бласс, Дороти и Льюис Калмен и Сандра и Фред Роуз. Каждый из донаторов подчеркнул, что его вдохновила на это Брук, пожертвовавшая такую крупную сумму. Подражательная благотворительность — проверенный временем инструмент благотворительных организаций[185].

Описанный психологический механизм помогает понять, почему люди подражают щедрым поступкам тех, кто обладает высоким престижем; но почему обладатели высокого престижа так охотно делают пожертвования первыми? Такое мы наблюдаем повсеместно — от базового лагеря на Эвересте до Андаманских островов. Доминантные личности стремятся манипулировать окружающими в своих интересах, а обладатели престижа обычно щедры, отзывчивы и готовы сотрудничать. Очевидно, что отсутствие агрессии приносит обладателям престижа много пользы, поскольку они не распугивают тех, кто может выразить им почтение. Но зачем им быть настолько щедрыми и настолько охотно сотрудничать с другими? Приведенные выше эволюционные соображения этого не объясняют.

Причина — в нашей культурной природе. Если особенно продуктивный охотник получает от сородичей признание за свои способности (престиж), то когда он активно сотрудничает с соплеменниками — участвует в охоте на черепаху, обеспечивает провизию для общего пира, — остальные подражают его действиям, наклонностям и мотивам. Таким образом, поскольку обладатель престижа служит примером для подражания, своим альтруизмом он повышает общий уровень просоциальности в своей локальной группе или в своей части социальной сети. Разумеется, из этого следует, что любой альтруизм — это альтруизм лишь в краткосрочной перспективе. В долгосрочной перспективе обладатели престижа, проявляющие щедрость, окружают себя социальной сетью, которая благодаря их же собственным поступкам становится со временем все более щедрой и расположенной к сотрудничеству. Скажем, Брук Астор, поощряя окружающих жертвовать на благотворительность, в конце концов благодаря своей же деятельности обеспечивает себе возможность жить в городе, который стал лучше хотя бы потому, что теперь в нем есть великолепная публичная библиотека. Напротив, если альтруизм проявляют носители низшего статуса, никто не будет подражать им и копировать их мотивации, так что их щедрость не улучшит социальный мир, в котором они живут. Поэтому я подозреваю, что естественный отбор создал психологическую связь престижа с просоциальными наклонностями, особенно со щедростью.

Эта психологическая связь настолько прочна, что во многих местах, где не всем известно, кто наделен престижем, а кто нет, щедрость даже становится признаком престижа. То есть культурная эволюция модифицировала эту связь таким образом, что проще всего понять, кто наделен самым большим престижем, по крайней мере локально, посмотрев, кто здесь самый щедрый. Некоторые такие традиционные сообщества антропологи называют “обществами бигменов”, где мужчины повышают свой престиж при помощи необычайной щедрости[186]. Мы не живем в таком обществе (по крайней мере, я не живу), однако, как в случае “Клятвы дарения”, эта черта человеческой натуры все же проявляется в некоторых важных ситуациях.

Связь между престижем и щедростью подтверждают и поведенческие эксперименты, проведенные в контролируемых лабораторных условиях. В ходе одного из них исследователи составляли пары из испытуемых, только что участвовавших в викторине. Викторина проводилась, чтобы создать минимальное различие в статусе между игроками: один игрок получал золотую звезду за свои результаты (высокий престиж), а другой не получал (низкий престиж). На самом деле золотую звезду вручали произвольно, хотя игроки, несомненно, считали, что ее можно получить только за выдающиеся успехи в викторине. Затем игроки участвовали в цепочке последовательных экономических интеракций с другими игроками, где каждый имел возможность вложить деньги в общее дело. Если оба игрока вкладывали деньги, оба получали прибыль. Если деньги вкладывал кто-то один, второй (отказавшийся вкладывать деньги) получал прибыль, а донатор терял деньги.

Результаты показали, каким влиянием обладает престиж: когда обладатель золотой звезды имел возможность пожертвовать деньги первым, он, как правило, спонсировал, то есть поддерживал, общее дело, и тогда следующий игрок, обладатель низкого престижа, обычно следовал его примеру. Тогда выигрывали оба. Однако когда первым должен был принять решение игрок с низким престижем, чаще всего он не вкладывал деньги в общий проект (отказывался сотрудничать), после чего и игрок с высоким престижем поступал так же. Даже если игрок с низким престижем, делавший первый ход, соглашался сотрудничать, игрок с высоким престижем, ходивший после него, обычно не делал вклада. Таким образом, помимо того, что игроки с низким престижем копировали склонность к сотрудничеству и действия игрока с высоким престижем, наблюдалась и другая тенденция: игроки с высоким престижем проявляли склонность к сотрудничеству, только когда знали, что игроки с низким престижем последуют за ними. Таким образом, сотрудничество и общая выгода зависели в этом эксперименте от того, достался ли первый ход игроку с высоким престижем.

На мой взгляд, самое удивительное и в этом, и в похожих экспериментах — что столь малозначительный факт, как успех человека в викторине, может так сильно сказаться на готовности к сотрудничеству. Другие экспериментальные работы показывают, как престиж может (1) так повлиять на рыночные цены, что обладатели высокого престижа получают непропорционально большую долю выгоды, и (2) помочь группам скоординироваться, чтобы получить взаимовыгодные результаты[187]. Судя по результатам всех этих экспериментов, если структура организации или института выстроена с учетом престижа, его можно задействовать для укрепления сотрудничества в этой организации.

Примерно в 1943 году небольшая партия охотников-собирателей в западноавстралийской пустыне попала в затяжную сильную засуху. Привычные источники воды оскудели, и тогда старик по имени Паральджи повел свою партию от колодца к колодцу, все дальше и дальше, но все они или пересохли, или давали совсем мало воды. После долгих скитаний по обширной территории племени, проверив более двадцати пяти источников, Паральджи понял, что придется вести свою партию к последнему роднику, известному племени, в место, где он был только раз в жизни во время обряда инициации полвека назад. Когда охотники пришли туда, оказалось, что вокруг последнего водопоя толпятся люди из как минимум пяти других племенных групп.

Вскоре в окрестностях этого источника истощились запасы пищи. Перед лицом катастрофы Паральджи вспомнил об обрядовых песенных циклах, которые периодически исполняли в его племени. В этих песнях говорилось о странствиях предков и перечислялись разные места и названия. Руководствуясь древними стихами, Паральджи направился в земли, где еще никогда не бывал; к нему присоединилось несколько молодых мужчин с семьями. Сопоставляя сведения из песен с обнаруженными следами, Паральджи провел группу вдоль цепочки из 50–60 небольших колодцев на 350 километров через пустыню и в конце концов вышел к большой скотоводческой ферме Мандора на западном побережье Австралии. Так охотников спасли ритуальные песни и стариковские воспоминания[188].

Как подчеркивается в главе 4, старые люди располагают не только личным опытом долгой жизни (который позволил Паральджи провести свою партию к источнику воды, где он был во время обряда инициации): они всю жизнь имели доступ к культурному обучению (благодаря чему, в частности, Паральджи запомнил тексты обрядовых песен). Как только мы стали в достаточной мере культурным видом, способным избирательно сосредотачиваться на определенных моделях, оказалось, что старики часто становятся источниками ценной информации. Открывая информационные шлюзы между поколениями, культурная передача меняет отношения между стариками и молодежью. Напротив, у некультурных видов информация, накопленная старшими особями, не просто ограничивается тем, что они усваивают из личного опыта, но еще и не приносит особой пользы окружающим, поскольку те лишены психологической способности перенять ее. Таким образом, у видов, владеющих культурным обучением, стареющие индивиды, хотя и сдают физически, обладают ноу-хау, которое может быть передано, что повышает ценность стариков для молодого поколения.

Накопленные знания, вероятно, объясняют, почему в подавляющем большинстве, а возможно, и во всех традиционных сообществах старики обладают таким престижем. Обширное кросс-культурное исследование роли пожилых людей в 69 малых и традиционных сообществах показало, что для 46 из них есть прямые указания на то, что к старикам относились с уважением, почтением и благоговением, а еще в пяти об этом можно было легко догадаться. В остальных случаях просто не упоминалось, как принято относиться к пожилым, но и не говорилось, что к ним меньше прислушиваются или их меньше уважают. Во многих таких сообществах старики пользуются различными привилегиями, свидетельствующими об их престиже и об уважительном отношении к ним. Например, престарелые тасманийцы получали лучшую пищу, пожилые индейцы омаха освобождались от обязанности наносить себе шрамы в знак траура по умершим, а немолодые индейцы кроу были свободны от многих неприятных дел. При этом право занимать лидерские позиции и участвовать в советах нередко можно было получить лишь по достижении определенного возраста[189].

Необходимо подчеркнуть, что во многих этнографических описаниях объясняется, почему стариков надо уважать: потому что они обладают обширными знаниями в важных областях — знают традиции и ритуалы, умеют колдовать, лечить и принимать решения, владеют охотничьими приемами. Логично, что в этих же описаниях четко говорится: старики стремительно теряют статус и уважение, когда их разум начинает слабеть или когда они выдают свою некомпетентность. На основании этих обширных данных один исследователь заметил: “Самое поразительное в почтении к старости — повсеместность этого явления… практически универсального для всех известных сообществ”. Эволюционная причина состоит в том, что пожилой возраст нередко служит признаком обладания знаниями или мудростью, а за это мы, люди, наделяем престижем. Вот почему большинство других животных не уважают своих стариков[190].

Кроме того, во многих малых сообществах институты и социальные нормы наделяют старейшин еще и доминантностью — передают им контроль над землей, ресурсами, решениями по наследству и выбором брачных партнеров. Поэтому иногда старики одновременно обладают и доминантностью, и престижем, как и многие высокопоставленные лица в наших современных институтах. Тем не менее, как следует из обсуждения эксперимента с “Потерявшимися на Луне”, очень важно проводить понятийное различие между престижем и доминантностью, поскольку за ними стоят разные когнитивные и эмоциональные паттерны и они приводят к разным результатам с точки зрения сотрудничества.

Если старики у людей так часто обладают престижем, почему они не пользуются особым уважением и восхищением во многих западных обществах? Чтобы ответить на этот вопрос, вернемся к эволюционной логике. Старики наделялись престижем и пользовались уважением в те времена, когда десятилетия опыта и обучения могли служить косвенной мерой накопленных знаний и мудрости. Однако если общество стремительно меняется, знания, накопленные за десятилетия, довольно быстро устаревают. Возраст — надежное мерило мудрости, только когда мир, с которым сталкивается новое поколение, мало чем отличается от мира, с которым имело дело старшее поколение. А теперь вспомним, что современные старики выросли в мире, где не было ни компьютеров, ни электронной почты, ни фейсбука, ни гугла, ни смартфонов с приложениями, ни онлайн-библиотек. Они печатали на пишущих машинках, писали письма от руки, посещали книжные магазины, а ходить на свидания могли только с теми, кого знали лично или через друзей и родных. В нашем современном обществе с его стремительными переменами накопленные знания стариков утрачивают ценность. В сущности, чем быстрее меняется мир, тем моложе становятся самые лучшие, самые компетентные модели.

Итак, как только мы стали культурным видом, оказалось, что десятилетия личного опыта и знаний, накопленных в результате культурного обучения, делают нас все ценнее для младшего поколения. Что же из этого следует? Чем дольше мы живем, тем больше информации накапливаем и потенциально становимся все более ценными как передатчики этой мудрости — при условии, что на протяжении жизни одного человека мир остается относительно стабильным (как, вероятно, и было на протяжении почти всей нашей эволюционной истории).

При таких условиях естественный отбор должен способствовать увеличению продолжительности жизни, чтобы дать нам время передать накопленное ноу-хау детям и внукам, а им обеспечить возможность научиться тому, что им может пригодиться в жизни. Культурный запас каждого человека в отдельности с каждым десятилетием увеличивается, а физическая форма ухудшается, как и способность производить на свет высококачественных младенцев. В какой-то момент эти линии пересекаются, и тогда пора прекратить размножаться и сосредоточиться на уже имеющихся детях и внуках. Однако, учитывая угасающие физические способности, один из основных способов помочь младшим родственникам, особенно в традиционных сообществах, — это поделиться с ними накопленной мудростью. Вот почему люди, в отличие от остальных приматов, живут еще десятки лет после того, как перестают размножаться, и даже после того, как прекращают приносить экономическую выгоду. Причем долгожителями становятся не только в современном обществе: известно, что это явление наблюдается и у охотников-собирателей, и в других малых сообществах, и началось это десятки, а может быть, и сотни тысяч лет назад, глубоко в палеолите. А шимпанзе и другие приматы, перестав размножаться, живут не очень долго. Обычно они умирают относительно скоро после окончания периода фертильности[191].

Прямые доказательства этой гипотезы только начинают накапливаться, хотя уже ясно, что наличие бабушек, вышедших из детородного возраста, часто повышает выживаемость их внуков[192]. Теперь споры ведутся вокруг того, как бабушки и дедушки, вышедшие из детородного возраста, этого добиваются: то ли дело в культурном обучении и связанном с ним обладании полезной информацией и привилегиях, даруемых престижем, как в случае Паральджи, то ли в том, что бабушки и дедушки помогают по хозяйству, например выкапывают съедобные коренья. Мне думается, что важно и то и другое — и помощь делом (скажем, в уходе за детьми), и информация. Однако главным вопросом остается, почему люди, утратившие способность к размножению, живут дальше, а такие же особи у других видов, особенно у приматов, — как правило, нет. Мой ответ таков: у людей старики дают обществу то, чего не могут давать старшие представители других видов приматов, а именно информацию. Престарелые особи культурного вида могут передать ценное ноу-хау, а не просто помочь.

Например, в фиджийских деревнях, где я работал, бабушки и дедушки — настоящие кладези полезных сведений. Помимо всего прочего, старые женщины рассказывают дочерям и внучкам о табу на рыбу во время беременности и кормления грудью, о которых я говорил в главе 7, а также помогают и делом, и советом во всем, что касается родов, лактации, ухода за новорожденными, прикорма, ткачества, кулинарии, социальных норм (этикета) и лекарственных растений. А пожилые мужчины во время коллективных работ — при строительстве домов, разделке черепах, подготовке к пирам, ловле рыбы, садоводческих работах и отправлении обрядов — наблюдают за происходящим, руководят и дают советы, но сами при этом мало что делают[193].

В результате давления отбора, созданного улучшающимися с возрастом возможностями для культурной передачи накопленных знаний, и мужчины, и женщины, как правило, теряют способность к размножению по меньшей мере за двадцать — тридцать лет до смерти; таким образом, у них есть время, чтобы хорошо подготовить своих младших детей к взрослой жизни. Особенно это касается женщин, поскольку именно на них лежат основные затраты на репродукцию. Когда у женщины отключается репродуктивная система, ее жизнь получает шанс продлиться, чтобы было больше времени на передачу культурной информации и на основательную подготовку детей и внуков к самостоятельной жизни. Что касается мужчин, у естественного отбора меньше возможностей для увеличения продолжительности их жизни, хотя уровень тестостерона и потенция у них все же снижаются, и большинство мужчин в малых сообществах, в сущности, перестают размножаться одновременно со своими женами.

Только наш биологический вид сумел перейти границу царства кумулятивной культурной эволюции и культурно-генетической коэволюции. Однако идею о том, что мудрость и опыт, накопленные за целую жизнь, могут придавать ценность старшим членам социальной группы, а следовательно, вынудить естественный отбор увеличить продолжительность жизни, остановив или снизив репродукцию, — эту идею можно проверить и на других видах. Таких видов, представители которых живут несколько десятков лет после того, как у них перестают рождаться детеныши, совсем немного. Рассмотрим два из них — косаток и слонов.

У косаток крупный мозг, они долго живут, и у них есть менопауза. По оценкам, косатки, как и некоторые другие виды зубатых китов, живут после менопаузы еще около 25 лет — достаточно долго, чтобы увидеть, как их старшие внуки достигнут половой зрелости. Если менопауза — это генетическая адаптация для увеличения продолжительности жизни самок, цель которой — дать им возможность применить на практике накопленные знания и передать их через культуру, то следует ожидать, что этот вид, во-первых, довольно-таки культурный, а во-вторых, обладает общественной структурой, которая позволяет сделать эту информацию полезной для родных самки.

Хотя необходимы дальнейшие исследования, уже известные факты показывают, что косатки обладают ожидаемыми свойствами. Во-первых, у разных групп косаток наблюдается большое разнообразие поведенческих практик, тактик добывания пищи и коммуникативных сигналов. Некоторые группы, но не все, разработали приемы, позволяющие таскать рыбу из траловых сетей, и по крайней мере у одной группы есть командный метод ловли рыбы, при котором один дельфин пускает пузыри, чтобы вспугнуть косяк лососей или сельди и согнать его в кучу у поверхности, где остальные дельфины оглушают рыбу, молотя по воде хвостами. Кроме того, у каждой стаи, похоже, своя экологическая информация — например, о подходящем времени и месте для ловли того или иного вида лосося. Во-вторых, эксперименты показывают, что косатки обладают удивительным талантом к подражанию, поэтому культурная информация в принципе может расходиться через социальные связи и передаваться из поколения в поколение, что, вероятно, объясняет многие устойчивые поведенческие различия между группами косаток. В-третьих, косатки способны обучать представителей своего вида, показывая одни из самых ярких примеров учительства среди животных (не считая людей). В отдельных местах дельфинята учатся у матерей, как выбрасываться на берег, чтобы ловить детенышей морского слона и морского льва, и некоторые наблюдения наталкивают на мысль, что матери-косатки различными способами облегчают им эту задачу. Например, они выталкивают дельфинят на берег, где те хватают добычу, и спасают их, если они застревают и не могут вернуться в воду. Наконец, подробные демографические исследования косаток подтверждают, что взрослые самцы, даже те, кому перевалило за тридцать, имеют больше шансов выжить, если их мать еще жива. Что именно делает мать для взрослых сыновей, ученые не смогли установить, но ее важность несомненна[194].

Косатки имеют возможность делиться информацией, накопленной за десятилетия, потому что самки остаются в стабильных семейных группах. Эти матрилинейные группы общаются с родственными семьями, вероятно потомками сестер, и вместе с ними формируют группировку (стаю). Таким образом, мудрые бабушки часто имеют возможность обратить свои знания на благо большинства или всех своих близких родственников, что, возможно, служит главным фактором отбора, ведущего к формированию менопаузы.

Похожая картина наблюдается у слонов.

В 1993 году в Танзании случилась сильная засуха, что привело к смерти 20 % слонят в популяции, состоявшей примерно из 200 особей. В этой популяции была 21 семья, главой каждой из которых была слониха-матриарх. Семьи делились на три клана, и у каждого клана на время сезона дождей была своя общая территория, так что слоны знали друг друга. Исследователи, изучавшие этих слонов, проанализировали выживаемость слонят и обнаружили, что чем старше была слониха-матриарх, тем меньше слонят погибло в ее семье за время засухи.

Более того, два из трех кланов во время засухи внезапно покинули территорию национального парка, предположительно в поисках воды, и выживаемость в обоих оказалась значительно выше, чем в оставшемся. Дело в том, что такие сильные засухи случаются только раз в 40–50 лет и последняя была примерно в 1960 году. После этого, в семидесятые, многих слонов, которые к 1993 году помнили бы засуху 1960 года, к сожалению, убили браконьеры. Однако оказалось, что в каждом из двух кланов, покинувших национальный парк и поэтому лучше сохранившихся, было ровно по одной особи, которая по возрасту могла помнить жизнь в 1960 году[195]. Вероятно, старые слоны помнили, что делать во время сильной засухи, подобно Паральджи из австралийской пустыни, и привели свои группы к последним источникам воды. А в клане, который остался в парке, самый старший слон родился в 1960 году и не помнил последнюю сильную засуху, так как был тогда еще слишком молод.

В целом стареющие слонихи-матриархи имеют огромное влияние на свои семьи, поскольку те, кого ведут более старые матриархи, лучше справляются с распознаванием хищников (людей и львов) и их избеганием, а также эффективнее избегают внутренних конфликтов и идентифицируют призывы собратьев-слонов. Например, в одной серии полевых экспериментов исследователи включали аудиозаписи рыка, издаваемого львами и львицами, а также одним львом и группой из трех львов. Для слонов львы значительно опаснее львиц, и, разумеется, три льва всегда хуже, чем только один. Все слоны, как правило, реагировали более активной подготовкой к обороне, когда слышали трех львов, а не одного. Однако только старые матриархи сразу понимали, что слышат именно льва, а не львицу и, следовательно, ситуация более опасна, и принимали меры в виде оборонительных маневров. Знания и правда окупаются: старые матриархи, хотя сами уже не могут приносить потомство, по всей видимости, повышают репродуктивный успех своей семейной группы, а их знания передаются детям и внукам[196].

Я хочу сказать, что при определенных условиях естественный отбор благоприятствует долголетию, чтобы дать возможность применить и передать информацию, накопленную за всю жизнь. Кроме того, естественный отбор способствует тому, чтобы к старшим членам сообщества прислушивались, старались у них учиться и уважали их, если есть шанс, что они владеют важной культурной информацией. Это относится и к людям, и к менее культурным видам вроде слонов и косаток.

Знания о культурно-генетической коэволюции и о том, как она сформировала иерархическую психологию у нашего вида, необходимы и для понимания того, как возникли политические институты. В эгалитарных обществах, где нет иерархических институтов, важнейшей основой политики и экономики служит престиж. Как мы уже знаем, даже самые маленькие сообщества охотников-собирателей находятся под непропорционально сильным влиянием обладателей престижа, чей статус строится на успехах или мастерстве в локально ценных областях, например в охоте или военном деле. В традиционных обществах, живущих в более богатой среде, обладатели престижа пользуются своим влиянием, щедростью и даром убеждения, чтобы расширить сферу влияния в конкуренции с другими престижными “бигменами”. В некоторых местах такая конкуренция порождает пиршества и празднества поистине эпического размаха, на которых такие люди, чтобы укрепить свой престиж, стараются раздарить больше, чем конкуренты, сокрушить их своей продуктивностью, организационными навыками и щедростью. Эти “большие люди” — нередко именно так буквально переводится их название с местного языка — при жизни становятся весьма влиятельными, но после смерти их влияние не переходит на потомков. Подобным образом и понимание доминантности помогает пролить свет на психологическую подоплеку иерархических институтов, в том числе основанных на наследственной передаче власти вождей или царей-миропомазанников. Многие современные институты опираются на обе разновидности иерархии и отбирают кандидатов на основании заслуг, мастерства, успехов и знаний, чтобы продвигать их на доминирующие позиции, где они смогут контролировать чужие издержки и выгоды (в том числе заработную плату, повышения по службе и расписание отпусков).

Хорошо налаженные институты нередко задействуют себе на пользу или подавляют различные аспекты нашей иерархической психологии не самыми очевидными способами. Возьмем хотя бы Великий Синедрион, древнееврейский судебно-законодательный орган, просуществовавший несколько веков на заре нашей эры. Когда предстояло вынести вердикт по важному делу, высказывались все семьдесят судей, начиная с самого младшего и низшего по статусу и заканчивая “мудрейшим” и самым уважаемым членом совета. Это интересная норма, поскольку она (1) практически противоположна тому, как все было бы, если бы мы предоставили природе взять свое, и (2) при этом гарантирует, что все судьи выслушают самое непредвзятое мнение участников с низким статусом, потому что иначе на их мнение повлияли бы престиж и доминантность, которые одновременно и обладают силой убеждения, и требуют соглашаться и подчиняться.

Против эффектов доминантности, вероятно, принимались и другие меры: (1) управление Синедрионом было разделено между двумя судьями, которые могли быть смещены голосованием членов совета, (2) у судей должно было быть сходное социальное происхождение и положение, и (3) социальные нормы подавляли демонстрацию статуса.

Такого рода правила не из тех, что часто приходят в голову даже очень умным людям, а если и приходят, их непросто внедрить. Дело в том, что высокостатусные члены подобных совещательных органов склонны полагать, что их мнения заслуживают особого внимания, и желают высказываться первыми, чтобы повысить шансы повлиять на результат. Члены совета с более низким статусом согласны в этом со старшими коллегами: они не склонны высказываться первыми, боясь, что их сочтут неинформированными или что носители высокого статуса, которые еще не высказались, думают иначе. Таким образом, ни носители высокого статуса, ни носители низкого не стали бы особенно поддерживать порядок выступлений “снизу вверх”, если, конечно, они не сведущи в иерархической психологии и не заботятся скорее о долгосрочном успехе своего института, нежели о личном влиянии и карьере. Например, университетские преподаватели регулярно устраивают заседания, чтобы обсудить “важные вопросы” и проголосовать по ним. По моему личному опыту, на кафедрах антропологии, психологии и экономики спонтанный порядок высказываний почти всегда строится “сверху вниз” с той оговоркой, что самые молодые преподаватели с самыми скромными званиями и должностями нередко вообще молчат. Верховный суд Канады придерживается того же протокола, что и Синедрион, однако Верховный суд США поступает наоборот, точно так же, как университетская профессура: первым высказывается председатель, а затем все остальные в порядке убывания статуса[197].

Изучая различные человеческие общества, мы видим, что стремление к престижу повсеместно управляет поведением, порой даже в большей степени, чем жажда богатства как таковая. Однако престиж строится на успехе, мастерстве и знаниях в локально ценных областях. А ценная область — понятие не бесконечно растяжимое, но все же поразительно гибкое. Относительный успех различных обществ и институтов отчасти зависит от того, какие области там считают ценными. Насколько там уважают тех, кто прекрасно начитан, изобретает механизмы, знает наизусть древние писания, рожает много детей, содержит большой гарем или собирает большие урожаи ямса?

Закончить эту главу я хочу уроком лидерства, который показывает, что английский мореплаватель Джеймс Кук интуитивно понимал природу престижа. В 1768 году лейтенант Кук готовился к отплытию в Южно-Тихоокеанский регион. В то время на британском флоте свирепствовала цинга (как и столетиями раньше), от которой погибало множество моряков. Симптомы цинги начинаются с губчатых десен и общего недомогания, а затем следуют кровотечения из носа и рта и выпадают зубы. Если больной не получит витамина С, его состояние ухудшается, и наступает смерть. По совету одного английского врача Кук приобрел большой запас квашеной капусты, которая, как мы теперь знаем, предотвращает цингу. Поскольку квашеная капуста имеет довольно резкий кислый вкус, необычный для традиционного морского рациона, Кук опасался, что команда откажется ее есть, и понимал, что ни силой, ни разъяснениями добиться стойкого сдвига в диетических привычках не удастся. И он распорядился, чтобы квашеную капусту красиво сервировали и подавали к столу офицерам, но не простым морякам. Не прошло и недели в море, как команда, сделав вывод, что офицерам квашеная капуста нравится, начала активно требовать, чтобы ей тоже дали попробовать. Очень скоро квашеная капуста так полюбилась матросам, что порции пришлось ограничивать. Экспедиция завершилась без единого случая цинги — неслыханное достижение для европейцев в таких длительных плаваниях.

Как-то вечером — дело было в деревне Тети на острове Ясава в архипелаге Фиджи — я сидел и попивал каву при свете фонарей на многолюдной вечеринке. Кава — это ритуальный напиток из высушенных и растертых кореньев с водой, от которого немеет язык и по всему телу разливается умиротворение. Все мы, как принято на Фиджи, сидели на удобных плетеных циновках, причем мужчины, наделенные более высоким статусом (старейшины), сидели в дальнем конце помещения (собрания проходили в доме, состоявшем из одной комнаты), а люди низшего статуса собрались ближе к входу. В тот вечер я одержал маленькую антропологическую победу: сумел сесть в середине комнаты, со сверстниками, и никто не потащил меня как гостя в дальний конец для обладателей высокого статуса. Только я задумался, когда всех снова будут обносить кавой, как вдруг заметил, что в открытых дверях показался наш сосед Кула. Он сразу заметил меня (я сильно выделяюсь среди фиджийцев) и увидел, что рядом со мной есть свободное местечко, хотя в комнате было не протолкнуться. Молодой человек просиял и, присев, как принято, начал пробираться в мою сторону. Он поприветствовал меня, уселся и очутился спиной к спине с молодой женщиной. Почти тут же кто-то из родных рассмеялся, похлопал Кулу по плечу и сказал, что девушка за его спиной хочет с ним поговорить. Кула повернулся посмотреть, кто это сзади. И тут же помертвел от ужаса, поняв, что в тускло освещенной комнате сел рядом со своей “сестрой” и случайно прикоснулся к ней. Такой поступок, пусть и непреднамеренный, считался позорным и вопиющим нарушением всяких приличий. Разумеется, я, как всегда, сначала удивился и не стал смеяться, поскольку не мог сообразить, что, собственно, случилось. Кула, обливаясь холодным потом от стыда, встал, торопливо вышел и скрылся в темноте. Больше он в тот вечер не возвращался.

Девушка, рядом с которой сел Кула, была одной из множества его “классификационных сестер” — в таксономии родства у большинства читателей она считалась бы просто дальней родственницей. В этих общинах, как и во многих других малых сообществах, определенные родственники называются “братьями” и “сестрами”, и с ними следует обращаться так же, как и с “настоящими” (генетическими) братьями и сестрами. На антропологическом жаргоне такие родственники называются параллельными кузенами (ортокузенами), и это дети брата твоего отца или сестры твоей матери, но не брата матери или сестры отца. Такие родственники, дети сиблингов твоих родителей противоположного пола, называются кросскузенами, и они становятся для тебя кем-то вроде официальных друзей и потенциальных любовников. Следуя той же логике, “классификационными сиблингами” могут считаться те, у кого общие прабабушки и прадедушки, и так далее. Кула нарушил, пусть и незначительно, местное табу на инцест, запрещающее любые непосредственные контакты с сиблингами противоположного пола, как настоящими, так и классификационными. Это табу предписывает разнополым сиблингам не взаимодействовать в принципе, то есть не разговаривать и даже не сидеть рядом. Естественно, о сексе и браке не может быть и речи, как и о том, чтобы прикасаться друг к другу или остаться наедине. Логика здесь в том, что любые прикосновения и разговоры могут перерасти в секс и брак, так что лучше подавить их в зародыше.

Кула нарушил табу на инцест, просто сев рядом со своей ортокузиной — дочерью сестры своей матери. Кросскузен Кулы чуть ли не с радостью указал на его ошибку, предложив еще и заговорить с ортокузиной — такой поступок очень сильно ухудшил бы ситуацию (но это была шутка). Отношения между кросскузенами строятся на равных и подкрепляются и подтверждаются постоянным подшучиванием друг над другом. Подобное веселье ничем не напоминает, скажем, то почтение к старшему и власть над младшим, которые характерны для отношений настоящих и классификационных братьев разного возраста[198].

Провинность Кулы проливает свет на устройство и самоорганизацию традиционных обществ и позволяет понять кое-что о социальном мироустройстве, в котором жили наши предки и живет значительная часть современного мира. Даже самые маленькие человеческие сообщества, в отличие от сообществ приматов, строятся и организуются вокруг набора норм, регулирующих родственные отношения. Несомненно, эти социальные нормы коренятся во врожденных психологических процессах, которые влияют на то, как мы определяем генетически близких родственников и взаимовыгодных партнеров и как мы с ними обращаемся, но они самыми разными способами усиливают, обобщают и подавляют всевозможные аспекты нашей психологии, сложившейся в ходе генетической эволюции. Ближайшие три главы будут посвящены развитию этой идеи, и в них я покажу, как возникновение социальных норм запустило эволюционно-генетический процесс самоодомашнивания, радикально повлиявший на общественную жизнь нашего вида. Для начала в этой главе я познакомлю вас с тем, как культурная эволюция забрала контроль над нашей врожденной психологией и направила ее на расширение социальных связей и на увеличение человеческих групп. Это породило новые формы социальной организации, которые укрепили сотрудничество и социальность в нашей эволюционной линии. Параллельно мы подробнее рассмотрим социальные нормы, связанные с браком, отцовством, инцестом и обрядами. Из главы 10 мы узнаем, как межгрупповая конкуренция издавна направляла культурную эволюцию, способствуя распространению просоциальных, то есть выгодных группе, норм и формированию все более сложных институтов (пакетов социальных норм). Эти нормы и институты очень долго определяли направленность отбора в ходе генетической эволюции нашего вида. Затем в главе 11 мы сведем все эти наблюдения вместе и сосредоточимся на влиянии процессов самоодомашнивания, движимых культурой, на нашу психологию.

Такие взгляды резко контрастируют с каноническими представлениями об эволюции человеческой кооперации. Исследователи эволюции от Ричарда Докинза до Стивена Пинкера десятилетиями утверждали, что люди так прекрасно умеют организовываться и сотрудничать, потому что наша психология формировалась эволюционными силами родственного отбора и взаимного альтруизма (принципа взаимности)[199]. Психология родства у нас возникла в ходе генетической эволюции, поскольку она позволяет нам помогать и наделять привилегиями тех, кто генеалогически связан с нами, а это повышает вероятность, что у нас с ними общие гены альтруизма. Психология взаимности у нас возникла, потому что естественный отбор благоприятствовал развитию возможностей пользоваться преимуществами постоянного обмена выигрышами (и затратами) с другими по принципу “ты — мне, я — тебе”[200]. На этих страницах мне предстоит существенно исправить и дополнить эти канонические представления. Мы увидим, что родственный отбор и взаимный альтруизм не только не могут объяснить масштабы сотрудничества в современном мире и в других сложных обществах, но и не объясняют сотрудничества в малых сообществах, в том числе у кочевых охотников-собирателей. Поэтому, хотя люди и в самом деле обладают врожденной склонностью помогать родственникам и поступать по принципу взаимности[201], эти качества слишком слабы, а сфера их применения слишком ограниченна, чтобы они сами по себе объясняли сотрудничество в реальных человеческих сообществах. Например, хотя мотивация помогать близким родственникам может быть очень сильной, среднестатистический соплеменник даже в небольших охотничьих группах — это все-таки довольно дальний родственник, и к тому же такие группы включают людей, вовсе не состоящих друг с другом в родстве[202]. Изучив различные реальные малые сообщества, мы увидим, что для понимания природы человеческой кооперации и социальности необходимо исследовать, как наши социальные инстинкты усиливаются, группируются и перенаправляются в запутанной сети социальных норм, созданных культурной эволюцией.

Мы увидим, что сотрудничество даже в малых кочевых сообществах охотников-собирателей зависит от существования культурно сконструированных норм, которые значительно усиливают наши врожденные наклонности.

На каком-то уровне не должно вызывать никаких сомнений, что культура формирует разновидности родственных отношений, которые я описал в начале главы. Когда Кула сел рядом со мной, за его поведением пристально следили другие члены общины, которые начали пересмеиваться, стоило ему усесться. Вопрос в том, какое дело общине до того, что Кула сел рядом со своей классификационной сестрой. Если бы общие предки этой пары были сиблингами противоположного пола, а не одного, Кула мог бы вполне преднамеренно задеть спину девушки, после чего отпустить двусмысленную шуточку, и соседи не усмотрели бы в этом ничего зазорного. А теперь Кула покрыл себя позором, и вечеринка, которая должна была принести ему радость, оказалась испорчена, поскольку он почувствовал себя обязанным поскорее исчезнуть.

Такого рода социальные явления коренятся в наших способностях к культурному обучению, которые с течением эволюционной истории человечества становились все изощреннее. Как мы знаем из главы 4, мы можем перенимать идеи, верования, ценности, ментальные модели, вкусы и мотивы, просто наблюдая за окружающими. Когда растешь в Тети, как и во многих других местах в разных уголках земного шара, постепенно перенимаешь и интернализируешь идею, что достигшие половой зрелости мужчины и женщины, считающиеся классификационными сиблингами, не должны вступать в прямое взаимодействие. Культурное обучение означает, что люди могут усваивать представления о том, как надо себя вести, причем и при взаимодействии с другими людьми, и в совершенно несоциальных ситуациях. Когда человек отклоняется от “приличного поведения”, окружающие, даже непричастные к происходящему наблюдатели, испытывают к нему отрицательные эмоции. В главе 11 мы увидим, как даже очень маленькие дети отрицательно реагируют на нарушение совершенно произвольных правил.

Изучая культурно-генетическую эволюцию, мы уже начали понимать, как хорошо культурное обучение помогает перенять всевозможные привычки, требующие немалых затрат, в том числе даже пищевые предпочтения, ради которых приходится преодолевать врожденное отвращение, как мы видели на примере перца чили. Ученые-эволюционисты на основании подобных эмпирических наблюдений применяли инструменты математического моделирования, чтобы разобраться, что происходит, когда люди учатся у других через культуру, и как приобретенные навыки поведения, стратегии, верования и мотивы влияют на дальнейшие социальные взаимодействия.

Ответ, который дает на этот вопрос культурно-эволюционная теория игр, состоит в спонтанном возникновении социальных норм. Группы индивидов, участвующих в социальных взаимодействиях и обучающихся друг у друга на основании критериев вроде успеха и престижа, в конце концов нередко приобретают общие модели поведения, стратегии, ожидания и предпочтения, а отклонения от общепринятых стандартов влекут за собой те или иные наказания и санкции. Или, в некоторых случаях, общие стандарты требуют ценить выдающееся мастерство и совершенство и вознаграждать за соответствующие успехи. Так или иначе, возникающие в результате поведенческие закономерности стабильны в том смысле, что они способны устоять перед попытками одного или нескольких человек их изменить и сопротивляются этим попыткам[203].

И в реальном мире, и во многих таких математических моделях нарушители норм подвергаются санкциям из-за эффектов репутации. Когда отдельные люди нарушают социальные нормы, это не всегда влияет на них немедленно, хотя бывает и так. Но чаще свидетели нарушения рассказывают, что произошло, и эти слухи и сплетни приводят к отдаленным отрицательным последствиям в ходе каких-то взаимодействий в будущем. Что часто упускают из виду, так это то, что репутация не более чем тип культурной информации, которая распространяется посредством тех же психологических способностей, которые лежат в основе других типов культуры. Как только наши предки начали учиться друг у друга, скажем, тому, что можно есть и как изготовить орудие, мы смогли учиться друг у друга и тому, с кем не стоит строить долгосрочные отношения, чтобы, например, вместе охотиться, делить добычу, заниматься сексом и ходить в набеги. Сложный язык для этого не нужен, поскольку я могу передать другу свои чувства к нарушителю норм, запрещающих инцест, точно так же, как могу передать жене свое отношение к вегетарианским хот-догам (при помощи гримасы отвращения).

Исследования с привлечением культурно-эволюционной теории игр дают и два других интересных результата. Во-первых, оказывается, что многие поступки, основанные на тех или иных верованиях, стратегиях и мотивах, которые требуют от человека каких-то личных затрат, например отказ от вкусной еды (скажем, бекона) или от секса с привлекательной дальней родственницей, нередко подкрепляются культурной эволюцией, в том числе угрозой репутации. Нормы способны даже превратить несоциальное поведение (например, мастурбацию) в социальное, поскольку непричастные третьи лица становятся небезразличны к подобному поведению. Во-вторых, социальные нормы остаются стабильными, даже когда не помогают ни группе, ни отдельному человеку. Более того, культурная эволюция способна порождать стойкие социальные нормы, приносящие всем только вред. Этнография знает тому множество примеров, от ампутации клитора маленьким девочкам (женское обрезание) до поедания мозга умерших родственников на похоронах, в результате которого можно заразиться смертельным прионным заболеванием[204].

Социальные нормы дают людям возможность разрешать противоречия, которые без них были бы непреодолимыми, хотя часто никто не понимает, как это происходит. Социальная жизнь открывает массу возможностей для эксплуатации окружающих, но большинство из нас их даже не замечает. И чем больше люди взаимодействуют друг с другом и доверяют друг другу, тем больше шансов для эксплуатации — шансов обмануть кого-то или даром воспользоваться результатами чужих трудов. У культуры есть несколько инструментов и тайных приемов, позволяющих этого избежать, но особенно важны два из них. Прежде всего культура привлекает третьих лиц, чтобы наблюдать, награждать и наказывать за соблюдение или нарушение местных культурно передаваемых общепринятых правил. По мере необходимости она так или иначе поощряет деятельность третьих лиц и нередко награждает за санкции против нарушителей норм. Во-вторых, культура снабжает нас ментальными моделями ситуаций и отношений и тем самым отвлекает от возможностей эксплуатировать окружающих и заставляет смотреть на ситуации под таким углом, что наши инстинкты задействуются совсем другими способами, часто на пользу обществу. Различное поведение — скажем, курение, поедание конины, манера устраивать беспорядок — может превращаться из абсолютно приемлемого в отвратительное, как только возникают новые ментальные связи, передаваемые через культурное обучение. Вот как культурная эволюция за десятки тысяч лет выковала из стай приматов человеческие сообщества. А теперь рассмотрим подробнее, как социальные нормы сформировали малые сообщества.

Чтобы понять, как культурная эволюция образовала системы родства и формы социальной организации в ходе эволюционной истории нашего вида, я начну с других приматов — они станут для нас точкой отсчета (в дальнейшем я буду называть других приматов, не людей, просто приматами). Это имеет смысл, поскольку, если заглянуть достаточно далеко в прошлое, наши предки были просто видом приматов. Познакомившись с родственными отношениями и формами социальной организации у разных видов отряда приматов, мы сможем сделать первые выводы о том, что сделали и что делают с нами культурная эволюция и культурно-генетическая коэволюция.

Начнем с брака. Институты брака представляют собой наборы социальных норм, в том числе убеждений, ценностей и практик, которые регулируют и укрепляют наши инстинкты создания пар. Укрепляя эти довольно хрупкие узы, брачные нормы цементируют супружеские отношения и создают отношения свойства (родства по браку). Кроме того, они могут укреплять отцовскую сторону сети родственных связей у ребенка. Врожденная психологическая основа брака — инстинкт создания долгосрочной пары, который у людей, видимо, общий с некоторыми другими видами человекообразных обезьян, в том числе с гориллами и гиббонами, а также с некоторыми нечеловекообразными обезьянами. Этот инстинкт можно считать потенциальной стратегией, применяемой в зависимости от контекста. Мы не то чтобы не можем обойтись без создания пары (это не мочеиспускание), но проявляем к этому склонность при определенных обстоятельствах. Иногда “создание пары” понимают как указание на моногамию. Важно понимать, что парные связи не требуют моногамной системы скрещиваний. На самом деле парная связь — это отношения между двумя особями, но одна особь может состоять во многих парных отношениях. Например, гориллы часто создают долгосрочные парные отношения с несколькими самками одновременно. У людей и исторически, и кросс-культурно индивиды часто создают пары и вступают в брак больше чем с одним человеком одновременно: 85 % человеческих обществ допускали и допускают полигамные браки в той или иной форме. То есть парная связь — это длительные и прочные, по крайней мере не эфемерные, отношения между половыми партнерами[205].

Брак, часто сопровождаемый обрядами и обменом подарками, вовлекает в создание пары двумя индивидами всю общину. То есть члены общины становятся третьими лицами, которые следят за партнерами (и сплетничают) и потенциально могут наказать нарушителей брачных норм. Общепринятые стандарты поведения в браке предписывают экономические, социальные и сексуальные роли, а также обязательства и вклад каждого супруга и их родственников. Брачные нормы в разных культурах регулируют, в частности, (1) с кем можно вступать в брак (в том числе табу на инцест), (2) сколько может быть брачных партнеров у одного человека (моногамия или полигамия), (3) каковы правила наследования и кто “законный наследник”, (4) где будут жить молодожены, у родителей жены (матрилокальный брак) или у родителей мужа (патрилокальный брак), и (5) каковы правила секса вне пары.

Создание пары помогает гарантировать, что самец действительно генетический отец потомства самки, и тем самым привлекает самцов к воспитанию детенышей или по крайней мере делает их толерантнее к потомству партнерши. Сама идея уверенности в отцовстве показывает, что у некоторых видов самцам нужно беспокоиться о том, кто генетический отец детеныша[206]. При прочих равных условиях чем больше у самца уверенности в отцовстве, тем охотнее он будет вкладываться в потомство партнерши. У многих приматов, в том числе у шимпанзе, самки спариваются беспорядочно, поэтому самцы обычно плохо представляют себе, кто их детеныши, и это их не особенно волнует[207]. Даже у приматов, имеющих парные связи, вклад самца минимален — например, у горилл, где самцы ограничиваются тем, что защищают своих самок и их детенышей от других самцов[208].

Скрепляя парные связи, брачные нормы могут делать мужчин лучшими отцами, а если это не удается, способны обеспечить ребенку нескольких отцов, как мы вскоре узнаем. Большинство обществ — но не все — располагает социальными нормами, регулирующими сексуальную верность жены (запрет на измену), а примерно четверть так же ограничивает и мужа. Оба вида норм способны повысить вклад мужчины в детей своих жен. Социальные нормы, регулирующие сексуальную верность, означают, что следить за сексуальной и романтической жизнью жены будет не только муж, но и вся остальная община, а значит, жене будет затруднительно своим поведением снизить уверенность мужа в том, что ее дети — также и его дети. Это оказывает на мужа психологическое влияние и мотивирует вкладывать больше сил и ресурсов в потомство жены, потому что оно с большой вероятностью и его потомство. Жены тоже понимают, что если их уличат в нарушении норм брачной верности (например, застанут во время секса с кем-то другим), это повредит их репутации, причем отнюдь не только в глазах нынешнего мужа и его родных.

Нормы, ограничивающие сексуальное поведение мужа, также делают для него затруднительным (но не невозможным) распылять ресурсы вне семьи, чтобы воспользоваться возможностями для секса вне брака, то есть заводить любовниц, платить проституткам и пр. И снова община, по той же самой причине, теперь следит и за ним, и нарушение норм может повлиять на его отношения отнюдь не только с женой и ее родными. Социальные нормы верности подрывают способность мужчины свободно вкладывать свои ресурсы в поиски секса в ущерб семье и тем самым помогают направить их на детей жены. Разумеется, в обществах, которые допускают или поощряют полигинию (то есть много жен у одного мужчины), мужчины более склонны пускать дополнительные ресурсы и богатство на приобретение новых жен.

Некоторые брачные нормы, укрепляя узы между мужьями и женами, продлевая существование пары и способствуя уверенности в отцовстве, создают или по крайней мере укрепляют и связи жены с родственниками мужа, в том числе с его родителями, братьями, сестрами и даже детьми от других женщин в полигинном обществе. Для детей это резко расширяет родственные сети и укрепляет связь с бабушками, дедушками, тетями и дядями со стороны отца. Близкие генеалогические отношения не всегда способствуют возникновению дружеских и родственных отношений, хотя такое тоже может быть, однако у этих людей всегда есть общие эволюционные интересы. Брачные нормы создают свойственников (родственников по браку) и для мужа, и для жены, что имеет свои преимущества, однако и накладывает дополнительные обязательства, в чем мы вскоре убедимся. У нас с моей свояченицей Илайзой нет общих генетических вариантов, унаследованных от недавнего общего предка, ведь мы с ней не состоим в родстве, однако у нас общие генетические интересы, касающиеся моих детей, поскольку они генетически связаны с нами обоими.

Насколько мне известно, нет данных, что подобные общие интересы эксплуатировались естественным отбором у приматов; возможно, причина в том, что для таких отношений нужно жить в больших социальных группах и при этом создавать прочные пары, а приматам это не очень хорошо удается. В главе 16 я вернусь к вопросу, как и почему в нашей эволюционной линии могла возникнуть тенденция создавать постоянные пары.

Социальные нормы и практики расширяют родственные сети и тем самым теснее связывают ребенка с отцовской стороной семьи, причем не всегда очевидными способами. В противоположность многим сложным обществам мобильные популяции охотников-собирателей обычно придают большое значение родству с обеих сторон и дают молодым парам много свободы в выборе места жительства после свадьбы. Однако сложность в том, что для всей стороны отца сохраняется проблема уверенности в отцовстве. У жуцъоан, живущих в пустыне Калахари на юге Африки, социальные нормы диктуют, что правом дать новорожденному имя обладает его отец, или, строго говоря, муж его матери. Кроме того, нормы велят ему назвать мальчика в честь своего отца, а девочку в честь матери. Жуцъоан считают, что общие имена помогают сохранить в поколениях сущность бабки и деда со стороны отца и, таким образом, связывают с новорожденным и самих бабку и деда, и всю отцовскую сторону семьи. Родственники бабушки и деда даже называют новорожденного тем же термином родства, что и его взрослого тезку, то есть дочь дедушки будет называть новорожденного мальчика “отец”[209].

Такой перекос в отцовскую сторону особенно интересен, поскольку отношения родства у жуцъоан в остальном строятся на гендерном равенстве и поощряют связь ребенка и с материнской, и с отцовской стороной семьи. Особая практика присвоения имен, вероятно, способствует симметрии этих отношений, поскольку уравновешивает неуверенность в отцовстве. Во многих современных обществах, где социальные нормы, благоприятствовавшие отцовской стороне семьи, исчезли, неуверенность в отцовстве сказывается в том, что бабушки, дедушки, дяди и тети с материнской стороны вкладывают в ребенка больше, чем те же самые родственники с отцовской стороны[210]. Таким образом, практики жуцъоан непосредственно связывают новорожденных с родителями отца и одновременно сплачивают отцовских родственников посредством применения терминов близкого родства вроде “отец” и “сестра”.

В более широком смысле такая практика создания пар тезок в обществе жуцъоан — важная особенность их социальной жизни, имеющая весомые экономические последствия. Общее имя, по-видимому, оказывает и психологическое воздействие, причем двумя взаимосвязанными способами. Во-первых, как показали даже эксперименты в среде преподавателей и студентов, если у двух человек одно и то же имя или просто похожие имена, это усиливает их взаимную симпатию, ощущение сходства и готовность помогать друг другу. Например, в ходе одного исследования преподаватели с большей вероятностью заполняли анкету и отправляли обратно, если сопроводительное письмо было подписано человеком, чье имя напоминало их собственное. Такое восприятие сходства подсказывает, что тезки каким-то образом пробуждают в нас психологические механизмы родственных чувств, поскольку мы уже знаем, что опираемся на другие критерии сходства (внешность) при оценке степени родства[211]. Во-вторых, даже если фокус с тезками не вызывает никаких перемен в чувствах друг к другу, он все равно задает определенные социальные нормы (стандарты репутации, за которыми следят окружающие), которые у жуцъоан регулируют все важные аспекты отношений от приоритета при дележе мяса до прав собственности на источники воды. Нормы, связанные с присвоением имен и отношениями тезок, распространены в разных обществах, и многие члены малых сообществ чувствуют силу одинаковых имен интуитивно, как часто напоминали мне мои друзья с острова Ясава, которых звали, например, Джозефа, Джозетеки или Джозесес. Моих детей зовут Джошуа, Джессика и Зои, то есть их имена либо начинаются с моим на одну букву, либо рифмуются с ним.

Хотя многие исследователи, ориентированные на эволюцию и экономику, нередко предполагали, что подобные социальные нормы — это не более чем поверхностная, незначительная надстройка над нашей эволюционно обусловленной психологией, данные показывают, что они коренятся очень глубоко и во многом формируют социальную жизнь. Чтобы ярче высветить их влияние, рассмотрим общества, в которых социальные нормы и представления о браке (1) слабо регулируют создание пар, (2) исключают брак и подавляют создание пар, а следовательно, полностью избавляются от мужей, отцов и свойственников и (3) поощряют или по крайней мере позволяют женщинам привлекать “вторичных отцов” для своих детей, то есть создавать дополнительных социальных отцов.

Общества, где брачных норм мало или они слабы, показывают нам, сколько “работы” проделывают брачные нормы в противоположность нашим врожденным инстинктам создания пар. Возьмем, к примеру, аче, которые до контакта с западным миром были бродячими охотниками-собирателями в парагвайских лесах. До контакта у аче были вполне прочные и долгосрочные связи между брачными партнерами, важные для связи детей с родственниками с отцовской стороны. Однако, хотя социальные нормы запрещали отношения между сиблингами, двоюродными братьями и сестрами и людьми, состоявшими в определенных ритуальных отношениях, в остальной общине было мало дела до того, как ведут себя те, кто состоит в паре, и создание пары не отмечалось никакими ритуалами и публичными обетами. Развод мог быть инициирован любой из сторон и сводился к тому, что один из супругов просто уходил жить в другое место, что было легко, поскольку у аче было не очень много имущества. Череда парных отношений начиналась около 14 лет у женщин и около 19 — у мужчин. Ранние браки, как правило, чередовались с мимолетными романами, но обычно становились более стабильными, когда у женщины появлялось двое-трое детей от одного мужчины. К 30 годам женщины успевали сменить в среднем 10 мужей, и первые браки заканчивались разводом в 100 % случаев. Женщины, достигшие менопаузы, говорили, что у них было в среднем 13 мужей, и у большинства женщин были дети от нескольких отцов. Хотя прочные полигамные отношения случались нечасто (4 %), каждая женщина в тот или иной момент состояла в полигамном браке. Обычно в таких отношениях у одного мужчины было несколько жен, но случалось и обратное. Некоторые мужчины последовательно женились и заводили детей, скажем, от трех сестер. Некоторые женщины говорили, что состояли в браке с мужчиной и с его сыном — в разное время. А мужчины рассказывали, что последовательно были женаты на матери с дочерью[212].

Это показывает, что более строгие брачные нормы, которые мы обнаруживаем в большинстве обществ, к добру ли, к худу ли, призваны укрепить наши инстинкты создания пар, поскольку от природы они довольно слабы.

В китайских провинциях Юньнань и Сычуань живет народность на и три другие этнические группы, чья социальная жизнь по крайней мере последнюю тысячу лет не предполагает ни мужей, ни отцов, несмотря на агрессивную политику китайского правительства, пытавшегося внедрить предпочтительные для него брачные нормы. Это стабильное общество организовано вокруг матрилинейных домохозяйств, во главе которых стоят женщины. Детей зачинают, как правило, во время ночных “визитов украдкой”: мужчины пробираются в дома женщин ради секса и к утру уходят. Кто отец ребенка, не считается важным (часто это неизвестно), и генетические отцы не должны вносить никакого вклада в домохозяйство, к которому принадлежат их дети, их обязанность — помогать детям сестры. В местном языке нет слов “отец”, “муж” или “свойственник”. Разумеется, мужчины и женщины иногда вступают в долгосрочные парные отношения, но у них не существует никаких норм, регулирующих сексуальную эксклюзивность и постоянство отношений, создание пары не сопровождается никакими обрядами, а партнеры не имеют друг перед другом никаких обязательств. Таким образом, социальные нормы позволили организовать на удивление стабильное общество, подавив создание пар и исключив родство по отцовской линии[213].

Даже в обществах, где есть институт брака, социальные нормы и убеждения необязательно подкрепляют озабоченность сексуальной верностью, коренящуюся в мужской психологии создания пар, — иногда они способствуют вкладу в детей иными способами. Многие коренные народы Южной Америки убеждены, что ребенок формируется в утробе матери из нескольких порций спермы: антропологи называют такую систему убеждений “делимое отцовство”[214]. Более того, представители многих подобных сообществ убеждены, что от одного семяизвержения зачать жизнеспособный плод невозможно и мужчина должен “потрудиться”, чтобы создать плод посредством множества половых актов на протяжении нескольких месяцев. Женщины, особенно после того, как забеременеют, могут, а иногда и должны искать другого мужчину или мужчин и заниматься с ними сексом, чтобы обеспечить “дополнительных отцов” будущему ребенку. Всякий, чье семя участвует в создании ребенка, становится его вторичным отцом. В некоторых обществах периодически проводятся ритуалы, предписывающие внебрачный секс после удачной охоты, что помогает формально подтвердить наличие у ребенка нескольких отцов. Вторичные отцы, которых мать называет после родов, должны обеспечивать благополучие своих детей (например, снабжать их мясом и рыбой), но не в той степени, что первичный отец, муж матери. Нередко вторичным отцом становится брат мужа.

Приобретение второго отца адаптивно, по крайней мере иногда. Тщательные исследования бари, живущих в Венесуэле, и аче показывают, что дети, у которых два отца, доживают до 15 лет чаще, чем дети, у которых только один отец или три отца и больше[215].

Важно отметить, что социальные нормы не в состоянии заставить мужчин перестать ревновать. Мужчины не любят, когда их жены хотят заниматься сексом с другими мужчинами. Однако в таких случаях община не поддерживает их стремление следить за женами и наказывать их за нарушение сексуальной верности: если мужья показывают, что ревнуют, они сами нарушают нормы и подлежат осуждению. Репутационные соображения и нормы словно бы перевернуты, так что теперь мужу нужно держать себя в руках. В глазах общины будущая мать поступает хорошо, если обеспечивает своему ребенку вторичного отца.

Брачные нормы помогают расширить системы родства, управляя нашими инстинктами создания пар и направляя их в нужное русло. При этом нормы так или иначе эксплуатируют общие эволюционные интересы свойственников, готовность мужчин вкладывать ресурсы в потомство женщин, с которыми у них был секс, и влияние одинаковых имен. Кроме того, иногда они подавляют мужскую сексуальную ревность (при частичном отцовстве), исключают мужской родительский вклад (у народа на), удовлетворение женских сексуальных желаний вне брака (в большинстве сообществ) и полигамные парные отношения (в обществах, где практикуется моногамный брак). По мере увеличения и усложнения обществ брачные нормы все чаще использовались для создания межгрупповых альянсов, обеспечения мира и поддержания крупномасштабных форм социальной организации. Но даже в самых простых человеческих обществах эти нормы издавна формируют социальную жизнь.

У людей, в отличие от большинства других приматов, между братьями и сестрами возникают долгосрочные, устойчивые социальные связи. В популяциях охотников-собирателей братья и сестры часто живут в одних группах. Во многих других традиционных обществах либо братья, либо сестры остаются жить в родной общине, а представители противоположного пола вступают в брак вне общины, однако узы между сиблингами обычно остаются прочными. Как и у других приматов, главный фактор, создающий связь между братьями и сестрами, — это общее детство. У сиблингов противоположного пола этот опыт воспитывает одновременно и глубокую привязанность, и отсутствие сексуального влечения друг к другу[216].

В самых разных малых сообществах обнаружено великое разнообразие систем родства (наборов социальных норм), которые опираются на эти врожденные психологические тенденции и экстраполируют их на дальних и даже очень дальних родственников. Как уже упоминалось, социальные нормы определяют классификационных сиблингов и требуют, чтобы к ним относились в точности как к родным. Эти нормы могут быть и автономными правилами, вроде этикетного требования класть вилку слева, но благодаря тому, что они опираются на наше эволюционно обусловленное отвращение к инцесту, нам, вероятно, проще их изучать, усваивать и требовать их исполнения от окружающих[217].

Однако в таких сообществах никто все же не путает настоящих (генетических) и классификационных сиблингов, что бы ни предполагали некоторые знаменитые антропологи. Например, когда я работал на Фиджи, мне случалось слышать, как деревенские жители говорят о своих “истинных” братьях и сестрах. Как-то раз я стоял возле фиджийского “кухонного дома”, подумывая об ужине, и услышал, как жена оправдывается перед мужем за то, что отдала своему старшему брату все запасы из лавочки, которую недавно открыла. “Он же мой настоящий брат!” — обиженно сказала она по-фиджийски, а потом описала, как ее брат пришел и скромно сел в части дома, предназначенной для обладателей низкого статуса, и проделал простой обряд просьбы “керекере”. Женщина была тронута и поняла, что надо ему помочь, даже если для этого придется закрыть лавочку навсегда. И для нее, и для ее мужа было очень важно, что с просьбой к ней обратился настоящий брат, а не просто один из множества классификационных братьев.

Мы с моей фиджийской командой, чтобы разобраться в различии между настоящими и классификационными сиблингами в контексте табу на инцест, написали два рассказа и попросили случайно выбранных взрослых из двух деревень дать на них отзывы. В качестве отправной точки вспомните Кулу: в этих деревнях социальные нормы требуют, чтобы братья и сестры, реальные и классификационные, никогда не оставались наедине под одной крышей и никогда не разговаривали друг с другом. Кроме того, учтите, что в деревенских домах все три двери открыты весь день, если кто-то дома, поэтому любой прохожий видит, что происходит внутри. В первом нашем рассказе настоящие брат с сестрой сидели дома одни и разговаривали. Второй рассказ был точно такой же, только теперь речь шла о классификационных сиблингах.

Угадайте, что сказали деревенские жители? Мои студенты обычно догадываются неправильно. Хотя островитяне с Ясавы в обоих случаях считали, что нельзя так себя вести, но особое возмущение общины вызвали действия классификационных сиблингов, ставшие предметом самых серьезных и быстро распространявшихся слухов. Островитяне считали, что хотя настоящим сиблингам не стоило нарушать правила, все-таки их проступок был незначительным, ведь ничего не могло произойти. Похоже, мои фиджийские испытуемые понимали, что врожденное отвращение к инцесту дает надежную защиту, так что беседа едва ли приведет к сексу. А вот когда речь идет о классификационных сиблингах, единственной надежной мерой профилактики остается постоянная слежка и потенциальный гнев общины. В большинстве обществ беседа наедине нередко служит важным шагом на пути к сексу.

Такова разница между отвращением к инцесту и табу на инцест. Табу на инцест — это социальная норма, сложившаяся в ходе культурной эволюции, чтобы регулировать сексуальные отношения и создание пар между не очень близкими родственниками; она опирается на интуитивные врожденные представления и эмоциональные реакции, которые изначально возникли в ходе генетической эволюции, чтобы подавить сексуальный интерес между близкими родственниками, особенно между братьями и сестрами. Направив в нужное русло врожденное отвращение к инцесту и приучив называть дальних родственников “братьями” и “сестрами”, культурная эволюция обрела мощный инструмент контроля над поведением человека, поскольку табу на инцест могут сильно влиять на секс и брак, а социальные нормы способны расширить охват альтруистического отношения к родственникам. Контроль над сексом и браком позволяет контролировать социальную структуру в целом и даже некоторые аспекты когнитивных процессов и мотивации у членов общества[218].

Естественно, для создания систем родства культурная эволюция задействует и нашу психологию взаимности, причем делается это разными способами. Например, через набор социальных норм, которые предписывают, чтобы те или иные группы родственников — скажем, кросскузены, которые дразнили Кулу, — строили отношения на основе взаимности. Такие отношения эгалитарны, фривольны и нередко подкрепляются шутками. Эта взаимность может быть и положительной, и отрицательной, поскольку те, кого дразнят, могут и будут дразнить в ответ. Однако важно отметить, что это не просто долгосрочные диадические отношения взаимообмена, поскольку за парой следят третьи лица и проверяют, действительно ли они ведут себя в соответствии с предписаниями местных норм для таких отношений[219].

Все это я рассказываю, чтобы постепенно подвести читателя к мысли, что человеческие сообщества, то, с кем мы заключаем альянсы, кому помогаем, с кем вступаем в брак и кого любим, строятся на социальных нормах, которые самыми разными способами направляют, обобщают или подавляют наши социальные инстинкты. Стремление к сотрудничеству и социальность у нашего вида подвержены глубокому влиянию социальных норм, выработанных в ходе культурной эволюции, и очень зависят от них, что сильно отличает нас от других животных. Мы усваиваем социальные правила, наблюдая за окружающими и учась у них, и по крайней мере в какой-то степени интернализируем их, превращая в самоценные установки. Поскольку культурное обучение влияет на то, как мы судим других, оно способно создавать стабильные самоподкрепляющиеся паттерны социального поведения — социальные нормы.

Все это подсказывает, что без своих социальных норм и убеждений мы отнюдь не так склонны сотрудничать и помогать ближнему, как может показаться. И если мы умеем сотрудничать лучше других млекопитающих (а это так), то лишь потому, что нормы, возникшие в ходе культурной эволюции, создали социальную среду, в которой на протяжении эпох агрессивные асоциальные типы (нарушители норм) наказывались и постепенно искоренялись, а более покладистые и общительные поощрялись[220]. В главе 11 я рассмотрю данные, указывающие, что этот культурно-генетический коэволюционный процесс одомашнил наш вид, сформировав нашу психологию и сделав нас настолько похожими на животных вроде собак и лошадей, что становится даже не по себе.

Илл. 9.1. Круговые диаграммы, показывающие долю разных видов отношений в среднестатистической группе у аче и жуцъоан, охотников-собирателей, живущих, соответственно, в Парагвае и в Африке

Как уже отмечалось, мои представления противоречат мнению многих выдающихся ученых-эволюционистов, которые в своих трудах утверждали, что хотя социальность и сотрудничество, наблюдаемые в современном мире, обеспечиваются современными институтами, социальное поведение малых сообществ, а особенно охотников-собирателей, прямо отражает нашу социальную психологию, выработанную в ходе генетической эволюции. Из этого следует, что паттерны социального взаимодействия и сотрудничества в этих популяциях должны объясняться без отсылок к культурно передаваемым нормам, практикам и верованиям. Социальность в таких популяциях должна даваться легко — ведь ее автоматически формирует эволюционно обусловленная психология, созданная естественным отбором в идеальном соответствии с их образом жизни. Если же прав я, то, напротив, социальность и сотрудничество у охотников-собирателей и у всех остальных зависит от норм, практик и верований, которые либо усиливают, либо подавляют наши врожденные мотивы и наклонности. Мы уже видели, как социальные нормы (иногда) подкрепляют наши инстинкты создания пары и отцовскую мотивацию, а также расширяют отвращение к инцесту. А теперь рассмотрим подробнее одну разновидность первобытных обществ, а именно общества кочевых охотников-собирателей, на которых ученые обычно ориентируются, когда хотят понять, как жили палеолитические сообщества до распространения сельского хозяйства[221].

Кочевые группы охотников-собирателей славятся умением сотрудничать во время различных занятий, например охоты, и обыкновением щедро делиться ценной пищей, в частности мясом. Это принято объяснять тем, что охотники-собиратели живут маленькими группами, состоящими из близких родственников. Если это правда, то по такой логике наблюдаемое сотрудничество объясняется в основном родственным отбором.

У этой гипотезы есть один недостаток: согласно лучшим из доступных данных, группы охотников-собирателей не состоят из близких родственников. Илл. 9.1, основанная на работе Кима Хилла и его коллег, показывает средний состав группы у жуцъоан и аче. В число “близких родственников” входят братья и сестры, сводные братья и сестры и родители, а “дальние родственники” — это все кровные родственники до пятого поколения (включая троюродных братьев и сестер). Вместе две эти категории плюс “я” составляют около четверти состава группы. Это означает, что около трех четвертей отношений в группе основаны на чем-то помимо генетического родства. У аче, о которых собраны особенно подробные данные, члены группы в среднем состоят в очень дальнем родстве, чуть ближе троюродных братьев или сестер, со степенью родства примерно в одну десятую родных брата и сестры (коэффициент генеалогического родства r = 0,054). Такая крошечная степень родства предполагает совсем невысокий уровень кооперации и гарантирует, что люди будут остро чувствовать разницу между близкими родственниками и дальними, а также неродственниками, из которых по большей части состоит их группа. В целом эти две популяции охотников-собирателей, африканская и южноамериканская, поразительно похожи, и сопоставление с менее подробными данными о 30 других обществах охотников-собирателей подтверждает общую картину[222].

Но кто же они, эти “неродственники”? Две трети из них составляют супруги и свойственники. То есть брачные нормы создают больше половины связей между взрослыми в группе. Можно сказать, что и приматы, создающие пары, способны формировать связи наподобие супружеских, но, как уже отмечалось, у нас нет данных, что приматы поддерживают какие-то особые отношения со свойственниками. Возможно, для некоторых читателей это станет неожиданностью, но эволюция свойства, вероятно, служит одной из главных отличительных особенностей человечества. Как бы вы к этому ни относились, группы охотников-собирателей сконструированы культурой, поскольку сказать, что они состоят “в основном из родственников”, можно лишь при условии, что мы учитываем и родство по браку.

У оставшейся четверти группы нет никаких ни родственных, ни свойственных связей с “я”. Однако в большинстве малых сообществ все они, скорее всего, будут называться какими-то терминами родства[223]. Это не генетические родственники, однако они маркируются как те или иные классификационные родственники. У жуцъоан, о чем мы уже знаем, многие отношения строятся на том, что люди носят одно имя. Например, если мы не родственники, вы вправе попросить меня называть вас матерью, поскольку ваш сын — мой тезка. Это говорит мне, как я должен к вам относиться, а кроме того, подсказывает всем остальным, как я теперь должен вести себя с вами (например, с “мамой” невозможен ни флирт, ни шутки с сексуальным подтекстом). Через социальные нормы культура способствует отношениям с родственниками и в паре и резко расширяет этот узкий круг, обобщая отношения с родства генетического на родство культурное.

Палеоантропологи убеждены, что кооперативная охота и дележ мяса стали важнейшими элементами человеческой эволюции и возникли миллионы лет назад. Среди племен охотников-собирателей, которых изучают антропологи, мясо служит важной и очень ценной добавкой к рациону, и, как мы видели в главе 8, мастерство охотника сильно повышает престиж[224]. Однако, поскольку даже лучшие охотники не могут гарантировать регулярной добычи, ведь у них неизбежно бывают полосы неудач, болезни и травмы, дележ мяса издавна был задачей, требовавшей особого внимания. Дележ мяса позволяет объединившимся охотникам избегать долгих периодов отсутствия жира и белка в рационе. По этим причинам некоторые ученые-эволюционисты полагают, что раздача мяса, широко распространенная в группах охотников-собирателей, основана на врожденных психологических наклонностях, а культура здесь ни при чем. Может ли дележ мяса у охотников-собирателей быть инстинктивным?[225]

Внимательное изучение дележа пищи среди охотников-собирателей показывает, что он тоже регулируется социальными нормами и подкрепляется тем, что можно назвать “культурно-институциональными” технологиями[226]. Например, в дополнение к социальным нормам, которые определяют, какая доля мяса должна доставаться тем или иным категориям культурно сконструированного родственного круга, скажем, свойственникам охотника, действуют еще и культурно-институциональные технологии, в том числе передача собственности и табу на мясо, которые психологически облегчают дележ. Разберем это подробнее.

Во многих группах охотников-собирателей право собственности на мясо распространяется или передается от охотника третьему лицу, которое уполномочено раздать мясо. Поскольку это третье лицо не вкладывало труд и мастерство в добычу мяса, ему проще следовать местным нормам распределения[227]. Например, охотники жуцъоан часто пользуются во время охоты чужими наконечниками для стрел. Социальные нормы предписывают, что владелец наконечника стрелы становится собственником всей добычи, убитой этим наконечником, и он же отвечает за дележ мяса. Охотники любят брать чужие наконечники, поскольку это избавляет их от обязанности производить честный дележ, где “честность” определяется местными стандартами, а окружающие всегда готовы раскритиковать даже за мнимую предвзятость. Например, престарелые мужчины и женщины часто владеют наконечниками и дают их в пользование, и всякий может получить их в подарок от партнеров по обмену хзаро (см. далее), особенно если сам не умеет делать наконечники[228]. Избавив охотника от обязанностей собственника, такой институт смягчает эгоистическую предвзятость и распределяет ответственность за дележ мяса между остальными членами группы, которые при иных обстоятельствах, возможно, и не принимали бы в нем участия.

Во многих группах охотников-собирателей на дележ мяса влияют и пищевые табу, а в некоторых группах весь процесс распределения управляется сложной системой таких табу. Интересная система табу была обнаружена в начале XX века у охотников-собирателей в пустыне Калахари. Эти табу, в сущности, гарантировали, что крупная добыча будет распределена практически между всеми членами группы. Здесь сам охотник мог съесть только ребра и одну лопатку, а остальная туша была для него табу. Жена охотника получала мясо и жир с задней части туши, которые должна была приготовить при всех и поделиться с женщинами (и только с ними). Молодым мужчинам табу позволяли есть только стенки брюшины, почки и гениталии. Нарушение любого из этих табу, как считалось, приведет к неудачам в дальнейшей охоте. Такие представления создают коллективную заинтересованность в том, чтобы никто в группе не нарушал табу, ведь если из-за нарушения в будущем охота будет неудачной и мне достанется меньше мяса, я, пожалуй, прослежу, чтобы ты вел себя правильно. Таким образом, у каждого в группе есть непосредственный личный интерес следить за нарушителями и наказывать их (по крайней мере, все так считают)[229]. Подобные сложные системы табу были широко распространены и подробно описаны у охотников-собирателей в Южной Америке, Африке и Индонезии[230].

Особенно любопытны табу на некоторые виды дичи и на отдельные части туши для определенных категорий членов племени, поскольку в глазах обучающегося это особенности мироустройства, побуждающие человека действовать в его же интересах: я хочу избежать болезни, а от некоторых частей туши могу заболеть, поэтому мне их лучше не есть. А главное — такие верования побуждают членов общины делиться друг с другом, но так, что никто об этом не подозревает. Однако, поскольку эти запреты не соответствуют действительности и требуют от человека определенных жертв, разумно спросить, почему ни личный опыт, ни правила типа “подражай тому, кто добивается успеха” не привели к исчезновению подобных табу. Против этого действуют три взаимосвязанных психологических фактора.

1. Есть подозрение, что мы, люди, от природы склонны легко приобретать отвращение к мясу, поскольку мертвые животные часто заражены опасными патогенами[231]. Поэтому мы предрасположены к принятию мясных табу, в отличие от другой пищи.

2. Эти табу — социальные нормы, поэтому их нарушение отлеживается и осуждается окружающими. Этот фактор здесь особенно весом, поскольку нарушение табу, как считается, навлекает всяческие несчастья, причем нередко на все племя — например, чревато неудачами на охоте.

3. Хороший ученик усваивает это правило еще в детстве и никогда не будет его нарушать (мясо едят при всех), поэтому у него просто не будет возможности съесть табуированную часть безнаказанно — он не получит такого опыта. Редкие случаи нарушения табу, за которыми случайно следовали несчастья или болезни, врезаются в память и передаются потомкам (психологи называют это предвзятостью негативного опыта). А вот случаи, когда за нарушением табу следовал длительный благополучный период, как правило, либо остаются незамеченными, либо забываются, если не документировать все происходящее и не проверять записи.

Мой опыт полевой работы показывает, что любой скептик, усомнившийся в табу, в ответ услышит весьма живые и образные описания конкретных случаев, когда табу были нарушены и за этим последовали неудачи на охоте, болезни и несчастья[232].

Как ни удивительно, несмотря на крайнее разнообразие деталей местных социальных норм и верований, результат во всех группах кочевых охотников-собирателей примерно одинаков: все или почти все члены группы получают ту или иную долю мяса от любой крупной добычи. Разумеется, это не означает, что всем достается поровну. Во многих таких обществах приоритетом пользуются ближайшие родственники, свойственники и обрядовые партнеры охотника, и лишь затем остатки раздают другим членам группы и гостям[233]. Видимо, культурная эволюция изобрела разные варианты решений, сочетания норм, приводящие к одному и тому же: распределению рисков, связанных с полосой охотничьих неудач, среди всей группы[234].

Когда на пустыню Калахари спускается ночная мгла, женщины жуцъоан из нескольких групп собираются тесной толпой вокруг ярко пылающего костра и высокими голосами запевают хоровую песню. Затем толпу женщин окружают мужчины и пляшут, выстроившись в круг, — они ритмично топают, и погремушки из коконов бабочек, привязанные к их ногам, мягко шуршат. Вскоре женщины начинают особым образом часто хлопать в ладоши в темпе топота и шуршания. Под аккомпанемент струнных инструментов по периметру начинается главная часть: женщины громко запевают песню, посвященную н/ум, могущественной сверхъестественной сущности, которая может быть и врагом, и защитником. Через час-другой цепочка танцующих мужчин проскальзывает через кольцо женщин, образуя что-то вроде восьмерки. Некоторые мужчины впадают в транс, и танец ускоряется. Впавшие в транс мужчины то и дело с криками бросаются во тьму, чтобы сразиться с духами и осыпать бранью враждебного бога. Обрядовая буря то усиливается, то отступает, и это повторяется всю ночь до самого рассвета, когда все понемногу стихает[235].

Этнограф Лорна Маршалл наблюдала 39 таких общинных обрядов и писала: “Люди объединяются субъективно против злых внешних сил — и объединяются на интимном социальном уровне… какими бы ни были их отношения, в каком бы душевном состоянии они ни пребывали, как бы ни воспринимали друг друга — с симпатией или неприязнью, как бы ни ладили друг с другом, они становятся единым целым, которое поет, хлопает в ладоши и двигается с поразительной синхронностью, влекомое музыкой”. Примерно об этом же писала и Меган Бизеле, этнограф, изучавшая другую группу жуцъоан пятнадцать лет спустя: “Танец — это, пожалуй, главная объединяющая сила в жизни бушменов, и он создает очень глубокие связи, которые мы не вполне понимаем”[236].

Подобные психологически мощные общинные обряды распространены в малых сообществах и среди кочевых охотников-собирателей от австралийских пустынь до североамериканского Большого Бассейна. Проницательные наблюдатели за жизнью человеческих сообществ, подобные Меган и Лорне, в том числе арабский ученый XIV века Ибн Хальдун, утверждают, что общинные обряды оказывают сильнейшее психологическое воздействие на участников и создают прочные личные связи, глубокое доверие и мощное ощущение групповой солидарности. Однако недавно исследователи начали систематически измерять воздействие общинных обрядов на социальные связи и кооперацию и разбивать обряды на активные ингредиенты. В число этих ингредиентов входят (1) синхронное пение, танцы и другие движения (например, марш), (2) совместное исполнение музыки, (3) крайняя физическая усталость, (4) ощущение общей судьбы, (5) совместное переживание ужаса или опасности, (6) вера в сверхъестественное или мистическое и (7) причинно-следственная непрозрачность, или отсутствие инструментальности (то есть участники не знают, почему обряд следует исполнять так, а не иначе, но знают, что надо именно так)[237].

В частности, несколько недавних экспериментальных исследований показали, что синхронное пение и/или движение углубляет чувство сопричастности, способствует доверию и побуждает к сотрудничеству в группе. В ходе одного эксперимента студентов американского университета разбили на четыре группы. Все группы слушали в наушниках гимн Канады и могли прочесть текст, но при этом группам предложили разные задания, иногда с участием чашек. Контрольная группа просто слушала, приподняв чашку над столом. В группе “синхронного пения” участников просили подпевать гимну, что вынудило их петь хором. В группе “синхронного пения и движения” участники и пели хором, и двигали чашками в такт музыке, то есть синхронно друг с другом. Наконец, в группе “асинхронного пения и движения” делали то же самое, что и в группе “синхронного пения и движения”, но музыка в наушниках начиналась в разное время, поэтому участники двигались асинхронно[238].

После этого упражнения испытуемые участвовали в проекте, где можно было вкладывать деньги в совместное предприятие. Чем больше денег участники группы в сумме вкладывали в совместное предприятие, тем больше выигрывал каждый. Однако, поскольку в конце все деньги делились поровну, можно было получить прибыль, не вкладывая деньги в проект и, в сущности, даром воспользовавшись чужими инвестициями. Результаты показали, что синхронность — причем и одновременное пение и движение, и просто хоровое пение — способствует большему стремлению к сотрудничеству и более крупным вкладам, что приводит к большей денежной выгоде для всей группы. Параллельные результаты получены даже для четырехлетних детей, у которых совместное музицирование способствовало просоциальности[239].

Однако, пожалуй, еще более мощные и стойкие социальные связи возникают между теми, кто вместе пережил что-то ужасное. Подобный опыт разными способами искусственно создавался во время обрядов мужской инициации в разных сообществах по всему земному шару и на протяжении всей истории человечества, и мы наблюдаем это во многих сообществах охотников-собирателей. Например, у центральноавстралийского народа аранда инициация — посвящение в мужчины — состояла из четырех основных обрядов, проводившихся в то или иное время на протяжении примерно 15 лет, в возрасте с 10 до 25 лет. Первые три обряда проводились в местной общине и состояли, среди прочего, в том, что инициируемого бросали в воздух, похищали ночью, завязывали ему глаза, кусали, на него наваливалась группа мужчин, ему запрещали разговаривать и заставляли терпеть другие лишения, а кроме того, учили традициям племени через последовательность устрашающих танцев и песенных нарративов, которые исполнялись мужчинами в костюмах и раскраске, делающих их непохожими на людей. В частности, кульминацией второго обряда, проводившегося сразу после начала пубертата, было ритуальное обрезание: крайнюю плоть подростка отсекали каменным ножом. Затем, вскоре после того, как рана заживала, проходил третий обряд, завершавшийся ритуальной субинцизией: пенисы мальчиков надрезались снизу вдоль, а потом разрез раздвигали и расширяли наподобие булочки для хот-дога.

Последний обряд инициации проводился, когда молодым мужчинам было уже за двадцать, и для него их собирали со всего племени. По всем охотничьим отрядам и даже в соседние группы рассылали официальные приглашения собраться в определенном месте для ритуала длительностью в несколько месяцев, с песнями и танцами в исполнении собравшихся охотничьих групп. Считалось, что отказываться от приглашения нельзя — карой будет болезнь. Инициируемые, оказавшись вместе в изоляции от всех остальных, часто вынужденные соблюдать обет молчания в течение нескольких месяцев, проходили длинную череду ночных церемоний, танцевальных представлений и священных нарративов. На финальном этапе обряда инициируемые должны были несколько раз лечь на тлеющие угли, прикрытые только слоем листьев, и выдержать какое-то время, задыхаясь от дыма, пока им не скажут, что можно вставать (обычно — четыре-пять минут). И лишь после такого испытания огнем молодые люди могли считаться полноценными мужчинами, членами племени[240].

Чтобы вы не думали, будто эти юноши воспринимали обряды спокойно и не боялись, стоит отметить, что подростки и молодые люди, понимая, что инициация приближается, сплошь и рядом сбегали в далекие группы, еще не перенявшие эту практику[241]. Тем не менее пожилые аранда объясняли, что обряд “вселяет храбрость и мудрость” и “делает мужчину добросердечнее и отбивает у него охоту ссориться”[242]. К распространению этих обрядов в Австралии мы вернемся в главе 10.

Хотя систематическое изучение подобных “обрядов ужаса” только начинается, по всей видимости, их психологическое воздействие создает прочные эмоциональные связи между инициируемыми и даже, вероятно, между наблюдателями. С психологической точки зрения они оставляют ярчайшие эмоциональные воспоминания, которые каким-то образом объединяют тех, кто вместе проходил обряд. Такие узы сродни тем, что мы наблюдаем среди солдат, вместе переживших опыт интенсивных боевых действий: это феномен “братьев по оружию”[243]. Но главное — внедрение такого опыта в регулярные обряды инициации позволило культурной эволюции проложить путь к укреплению социальных связей внутри возрастной когорты мужчин, собранных со всего племени. Старшие аранда сами отмечали, как мощно воздействуют их обряды на социальную сплоченность, хотя и не понимали, как и почему это происходит, и определенно не знали, кто именно составил программу обряда.

В более широком смысле общинные обряды — это наборы возникших в ходе культурной эволюции социальных норм, которые при всем своем многообразии нередко задействуют различные аспекты нашей психологии таким образом, чтобы способствовать солидарности, доверию, сопричастности и сотрудничеству между участниками. Эти обряды — пример культурно-институциональных технологий, которые создала культурная эволюция, чтобы развить и оформить социальность и кооперацию в разных человеческих сообществах. Даже в самых малых обществах общинные ритуалы способствуют укреплению тех социальных нитей, которые превращают разрозненные группы в племя.

Вероятно, самая важная черта социальной жизни у охотников-собирателей по сравнению с другими приматами состоит в том, что индивиды связаны с громадной сетью других людей, рассеянных по множеству других групп. Во многих обществах охотников-собирателей членство в той или иной группе — понятие довольно изменчивое. Если человек или семья хотят покинуть свою группу из-за какой-нибудь ссоры, засухи или просто чтобы погостить у друзей, они могут использовать свою сеть контактов за пределами группы, которая открывает двери для длительных визитов. Шимпанзе, напротив, живут стаями, которые патрулируют и защищают свою территорию. Как станет ясно из главы 10, всякий, кто попытается вторгнуться на эту территорию, будет немедленно атакован и убит, если только не окажется молодой самкой — тем разрешается перемещаться между стаями. Рассмотрим, как культура сделала нас единственным видом приматов, который живет племенами[244].

Что определяет социальные связи, которые охотники-собиратели налаживают вне своей группы? Ким Хилл, Брайан Вуд и их сотрудники недавно исследовали, как это устроено у двух групп кочевых охотников-собирателей — у хадза и у аче. Хадза живут бродячими группами охотников-собирателей на обширных лесных участках танзанийских саванн и до сих пор охотятся при помощи лука и стрел и собирают коренья, клубни и мед. Ким и Брайан опросили членов десятков таких охотничьих отрядов в каждой популяции об их взаимодействии со взрослыми соплеменниками, случайно выбранными из всего общества. Испытуемых спрашивали о взаимодействиях, связанных с помощью, совместной охотой и многими другими видами деятельности. Затем, анализируя полученные данные, ученые выясняли, какие факторы взаимоотношений позволяли предсказать разные виды взаимодействий — совместную охоту, раздачу и получение мяса, ночевки в одном лагере, помощь или обмен шутками. Как и ожидалось, важным оказалось близкое родство (тети и ближе), а близкими родственниками так или иначе были от 5 % до 10 % соплеменников. Например, если заболеешь или получишь травму, вероятность, что тебя будут кормить, возрастает вдвое, если вы близкие родственники. Помимо генетического родства, учитывалось и свойство — тут вероятность получить пищу повышалась на 50 %. Поскольку свойственники составляли 15–20 % случайной выборки, эта категория коллективно вносит довольно большой вклад[245].

Однако даже важнее кровного родства и свойства для налаживания социальных связей, выходящих за пределы группы, оказываются ритуальные отношения. У аче в ходе особых ритуалов дети получают взрослых помощников, которые будут сопровождать их во время обрядов при рождении и посвящении во взрослые (нечто вроде крестных отца и матери). В результате этих ритуалов помощники также вступают в имеющие особые названия отношения с родителями ребенка. Ритуальным отношениям соответствуют конкретные роли (перерезание пуповины, купание новорожденного и пр.), а также пожизненные права и обязательства, предполагающие взаимную поддержку и определяемые социальными нормами. Ритуальные отношения, даже если вынести за скобки генетическое родство, сильно влияют на дележ мяса и обмен информацией, а также на помощь в случае болезни или травмы. Ритуальные отношения, созданные культурой, гораздо важнее близкого генетического родства, и эта важность подкрепляется еще и тем, что у каждого аче вне его охотничьей группы ритуальных партнеров вдвое больше, чем близких родственников.

У охотников-собирателей хадза табу эпеме и ритуальные танцы объединяют избранную группу мужчин в тайный союз. Эти мужчины вместе едят особые части крупной добычи и в полной тишине и темноте устраивают представления для остальных членов племени. Здесь данные снова указывают на связь ритуальных отношений с дележом мяса и обменом информацией, а также с взаимопомощью в случае болезни. Ритуальные отношения оказываются важнее генетического родства, и к тому же ритуальных партнеров у человека в среднем в три раза больше, чем близких кровных родственников[246].

В совокупности ритуальные отношения и свойство (напомню, что и то и другое — продукт культуры и не существует ни у приматов, ни у других животных) гораздо лучше кровных уз объясняют закономерности сотрудничества, взаимоотношений, взаимопомощи и дележа.

Той же цели, что и хадза и аче, добиваются и южноафриканские жуцъоан — они тоже создают обширную сеть социальных взаимосвязей, объединяющую множество групп. Они тоже опираются на свойственные отношения и общинные ритуалы, но еще и разработали отношения обмена хзаро. Партнерство хзаро — это особые культурно определяемые отношения, которые предполагают взаимные обязательства и поддерживаются постоянным обменом материальными благами. Поскольку люди создают и получают по наследству много таких партнерств, имущество, передариваемое партнерами, непрерывно циркулирует по этой обширной сети. По всей видимости, обычай хзаро опирается на нашу врожденную психологию взаимности, однако социальные нормы подпитывают, расширяют и усиливают этот инстинкт под наблюдением третьих лиц[247].

Таким образом, обширные социальные связи в племени, на которые кочевые охотники-собиратели опираются, например, во время засухи или войны, по большей части создаются и поддерживаются всевозможными социальными нормами, в том числе связанными с обрядами, браком и взаимообменом.

В заключение еще раз изложу свои главные соображения. Наша способность учиться друг у друга порождает наборы социальных норм, в том числе практики наподобие общинных обрядов, пищевых табу и законов родства, которые сильно влияют на социальную жизнь людей. Социальные нормы мощно воздействуют на наше поведение и принятие решений в силу целого ряда причин, но в целом они:

В угандийских лесах Нгого обитает необычайно большое стадо шимпанзе, которое приматологи изучали около двадцати лет. На 1999 год группа насчитывала около 150 особей и контролировала территорию в 29 кв. км. Как и в других группах шимпанзе, взрослые самцы ходят “патрулировать” границы. Во время таких ночных экспедиций самцы не общаются друг с другом и не питаются, в отличие от других перемещений, а просто молча идут гуськом через области на границе своей территории и земель, занимаемых соседними группами шимпанзе. Во время обхода границы они иногда совершают целенаправленные вылазки на территории других групп. За девять лет 114 таких патрулей убили 21 особь из других групп шимпанзе. Тринадцать из двадцати одного убийства произошли при вылазках из северо-восточного угла территории группы, то есть шимпанзе нападали на одну конкретную соседнюю группу. Точные размеры группы, подвергавшейся атакам, неизвестны, но такое количество убитых показывает, что примерно три четверти шимпанзе из соседней группы могут быть убиты пограничными патрулями, не успев дожить до 50 лет и умереть от старости. В 2009 году шимпанзе из Нгого, в том числе самки и новорожденные детеныши, начали регулярно выбираться на новую территорию и вести себя так, словно они находятся в центре собственной территории. По-видимому, систематические набеги на протяжении как минимум десяти лет заставили другую группу отступить, и эта большая группа в итоге расширила свою территорию на 22,3 %[248].

Наличие такой сильной и смертоносной межгрупповой конкуренции и территориальная экспансия у одного из наших ближайших родственников-приматов показывает, что это, вероятно, очень древнее явление, оно даже старше, чем всесторонняя опора нашего вида на культурное обучение. Вероятно, культурная эволюция возникла в мире, где межгрупповая конкуренция уже шла полным ходом.

Когда наши способности к культурному обучению развились в ходе генетической эволюции и послужили толчком к культурной эволюции и возникновению социальных норм, наш вид, вероятно, уже жил стабильными социальными группами. Многие такие нормы наверняка были произвольными — например, требование применять особый вид камня для колки орехов. Но иногда складывались и просоциальные нормы, способствовавшие дележу пищи, внутренней гармонии в группе (“нельзя драться”, “нельзя уводить у соплеменников брачных партнеров”) или совместным усилиям по защите сообщества. Но как культурная эволюция могла породить системы социальных норм, выполняющие подобные функции? Как мы знаем из главы 9, многие социальные нормы словно бы созданы для того, чтобы направлять в нужное русло и расширять наши социальные инстинкты. Однако мало кто (или вовсе никто) из тех, кто придерживается этих норм, осознает “предназначение” или имплицитную “функцию” подобных институтов.

Межгрупповая конкуренция порождает один важный процесс, который помогает объяснить распространение норм, способствующих просоциальному поведению. В ходе культурной эволюции у разных групп возникают разные культурные нормы. Нормы, усиливающие кооперацию, могут благоприятствовать успеху в конкуренции с другими группами, где таких норм нет. Со временем межгрупповая конкуренция накапливает и упорядочивает пакеты социальных норм, которые лучше способствуют успеху, и в эти пакеты входят нормы, связанные с сотрудничеством, взаимопомощью, умением делиться и поддержанием внутренней гармонии[249]. Далее я расскажу о главных видах межгрупповой конкуренции и намечу важнейшие линии аргументации. В главе 11 мы с вами рассмотрим, как долгая эволюционная история жизни в социальном мире, управляемом нормами, сформированными, в свою очередь, межгрупповой конкуренцией, повлияла на генетическую эволюцию нашего вида.

Как только в группе появляется новая норма, межгрупповая конкуренция может поддержать ее и распространить посредством нескольких взаимосвязанных процессов. Рассмотрим пять форм межгрупповой конкуренции[250].

1. Война и набеги. Первый и самый прямой способ влияния межгрупповой конкуренции на культурную эволюцию — насильственные конфликты, в ходе которых одни социальные группы благодаря институтам, которые способствуют сотрудничеству или порождают другие преимущества, технологические, военные или экономические, изгоняют, уничтожают или ассимилируют другие группы с другими социальными нормами[251].

2. Избирательное выживание групп без конфликта. В достаточно суровых условиях выживают и растут только группы, чьи институты способствуют сотрудничеству, стремлению делиться и внутренней гармонии. Группы без таких норм либо вымирают, либо отступают в места с более мягкими условиями. Правильные институты позволяют группам занимать новые экологические ниши, например, способствуют выживанию в Арктике благодаря совместной охоте на китов или помогают пережить катаклизмы (вроде засухи в пустынях), которые либо уничтожают, либо рассеивают группы, где сотрудничество развито меньше. Те группы, у которых институты лучше, просто переживают тех, у кого меньше норм, гальванизирующих сотрудничество, и рано или поздно занимают их место. Поскольку люди распространились из Африки в регионы с более суровым климатом, для которого у них не было генетических адаптаций и подходящих врожденных способностей, это могло сыграть особенно важную роль в человеческой эволюции. Для такого процесса группам не нужно даже встречаться друг с другом, и межгрупповое насилие не обязательно[252].

3. Избирательная миграция. Поскольку социальные нормы могут повышать в группе внутреннюю гармонию, кооперацию и экономическую продуктивность, многие индивиды будут склонны переходить из групп-неудачниц в более преуспевающие группы. При этом мигрировать в группу-неудачницу мало кто захочет — разве что его вынудят. Со временем более преуспевающие группы будут расти благодаря иммиграции, а остальные группы — уменьшаться из-за эмиграции. Такая динамика прослеживается и при переходах из группы в группу в малых племенных популяциях, и в статистике миграции между странами в современном мире[253].

4. Избирательное размножение. В некоторых условиях социальные нормы могут повлиять на рождаемость в группе. Поскольку дети обычно разделяют нормы своей группы, со временем социальные нормы группы, где дети рождаются чаще, распространяются, вытесняя социальные нормы других групп. Этим пользуются некоторые современные религии со своими пронаталистскими богами и институтами пропаганды фертильности[254].

5. Передача знаний между группами по критерию престижа. Поскольку мы обладаем способностями к культурному обучению, отдельные люди предпочитают выбирать в наставники и учиться у членов более преуспевающих групп, в частности, тех, чьи социальные нормы привели к экономическим успехам или обеспечивают прекрасное здоровье. Это приводит к тому, что социальные нормы, в том числе идеи, верования, практики (например, обряды) и мотивы, перетекают через культурную передачу от более преуспевающих групп к менее преуспевающим[255]. Поскольку человеку трудно определить, что именно обеспечивает группе успех, существенную часть такого культурного потока составляют знания, к успеху отношения не имеющие (например, модные прически или музыкальные вкусы).

Со временем совокупность подобных межгрупповых процессов приводит к тому, что различные групповые нормы, накапливаясь в различных сочетаниях, создают все более просоциальные институты. Уточню, что под просоциальными институтами я имею в виду институты, приводящие к успеху в конкуренции с другими группами. И хотя в число таких институтов входят и те, которые повышают внутригрупповое сотрудничество и способствуют внутренней гармонии, я ОТНЮДЬ НЕ СЧИТАЮ их ни “хорошими”, ни “лучшими” в нравственном смысле. Чтобы это подчеркнуть, напомню, что межгрупповая конкуренция нередко благоприятствует нормам и убеждениям, которые позволяют запросто назвать племя из соседней долины или граждан сопредельной страны “животными”, “недолюдьми” или “колдунами” и призывают их уничтожить.

Насколько важную роль сыграла межгрупповая конкуренция в формировании институтов, возникших в ходе культурной эволюции у наших предков времен палеолита? Достаточно ли долгим было ее влияние на культурную эволюцию, чтобы воздействовать и на нашу генетическую эволюцию?

На то, что межгрупповая конкуренция, вероятно, играла важную роль на протяжении большей части эволюционной истории нашего вида, указывает несколько сходящихся линий доказательств, хотя, безусловно, косвенных. Чтобы проследить эту логику, рассмотрим сперва других приматов, поскольку когда-то в прошлом мы тоже были не более чем одним из видов приматов, а значит, они дадут хорошую отправную точку. Далее, поскольку наши предки жили в обществах, сильно отличавшихся от современных национальных государств, мы изучим малые сообщества и сосредоточимся на охотниках-собирателях. Хотя ни одно из этих сообществ ни в каком смысле не может служить репрезентацией палеолитических популяций, все же они в совокупности позволяют многое сказать об общих закономерностях и потенциальном разнообразии сообществ наших предков, которые сталкивались с теми же проблемами, применяли похожие технологии и полагались во многом на те же ресурсы. Наконец, мы рассмотрим эти линии доказательств в свете палеоантропологических находок, помогающих реконструировать образ жизни наших предков. Эта работа опирается как на ископаемые орудия труда и кости древних популяций, так и на реконструкции природных условий древности, которые, в свою очередь, строятся на данных, полученных при изучении ледников и озерных отложений и позволяющих распознать закономерности изменений окружающей среды на протяжении долгого времени.

Когда мы будем говорить о межгрупповой конкуренции, помните, что существует много других факторов культурной эволюции, которые не способствуют созданию просоциальных институтов. Когда силы межгрупповой конкуренции оказываются на исходе или теряют актуальность, избирательное культурное обучение с ориентацией на успех (или просто рациональное следование собственным интересам) будет подталкивать индивидов искать “лазейки” в институтах своей группы, чтобы манипулировать ими или обращать их на пользу себе и своим родным и близким. История учит нас, что со временем все просоциальные институты дряхлеют и рано или поздно рушатся под натиском своекорыстия, если их не обновляет динамика межгрупповой конкуренции. То есть в конце концов (хотя на это может уйти много времени) отдельные люди и коалиции придумывают, как сломать систему или научиться ею манипулировать в своих интересах, и эти приемы распространяются и постепенно подрывают все просоциальные свойства институтов.

Начнем с межгруппового конфликта в виде войн и набегов. Как мы видели в начале этой главы, у шимпанзе случаются жестокие межгрупповые конфликты, которые могут привести к значительным территориальным потерям и приобретениям. Агрессивные межгрупповые взаимодействия не редкость у многих видов приматов, однако шимпанзе нам особенно интересны, поскольку на их примере мы можем судить, каким мог быть общий предок людей и шимпанзе. Если современные шимпанзе что-то делают, вполне можно предположить, что и наш с ними общий предок тоже так делал. Смертность в сообществе Нгого, о котором мы говорили, необычайно высока, но данные из других районов показывают, что смертность при межгрупповых конфликтах у шимпанзе варьирует от 4 % до 13 %, а это, как мы вскоре убедимся, сопоставимо с данными по многим малым человеческим сообществам. Кроме Нгого, межгрупповая агрессия у шимпанзе наблюдалась и хорошо описана в четырех других местах, а территориальная экспансия зарегистрирована в двух популяциях помимо Нгого[256].

Хотя у шимпанзе есть некоторые паттерны поведения, которые, вероятно, представляют собой культурные традиции, пока что нет надежных данных, позволяющих сказать, что у них есть социальные нормы, — и, безусловно, у них нет никаких норм, которые способствовали бы успеху в межгрупповой конкуренции[257]. Это подсказывает, что межгрупповая конкуренция, вероятно, началась раньше, чем культурная эволюция, и стала влиять на нормы сразу, как только те начали зарождаться. Однако, даже если бы поначалу межгрупповой конкуренции не было, культурная эволюция сформировала бы ноу-хау, позволяющее задействовать собранные в одном месте ресурсы (которые можно контролировать и защищать), и социальные нормы, создающие различия между группами — перекос сил, и вместе эти факторы породили бы межгрупповую конкуренцию. Разумеется, не исключено, что в ходе человеческой эволюции происходило что-то такое, что подавляло межгрупповую конкуренцию. Поэтому нам следует задаться вопросом, действительно ли в малых сообществах, в частности у охотников-собирателей, существует межгрупповая конкуренция.

К счастью для нас, одна из форм межгрупповой конкуренции в малых сообществах, а именно война, обсуждается постоянно[258]. Ответ на наш вопрос гласит, что конфликтов происходит много, а их частота и масштабы сильно варьируют. И хотя, безусловно, общества земледельцев и скотоводов сражаются гораздо больше, чем большинство охотников-собирателей, многочисленные данные говорят о том, что во многих популяциях охотников-собирателей случались длительные насильственные конфликты между группами, повлекшие за собой значительные потери в численности и территории. Анализ данных о войнах среди охотников-собирателей показывает, что от 70 % до 90 % таких сообществ знакомы с войной и набегами, которые происходят либо “постоянно” (каждый год), либо “часто” (не реже раза в пять лет). По оценкам, доля смертей, непосредственно связанных с насильственными межгрупповыми конфликтами, составляет в среднем 15 % по наблюдениям этнографов и 13 % на основании археологических исследований кладбищ (напомню, что смертность у шимпанзе колеблется от 4 % до 13 %). Эти цифры очень высоки по сравнению с теми же показателями в США и Европе в ХХ веке, где эта доля составляет меньше 1 %, однако они невелики по сравнению со многими доиндустриальными сельскохозяйственными обществами[259].

Конфликты в популяциях охотников-собирателей приводили не только к человеческим жертвам, но и к систематическим захватам и утратам территории (а следовательно, и ресурсов) со временем. В пяти группах, для которых есть этноисторические данные, территориальные приобретения и потери колебались от 3 % до 50 % за поколение (25 лет), в среднем — 16 %. Эти данные могут вызывать некоторые сомнения, поскольку четыре из пяти групп происходят с запада Северной Америки, а значит, на их территориальную экспансию могли влиять земледельческие сообщества, по крайней мере косвенно. Однако даже если мы будем исходить из 3 %, как было у вальбири, обитавших в самом сердце Австралии, обширного континента охотников-собирателей, получается, что территория в 100 квадратных километров каждые 600 лет будет удваиваться. За пять тысяч лет, что совсем не долго, если вспомнить, что род Homo возник два миллиона лет назад, первоначальная площадь города Вашингтон (100 квадратных миль) разрослась бы до размеров штата Индиана (36 417 квадратных миль или 94 320 квадратных километров)[260]. Еще за пять тысяч лет группа, территория которой прирастает такими темпами, могла бы занять всю Азию, вытеснив остальные группы. Короче говоря, 3 % за поколение — это очень быстро.

Конечно, конфликты среди кочевых охотников-собирателей сильно отличались от войн в более сложных обществах. В основном конфликты сводились к набегам и засадам, и стороны, чтобы снизить риск, полагались на скрытность, внезапность и численное превосходство. Как правило, для нападавших итоги были гораздо благоприятнее, чем для жертв, по крайней мере краткосрочные, пока жертвы не устраивали ответный внезапный набег, чтобы отомстить. Иногда случались ожесточенные битвы, в которых участвовало по нескольку сотен человек с каждой стороны, но такое происходило относительно редко. Периодически группы переживали долгие периоды враждебных отношений с соседями: незнакомцев убивали, как только видели, а между территориями формировалась ничейная полоса (своего рода демилитаризованная зона). Это напоминает ситуацию у шимпанзе, но с одним важнейшим отличием: такие враждебные отношения складывались обычно между племенными популяциями, состоявшими из множества взаимосвязанных групп с общими обычаями и языком, а не между территориальными группами, как у шимпанзе. То есть у людей межгрупповой конфликт был значительно масштабнее.

Есть причины предполагать, что палеолитический мир был в целом даже более склонен к подобным межгрупповым конфликтам, чем показывают исторические и этнографические данные. Дело в том, что на протяжении большей части нашей эволюционной истории климатические условия колебались намного сильнее, чем в последние 10 тысяч лет, когда климат был относительно стабильным. Поэтому древним популяциям приходилось выживать в условиях, когда сезонная погода постоянно менялась, а уровень моря то поднимался, то опускался, и к тому же на них чаще обрушивались страшные бури, наводнения, пожары и засухи. Подобные колебания провоцировали войну, что подтверждают два вида свидетельств. Во-первых, археологические данные о популяциях охотников-собирателей, живших на калифорнийском побережье в течение семи тысяч лет, показывают, что в периоды колебаний климата насилие происходит чаще, поскольку истощаются ресурсы. Во-вторых, количественный анализ военных действий на основании этнографических данных как по глобальной выборке различных малых сообществ, так и по региональной выборке из Восточной Африки показывает, что непрогнозируемые условия, вероятно, провоцируют военные стычки между группами[261]. Таким образом, непредсказуемые условия, характерные для палеолита, скорее всего, подхлестывали межгрупповую конкуренцию.

Кроме того, межгрупповая конкуренция часто формирует культурную эволюцию институтов и без войн и насилия. В качестве примера такого механизма разберем случай, когда в одной новогвинейской деревне было решено прямо скопировать институты группы, достигшей большего локального успеха, в том числе и практики, верования и ритуалы.

В Центральных горах Новой Гвинеи способность группы выращивать большое поголовье свиней прямо связана с ее экономическим и социальным успехом в конкуренции с другими местными группами. Церемониальный обмен свиньями позволяет группам создавать альянсы, отдавать долги, получать жен и генерировать престиж демонстрацией избыточной щедрости. Все это означает, что численность группы, которая лучше умеет разводить свиней, быстрее растет (и благодаря рождению детей, и благодаря притоку мигрантов) и, следовательно, группа обладает потенциалом для расширения своей территории. Численность играет очень важную роль во время военных конфликтов в малых сообществах, поэтому у больших групп больше шансов успешно расширить территорию. Однако престиж, который приобретают более преуспевающие группы, может вызвать быстрое распространение тех самых институтов, верований и практик, которые обеспечили группе конкурентный успех, потому что другие группы будут перенимать ее стратегии и практики.

В 1971 году антрополог Дэвид Бойд жил в новогвинейской деревне Иракия и наблюдал межгрупповую конкуренцию при посредстве групповой культурной передачи, основанной на престиже. Старейшины Иракии, обеспокоенные падением своего престижа и плохими темпами разведения свиней, провели несколько собраний, чтобы решить, как улучшить положение. Было выдвинуто много предложений по увеличению поголовья свиней, но после долгих попыток добиться консенсуса старейшины деревни решили последовать совету авторитетного главы клана, который предложил “последовать за форе” и перенять у них практики, ритуалы и другие институты, связанные со свиньями. Этническая группа форе была многочисленной и преуспевающей и славилась достижениями в свиноводстве[262].

Было решено перенять у форе следующие практики, верования, правила и цели, о чем и объявили старейшины на общем собрании деревни:

1. Все жители деревни обязаны петь, танцевать и играть на флейтах для своих свиней. От этого обряда свиньи растут быстрее и лучше. На пирах первую порцию из печи следует отдавать свиньям. Люди получают пищу во вторую очередь.

2. Нельзя убивать свиней за то, что те забрались в чужой огород. Хозяин свиньи должен помочь хозяину огорода починить ограду. Споры следует урегулировать по процедуре, принятой у форе.

3. Отправлять свиней в другие деревни — табу; исключение — официальный праздничный пир.

4. Женщины обязаны лучше заботиться о свиньях и больше кормить их. Чтобы на это нашлось время, женщинам следует меньше сплетничать.

5. Мужчины должны сажать больше бататов, чтобы женщинам было чем кормить свиней, и не имеют права уходить на заработки в далекие города, пока свиньи не достигнут определенных размеров.

Первые два пункта внедрили тут же на ритуальном пиру. Дэвид оставался в деревне достаточно долго, чтобы подтвердить, что жители переняли и остальные практики, и поголовье свиней у них действительно выросло — правда, надолго ли, нам, увы, неизвестно.

Отметим три особенности этого случая. Во-первых, неясно, каковы реальные причинно-следственные связи между многими из этих правил и увеличением поголовья свиней. Может быть, от пения свиньи и правда растут быстрее, но это неочевидно, и никто не пытался подтвердить этот факт, скажем, экспериментально. Во-вторых, старейшины деревни решили скопировать институты другой группы, а не придумать свои собственные с нуля. Это разумно, поскольку мы, люди, очень плохо умеем придумывать институты с нуля. В-третьих, передача между группами произошла быстро, потому что в Иракии уже был свой политический институт — совет из старейшин кланов, чье право принимать решения на уровне общины освящалось традицией (социальными нормами). Если бы в Иракии не было такого механизма принятия решений, практики форе должны были бы распространяться от хозяйства к хозяйству, и процесс шел бы гораздо медленнее. Разумеется, такие политические институты для принятия решений дают преимущество в межгрупповой конкуренции.

В более широком смысле этот случай отнюдь не уникален, поскольку этнографические и этноисторические данные как по Новой Гвинее, так и по другим регионам показывают, что копирование институтов и ритуалов у более преуспевающих групп — общепринятая практика. Например, всестороннее исследование небольшой земледельческой популяции энга, живущей в Центральных горах Новой Гвинеи, показывает, как межгрупповая конкуренция влияет на распространение наборов норм и политических убеждений, имеющих ритуальный заряд (их называют “культами”), которые способствуют “самосознанию, единству и благополучию” среди местных сообществ. В такие институциональные пакеты нередко входили и устрашающие обряды инициации, оказывавшие мощное психологическое воздействие, о которых мы говорили в главе 9. Согласно этнографам Полли Уисснер и Акии Туму, эти культы

В некоторых случаях менее преуспевающие сообщества обращались к более преуспевающим и платили им, часто свиньями, за обучение обрядам и институтам, чтобы не упустить ни одной важной детали.

В другой области Новой Гвинеи, на берегах реки Сепик, деревни, как правило, распадаются, когда число жителей переваливает за триста, поскольку враждующие кланы решают разъехаться. Однако одно сообщество из народности арапеш под названием Илахита достигло поразительной численности в 1500 жителей, оставив далеко позади все остальные деревни в регионе, причем население отличалось этническим разнообразием. Способность обеспечивать солидарность такой огромной по местным масштабам группы привела и к успеху, и к безопасности в регионе, где было довольно много военных и экономических угроз.

Антрополог Дональд Тазин подробно изучил быт и нравы Илахиты, чтобы понять, как ей удавалось сохранять такой большой размер, когда другие общины терпели в этом неудачу. Оказалось, что в прошлом веке Илахита переняла ритуально заряженную форму социальной организации, элегантно встроенную в систему мистических представлений. Этот пакет реорганизовал общину, в результате чего между подгруппами возникали сложно пересекающиеся связи и взаимозависимости, которые затем освящались обрядами. Основные элементы этого институционально-обрядового комплекса, которые в Илахите отточили первоначально около 1870 года, были скопированы у весьма преуспевающего и агрессивно расширяющегося народа абелам. Приобретение, подгонка и, видимо, усовершенствование абеламского пакета позволили жителям Илахиты выстоять против этой группы, а в дальнейшем обеспечили и военный, и экономический успех. Кроме того, Илахита выросла благодаря притоку мигрантов и ассимиляции беженцев, спасавшихся от воинственных соседей: вот и пример межгрупповой конкуренции через избирательную миграцию[264].

Такие этнографически богатые случаи показывают, что обряды, все сильнее способствующие созданию социальных связей, со временем распространяются, параллельно увеличивая размеры и политическую сложность сообщества, и движителем этой социальной эволюции, вероятно, служит растущая напряженность военной и экономической конкуренции. Такое предположение соответствует данным кросс-культурного статистического анализа малых сообществ, полученным в последние годы: они показывают, что высокая интенсивность военных действий ассоциирована с более устрашающими и затратными обрядами для мальчиков и мужчин. Во многих случаях угроза войны, по-видимому, стимулировала распространение обрядов через групповую передачу, основанную на престиже, так что эти две формы межгрупповой конкуренции синергетически сочетались, способствуя более кооперативным культурным формам[265].

Наличие насильственных конфликтов, территориальных потерь и приобретений и оптового копирования институтов у более преуспевающих групп показывает нам, что некоторые важнейшие элементы межгрупповой конкуренции не только присутствуют, но и вполне обычны даже в самых маленьких человеческих сообществах. Однако этнографические зарисовки ничего не говорят нам о том, влияют ли подобные относительно краткосрочные взаимодействия на ход культурной эволюции в долгосрочной перспективе, могут ли они действовать столетиями и тысячелетиями и способны ли систематически формировать институты, виды социальной организации и в конечном итоге социальную психологию. Формировала ли межгрупповая конкуренция социальные миры, в которых приходилось выживать нашим генам и психологии на протяжении долгих эпох человеческой эволюции?

В наше время довольно мало данных, что какие-то группы охотников-собирателей расширялись и вытесняли другие группы охотников-собирателей на протяжении сотен или тысяч лет. Отчасти причина в том, что обычно, когда одна группа систематически расширяется, оказывается, что это группа земледельцев или скотоводов, вытесняющая охотников-собирателей или другие группы земледельцев и скотоводов.

Илл. 10. 1. Распределение основных австралийских языковых семей. Семья пама-ньюнгских языков занимает почти всю территорию Австралии

Многие подобные случаи расширения можно объяснить институтами, формами социальной организации и технологическими достижениями — по отдельности или вместе. Как я покажу в главе 12, определяющее влияние на размер и сложность совокупности орудий, оружия и других технологий, которыми располагает группа, оказывают ее социальные институты, поэтому устойчивые различия в технологии не удается хирургически отделить от различий в институтах. Кроме того, разглядеть следы более древних экспансий групп охотников-собирателей мешает колоссальный успех земледельцев в захвате планеты тысячи лет назад. Это заставило некоторых исследователей сделать вывод, что устойчивая экспансия через межгрупповую конкуренцию — особая черта сообществ земледельцев и скотоводов, а кочевые охотники-собиратели обладают иммунитетом от этой пагубы. Однако если экспансии охотников-собирателей играли важную роль, мы должны обнаружить их в тех частях земного шара, где земледельцы и скотоводы либо вообще не появились, либо подключились к игре на поздних стадиях. Для этого отправимся в Австралию — на континент, где до прибытия европейцев жили только охотники-собиратели, а также в Арктику и на нагорье Большой Бассейн на западе Северной Америки. В отличие от потенциальных случаев экспансии охотников-собирателей, от которых остались лишь древние археологические следы, там процессы захвата территорий шли недавно и позволяют нам составить более полную картину, сочетая лингвистические, археологические, генетические и этнографические данные[266].

Мы уже знаем, что австралийские аборигены вальбири расширяли свою территорию на 3 % в год. Однако это не говорит нам, может ли такой темп расширения сохраняться, скажем, пять тысяч лет. Не исключено, что разные группы на протяжении столетий то приобретают, то теряют территории с нулевым итоговым результатом. Но здесь важно, что вальбири относятся к пама-ньюнгской языковой семье. Как показано на илл. 10.1, одна эта языковая семья покрывает семь восьмых Австралии (белая часть карты). Все остальные семьи языков австралийских аборигенов, десятка два, втиснулись в оставшуюся одну восьмую континента, все на севере, к западу от залива Карпентария (куда направлялись Бёрк и Уиллс). Такое лингвистическое распределение наряду с более подробным анализом пама-ньюнгской языковой семьи как таковой выявляет характерный лингвистический след, как правило свидетельствующий об экспансии. Анализ показывает, что пама-ньюнгская экспансия началась на северо-западе Квинсленда 5000–3000 лет назад и постепенно охватила большую часть континента[267].

Эта лингвистическая картина обогащается археологическими, эпидемиологическими, генетическими и этнографическими данными. С археологической точки зрения примерно одновременно с лингвистической экспансией по всей Австралии начали появляться новые, непохожие на прежние каменные орудия, в том числе особые пластины с притупленным краем. Распределение этих новых орудий примерно совпадает с распределением пама-ньюнгских языков. Появлялись и новые виды растительной пищи, которые, подобно нарду, требовали сложной обработки, в частности различные семена, которые нужно было молоть. При всей трудоемкости обработки новую пищу можно было запасать, постепенно накапливать и в дальнейшем использовать для угощения на больших собраниях. Не случайно данные свидетельствуют, что вошли в привычку большие церемониальные собрания, плотность населения увеличилась, начали заселяться новые земли, суровые и негостеприимные. Исследования каменных орудий и их географических источников показывают, что возникли налаженные торговые сети и усилился обмен.

Данные указывают на то, что языки, орудия, обряды и приемы приготовления пищи распространялись по всей Австралии и либо заменяли, либо дополняли уже имевшиеся альтернативные варианты. Лингвисты Ник Эванс и Патрик Макконуэлл на основании всех этих данных предположили, что носители пама-ньюнгских языков сумели так распространиться, поскольку ввели следующие новшества: (1) патрилинейные институты родства, (2) брачные законы, которые предписывали заключать союзы вне локальной, а возможно, и вне диалектной группы, (3) межгрупповые обрядовые собрания и церемонии, которым способствовали новые методы обработки и хранения зерна, (4) жестокие обряды инициации для подростков (подобные тем, которые мы видели у аранда) и (5) более общие космологии, рассказываемые в циклах песен, которые укрепляли групповое самосознание через принадлежность к священной группе (и спасли охотничью партию Паральджи в главе 8). Эти законы родства, брака и обрядности предполагали наличие социальных норм, которые тесно связывали мужчин из разных местных групп, создавая социальные сети взаимозависимости. Брачные нормы “диалектной экзогамии” означали, что мужчины были обязаны искать себе жен в группах, где говорили на других языках или диалектах. Это давало стимул поддерживать отношения с другими группами и обеспечивало включенность локальных групп в более крупные популяции. Как мы знаем из главы 9, эмоциональное воздействие новых обрядов способствовало сплоченности местных групп, в частности, создавало между мальчиками-подростками узы, которые сохранялись на всю жизнь.

Широкая сеть связей с родственниками по браку и большие церемониальные собрания, подкрепленные этими социальными нормами, способствовали и усовершенствованию технологий, и более адаптивному культурному репертуару благодаря обмену сведениями об инструментах, оружии, навыках, пищевых ресурсах и лекарствах. Аналогичным образом большие церемонии создавали институт “передачи технологий”: молодые люди перенимали сложные навыки у самых умелых мастеров всех групп-участниц. Если бы не было социальных норм, требовавших проведения подобных церемоний, к которым привлекались разные группы, популяция не могла бы так успешно развивать и поддерживать обширный ассортимент сложных технологий. Вспомните, как в племени аранда считали, что тот, кто проигнорирует призыв на ритуальное собрание, рискует заболеть[268].

Важный вопрос — предполагала ли такая экспансия насильственные конфликты, предпочтительную миграцию в более преуспевающие группы, подражание престижным группам либо какие-то другие механизмы межгрупповой конкуренции. При всей своей скудости доступные данные говорят о том, что некоторые механизмы и правда действовали. Во-первых, генетическое сопоставление популяций австралийских аборигенов показывает, что носители пама-ньюнгских языков часто, но не всегда генетически отличаются от носителей других языков. Параллельно среди носителей пама-ньюнгских языков отмечается тенденция к распространенности Т-лимфотропного вируса человека, который среди носителей других языков встречается реже. Т-лимфотропный вирус человека распространяется главным образом через грудное молоко, то есть матери заражают им детей, однако между племенными группами он передается крайне редко. Это указывает на то, что отчасти конкуренция происходила путем вытеснения — то есть либо через избирательное размножение, либо через насильственный конфликт, либо через то и другое.

Однако этнографические и этноисторические данные показывают, что, помимо этих форм конкуренции, важную роль в экспансии, вероятно, играли и избирательная миграция, и передача знаний между группами по критерию престижа, особенно если учесть, насколько слабыми оказались связи между языком и генетикой (и вирусами) — а иногда их и вовсе не удается обнаружить. Хотя мы не можем с уверенностью утверждать, что какие-то из древних норм, верований и практик распространялись между группами через копирование, у нас все же есть более свежие примеры, позволившие застать ход процесса, когда новые институты родства и обряды возникали на наших глазах и неоднократно, систематически копировались соседними группами. Например, где-то за 60 лет особый обряд мужского обрезания распространился с плато Кимберли в Арнемленд, на Большой Австралийский залив и затем в Квинсленд[269]. Подобным же образом в некоторых частях Австралии распространялись новые и все более сложные наборы брачных законов, если две группы объединяли свои системы родства и брака. Тогда возникал более сложный комбинированный институт, который, вероятно, способствовал усилению интеграции между разными группами лучше, чем исходные варианты.

Некоторую роль, вероятно, играла и межгрупповая конкуренция на основании избирательного выживания в суровых условиях, поскольку носители пама-ньюнгских языков в конце концов заселили (вероятно, повторно) необитаемые области Западной пустыни с ее пагубным климатом. Все, кто приходил туда раньше, там не задержались, однако группы, обладавшие новым пакетом социальных норм и ритуалов, позволявшим рассеянным охотничьим партиям сохранять социальные взаимосвязи, вероятно, при засухах и наводнениях выживали чаще[270]. Как мы знаем из главы 8, Паральджи спас свою группу от засухи 1943 года в Западной пустыне, поскольку обладал знаниями о далеких источниках воды, которые получил в отрочестве во время обряда инициации, и богатой информацией, содержавшейся в песенных циклах, которые он выучил наизусть за десятилетия участия в обрядовых представлениях. А Бёрк и Уиллс, естественно, не могли найти воду в пустыне даже безо всякой засухи.

Такие же процессы межгрупповой конкуренции сформировали и институты охотников-собирателей Арктики. На Северном склоне Аляски примерно во времена Битвы при Гастингсе в Англии (около 1000 года н. э.) инуиты — носители инуит-инупиакского языка — начали распространяться на восток через просторы канадской Арктики. За несколько сотен лет эти охотники-собиратели колонизировали Гренландию и двинулись на юг, на полуостров Лабрадор на восточном побережье Канады. Однако территория, на которую они вступили, была уже обитаема. Дорсетские эскимосы, популяция, археологически и, вероятно, генетически отличная от инуитов и уже давно населявшая эти регионы, быстро отступила и исчезла (по большей части) под их натиском. Кроме того, инуиты, вероятно, изгнали или по крайней мере заставили спешно ретироваться поселенцев-викингов, с которыми они встретились и сражались в Гренландии[271].

Археологические данные показывают, что инуиты (“культура Туле”) располагали более сложным технологическим репертуаром по сравнению с дорсетскими эскимосами. Инуиты прибыли вооруженные новинками, в число которых входили мощные композитные луки, высококачественные тесла для работы по дереву, каяки, собаки, сани и снеговые очки. Группы инуитов, жившие вдоль побережья, владели еще и полным китобойным пакетом, в том числе кожаными лодками и гарпунами. Интересно, что у представителей дорсетской культуры в прошлом тоже были и луки, и собаки, но они их утратили за несколько сотен лет до встречи с наступающими инуитами (кстати, если вы скептически относитесь к возможности утраты полезных орудий, дождитесь главы 12). Кроме того, с социальной точки зрения инуиты, вероятно, умели быстро организовывать своих людей вокруг авторитетного лидера для экономических начинаний вроде китовой охоты и, вероятно, для набегов, войны и защиты общины. Их арсенал культурно-институциональных технологий включал гибкие нормы родства, особые отношения между тезками (как у жуцъоан), обряды и другие инструменты сближения. Например, когда мужчина-инуит делился своей женой с другим мужчиной, чтобы тот занялся с ней сексом, это цементировало прочные и взаимовыгодные связи и даже создавало особые отношения между детьми этих двух мужчин. В совокупности подобные культурно-институциональные технологии помогали отдельным людям и общинам создавать и поддерживать обширные сети социальных отношений между широко рассеянными популяциями. Эти сети были жизненно необходимы для поддержания торговых отношений и схожести языков, а также для поиска брачных партнеров и вербовки союзников для обороны и набегов (нападения). Как мы увидим на примере полярных инуитов, способность группы сохранять сложные технологии зависит от социальности ее членов, от их умения поддерживать широкую сеть контактов[272].

Этнографические и этноисторические данные, как и в случае носителей пама-ньюнгских языков, показывают, что во время экспансии инуитов, скорее всего, работали разные формы межгрупповой конкуренции. Что касается военных действий, то я подозреваю, что инуиты постепенно заняли дорсетские территории и победили аборигенов в конкуренции за местные ресурсы. Когда же дело доходило до прямого столкновения, дорсетцы обычно проигрывали и отступали. Ни археологические, ни лингвистические данные ничего не говорят нам о том, повлияли ли на экспансию инуитов их военные успехи. Однако этноисторические данные, полученные в Северной Аляске, показывают, что набеги были в Арктике частью повседневной жизни, а нередко случались и ожесточенные битвы. Внезапные предрассветные опустошительные атаки ставили себе целью истребить целые общины, и иногда так и получалось. Попавшие в засаду охотничьи или торговые экспедиции нередко погибали полностью. Поэтому в социальной среде охотников-собирателей к незнакомцам относились с большим подозрением и обычно их убивали — вот почему было особенно ценно иметь как можно больше близких знакомых в других общинах[273].

Возможно, свою роль сыграло и избирательное вымирание. Скорее всего, инуиты, обладавшие более развитыми технологиями и более разнообразным арсеналом приемов добычи пропитания, легче переносили изменчивые условия и экологические потрясения и лучше адаптировались к ним, чем носители дорсетской культуры, и поэтому быстрее размножались. До появления инуитов носители дорсетской культуры, по-видимому, периодически вымирали в некоторых регионах. Если институциональные преимущества инуитов приводили к тому, что локальное вымирание у них случалось реже, чем у носителей дорсетской культуры, то их нормы и практики должны были распространяться и в конце концов стать преобладающими, даже если бы инуиты и дорсетские эскимосы никогда не вступали друг с другом в прямые столкновения[274].

Между инуитами и дорсетскими эскимосами происходила некоторая культурная передача — например, археологические данные показывают, что поздние дорсетские популяции переняли устройство инуитских жилищ. Кроме того, исследователи обнаружили несколько изолированных арктических популяций, генетически не родственных инуитам, однако, очевидно, перенявших много инуитских практик. Возможно, это потомки дорсетских эскимосов[275].

Как и в Австралии, межгрупповая конкуренция между популяциями охотников-собирателей, скорее всего, способствовала распространению социальных институтов, позволявших рассеянным малым группам поддерживать широкую сеть прочных отношений и сплачивать локальные команды для совместной деятельности — китовой охоты, обороны поселений, набегов. Группы, которым это давалось хуже из-за иных социальных норм, вероятно, проигрывали более способным группам. В такой обстановке межгрупповая конкуренция вряд ли могла способствовать доверию и справедливому отношению к незнакомцам, но требовала поддерживать сеть тесных социальные связей с доверенными союзниками, друзьями и родственниками.

Очень похожий сюжет развертывался на нагорье Большой Бассейн в Северной Америке. Большой Бассейн — это громадный водораздел между Скалистыми горами и хребтом Сьерра-Невада. В период от 200 до 600 года н. э. охотники-собиратели, носители нумских языков, вышли из Восточной Калифорнии и веерообразно распространились по Большому Бассейну. Три группы носителей нумских языков — пайюты, шошоны и юты — постепенно вытеснили донумских охотников-собирателей, которые там жили, а на границах территории заставили отступить некоторые земледельческие народы, которые понемногу подбирались к этим землям. Как и в случае их австралийских “коллег”, движущей силой для них было сочетание новых форм социальной организации и передовых технологий. Гибкая социальная организация разделения-объединения и обряды позволяли не только периодически собираться вместе для охоты, обмена информацией, набегов и заключения браков, но и в определенные сезоны разделяться на независимые семьи, чтобы охотиться, собирать пищу и обороняться (устроить успешный набег на мобильную нуклеарную семью очень трудно). В отличие от охотников-собирателей, которых вытеснили эти группы, они во многом полагались на интенсивные приемы переработки растений и запасания пищи (и хитроумные плетеные емкости для воды), которые позволяли им одновременно сохранять высокую плотность популяции и лучше противостоять капризам окружающей среды, например засухам.

После 1650 года, когда нумские группы впервые попали в исторические хроники, они быстро прославились храбростью, и их отряды вселяли ужас своими внезапными нападениями. В этот период нумские группы вытеснили ненумских обитателей долин Уорнер-вэлли и Серпрайз-вэлли и захватили их территории[276]. Одна группа носителей нумского языка, команчи, впоследствии вышла на Великие равнины, научилась владеть лошадьми и резко расширила свою территорию. Команчи быстро вытеснили другие группы коренного населения, по большей части земледельцев, и заставили испанцев отступить навсегда. Их мобильные охотничьи отряды в конце концов стали доминировать на огромной территории, и оттеснить их смогла только другая быстро расширяющаяся группа — Соединенные Штаты[277].

Эти примеры межгрупповой конкуренции, когда одна группа охотников-собирателей расширяется за счет другой группы или групп охотников-собирателей, так поучительны отчасти потому, что мы знаем, что представляли собой эти сообщества во времена первых контактов с европейцами, и имеем некоторые представления об их институтах, языках и образе жизни. Однако археологические данные показывают, что такого рода экспансии, как крупного, так и мелкого масштаба, уходят корнями глубоко в эволюционную историю нашего вида. Более миллиона лет назад наш род распространился из Африки и захватил самые разные регионы Евразии с самыми разными условиями, где происходили быстрые климатические и экологические изменения. В той степени, в какой выживание в этих эволюционно новых и суровых условиях зависело, во-первых, от сотрудничества, а во-вторых, от социальных сетей, позволявших сохранить технологии (огонь, лук и стрелы, рыболовство, изготовление одежды), избирательное вымирание благоприятствовало любому поведению, передававшемуся через культуру и поддерживавшему как то, так и другое[278].

Примерно 60 тысяч лет назад группы Homo sapiens (наши предки) покинули Африку и принялись распространяться, на сей раз за счет других преставителей нашего рода и вида. Как и в случае носителей пама-ньюнгских языков в последние несколько тысячелетий в Австралии, экспансию этих популяций в населенную неандертальцами Европу, которая началась 50 тысяч лет назад, можно проследить по каменным лезвиям с притупленным краем. Подобно инуитам, наши предки, вероятно, добились таких успехов с помощью более совершенной технологии, а именно луков и стрел. Эти выходцы из Африки в какой-то степени скрещивались с представителями других человеческих линий, с которыми они встречались, но в конце концов африканцы вытеснили их культурно и подавили генетически. Теперь это уже, наверное, звучит знакомо. Археология мало что может рассказать нам о процессах, стоявших за этими экспансиями, но свидетельства насилия соответствуют гипотезе, что войны и набеги в какой-то степени имели место (как у шимпанзе). Периодически встречавшийся у людей палеолита каннибализм, включавший и поедание взрослых, указывает на насильственные конфликты между группами[279]. Как типично для таких экспансий, европейские популяции, то есть неандертальцы, тоже подражали вновь прибывшим из Африки, что указывает на культурную передачу по критерию престижа.

В последние тысячелетия, особенно с 12 тысяч лет назад, когда началось одомашнивание растений и животных, напряженность межгрупповой конкуренции резко возросла, что способствовало возникновению все более сложных и крупных обществ. Джаред Даймонд утверждал, что на глобальном уровне без межгрупповой конкуренции невозможно объяснить, почему некоторые группы земледельцев и скотоводов распространились по всему земному шару, а эскалация напряженности этой конкуренции в Европе и, шире, в Евразии помогает понять, почему именно европейцы, а не ацтеки или вальбири, захватывали мир с XVI века[280].

В целом этот комплекс данных показывает, что межгрупповая конкуренция в самых разных формах, в том числе в виде ненасильственной конкуренции, формировала культурную эволюцию и социальные миры, в которых мы живем уже целую вечность, на протяжении большей части эволюционной истории человечества. Если эти данные очерчивают хотя бы приблизительно верную картину, то межгрупповая конкуренция через воздействие на социальные нормы, на системы репутации, на наказания и институты, которые определяют жизнь конкретного человека, должна была сильно повлиять на нашу генетическую эволюцию. Обратимся к этому процессу — разновидности самоодомашнивания[281].

Трехлетние испытуемые, пришедшие в Лабораторию сравнительной психологии и психологии развития при Институте Макса Планка, должны выполнить несколько заданий. Сперва, чтобы развеселить детей и помочь им освоиться, их знакомят с перчаточным игрушечным мышонком Максом и с экспериментатором. Во время этой разминки экспериментатор применяет знакомые предметы привычным образом, например, использует цветной карандаш для рисования. Потом ребенку дают возможность применить те же предметы. После этого наступает очередь Макса. Макс иногда пользуется предметами неправильно, скажем, пытается рисовать не тем концом карандаша. Большинство детей сразу указывают Максу на ошибку, а те, кто этого не делает, говорят, что Макс ошибся, когда их просят рассказать, что он делал. В результате дети усваивают, что Макс иногда делает ошибки и на них можно и нужно указывать.

На следующем этапе эксперимента ребенок и Макс сидят за столом, и Макс решает вздремнуть. Сбоку стоит другой стол, за которым взрослый проделывает какую-то многошаговую процедуру при помощи нескольких незнакомых предметов. Например, в одной из таких “целевых задач” участвуют пенопропиленовая доска с канавкой, деревянный брусок и черная насадка для пылесоса. Взрослый за соседним столом — модель — кладет деревянный брусок на доску и насадкой для пылесоса толкает его по доске в канавку. Модель не смотрит на ребенка и не обращается к нему. Стилей поведения модели может быть два: (1) модель ведет себя так, словно понимает, что делает, и выполняет знакомое задание; (2) модель ведет себя так, словно все это ей в новинку и она разбирается по ходу дела. Затем, когда модель завершает работу, возвращается экспериментатор и дает незнакомые предметы ребенку со словами: “А теперь ты их возьми!” Ребенок может делать с предметами все, что захочет, а исследователи украдкой фиксируют его попытки подражать модели.

Наконец Макс просыпается, и теперь настает его очередь поработать с предметами. Он пользуется незнакомыми предметами совершенно разумно, но не так, как это делала модель. Это кульминация эксперимента. Исследователи тщательно фиксируют реакцию ребенка на Макса, когда тот применяет предметы неконвенциональным образом.

Большинство детей тут же начинали протестовать против “неправильных” действий Макса (см. илл. 11.1), причем в обоих случаях — и когда перед этим наблюдали модель, которая вела себя уверенно, и когда модель была не вполне уверена в своих действиях. Однако дети, видевшие уверенную модель, протестовали гораздо сильнее. Причем протесты нередко принимали просветительскую форму: “Нет! Надо по-другому!” или “Возьми вот это!” В других случаях дети отдавали приказы вроде: “Нет, не клади это сюда!” Особенно склонны к протестам оказались дети, которые сами подражали модели точнее всех. Однако и те, кто лишь отдаленно имитировал действия модели, отрицательно реагировали на попытки Макса отклониться от заданного примера. Складывалось впечатление, что дети делали вывод о наличии социальной нормы, даже если сами не овладели приемами, необходимыми, чтобы соответствовать местным стандартам.

Илл. 11.1. Испытуемый в ходе эксперимента грозит пальцем игрушечному мышонку Максу, который нарушает правила, принятые в данном контексте

Психолог Майк Томаселло и его коллеги провели много подобных экспериментов, но все результаты говорили об одном[282]. Наблюдая за другими, маленькие дети спонтанно делают выводы о специфических для данного контекста правилах социальной жизни, и предполагают, что это нормы, то есть правила, которые другие тоже должны соблюдать. Нарушения и нарушители сердят детей и мотивируют требовать от окружающих подобающего поведения. Но что особенно поражает: дети могут все это делать и делают, даже если никто из взрослых их этому не учит и не дает никаких педагогических подсказок (не указывает пальцем, не смотрит в глаза), хотя, безусловно, во многих ситуациях такие подсказки должны помогать детям усвоить правила. Возникающая у детей особая мотивация делать Максу замечания — не подражание взрослому, поскольку в ходе эксперимента никто из взрослых не делает Максу замечаний; она возникает у ребенка спонтанно, как только он видит, как кто-то нарушает воображаемые правила. Этот эксперимент указывает на некоторые особые черты, отличающие социальную жизнь человека во всех обществах от других биологических видов:

• Мы живем в мире, управляемом социальными правилами, даже если не все их знают.

• Такие правила часто бывают или кажутся произвольными (фиджийские табу на рыбу).

• Окружающим важно, соблюдаем ли мы эти правила, и они отрицательно реагируют на нарушения.

• Мы ожидаем от окружающих, что для них будет важно, следуем ли мы этим правилам.

Социальный мир, с которым сталкивались наши предки времен палеолита, как и в малых сообществах, описанных в предыдущих главах, формировался под влиянием огромного количества социальных норм, которых становилось все больше, а также отобранных пакетов норм, которые объединялись в институты, способствовавшие успеху в межгрупповой конкуренции. С точки зрения “эволюционных интересов гена” выживание и размножение все сильнее зависели от способности его носителя (отдельного человека) осваивать социальный ландшафт, управляемый культурно передаваемыми местными правилами, актуальными именно для той группы, в которой очутился данный ген. В малых сообществах, как и во многих общинах, санкции против нарушителей норм начинаются со сплетен и публичного осуждения, нередко в шутливой форме со стороны определенных родственников (как было у Кулы), а затем усиливаются настолько, что портят нарушителю брачные перспективы и ограничивают доступ к партнерам по торговле и обмену. Если нарушителя и тогда не удается призвать к порядку, может дойти до остракизма или физического насилия (побоев), а иногда и до казни, произведенной объединившейся группой[283]. Подобно тому как человек одомашнил волка и превратил его в собаку, убивая тех, кто не желал слушаться и не поддавался дрессировке, человеческие сообщества одомашнили своих членов[284].

Когда мы с коллегами изучали деревни на острове Ясава, мы следили и за тем, как соблюдаются нормы. Например, если кто-то несколько раз уклонился от своего вклада в деревенский пир или от участия в коллективной работе, нарушил табу на пищу или инцест, его репутация страдает. Репутация жителя Ясавы — словно щит, ограждающий его от эксплуатации или ущерба со стороны окружающих, которые, может быть, завидуют ему или затаили обиду. Нарушение норм, особенно хроническое, разрушает этот репутационный щит, и окружающие получают возможность эксплуатировать нарушителя более или менее безнаказанно. Случалось, что, пока нарушители были в отлучке — рыбачили или навещали родных в других деревнях, — у них крали или ломали имущество (посуду, спички, орудия), а иногда по ночам разоряли посевы и жгли сады. Несмотря на малый размер таких сообществ, те, кто это делал, нередко сохраняли анонимность и не только получали прямую выгоду от своих действий в виде украденной пищи и орудий, но еще и избавлялись от соперника или осуществляли месть за давние обиды. Несмотря на эгоистические мотивы, подобные действия подкрепляют социальные нормы, в том числе и нормы сотрудничества, поскольку — и это главное — такое сходит агрессору с рук только при условии, что его жертвой стал нарушитель норм, человек, лишившийся репутационного щита. Если бы он попробовал так поступить с обладателем хорошей репутации, то сам стал бы нарушителем норм и погубил бы свою репутацию, а следовательно, оказался бы беззащитным перед сплетнями, воровством и ущербом имуществу. Таким образом, система, которую сами жители Ясавы не могут внятно описать, направляет давние обиды, зависть и старый добрый эгоизм на поддержку социальных норм, в том числе и норм сотрудничества — вроде участия в подготовке деревенского пира[285]. Следовательно, те, кто не может правильно усвоить местные нормы, постоянно нарушает их по ошибке или не в состоянии себя контролировать, в конечном итоге изгоняются из деревни, поскольку односельчане непрерывно их эксплуатируют.

На протяжении нашей эволюционной истории санкции за нарушение норм и награды за их соблюдение были движущей силой процесса самоодомашнивания, который снабдил наш вид психологией норм, состоящей из нескольких компонентов. Во-первых, чтобы лучше и полнее усваивать местные нормы, люди интуитивно предполагают, что социальный мир управляется правилами, даже если сами они этих правил еще не знают. Нарушение правил может и должно иметь отрицательные последствия. Из этого следует, что чужое поведение может толковаться как результат влияния социальных норм. Еще из этого следует, что у нас уже в юном возрасте быстро развиваются когнитивные способности и мотивация замечать нарушения норм и избегать или эксплуатировать нарушителей, а также следить за собой и поддерживать собственную репутацию[286]. Во-вторых, узнав норму, мы, по крайней мере отчасти, интернализируем ее и начинаем воспринимать как самоценную задачу. Такое усвоение помогает нам лучше лавировать в социальном мире и избегать искушения нарушить правила ради сиюминутной выгоды. В некоторых ситуациях такая интернализация обеспечивает быстрый и надежный эвристический механизм, избавляющий от необходимости проводить трудоемкие мысленные расчеты и взвешивать все потенциальные долгосрочные и краткосрочные выгоды и вероятность наказания за то или иное действие, — мы просто следуем правилу и придерживаемся нормы. Это означает, что наши автоматические бездумные реакции приходят в соответствие с теми, которых требует норма. А иногда усвоенные предпочтения лишь дают дополнительную мотивацию, которая тоже учитывается при обдумывании ситуации[287].

Эксперименты с Максом так хороши, поскольку позволяют нам во всех подробностях понаблюдать за реакцией детей на незнакомые произвольные правила в специфическом контексте. Эти правила не имеют отношения ни к сотрудничеству, ни к помощи окружающим — это просто правила, специфические для данного контекста. Тем не менее дети автоматически делают вывод, что это социальные нормы, и злятся, когда кто-то их нарушает. Но главное, ту же закономерность психологи отметили и при изучении альтруизма у детей в шестидесятые — семидесятые годы прошлого века. Классический эксперимент выглядел следующим образом. Ребенок школьного возраста приходит один в помещение, где проводится эксперимент, и знакомится с экспериментатором. Затем ребенка знакомят с игрой в боулинг и показывают разные соблазнительные призы, которые он получит за выигранные жетоны. Еще ребенку показывают коробку для сбора пожертвований “для бедных детей” и говорят, что он может положить туда часть выигрыша, если захочет. На коробке обычно есть наклейка с символикой какой-нибудь известной благотворительной акции, например “Марша десятипенсовиков”, либо рядом висит плакат. Модель — или молодой взрослый, или другой ребенок — показывает, как играть в боулинг, и играет 10–20 раундов. В некоторых раундах модель выигрывает несколько жетонов и часть бросает в коробку для пожертвований. Дети видят несколько вариантов развития событий: (1) модель проявляет щедрость и кидает в коробку много жетонов, (2) модель жадничает и опускает в коробку всего несколько жетонов, и (3) эксперимент проходит без участия модели. После окончания демонстрации ребенок остается один и может играть в боулинг и отдавать жетоны на благотворительность, если хочет.

Результаты самых разных версий этого эксперимента позволяют сделать четыре основных вывода. Во-первых, дети спонтанно подражают модели и проявляют щедрость или жадность в зависимости от примера, который показала модель. Те, кто видел щедрую модель, жертвовали больше, чем дети в ходе эксперимента “без модели”, а дети, которые видели жадную модель, — меньше, чем “без модели”. Во-вторых, дети подражали и другим аспектам поведения модели, не только объему пожертвований, например, повторяли ее вербальные высказывания, причем даже тогда, когда эти высказывания противоречили их собственному поведению и поведению модели. Например, они говорили, как важно помогать бедным детям, а сами жертвовали немного. В-третьих, впечатление от модели, щедрой или скупой, по результатам повторных проверок, сказывалось несколько недель и даже месяцев. Однако этот эффект не распространялся на совсем другие контексты, ничем не напоминавшие игру в боулинг[288]. Наконец, дети охотно подражали стандартам самовознаграждения или самонаказания и охотно применяли эти стандарты к другим. Когда детям поручали помочь младшему новичку освоить игру в боулинг, они часто демонстрировали щедрость, а затем навязывали ему стандарт, который переняли сами, — делали новичку замечание, если он не сразу его усваивал[289].

В целом дети не узнают через культурное обучение, что нужно проявлять альтруизм в каком-то общем, мировоззренческом смысле: они усваивают нормы правильного поведения в контексте игры в боулинг, а эти нормы, в частности, предписывают и правильный размер пожертвований. Поскольку дети сделали вывод, что социальные нормы существуют, они требуют их соблюдения и от других детей — как другие дети делали мышонку Максу замечания за его “ошибки”[290].

Итак, очевидно, что, попав в незнакомую ситуацию, люди пытаются понять, какие нормы из тех, которые они уже усвоили, могут быть в ней применимы, а кроме того, готовы усвоить и новые нормы, специфические для непривычного контекста. Рассмотрим с этой точки зрения, о чем нам говорят экономические игры. Классические экспериментальные социальные дилеммы предполагают анонимное взаимодействие двух и более незнакомых друг с другом лиц, которые должны принимать решения, влияющие и на их собственную выгоду, и на выигрыши других игроков. Все решения в этих экспериментах реальны в том смысле, что влекут за собой практические последствия и определяют, сколько денег человек получит. Экономические игры подарили нам много полезных открытий относительно социальных норм и связанной с ними психологии. Если правильно их толковать, они становятся ценными измерительными инструментами для социального поведения и для разбора сложных пакетов, которые состоят из мотивов, толкований и верований, в совокупности влияющих на решения. В число хорошо известных экономических игр входят “Дилемма узника”, “Ультиматум” и “Диктатор”. Чтобы лучше понять эти эксперименты, представьте себе такую ситуацию.

Вы приходите в лабораторию экспериментальной экономики при Крупном Столичном Университете. Там полным-полно незнакомых вам молодых людей, рассаженных перед компьютерными терминалами. Вам предлагают сесть перед свободным терминалом, который снабжен со всех сторон заслонками, так что ваш экран никто не видит. После небольшой вводной экран сообщает вам, что ваш идентификационный номер случайным образом выбран для взаимодействия с другим человеком, который здесь присутствует, но ни он, ни вы никогда не узнаете, кто есть кто. Каждый из вас должен принять одно решение, и игра на этом заканчивается. Если вы получите в результате этого решения какие-то деньги, их присовокупят к сумме, которая причитается вам за участие в эксперименте (20 долларов). Все деньги вы получите наличными, когда будете уходить.

В этой игре вы случайно получили роль “предлагающего”, а другой участник — роль “отвечающего”. Ваша задача как предлагающего состоит в том, чтобы разделить между вами и другим участником 100 долларов. Для этого вам нужно предложить отвечающему, который знает все, кроме того, кто вы, сумму от 0 до 100 долларов (с шагом в 1 доллар). У отвечающего есть два варианта: либо согласиться, ибо отказаться. Если отвечающий согласится, он получит сумму, которую вы предложили, а вы — остаток. Если отвечающий откажется, вы оба не получите ничего. Тогда вы получите только плату за участие в эксперименте.

Эта игра называется “Ультиматум”. Применив теорию игр, мы можем определить, как поведет себя человек, если он заинтересован исключительно в том, чтобы максимизировать свою прибыль на выходе. Чтобы понять, как это делается, представьте себя на месте отвечающего. Если предлагающий предлагает вам сумму больше нуля, перед вами встает выбор: либо ноль (если вы откажетесь), либо какая-то прибыль (если вы согласитесь). Если, например, предлагающий предложит 1 доллар, вы, согласившись, получите на 1 доллар больше. То есть если ваша задача — максимизировать прибыль, вы согласитесь на любую сумму больше нуля. Если предлагающий это понимает, с его стороны разумно предложить всего 1 доллар, и это будет принято. Если бы люди только максимизировали прибыль, эксперименты с “Ультиматумом” показывали бы, что суммы предложений обычно низки, но, когда они ненулевые, от них редко отказываются. Неудивительно, что на практике ни в одном человеческом обществе такого не происходит. А вот эксперименты с приматами почти никогда не позволяют заподозрить какие-то мотивы помимо соблюдения сугубо личных интересов при условии, что игра ведется с незнакомыми партнерами. Например, шимпанзе при игре в “Ультиматум” никогда ни от чего не отказываются[291].

В западных обществах люди обычно предлагают половину (50 долларов из 100), а предложения ниже 50 % отвергаются настолько часто, что нет смысла предлагать меньше половины — слишком велик риск отказа. Интересно, что среди людей старше приблизительно двадцати пяти лет готовность предложить 50 % в основном объясняется не опасениями получить отказ. Чтобы это изучить, превратим игру “Ультиматум” в игру “Диктатор”, исключив возможность отказа. В игре в “Диктатора” предлагающий отдает другому игроку какую-то долю от 100 долларов, а остаток оставляет себе. Если бы люди руководствовались исключительно личными интересами, предлагающий никогда ничего не отдавал бы другому игроку и забирал все 100 долларов себе. Однако большинство взрослых носителей западной культуры отдают вовсе не ноль, а по-прежнему половину. Такой результат показывает, что у человека есть интернализированная норма равенства при общении с незнакомцами, которая применима в этом контексте и откалибрована так, чтобы без усилий и постоянных стратегических расчетов маневрировать в мире, полном тех, кто готов их наказать, — вроде отвечающих в игре в “Ультиматум”, которые наказывают предлагающих, если те хотят оставить себе слишком много. И человек придерживается этой нормы, даже когда его никто не может наказать и его решения едва ли приведут к каким-то последствиям вне игры[292].

Мы с коллегами систематически проводили экономические игры в самых разных обществах и у шимпанзе. У людей все данные указывают, что в таких играх задействуются социальные нормы, которые человек приносит в лабораторию из своей социальной жизни во внешнем мире, поэтому игры в разных обществах выглядят совершенно по-разному. В современных индустриальных обществах такие эксперименты нередко служат мерой социальных норм, которые регулируют обезличенный обмен и другие социальные взаимодействия и возникли в ходе культурной эволюции, чтобы способствовать взаимовыгодным взаимодействиям в крупномасштабных обществах, где много и незнакомцев, и анонимных взаимодействий. Сами по себе нормы обезличенного взаимодействия довольно необычны, однако их сила — важная черта многих современных обществ. Для самых маленьких человеческих сообществ, напротив, характерны относительно небольшие суммы предложений, причем от них редко отказываются, поскольку в таких сообществах нет норм денежного обмена с незнакомцами или анонимными партнерами[293].

Если же играть в такие игры в лаборатории неоднократно, участники адаптируются к незнакомому контексту и начинают разрабатывать “специфически лабораторные” социальные нормы. Эти социальные нормы включают в себя и мотивации, и убеждения, и ожидания, в том числе попытки учесть, что подумают другие о тех, кто нарушит нормы, которые якобы управляют игрой.

Интернализированные социальные нормы помогают нам лавировать в сложной социальной среде и автоматически (без сознательных размышлений о последствиях для репутации и сложных расчетов) поступать “правильно” (то есть соответствовать социальным нормам). Это заметно по тому, как люди ведут себя в экономическое игре “Общественное благо”. В основе игры лежит логика житейских ситуаций (переработка мусора, сдача крови, уплата налогов, оборона общины), где группа получает больше всего выгоды, если все сотрудничают, но отдельный человек получает больше всего выгоды, если ведет себя эгоистично, пока все остальные сотрудничают. Для исследования этой классической дилеммы кооперации незнакомых друг с другом игроков объединяют в группы по четыре человека. Игра предполагает один круг. У каждого игрока в начале круга есть по 4 доллара. Он должен, не зная, что сделают остальные, вложить от 0 до 4 долларов в общий проект. Все, что вкладывается в проект, удваивается, а затем прибыль разделяют поровну между четырьмя игроками независимо от того, сколько они вложили.

Илл. 11.2. Диаграмма, показывающая, что чем дольше человек решает, как ему поступить, тем меньше он склонен к сотрудничеству

Чтобы показать, в чем состоит дилемма кооперации, подсчитаем, что группа получает больше всего выгоды, если все вложат в общий проект по 4 доллара (4 × $ 4 = $ 16). Эти деньги удваиваются, получается 32 доллара, и, если прибыль поделить на всех, получится, что каждый получит по 8 долларов, то есть вдвое больше, чем было у него вначале. Однако каждый игрок в отдельности получит максимальную прибыль, если оставит свои 4 доллара при себе и бесплатно воспользуется вкладами всех тех, кто вкладывает деньги в общий проект. Например, если трое игроков внесут по 4 доллара, а “безбилетник” не внесет в общий проект ничего, то те, кто вкладывал деньги, получат по 6 долларов, а “безбилетник” — 10 долларов (свои 4 доллара плюс те 6 долларов, которые ему принесет общий проект). Если трое решат побыть зайцами, а один внесет все свои 4 доллара, то зайцы получат на выходе по 6 долларов, а тот, кто сделал вклад, — всего 2. Таким образом, если хочешь максимизировать прибыль, лучше не вкладывать ничего. Однако большинство образованных носителей западной культуры согласны (если у них спросить), что игроки должны вкладывать в общий проект все деньги. Среди типичных испытуемых (студентов-старшекурсников) средний вклад обычно составляет 40–60 %, причем многие вкладывают либо 100 % (кооператоры), либо 0 % (зайцы)[294].

Чтобы выяснить, можно ли считать большие вклады в игре “Общественное благо” и просоциальные решения в других похожих играх результатом автоматического следования нормам, Дэвид Рэнд и его коллеги изучили соотношение времени, которое люди тратят на принятие решения о размере вклада, и собственно размеров вклада. Илл. 11.2 иллюстрирует одно из открытий Рэнда: чем быстрее участник принимает решение, тем больше его вклад в общее дело, то есть быстрые интуитивные решения более кооперативны[295].

Казалось бы, провокационное открытие, но вполне может быть, что люди, склонные к сотрудничеству, просто быстрее отвечают на вопросы. Чтобы это выяснить, Дэвид снова провел тот же эксперимент, но если раньше испытуемые могли размышлять над решением сколько захотят, теперь их случайным образом распределяли по трем группам: в одной они должны были дать ответ за 10 секунд, в другой время не ограничивалось, как и раньше, а в третьей они должны были сначала подумать 10 секунд, а потом уже дать ответ. На илл. 11.3 показан результат: при ограничении времени участники наиболее склонны к сотрудничеству. Когда же участников вынуждают медлить и раздумывать, они проявляют меньше склонности к сотрудничеству, чем в ситуации, когда их никак не ограничивают.

Рэнд и его коллеги подтвердили эти эффекты в ходе множества разных экспериментов, в том числе таких, когда они давали участникам бессознательные подсказки либо “подумать”, либо “послушаться интуиции”. Те, кто слушается интуиции, склонны к сотрудничеству — при условии наличия соответствующих норм.

Мы уже видели, как маленькие дети сразу начинают сердиться, когда мышонок Макс нарушает норму, о наличии которой они догадываются. Это вполне соответствует результатам изучения отказов во время игры в “Ультиматум”. Члены некоторых обществ не просто сердятся, когда им предлагают маленькую сумму, но и быстрее принимают решение отказаться от маленькой суммы. Напротив, решение принять маленькую сумму — разумное решение, позволяющее соблюсти свои интересы, — похоже, требует тщательного обдумывания. При ограничении времени на ответ представители таких обществ чаще отвергают несправедливые предложения. В ходе одного эксперимента ученые применяли препараты, подавляющие контроль над импульсивными решениями (снижение уровня серотонина). Перестав контролировать импульсы, люди стали чаще отказываться от маленьких сумм, но не от предложений 50/50. Отрицательные эмоциональные реакции — наш автоматический бездумный ответ на нарушение норм и на нарушителей норм[296].

Илл. 11.3. Диаграмма, показывающая средний процент вкладываемых средств при разных условиях принятия решений. При ограничении времени люди больше склонны сотрудничать

Могущество норм в экономических играх изумляет меня уже давно, а началось все в 1995 году, когда я проводил игру “Ультиматум” в племени мачигенга в Перуанской Амазонии. Поскольку у мачигенга нет строгих социальных норм, требующих равенства в отношениях с незнакомцами при денежных расчетах, эти люди были счастливы получить в ходе игры хоть что-то, не ожидали, что предлагающие отдадут им половину, и не были склонны наказывать их за маленькие суммы. Почти двадцать лет дальнейших исследований в двадцати с лишним обществах показали, что такие чувства обычны для самых малых человеческих сообществ.

Экономист Эрик Кимброу пришел к похожим выводам о важности психологии норм в экономических решениях. Дело было в Амстердаме, и как-то поздно вечером, возвращаясь из бара, Эрик обратил внимание, что люди стоят у пешеходных переходов и ждут зеленого света даже на перекрестках с отличным обзором, когда в пределах видимости нет ни одной машины. Это наблюдение вдохновило Эрика на эксперимент, в ходе которого участники сначала играли в очень простую игру. Игрок получал какую-то начальную сумму денег, которая медленно расходовалась, пока его маленький аватар двигался по виртуальной улице на экране компьютера. Задачей аватара было перейти экран, после чего игрок получал остаток суммы. По эксплицитному правилу аватар автоматически останавливался на красный свет и ждал, а деньги со счета участника при этом продолжали расходоваться. Чтобы заставить аватар двигаться, игроку нужно было всего лишь нажать любую клавишу на клавиатуре. Хотя участники могли заставить аватар двигаться в любой момент, не обращая внимания на сигнал светофора, многие ждали, пока зажжется зеленый. После этой “игры в соблюдение правил” участники играли в экономические игры — в “Ультиматум”, “Диктатора” и “Общественное благо”. Результаты подтвердили подозрения Эрика: время, которое люди ждали у светофора, было связано с более равным разделением денег в игре в “Диктатора”, с более щедрыми вкладами в игре в “Общественное благо” и со стремлением наказать за предложение слишком маленькой суммы в игре в “Ультиматум”. Соблюдение несоциального правила, требующее жертв, — например, ожидание зеленого сигнала, — видимо, строится на том же психологическом механизме, что и соблюдение социальных норм в поведенческих играх (и наказание за несоблюдение)[297].

Как заметили Адам Смит и Фридрих Хайек задолго до нас с Эриком, именно автоматическое стремление соблюдать нормы, а не эгоизм и холодный расчет с прогнозом последствий, побуждает нас поступать “правильно” и обеспечивает функционирование наших обществ. А значит, то, насколько успешно функционирует общество, зависит от имеющегося у него пакета социальных норм.

Если сочетать экономические игры с инструментами из арсенала нейрофизиологии, можно увидеть влияние интернализированных норм на мозг. Когда люди сотрудничают, жертвуют на благотворительность или наказывают нарушителей норм предписанными в их местности способами, у них в мозге включаются “контуры вознаграждения”. Некоторые из них представляют собой те же самые контуры, которые задействуются, когда человек получает награду в виде денег или пищи, но они включаются и в таких социальных контекстах, когда от человека требуются определенные жертвы и он на самом деле теряет деньги[298]. То есть с нейрологической точки зрения людям “нравится” соблюдать нормы и наказывать нарушителей.

Весьма поучительно бывает при помощи инструментов для сканирования мозга посмотреть, что делает мозг человека, когда он решает нарушить социальную норму. Возьмем, к примеру, ложь. С нейробиологической точки зрения ложь требует от большинства из нас, кроме, пожалуй, юристов и продавцов автомобилей (шучу), преодолеть свои автоматические бездумные реакции и задействовать участки мозга, отвечающие за когнитивный контроль и абстрактное мышление. То есть, чтобы нарушить социальную норму, нужно ментальное усилие и “высшие” когнитивные процессы[299]. Большинству носителей западной культуры, например, приходится преодолевать интернализированную норму, когда нужно солгать незнакомцу в самых разных контекстах. Отметим, разумеется, что преднамеренно утаить правду — это не всегда нарушение норм, как и “ложь во спасение”. А во многих местах лгать незнакомцу или иностранцу ради выгоды для себя или своей семьи абсолютно приемлемо и иногда даже поощряется (то есть ничего не надо преодолевать и подавлять).

Почему же естественный отбор сделал нас склонными к интернализации норм? Вообще говоря, интернализированные мотивации позволяют нам лучше и экономнее маневрировать в социальном мире, где нарушение норм — едва ли не самая опасная и часто встречающаяся ловушка. Такие мотивации помогают избегать сиюминутных соблазнов, снижают нагрузку на внимание и мышление и помогают убедительно показать окружающим, каковы наши истинные социальные цели и обязательства. Логика здесь такая же, как и в главе 7, когда мы обсуждали, как культурное обучение преодолевает врожденное отвращение к острому перцу и другим пряностям, чтобы снизить риск пострадать от патогенов в мясе. Интерпретация боли как удовольствия помогает человеку лавировать в экологическом ландшафте, решая задачу по адаптации (патогены в мясе), причем на сознательном уровне мы об этом даже не подозреваем. Подобным же образом интернализация норм и превращение их в собственные пристрастия облегчает нам интуитивное маневрирование в социальном ландшафте.

Помимо усвоения социальных норм, генно-культурная коэволюция с самых разных сторон отточила наши когнитивные способности, мотивации и эмоции, в том числе обеспечила нас средствами, чтобы ловко управлять своей репутацией. Например, с когнитивной точки зрения и дети, и взрослые лучше справляются с логическими задачами, когда те оформлены как нарушения норм. Это помогает нам и самим избегать нарушения норм, и замечать, когда их нарушают другие, которых мы подчас должны наказывать, избегать или изгонять (и за это даже получать вознаграждение). Как мы видели на Фиджи, заметить, как кто-то нарушил норму, значит получить законное право красть его посевы или мстить за давние обиды.

Чтобы понять, что это за способности, рассмотрим следующий эксперимент. Испытуемые, дети трех-четырех лет, слушают одну из двух сказок, а потом должны решить логическую задачу. В обеих сказках речь идет о мышках, которые как-то вечером пошли поиграть. Некоторые мышки во время игры могут распищаться, и их писк услышит соседский кот, прибежит и может их поймать. В одном случае дети слышали позитивное утверждение: все мышки, которые пищат, по вечерам сидят дома. Во втором им говорили о социальной норме, гласящей, что все мышки, которые пищат, по вечерам должны сидеть дома. А теперь о собственно задаче. Детей рассаживали перед мышиным домиком, в котором было десять желтых резиновых мышек. Затем им показывали, что отличить мышку, которая пищит, от мышки, которая молчит, можно только одним способом: сдавить мышку и послушать, пищит она или нет. Потом в мышином домике наступал вечер, и четыре мышки выходили поиграть во двор. В зависимости от того, какую версию сказки слышали дети, их просили либо (1) проверить истинность позитивного утверждения, либо (2) найти нарушителей нормы. Решение в обоих случаях одинаково: надо проверить всех мышек во дворе, а не в доме. Если проверить мышек в доме, это ничего тебе не скажет, поскольку молчаливые мышки могут остаться дома в любом случае, а сколько мышей пищит и сколько молчит, заранее неизвестно. Когда нужно было найти нарушителей, большинство детей трех-четырех лет решали проверить мышек во дворе. Но когда нужно было установить истинность позитивного утверждения, большинству детей не приходило в голову проверить мышек во дворе[300]. Таким образом, формулировка задачи, затрагивающая психологию норм, позволила детям найти лучшее решение.

Процесс самоодомашнивания подправил и наши чувства и проявления эмоций, чтобы нам проще было маневрировать в мире, управляемом социальными нормами. Эмоции приматов, связанные со стыдом и гордостью, в ходе этого процесса подгонялись таким образом, чтобы их можно было приложить к социальным нормам. Стыд у людей развился (генетически) из “протостыда” приматов, пакета чувств и телесных демонстраций, наблюдаемых у приматов, когда индивиды показывают свой подчиненный статус доминирующему члену группы или сигнализируют о таком статусе. Демонстрация стыда и протостыда и у людей, и у приматов включает ссутуленные плечи, опущенный взгляд, приседание и стремление казаться меньше: похоже, идея в том, чтобы выглядеть маленьким и как можно менее внушительным. Однако, как убедительно доказал антрополог Дэн Фесслер, стыд у людей проявляется не только в статусных иерархиях (см. главу 8), но и когда кто-то нарушает социальную норму или не оправдывает ожиданий. Нарушители норм показывают своим сообществам, что им стыдно, по коммуникативным причинам, параллельным тем, которые побуждают подчиненных демонстрировать стыд в присутствии доминантных особей. В обоих случаях проявление стыда показывает, что стыдящийся соглашается с местным социальным порядком. В контексте нарушения норм стыдящийся, в сущности, говорит сообществу: “Да, я знаю, что нарушил норму и должен быть за это наказан, но, прошу вас, не будьте слишком суровы ко мне!”[301]

Примерно такой же коэволюционный процесс, вероятно, снабдил нас некоторыми основными ментальными инструментами, позволяющими оценивать репутацию человека, а также некоторыми настройками и мотивациями по умолчанию, позволяющими судить о явлениях вроде вреда, статуса и справедливости. Эти психологические адаптации возникли в ходе генетической эволюции в ответ на широкое распространение — посредством межгрупповой конкуренции — социальных норм, которые (1) подавляли возможность навредить сообществу или его членам, (2) предписывали справедливо обращаться с сородичами и (3) устанавливали прочные статусные отношения. Моя коллега из Университета Британской Колумбии Кайли Хэмлин, специалист по психологии развития, продемонстрировала, что к концу первого года жизни дети проводят довольно тонкие социальные различия, соответствующие этим прогнозам. Кайли показывала детям простые кукольные сценки с моралью, и ее работа выявила, что дети предпочитают кукол, которые помогают другим, но в целом не любят кукол, которые мешают или еще как-то вредят окружающим. Но главное — у детей очень быстро появляется ключевой неочевидный критерий: уже к восьми месяцам дети предпочитают кукол, которые вредят тем, кто ранее вел себя асоциально (куклам, которые были замечены в нанесении вреда окружающим), а не тех, которые помогают асоциальным типам. По мнению маленьких детей, вредить другим можно, если известно, что эти другие вредили кому-то или принадлежат к другим группам. Подобным же образом дети от года до трех активно наказывают тех, кто помогал асоциальным типам (отнимают у них угощение), и предпочитают кукол, которые вредят асоциальным типам. Эти эксперименты показывают, что уже на ранних стадиях развития дети обладают некоторыми ключевыми репутационными и мотивационными критериями, которые поддерживают социальные нормы в малых сообществах, и, по-видимому, готовы применять эту репутационную логику к простым ситуациям, когда кому-то помогают или вредят[302].

Коротко говоря, чтобы выжить в мире, где правят социальные законы, поддерживаемые третьими сторонами и репутациями, мы стали прирожденными специалистами по усвоению норм с просоциальным уклоном, по следованию нормам путем интернализации важнейших мотиваций, по выявлению нарушителей норм и по управлению репутацией. Это довольно сильно отличает нас от остальных биологических видов.

Если группа шимпанзе натыкается на одиночку из соседней группы, тут же следует вспышка враждебности, и на чужака обрушивается лавина уханья и лая. Если группа достаточно велика, на незадачливого путника, скорее всего, нападут и могут убить. В человеческих сообществах, даже самых маленьких, ведут себя совсем не так, как в популяциях шимпанзе, поскольку местные группы, будь то охотничьи отряды, деревни или отдельные домохозяйства, входят в более крупные племена или по крайней мере в размытые племенные сети. Члены одного племени (или одной этнической группы) говорят на одном и том же диалекте или языке и нередко обладают многими другими очевидными приметами принадлежности к своему сообществу — это и одежда, и приветствия, и жесты, и ритуалы, и прически. Менее очевидно, что у соплеменников обычно общий набор социальных норм, верований и мировоззренческих черт, на которых строится их жизнь и которые позволяют им предсказывать поступки друг друга, координировать свои действия и сотрудничать[303].

Дело не в том, что люди так уж приветливы и в целом по-дружески относятся к чужакам. Во многих человеческих сообществах в прошлом и настоящем одиноким путникам нередко приходится спасаться бегством, встретив большую группу чужаков, как, например, случалось у инуитов, о чем я уже упоминал. Среди малых сообществ такое часто происходит на границах языков или когда местные сообщества воюют друг с другом. Однако не редкость, когда в пределах племенной сети, в которую часто входит так много людей, что все они никак не могут быть лично знакомы друг с другом, люди могут охотиться, собирать пищу, выращивать посевы, путешествовать и искать брачных партнеров в относительной безопасности. К чужаку, особенно если он знает нужные приветствия и носит на себе соответствующие символы, можно обратиться и определить, в каких общих сетях отношений вы состоите[304].

Племена или этнолингвистические группы, а также психология, которая позволяет нам лавировать в созданном ими социальном мире, скорее всего, возникли в ходе культурно-генетического коэволюционного процесса. Идея вот в чем: культурная эволюция порождает множество различных социальных норм, поэтому у разных групп складывается все более индивидуальный набор характерных практик и ожиданий по поводу явлений вроде брака, обмена, дележа и ритуалов. Затем естественный отбор, влияющий на гены, реагирует на этот мир, управляемый социальными нормами, и снабжает индивидов когнитивными способностями и мотивами, которые помогают им лучше ориентироваться и адаптивно учиться. Успех человека, выросшего в этом развивающемся ландшафте социальных норм, зависит, по крайней мере отчасти, от способности усваивать соответствующие социальные нормы своей собственной группы и предпочтительно взаимодействовать с теми, кто, скорее всего, разделяет эти нормы. Если обучающиеся усваивают социальные нормы, которые не соответствуют принятым в их группе, все кончится тем, что они нарушат местные нормы, испортят себе репутацию, будут наказаны и т. д. Даже если они как следует усвоят местные нормы, но потом им придется взаимодействовать с людьми из других групп с другими нормами, они рискуют вызвать неодобрение, напрасно потратить время или не справиться с координацией. Например, юноша и девушка из разных этнических групп могут полюбить друг друга и после нескольких лет романтических отношений обнаружить, что никогда не смогут пожениться, поскольку семья жениха ждет, что у невесты будет приданое, а семья невесты — что ее будут выкупать. Обе стороны ожидают, что им заплатят, и это серьезный деловой вопрос.

Однако социальные нормы опасны тем, что сплошь и рядом их не видно, пока не станет слишком поздно. Многие нормы настолько глубоко укоренились в нашем мировоззрении, что мы и представить себе не можем, что кто-то может думать иначе. Например, вы выйдете замуж за чудесного мужчину из Сомали — и много лет спустя узнаете, что по его настоянию вашей восьмилетней дочке во время поездки к его родственникам сделали ритуальное обрезание. Его решение не то чтобы соответствует вашим представлениям о добре и зле, но для вашего мужа и его матери иначе и быть не может: им глубоко отвратительна мысль, что у женщины может быть клитор. В этой части Африки, как и на Ближнем Востоке, женское обрезание — многовековая традиция, которая ассоциируется с целомудрием и плодовитостью. Родственники не могут взять в толк, что вас так расстроило.

Чтобы как-то решать проблему неочевидности социальных норм, естественный отбор воспользовался тем, что пути их культурной передачи нередко те же, что и у более очевидных маркеров — языка, диалекта, татуировок. Такими маркерами можно пользоваться как подсказкой, чтобы понять, (1) у кого учиться и (2) какова вероятность, что у потенциального партнера те же нормы, что и у вас[305]. Лучшие маркеры — те, которые трудно подделать. Причина, по которой следует предпочитать маркеры, трудно поддающиеся подделке, или сложные комбинации простых маркеров (например, одежда, жесты и манеры), очевидна: если маркер легко подделать, например, речь идет о броской шляпе, ее можно просто надеть, чтобы обмануть другого человека или манипулировать им. Скажем, практикующий на Манхэттене врач-нееврей вешает у входа в свою приемную мезузу, чтобы привлечь или сохранить как можно больше пациентов-евреев. Мезуза — это крошечный кусочек пергамента с несколькими словами из Торы, обычно в декоративном футлярчике. Ее принято прикреплять к дверному косяку у входа в дом. Подозреваю, многие евреи сразу замечают эти коробочки (моя жена уж точно замечает), а для большинства неевреев они практически невидимы. В противоположность чему-то вроде мезузы язык и диалект как маркеры гораздо лучше, поскольку говорить правильно и без акцента очень трудно, если ты не вырос в определенном месте или в определенной социальной группе. Это подсказывает, что язык или диалект могут служить главным критерием при решении, у кого учиться и с кем взаимодействовать, и главной подсказкой для прогнозирования поведения говорящего.

В главе 4 мы уже познакомились с данными, показывающими, что младенцы и маленькие дети предпочитают учиться пользоваться орудиями труда и перенимать пищевые предпочтения у тех, кто говорит с ними на одном языке или диалекте. Специалист по психологии развития Кэти Кинзлер с коллегами показали, что маленькие дети вообще предпочитают взаимодействовать с теми, кто говорит на их языке, особенно на их диалекте. Это проверено на разных популяциях, и эксперименты с детьми из Бостона, Парижа и Южной Африки дали похожие результаты[306]. В пять-шесть месяцев младенцы предпочитают смотреть на тех, у кого тот же акцент, что и у мамы. К десяти месяцам младенцы предпочитают брать игрушки у тех, кто говорит с тем же акцентом, что и мама[307]. В дальнейшем дошкольники хотят дружить с теми, у кого с ними один язык или диалект.

Наглядный пример, насколько важна роль языка как этнического маркера, обнаружила моя жена Натали, когда работала над диссертацией. Она исследовала халдеев, живущих в Мичигане. Халдеи, эмигрировавшие из Северного Ирака, в течение последних ста лет селились в городской черте Детройта. К концу девяностых годов прошлого века эта этническая группа стала доминировать в бизнес-секторе маленьких продуктовых магазинчиков в городе. Халдеи создавали тесные социальные связи, нанимали на работу в основном родственников или соплеменников-халдеев, предпочитали обращаться к халдеям-врачам, юристам и другим профессионалам и добились стабильности и процветания в непростой экономической среде — ведь речь идет о Детройте. Считаться “халдеем” в общине и было, и остается очень важным: это дает доступ к работе, позволяет заключать надежные контракты с другими халдеями-бизнесменами, обеспечивает широкую сеть социальных связей и хорошие брачные перспективы. Чтобы принадлежать к халдейской общине и иметь право на халдейскую идентичность, очень важно говорить по-халдейски — на языке Христа, как напомнит вам любой халдей. Это настолько важно, что многие во втором и третьем поколении брали уроки халдейского языка. Даже некоторые иммигранты в первом поколении из иракских городов вроде Мосула тоже брали уроки халдейского, поскольку некоторые халдеи-горожане в Ираке знают только арабский. Разумеется, говорить по-арабски — это определенно не халдейский маркер, поскольку в Детройте огромное количество арабов-мусульман, от которых халдеи хотят отличаться. Естественно, принадлежность к халдейской ветви христианства — тоже важное условие принадлежности к халдейской общине[308].

Илл. 11.4. Устройство для уплощения лба новорожденного, традиционно применявшееся у популяций севера Тихоокеанского побережья США, говоривших на чинукских языках

Однако этнические маркеры выходят далеко за пределы языка и диалекта. Тысячелетиями во всех уголках земного шара у множества популяций было принято придавать особую форму черепу — до недавнего времени это практиковали и европейцы. При помощи разнообразных приемов — например, привязывая к голове новорожденного дощечки — люди придавали черепам характерные красивые (с их точки зрения) формы — плоские, круглые, конические[309]. Форма черепа нередко была маркером той или иной этнической группы или общественного класса. Поскольку формирование черепа должно было начинаться с самого рождения и требовало от семьи серьезного вложения времени и усилий, подделать этот маркер практически невозможно (см. илл. 11.4).

Таким образом, культурная эволюция часто создает мир, в котором разные группы обладают разными социальными нормами, а границы норм обычно отмечены языком, диалектом, одеждой и другими маркерами, скажем, формой головы. Такая социальная среда должна была способствовать развитию надежных когнитивных инструментов для навигации в подобном мире, где, например, знание диалекта, на котором говорит человек, позволяет с некоторой уверенностью предсказать многие другие его предпочтения, мотивы и убеждения, поскольку диалекты передаются по тем же путям обучения, что и социальные нормы, убеждения и мировоззрения. Такое положение дел, вероятно, способствовало и генетической эволюции психологических механизмов, помогающих распознавать группы в окружающем мире, определять их маркеры и делать обобщения об их членах по индукции, основанной на категориях (как мы обсуждали в главе 5). То есть, если знаешь что-то об одном члене группы (скажем, он не ест свинину), ты склонен полагать, что это относится ко всем членам группы. Разумеется, у таких тенденций и способностей есть обратная сторона: иногда они подталкивают к неверным выводам и вообще заставляют видеть социальный ландшафт групп и их поведения более резким и контрастным, чем он есть в действительности. Когнитивисты называют эти способности фолк-социологическими[310].

Нормы переплетены с нашей фолк-социологией необычайно тесно, и в этом мы убедимся, если вернемся к экспериментам с мышонком Максом. Теперь дети-испытуемые знакомятся с двумя перчаточными игрушками — Максом и Анри. Макс говорит по-немецки чисто, без акцента, а Анри — с французским акцентом. Немецкие дети протестовали гораздо сильнее, если именно Макс, их соплеменник, как подсказывало произношение, играл в игру не так, как модель, чем если это делал Анри. Соплеменников обычно предпочитают, поскольку предполагают, что у них те же нормы, однако это значит, что за ними пристальнее следят и строже наказывают за нарушения. Это подтверждается в кросс-культурном масштабе: в ходе экспериментов наподобие игры в “Ультиматум” жители самых разных мест, от Монголии до Новой Гвинеи, охотнее платили за то, чтобы наказать за нарушение норм своих соотечественников, и чаще прощали чужаков[311].

Такое понимание, как мы относимся к племенам и этнической принадлежности и почему, имеет далеко идущие последствия. Во-первых, в результате межгрупповой конкуренции распространяются всевозможные хитрые приемы, позволяющие расширить границы “своего племени”. И религии, и народы в ходе культурной эволюции учились все лучше задействовать и эксплуатировать эту особенность нашей психологии, создавая квазиплемена. Во-вторых, такое понимание означает, что дихотомия включенности и невключенности в группу, которой придерживаются психологи, упускает главное: не все группы одинаково важны, и не обо всех мы думаем одинаково. Например, гражданские войны намного чаще ведутся из-за маркированных этнических или религиозных различий, а не из-за различий классовых, имущественных или политико-идеологических[312]. Это потому, что наш разум готов делить социальный мир на этнические группы, но не на классовые или идеологические[313].

Наконец, психологические механизмы, стоящие за тем, как мы думаем о “расах”, на самом деле возникли для анализа не расовой, а этнической принадлежности. Вероятно, вы несколько растеряны, поскольку расовую и этническую принадлежность часто путают. Принадлежность к этнической группе основывается на маркерах, передающихся через культуру, — на языке или диалекте, к примеру. Принадлежность к расовой группе, напротив, маркируется внешними морфологическими чертами вроде цвета кожи и фактуры волос, которые передаются генетически. Наши фолк-социологические способности в ходе эволюции настроились на определение этнических групп или племен. Однако критерии вроде цвета кожи и фактуры волос могут в современном мире выдаваться за этнические маркеры и приводить к ошибкам, поскольку у членов разных этнических групп иногда бывают общие маркеры вроде цвета кожи и фактуры волос, и тогда расовые признаки автоматически и бессознательно “обманывают” нашу психологию и убеждают в существовании разных этнических групп. А культурная эволюция эксплуатирует этот побочный продукт и придает ему осязаемую форму, создавая лингвистические ярлыки для расовых категорий и собственно расизм.

Эту мысль подчеркивает и то, что расовые критерии не обладают когнитивным приоритетом перед этническими: если дети или взрослые оказываются в ситуации, когда акцент или язык указывает на “ту же этническую принадлежность”, а цвет кожи — на “другую расу”, этнолингвистические маркеры оказываются важнее расовых. То есть дети выбирают в друзья человека другой расы, который говорит на их диалекте, а не человека своей расы, который говорит на другом диалекте[314]. Даже более слабые критерии вроде одежды иногда оказываются важнее расовых. Склонность детей и взрослых предпочтительно учиться и взаимодействовать с теми, у кого общие с ними расовые маркеры (ошибочно принимаемые за этнические критерии), вероятно, способствует сохранению культурных различий между расово маркированными популяциями, даже живущими по соседству.

Здесь я хочу подчеркнуть, что в результате культурно-генетической коэволюции у людей развивается надежное психологическое оборудование, позволяющее составлять карту мира невероятной культурной сложности и маневрировать в нем. Однако при составлении карты социального мира вокруг нас на основании собственных наблюдений и категорий, усвоенных через культуру (в том числе раса, см. главу 7), наша фолк-социологическая система, примерно как зрительная, систематически ошибается и сообщает нам лишь о самых важных ориентирах и основных путях, оставляя без внимания массу деталей. Поэтому динамически меняющиеся шкалы и градиенты культурных вариаций нередко воспринимаются нами в виде стоп-кадра с усиленной контрастностью.

Попытки применить теорию эволюции к людям с давних пор сопровождаются подчеркиванием важности родства и взаимного альтруизма (взаимности), что я отметил в главе 9. В том, что они имеют огромное значение, нет сомнений. Однако любопытно другое: насколько сильны факторы родства и взаимности у людей по сравнению с другими видами. Генетическое родство определенно играет роль в социальной жизни приматов, однако не идет ни в какое сравнение по важности с тем, что мы видим у людей. Люди помогают большему числу родственников и делают это чаще, чем другие млекопитающие, которые упускают как возможности помочь, так подчас и целые классы родственников (например, сиблингов по отцу). Чтобы возник альтруизм, основанный на родстве, индивиды должны иметь возможность определить, когда и кому помогать, однако естественный отбор во множестве ситуаций, когда родственники могли бы помочь друг другу, не обеспечивает этого, потому что родственников нередко трудно опознать и при этом не всегда легко понять, когда им нужна помощь.

Культурная эволюция социальных норм способна усилить родственный альтруизм, создав социальные нормы, указывающие на конкретные ситуации и конкретных родственников, которым надо помогать. Социальные нормы предписывают всем членам общины бдительно следить, чтобы никто не пренебрегал своими родственными обязанностями. Братья от природы склонны помогать друг другу, но братья, находящиеся под пристальным наблюдением общины, у которой есть нормы, регулирующие братскую ответственность, будут склонны помогать друг другу еще больше. Таким образом, санкции за нарушение норм усиливают способность естественного отбора формировать у нас инстинкты, требующие оказывать протекцию родственникам, особенно инстинкты, вызывающие у отцов привязанность к своему потомству.

В случае взаимного альтруизма воздействие социальных норм, вероятно, еще сильнее, если учесть, что взаимность у других биологических видов, тем более у неприматов, явление сравнительно редкое. Социальные нормы способны гальванизировать взаимность таким образом, что она станет более устойчивой, а область ее применения расширится. Местные нормы привлекают в качестве наблюдателей третьих лиц, которые следят, достаточно ли проявляется взаимность, выявляют нарушителей (тех, кто не отплатил кому-то взаимностью) и иногда участвуют в их наказании. Например, во многих малых сообществах мужчины меняются сестрами, отдавая их друг другу в жены. Ты сегодня разрешаешь мне жениться на своей сестре, а я обещаю тебе, что моя сестра станет твоей женой, когда вырастет. Однако после моей женитьбы обстоятельства могут измениться. Скажем, ты неизлечимо покалечился или моя сестра сбежала с другим мужчиной. Поэтому у меня, вероятно, пропало желание или возможность отплатить тебе взаимностью, даже если это приведет к разрыву отношений между нашими семьями. Однако во многих местах я таким образом нарушу не только нашу личную договоренность, но и социальные нормы, регулирующие обмен сестрами. Если я не исполню своего обещания, это станет тяжким ударом по моей репутации. Один хорошо изученный прецедент в новогвинейском племени гебуси показывает, как нарушение обязательств по обмену сестрами повышает вероятность, что меня когда-нибудь потом обвинят в колдовстве и община меня казнит. В этом сконструированном культурой мире, если я нарушу отношения взаимности, прервутся не просто наши отношения, но и, вероятно, моя жизнь[315]. В подобном мире естественный отбор благоприятствует мощной мотивации соблюдать взаимность.

Культурная эволюция создала социальный мир, который усилил способность естественного отбора формировать наше инстинктивное стремление к родственному альтруизму и диадической взаимности.

С 1996 по 2006 год в Непале мятежники-маоисты сражались с военной полицией, а потом и с королевской армией. В ходе конфликта погибло свыше 13 тысяч человек, произошли огромные разрушения, сотни тысяч людей были вынуждены покинуть дома. В малых сельских сообществах случались непредсказуемые стихийные вспышки насилия. Иногда при помощи насилия запугивали местное население, добивались поддержки и собирали информацию. Иногда это была месть или предлог свести старые политические счеты. Чтобы изучить влияние этой войны на социальную мотивацию людей, политолог Майкл Джиллиган и его коллеги провели цикл экспериментов с поведенческими играми, в том числе и в “Общественное благо” и в “Диктатора”, в шести парах сообществ. Каждая пара сообществ подбиралась по сходству целого ряда географических и демографических параметров. Главным различием между сообществами в парах было то, что в одном из них было много жертв во время войны, а в другом все обошлось без военных жертв[316].

Люди из общин, сильно пострадавших от войны, даже если их собственных семей совсем не коснулись ни насилие, ни имущественные потери, ни переселения, при игре в “Общественное благо” со своими односельчанами были больше склонны к сотрудничеству. Кроме того, они предлагали больше в игре в “Диктатора”, но это, пожалуй, скорее зависело от уровня насилия, с которым столкнулось непосредственно их домохозяйство. Разыгрываемые суммы были вовсе не пустячными: большинство получало от половины до целого дневного заработка.

Дополнительное подкрепление социальных норм и усиление сплоченности в сообществах, по-видимому, привели к формированию большего числа общинных организаций, причем они стали более активными. Ни в одном сообществе, не затронутом войной, не появились новые местные организации (земледельческие кооперативы, женские группы). Напротив, в 40 % сообществ, пострадавших от войны, в дальнейшем возникли новые организации. Даже если в сообществе, подвергшемся насилию, не появилось новых организаций, уже имевшиеся или возникшие по инициативе извне были активнее, чем организации в не затронутых войной деревнях. Опыт войны укрепил просоциальные групповые нормы и привел к тому, что общинные организации стали более многочисленными и энергичными.

Как война могла оказать такое просоциальное воздействие?

Сотни тысяч лет межгрупповая конкуренция распространяла невероятно разнообразные социальные нормы, которые усиливали у групп стремление защитить свои сообщества, создавала сети распределения риска, позволявшие совладать со стихийными бедствиями вроде засух, наводнений и голода, воспитывала умение делиться пищей, водой и другими ресурсами. Поэтому со временем выживание отдельных людей и их групп все сильнее зависело от соблюдения социальных норм, благоприятных для группы, особенно во время затяжных войн, голода или долгих засух. В таком мире культурно-генетическая коэволюция, вероятно, благоприятствовала психологической реакции на межгрупповую конкуренцию, в том числе на угрозы, требовавшие, чтобы группа сплотилась ради выживания. При такой угрозе или в обстановке, когда такие угрозы возникали часто, межгрупповая конкуренция благоприятствовала культурным практикам, которые предполагают более пристальное наблюдение за отдельными людьми и особо суровые наказания за нарушение норм, что подавляет растущий соблазн нарушить нормы (например, не делиться пищей во время голода). Когда группе что-то угрожает, санкции в виде остракизма, физических наказаний и смертной казни становятся суровее, а это, по-видимому, способствует эволюции автоматического и бессознательного врожденного стремления крепче держаться социальных норм своей группы, в том числе ее убеждений, ценностей и мировоззрения. Следовательно, любые указания на межгрупповую конкуренцию должны заставлять нас сплачиваться и отождествляться со своей группой, а также строже придерживаться норм. Если мы строже придерживаемся норм, то, с одной стороны, тщательнее их соблюдаем, а с другой — сильнее осуждаем их нарушение[317].

Историки давно заметили, что война влияет на нашу просоциальную мотивацию, а теперь несколько исследований, в том числе упомянутое непальское, нашли этому веские доказательства, изучив чудовищные квазиэксперименты, которые и сегодня идут по всему земному шару. Мы еще отнюдь не готовы это четко сформулировать, однако очевидно, что война оказывает долгосрочное психологическое воздействие, соответствующее тому, чего можно ожидать у культурного вида, который эволюционировал в мире, раздираемом межгрупповыми конфликтами.

А теперь отправимся в Грузию и в Сьерра-Леоне — на Кавказ и в Западную Африку.

Экономисты Михал Бауэр, Юли Хитилова и Алессандра Кассар (а затем и я) решили выяснить, не сказывается ли опыт войны сильнее на детях, чем на взрослых. Это хороший вопрос, поскольку многие социальные нормы усваиваются именно в возрасте 6–12 лет и в юности. Кроме того, исследователи задались вопросом, чему, собственно, способствует война — просоциальности вообще или солидарности внутри группы. Иначе говоря, не создает ли война предвзятость, заставляя лучше относиться к членам своего сообщества и хуже — к тем, кто находится вне твоей социальной сферы? Чтобы это изучить, исследователи провели серию экспериментов с детьми в возрасте от 3 до 12 лет в Грузии спустя полгода после вторжения России в 2008 году и со взрослыми в Сьерра-Леоне спустя десять лет после кровопролитной гражданской войны. Следует отметить, что многие взрослые испытуемые из Сьерра-Леоне во время войны были подростками или даже детьми. И там, и там воздействие войны на эти популяции было, в сущности, случайным, что позволяет считать происходившее своего рода естественным экспериментом. По результатам опросов наша команда разделила участников на три категории в соответствии с тем, насколько сильно повлияла на них война. Вот эти категории: (1) те, на кого война повлияла сильнее всех (например, им пришлось покинуть дома, у них погибли родственники), (2) те, на кого война повлияла не так сильно (родственники были ранены), и (3) те, кого война затронула меньше всего[318].

Чтобы легче было изучать детей, мы провели простые эксперименты, предлагая детям выбрать один из двух вариантов. Например, экспериментальная игра под названием “Дорогостоящий дележ” требует, чтобы участники либо (а) оставили себе два, а партнеру дали ноль, либо (b) оставили себе один и дали партнеру один (дележ 50/50). Кроме того, экспериментаторы меняли тип партнера: это мог быть член своей же группы или кто-то из другой группы. У грузинских детей членом своей группы мог быть одноклассник, а членом другой группы — школьник из другой грузинской школы, находившейся где-то далеко. В Сьерра-Леоне членом своей группы был односельчанин, а членом другой группы — житель какой-то далекой деревни, но тоже из Сьерра-Леоне.

Результаты показывают, что военный опыт особенно сильно сказывается на социальных навыках в окне развития, которое открывается примерно в 6–12 лет, в среднем около 7 лет, и остается открытым до юношеского возраста, примерно до 20 лет. Если военный опыт пришелся на эти годы, он обостряет мотивацию человека придерживаться своих эгалитарных норм, но только для своей группы. То есть те, у кого военный опыт был особенно тяжелым, делали более эгалитарный выбор, скажем, поровну делились в игре в “Дорогостоящий дележ”, однако лишь при взаимодействии с членами своей группы. Но главное — этот эффект сохраняется как минимум в течение десяти лет после конфликта. Напротив, на обращение с далекими незнакомыми людьми военный опыт никак не влияет — конечно, при условии, что эти далекие незнакомцы не принадлежали к группе агрессоров.

Вне этого окна развития (7–20 лет) результаты получились другими. Те, кому было уже за двадцать, тоже были склонны относиться к членам своей группы более эгалитарно, но лишь ненамного. Так что окно не закрывается, а просто существенно сужается. А у детей младше семи лет эти эксперименты вообще не выявили эффектов войны.

Эти войны в Азии, Европе и Африке — не единичные случаи, не экзотические конфликты. Исследования последствий войны проводились и в Бурунди, и в Уганде, и в Израиле, и при этом применялись и поведенческие игры, и данные опросов, например, по голосованию и вовлеченности в общинную жизнь — и картина везде получалась одинаковая[319]. В совокупности описанные находки наводят на мысль, что опыт Второй мировой войны, пришедшейся на это окно развития, вероятно, сформировал Величайшее поколение Америки, поскольку воспитал у этих людей преданность своей стране и активную общественную позицию, которые сохранились у них на всю жизнь[320].

В целом под угрозой катастрофы, когда нет никакой уверенности в будущем, люди склонны сильнее держаться за социальные нормы своего сообщества, в том числе за ритуалы и веру в сверхъестественное, поскольку именно эти социальные нормы издавна позволяли человеческим сообществам держаться вместе, сотрудничать и выживать.

На протяжении столетий и тысячелетий культурная эволюция, зачастую поддерживаемая межгрупповой конкуренцией, создавала социальную среду, насыщенную социальными нормами, которые влияли на самые разные сферы жизни от браков, обрядов и родства до обмена, обороны и ценностей, связанных с престижем. Десятки и сотни тысяч лет таким образом создавались разнообразные социальные среды, служившие важными факторами естественного отбора, которые двигали генетическую эволюцию человека и формировали нашу социальность. Усилившаяся в результате этого процесса социальность взаимодействует с нашей культурной природой и нашими способностями учиться у окружающих, создавая все более сложные технологии и наращивая корпус адаптивного ноу-хау. А это порождает наш коллективный мозг.

Полярные инуиты живут, окруженные морем льда, в изолированном регионе Северо-Западной Гренландии выше семьдесят пятой параллели, в крайней точке, куда дошло массовое расселение инуитов в Арктике (см. главу 10). Это самая северная популяция за всю историю человечества. В двадцатые годы XIX века в этой популяции охотников разразилась эпидемия, избирательно уничтожившая многих стариков, располагавших самыми глубокими познаниями. Из-за внезапного исчезновения ноу-хау, которым владели эти люди, вся группа коллективно утратила способность изготавливать некоторые важнейшие и сложнейшие орудия, в том числе остроги (илл. 3.1), луки и стрелы, строить длинные входные коридоры в иглу, чтобы сохранять тепло, а главное — делать каяки. Лишившись каяков, полярные инуиты оказались, в сущности, в изоляции, поскольку больше не могли поддерживать контакты с другими инуитскими популяциями, у которых могли бы заново перенять утраченное ноу-хау. Как отмечали исследователи Арктики Илайша Кейн и Айзек Хейз, встретившиеся с полярными инуитами во время поисков сэра Джона Франклина (см. главу 3), эти технологические утраты сильнейшим образом сказались на жизни инуитов: они больше не могли ни охотиться на карибу (без луков), ни добывать арктического гольца, который в изобилии водится в местных реках и ручьях (без острог).

Популяция сокращалась вплоть до 1862 года, а затем на них наткнулась другая группа инуитов с Баффиновой земли во время путешествия вдоль гренландского побережья. Последовавшее восстановление культурных связей позволило полярным инуитам быстро восполнить утраченные знания, скопировав все, в том числе стиль каяков с Баффиновой земли. Спустя несколько десятков лет, когда их популяция опять начала расти, в результате постоянных контактов с другими инуитами в остальных регионах Гренландии стиль каяков полярных инуитов снова изменился: теперь их лодки были не большими и широкими, какие они переняли у обитателей Баффиновой земли, а маленькими и узкими, какие делали в Западной Гренландии.

Выжить в арктических условиях без утраченных технологий было очень трудно, однако полярным инуитам не удалось их самостоятельно восстановить. Хотя инуиты видели в детстве, как все эти технологии применялись, и понимали, что численность их народа резко сокращается, ни старшее, ни совершенно новое поколение не сумело ответить на призывы Матери-Нужды и заново изобрести каяки, остроги, композитные луки и длинные коридоры при входе в жилище. Эти хитроумные технологии культурно эволюционировали на протяжении многих поколений и в результате процесса кумулятивной культурной эволюции обросли всевозможными тонкостями, имплицитно зависевшими от неочевидных и даже противоречащих интуиции инженерных принципов. А чтобы отмести любые сомнения в том, что инуитам и в самом деле было не обойтись без утраченного ноу-хау в полном объеме, подчеркнем, что стоило им воссоединиться с коллективным мозгом более широкой популяции, как они мгновенно восстановили забытые технологии, и началось это со случайного появления в их краях обитателей Баффиновой земли[321].

Эта простая историческая зарисовка помогает нам разглядеть один из секретов нашего успеха — и одновременно найти у себя ахиллесову пяту. Как только индивиды приобретают в ходе эволюции способность учиться друг у друга с достаточной точностью (надежностью), у социальных групп, состоящих из таких индивидов, развивается то, что можно назвать коллективным мозгом. Этот коллективный мозг наделен способностью создавать все более эффективные орудия и технологии, а также другие разновидности нематериальной культуры (например, ноу-хау), которая зависит отчасти от размеров группы и от развития сети социальных взаимосвязей между индивидами. Наш вид изобрел такие сложные технологии и добился такого колоссального экологического успеха благодаря коллективному мозгу, действующему на протяжении поколений, а не благодаря врожденной изобретательности и творческим способностям индивидуальных умов. Даже тем, кто оказывался на грани гибели, знал об этом за несколько недель или месяцев и мог подготовиться, не хватало ума, чтобы создать орудия, необходимые для выживания, в том числе самые элементарные: этому учит нас опыт экспедиций Бёрка и Уиллса, Франклина и Нарваэса. Наш коллективный мозг — порождение синергии, созданной обменом информацией между отдельными людьми.

Изложим эту мысль в предельно упрощенном виде. Как мы уже знаем, люди с самого детства обращают особое внимание на самых умелых, компетентных, преуспевающих и уважаемых членов своей общины и более масштабных сетей социальных взаимодействий и стараются учиться у них. Отсюда следует, что новые, усовершенствованные методы, навыки и техники часто начинают распространяться по популяции, поскольку их копируют младшие или менее преуспевающие члены группы. Все это совершенствуется в результате как преднамеренных изобретений, так и удачных ошибок и новых комбинаций элементов, скопированных у разных людей. Культурное обучение у людей происходит избирательно, а это означает, что в процессе передачи знаний в группе и от поколения к поколению многочисленные ошибки, рекомбинации и преднамеренные модификации, которые не привели к успеху, отсеиваются, а те, которые привели, сохраняются и распространяются[322].

Важнейшую роль в этом процессе играют размеры группы и социальные взаимосвязи между отдельными ее членами. Самое очевидное объяснение роли размера группы состоит в том, что чем больше умов, тем больше удачных ошибок, новых комбинаций, случайных озарений и преднамеренных улучшений они способны породить. Чтобы максимально наглядно себе это представить, подумаем, как размеры группы влияют на вероятность что-то изобрести — скажем, оперение для стрелы. Предположим, вероятность, что один человек самостоятельно придумает концепцию “оперения стрелы” — случайно или в результате целенаправленных усилий, — составляет один раз на тысячу жизней. Тогда вероятность, что в группе из десяти человек по крайней мере один на протяжении жизни этих десятерых придумает, что стрелу можно оперять, составит 1 %. Значит, у группы из 10 человек в среднем уйдет 100 поколений, чтобы сделать такое изобретение (2500 лет). Если в группе 100 человек, вероятность, что по крайней мере кто-то один изобретет оперение стрелы на протяжении жизни одного поколения, составляет уже 10 %. Следовательно, в среднем группе потребуется 11 поколений, чтобы создать оперение стрелы (275 лет). Для 1000 человек вероятность, что изобретение будет сделано при жизни одного поколения, составит 63 %, а в среднем они это придумают за 1,6 поколения (40 лет). Если удастся объединить 10 тысяч умов, оперение стрелы будет получено за одно поколение (строго говоря, с вероятностью 99,995 %). Поэтому чем больше группа, тем выше у нее потенциал для более быстрой кумулятивной культурной эволюции, особенно если учесть, что эффект еще больше усугубляется тем, что многие изобретения требуют сочетания нескольких элементов, а следовательно, темп их возникновения зависит от самого медленного элемента.

Для всего этого, естественно, требуется, чтобы между членами группы были налажены прочные социальные взаимосвязи: тогда изобретения будут быстро распространяться в пределах группы. Чем больше группа, тем сложнее выполнить это требование. Чтобы понять всю важность подобной социализации, представьте себе, что все жители социального острова держат все свои открытия в тайне от остальных. Что тогда будет?

Да, в общем-то, ничего особенного. Кто-то из членов группы будет делать орудия несколько лучше остальных, но потом изобретатели умрут и унесут свои усовершенствования с собой в могилу. Сложные орудия не появятся никогда. И в этом случае размер группы не имеет значения. Так происходит у большинства животных.

Итак, степень социальной взаимосвязанности, наряду с размером группы, оказывает сильнейшее воздействие на темп кумулятивной культурной эволюции — много сильнее, чем индивидуальные умственные способности. Рассмотрим две большие воображаемые дочеловеческие популяции: назовем их “Гении” и “Бабочки”. Предположим, Гении порождают изобретение раз за 10 жизней. Бабочки заметно глупее и делают такое же изобретение лишь раз в 1000 жизней. Следовательно, Гении в 100 раз умнее Бабочек. Однако Гении не очень общительны, поэтому каждый из них может чему-то научиться лишь у одного друга. Зато у Бабочек по 10 друзей, что делает их в 10 раз социальнее. Далее предположим, что в обеих популяциях каждый хочет получить в свое распоряжение какое-то изобретение: либо сделать его самостоятельно, либо научиться у друзей. Предположим, учиться у друзей трудно: если друг что-то знает, выяснить это удается только в половине случаев. Как вы считаете, в какой популяции знания о технической новинке распространятся шире (после того, как каждый подумает над проблемой сам и попытается узнать решение у друзей) — среди Гениев или среди Бабочек?

Так вот: среди Гениев об изобретении узнают чуть меньше одного из пяти (18 %). Половина из овладевших новым знанием сделают изобретение самостоятельно. Между тем среди Бабочек обладателями изобретения станут 99,9 %, однако лишь 0,1 % сделают его самостоятельно. Не забывайте, что Гении в 100 раз умнее Бабочек, тогда как Бабочки всего в 10 раз социальнее. Итог: если хочешь заполучить отличную технологию, лучше быть общительным, чем умным.

Теперь предположим, что изобретение из нашего примера — это лук и стрелы, а у Бабочек с Гениями разгорелся территориальный конфликт. Кто победит — умные или общительные? Это не вполне ясно, однако у Бабочек отличные шансы, поскольку все они вооружены луками и стрелами, а среди Гениев таких всего 18 %[323].

Этот культурно-эволюционный процесс, вероятно, определяет и легкость освоения ноу-хау и навыков работы с орудиями, технологиями и практиками. Из поколения в поколение тонкости, приемы и протоколы, входящие в процесс создания сложных технологий, при прочих равных условиях должны упрощаться, чтобы их было легче перенять и чтобы они больше соответствовали интуиции. Из этой тенденции следует, что более крупные популяции с лучше развитыми социальными связями получат в свое распоряжение не только более обширный арсенал более сложных орудий и технологий, но и легче поддающиеся изучению способы их производства.

По мере того как наш вид одомашнивал сам себя и мы становились все более социальными, наш коллективный мозг неуклонно рос, что делало возможными дальнейшие технологические усовершенствования и накопление больших объемов ноу-хау. Однако нельзя забывать, что способность нашего вида жить большими группами, далеко выходящими за пределы локальной популяции, до сих пор сильно зависит от социальных норм. Под влиянием межгрупповой конкуренции распространяются те социальные нормы, которые способствуют поддержанию внутренней гармонии в группах все большего размера. Установления, позволяющие расширять социальные группы и приобретать более широкий круг союзников посредством связей между родственниками и свойственниками, практик называния, обмена супругами и обрядовости, способствовали расширению нашего коллективного мозга и повышали его склонность к культурной эволюции и к поддержанию все более сложных массивов культурного ноу-хау, в том числе знаний о более сложных орудиях и оружии.

Мы с моим аспирантом Майклом Мутукришной задались вопросом, можно ли провести контролируемое исследование влияния социальных взаимосвязей на накопление навыков в нашей психологической лаборатории. Мы создали “передаточную цепочку”, где первое “поколение” наивных испытуемых из числа студентов-старшекурсников получало задание воспроизвести сложное “целевое изображение” в незнакомой программе редактирования изображений. Затем им предлагали написать инструкции и полезные советы (не больше двух страниц) для следующего поколения новичков, которые затем получали эти записи, а также изображения, созданные одним или несколькими наставниками из предыдущего поколения. Этот процесс мы повторили у десяти лабораторных поколений. Навыки каждого участника оценивались при помощи сравнения созданного им изображения с целевым. Каждый получал денежное вознаграждение в соответствии с собственными достижениями и достижениями своих учеников. Мы наняли 100 студентов и разбили их на две группы в зависимости от организации эксперимента. В группе “Пять наставников” новички получали изображения и инструкции от пяти участников из предыдущего поколения. А в группе “Один наставник” новички получали изображение и инструкции только от одного учителя из предыдущего поколения. Не следует забывать, что группы были одного размера, однако у тех, кто попал в группу “Пять наставников”, было в пять раз больше социальных взаимосвязей.

Результаты показаны на илл. 12.1. Средние навыки в группе, где можно было учиться только у одного наставника, из поколения в поколение не повышались. Однако когда можно было учиться у всех пяти наставников из предыдущего поколения, средние навыки резко возрастали — от 20 % с небольшим до 85 % и выше. В последнем поколении наименее умелый участник группы “Пять наставников” был лучше самого умелого из группы “Один наставник”. Благодаря социальным взаимосвязям к десятому поколению навыки стали лучше у всех[324].

Илл. 12.1. Влияние усиленных социальных взаимосвязей на изменение уровня мастерства на протяжении десяти лабораторных поколений. Средний уровень навыков обработки изображения утех, кто имел доступ к пяти моделям на протяжении 10 лабораторных поколений (черная линия). Средний уровень навыков обработки изображения утех, кто имел доступ только к одной модели на протяжении 10 лабораторных поколений (серая линия)

Участники из группы “Пять наставников” не просто копировали самого умелого учителя из предыдущего поколения, а интегрировали идеи и советы четырех лучших учителей (из пяти), придавая при этом больше веса результатам лучшего учителя. Это важно, поскольку обучающиеся, приобретая отдельные элементы знания у разных людей, способны создавать “инновации” без “изобретений”, то есть при рекомбинации скопированного у разных моделей могут появляться технические новинки, даже если индивид сам ничего нового не придумывает. Этот процесс крайне важен для понимания новаторства.

Подобные исследования проводил и французский ученый Максим Дерекс — и пришел, в сущности, к тем же выводам. Участникам предлагали компьютерную задачу, в которой нужно было сконструировать либо простой наконечник для стрелы, либо сложную рыболовную сеть, которые затем они могли применить для виртуальной “рыбалки”. Рыбалка приносила добычу, которая оценивалась в баллах, а баллы после эксперимента конвертировались в деньги. После каждого раунда рыбалки участники могли сконструировать усовершенствованный наконечник или сеть. Для этого они могли посмотреть на других участников исследования, узнать, сколько рыбы те поймали, и потенциально скопировать их приемы. Кроме того, они могли полагаться на собственную сообразительность, причинно-следственные мысленные модели и обучение методом проб и ошибок. Было проведено по пятнадцать раундов рыбалки в группах от 2 до 16 человек. За пятнадцать раундов наконечники, сделанные в больших группах (из 8 или 16 человек), были значительно усовершенствованы, а наконечники, сделанные в меньших группах, сохраняли прежнюю производительность или становились немного хуже. В конце эксперимента производительность наконечников в самой большой группе (16 человек) оказалась на 50 % лучше, чем в самых маленьких группах (из двух человек)[325].

Подобные лабораторные эксперименты дают нам возможность выявить причинно-следственные эффекты социальных взаимосвязей, однако, разумеется, необходимо понимать, насколько важную роль эти процессы играют в реальном мире и наблюдаются ли они вообще. Чтобы это исследовать, антропологи Мишель Клайн и Роб Бойд решили найти на планете такое место, где идет естественный эксперимент, который позволил бы им надежно оценить параметры наподобие размера популяции и технологической сложности. Рассматривать континентальные общества с этой точки зрения — дело ненадежное, поскольку все эти популяции в значительной степени связаны между собой, а технологии, как известно, распространяются и через языковые и национальные границы. А на тихоокеанских островах и архипелагах население естественным образом делится на четко очерченные группы. В отличие от континентов, сотни миль океана между островами надежно обеспечивают по крайней мере некоторую степень изоляции.

В качестве стандартного типа технологии для сравнения островов ученые решили взять наборы рыболовных инструментов, поскольку рыбная ловля — важнейшая составляющая технологий жизнеобеспечения почти во всей Океании. Исследователи проанализировали подробные этнографические данные этих популяций и получили оценки размера и сложности их наборов инструментов, а также данные о размере популяций во времена первого контакта с европейцами. Поскольку острова все же нельзя считать по-настоящему изолированными, Клайн и Бойд оценили еще и относительную степень контакта каждой группы с другими человеческими популяциями.

Предположения ученых оправдались: на островах и архипелагах с относительно многочисленным населением и более налаженными контактами с другими островами оказалось больше разных видов рыболовных инструментов, а технология рыбной ловли была там сложнее. На илл. 12.2 показано соотношение между размером популяции и количеством видов инструментов. Жители островов с относительно большим населением имели в своем распоряжении больше инструментов, а сами инструменты обычно оказывались более сложными и совершенными[326].

Другая рабочая группа под руководством эволюционного антрополога Марка Коллара обнаружила такую же сильную положительную связь, когда изучила 40 неиндустриальных обществ земледельцев и скотоводов со всего земного шара. И снова оказалось, что чем крупнее популяция, тем сложнее у нее технологии и тем больше разных типов орудий[327].

Илл. 12.2. Соотношение между размером популяции и количеством различных видов рыболовных инструментов.

Горизонтальная ось дана в логарифмическом масштабе

Подобную картину можно наблюдать даже у орангутанов. Хотя кумулятивной культуры у орангутанов практически нет, они обладают определенными способностями к социальному обучению, что порождает локальные традиции в рамках одной популяции. Например, некоторые группы орангутанов постоянно применяют листья, чтобы черпать воду с земли, или палочки, чтобы выковыривать семечки из фруктов. Данные по нескольким популяциям орангутанов показывают, что группы, где больше взаимодействий между индивидами, обычно практикуют больше выученных приемов добычи пищи. Разумеется, иметь доступ к двум-трем моделям для подражания — большая удача для юных орангутанов, а в некоторых группах учиться можно только у матери[328], поскольку больше рядом никого нет.

Главный вывод состоит в том, что более крупные популяции, где больше социальных взаимосвязей, создают больше сложных инструментов, приемов, оружия и ноу-хау, поскольку у них больше коллективный мозг.

Такой подход к пониманию кумулятивной культуры — к объяснению, откуда берется сложная технология и чем определяются размеры корпуса ноу-хау группы, — позволяет сделать два менее очевидных вывода. Во-первых, если популяция вдруг сокращается или становится социально разобщенной, она может утратить адаптивную культурную информацию, что приведет к потере технических навыков и исчезновению сложных технологий. Во-вторых, размер и социальная взаимосвязанность задают верхнюю границу размерам коллективного мозга группы.

Утрата адаптивной культурной информации может быть следствием двух разных процессов. Первый — то, что, как мы видели, случилось с полярными инуитами: случайный удар (эпидемия) поразил самых знающих членов сообщества и стер существенную часть их культурного ноу-хау. Поскольку в результате из их культурного репертуара пропал каяк (средство транспорта), а они и так были географически очень изолированы, они стали медленно деградировать, и популяция из-за утраты технологии сильно сократилась. Вероятно, подобное явление — не редкость. В 1912 году знаменитый психолог и антрополог У. Х. Р. Риверс в заметке The Disappearance of Useful Arts (“Исчезновение полезных искусств”) перечислил целый ряд таких загадочных утрат. В одном случае умерли все мастера-строители каноэ с островов Торрес, географически изолированного скопления островов на северной оконечности архипелага Вануату. В результате островитяне на некоторое время оказались в изоляции, поскольку ни у кого не хватало умения построить что-нибудь лучше грубого бамбукового катамарана, который был недостаточно мореходным для путешествий вне местного скопления островов и не годился для рыбной ловли[329].

Второй процесс не так очевиден и, подозреваю, более важен. Если кто-то копирует практики и приемы очень умелого и знающего специалиста, уровень знаний и мастерства копировщика в итоге часто будет оказываться ниже, чем у специалиста, которого он копировал. Копия — это, как правило, несовершенная версия оригинала. Чтобы в этом убедиться, представьте себе великолепного лучника, который всегда выбивает 100 очков в испытаниях на меткость. Ему поручают тренировать 100 новобранцев. Предположим, ко времени смерти мастера все новички усвоили 95 % его навыков. То есть в испытаниях на меткость они получают 95 очков. Потом одного из них выбирают в наставники следующего набора новобранцев — и так далее в течение двадцати поколений. Насколько хороши будут показатели меткости у двадцатого поколения?

Так себе: эти лучники будут выбивать только 35 очков.

Дело в том, что с каждым поколением какая-то информация теряется, поскольку копии обычно хуже оригиналов. Кумулятивная культурная эволюция должна противостоять этой силе, и это лучше удается в крупных популяциях с высокой социальной взаимосвязанностью. Главное — что большинство индивидов не достигают того же уровня совершенства, что и модели, у которых они учатся. Однако некоторые, немногочисленные индивиды благодаря везению, необычайному прилежанию или целенаправленному изобретательству оказываются лучше учителей. Чтобы в этом убедиться, вернемся к мысленному эксперименту с лучником и предположим, что у 90 % новобранцев окажется 80 % навыков мастера. Зато 10 % превзойдут наставника, и у них будет 105 % от его умений. Затем лучшим из новобранцев поручат тренировать следующее поколение. Какими станут показатели у двадцатого поколения в таком случае?

Великолепными: 20 поколений спустя каждый будет получать в испытаниях на меткость больше 200 очков — в два раза больше, чем показатели мастера-родоначальника. Интересно, что средние показатели новобранцев превзойдут 100 очков лишь в пятом поколении. Дело в том, что, хотя 90 % учеников так и не превосходят учителя, мастерство учителей постепенно растет, и в конце концов они подтягивают за собой учеников.

Большие популяции могут справиться с неизбежными потерями информации при культурной передаче, поскольку чем больше людей хотят чему-то научиться, тем больше шансов, что кто-то в конечном итоге получит знания и навыки не хуже, а то и лучше, чем его наставник или модель для подражания. А взаимосвязанность здесь важна потому, что она открывает большему количеству людей доступ к самым умелым или преуспевающим моделям и тем самым дает шанс превзойти их, а также по-новому скомбинировать элементы, усвоенные от разных умелых или преуспевающих моделей.

Все это впервые пришло мне в голову, когда я читал об аборигенах острова Тасмания. Тасмания лежит примерно в 200 километрах к югу от побережья австралийского штата Виктория; по размерам она составляет примерно четыре пятых Ирландии и сравнима со Шри-Ланкой. Когда первые исследователи-европейцы вступили в контакт с тасманийцами в конце XVIII века, они нашли там популяцию охотников-собирателей, располагавшую самым простым набором орудий труда из всех когда-либо встреченных (европейцами) обществ. Чтобы охотиться и сражаться, мужчины пользовались только цельным копьем, камнями и метательными дубинками. В качестве плавательных средств у них были только тростниковые плоты, пропускавшие воду, без весел. Если нужно было попасть на другой берег реки, женщины переплывали ее, буксируя плот с мужьями и детьми. Поскольку климат на острове морской, прохладный, тасманийцы набрасывали на плечи шкуры валлаби, а кожу натирали жиром. Любопытно, что рыбу тасманийцы не ловили и не ели, хотя на острове ее было вдоволь. Они пили из черепов и, вероятно, утратили даже умение разводить огонь. В целом арсенал орудий тасманийцев состоял всего из 24 предметов[330].

Чтобы оценить, насколько прост был этот арсенал, вспомним аборигенов, говоривших на языках пама-ньюнгской группы и живших в том же XVIII веке на другом берегу Бассова пролива, на территории нынешнего штата Виктория. Эти аборигены располагали всеми теми же орудиями, что и тасманийцы, плюс сотнями дополнительных специализированных инструментов, в число которых входил сложный набор костяных орудий, острог, копьеметалок, бумерангов, тесел с рукоятками (для работ по дереву), множество сложных орудий из нескольких деталей, самые разные сети для ловли птиц, рыбы и валлаби, каноэ из сшитых кусков коры с веслами, веревочные сумки, топоры со шлифованным режущим краем и деревянные чаши для питья. И одежда у этих аборигенов была совсем иная — они не натирались жиром и не укрывались шкурами валлаби, а кутались в удобно подогнанные плащи из шкур поссумов (кускусов), сшитые при помощи костяных игл и шильев. Для рыбной ловли популяции аборигенов применяли крючки из раковин, сети, ловушки и рыболовные копья. Почему-то у тасманийцев арсенал орудий оказался несравнимо проще, чем у их дальних родственников и современников на противоположном берегу Бассова пролива[331].

Тасманийский набор прост даже по сравнению со многими древними палеолитическими сообществами. Археологические данные из разных уголков планеты показывают, что десятки и даже сотни тысяч лет назад возникали более сложные наборы орудий, чем были у тасманийцев во время контакта с европейцами. Тасманийские каменные орудия гораздо грубее тех, которые появились в Европе еще около 40 тысяч лет назад, и соответствуют каменным орудиям, которые изготовляли неандертальцы и даже еще более древние представители нашего рода. Костяных орудий у тасманийцев не было, хотя в других местах костяные наконечники для копий тонкой работы появились по меньшей мере 89 тысяч лет назад. Подобным же образом каменные наконечники для копий возникли полмиллиона лет назад, задолго до появления нашего вида. И даже если забыть об этой особенно древней находке, в целом принято считать, что орудия с рукояткой появились еще до зарождения нашего вида, 200 тысяч лет назад. Одеждой тасманийцам служила всего-навсего цельная шкура валлаби, а плавательным средством — плот, пропускавший воду, однако само присутствие людей в Арктике 30 тысяч лет назад и в Австралии как минимум 45 тысяч лет назад доказывает, что у них были и теплая кроеная одежда, и надежные суда, позволявшие ходить в открытом океане. Этим данным соответствует и то, что жители Индонезии 42 тысячи лет назад промышляли тунца, акулу и губана в открытом океане[332].

Все становится еще загадочнее, если учесть, что Тасмания отсоединилась от остальной Австралии только 12 тысяч лет назад. Уровень моря поднялся, и образовался Бассов пролив, который и превратил Тасманию из полуострова в остров. Археологические находки показывают, что до изоляции тасманийские орудия по сложности ничем не отличались от австралийских. Однако в изоляции тасманийцы начали терять сложные орудия. Количество костяных изделий постепенно снижалось, а примерно 3500 лет назад они окончательно исчезли. Насколько можно судить по рыбьим костям, по крайней мере для некоторых древних групп тасманийцев рыба была существенной частью рациона. В одном месте раскопок, где поселение просуществовало непрерывно с 8000 до 5000 лет назад, показано, что рыбу здесь потребляли очень часто и по важности она уступала только тюленям. Однако постепенно рыбы становилось меньше, а потом она совсем исчезла из археологической летописи. Когда в 1777 году люди капитана Кука хотели угостить тасманийцев свежевыловленной рыбой, которой кишели прибрежные воды, островитяне продемонстрировали отвращение, однако хлеб, предложенный Куком, приняли и съели с радостью[333].

Разумеется, жизнь на северном берегу Бассова пролива не стояла на месте. Как мы знаем из главы 10, на протяжении тысячелетий, пока тасманийцы теряли свои рыболовные технологии, костяные орудия и кроеную одежду, вовсю шла пама-ньюнгская экспансия. Это расселение принесло с севера Австралии в Викторию не только более изощренные каменные орудия, собак и жернова, но и новые социальные институты и общинные ритуалы, которые способствовали интеграции локальных групп в более крупные региональные популяции, делая растущее население все более социально взаимосвязанным. Это позволило кумулятивной культурной эволюции создать более сложные инструменты и более сложные наборы орудий. Однако пама-ньюнгская экспансия не преодолела Бассов пролив и не добралась до Тасмании.

Илл. 12.3. На графике показано, как теряются навыки при обучении у пяти наставников и только у одного наставника на протяжении 10 лабораторных поколений. Серая линия отражает более быструю потерю навыков у группы с меньшей социальной взаимосвязанностью

Повысившийся уровень моря изолировал тасманийцев на 8–10 тысяч лет и отрезал их от обширных социальных сетей Австралии, резко сократив размер их коллективного мозга. Это привело к постепенной утрате самых сложных, самых трудных для усвоения навыков и технологий. Кроме того, изоляция не позволила тасманийцам перенять технологические и институциональные инновации, которые расширили бы их коллективный мозг, поспособствовав взаимосвязанности, а с ней и появлению сложных орудий, оружия и ноу-хау.

Мы с Майклом Мутукришной решили проверить, сумеем ли мы воссоздать тасманийский феномен в лаборатории, в контролируемых условиях. При помощи эксперимента, очень похожего на только что описанный опыт с передачей навыков редактирования изображений, мы обучили первое “поколение” специалистов вязать сложную систему узлов, применяемых в скалолазании. Каждый участник надевал экшн-камеру и записывал видео о том, как нужно завязывать выученные им узлы. Новичкам из следующего поколения показывали видео и оценки, полученные наставниками за завязывание узлов. В “одномодельном” варианте эксперимента новички получали только одно видео и оценку одного человека из предыдущего поколения. В “пятимодельном” варианте участники получали видео и оценки всех пяти человек из предыдущего поколения. Как и по условиям предыдущего эксперимента, участникам платили и за их собственные оценки, и за оценки их учеников из следующего поколения.

Результаты показаны на илл. 12.3. Как вы помните, первое поколение целиком состоит из тренированных специалистов, поэтому мы ожидаем, что навыки в каждом следующем поколении будут теряться. Вопрос в том, влияет ли социальная взаимосвязанность на темп потери навыков и на итоговый уровень навыков в группе. Когда у ученика есть только один наставник, навыки завязывания узлов падают быстрее, чем когда моделей пять. Примерно к пятому поколению обе популяции, по-видимому, выходят на плато, причем в “пятимодельной” популяции навыки в среднем оказываются гораздо выше, чем в “одномодельной”. Как и раньше, в десятом поколении в пятимодельной группе каждый из участников был более умелым, чем самый умелый из представителей десятого поколения одномодельной группы.

Параллельные результаты в своем эксперименте, о котором мы уже говорили, получила и команда Максима Дерекса. Как уже отмечалось, простые наконечники для стрел в больших группах за 15 раундов усовершенствовались. Однако более сложные рыболовные сети сохраняли прежнюю производительность в больших группах из 8–16 участников, но ухудшались в малых группах, где было всего 2–4 участника. К пятнадцатому раунду ухудшение приводило к тому, что в больших группах рыболовные сети оказывались в три-четыре раза лучше, чем в малых.

У людей размеры социальных групп, интенсивность общения и плотность социальных сетей зависят от социальных норм и от культурных технологий, например обрядов. Даже среди охотников-собирателей, как мы знаем из главы 9, именно партнерство по обрядам и узы свойства вовлекают людей в обширные социальные сети, объединяющие множество групп. Когда этнографы Ким Хилл и Брайан Вуд спрашивали представителей аче и хадза, видели ли они, как другие члены их этнолингвистической группы делают то или иное орудие, оказывалось, что ритуальное партнерство и узы свойства играли в этом главную роль и были даже важнее, чем близкое родство по крови или физическое соседство. Эти результаты показывают, что обряды, церемонии и системы родства, распространившиеся вместе с носителями инуитских, нумских и пама-ньюнгских языков, вероятно, в конечном итоге были тесно связаны с их сложным техническим ноу-хау. Укреплявшаяся ими социальность питала и поддерживала коллективный мозг[334].

Главное здесь вот в чем: если межгрупповая конкуренция благоприятствует созданию сложных орудий и оружия, она должна благоприятствовать и социальным нормам и институтам, способным поддержать более крупный коллективный мозг, то есть технологии и социальность должны коэволюционировать.

Маленькие группы трех-четырехлетних детей соревновались с такими же группами шимпанзе и обезьян-капуцинов. Им предстояло разгадать загадку шкатулки с секретом, дававшей возможность для кумулятивного культурного обучения. В одной версии эксперимента, если индивиды проделывали со шкатулкой определенные действия в определенном порядке, они получали за каждое правильное действие все более приятные награды. Детали шкатулки нужно было сдвигать, поворачивать, нажимать. Капуцины и шимпанзе за первое правильное действие получали морковку, потом — яблоко и, наконец, виноград, который они обожают. Дети получали наклейки — все больше и красивее. Для нашей цели это очень наглядный эксперимент, поскольку он напоминает приемы обработки пищи, которые, как я подчеркивал, были очень важны для выживания и эволюции человека (см. также главу 16)[335].

Исход межвидовых соревнований по выполнению этой задачи, в отличие от многих когнитивных задач, описанных в предыдущих главах, в сущности, был предрешен. Дети победили. До последнего этапа (третьего) дошли 43 % детей, только один шимпанзе и никто из капуцинов. В целом для каждого уровня кумулятивной сложности выше первого, по данным эксперимента, каждые 1000 часов работы со шкатулкой давали 1,7, 6,1 и 388,6 дополнительной ступени сложности для капуцинов, шимпанзе и людей соответственно. Это производит сильное впечатление, особенно если учесть, что приматы были знакомы с такого рода задачами на добывание награды из шкатулок с секретом. Очевидно, кумулятивная культура — это “фишка” нашего вида.

Что поспособствовало успеху детей? Дети, которые получали особенно хорошие результаты, (1) чаще подражали другим (копировали чужие действия), (2) чаще получали указания от других (их учили) и (3) получали больше подарков от других (были более социальными). Итак, главными факторами оказались подражание, учительство и социальность. Тем временем другие виды терпели неудачу именно из-за недостатка этих социальных и культурных способностей. Ни у шимпанзе, ни у капуцинов не было зарегистрировано ни одного случая учительства или альтруистического дарения, тогда как дошкольники совершили 215 актов дарения и 23 бесспорных акта учительства. Что касается подражания, шимпанзе и правда подражали некоторым действиям на этапе 1, но не на этапах 2 и 3. Такие экспериментальные результаты прекрасно соответствуют наблюдениям за этими приматами в дикой природе, где исследователи не нашли ни одного явного примера учительства или других инструментов, которые требуют кумулятивной культурной эволюции[336].

На лекциях в университете я показываю студентам изображения четырех разных наборов каменных орудий (без подписей): (1) тасманийский XVIII века, (2) австралийский XVII века, (3) неандертальский и (4) позднепалеолитический, принадлежавший людям современного облика (30 тысяч лет назад). Я прошу студентов посмотреть на орудия и оценить когнитивные способности их создателей. Повторяю, никаких названий и дат им не дано — только изображения каменных орудий. Студенты всегда говорят, что тасманийцы и неандертальцы с когнитивной точки зрения более примитивны, чем австралийские аборигены XVII века и создатели орудий позднего палеолита. Разумеется, нет никаких причин полагать, что между тасманийцами и австралийскими аборигенами были какие-то врожденные когнитивные различия, поскольку они стали отдельными популяциями только после образования Бассова пролива. Увы, никто никогда не поднимает руку, чтобы высказать предположение, что на самом деле по сложности орудий нельзя сделать никаких заключений о врожденных когнитивных способностях их создателей, поскольку сложность орудий зависит в первую очередь от социальности (а это и есть правильный ответ). Чтобы это подчеркнуть, задумаемся: неужели полярные инуиты в 1820 году были умнее, чем в 1860-м? Ведь в 1820 году они умели делать каяки, сложные рыболовные копья и композитные луки. А в 1860 году — нет.

Подобным же образом многие палеоантропологи, глядя на разницу в сложности наборов орудий, созданных разными видами предков человека, иногда делают непосредственные заключения о врожденной когнитивной одаренности этих видов. Любопытный пример — неандертальцы: они сосуществовали в Евразии с нашими африканскими предками и, должно быть, как-то с ними взаимодействовали, поскольку многие современные популяции людей несут в себе неандертальские гены. Поскольку у большинства групп неандертальцев набор инструментов был значительно проще, чем у пришельцев из Африки (наших предков), более похожих на современных людей, нередко предполагалось, будто неандертальцы от природы были в чем-то когнитивно ущербнее иммигрантов из Африки. Это говорилось раз за разом, невзирая на то, что мозг неандертальцев был не меньше, а то и больше нашего[337].

У приматов главный прогностический показатель когнитивных способностей вида — это именно общий размер мозга[338]. Следовательно, очень может быть, что мы глупее неандертальцев с их большим мозгом. Однако исследователи, как правило, упорно придерживались предположения, что наши предки от природы были умнее, поэтому им казалось, будто весь вопрос в том, чтобы выявить те тонкие отличия нашего мозга или какие-то наши специфические когнитивные способности (например, язык), которые объяснили бы наш успех по сравнению с неандертальцами (глобальное доминирование в противоположность их вымиранию).

Позвольте предложить альтернативную гипотезу. По отдельности африканские иммигранты (наши предки), современники неандертальцев, были от рождения чуточку глупее. Зато у них был больше коллективный мозг, способный генерировать более мощную кумулятивную культурную эволюцию. Более крупный коллективный мозг возник благодаря более крупным и сплоченным социальным группам, а также благодаря тому, что люди (в среднем) жили дольше. Чем дольше человек живет, тем больше у него времени учиться и у разных других людей (и создавать новаторские рекомбинации), и на личном опыте, а также передавать эту мудрость другим (как описано в главе 8). Говоря более конкретно, неандертальцы, которым нужно было адаптироваться к скудным ресурсам Европы ледникового периода и выживать при резко и внезапно меняющихся экологических условиях, жили маленькими рассеянными группами и периодически сталкивались с бедствиями, которые снижали размеры их популяции. Взрослые часто погибали молодыми, как правило, на охоте, например, когда загоняли и окружали опасную добычу вроде слонов, лошадей и оленей, имея в своем распоряжении только копья для ближнего боя. Между тем иммигранты из Африки, вторгшиеся на их территорию, жили более крупными и взаимосвязанными группами, возможно, благодаря особому набору институтов, возникших в более благоприятном, теплом и в целом более плодородном южном климате (например, на побережьях морей)[339]. Они гораздо чаще доживали до сорока и дольше, отчасти, вероятно, благодаря метательному оружию (которое делало охоту значительно безопаснее) и другим культурным адаптациям, превосходившим неандертальские, в частности высококачественной теплой одежде. При подходящих экологических условиях могут эволюционировать социальные нормы, порождающие институты, которые позволяют развиться более крупному коллективному мозгу, что, в свою очередь, увеличивает продолжительность жизни и придает этому коллективному мозгу еще больше энергии. Возможно, поэтому мозг каждого неандертальца был крупнее нашего: это было им нужно, чтобы компенсировать меньшие размеры коллективного мозга, объяснявшиеся экологическими условиями[340]. И как бы ни были умны неандертальцы по отдельности и чего бы ни достигали благодаря своему уму, все это меркло по сравнению с мощью коллективного мозга африканцев, созданного их социальной взаимосвязанностью и долголетием.

Благодаря более крупному коллективному мозгу африканская популяция, вероятно, смогла вторгнуться в Европу и вытеснить неандертальцев по тем же причинам, по каким инуиты смогли вытеснить носителей дорсетской культуры. Африканцы и неандертальцы происходили из мест с разными условиями, и у них возникли разные социальные институты, которые у африканцев создали более сложный и гибкий технологический арсенал. Любопытно, что, несмотря на вымирание дорсетской культуры и донумских жителей Большого Бассейна, никто не предполагал, что они изначально уступали пришельцам в интеллектуальных способностях. То есть вполне правдоподобно, что исчезновение неандертальцев было всего лишь более ранней главой культурно-эволюционного сценария, который в истории нашего рода разыгрывался многократно[341].

Поясню свою мысль. Я утверждаю, что культурная эволюция сотни тысяч лет, а может быть, и дольше двигала эволюцию генетическую, поэтому считаю разумным ожидать, что между, скажем, представителями нашего вида, жившими 150 тысяч лет назад и 50 тысяч лет назад, были генетические различия. На протяжении этого периода мы занимались самоодомашниванием. А при разговоре о группах вроде неандертальцев я хочу лишь сказать, что по материальным данным нельзя судить о врожденном интеллекте, ничего не зная о размере и взаимосвязанности популяции, и что тогда, как и сейчас, шла культурная эволюция, движимая межгрупповой конкуренцией.

Такое представление о культурной эволюции наводит еще на одну мысль о технологии и эволюционной истории нашего вида. Наша эволюция шла не по прямой. Исследователи ищут самые ранние свидетельства появления, скажем, огня, копий, оружия с рукоятками, рыболовных крючков, украшений, торговли, костяных орудий и пр., а затем слишком часто предполагают, что, стоило их изобрести, и после этого они существовали всегда или по крайней мере до тех пор, пока им на смену не приходило что-то лучшее. Они представляют себе картину непрерывного, пусть и иногда буксующего технического прогресса. Однако все данные, приведенные на этих страницах, указывают, что расцвет технологии и нематериального ноу-хау зависит от взаимодействия экологических условий, колебаний среды, эпидемий и социальных институтов. Группы могут потерять ноу-хау и так и не восстановить его, и это случается сплошь и рядом. Рассмотрим хотя бы такую драгоценность, как лук и стрелы. На сегодня данные указывают, что луки и стрелы, вероятно, возникли в Африке 70–60 тысяч лет назад, хотя некоторые ученые называют значительно более раннюю дату. Между тем у австралийцев на момент контакта с европейцами не было ни луков, ни стрел. Целый континент охотников-собирателей располагал только копьями, метательными дубинками и бумерангами. Мы уже видели, что носители дорсетской культуры утратили луки, что дорого им обошлось, когда нагрянули инуиты. Кроме того, лук и стрелы были утрачены в Океании, причем, похоже, неоднократно. Оказывается, человеческие группы то и дело теряют ноу-хау, позволяющее изготавливать стрелы и луки, как и суда, пригодные для океанских плаваний, и гончарное дело. Как уже отмечалось, некоторые группы охотников-собирателей утратили даже навыки разведения огня[342].

Поскольку люди палеолита сталкивались с более тяжелыми и стремительно менявшимися условиями, чем наши предки на протяжении всей письменной истории, нам следует ожидать, что технологическая эволюция шла беспорядочно, знала и бурные рывки, и внезапные провалы, когда какие-то популяции резко сокращались, рассеивались или так или иначе теряли взаимосвязанность. Данные это подтверждают. Однако палеоантропологические данные по сути своей фрагментарны и обрывочны, и это оставляет много простора для неопределенности[343].

Итак, культурному виду, чтобы создавать сложные технологии, гораздо важнее быть социальным, чем умным от природы, а поэтому, когда мы наблюдаем расцвет технологии или других проявлений культуры, нам следует для понимания причин этого культурного расцвета учитывать и царство социального — институты, брачные практики и обрядовость. А генетические объяснения культурного процветания, напротив, стремятся связать сложные продукты кумулятивной культурной эволюции вроде языков с генетическими различиями. Однако появление сложных языков само по себе не просто не объясняет культурное процветание, но и отражает всего один из продуктов кумулятивной культурной эволюции и подвержено влиянию тех же сил, что и наборы орудий труда. К этому мы вернемся в главе 13.

Коллективный мозг делает каждого из нас в отдельности умнее даже безо всякой генетической эволюции. Чем больше и взаимосвязаннее группа, тем больше она генерирует орудий, расширенных корпусов ноу-хау и изощренных технологий. Когда индивиды усваивают такие расширенные репертуары, они получают способность решать больше задач (самостоятельно), в том числе и таких, какие они вообще не смогли бы решить без этих знаний. В долгосрочной перспективе такие сконструированные культурой миры, полные концепций, орудий, приемов, процедур и эвристики, благоприятствуют естественному отбору генов, обеспечивающих более утонченные когнитивные способности. Однако оставим пока гены и предположим, что они не меняются. Культурная эволюция все равно сделает нас умнее[344].

Чтобы пронаблюдать это явление в самой простой форме, начнем с шимпанзе. Тибо Грубер, Ричард Рэнгем и их коллеги устанавливали искусственный улей в разных популяциях шимпанзе и смотрели, что они будут делать. Улей был устроен так, что шимпанзе могли добраться до меда, который очень любят, только при помощи какой-то черпалки (листа или палки). Были выбраны разные популяции шимпанзе, потому что некоторые из них, как уже было известно, умели в принципе добывать жидкости из труднодоступных мест (воду из дупел деревьев). Вопрос был в том, повлияет ли знание этой жидкостедобывательной технологии на шансы обезьян понять, как получить вкусный мед в таком сравнительно новом контексте.

Да. Как добраться до меда, сообразили только шимпанзе из групп, где была распространена практика добывания жидкости при помощи орудий. Ничего не менялось, даже когда ученые оставляли обезьянам палку. И даже когда шимпанзе обнаруживали палку, уже воткнутую в мед (тонкий намек), разгадывали эту головоломку только те, кто происходил из сообществ, где умели добывать воду[345]. Следовательно, способность шимпанзе решать незнакомую задачу зависит от их культуры.

Теперь представим себе обезьяну, выросшую в мире, где уже в изобилии есть колеса, блоки, пружины, винты, метательные снаряды, механизмы, запасающие энергию упругости (луки, пружинные капканы), рычаги, яды, сжатый воздух (духовые ружья), плоты, остроги (рис. 3.1), очаги (костры, приготовление пищи) и многое другое. В голове у такой обезьяны полно вариантов и готовых решений, которые она может применить к любой новой задаче. Эти орудия — на самом деле понятия — пожалуй, покажутся читателю простыми и очевидными, но изобрести их нам трудно (мы не обладаем врожденными способностями для этого). Вот, скажем, колесо. Колесо в человеческой истории появилось сравнительно поздно, значительно позднее земледелия и плотных популяций, причем только в Евразии. Ни в Северной и Южной Америке, ни в Австралии, ни в Новой Гвинее его не изобрели, несмотря ни на наличие лам (в Южной Америке) и собак (везде), чтобы впрягать в повозки, ни на повсеместную нужду в тачках, воротах и мельницах. Подобным же образом, по-видимому, в Австралии так и не изобрели и не применяли никаких устройств, основанных на запасании энергии упругости. А значит — ни луков, ни струнных музыкальных инструментов, ни капканов. Похоже, не было и орудий, работавших на сжатом воздухе, — а это исключает и духовые ружья, и дудки, и рожки[346].

Многие продукты кумулятивной культурной эволюции дают нам не только готовые понятия, которые можно применять к относительно новым задачам, и понятия, которые можно комбинировать (лук = метательное оружие + запасаемая энергия упругости), но и когнитивные инструменты (ментальные способности), которых у нас иначе не было бы. Арабские цифры, латинский алфавит, индийский нуль, грегорианский календарь, карты с цилиндрической проекцией, названия основных цветов, часы, дроби и право-лево — вот лишь некоторые из когнитивных инструментов, сформировавших и ваш, и мой разум. Все они возникли в ходе культурной эволюции “в соответствии” с ментальными ограничениями нашего мозга, обусловленными генетически, и помогают контролировать, улучшать и комбинировать наши врожденные способности, чтобы создавать новые, неожиданные.

Чтобы понять, что я имею в виду, возьмем счеты — инструмент, который не участвовал в формировании разума большинства носителей западной культуры. Умелые пользователи счетов могут решать арифметические примеры вроде 345 + 675 + 853 быстрее, чем пользователи калькуляторов. Это производит сильное впечатление, но на самом деле это лишь поединок инструментов. Главное здесь не это: умелые пользователи счетов побеждают пользователей калькуляторов даже “безоружными”, без своих счетов. Значит, они считают в уме быстрее пользователей калькуляторов, а все потому, что счеты эволюционировали из счетных досок, появившихся еще до вавилонян, в ходе длительного процесса избирательной культурной эволюции. Анализ работы со счетами показал, что этот инструмент оптимально учитывает все ограничения и склонности нашего зрительного восприятия и памяти, облегчая нам задачу хранения чисел в зрительной рабочей памяти. При надлежащем обучении люди, в том числе маленькие дети, могут считать в уме с поразительной скоростью. Этого они достигают благодаря тому, что представляют себе счеты и нередко даже бессознательно шевелят пальцами так, словно проворно двигают бусины счетов туда-сюда. Похоже, язык почти не играет роли в вычислениях, разве что в самом конце, когда нужно записать ответ арабскими цифрами или сформулировать его при помощи их вербальных эквивалентов.

Подход к вычислениям в уме у пользователей счетов резко отличается от приемов, которые используют типичные западные студенты: они, столкнувшись с той же задачей, опираются в основном на лингвистические инструменты (числительные). Таким образом, счеты — это ментальный протез, который пользуется особенностями нашей зрительной памяти и благодаря этому снабжает нас интеллектуальной мощью, какую тем, кто не знаком с этим простым, но изящным инструментом, трудно даже вообразить[347]. Однако теперь, когда мы обратимся к языку, стоит отметить, что при счете в уме и западные студенты, и пользователи счетов вынуждены опираться на продукты кумулятивной культурной эволюции.

Происхождение и эволюция языка столетиями будоражили наше воображение[348]. Языковые способности появляются у маленьких детей будто по волшебству, когда те безо всяких усилий усваивают замысловатый коммуникативный репертуар, хотя их никто специально не учит. Но еще поразительнее, что даже умелым ораторам подчас трудно объяснить, какие грамматические правила и иерархические структуры, нередко сложные и неочевидные, стоят за непрерывным потоком звуков, изливающимся у них изо рта. Они говорят — и все. Как же объяснить легкость, с которой дети усваивают язык, и немыслимую сложность этого языка, которую его носители сами не осознают — и при этом как-то умудряются говорить?

Исследования из разных дисциплин независимо дают результаты, указывающие на один ответ: языки возникают в результате длительной кумулятивной культурной эволюции. Как и другие аспекты культуры, в том числе сложные технологии, обряды и институты, наши репертуары коммуникативных инструментов, в том числе речь и язык, развивались эволюционно посредством культурной передачи на протяжении поколений, чтобы улучшить точность и качество коммуникации и приспособиться к особенностям местных коммуникативных контекстов, в том числе к физической среде и к социальным нормам (например, табу). Таким образом, языки — это культурная адаптация для коммуникации.

Системы коммуникации должны были адаптироваться (культурно) к нашему мозгу, задействовав особенности нашего обезьяньего мышления, и при этом они создали новые требования отбора к нашей генетике, чтобы сделать из нас отменных коммуникаторов.

Это давление отбора на гены было очень сильным. Оно оказало мощнейшее воздействие и на анатомию, и на психологию человека: сдвинуло гортань глубже, чтобы расширить наш вокальный диапазон, освободило язык и сделало его подвижнее, осветлило области вокруг радужных оболочек глаза (белки глаз), чтобы легче читалось направление взгляда, и снабдило нас врожденными способностями к голосовому подражанию, а также мотивацией пользоваться коммуникативными подсказками вроде указательных жестов или зрительного контакта.

Многие попытки понять эволюцию языка оказываются неудачными потому, что на проблему смотрят сквозь призму, которая дает слишком узкий фокус. Если поместить язык в контекст общего репертуара коммуникативных способностей нашего вида, а затем все это рассматривать как результат культурно-генетической коэволюции, мы начнем различать синергетические отношения между орудиями, практиками, нормами, коммуникацией и языком. Языки — это подмножества культуры, состоящие из коммуникативных инструментов (слов) и правил их применения (грамматики). Многие трудности в понимании происхождения и эволюции языка сильно уменьшатся, если (1) понять, как культурная эволюция конструирует сложные, но легко выучиваемые репертуары в отсутствие изобретателей и целенаправленного замысла, и (2) осознать, что язык — всего лишь одна из составных частей широкого синергетического процесса культурно-генетической коэволюции.

Моя мысль заключается в том, что культурная эволюция позволила нашим предкам долгое время копить, усваивать и совершенствовать много полезных коммуникативных элементов и превращать их во все более сложные репертуары, в точности как было с институтами и технологиями. Поскольку этот процесс накопления не оставляет материальных следов, которые палеоантропологи могли бы раскопать, мы не можем наблюдать его непосредственно. Тем не менее, если я прав, в коммуникативных системах и ныне существующих, и известных по историческим данным сообществ должны сохраниться разнообразные следы работы культурной эволюции, и мы их разглядим, если присмотримся повнимательнее. Прежде всего мы увидим, что коммуникативные системы адаптированы к требованиям местных условий (это культурные адаптации), в которые входят и социальная, и физическая среда. Далее мы увидим, что условия культурной эволюции могут влиять на размер и сложность коммуникативных репертуаров. Численность и взаимосвязанность сообществ, говорящих на том или ином языке, как и в случае технологий, влияет на словарный запас, фонемный инвентарь и грамматические инструменты.

Если вы не лингвист, все это, вероятно, звучит логично или по крайней мере не откровенно глупо. Почему, собственно, языки не могут вести себя как все остальные области культуры? Наверное, никто не станет отрицать, что орудия, которыми пользовались тасманийцы, были не такими сложными и разнообразными, как орудия аборигенов Виктории или современных австралийцев, живущих в Мельбурне. И лишь немногие будут отрицать, что у разных обществ очень разные институты и что эти институты способны влиять на экономический успех. Большинство согласится, что — по крайней мере в принципе — вполне возможно, что институты носителей пама-ньюнгских или инуитских языков способствовали их экспансии. Однако лингвисты и лингвоантропологи, напротив, часто предполагают, что все языки более или менее равны по параметрам, которые нас должны интересовать: что они одинаково легко учатся, одинаково эффективны и выразительны[349]. Эту точку зрения обычно сопровождает мысль, что нелингвистические факторы влияют на языки относительно слабо — языки словно бы герметически отгорожены от остального мира. Два этих предположения в совокупности препятствовали культурно-эволюционным подходам к языку. Однако в последнее время эти интеллектуальные баррикады начали трескаться, поскольку ученые пользуются недавно составленными базами данных о языках, позволяющими исследовать язык как продукт культурной эволюции. Поговорим об этом подробнее.

Пожалуй, никто не станет спорить, что языку учатся у окружающих, то есть он передается через культуру. Еще до рождения плод усваивает элементы звуков и ритмов языка, на котором говорит его мать. Младенцы быстро начинают внимательно следить за движениями губ и языка окружающих и предаются голосовой мимикрии, обеспечивая себе мгновенную обратную связь для адаптивного обучения. Мозг младенца формирует специализированные фонемные (звуковые) фильтры, позволяющие ребенку хорошо распознавать звуки, релевантные для местного языка, и игнорировать нерелевантные. Примерно к концу первого года жизни дети интерпретируют указательный жест как приглашение обратить на что-то внимание и задолго до того, как начнут говорить, общаются при помощи указательных жестов и эмоциональных реакций. Младенцы и маленькие дети быстро и неосознанно усваивают элементы этих коммуникативных систем при помощи тех же критериев культурного обучения — компетентности, надежности, этнической принадлежности (диалект), — что и при обучении социальным нормам, практикам и обращению с орудиями (см. главу 4). Обучающиеся видят, как их модели применяют слова или жесты, чтобы что-то сделать, например, помочь другу, запросить информацию, получить тот или иной предмет. Они понимают, что стремятся сделать их модели, и подражают их целям, желаниям и поступкам, а смысл можно извлечь из богатого контекста, который легко найти в повседневной социальной жизни. Детские игры нередко предполагают разыгрывание сценок из жизни взрослых, где язык и другие коммуникативные элементы применяются в контексте и наряду с некоммуникативными практиками[350]. С точки зрения обучающегося, коммуникативные системы — это еще один важный аспект культуры, релевантное для местной жизни умение, регулируемое социальными нормами, и ему нужно научиться, как учатся разводить огонь, проводить обряды, обезвреживать маниоку и соблюдать табу. Разумеется, изучение местного коммуникативного репертуара постепенно открывает широкий путь к приобретению многих других релевантных для местной жизни практик, верований, мотиваций и особенностей мышления.

Этот культурно-эволюционный процесс шел на протяжении эпох и снабдил человеческие популяции мощными наборами коммуникативных инструментов. В такие наборы входят сложные репертуары элементов — жесты, позы, выражения лиц, различные вокализации, в том числе щелканье, свист, кряхтение, урчание, шипение и писк. Эти системы, подобно нашим наборам инструментов для обработки пищи, адаптировались к местным условиям и подвержены влиянию примерно тех же факторов, которые влияют и на другие аспекты культуры. Начнем с некоторых неречевых элементов нашего репертуара, поскольку они напоминают нам, что (1) речь — это всего лишь один компонент нашей коммуникационной системы, хотя и имеющий колоссальное значение в современных репертуарах, и что (2) мы, люди, способны приписывать смысл не только речи, но и огромному диапазону поведенческих проявлений, поскольку умеем делать выводы относительно намерений коммуникаторов. Кроме того, неречевые элементы помогают понять, какими могли быть первые коммуникативные системы, которыми пользовались наши предки.

Илл. 13.1. Стандартный жестовый язык индейцев Великих равнин. Знаки “Говори” и “Безумие”

Устные диалоги лицом к лицу пестрят всевозможными коммуникативными жестами и переменами выражения лица. В самых разных обществах используют разные указательные жесты — указательным пальцем, средним пальцем, подбородком, вытянутыми губами. Однако будьте осторожны: по крайней мере два из них считаются в тех или иных местах грубыми. Мы пожимаем руки в знак приветствия или отказываемся это делать. Если вы находитесь на Фиджи, следите, чтобы рукопожатие было долгим (некоторое время подержите собеседника за руку). В других местах люди кланяются друг другу — низко или слегка — либо отказываются кланяться. Чтобы сказать “окей” или “хорошо”, я подниму большой палец или сложу указательный и большой пальцы колечком — покажу знак “окей”. Но НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ не показывайте знак “окей” в Иране или Бразилии, как по ошибке сделал когда-то президент Ричард Никсон (это все равно что показать средний палец в США). Мы киваем, чтобы сказать “да”, но в некоторых местах это значит “нет” (например, в Болгарии). В некоторых странах, чтобы сказать “да”, приподнимают брови. Даже ученые, великолепно владеющие словом, нет-нет да и покажут кавычки иконическим жестом — там, где на письме взяли бы слово или выражение в иронические кавычки, чтобы намекнуть на несогласие с такой терминологией или с ее следствиями. Не раз доводилось мне видеть, как какой-нибудь гуманитарий с кофе в одной руке и книгой в другой обнаруживает, что ему трудно донести свою мысль без жестовых кавычек — защиты от нежелательных выводов из своих высказываний.

Однако жесты — это не просто коммуникативная интермедия, неотделимая от устной речи. У охотников-собирателей и в Австралии, и в Северной Америке были в ходу полноценные языки жестов; более простые системы жестов встречаются повсеместно, от африканских кочевых охотников-собирателей до христианских монастырей. Многие группы индейцев равнин в Северной Америке сохраняли свои племенные языки жестов для охоты, войны и выступлений на больших церемониях и при этом прекрасно владели стандартным жестовым языком индейцев Великих равнин. Этот язык играл важнейшую роль как средство межплеменной коммуникации в регионе, отличающемся огромным (разговорным) лингвистическим разнообразием. Он строится на широких открытых жестах и таким образом прекрасно приспособлен для коммуникации на просторных равнинах, где гораздо удобнее пользоваться зрением, чем слухом, и для общения между людьми, которые не хотели бы подходить друг к другу слишком близко, например, при взаимодействии между членами разных племен. Учились этому языку в позднем детстве, лет в 6–12, и, вероятно, поэтому он в основном иконический: его знаки содержат зрительные элементы своего значения и по большей части строятся на стандартизированной пантомиме (илл. 13.1). Например, чтобы подать знак “птица”, нужно особым образом помахать ладонями. Для знака “орел” нужно сначала показать “птицу”, потом “хвост”, потом “черный”. То есть “птица-хвост-черный” переводится как “орел”.

Грамматическая система стандартного жестового языка индейцев Великих равнин использует пространство вместо времени или последовательности высказываний. Эквиваленты существительного с зависимыми словами (“эта черная собака”) для субъектов и объектов показываются в разных местах в пространстве, а затем объединяются знаком соответствующего глагола. Иерархическая структура разговорных языков, которая производит такое сильное впечатление на лингвистов, строится относительно просто, когда можешь рисовать “картинки в воздухе”, как их называют, и буквально прочерчивать связи между ними. Согласно большинству описаний, этот язык обладает выразительностью, сопоставимой с вербальным языком, хотя жестовые диалоги значительно медленнее устных. Когда на Великих равнинах появились европейцы, они скопировали много индейских знаков и пользовались ими (см. “Руководство для бойскаутов”)[351].

У австралийских охотников-собирателей, особенно у жителей центральных пустынь, описаны жестовые знаковые системы разного уровня выразительности и сложности. Некоторые из этих обществ имели полноценные жестовые языки, ни в чем не уступавшие по выразительности своим разговорным аналогам. В других местах локальные системы жестов состояли всего из нескольких десятков или сотен знаков, которые хорошо помогали в конкретных контекстах — на охоте, во время набегов или в периоды ритуального запрета говорить, — однако не обладали полной экспрессивностью вербального языка.

Интересно, что самые развитые жестовые языки, как правило, встречаются в популяциях, где практикуют обрядовые табу на устную речь на несколько месяцев или даже лет. Нередко эти табу связываются с периодом траура после смерти близкого родственника-мужчины, как, например, у вальбири. Продолжительность периода табу сильно зависит от близости отношений, статуса покойного и внезапности смерти. Ближайшие родственницы должны соблюдать табу до тех пор, пока дух усопшего не будет отмщен, на что часто требуется около года. В отличие от стандартного жестового языка североамериканских индейцев, эти знаковые системы не отличаются иконичностью и, как правило, следуют грамматическим правилам местного разговорного языка, хотя знаковый лексикон у разных групп во многом общий. На севере центральных пустынь Австралии чем ближе друг к другу группы живут, тем выше доля общих жестов. Это никак не зависит от сходства разговорных языков между собой и наводит на мысль, что знаки распространяются независимо от разговорных языков[352].

Для наших целей важно отметить, что знаковые системы охотников-собирателей иллюстрируют три важных пункта. Во-первых, они, по-видимому, адаптированы к местному контексту, к функциям, которым служат. Жестовый язык индейцев Великих равнин с его широкими иконическими жестами развился для того, чтобы обеспечить общение взрослых на большом расстоянии или на многолюдных церемониях. Напротив, деликатные жесты австралийских знаковых языков отчасти, похоже, решают проблемы коммуникации в периоды, когда ритуальные табу запрещают говорить. Там, где, например, женщины не могут говорить несколько месяцев после смерти родственника, жестовые языки достигают того же уровня выразительности, что и разговорные. Следовательно, нелингвистические социальные нормы, вероятно, способствовали развитию этих коммуникативных систем. Во-вторых, сложность и выразительность австралийских жестовых систем разная в разных областях континента и у разных групп. У одних групп набор знаков ограничен (ограниченный словарный запас), а грамматические системы недоразвиты, а у других все развито в полной мере. Так что никто не утверждает, будто все эти разнообразные знаковые системы одинаково сложны или выразительны. Это, конечно, не так. Наконец, природа австралийских знаковых систем такова, что их изучают в детстве, и поэтому системам несвойственна иконичность, в отличие от жестового языка североамериканских индейцев: большинство пальцевых знаков ничем не напоминают реальное означаемое. Дело в том, что иконичность помогает учиться взрослым, а когда дети изучают языки, они обходятся без нее.

Не забывайте, культурная эволюция умнее нас, поэтому она придумала много способов облегчить коммуникацию. Рассмотрим, к примеру, языки свиста. В самых отдаленных уголках планеты, в популяциях от Турции до Мексики можно вести полноценные диалоги, пересвистываясь друг с другом, иногда на очень большом расстоянии. Многие такие языки свиста, похоже, акустически приспособлены для коммуникации в гористой местности, где отдельные домохозяйства могут располагаться относительно близко, скажем, через ущелье, но при этом в часе пути друг от друга. В некоторых таких языках свистеть полагается при помощи пальцев, и звук разносится на 2–3 километра без всякого труда, а при подходящих условиях и на расстояние до 10 километров. Есть и такие языки свиста, где свистят при помощи губ — они применяются для повседневных личных разговоров. Так что культурная эволюция способна создавать и создает различные языки и на основе свиста, поскольку свист может оказаться подходящим средством связи в местном контексте. Помимо свиста, антропологи обнаружили самые разные системы коммуникации на расстоянии — в частности, при помощи барабанов, рогов, дудок и гонгов[353].

Хороший коммуникатор — тот, кого лучше всех понимают с учетом социальных, экологических и прочих местных условий. Поскольку молодые или наивные обучающиеся обращают внимание на более компетентных коммуникаторов и предпочитают учиться у них — то есть у тех, кто применяет более эффективные инструменты коммуникации, — кумулятивная культурная эволюция постепенно собирает арсенал жестов или свистов точно так же, как оттачивает конструкцию каяков, копий и бумерангов. Значит, нет никаких причин предполагать, что подобный культурно-эволюционный процесс действует почему-то только на языки свиста или жестов, а не на обычный разговорный язык. А тогда разговорные языки — в соответствующих условиях — должны как-то приспосабливаться к особенностям местной акустики и к нелингвистическим социальным нормам точно так же, как языки жестов и свиста. Хотя работ на эту тему еще мало, можно говорить о некоторых предварительных данных.

Разговорные языки различаются сонорностью (звучностью). Сонорность голоса снижается, когда поток воздуха, при помощи которого мы порождаем звук, встречает препятствия, и выше всего она у открытых гласных вроде /а/, а ниже всего — у так называемых глухих смычных согласных вроде /т/ в слове “ток”. Произнесите эти звуки и обратите внимание, насколько по-разному устроен у вас поток воздуха. И гласные, и согласные также бывают разными по сонорности, но в целом у гласных сонорность значительно выше, чем у согласных. Это означает, что чем “сонорнее” язык, тем больше у него гласных (гавайский), а чем менее он сонорный, тем больше в нем скоплений согласных (русский). При одинаковых затратах энергии и усилий более сонорная речь слышна на большем расстоянии и легче перекрывает фоновый шум, чем менее сонорная.

Если языки подвержены культурной адаптации, мы можем предсказать, что в ситуациях, когда люди относительно больше говорят на большом расстоянии друг от друга и при этом громче фоновый шум и звук сильнее рассеивается, язык должен быть более сонорным. На это могут повлиять самые разные переменные окружения, однако Роберт Монро, Джон Фот и их коллеги рассудили, что особенно сильное влияние должен оказывать климат, а точнее, температура. Логика проста: в теплом климате люди работают, играют, готовят пищу и отдыхают под открытым небом. По сравнению с жизнью в четырех стенах жизнь на улице означает, что коммуникаторам часто приходится преодолевать трудности, связанные с расстоянием, шумом и плохой акустикой. Ученые выработали количественные меры сонорности на основе списков слов десятков языков и затем исследовали отношения между сонорностью и колебаниями температуры в том или ином климате — например, с учетом количества месяцев в году, когда температура воздуха опускается ниже 10 °C.

Оказывается, если знать только температуру, можно объяснить около трети изменчивости языков по сонорности. Чем теплее климат, тем в целом больше в языке гласных и тем больше частотность самого сонорного гласного звука /а/. Что касается согласных, в языках более теплых климатических зон чаще используются самые сонорные согласные — /н/, /л/, /р/. Напротив, языки более холодных климатических зон делают больший упор на менее сонорные гласные вроде /и/ в слове “мир”[354].

Конечно, у этой простой мысли есть много нюансов. Например, не во всех зонах теплого климата создаются подходящие условия для сонорной речи. Там, где много густых лесов, преимущества сонорности могут быть не так заметны, к тому же, как считают антропологи Мэл и Кэрол Эмбер, очень холодный и ветреный климат, вероятно, приводит к тому, что отбор не благоприятствует особенностям языка, которые требуют широко открывать рот, из-за риска переохлаждения. Помимо этого, утверждают ученые, на сонорность языка могут влиять и социальные нормы, ограничивающие проявления сексуальности. Скорректировав данные первоначального климатического анализа с учетом обоих этих нюансов, Мэл и Кэрол Эмбер сумели объяснить уже четыре пятых изменчивости сонорности в разных языках (по крайней мере в тех нескольких десятках языков, для которых они располагали данными). Это впечатляющий результат, хотя его значение важно не переоценить. Исследовательская программа только началась. Тем не менее что-то в этом наверняка есть: связь температуры с сонорностью была проверена неколькими способами, и результат удалось повторить целому ряду исследователей[355].

Если учесть, как культурное обучение формирует наш рацион, практики и наборы орудий, приспосабливая их к особенностям местной среды, не стоит удивляться, что культурная эволюция точно так же отточила и набор наших фонетических орудий.

Биологов уже давно интересует, как адаптируются системы коммуникации у животных к особенностям локальной акустики их местообитаний. В отличие от языка, коммуникация у животных обычно строится примерно на более или менее фиксированном наборе сигналов. Однако исследования обезьян, птиц и луговых собачек показывают, что естественный отбор откалибровал и усовершенствовал их системы коммуникации в зависимости от акустической среды. Вот еще один пример, когда избирательное культурное обучение адаптировало наши системы коммуникации в соответствии с местными акустическими особенностями — причем, безусловно, никто из участников этого не осознавал. Культурная эволюция способна решать те же адаптивные задачи, что и генетическая эволюция, только быстрее и без образования новых видов[356].

Менять звуковой арсенал языка — это хорошо, но способна ли культурная эволюция накапливать, составлять и интегрировать лингвистические элементы — инструменты и правила — так же, как технологии добывания пищи или пакеты, связанные со стрельбой из лука? Может ли кумулятивная культурная эволюция делать языки выразительнее или экономнее? Нижеприведенные данные указывают на то, что может, но с одной оговоркой: сложность орудий и размеры их наборов ограничиваются систематическими ошибками и недопониманием, неизбежным при передаче больших сложных репертуаров, и то же самое относится и к языкам. Чтобы язык сохранился и распространился, нужно, чтобы его было легко изучать, особенно маленьким детям, а иногда и взрослым в быстро растущих группах. А значит, следует ожидать, что словарь, фонемный инвентарь (набор различимых звуков) и грамматические инструменты зависят, например, от факторов вроде размера и взаимосвязанности популяции, а также от особенностей социальных сетей (классовой стратификации, этнического состава), технологий (письменности), институтов (официального образования).

Начнем со словаря. Слова — инструменты коммуникации, и если знаешь правильные слова, коммуникация идет легче, быстрее и эффективнее. Точный размер словаря различных языков установить трудно, однако достаточно и приблизительных оценок, поскольку разница просто огромна. Многие языки, тщательно описанные лингвистами и антропологами, работающими в малых сообществах, содержат от трех до пяти тысяч слов — вот и весь словарный запас. При этом даже тоненькие словари европейских языков нередко содержат около 50 тысяч слов. Солидный словарь английского, рассчитанный на студентов колледжей, содержит около 100 тысяч слов, а полный Оксфордский словарь английского языка — свыше 300 тысяч словарных статей. Это, конечно, вопиющая несправедливость, поскольку словари бесписьменных языков хранятся исключительно в головах носителей (пока не нагрянет антрополог), а европейские словари записаны в книгах и онлайновых базах данных, и лишь немногие их носители знают все слова (а может быть, и вообще никто). Однако средний семнадцатилетний американец знает 40–60 тысяч слов, а его преподаватели — около 73 тысяч. То есть, по оценкам, их “словари в голове” содержат в 8–14 раз больше слов, чем доступны носителям многих малых языков, если предположить, что они знают все слова своего языка[357].

Эти оценки, несомненно, все же преувеличивают практические различия в размерах словарного запаса, поскольку многие слова, которых нет в малых языках, — это названия технологических устройств, действий и понятий вроде спутников, отжиманий и смайликов, которых в малых сообществах просто нет. Чтобы оценить ситуацию более корректно, рассмотрим два типа слов, не подпадающих под эту категорию: названия цветов и целых чисел.

В разных языках разное количество названий основных цветов. Английский, находящийся на одном конце спектра, располагает одиннадцатью такими прилагательными: black, white, red, yellow, green, blue, purple, orange, pink, brown и gray (“черный”, “белый”, “красный”, “желтый”, “зеленый”, “синий”, “фиолетовый”, “оранжевый”, “розовый”, “коричневый” и “серый”). Во многих языках названия цветов вообще отсутствуют — либо их всего два, и это всегда “черный” и “белый” (точнее, “темный” и “светлый”). В языках, где названий цветов всего два или три, ясное синее небо может называться “черным” и сравниваться с цветом темной грязной воды[358]. Если в языке три названия цветов, это обычно “черный”, “белый” и “красный”, охватывающие весь цветовой спектр. Во многих языках названий цветов пять, и их можно приблизительно назвать “черный”, “белый”, “красный”, “желтый” и “синий/зеленый”. Разумеется, недостаток специальных названий цветов всегда можно компенсировать, сославшись, скажем, на какой-то предмет соответствующего цвета. Но для этого нужны определенные лингвистические усилия, так что это относительно неэкономно[359].

Древние литературные памятники рассказывают то же самое, что и кросс-культурные исследования. В Ветхом Завете, в сочинениях Гомера, в древних ведических поэмах описания цветов на удивление расплывчаты, а иногда и вовсе отсутствуют. Ни небо, ни море никогда не называются “синими”. Мир в этих текстах по большей части окрашен в черно-бело-красные тона. Слова, обозначающие зеленый, синий и желтый (как термины, описывающие основные цвета), появляются в истории литературы этих обществ значительно позднее. Поразительно, что эти культурные сокровища при всей своей поэтичности почти бесцветны[360].

Таким образом, названия цветов позволяют взглянуть на эволюцию языка сквозь узкое, но чистое окно. На самом деле цветовой спектр непрерывен, поэтому границы между цветами произвольны: физика света не дает нам четких категорий вроде “красный” и “желтый”. Это может создать неприятную проблему для изучающего язык: к какому, собственно, участку видимого спектра относится ярлык “красный”? Как мне, обучающемуся, нащупать тот самый участок цветового пространства, который ты называешь “красным”? Вероятно, ответ следует искать в том, что наше зрение воспринимает цветовой спектр так, словно у цветов есть границы, хотя на самом деле он однороден. Границы можно представить себе как выпуклые полоски или бугры на когнитивном цветовом ландшафте, которые бросаются в глаза. Возможно, эти границы подвержены генетической адаптации и определяются тем, что нам особенно важно было различать на протяжении нашей эволюционной истории, или же они могут отражать просто капризы системы, созданной физиологическими механизмами, которые нужны, чтобы воспринимать цвет (либо в той или иной степени объясняются обоими факторами). Тем не менее эти границы помогают изучающим язык интуитивно нащупать местные понятия “красный” или “синий”. Со временем названия цветов в ходе культурной эволюции изменяются так, чтобы обеспечить максимальное единообразие восприятия в пределах одного термина[361], то есть примеры “красных” предметов или оттенков “красного” на уровне восприятия похожи друг на друга больше, чем окружающие их оттенки, даже когда эти “красные” на самом деле не ближе друг к другу, если объективно оценить насыщенность и тона. Поясню свою мысль: эти врожденные ограничения психологии и восприятия имеют сугубо внелингвистическое происхождение, однако культурная эволюция задействовала их, чтобы помочь нам разделить сплошной цветовой спектр на участки при помощи слов. Как и в случае многих других культурных адаптаций, система словно нарочно спроектирована для коммуникации по поводу цвета и подогнана к ограничениям нашего зрительного восприятия, однако единственным ее инженером, само собой, была культурная эволюция[362].

Если вы говорите по-английски, у вас в распоряжении есть 11 основных названий цветов, поскольку культурная эволюция придумала, как сделать их легкоусвояемыми. А носители корейского располагают 14 названиями. Однако большинство обществ на протяжении эволюционной истории человечества, вероятно, обладали всего двумя-тремя названиями цветов. Изучение дополнительных названий цветов влияет на наши когнитивные способности, увеличивает объем серого вещества и позволяет лучше различать и запоминать оттенки, пересекающие терминологические границы, за счет оттенков внутри границ одного названия. Разумеется, чем больше у вас неперекрывающихся названий, тем больше и терминологических границ[363].

Еще более яркий пример, пожалуй, — это названия чисел. Если вы читаете эту книгу, весьма вероятно, что вы унаследовали через культуру лингвистически закодированную систему счета, которая позволяет считать бесконечно при помощи всего десяти цифр и нескольких правил для их упорядочивания. Эта система позволяет вам без труда отличить кучку из 27 вишенок от кучки из 28 вишенок. Однако эта способность на протяжении большей части истории человечества была недоступна. Насколько мы знаем, у всех обществ есть слова для “1”, “2” и “много”, и многие общества считают “1, 2, 3, много” — и все, дальше считать они не могут. То есть различить, к примеру, упомянутые две кучки вишенок при помощи своей системы счета они не в состоянии. Это соответствует данным когнитивистики, которые подсказывают, что у нас есть врожденные ментальные репрезентации для чисел “1”, “2” и “3”.

Некоторые малые общества дополняют свою врожденную систему усвоенными через культурное обучение системами счета при помощи частей тела, которые позволяют считать людей или предметы, ставя им в соответствие определенные части тела в определенном порядке, скажем, счет на пальцах (к которым могут добавляться локти, колени, нос, уши и т. д.). В Новой Гвинее такие системы позволяют считать максимум до 12, но в разных обществах доходят и до 22, 28, 47 и 74. В некоторых обществах есть способы пройти цикл два-три раза, чтобы получить еще более высокие значения. Разумеется, популяции придумали, как обойти дефицит целых чисел, но группы, где их совсем мало, обычно при первой возможности быстро перенимают более емкие системы счета из других языков[364].

У детей полное понимание названий чисел и цветов развивается относительно поздно, по крайней мере по сравнению с другими аспектами языка. Любопытно, что западные дети в наши дни усваивают понятия основных цветов раньше, чем в предыдущих поколениях: мы вправе предположить, что культурная система в ходе эволюции облегчила передачу таких знаний[365]. Усвоение этих продуктов кумулятивной культурной эволюции — названий чисел и цветов — формирует наш мозг и влияет на когнитивные способности. Так что это конкретные примеры, как расширение словаря делает нас “умнее”.

В более широком смысле слова полезны для мышления, поэтому обладание большим словарным запасом, скорее всего, облегчает решение некоторых задач. Активный словарный запас взрослых американцев, оценка которого входит в тест на коэффициент интеллекта, постоянно растет вот уже по меньшей мере полвека, а может быть, и дольше. Отчасти этот рост можно объяснить более широким образованием на уровне университетов, однако в основном дело в том, что взрослые непреднамеренно расширяли словарный запас и после студенческих лет. Возможно, это происходит из-за изменения критериев профессиональной пригодности в США на протяжении ХХ века. В результате коэффициент интеллекта взрослых американцев сегодня выше, чем у их родителей, бабушек и дедушек в том же возрасте, отчасти потому, что они научились употреблять и понимать больше слов[366].

Наконец, ничто не мешало словарному запасу начать расширяться сразу, как только наши предки обрели достаточные способности к культурному обучению. Приматы, не относящиеся к нашему виду, уже способны создавать ментальные категории или понятия для разных объектов (банан), явлений (гроза) и категорий отношений (соперник), поэтому культурное обучение должно лишь обеспечить средства для сопоставления этих категорий с определенными жестами или звуками (то есть создать слова). Как только эти связи наладятся, культурная эволюция позволит широко распространить отношения категорий и слов в социальной группе на протяжении поколений[367].

На мой взгляд, слова похожи на другие аспекты культуры, а потому нам следует ожидать, что словарный запас языка будет расширяться вместе с ростом коллективного мозга популяции. Как видно на примере названий цветов и чисел, подобные дополнения к словарю не всегда случайны и к тому же снабжают нас новыми когнитивными способностями и повышают коэффициент интеллекта.

Социальность популяций влияет не только на слова, но и на фонемный инвентарь, используемый в сообществе. Разумеется, ассортимент речевых звуков ограничен, по крайней мере в краткосрочной перспективе, анатомией нашей ротовой полости, языка и дыхательных путей, однако общее количество возможных звуков производит сильное впечатление. На языке ротокас говорят около 4000 человек, живущих на острове у побережья Новой Гвинеи. Фонемный инвентарь этого языка состоит из 11 звуков — пяти гласных и шести согласных. В гавайском языке тоже пять гласных, но их можно сочетать с восемью согласными. У народа пирахан, живущего в Амазонии, мужчины обладают таким же фонемным инвентарем из 11 звуков, что и ротокас, однако женщины пирахан не различают два согласных, поэтому у них, вероятно, самый скудный фонемный инвентарь, известный науке, — всего 10 различимых звуков. В английском, напротив, примерно 24 согласных и по меньшей мере 12 гласных, в зависимости от диалекта. Носители южноафриканского языка къхонг используют около 47 нещелкающих согласных и 78 щелкающих и обладают фонемным инвентарем из 140 с лишним звуков. Это по крайней мере в 10 раз больше, чем гавайский, пирахан и ротокас[368].

Итак, языки очень сильно различаются по количеству фонем. Но почему?

Вообще говоря, неизвестно, и подробные исследования, вдохновленные культурно-эволюционным подходом, еще только начинаются. Однако, вероятно, один из интересных факторов — что некоторые учат родной язык в больших сообществах, где много чужаков и часто приходится взаимодействовать с людьми, с которыми у тебя нет почти ничего общего. Напротив, в малых сообществах дети учатся в относительно небольших и вполне однородных общинах. Когда у обучающихся мало общего и им приходится учиться у обладателей самых разных голосов, а произношение у разных носителей может существенно различаться, обучающимся лучше удается улавливать звуковые контрасты, необходимые для смыслоразличения. В малых сообществах небольшие звуковые различия в процессе обучения упускаются, отчасти потому, что люди, вступающие в коммуникацию, обычно обладают общим запасом знаний и одинаково понимают контекст. Этот эффект может привести к тому, что большие популяции в тесно интегрированных рыночных обществах будут говорить на языках, где больше фонем, чем в малых и более изолированных речевых сообществах.

Это согласуется с полученными на сегодня результатами нескольких исследований, основанных на разных лингвистических базах данных, которые показывают, что чем больше людей говорит на том или ином языке, тем больше в нем звуков, то есть тем шире его фонемный инвентарь[369].

Разумеется, размер фонемного инвентаря должен взаимодействовать с другими аспектами языка. Если в языке сравнительно много фонем, то у него есть возможность поддерживать эффективную коммуникацию и выразительность при помощи относительно коротких слов. Поскольку процессы отбора в ходе культурной эволюции благоприятствуют эффективной коммуникации, языки, способные сохранить большее общее число фонем (благодаря более крупным и разнообразным сообществам их носителей), могут позволить себе укоротить слова. Это также подтверждается несколькими исследованиями. В языках с большим фонемным инвентарем слова обычно короче[370].

В целом появляется все больше исследований, которые показывают, что в более крупных и взаимосвязанных популяциях обычно больше фонем и короче слова. И хотя анализ еще не полон, есть некоторые причины полагать, что в больших популяциях слова лучше оптимизированы для эффективной коммуникации, чем в малых.

Перед вами простая история — посмотрим, сможете ли вы понять ее.

Этот рассказ позаимствован с небольшими изменениями из книги Гая Дойчера “Происхождение языка” (Guy Deutscher, The Unfolding of Language, p. 210) и содержит 23 разных слова, организованных так, чтобы нарушить грамматические правила английского [и русского. — Прим. перев.] языка. И все же вы, вероятно, в общем и целом поняли рассказ. Дойчер использует некоторые базовые принципы, которые, вероятно, встроены в нашу когнитивную систему еще со времен предков-приматов, и рассказывает свою историю так, чтобы ее можно было понять, не опираясь при этом на грамматику. Во-первых, он пользуется близостью слов: слова, обозначающие предметы, близко расположенные в пространстве, близко расположены в речи. Они “вместе”. Во многих языках это совершенно необязательно, но таковы наши исходные ожидания. Во-вторых, он пользуется хронологической последовательностью: события в рассказе идут в том же порядке, что и в реальности. В-третьих, он опирается на нелингвистические причинно-следственные структуры: исследования с участием носителей разных языков показывают, что прежде всего мы думаем о деятелях (подлежащих). После деятелей люди склонны думать об объектах (дополнениях) и, наконец, о действиях (сказуемых, глаголах). Понять “девочка плоды собирать” нам проще, чем “плоды девочка собирать” или “собирать плоды девочка”, хотя нигде здесь не соблюден порядок слов “подлежащее-сказуемое-дополнение”, нормальный для английского языка[371].

А значит, можно обеспечить некоторую степень коммуникации и даже рассказать историю, если располагаешь только общим с собеседником словарем. Более того, грамматика здесь не просто не нужна: можно даже расставлять слова так, что это нарушает грамматические правила твоего языка. Это означает, что культурная эволюция могла постепенно повышать сложность простого праязыка (состоявшего, скажем, из 23 слов), постепенно дополняя его словарный запас грамматическими правилами и инструментами. Мы уже кое-что знаем о том, как такое происходит. Подробные исторические и компаративистские исследования показывают, откуда берутся те или иные грамматические элементы и как они обычно эволюционируют. Как правило, они появляются так: сначала грамматика похищает отдельные слова, потом постепенно лишает их первоначального смысла — словно бы обесцвечивает — и при этом нередко еще и укорачивает, должно быть, ради повышения эффективности коммуникации. Этот процесс называется грамматикализацией[372]. Вот как это может выглядеть.

1. Прилагательные. Для создания прилагательных и наречий задействуются существительные и глаголы, опирающиеся на древнюю когнитивную способность различать предмет и действие, которую мы обнаруживаем у приматов и которой предположительно обладали наши пращуры, когда у них еще не было культуры. Скажем, существительное вроде английского concrete, обозначающего “твердый” и “прочный”, как камень, бетон, может эволюционировать в прилагательное со смыслом “не абстрактный” — например, в фразе Give me a concrete example (“Приведи мне конкретный пример”). Когда-нибудь появятся новые строительные материалы, которые вытеснят бетон, и тогда у этого слова, возможно, останется только одно значение — “не абстрактный”.

2. Время. Иногда глаголы постепенно превращаются в маркеры времени — прошедшего и будущего. Прекрасный пример слова, которое находится в процессе превращения в грамматический элемент, — английское gonna. Рассмотрим предложение I’m gonna stay here and not move — “Я буду (собираюсь) оставаться здесь и не двигаться”. Очевидно, gonna произошло от глагольной группы going to, но в этой фразе я употребил его для выражения своего намерения “оставаться”. Gonna еще не окончательно грамматикализовалось, но, похоже, с ним происходит то же самое, что и со словом will несколько сотен лет назад. Слово will произошло от глагола “хотеть”, который часто становится материалом для образования форм будущего времени (например, в суахили). Подобным же образом прошедшее время часто образуется при помощи модифицированного и постепенно лишенного смысла глагола “сделать” или “закончить”. В неписьменном диалекте фиджийского острова Ясава, который я изучал, это видно в процессе, когда глагол еще не совсем лишился первоначального смысла: “Я поел” буквально переводится как “Я ем сделал”.

3. Предлоги. Наречия часто начинают исполнять новую функцию и становятся предлогами — например, after — “после” — или behind — “позади”. Например, название задней части тела сначала модифицируется в наречие, как было с behind (The sad events lay behind them — “Печальные события у них остались позади”), образованным от hind — “задняя часть туши, круп лошади”. Затем наречие становится предлогом (He is standing behind you — “Он стоит позади вас”). Любопытно, что в английском языке у слова behind появилось эвфемистическое значение “зад, ягодицы”, то есть предлог превратился в существительное, обозначающее часть тела, что бывает редко.

4. Множественное число существительных и местоимений. Нередко множественное число обозначается добавлением слова “все” к существительным и местоимениям, которые затем усекаются. Например, в диалекте английского языка, на котором говорят на американском Юге, второе лицо множественного числа личного местоимения имеет форму y’all (you all, “вы все”). Это новое местоимение, аналоги которого есть во многих языках, но не встречаются больше ни в каких диалектах английского, возникло при столкновении you и all, где all добавляется, чтобы избавиться от всякой неопределенности по поводу того, единственное или множественное число обозначает you. Кстати, употребление y’all не нарушает никаких правил грамматики — это пример того, как идет эволюция языка. Если вас коробит, когда так говорят, дело в том, что это нарушает одну из ваших интернализованных лингвистических социальных норм.

5. Подчинительные союзы. Инструменты для маркирования придаточных предложений часто строятся на основе инструментов, маркирующих придаточные определительные, а те, в свою очередь, — на основе указательных слов (указательных местоимений вроде this — “это” — и that — “то”). Указательные местоимения в сочетаниях вроде that picture — “та картина” — или this hat — “эта шляпа” превратились в маркеры определительных предложений: Zoey likes the picture that Jessica painted (“Зои нравится картина, которую нарисовала Джессика”). А маркеры определительных предложений превратились в подчинительные союзы: I hope that Zoey likes the picture that Jessica painted (“Я надеюсь, что Зои нравится картина, которую нарисовала Джессика”). [Ср. трансформацию относительного местоимения в определительное союзное слово в русском языке: “Зои нравится картина, что нарисовала Джессика”. — Прим. перев.]

С практической точки зрения обучающимся необходимо усваивать соответствующие социальные нормы, диктующие, как можно и как нельзя комбинировать слова в ходе коммуникации, однако эти правила постепенно меняются, поскольку обучающиеся склонны выбирать в качестве моделей особенно хороших коммуникаторов, которые вносят коррективы, чтобы повысить эффективность или выразительность. Это видно даже в ходе относительно коротких экспериментов, когда людям сначала нужно выучить какую-то незнакомую грамматику, а потом воспользоваться ей для коммуникации. В ходе одного такого эксперимента паттерны только что выученного грамматического правила изменились в сторону повышения эффективности коммуникации всего за три дня. Как ни поразительно, наблюдавшиеся в эксперименте грамматические модификации параллельны реальному распределению этих грамматических элементов в реальных языках[373].

Все это указывает, что грамматические инструменты и правила должны эволюционировать так же, как и остальные аспекты культуры. В какой-то момент должны были существовать коммуникативные репертуары, где не было некоторых общепринятых норм, которыми располагает язык, чтобы указывать на прошедшее или будущее время, маркировать число или подсоединять придаточные предложения. Если это так, мы, вероятно, обнаружим ныне существующие или исторически известные языки с более скромным набором грамматических инструментов или менее эффективными грамматическими правилами — как это сплошь и рядом бывает с технологиями. Однако может статься, что такие инструменты, появившись в одном языке, быстро распространяются на соседние, подобно тому, как это делают удобные системы счета. В таком случае нужно обратить внимание в первую очередь на наиболее изолированные группы или языки, которые могли еще не успеть перенять новые инструменты, либо обратиться к прошлому и исследовать мертвые языки по древним письменным источникам.

Таким ожиданиям вполне соответствует то, что подчинительные союзы вроде “до того как”, “после того как” и “потому что”, возможно, возникли лишь недавно, в исторические времена и представляют собой особенность человеческого языка не в большей степени, чем, скажем, композитный лук представляет собой особенность человеческого технологического репертуара. Инструменты выражения грамматического подчинения, по-видимому, были относительно плохо развиты в ранних версиях шумерского, аккадского, хеттского и древнегреческого. Вот почему тексты на этих языках производят впечатление медленных, громоздких и монотонных[374]. Похоже, инструменты для выражения подчинения отсутствуют и в некоторых живых языках, в том числе австралийских (вальбири), арктических (инуитский), новогвинейских (ятмул) и амазонских (пирахан)[375]. Их носители строят фразы, в которых в некоторой степени выражено грамматическое подчинение, но это достигается за счет контекста и комбинаций фраз, а не с помощью специальных грамматических инструментов вроде сочинительных союзов. В буквальном переводе такое предложение может выглядеть примерно так: “Я веду сына Шэрон в цирк на следующей неделе… она — та девушка, с которой мы познакомились неделю назад… мы стояли возле кафе”.

Философы издавна восхищались способностью “языка” инкорпорировать фразы в более крупные иерархические структуры, для чего часто применяются грамматические инструменты выражения подчинения. Однако эти наблюдения указывают на то, что иерархические структуры и сложные механизмы грамматического подчинения, которые мы видим в большинстве современных языков, — по большей части продукт длительной работы кумулятивной культурной эволюции. Из этого не следует, что мы, люди, лишены выдающихся врожденных способностей работать с иерархическими структурами, полезных, кстати, и для изготовления орудий, и для понимания социальных отношений; я просто хочу сказать, что изысканные грамматические механизмы, позволяющие нам в полной мере задействовать эти способности, созданы культурной эволюцией.

Наконец, грамматическая сложность, как и другие аспекты культуры, подвержена влиянию социальных институтов и приспосабливается к требованиям коммуникативных контекстов общества. Например, в больших популяциях с более разнородными сообществами говорящих, где учить язык часто приходится взрослым, морфология обычно проще. В языках со сложной морфологией у слов есть множество разных грамматических элементов, зачастую с тонкими нюансами значения, которые нужно вставлять в начале, в конце или в середине слова. Эти элементы дополняют смысл слова и указывают на время, наклонение, число, род и т. п. Для языков с простой морфологией такое характерно в куда меньшей степени, однако они способны (обычно) передать ту же информацию при помощи дополнительных слов или порядка слов. Вот одно интересное объяснение, почему так: в больших популяциях чаще случается, что язык учат взрослые, а взрослые плохо усваивают морфологически сложные языки[376].

Итак, большие сообщества носителей языка, по-видимому, располагают более обширным словарным запасом, фонемным инвентарем и арсеналом грамматических инструментов. То есть языки таких сообществ более сложны. Исторические данные свидетельствуют, что словарный запас и арсенал грамматических инструментов расширялись на протяжении сотен и тысяч лет. Психологические данные указывают на то, что содержание словаря и грамматические правила, связанные, скажем, с названиями цветов и чисел, влияют на наши когнитивные способности, в том числе и на память, и на восприятие. Сочетание этих данных позволяет заключить, что языки современного мира, возможно, довольно необычны по сравнению с большинством языков, на которых говорили представители нашего вида на протяжении эволюционной истории.

По мере того как наш коммуникативный репертуар постепенно пополнялся, возникало, во-первых, давление отбора на гены, в результате которого наши предки все лучше усваивали культурное наследие, в том числе элементы развивавшихся коммуникативных систем, а во-вторых, давление на репертуар коммуникативных элементов, которые должны были становиться более усвояемыми (легко выучиваемыми), особенно для детей. Здесь мне хотелось бы остановиться на роли второго участника этого дуэта — на культуре. Подобно другим орудиям, которые в ходе культурной эволюции приспособились к особенностям наших рук и плеч и к нашим физическим способностям, языки в ходе культурной эволюции приспособились к особенностям нашего мозга, и их стало легче учить, поскольку они адаптировались к свойствам и ограничениям нашей психологии (вспомним названия цветов). Дети очень хорошо учат языки во многом потому, что все трудные для изучения элементы так и остаются невыученными, а следовательно, не передаются следующим поколениям. Возможны языки, которые детям трудно учить, но они быстро вымирают, так как не выдерживают конкуренции с языками, более удобными для изучения[377].

Языки, которым удается лучше задействовать врожденные особенности нашей психологии, легче усваиваются, поэтому меньше вероятность, что впоследствии они будут вытеснены другими языками. Компьютерные модели процесса культурной передачи из поколения в поколение у несовершенных учеников с ограниченной памятью благоприятствуют появлению многих ключевых черт, отличающих язык от коммуникационных систем других видов. С увеличением словаря культурная эволюция все сильнее требует от языков развития правил и общей упорядоченности[378]. Если словарный запас языка невелик, скажем, слов пятьдесят, обучающийся в принципе может выучить свою собственную, уникальную форму прошедшего времени для каждого глагола. Но если в языке 5000 слов, это уже невозможно. Таким образом, языки без таких правил (синтаксиса) просто не выживут. Их победят языки с более упорядоченными правилами, например, те, где прошедшее время образуется прибавлением — ed: такие правила легко усвоит и сможет применять любой ребенок. Здесь дело и в том, что трудно вызубрить все особые случаи, и в том, что по мере расширения словаря появится все больше специализированных глаголов, которые будут редко слышны в речи. Неправильные формы вполне могут сохраниться, подобно английскому ate вместо eated, только у самых частотных слов: постоянное повторение помогает преодолеть ограниченность памяти.

У нас нет данных, которые непосредственно указывали бы на эти процессы в эволюционной истории человечества. Однако в придачу к вышеописанным компьютерным моделям мы располагаем косвенными данными лабораторных экспериментов, подобных тем, о которых мы говорили в главе 12, когда рассказывали о накоплении технических навыков. Как показывают эти эксперименты, когда испытуемые наблюдают, как другие говорят или пишут на искусственном языке, и делают из своих наблюдений выводы, в результате множества итераций передачи, в ходе которых представители нескольких лабораторных поколений учатся друг у друга, возникает и структура (формы, напоминающие синтаксис), и композиционность (дискретные слова). Каждый по отдельности почти ничего для этого не делает, и никто не ставит себе такой цели. Это продукт культурной передачи из поколения в поколение, возникающий бессознательно.

Исследования детей, говорящих на реальных языках, также подтверждают, что регулярность облегчает усвоение языка. Дети, говорящие на более регулярных языках, понимают фразы вроде “Лошадь лягнула корову” лучше, чем дети, говорящие на менее регулярных языках. Точнее, дети, говорящие на турецком и английском, показали результаты лучше, чем дети, говорящие на довольно нерегулярном сербохорватском языке. Разумеется, в дальнейшем эта разница стирается. Тем не менее подобные исследования показывают, что не все языки одинаково легко учить — и детям, и взрослым[379].

Я хочу сказать, что культурная эволюция — главная причина, по которой дети так легко учат живые языки, а существование некоторых общих особенностей языков, скажем, синтаксиса, — скорее всего, результат культурной эволюции, которая стремится сохранить усвояемость языков, особенно при расширении словаря.

На протяжении эволюционной истории нашего вида коэволюция играла две важные роли. Во-первых, постоянно усложнявшийся коммуникативный репертуар эволюционировал совместно с постоянно усложнявшимися орудиями, практиками и институтами. Коэволюционное взаимодействие было синергетическим: две и более области культуры создавали давление отбора на гены, повышавшие у нас психологические способности усваивать, накапливать, организовывать и передавать ценную культурную информацию. Такое взаимодействие позволило нам лучше учиться у окружающих: отточило умение делать выводы о целях и намерениях других людей (чтобы лучше у них учиться) и о негласных правилах и нормах, а также изучать сложные последовательности с иерархической структурой. Во-вторых, как уже отмечалось, усвоенные и накопленные через культуру коммуникативные репертуары создавали давление отбора на гены, отвечающие за коммуникацию: они отодвинули гортань вглубь, чтобы расширить вокальный диапазон, протянули аксонные связи из неокортекса ниже, в спинной мозг, чтобы руки и языки стали подвижнее, выбелили склеры, чтобы другим было легче замечать, куда мы смотрим, и снабдили нас надежной способностью развивать у себя когнитивные навыки для голосовой мимикрии и коммуникативных подсказок вроде направления взгляда и указательных жестов.

Невозможно установить, в какой поведенческой сфере кумулятивная культурная эволюция началась первой — в изготовлении орудий, обработке пищи или жестовой коммуникации. Кроме того, не исключено, что кумулятивная культурная эволюция в одних группах наших предков началась с жестовых репертуаров, а в других из-за других экологических условий первыми начали накапливаться приемы изготовления орудий. Главное — что бы ни оказалось первым, оно, вероятно, катализировало развитие в остальных сферах. Например, в человеческом мозге есть аксоны, которые направляют сигналы из неокортекса прямо в передний рог спинного мозга, где находятся моторные нейроны, а затем — вниз, вглубь спинного мозга[380]. Эта анатомическая перемена помогает объяснить, почему наш вид обладает такой впечатляющей ловкостью рук, а точнее, откуда берется способность овладевать навыками, требующими этой ловкости. Возможно, такой перемене способствовали появившиеся в ходе культурной эволюции занятия, требующие развитой мелкой моторики, — плетение сетей, изготовление одежды, заточка орудий или разведение огня, — либо передаваемые через культуру навыки и тактики вроде применения для охоты или обороны метательного оружия (копий, дубинок, камней). Вполне правдоподобно, что либо зародившаяся жестовая коммуникация, либо все более сложные навыки изготовления орудий создали давление отбора, которое благоприятствовало прямой аксонной связи с передним рогом и спинным мозгом. Если первой появилась жестовая коммуникация, она поспособствовала развитию мелкой моторики, а это, вероятно, помогло развиться навыкам изготовления орудий. Если первыми были орудия, жестовая коммуникация воспользовалась результатами для своего развития. А улучшенные навыки коммуникации, вероятно, позволили эффективнее передавать информацию об изготовлении и применении орудий труда.

Этот процесс помогает объяснить, откуда у нашего вида взялся такой подвижный язык и способности к голосовой мимикрии — явление уникальное для приматов. Голосовая мимикрия вообще редко встречается в природе, хотя многие виды птиц, прекрасно подражающие чужим голосам, обладают похожими мозговыми механизмами[381]. Проекции из неокортекса, которые иннервируют мускулатуру челюсти, языка, лица и голосовых связок, изначально, возможно, развились как поддержка жестовой коммуникации, изготовления орудий или разных других навыков. А затем, распространившись, они проложили дорогу для освоения голосовых сигналов — это был их побочный продукт. Вероятно, голосовые сигналы возникли в дополнение к имевшемуся репертуару коммуникативных жестов, в который входили и выражения лица, позы и указательные жесты. По такому сценарию давление генетического отбора, способствовавшего развитию речи, было создано неречевым коммуникативным репертуаром, который благоприятствовал постепенному прибавлению элементов речи как способу освободить руки и избавиться от необходимости постоянно смотреть друг на друга. Связь движений языка и конечностей прекрасно видна, например, на свадьбах, когда неопытные танцоры высовывают язык от старания, сосредоточившись на сложных па[382].

Не важно, в каком именно эволюционном порядке появились жесты, голосовые сигналы, социальные нормы и применение орудий, поскольку культурная эволюция так или иначе создала бы существенное давление отбора на использование вербальных жестов (речи) для коммуникации, чтобы освободить руки для применения орудий, метания оружия, приготовления пищи, сохранения равновесия во время погони за добычей, а кроме того, чтобы общаться ночью. Сравнение с другими человекообразными обезьянами показывает, что гортань у нас сместилась вниз, что удлинило речевой тракт и расширило наш потенциальный фонетический репертуар. Язык освободился и получил возможность двигаться и вверх-вниз, и вправо-влево. Кроме того, мы утратили мягкие надувные воздушные мешки, которые есть у человекообразных обезьян вокруг гортани. Однако за эти изменения пришлось дорого заплатить. Другие млекопитающие и наши младенцы могут дышать и глотать одновременно, поэтому им не так-то просто подавиться пищей[383]. А дети постарше и взрослые могут поперхнуться, и это нередко случается.

Генетическая эволюция, направляемая этими факторами отбора, способствовала коммуникации в целом, а не только развитию устной речи, поэтому наши предки могли обладать, помимо разговорных языков, еще и языками жестов, подобно многим современным охотникам-собирателям. В мирах, созданных социальными нормами и репутацией и все больше поощрявших сотрудничество, стало важнее общаться и учить других, а не обманывать и эксплуатировать. Подобные требования объясняют, почему у людей относительно небольшая радужная оболочка на белом фоне склеры. Всякий, кто наблюдает за нами, легко может понять, куда и на кого мы смотрим. Эксперименты с человекообразными обезьянами и младенцами показывают, что обезьяны следят за ориентацией головы других особей, а дети — за взглядом. Из-за этого нам труднее скрыть, что нас интересует (за все надо платить), зато такое поведение очень полезно для активной передачи культурной информации и для коммуникации в целом. Различные популяции во всех уголках планеты благодаря сильной мотивации передать культурную информацию пользуются наборами “педагогических” подсказок, облегчающих обучение, и эти наборы у всех немного разные. Широко применяются зрительный контакт, движения головы, указательные жесты. Представители разных сообществ говорят с младенцами на “материнском языке” (“беби-ток”) — медленно, с подчеркнутой интонацией, — и благодаря этому особому языку, который предоставляет информацию в легкоусвояемом для детей виде, детям проще учиться говорить[384].

Если понять, что языки — или хотя бы более простые коммуникативные системы — коэволюционировали с орудиями, практиками и социальными нормами, это поможет объяснить, как и почему в ходе эволюции возникли те или иные особенности языков. Например, на лингвистов производит сильное впечатление иерархическая структура, упорядоченность последовательности слов и частей предложения и рекурсия, которую обнаруживают в современных языках[385]. В мире, где эволюционировал бы только язык, и в самом деле неочевидно, откуда могли взяться когнитивные способности, лежащие в основе этих свойств. Если в обществе, располагающем лишь простым праязыком, вдруг появляется генетический мутант, наделенный новыми ментальными способностями, которые позволяют создавать иерархические лингвистические структуры, ему не с кем поговорить и, соответственно, не найти применения своим выдающимся талантам. Никто из тех, у кого нет таких когнитивных способностей, не поймет его и не станет копировать его сложные паттерны.

Однако сложные орудия тоже создаются последовательно, иерархически и иногда рекурсивно — точь-в-точь как современные языки (в большинстве своем). Чтобы сделать копье, нужно раздобыть дерево, выпрямить его, сбалансировать для метания. Потом — а может быть, и сначала — надо найти кремень, кость или обсидиан для наконечника. Его необходимо обтесать или сколоть, чтобы получилось острие. Затем понадобятся сухожилия или смола, чтобы прикрепить наконечник к древку. То есть, чтобы собрать копье из частей, нужны сами эти части (объекты), действия (обтесывание и пр.) и правила сборки (последовательные инструкции). Все это делается с целью получить хорошее копье, точно так же как предложения составляются с целью коммуникации. Подобным же образом практики приготовления пищи, цель которых — обезвредить семена (например, желуди или нарду), предполагают строгое соблюдение протоколов с компонентами и субкомпонентами (размолоть, вымочить, сварить), которые необходимо выполнять в заданном порядке. Помимо последовательностей и иерархий существуют некоторые технические навыки вроде ткачества и вязания, которые требуют рекурсивного повторения одних и тех же приемов — потенциально бесконечного[386].

Однако здесь, в отличие от языка, чтобы получить пользу, не нужен кто-то еще, кто обладает теми же способностями. Если человек способен придумать и сделать более сложное орудие, это приносит ему прямую выгоду. А существование более сложных орудий приведет к усилению давления отбора на тех, кто не умеет их делать. Такие когнитивные способности можно перенаправить для организации и передачи коммуникативных репертуаров, а может быть, для передачи норм и практик, связанных с системами родства. В соответствии с этим, когда люди конкурируют с приматами в решении задач, требующих выучивания последовательности действий руками, мы одерживаем победу только тогда, когда задача предполагает иерархическую структуру[387].

Эту идею исследовали при помощи компьютерных симуляций, в которых нейросети должны были сохранить “генетически” развившуюся способность заучивать сложные последовательности для решения нелингвистических задач (вроде обработки нарду) и одновременно изучать грамматику. Нейросети могли эволюционировать генетически, чтобы лучше усваивать грамматику, а грамматика могла эволюционировать культурно, чтобы нейросетям было легче ее усваивать. По результатам исследования были сделаны три вывода.

1. Генетическая эволюция способностей к изучению нелингвистических последовательностей улучшает усвоение грамматики, так что между орудиями и языком существует синергия.

2. Однако необходимость сохранить способность хорошо усваивать нелингвистические последовательности (хорошо изготавливать орудия) мешает генетической эволюции улучшить способности к изучению грамматики, а значит, эволюция не благоприятствует специфическим генам, помогающим изучать грамматику.

3. Тем не менее нейросети научились усваивать грамматику значительно лучше, поскольку грамматика эволюционировала культурно таким образом, чтобы существующим нейросетям было легче их учить[388]. Короче говоря, культурная эволюция сделала грамматику более усвояемой.

По-видимому, ученым удалось выявить один ген, который поддерживался отбором в ходе эволюции человека для улучшения наших способностей запоминать процедуры и последовательности. Ген называется FOXP2 и находится в седьмой хромосоме человека; он кодирует белок, влияющий на развитие мозга, особенно в областях, связанных с процедурным и моторным обучением. В течение 170 миллионов лет он, похоже, оставался практически неизменным у многих видов, однако после того, как мы отделились от шимпанзе, то есть всего за 5–10 миллионов лет, в нашей копии гена произошло два изменения. Мутации гена FOXP2 влияют у людей на усвоение и грамматики, и последовательностей, а у мышей — на усвоение моторных навыков. Гены влияют на ментальные способности сложными непрямыми путями, и это, как правило, мешает надежно устанавливать такие связи, но в данном случае весьма правдоподобно, что кумулятивная культурная эволюция благоприятствовала измененному гену FOXP2, поскольку он повышает у нас способности запоминать процедуры, моторные навыки и последовательности и был необходим для выучивания возникающих в ходе культурной эволюции протоколов изготовления орудий. Как только мы обрели эти способности, они могли быть задействованы и в коммуникативных репертуарах, позволив создавать более сложные грамматические конструкции. А может быть, все происходило в обратном порядке[389].

Это согласуется и с результатами исследований при помощи методов сканирования мозга: оказывается, при применении языка и орудий (работа руками) задействуются перекрывающиеся участки мозга. Более того, если сосредоточиться только на участках, специфичных либо для применения языка, либо для применения орудий, окажется, что между ними мало различий. Те же различия, которые все-таки есть, тривиальны: например, язык активирует слуховые зоны, а применение орудий — моторные. Участки мозга, которые раньше считались сугубо “грамматическими”, как выяснилось теперь, задействуются при решении задач, требующих последовательного или иерархического структурирования, и возбуждаются при исполнении сложных мануальных процедур. Подобным же образом, когда человек учится издавать звуки и изготавливать орудия, у него задействуются одни и те же области, отвечающие за подражание, так что умение подражать голосу с точки зрения локализации в мозге не слишком отличается от остальных видов подражания[390].

Даже сегодня культура остается главной движущей силой генетической эволюции человека, и культурная эволюция разных особенностей языка в разных популяциях, вероятно, и сейчас влияет на частотность генов. Появились наводящие на интересные мысли данные, что возникновение нетональных языков, возможно, создало условия, благоприятствующие распространению двух разных генетических вариантов. Многие языки, чтобы различать слова, накладывают на последовательность звуков тон или изменение тона. Такие языки называются тональными. Например, в мандаринском наречии китайского языка слог /ма/ может означать “мама”, “лошадь”, “конопля” или “ругаться” в зависимости от интонации или тонального контура. Нетональные языки, например английский и испанский (и все европейские языки), применяют тон только как интонацию на уровне фразы для передачи чувства, настроения или смыслового ударения. Гены, о которых идет речь, — это варианты генов ASPM и MCPH, которые влияют на рост и развитие мозга; эти варианты начали распространяться под действием естественного отбора примерно в последние 50 тысяч лет. Оба новых варианта связаны с нетональными языками, то есть у носителей нетональных языков обычно бывают именно эти варианты.

Разумеется, история распространения человеческих популяций предполагает, что многие элементы генетики и языков коррелируют просто потому, что нередко распространяются вместе. Следовательно, корреляции генетики и языка встречаются повсеместно и далеко не всегда указывают на действие естественного отбора. Однако в этом случае исторические отношения, сходство языков и географическая близость, по-видимому, не могут объяснить генетико-лингвистическую корреляцию. И на данный момент не удается связать эти генетические варианты с какими-то еще психологическими и когнитивными особенностями (интеллект, размер мозга, социальные навыки, шизофрения и т. п.).

Тем не менее во избежание недоразумений отмечу, что любой ребенок, растущий где угодно, способен выучить местный язык, однако не исключено, что естественный отбор подправляет генетику, отвечающую за то, насколько легко или трудно выучить местные языки с учетом их фундаментальных особенностей[391].

Общая картина, которую я обрисовал в этой главе, ставит под сомнение много утверждений, и старых, и новых, согласно которым именно возникновение языка в нашей эволюционной линии стало тем самым Рубиконом, перейдя который мы навсегда отделились от остальной природы. С появлением языка, говорят приверженцы этого сценария, стала возможной культурная передача и была решена проблема кооперации — в основном благодаря сплетням, влияющим на репутацию. Хотя нет никаких сомнений, что язык играет для нашего вида невероятно важную роль, у этого общепринятого представления с его избыточным упором на язык есть три главных слабых места.

Во-первых, этот подход упускает из виду, что и культурная эволюция, и культурная передача в значительной мере возможны и без языка. Культурная информация об изготовлении орудий, разведении огня, опасных животных, съедобных растениях, приготовлении пищи и диете (выборе пищи) вполне может быть усвоена и без языка, если и не полностью, то в значительной степени. Даже социальные нормы, касающиеся, например, дележа пищи, можно передавать без языка. Еще в самом начале культурно-генетического коэволюционного пути и задолго до появления полноценного языка контролируемые указательные жесты, выражения лица и импровизированная пантомима могли служить коммуникативными инструментами для культурной передачи — как бывает и сегодня между людьми, у которых нет общего языка. Все, что мы могли бы назвать языком, вероятно, появилось на сцене гораздо позднее начала культурной эволюции, которая к тому времени уже успела создать простые коммуникативные репертуары.

Во-вторых, сам по себе язык — продукт культурной эволюции, поэтому он не может стать причиной появления культуры. Естественно, язык может сильно поспособствовать культурной передаче, облегчить поток культурной информации, и так и происходит; к тому же он открывает принципиально новые возможности, включая передачу историй, маркированных категорий и песен. Но основой и стимулом для этих новых возможностей были нелингвистические формы культурной эволюции, точно так же как значительно позднее язык послужил основой и стимулом для распространения письменности и грамотности, которые, в свою очередь, открыли перед культурной эволюцией новые дороги.

Наконец, язык по сути своей содержит довольно серьезную кооперативную дилемму: в нем заложены ложь, обман и преувеличение. Когда располагаешь языком, соврать ничего не стоит, по крайней мере в краткосрочной перспективе, а ложь становится потенциально могущественным способом эксплуатировать окружающих и манипулировать ими. Чем сложнее коммуникативная система, тем проще солгать или завуалировать правду, причем так, чтобы это сошло тебе с рук[392]. Если с этой кооперативной дилеммой ничего не делать, эволюция языка — как генетическая, так и культурная — оказывается сильно ограниченной. Причина очевидна. Если окружающие пользуются языком, чтобы обхитрить меня, я могу избежать этого, если не стану никому верить или вообще не буду никого слушать. Если все перестанут друг друга слушать, чтобы не стать жертвой манипуляции, не будет никакого смысла пытаться с кем-то общаться. Язык исчезнет или будет использоваться только в ситуациях, где обманывать и манипулировать слишком трудно.

Таким образом, чтобы в ходе эволюции возникли сложные коммуникативные репертуары, нужно, чтобы эта кооперативная дилемма была к тому времени уже хотя бы отчасти решена. Поэтому язык не мог быть главным решением проблемы человеческого сотрудничества. Разумеется, после того как возникли и распространились социальные нормы честной коммуникации, язык может расширить сферу сотрудничества и взаимообмена, поскольку позволяет быстрее и точнее усваивать социальные нормы и распространять сплетни об их нарушителях. Нередко исследователи, рассуждая о том, как именно язык решает проблемы сотрудничества между людьми, исходят из предположения, что культура уже существует (хотя сами этого не признают), поскольку опираются на то, что уже существует репутация, которая обеспечивает контроль соблюдения правил честности. Однако и репутация, и социальные нормы, требующие честности, передаются через культуру и сильно различаются в разных сообществах.

В дополнение к социальным нормам, контролирующим ложь, кооперативная дилемма языка смягчается нашими способностями к культурному обучению, причем влияние это двояко. Во-первых, передача репутационной информации не требует языка и вполне возможна при помощи одних лишь указательных жестов и выражений лица. Например, я могу показать на Билла, который нежится в тенечке под деревом, пока мы ремонтируем его дом, и скорчить гримасу отвращения или пристыдить его жестом. Это расскажет вам, какого я мнения о поведении Билла. Так что передача репутации возможна не только при помощи языка. Во-вторых, хотя репутации подвержены манипуляциям, люди, способные к культурному обучению, уже обладают когнитивными навыками, которые смягчат воздействие обмана со стороны тех, кто действует в своих интересах. Например, Стив пытается убедить вас, что его соперник Джон негодяй, с целью получить преимущество перед Джоном (предположим, что Джон на самом деле достойный человек). Однако если вы для формирования своих представлений о Джоне применяете конформистскую передачу, то будете основываться на мнении разных членов сообщества, большинству из которых Джон не соперник. Это позволит вам не принимать в расчет дезинформацию Стива и сформулировать для себя более точную версию репутации Джона. Таким образом, наши механизмы культурного обучения не позволяют лжи и обману свести на нет ценность репутации[393].

И все равно возникновение языка дает некоторым из нас, особенно добившимся успеха и обладающим престижем, возможность манипулировать окружающими и заставлять их действовать в интересах манипулятора или верить во что-то, что ему выгодно. Например, манипулятор, решивший отравить конкурентов, может попытаться при помощи языка распространить представление, что синие грибы вкусны и питательны, хотя сам он считает, что они ядовиты. Возможность такой манипулятивной культурной передачи должна создать давление отбора, направленное на развитие у учеников способности следить за тем, что я называю демонстрациями правдивости утверждений, или ДПУ (Credibility Enhancing Displays, CRED). Это действия, которые человек едва ли стал бы совершать, если бы его убеждения расходились с тем, что он утверждает вербально, или если бы его подлинные предпочтения не соответствовали тому, что он предпочитает, если верить его словам. ДПУ снабжают учеников своего рода частичным иммунитетом или защитным фильтром от манипуляторов, которые готовы использовать дешевый канал культурной передачи, обеспечиваемый языком. Если кто-то утверждает, что синие грибы вкусны и питательны, и при этом сам поедает их в больших количествах и кормит ими своих детей, это и будет хорошим ДПУ в глазах учеников. Если ученик видит, как это делает потенциальная модель, то впоследствии утверждения модели о питательной ценности синих грибов будут иметь больше веса при формировании его собственных представлений.

Исследования в этой области только начинаются, но эксперименты с детьми и взрослыми показывают, что ДПУ играют важную роль при культурной передаче многих убеждений и практик, в том числе пищевых предпочтений, альтруистического поведения, веры в сверхъестественное и контринтуитивных представлений[394]. Например, ДПУ помогают объяснить, почему мученичество может служить мощным фактором распространения религиозных верований. Если человек готов умереть за свою веру в сверхъестественное, велика вероятность, что он и в самом деле придерживается этой веры, а вовсе не мошенник и не манипулятор (или не был таким). Кроме того, ДПУ помогают объяснить, почему религиозные лидеры дают обеты бедности и целомудрия, поскольку такие ДПУ делают их более эффективными распространителями веры. В целом ДПУ обеспечивают частичный иммунитет от попыток эксплуатации при помощи языка, хотя, безусловно, обилие всякого рода жуликов, телевизионных проповедников и прочих очковтирателей указывает на то, что культурное обучение через язык, на которое мы так сильно полагаемся, по-прежнему таит в себе подводные камни.

Именно благодаря тому, что мы используем ДПУ, дела говорят громче слов, и это помогает нам преодолевать соблазны манипулировать культурной передачей и эксплуатировать ее в своих интересах.

Эту главу я завершу семью основными выводами.

1. Языки — это пакеты культурных адаптаций для коммуникации. Раз начавшись, культурная эволюция наряду с технологиями и социальными нормами генерирует все более сложные коммуникативные репертуары, адаптированные к местному контексту. Мы видели, что культурная эволюция способна даже создавать языки жестов и свиста и менять сонорность слов в соответствии с устойчивыми акустическими особенностями среды, в которой обитает то или иное языковое сообщество.

2. Эти репертуары в ходе культурной эволюции становились все более легкоусвояемыми, а их усвояемость создала общие черты языков, опирающиеся на различные нелингвистические аспекты нашей врожденной психологии. Однако детали этого процесса зависят от того, кто именно учит язык — только дети или люди всех возрастов.

3. Размеры и взаимосвязанность популяций благоприятствуют культурной эволюции и поддержанию как больших наборов орудий, так и больших словарей, фонемного инвентаря и некоторых сложных грамматических инструментов вроде подчинительных союзов.

4. Эти закономерности в сочетании с антропологическими и историческими данными по разным языкам указывают на то, что распространенные современные языки вроде английского, вероятно, совсем не похожи на языки, преобладавшие на протяжении эволюционной истории человечества, точно так же как наши институты и технологии совсем не похожи на институты и технологии малых сообществ.

5. Усвоение языков влияет на некоторые аспекты нашей психологии и наделяет людей новыми когнитивными способностями.

6. Языки как закономерный продукт культурной эволюции создали в ходе эволюции человека сильнейшее давление генетического отбора и приспособили наше тело и мозг к устной речи и кооперативной коммуникации. Этот процесс продолжается.

7. Чтобы понять, как эволюционируют языки, их следует рассматривать в более широком контексте культурно-генетической коэволюции наряду с орудиями, навыками и социальными нормами.

В главе 14 мы познакомимся с некоторыми из бесчисленного множества способов, которыми культура формирует наш мозг и наш биологический склад, даже если при этом она не вмешивается в генетику. Культурная эволюция — разновидность эволюции биологической.

Чтобы прочитать эти слова, вы задействуете нейронную сеть, находящуюся в левой вентральной затылочно-височной области мозга и созданную культурой. Это место — “буквохранилище” мозга — представляет собой особый аппарат или встроенное программное обеспечение, предназначенное для чтения[395]. Если повредить эту область, грамотные люди внезапно забывают грамоту, сохраняя при этом все остальные когнитивные и зрительные способности. При повреждениях этого участка некоторые больные понимают цифры и могут считать, но не читать. Эта общая закономерность сохраняется даже для тех, кто читает на языках вроде японского и китайского, которые обозначают символами целые слоги и слова[396]. Эксперименты со сканированием мозга показывают, что буквохранилище регистрирует возникшее в ходе культурной эволюции сходство слов READ (“читать”) и read, хотя эти два набора значков не очень похожи друг на друга, однако, разумеется, это происходит только с теми, кто умеет читать по-английски. Таким образом, отношение между “R” и “r” буквально прошито в мозге англоязычных читателей. Подобным же образом буквы ивритского алфавита активируют буквохранилище у тех, кто читает на иврите, но не у тех, кто читает, скажем, только по-английски[397].

Следовательно, мозг очень грамотного человека не такой, как у неграмотного, потому что грамотные люди натренировали свой мозг читать. Учась читать, вы тренируете мозг визуально обрабатывать ту систему письменности, с которой вы работаете. Чем лучше вы умеете читать, тем лучше приспособлена для чтения ваша мозговая проводка. У американских детей буквохранилище начинает формироваться лет в восемь, но окончательно созревает лишь в подростковом возрасте — конечно, если ребенок продолжает читать.

Умение читать не только создает буквохранилище в “зрительной области” между центром распознавания лиц и областью, отвечающей за узнавание предметов, оно еще и утолщает мозолистое тело, основной канал передачи информации между левым и правым полушарием. Умение читать влияет и на верхнюю височную борозду и левую нижнюю часть префронтальной коры — зону Брока. В целом благодаря такой “перепрошивке” у грамотных людей (1) улучшается вербальная память, (2) обширнее зоны, где активируется мозговая деятельность в ответ на слова, произнесенные устно, (3) острее способность распознавать звуки, из которых состоят слова. То есть грамотность улучшает даже некоторые когнитивные способности, не имеющие прямого отношения к чтению и письму[398].

Однако за все это надо платить. Умелые чтецы, вероятно, хуже распознают лица, поскольку для чтения задействуются области веретеновидной извилины, специализирующейся на распознавании лиц. В сущности, нейрологическая асимметрия при распознавании лиц (давно установлено, что этим преимущественно занимается правое полушарие), вероятно, результат обучения чтению, которое вытесняет распознавание лиц из левого полушария и по возможности делегирует его правому[399]. Мне было особенно приятно это узнать, поскольку теперь у меня есть прекрасное оправдание тому, что я постоянно забываю лица: часть своего встроенного мозгового программного обеспечения я пустил на поддержку своей страсти к чтению.

Это биологические, но не генетические модификации нашего мозга. Они представляют собой конечный результат тысячелетней культурной эволюции, которая нашла способ эффективно модифицировать наш мозг, не вмешиваясь в генетику. Чтение и письмо — культурные продукты, которые эволюционировали путем некоторой корректировки функций нейрологических систем распознавания объектов, зрительной памяти и языка — систем, возникших в ходе генетической эволюции. Как утверждает нейрофизиолог Станислас Деан, буквохранилище мозга встраивается в самую подходящую область коры, где есть все инструменты для тонкого распознавания объектов и налажена связь с речевыми центрами. Чтобы понять, что это дает, рассмотрим три общие черты систем письменности. Во-первых, очертания букв, общих для многих алфавитов — Н, Х, О, Т, — а также многие знаки неалфавитных систем письменности, например китайские иероглифы вроде 山 (“гора”), — таковы, что наша зрительная система быстро распознает их. И неудивительно, поскольку эти контуры часто встречаются в мире природы. Во-вторых, смыслы или звуки, обозначаемые символами на письме, не зависят от абсолютных размеров символа подобно тому, как воспринимаемый размер объектов реального мира зависит от расстояния до смотрящего. Детей не приходится учить, что размер букв не имеет значения, они знают или выводят это правило автоматически. Однако иногда их нужно учить, что в некоторых случаях имеет значение относительный размер символов, как в японской азбуке хирагана. Наконец, на письме буквы или другие символы разделяются расстоянием, оптимальным для быстрого чтения. Если буквы р а с с т а в л е н ы с л и ш к о м р е д к о, скорость чтения резко падает[400].

Знаки письменности, как и другие культурные адаптации, о которых мы говорили, вероятно, поначалу были вовсе не похожи на наши буквы и иероглифы, идеально подходящие для наших систем распознавания объектов, и никому не приходило в голову, что дети по умолчанию автоматически делают вывод, что размер букв ни на что не влияет. Многие системы письменности начинались с иконических пиктограмм — вероятно, потому, что, скажем, волнистые линии, немного напоминающие волны или поле пшеницы, легче запомнить, чем произвольные символы. В число египетских иероглифов входили схематические изображения животных, предметов и орудий, но в дальнейшем некоторые из них стали обозначать фонемы. Такие закономерности, общие для многих систем письменности, возникают из-за того, что культурная эволюция отбирает элементы, лучше всего соответствующие архитектуре нашего мозга, но, разумеется, на культурную эволюцию влияло и множество других сил. Более того, культурная эволюция могла использовать несколько совершенно разных путей создания удобочитаемых систем письменности — систем, каждая из которых по-разному подходит к устройству нашего мозга. Рассмотрим Северную и Южную Америку, где письменность возникла независимо от евразийских систем.

В Америке использование стилизованных лиц в качестве символов понятий, дат, личных имен и слогов началось давно и со временем распространялось все шире. Например, у майя стилизованные лица как основа письменности продержались шестьсот лет (см. илл. 14.1). Такой необычный элемент письменности опирается на наши врожденные склонности, в том числе на специализированные области мозга, предназначенные для распознавания и запоминания лиц. Кроме того, вероятно, что умелые чтецы-майя лучше распознавали и запоминали лица и в контекстах, не связанных с чтением (в отличие от меня и других книжных червей, глотающих книжки по-английски). Такое когнитивное предпочтение, вероятно, заново отвоевывает позиции в современных системах письменности: подозреваю, стилизованные лица с триумфом возвращаются в нашу письменную речь ☺[401].

Илл. 14.1. Письмо майя из храма лиственного креста в Паленке (Мексика)

Таким образом, чтение — это продукт культурной эволюции, который перепрограммирует наш мозг и создает когнитивную специализацию, практически колдовскую способность быстро превращать последовательность рисунков в речь. У большинства человеческих обществ никогда не было письменности, и еще несколько сотен лет назад большинство людей не умели ни читать, ни писать. А значит, в современных обществах у большинства людей — тех, кто очень хорошо умеет читать, — мозг несколько другой и обладает несколько другими когнитивными способностями, чем у большинства людей из большинства обществ на протяжении истории человечества, просто потому, что они научились читать.

Этот пример наводит нас на очень важную мысль, о которой мы поговорим подробно: культурные различия — это различия биологические, но не генетические. Человеческая биология, в том числе мозг, — это отнюдь не только гены. Как ни странно, многие, даже ученые и журналисты-популяризаторы науки, которые могли бы и понимать, что к чему, нередко относятся к культурным различиям так, словно они небиологические и нематериальные, чуть ли не потусторонние. Путаница возникает, когда считают, будто если какое-то свойство определяется строением мозга или управляется гормонами, то это свойство — генетическое. На самом деле все не так, и цель этой главы — избавить вас от подобных заблуждений (если они у вас есть). Новые данные ясно показывают, как культура формирует биологию, меняя архитектуру мозга, перестраивая наши тела и корректируя уровень гормонов. Культурная эволюция — это разновидность эволюции биологической, но не генетической.

Прежде чем двинуться дальше, сделаю одну важную оговорку. До сих пор на страницах этой книги я рассказывал, как культурная эволюция влияла на генетическую на протяжении десятков и сотен тысяч лет. Теперь я говорю о другом: когда растешь в среде, сформированной культурой, это воздействует на тело и мозг в процессе развития, не затрагивая гены. Ясно, что эти процессы связаны и влияют друг на друга, и именно этого не учитывают в должной мере очень многие труды по эволюционным и социальным наукам.

Культурная эволюция изобрела много способов влиять на нашу биологию. На самом базовом уровне культурное обучение меняет систему вознаграждения в мозге, благодаря чему мы начинаем любить и хотеть другие вещи. Эти изменения — отнюдь не поверхностные и не пустяковые, в чем мы убедились на примере острого перца в главе 7. Культурное обучение влияет на то, что нам хочется съесть, на критерии выбора сексуальных партнеров и на то, насколько те или иные вещи для нас болезненны. Приведенные ниже данные показывают, как культурное обучение делает пищу и напитки, например вино, вкуснее, а удары электрическим током — переносимее. Далее, культура, создавая для нас мотивацию и средства поощрения в социальном мире, побуждает нас особым образом тренировать мозг. В одних обществах нужно уметь читать, видеть гендерные и статусные различия и знать дроби. В других — замечать и различать следы животных, хорошо видеть под водой или узнавать отдельных коров в огромном стаде. В ходе этого процесса культурная эволюция иногда конструирует необходимые ментальные протезы, дополняющие наш мозг и когнитивные способности, вроде физических и воображаемых счетов, которые помогают детям считать в уме быстрее калькулятора (см. главу 12).

Исследователи, применяющие эволюционные принципы к механизмам сексуальной привлекательности, показали, что люди ценят в романтических партнерах и спутниках жизни вполне определенные качества. Выбор романтического партнера и спутника жизни, особенно надолго, — это задача как раз из тех, которые хорошо помогает решать культурное обучение, поскольку оценивать качества потенциального партнера сложно, на это нужно много времени, а результат все равно получится неопределенный. Если обучающиеся будут внимательно наблюдать, к кому влечет других и с кем обычно завязывают отношения, они смогут сэкономить время и силы и, таким образом, лучше сфокусировать свои усилия. Эксперименты, призванные проверить эту гипотезу, в основе своей очень похожи. Испытуемые должны поставить оценки фотографиям или видео “цели” (назовем его Тед), после чего им показывают другое фото или видео, на котором цель принимает знаки внимания от представителя противоположного пола — “модели” (назовем ее Стефания). В зависимости от подсказок и критериев после этого испытуемые нередко начинают считать Теда более привлекательным и проявляют больше заинтересованности в длительных отношениях с Тедом. Как можно ожидать на основе даных из главы 4, эффект повышения привлекательности проявляется или становится сильнее заметен, если сама модель, Стефания (1) более привлекательна, (2) старше или опытнее испытуемого и (3) улыбается Теду, а не смотрит на него с нейтральным выражением лица. Как сделать конкретного человека привлекательнее в глазах другого, похоже, понятно, но некоторые исследования показывают, что ученики обобщают свои предпочтения, перенося их с индивида на какие-то отдельные его признаки. То есть, например, если Тед одет с ног до головы в черное, а Стефания отдала ему предпочтение, в дальнейшем ученик может считать более привлекательными всех, кто одет в черное, а не только Теда. Такие эмпирические результаты получены для признаков вроде одежды и прически и даже для расстояния между глазами[402].

Нейрофизиологи в ходе такого рода экспериментов подключили сканирование мозга и изучили, что происходит, когда испытуемые меняют оценку привлекательности лиц в результате культурного обучения. В одном из таких экспериментов участники-мужчины оценивали 180 женских лиц по семибалльной шкале от 1 (непривлекательное) до 7 (привлекательное). После каждой оценки участникам сообщали, как оценили в среднем это лицо другие мужчины (якобы). Однако на самом деле для 60 случайно выбранных лиц эти оценки генерировал компьютер с таким расчетом, чтобы они оказывались на 2–3 очка выше или ниже оценки участника. В остальных случаях “средняя оценка” рассчитывалась так, чтобы она оказывалась близкой к оценке, которую дал сам участник. Затем, через полчаса, участникам предлагали снова оценить все 180 лиц и при этом сканировали их мозговую активность; на этот раз никаких “средних оценок” им не сообщали. Исследователей интересовало, как знакомство с чужими оценками влияет на последующую оценку тех же самых лиц и что при этом происходит в мозге испытуемого[403].

Обычно испытуемые повышали оценки, если видели, что средняя оценка, данная другими, выше, и понижали, когда видели более низкие оценки. Сканирование мозга показало, что знакомство с чужими оценками, отличавшимися от их собственных, меняло их субъективную оценку лиц. В сочетании с данными других похожих исследований это позволяет заключить, что когда соглашаешься с другими, это дает внутреннее (нейрологическое) вознаграждение и приводит к стойким нейрологическим модификациям: начинаешь предпочитать и ценить не то, что раньше. Коротко говоря, культурное обучение заставляет человека менять свое восприятие и оценку лиц на основании предпочтений других людей. Это биологические и нейрологические — но не генетические — перемены в выборе того, что считаешь привлекательным.

На сегодняшний день исследования позволили выявить похожие процессы в ходе экспериментов с музыкой, вином и другими вкусами. Особенно ярким получился эксперимент с вином. Цены на вино, как и на все остальное, отражают совокупное влияние оценок множества разных людей. Поэтому ученикам, если они хотят определить, что им должно нравиться, приходится обращать внимание на цену, а также на предпочтения экспертов, наделенных престижем. Испытуемые пробовали пять сортов вина, для каждого из которых указывалась цена за бутылку, скажем, 5, 10, 35, 45 и 90 долларов. В это время испытуемым проводили сканирование мозга. Однако испытуемые не знали, что на самом деле они пробуют всего три разных сорта вина. Два из них были помечены по два раза — как вино за 5 и 45 долларов и как вино за 10 и 90 долларов. Обычно испытуемые выше оценивали (находили более приятным) более дорогое вино, хотя на самом деле вино было одно и то же[404].

Однако теперь мы можем подглядеть, что происходит у человека в мозге. Когда ученые сопоставили данные сканирования мозга во время дегустации одного и того же вина по разной цене, оказалось, что у тех, кто пил “более дорогое” вино, сильнее активировалась медиальная орбитофронтальная кора — область, отвечающая за удовольствие от запахов, вкусов (пищи и питья) и музыки. Таким образом, результаты показывают, что хотя цена не воздействует непосредственно на первичные сенсорные области мозга, она влияет на оценку сигналов, поступающих из этих областей. Сенсорный входящий сигнал один и тот же, однако из-за культурного обучения один и тот же сигнал оценивается по-разному.

Результаты эксперимента с вином особенно интересны, поскольку в ходе тысяч двойных слепых дегустаций вина, стоившего от 1 доллара 65 центов до 150 долларов за бутылку, американцы, не обладавшие специальными знаниями о винах, систематически предпочитали дешевые вина. Чтобы добиться положительной корреляции предпочтений и цены, человеку нужно специально учиться[405]. Так что, если речь идет о рациональном выборе подарка, вполне можно считать, что, когда хочешь подарить вино американцу, не обладающему особыми познаниями о винах, надо купить дешевое вино, стереть все ценники и сказать, что оно дорогое. Тогда вы оба получите максимум удовольствия (вы — потому что сэкономите деньги), если, конечно, вам не претит лгать, чтобы сделать другим приятное.

В целом эти исследования ясно показывают, что на наши предпочтения и вкусы сильнейшим образом влияет наблюдение за чужими вкусами и предпочтениями и умозаключения о них, а цена — один из критериев, на основании которого люди настраивают свои предпочтения. Эти эффекты отражают нейрологические изменения, в результате которых меняется и то, от чего мы получаем внутреннее вознаграждение. Так что было бы большой ошибкой предполагать, будто предпочтения человека стабильны и незыблемы. Генетическая эволюция сделала наши предпочтения программируемыми (в некоторой степени), и изменение предпочтений через культурное обучение — один из механизмов нашего приспособления к изменчивым условиям.

В 2009 году я ехал в Лондон на конференцию, чтобы выступить в Королевском обществе в очередную годовщину выхода в свет “Происхождения видов” Чарльза Дарвина (1859). Из аэропорта Хитроу я поехал в город на метро, а потом взял такси. Мы проехали километра два и встали в страшную пробку. Таксист повернулся ко мне и сказал, что теперь мы будем добираться целую вечность: хотя до моей гостиницы отсюда рукой подать, доехать туда очень непросто. Поэтому он посоветовал мне выйти из такси, перейти улицу, пройти по пешеходному проулку, нырнуть в проходной двор, свернуть налево, потом направо в другой проулок (последовали пространные объяснения, которые я уже забыл) — и там по левую руку будет моя гостиница. Как ни удивительно, его указания были совершенно точными, и меня поразило, как замечательно он знает город и держит в голове его подробную карту.

Тогда я и не подозревал, что мозг моего таксиста, а точнее, гиппокамп, модифицирован и специализирован для знания Лондона. Чтобы стать лондонским таксистом, нужно сдать несколько трудных экзаменов на знание дороги откуда угодно куда угодно в радиусе десяти километров от вокзала Чаринг-Кросс. На то, чтобы сдать все экзамены, обычно уходит три-четыре года, поскольку Лондон — настоящий лабиринт из двадцати пяти с лишним тысяч кривых перепутанных улочек[406].

Лондонским таксистам посвящено уже несколько исследований, и все говорят об одном и том же. У тех, кому удалось выучиться на таксиста, становится больше серого вещества в задней части гиппокампа. Гиппокамп — это структура в мозге, отвечающая за хранение пространственной информации у людей и других видов. Чем больше опыт таксиста, тем больше серого вещества в этой части гиппокампа. Такая реновация в архитектуре мозга позволяет таксистам проявлять выдающиеся когнитивные навыки в запоминании лондонских мест и оценке расстояний между ними. Однако и за эти способности приходится платить: хотя в целом остальная когнитивная сфера у таксистов не страдает, они несколько хуже запоминают сложные геометрические фигуры.

Родиться в мире, управляемом социальными нормами и репутацией, значит быть непосредственно заинтересованным в том, чтобы соответствовать местным требованиям, следовать правилам и понимать, как достичь больших успехов в локально ценных областях — а это может быть гольф, бухгалтерское дело, чтение, умение пользоваться счетами, охота при помощи духового ружья или исполнение шаманских ритуалов. В сущности, социальные нормы создают план тренировок, которые проходит каждый ребенок. Дети усваивают местные стандарты и управляют телом и разумом в соответствии с местными нормами, обеспечивая себе локально ценные физические навыки и ментальные инструменты.

Работа таксиста — это только вершина айсберга. Исследования такого рода пока находятся в зачаточном состоянии, но уже успели показать, что умение жонглировать, знание немецкого и игра на фортепиано специфически воздействуют на серое и белое вещество в разных областях мозга. Подобные результаты говорят, что наш мозг специализируется для овладения локальными навыками и соответствия требованиям тех миров, в которых мы живем. Однако, в отличие от других животных, у нас есть стимулы (улучшение репутации), орудия (названия цветов, книги, счеты, карты, числа) и мотивация для того, чтобы модифицировать свой мозг, и всем этим снабдили нас культурное обучение и культурная эволюция. Новая научная дисциплина под названием “культурная нейробиология” с учетом всего этого изучает воздействие на мозг передаваемых через культуру повседневных практик, норм, протоколов и целей. Разные культурные ниши ведут к развитию разных когнитивных способностей, искажений восприятия, фокусов внимания и мотиваций. Возьмем, к примеру, работы Трея Хеддена и его коллег[407].

Представители разных обществ обладают разными способностями к точному восприятию предметов и людей в контексте и вне его. Образованные носители западной культуры, в отличие от большинства других популяций, склонны (и хорошо умеют) изолировать и рассматривать людей и предметы по отдельности и делать выводы об их свойствах, игнорируя все, что происходит вокруг. А можно выразить это иначе, зайдя с другой стороны: жители Запада не видят людей и предметы в контексте, не разбираются в отношениях и их последствиях и не учитывают контекст по умолчанию. Представители большинства других народов прекрасно умеют это делать[408].

Это, в частности, проявляется в том, что представители западного мира относительно лучше оценивают абсолютную длину отрезка независимо от размера окружающей его рамки. Зато те, кто вырос в большинстве обществ Восточной Азии, лучше оценивают относительную длину отрезка в рамке. То есть они лучше жителей Запада оценивают отношение размеров отрезка и рамки. На основании этих результатов психологи говорят, что жители Запада менее “контекстозависимы” (frame dependent), чем большинство других популяций, включая жителей Восточной Азии. На илл. 14.2 показана разница между абсолютными и относительными суждениями. Мне очень нравится эта задача, поскольку она проверяет особенности восприятия и у нее есть объективно верный ответ.

Илл. 14.2. Задача на оценку длины отрезка. Толстый отрезок внутри рамки может соответствовать либо отрезку той же абсолютной длины, либо отрезку той же длины относительно размеров рамки

Хедден и его коллеги экспериментировали как с американцами европейского происхождения, так и с выходцами из Восточной Азии, живущими в США. Ученые делали им сканирование мозга (функциональную МРТ), когда те оценивали, соответствует ли отрезок, который им показывают, отрезку на предыдущем рисунке либо по абсолютному, либо по относительному критерию. Важно, что задачи относительно легкие, так что при некотором мыслительном усилии решить их может каждый. Если усложнить задачу, американцы находят абсолютные соответствия лучше большинства остальных испытуемых, зато терпят неудачу при поиске относительных соответствий. Простота задачи позволяет всем испытуемым показать себя одинаково хорошо, а это значит, что разница в мозговой активности вызвана только мыслительными усилиями и задействованием нейрологических ресурсов, необходимых для решения задачи, а не итоговыми выводами или решениями испытуемых.

Илл. 14.3. Отношения между мозговой активностью в ключевых областях и аккультурацией к жизни в США у испытуемых из Восточной Азии

Сравнение результатов сканирования мозга в разных группах показало, что у американцев европейского происхождения при решении задачи на относительное соответствие — задачи, которая жителям Запада, как правило, дается труднее — сильнее активировались участки мозга, связанные с напряженным контролем и вниманием. Активированные участки мозга располагались в основном в лобных и теменных долях. Между тем у выходцев из Восточной Азии те же области оказывались особенно активными при решении задачи на абсолютное соответствие. Таким образом, у американцев и выходцев из Восточной Азии при решении одной и той же задачи мозговая активность была разной, а значит, между ними есть нейрологические различия.

Вспомним, однако, что одна из главных идей этой книги — важная роль культурно-генетической коэволюции на протяжении эволюционной истории нашего вида, а это означает, что подобные различия не всегда следует считать культурными. Поскольку на протяжении сотен и тысяч лет предки испытуемых жили в совершенно разных социальных структурах, это в принципе могло привести к генетическим различиям между популяциями: вспомните наш разговор о возможном влиянии тональных языков на конкретные гены.

Однако в этом случае генетика играет разве что крошечную роль, а я подозреваю, что и вовсе никакой. Хедден с коллегами применяли анкету, чтобы оценить, насколько участники из Восточной Азии усвоили культуру жизни в США — то есть какова их аккультурация. Результат, приведенный на илл. 14.3, показывает яркую отрицательную корреляцию между аккультурацией и картиной мозговой активности. Для мозга азиатов, считавших себя более аккультурированными к жизни в США, задача на поиск абсолютного соответствия, которую обычно лучше решали представители Запада, требовала меньше усилий, в сущности, не больше, чем для многих американцев европейского происхождения. Разумеется, результат не может считаться окончательным, поскольку на степень и темп аккультурации могла повлиять и генетика. Однако исследования иммигрантов в США и Канаде показывают, что большинство различий стираются самое большее за несколько поколений, и с учетом этого можно заключить, что подобные психологические различия, скорее всего (или по крайней мере в первую очередь), представляют собой продукт культурной эволюции[409].

Вы идете по узкому коридору. Впереди, загородив вам дорогу, стоит крупный мужчина, склонившись над выдвинутым ящиком каталожного шкафа. При вашем приближении он вынужден задвинуть ящик и прижаться к шкафу, чтобы пропустить вас. Когда вы проходите мимо, он нарочно толкает вас бедром и бросает вам вслед: “Смотри, куда прешь!” Как вы на это отреагируете? Насколько это вас огорчит?

Ответ, вероятно, зависит от того, где вы росли. Если вы принадлежите к одной из так называемых культур чести, вы, вероятно, воспримете это как посягательство на ваше мужское достоинство (если вы мужчина). У вас резко повысится тестостерон и гидрокортизон. Тестостерон — гормон, связанный с готовностью к агрессии, а гидрокортизон — со стрессом. Ваш организм подготовится к драке. Следующему, с кем вы встретитесь, вы дадите понять, что вам палец в рот не клади, и подкрепите это излишне сильным рукопожатием.

Если же вы не принадлежите к культуре чести, вы, вероятно, быстро забудете об этом странном эпизоде. Гормоны у вас не повысятся, и вы не станете доказывать следующему, с кем вы встретитесь, что вы тут самый главный.

Культур чести в мире очень много — это общества, где приняты сложные наборы социальных норм, которые требуют от мужчин и их родственников защищать собственность, жен и семьи насильственными способами и мотивируют это делать. Социальные нормы здесь указывают, что оскорбления, нанесенные мужчине или его семье, порча и воровство его имущества и любые угрозы его родным подрывают репутацию мужчины, если он не отвечает немедленным реальным насилием, которое может показаться неадекватным тем из нас, кто происходит из других культур. За комплимент жене или подруге “человека чести” можно получить удар по лицу, а за что-то более серьезное могут и убить. Культурная эволюция подобных норм вполне понятна и служит для адаптации в обществах, где нет официальных правоохранительных институтов или они бессильны и где имущество (коров, лошадей, овец и коз) легко украсть.

Крупного сердитого мужчину у каталожного шкафа я не придумал. Это знаменитый эксперимент, который провели в Мичиганском университете психологи Дик Нисбетт и Дов Коэн. И им не пришлось долго искать экзотическую культуру чести. Многие области Глубокого Юга США были колонизированы “ирландскими шотландцами” из Ольстера (Северная Ирландия), а также шотландскими горцами, которые привезли культуру чести с собой. Многие такие иммигранты, естественно, осели и в северной части Соединенных Штатов, но там они за несколько поколений ассимилировались. На Юге изначальное доминирование ирландских шотландцев в популяциях колонистов позволило культуре чести сохраниться, особенно в сельских регионах с крутыми холмами и болотами. Дов и Дик в своем классическом труде “Культура чести” представили широчайший круг данных, показывающих, что эти нормы чести и их психологические последствия влияют на все от моральных суждений и социализации детей до законов о владении оружием и подачи материала в газетах[410].

А недавно экономист Полин Грожан подчеркнула значение этого явления, объяснив с его помощью, почему количество убийств на душу населения на Глубоком Юге вдвое больше, чем в других частях США. Два округа, держащие рекорд по убийствам, расположены в Техасе и в Джорджии. На уровне штатов первенство принадлежит обеим Каролинам. Полин исследовала данные первой переписи населения в США в 1790 году и установила число поселенцев-иммигрантов из Ирландии и Шотландии для 150 округов. В XVIII веке, перед переписью, на территорию Южных Штатов приехало много ирландских шотландцев и шотландских горцев. Затем Полин показала, что в тех округах, где в девяностые годы XVIII века было больше ирландских шотландцев и шотландских горцев, сегодня, в XXI веке, случается гораздо больше убийств, даже если сделать статистические поправки на воздействие бедности, расовой принадлежности, неравенства и пр. в наши дни. Особенно это касается относительно удаленных округов с пересеченной местностью, где иммигранты и их потомки могли продолжать вести привычный образ жизни скотоводов и поддерживать культуру чести вдали от официальных институтов только что сформированных штатов[411].

Минуточку! Может быть, это все-таки генетика и шотландские горцы привезли с собой гены “агрессивности”, которые сохранились в сельских округах Глубокого Юга? Всегда полезно рассмотреть все гипотезы, однако эта представляется малоправдоподобной, поскольку в самой Шотландии (где горцев полным-полно) не сохранилось ни высоких уровней насилия, ни культуры чести. Статистика по убийствам в Шотландии напоминает скорее Массачусетс, убийств там примерно в три раза меньше, чем на американском Глубоком Юге. Более того, в Новой Англии, а особенно в Среднеатлантических штатах, где тоже осели многие шотландские горцы и ирландские шотландцы, нет никаких соответствий между составом поселенцев в девяностые годы XVIII века и статистикой убийств в XXI веке. В этих местах поселенцы смешались с англичанами, немцами, французами и голландцами и утратили культуру чести.

Я хочу сказать, что в некоторых частях США сохранились пакеты социальных норм, возникшие в ходе культурной эволюции в мире, где официальные институты были слабыми. Эти социальные нормы используют гормоны мужчин, чтобы регулировать их поведение, поощряя насилие в особых контекстах, имеющих отношение к “чести”, в частности при угрозе семье или собственности. Такая биологическая реакция, сконструированная культурой, ведет к повышению частотности определенных видов насильственных преступлений на Глубоком Юге. Это биологическая, но не генетическая особенность.

Особый взгляд на культуру и биологию дарят нам плацебо. Обычно мы слышим о плацебо, когда нам рассказывают об испытаниях новых лекарств. Во время рандомизированных контролируемых испытаний одна группа случайно отобранных испытуемых получает настоящее лекарство, а другая — сахарную таблетку или иное инертное вещество. Обеим группам говорят, что они получат либо лекарство, либо плацебо (пустышку), и кому что достанется, решит бросок монеты, но сами испытуемые не узнают, что им дают. Принято считать, что это делается с целью преодолеть когнитивные искажения — иначе испытуемые будут сообщать необъективные данные о том, что им стало лучше или хуже, в зависимости от их мнения об испытываемом лекарстве. Поскольку плацебо химически инертно, оно ничего не может “сделать”, не так ли?

Нет, не так. Десятилетия исследований показывают, что все, несомненно, иначе. В зависимости от убеждений, желаний и жизненного опыта испытуемого прием плацебо или прохождение “мошеннической” медицинской процедуры, в том числе поддельной хирургической операции, способно активировать биологические процессы в организме. Нередко это те же самые процессы, которые запускаются действующими веществами популярных лекарств. Плацебо способны унять боль, укрепить иммунитет, смягчить симптомы синдрома раздраженного кишечника, улучшить моторику при болезни Паркинсона и облегчить астму. Однако действие и эффективность плацебо часто зависит исключительно от того, насколько пациент верит в конкретный метод лечения. Чем сильнее веришь, что лекарство поможет, тем сильнее оно помогает на самом деле. Мало того, существует синергическое взаимодействие между масштабом эффекта плацебо и масштабом химического воздействия, то есть чем сильнее человек верит, что лекарство, например морфин, снимет боль (эту веру можно оценить при помощи плацебо-морфина), тем эффективнее оказывается реальный морфин. Некоторые лекарства вообще не действуют, если пациент не знает, что ему их ввели, то есть лекарству необходим эффект плацебо, чтобы катализировать химическое воздействие[412].

Культура играет здесь очень важную роль, поскольку наши убеждения и ожидания строятся либо на личном опыте (исследователи плацебо называют это “обусловливанием”), либо на культурном обучении. Культурное обучение определяет, с каким набором убеждений мы входим в кабинет врача, но иногда этот набор задает сам врач уже после того, как мы вошли. Более того, культура может наладить механизм обратной связи. Предположим, мы ожидаем, что лечение будет очень эффективным, и почерпнули эти ожидания из своей социальной среды. Нас лечат, и нам становится лучше — отчасти благодаря эффекту плацебо, созданному первоначальными ожиданиями. В следующий раз мы опираемся и на обусловливание после прошлого сеанса лечения (на свой непосредственный опыт, когда нам стало лучше), и снова на свои ожидания, полученные через культуру. Такого рода обратная связь может запустить и благотворный круг, и порочный круг, в результате чего вероятность получить пользу от лечения повышается или снижается.

Из-за этого феномена разные медицинские процедуры в разных странах показывают разный уровень эффективности. Например, плацебо при лечении язвы желудка в Германии вдвое эффективнее того же лечения в соседних Дании и Нидерландах. Немцам от плацебо становится лучше в 59 % случаев, а остальным — только в 22 %. При этом, хотя плацебо во многих местах способно снижать диастолическое артериальное давление на 3,5 мм ртутного столба (по сравнению с 11 мм ртутного столба, которые дают химически активные препараты), в Германии так не получается. Немцы очень боятся слишком низкого давления, на что больше никто не обращает особого внимания, и это культурно обусловленное беспокойство, вероятно, противодействует эффекту плацебо[413].

Биология процессов, вызываемых плацебо, лучше всего изучена для боли и обезболивания. Действие некоторых химически активных обезболивающих основано на запуске системы опиоидных нейротрансмиттеров в различных областях мозга, в том числе в дорсолатеральной префронтальной коре, передней поясной коре и прилежащем ядре. Плацебо-обезболивающие активируют те же самые системы и те же самые участки мозга. Это наводит на мысль, что плацебо, вероятно, с биологической точки зрения делают то же самое, что и химические вещества, то есть они инертны химически, но активны биологически. То есть сказать, что эффект плацебо “у нас в голове”, значит просто присовокупить их к огромному множеству других химически активных лекарств.

Кроме того, плацебо помогает при болезни Паркинсона. При этой болезни пациенты страдают от трех моторных симптомов: тремора, мышечной ригидности и заторможенности движений. Когда больные убеждены, что получают давно известное сильное лекарство от болезни Паркинсона, и им говорят, что двигаться теперь станет значительно легче, сканирование мозга показывает, что плацебо вызывает мощный выброс дофамина в части мозга под названием “полосатое тело”. Чем больше выброс дофамина, тем лучше становится больным, по их словам[414].

Действие плацебо описано и в других сферах: биологические пути, которые задействуются при самых разных плацебо-методах лечения, подавляют иммунный ответ, стимулируют выработку гормонов серотонина и дофамина, меняют мозговую активность в тех или иных областях, регулируют работу опиоидных рецепторов в дыхательном центре и снижают бета-адренергическую реакцию в сердечно-сосудистой системе. Последний эффект плацебо параллелен химическому воздействию класса лекарственных препаратов, которые называются “бета-блокаторы” и применяются для лечения различных сердечных болезней.

Здесь есть о чем поразмыслить. Многолетняя выживаемость после инфаркта повышается, если больной выполняет рекомендации врача и принимает лекарства. В ходе одного исследования выяснилось, что пациенты, не принимавшие по крайней мере 20 % прописанных лекарств, умирали в течение пяти лет в четверти случаев. Те, кому удавалось принимать 80 % лекарств или более, умирали лишь в 15 % случаев. Что ж, логично.

А теперь задумаемся о том, что те, кто не принимал 20 % плацебо, умирали в 28 % случаев, а те, кто аккуратно принимал свои плацебо, — только в 15 % случаев. Выходит, химические вещества в лекарствах не делали ничего — однако может сложиться впечатление, будто они что-то делают, ведь регулярный прием лекарств повышает выживаемость. Вера в то, что лекарство поможет, и способность придерживаться режима лечения в совокупности вдвое повышают шансы выжить после инфаркта, даже если принимать химически инертные лекарства[415]. Конечно, другие исследования показывают, что другие лекарства, в частности бета-блокаторы, действительно работают лучше, чем плацебо, однако выживаемость людей, строго придерживающихся своего плацебо-лечения, все равно повышается примерно так же, как и при приеме настоящих бета-блокаторов. Саморегуляция, которую можно улучшить религиозными ритуалами, способна продлить вашу жизнь.

Культурное обучение действует настолько мощно, что способно и снизить субъективное восприятие боли, и изменить физиологическую реакцию на боль и на ее угрозу. Оно может даже сделать боль желанной. Например, бегуны вроде меня наслаждаются процессом бега, однако нормальные люди считают, что бегать неприятно и даже мучительно и что этого следует избегать. Подобным же образом тяжелоатлеты любят, когда после хорошей тренировки у них ноют мышцы. Им приятно, когда больно. Те, у кого есть дети, — я, например, — вероятно, знают, что иногда ребенок, упав, смотрит на родителей, чтобы узнать, как они отреагируют. Если родители только улыбаются или смотрят как ни в чем не бывало, ребенок, скорее всего, просто встанет и побежит дальше. Если же родители поморщатся, потому что эмпатически ощутили падение, ребенок с большей вероятностью разрыдается, и его понадобится утешать. Иногда боль бывает полезной, поэтому мы, люди, должны научиться различать “хорошую” боль (после тренировки) и “плохую” (от колотой раны). Экспериментальные исследования показывают, что вера в то, что болезненные упражнения или процедуры “помогут” мышцам, запускает у нас опиоидную и (или) каннабиноидную систему, которые подавляют боль и повышают болевой порог. Напротив, вера в то, что такие упражнения и процедуры повреждают ткани, приводит к другой биологической реакции, которая снижает болевой порог[416].

Психолог Кен Крейг, мой коллега по Университету Британской Колумбии, напрямую проверил связь между культурным обучением и болью. Команда Кена сначала подвергла участников исследования последовательности ударов током, с каждым разом все сильнее и потому болезненнее. Одни участники при этом видели, как другой человек — “стойкая модель” — подвергается тем же ударам сразу после них, а другие не видели никого. И участник, и модель каждый раз должны были оценить, насколько болезненным был удар током. Однако стойкие модели были тайными сообщниками экспериментатора и всегда оценивали боль примерно на 25 % ниже, чем участник. Потом модель уходила, а участника подвергали нескольким ударам током в случайном порядке. Болезненность второй серии ударов участники, видевшие стойкую модель, оценивали вдвое ниже, чем те, кто ее не видел. Любопытный результат, но я бы опасался, что участники только говорили, будто удары не такие болезненные, чтобы не показаться экспериментатору слабаками по сравнению со стойкой моделью.

Однако оказалось, что дело не в этом. Кен показал, что оценки были отнюдь не субъективными. У тех, кто видел стойкую модель, объективно снижались (1) электрокожный ответ, то есть организм переставал реагировать на угрозу, (2) частота сердечных сокращений (причем сердце билось ровнее) и (3) показатели стресса. Культурное обучение со стороны стойкой модели изменило физиологическую реакцию на удары током. Наблюдение за стойкой моделью и выводы относительно ее опыта вызвали более мощный эффект плацебо, чем просто словесные уговоры. Более того, оно оказалось примерно таким же эффективным, как прямое обусловливание[417].

Ноцебо — противоположность плацебо. Это “лечение”, в результате которого “пациент”, он же “жертва”, ожидает, что ему так или иначе станет хуже. Ноцебо исследованы значительно хуже, чем плацебо, вероятно, из-за этических вопросов, связанных с тем, что у испытуемых могут усугубиться болезненные симптомы, и из-за отсутствия (очевидных) применений в клинической практике. Однако от фактов не спрячешься. Если подвергнуть человека химически инертному “воздействию”, от которого, по его убеждению, он заболеет, это нередко вызывает биологическую реакцию с самыми настоящими отрицательными биологическими последствиями. Ноцебо, якобы вызывающие боль, активируют выработку холецистокинина и подавляют дофамин в мозге жертвы, параллельно вызывая тревогу через гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковую ось. Такая реакция не просто усугубляет боль, вызванную чем-либо, но и способна сделать болезненной обычную тактильную стимуляцию, одновременно усиливая тревогу[418].

И на протяжении большей части истории человечества, и сегодня во всем мире, от Африки до Новой Гвинеи, люди верили и верят, что сильные эмоции окружающих, а также произнесение магических заклинаний способны вызвать болезни, увечья и смерть. Такие системы верований называются колдовством или ведовством. Во многих местах особенные опасения вызывает зависть окружающих, которую повсюду, от Чили до Ближнего Востока, связывают с “дурным глазом”. Причина проста: люди верят, что зависть может отрицательно сказаться на их здоровье и удаче. Из-за опасений, связанных с завистью, люди скрывают свой успех и стараются не слишком выделяться и не проявлять свои таланты. Разумеется, если вспомнить, что мы знаем о ноцебо, такое поведение более чем разумно: ведь эти люди верят в колдовство. Если они добьются в чем-то успеха, другие, чего доброго, им позавидуют. А если понимать, что тебе завидуют, и при этом верить в колдовство, это вполне может спровоцировать биологическую реакцию организма, что в принципе может вызвать и болезнь, и даже смерть, особенно в среде, богатой патогенами. Таким образом, колдовские чары и в самом деле способны вызвать вполне материальную реакцию организма, если в них верить.

Чтобы увериться в силе культурных убеждений, рассмотрим Калифорнию в конце ХХ века. В традиционной китайской медицине и астрологии судьба человека связана с годом рождения, а каждый год относится к одной из пяти стихий — огню, земле, металлу, воде и дереву. Считается, что человек, родившийся в год определенной стихии, подвержен ее воздействию сильнее прочих людей. А каждая стихия связана с определенными органами или особыми симптомами. Например, огонь — с сердцем. Земля — со всякого рода опухолями, наростами и узлами. Выходит, человек, родившийся в 1908 году — в год земли, — особенно подвержен опухолям (то есть так считается).

Если человек верит в такие связи, они могут действовать как ноцебо. Дэвид Филипс и его коллеги проверили это предположение, сопоставив возраст смерти китайцев и американцев европейского происхождения в Калифорнии между 1969 и 1990 годами. Ученые выдвинули следующую гипотезу: если человек заболел определенной болезнью и родился в год, который, как полагают, связан с соответствующими симптомами или органами, которые поражает эта болезнь, это приведет к ранней смерти. Далее американцев китайского происхождения с нежелательной комбинацией болезни и года рождения сравнили как с американцами китайского происхождения с другими комбинациями болезней и года рождения, так и с белыми американцами, которые, надо полагать, при тех же болезнях не придают особого значения традиционной китайской астрологии[419].

На илл. 14.4 показаны результаты для бронхита, эмфиземы и астмы — болезней легких, по китайскому календарю связанных с годами рождения, оканчивающимися на 0 и 1. Высота столбиков показывает, сколько месяцев жизни теряет человек с нежелательной комбинацией болезни и года рождения. Как и ожидалось, американцы европейского происхождения в Калифорнии не подвержены такой закономерности, что очень важно, поскольку исключает вариант, что китайская астрология на самом деле работает. Что же касается американцев китайского происхождения, то женщины теряют четыре года жизни, а мужчины пять. Поскольку многие американцы китайского происхождения, вероятно, уже не особенно верят в традиционную китайскую астрологию, стоит рассмотреть тех, кто живет в больших китайских общинах в Лос-Анджелесе и Сан-Франциско, и тех, кто родился в Китае, поскольку эти популяции с большей вероятностью сохранили традиционные верования. Для мужчин картина почти не меняется, а вот у женщин количество непрожитых лет доходит до девяти. Те же закономерности проявляются в случае рака и инфаркта[420].

Илл. 14.4. Месяцы жизни, потерянные из-за неблагоприятного сочетания болезни и года рождения в различных популяциях

Когда растешь в социальном и технологическом мире, выстроенном культурной эволюцией, это глубоко воздействует на биологию, даже если еще не успело сказаться на частотах генетических вариантов. Мы бессознательно, автоматически усваиваем через культуру мотивы, предпочтения и ценности, которые меняют наш мозг — влияют на то, что приносит нам нейрологическое вознаграждение (то, что мы “любим”), и снабжают нас быстрыми интуитивными реакциями, как мы знаем из главы 11. Это не означает, что культура научит нас любить что угодно, однако стоит отметить, что мы можем научиться получать удовольствие от некоторых видов боли, в том числе мышечной или при жжении от острого перца. Кроме того, мы усваиваем через культуру ментальные модели или убеждения об устройстве мироздания, которые перенаправляют наше внимание и порождают наши ожидания. Это объясняет, почему многочисленные медицинские процедуры и лекарства, оказывающие исключительно эффект плацебо, а также колдовство нередко и в самом деле действуют и способны вызывать самые реальные биологические реакции, сильно влияющие на здоровье и благополучие. Кроме того, кумулятивная культурная эволюция создает пакеты технологий, практик и социальных норм, снабжающие нас ментальными и физическими орудиями, а также репутационными стимулами, которые влияют на наш мозг и создают принципиально новые когнитивные способности или совершенствуют уже имеющиеся. Примеры мы видели, когда говорили о способностях, связанных со счетом, цветами, ментальными счетами, контекстозависимостью, чтением и обучением лондонских таксистов, а также упоминали множество других случаев.

Из понимания того, что мы по сути своей культурный вид, следует, что разные человеческие популяции, скорее всего, должны обладать разным психологическим складом по множеству параметров, связанных с институтами, технологиями и практиками, и что эти психологические различия в конечном итоге сводятся к биологическим (но не генетическим) различиям. А приравнивать генетические причины к биологическим и при этом разграничивать их с культурными бессмысленно.

На протяжении четырнадцати глав мы рассматривали, как естественный отбор сформировал наши психологические способности к культурному обучению, как умение учиться у других из поколения в поколение породило хитроумные технологии, затейливые институты, сложные языки и обширные запасы знаний и как эти продукты культурной эволюции формировали наш организм, мозг и психологию — как краткосрочно, через индивидуальное развитие, так и долгосрочно, через влияние на генетическую эволюцию. А теперь, в главах 15 и 16, я обращусь к тому, где на оси времени находится отправная точка траектории генетической эволюции под воздействием культуры и почему по этой траектории двинулись именно наши предки. В главе 17 мы сведем все это воедино и займемся главными вопросами о природе нашего вида, о человеческом сотрудничестве, об инновациях и о будущем.

Почему именно наши предки оказались единственными, кто преодолел порог кумулятивной культурной эволюции и ступил на долгий путь генетической эволюции под влиянием культуры? Почему этот процесс начался только в последние несколько миллионов лет? Почему не десять, не двести миллионов лет назад? И почему другие виды не двинулись по подобным культурно-генетическим коэволюционным траекториям?

Прежде всего следует понять, что важность социального обучения, вероятно, повлияла на мозг и тело не только нашего вида. Биологи и приматологи, в том числе Кевин Лаланд, Энди Уайтен, Карел ван Шайк и их коллеги, выдвинули убедительные доводы в пользу того, что эволюционное увеличение мозга у многих видов происходило под влиянием склонности к культурному обучению, благодаря которому из поколения в поколение передавались полезные поведенческие признаки, например применение орудий и выбор пищи. То или иное сочетание индивидуального опыта, поведенческой гибкости и социального обучения помогает животным с более крупным мозгом выживать и размножаться в новой обстановке и решать незнакомые задачи. У видов с крупным мозгом чаще случаются поведенческие инновации, и они чаще прибегают к социальному обучению. Поскольку развить и запрограммировать крупный мозг — дело дорогостоящее, такой подход также объясняет, почему у видов с крупным мозгом обычно долгое детство (ювенильный период) и большая продолжительность жизни[446]. Более крупный мозг требует долгого детства, чтобы у потомства было больше времени учиться. Кроме того, он требует, чтобы матери жили дольше: так они, во-первых, смогут заботиться о потомстве в течение долгого периода детства, а во-вторых, у них все равно останется время на то, чтобы произвести новое потомство.

Так что в каком-то смысле наш вид всего лишь следовал закономерностям эволюционного процесса, который помогает объяснить, почему у некоторых видов особенно крупный мозг. Не волнуйтесь, можно подойти к этому и с другой стороны: в каком-то смысле мы все же уникальны. Ни у каких ныне живущих видов этот процесс не запустил достаточно сильную кумулятивную культурную эволюцию и автокаталитическое взаимодействие генетики и культуры, которое послужило мощным движителем нашей генетической эволюции. У других видов этого не произошло, вероятно, из-за своего рода проблемы старта[447]. Когда кумулятивная культурная эволюция уже идет полным ходом, она создает мир с богатой культурой, где много адаптивных орудий, приемов и ноу-хау, которые более чем окупают затраты на создание и программирование крупного мозга, приспособленного и оборудованного для культурного обучения. Однако в начале этого пути особых культурных сокровищ еще не накопилось, а имеющиеся знания достаточно просты, и их можно усвоить и при помощи индивидуального обучения (без социального обучения), скажем, методом проб и ошибок. Таким образом, на этом этапе естественный отбор, вероятно, не будет благоприятствовать ни крупным размерам, ни сложности мозга, поскольку мозг требует больших затрат на развитие и программирование. Даже если естественный отбор может позволить себе расширить мозг, он при этом будет делать ставку скорее на улучшение способностей к индивидуальному (асоциальному) обучению, поскольку индивидуальное обучение допускает инновацию и поведенческую гибкость, даже когда никто поблизости не занимается чем-то таким, чему стоит научиться (когда социальное обучение бесполезно)[448]. Более того, улучшая способности индивидов учиться самостоятельно, из взаимодействия с окружающей средой, естественный отбор способствует и особым формам социального обучения, которые как бы паразитируют на индивидуальном, когда отдельные особи наблюдают, как другие пользуются орудиями и ресурсами (например, добывают термитов), просто находясь поблизости, а затем уже самостоятельно придумывают, как применять эти орудия и добывать ресурсы. Когда естественный отбор развивает индивидуальное обучение, он в качестве побочного продукта улучшает и способности к некоторым простым формам социального обучения.

Таким образом, проблема старта сводится к тому, что условия, при которых накапливается достаточно кумулятивной культуры, чтобы подтолкнуть генетическую эволюцию, складываются редко, поскольку поначалу накоплений будет мало и они не смогут оправдать затраты на содержание большого мозга. И даже если их будет достаточно, самым адаптивным будет улучшить способности к индивидуальному обучению, а не к социальному и впоследствии культурному. Выходит, чтобы естественный отбор благоприятствовал социальному обучению, нужно, чтобы вокруг было много культурных знаний и было чему учиться, однако без особых способностей к социальному обучению едва ли будет накоплено много знаний, которые стоило бы перенимать.

Чтобы обойти проблему старта, нужно каким-то образом обеспечить, чтобы в памяти и поведении окружающих накопилось столько ноу-хау, что при помощи одного лишь индивидуального обучения, даже при его косвенном влиянии на простое социальное обучение, станет невозможно поспеть за теми, кто гораздо больше способен к социальному обучению. Проблема старта объясняет, почему ни у каких других видов не наблюдается существенной кумулятивной культурной эволюции. Еще она показывает, откуда взялся Рубикон, который надо форсировать, в отличие от удобного пандуса на въезде на культурно-генетическое коэволюционное шоссе. Итак, возникает конкретный вопрос: как мы запустили двигатель кумулятивной культурной эволюции? Сейчас я постараюсь расчистить вам путь к ответу и изложить самую логичную аргументацию, которую мне удалось найти и которая соответствует существующему на сегодня балансу данных; однако такое представление об эволюции человека весьма ново, и поэтому мои рассуждения будут грешить спекулятивностью. Ошибки неизбежны, но, уверен, мои многочисленные ученые коллеги в будущем их исправят.

Обойти проблему старта можно двумя эволюционными путями. Первый, как я уже говорил, сводится к увеличению размеров и сложности культурного репертуара биологического вида, при котором размер мозга не меняется: тогда в мире появится больше хороших адаптивных знаний, которые можно перенимать у других. Если это произойдет, то обладание генами, улучшающими социальное обучение, окупится, поскольку вокруг будет много всего, чему стоит научиться. А второй путь — как-то снизить затраты на большой мозг. Эти затраты отчасти берет на себя мать, поскольку вынуждена дольше заботиться о потомстве, пока оно готовит свой большой мозг к взрослой жизни. Мне думается, оба пути сыграли важную роль и подкрепляли друг друга. На илл. 16.1a намечены основные причинно-следственные связи на пути ноу-хау — то есть на первом из описанных путей. На илл. 16.1b в дополнение к нему обрисован второй путь — социальная забота. Эти схемы, подчеркиваю, показывают лишь основные причинно-следственные связи, так что некоторые связи, о которых мы будем говорить, здесь не изображены. Начну с того, почему было так важно, чтобы все началось с крупного примата, обитающего на земле, затем покажу, при чем тут хищники и межгрупповая конкуренция, и, наконец, введу в уравнение переменчивость окружающей среды. Эти три экзогенных фактора, на схемах выделенные жирным, запустили эволюционный процесс, который затем пошел по двум описанным переплетенным путям. Рассмотрим эти пути.

В ходе эволюции кисти рук приматов адаптировались для того, чтобы хватать пищу, держаться за ветки и передвигаться в кронах деревьев. Но когда приматы спускаются с деревьев на землю, перед ними открываются новые перспективы для использования рук. У некоторых приматов привычка проводить много времени на земле способствовала расширению ассортимента орудий и их усложнению, а также распространению соответствующих навыков через социальное обучение. Почему наземный образ жизни этому благоприятствует, очевидно. На земле обе руки могут быть свободными, к тому же облегчается доступ к более широкому кругу ресурсов — в частности, это насекомые (термиты, муравьи), орехи, камни, палки, тростник, трава, всевозможные листья и вода. Трудно придумать составные орудия или процедуры, требующие применения нескольких орудий в несколько этапов, если у тебя не свободны обе руки и вокруг нет разнообразных ресурсов. Это особенно наглядно видно на примере шимпанзе, которые ведут полуназемный образ жизни. Орудия и процедуры, которые они применяют на земле, как правило, сложнее, чем на деревьях. А немногочисленные сложные орудия, которыми шимпанзе пользуются на деревьях, — это орудия, которые возникли и сначала применялись на земле, а потом им нашли немного другое применение. Вдобавок на земле у каждого обучающегося больше возможностей наблюдать нескольких сородичей сразу, поэтому он с большей вероятностью изобретет что-то сам. Кроме того, он может воспользоваться орудиями, которые кто-то оставил: приматы любят их подбирать и возиться с ними. А с деревьев орудия обычно падают на землю, поэтому не служат стимулом к обучению у других древесных обитателей[449].

Преимущества наземного образа жизни видны при сравнении степени применения инструментов у современных приматов в ситуациях, когда им выгодно или необходимо проводить больше времени на земле. Это заметно и в ходе естественных экспериментов в природе, и при наблюдении за приматами в неволе. Нечеловекообразные обезьяны, как правило, не пользуются орудиями, но могут начать их применять, переселившись в места, где мало деревьев и приходится больше времени проводить на земле. Что касается человекообразных обезьян, то орангутаны в неволе проводят на земле больше времени, чем в естественной среде обитания, чаще пользуются орудиями и изготавливают более сложные орудия. Вероятно, это объясняет, почему в диких условиях орудия у орангутанов, которые в основном живут на деревьях, проще, чем у шимпанзе, которые гораздо больше времени проводят на земле[450].

Таким образом, эффекты наземного образа жизни усиливают преимущества перед другими приматами, которые уже есть у человекообразных обезьян, например способность самостоятельно решать задачи, придумывая, как изготовить орудия. Таким образом, при прочих равных условиях приматы с большим мозгом придумывают больше всего такого, что могло бы пригодиться особи, способной к культурному обучению, а наземные приматы с большим мозгом придумывают еще больше. Не забывайте, нас интересуют условия, при которых в поведении окружающих окажется достаточно ценной информации, чтобы естественный отбор начал благоприятствовать крупному мозгу, способному к культурному обучению.

Ископаемые находки вероятных предков австралопитеков показывают, что переход с деревьев на землю шел полным ходом еще пять миллионов лет назад. В Африке 4,4 миллиона лет назад уже существовали человекообразные обезьяны с мозгом как у шимпанзе или немного меньше, отлично умевшие и ходить по земле, и лазать по деревьям[451]. На основании наземного образа жизни и размеров мозга можно ожидать, что у этих обезьян были хорошо развиты способности к индивидуальному обучению, а поскольку они много времени проводили на земле, у них должен был быть солидный репертуар паттернов поведения и навыков, усвоенных в результате обучения, — примерно такой же, как у шимпанзе. Если бы существовал какой-то другой фактор, который поспособствовал бы увеличению мозга этих наземных обезьян до размеров мозга шимпанзе, можно было бы рассчитывать, что культурный мир этих обезьян был богаче, чем у шимпанзе, благодаря большей склонности к наземному образу жизни: больше времени на земле — больше орудий.

Илл. 16.1. На схеме вверху показан путь ноу-хау. На схеме внизу на путь ноу-хау наложен путь социальной заботы

Влияние наземного образа жизни на размер культурного репертуара отражено на илл. 16.1a стрелками A и B. Стрелка C показывает, каким образом повышенный доступ к другим особям на земле влияет на формирование ноу-хау благодаря расширенным возможностям для социального обучения. Большие обезьяны с крупным мозгом будут обладать способностями к социальному обучению, пусть и ограниченными, поскольку эти способности достаются даром как побочный продукт отбора на индивидуальное обучение. Больше ноу-хау и больше возможностей для социального обучения усиливают естественный отбор генов, благодаря которым индивиды становятся способнее к социальному обучению, чтобы извлечь пользу из сложившейся ситуации. Эту важнейшую для нас петлю обратной связи показывает пунктирная линия D, а круговая стрелка под ней отражает возможность автокаталитической реакции.

Наземный образ жизни повышал для этих обезьян риск нападения хищников, поскольку приматы укрываются на деревьях от многих опасностей. Для наших африканских предков-обезьян хищники представляли более серьезную опасность, чем для современных человекообразных обезьян, живущих в густых лесах (не считая опасности нападения людей). Численность и разнообразие крупных плотоядных в то время примерно вдвое превышали нынешние. Помимо тех же львов, леопардов, гепардов и гиен, что и сегодня, существовало еще несколько видов крупных саблезубых кошачьих, из которых два были размером со льва, а один, по-видимому, специализировался на охоте из засады, из густых зарослей. Были также волкоподобные дикие собаки и современные виды гиен, которые охотятся стаями, а также ядовитые змеи, видов которых становилось все больше. Кроме того, как мы видели на примере шимпанзе из главы 10, приходилось остерегаться нападений и со стороны других групп человекообразных обезьян, поскольку группы конкурировали за доступ к плодовым деревьям, тушам крупных животных, стратегически выгодным пещерам, ценным каменным орудиям и местам, где можно было найти нужные горные породы. А поскольку мы в дальнейшем наблюдаем появление множества видов австралопитеков, вероятно, различные виды больших обезьян могли и охотиться друг на друга как хищники.

При растущей угрозе нападения хищников характерная поведенческая реакция млекопитающих — создание более многочисленных групп. Такое поведение подсказывает, что наши предки, начав проводить больше времени на земле, вероятно, тоже стали формировать более многочисленные группы как средство обороны[452]. На это указывают стрелки E и F на илл. 16.1a.

Побочным продуктом оборонительной стратегии стало то, что более многочисленные группы должны были способствовать увеличению размеров и повышению сложности наборов инструментов, навыков и корпусов ноу-хау, усваиваемых через обучение, поскольку большие группы порождали, распространяли и сохраняли больше идей и инноваций, что показывает стрелка G на илл. 16.1a.

Этот эффект дополнительно усиливался тем, что опасность нападения хищников, возможно, не позволяла индивидам далеко разбредаться в поисках пищи, как это делают современные человекообразные обезьяны. Поскольку рассеяние группы стало затруднено, молодые обезьяны получали возможность более интенсивно наблюдать за большим числом сородичей (стрелка H). Вызванный этим рост количества и сложности орудий и типов локального ноу-хау, включая умение лучше искать, добывать и обрабатывать высококачественную пищу и находить воду, привел к усилению отбора на способность мозга приобретать, хранить, организовывать и передавать всю эту культурную информацию. Развитие этих способностей вело к увеличению размеров мозга и продлению развития (детства), чтобы можно было выучить всю доступную информацию.

Параллельно с вышеописанными эволюционными процессами происходили климатические изменения, которые вели к более резким колебаниям локальных условий. Математические модели эволюционных процессов показывают, что при дестабилизации среды, когда она начинает сильно меняться в масштабах столетий и тысячелетий, отбор благоприятствует тому, чтобы особи больше полагались на социальное обучение, чем на индивидуальное[453]. Начиная примерно с трех миллионов лет назад климат колебался все сильнее, подчиняясь систематическим циклам вплоть до момента около 10 тысяч лет назад. По мере того как мир в целом становился суше и прохладнее, африканские леса, саванны и озера постоянно то расширялись, то сокращались, что должно было способствовать отбору на более эффективное социальное обучение. Два-три миллиона лет назад эти колебания условий резко подтолкнули нас к зависимости от социального обучения, и как раз тогда возник наш биологический род (стрелка J). Естественно, такой толчок испытали на себе многие виды, поэтому одного его недостаточно, чтобы объяснить, почему наши предки пересекли Рубикон. Так что, помня об этом толчке, вернемся к ходу эволюционного процесса.

Сочетания изменчивых условий и культурных репертуаров, обогатившихся благодаря появлению больших наземных групп, могло бы оказаться достаточно, чтобы переступить критический порог, то есть создать петлю обратной связи D, однако здесь было еще одно существенное препятствие. Для создания приматов с большим мозгом матерям приходится вкладывать больше сил и энергии в вынашивание, вскармливание и воспитание потомства, пока оно не подрастет и не пройдет необходимое социальное обучение и практику, чтобы перенять культурный багаж ноу-хау. А значит, матери придется как-то получать больше калорий и увеличивать промежуток между родами, чтобы заботиться о каждом детеныше дольше, пока он учится. Для этого ей нужно дольше жить, иначе у нее в целом будет меньше потомства. Мы наблюдаем действие естественного отбора в этом направлении у современных человекообразных обезьян. Мамам-шимпанзе нужно пять лет, чтобы выкормить детеныша, поэтому промежуток между родами должен составлять 5–6 лет. Беда в том, что биологический вид, который зайдет по этому пути слишком далеко, с большей вероятностью вымрет, если приключится засуха, наводнение, голод или эпидемия, то есть какой-то внешний катаклизм, который повысит смертность среди взрослых, поскольку популяция не сможет достаточно быстро восстановиться после катаклизма. Например, если самке нужно прожить в среднем 30 лет, чтобы популяция поддерживала свою численность, а засуха внезапно снижает среднюю продолжительность жизни до 20 дет, популяция начинает сокращаться и рискует полностью исчезнуть. Поэтому, если естественный отбор способствует увеличению мозга, чтобы повысить приспособленность индивидов, он при этом повышает для вида в целом риск исчезнуть при катаклизме. Это задает предел, до которого естественный отбор может повысить размеры мозга, перенаправив усилия матери и увеличив продолжительность ее жизни. Вероятно, современные человекообразные обезьяны уже достигли этого предела[454].

Однако здесь есть лазейка, концептуально совсем простая: нужно, чтобы другие особи помогали матери растить детей. Если у матери найдутся помощники, ей необязательно будет делать такой большой перерыв между родами и беспокоиться о том, как бы раздобыть себе больше калорий. Эволюционный путь к этому выходу из положения у наших предков открылся, как только группы стали больше и начали несколько сильнее опираться на социальное обучение.

Увеличение размеров группы и социальное обучение, касающееся местных ресурсов, — это факторы, которые могут сделать создание устойчивых брачных пар выгодным и для самцов, и для самок. Начнем с влияния размера группы, как показано на илл. 16.1b. У многих видов самцы силой подавляют других самцов, чтобы обеспечить себе возможность спариться с как можно большим количеством самок. Место самца в иерархии доминантности — надежный прогностический показатель его брачного успеха и долгосрочной приспособленности. Однако по мере повышения плотности самцов в группе выгода от доминантности снижается, поскольку у каждого самца появляется больше соперников-самцов, с которыми нужно бороться, и потенциальных партнерш-самок, которых надо отслеживать. Теперь, в условиях повышенной конкуренции в большой группе, у самцов появляется другая потенциально выигрышная стратегия — создание постоянной пары. Как мы узнали из главы 9, в число стратегий создания пар, которые самцы применяют для установления долгосрочных диадических отношений с самками, входит, например, снабжение самки мясом, защита ее самой и ее потомства и потенциально также забота о ее потомстве. За это самец получает предпочтительный сексуальный доступ к самке и более надежные знания о ее репродуктивном цикле, а следовательно, о том, когда она может забеременеть, хотя, разумеется, для этого ему нужно подолгу находиться возле нее, по крайней мере иногда.

Любопытные данные о влиянии размеров группы на создание пар удалось собрать для группы шимпанзе из Нгого, о которой мы говорили в главе 10. Как мы уже отмечали, группа из Нгого необычайно велика по сравнению с типичными стадами шимпанзе в природных условиях. Подробный анализ перемещений самцов и самок по обширной территории группы показывает, что, вероятно, из-за обострения конкуренции в увеличившейся группе некоторые самцы и самки перемещаются парами. Это странно, поскольку этому виду обезьян формирование устойчивых пар совершенно несвойственно. Генетические исследования показали, что самцы в такой паре чаще становятся отцами детей своих самок. Такие пары были склонны находиться физически близко друг к другу и занимались грумингом. Подобные отношения нередко оказывались долгосрочными — например, один самец был отцом троих из четверых детенышей самки на протяжении шестнадцати лет. Такие пары создавали всего около четверти самцов, но при этом половина самок (самцов в этой группе больше, чем самок). Неудивительно, что к такой стратегии выстраивания длительных отношений прибегали не доминантные самцы, и место в иерархии доминантности оставалось важным показателем приспособленности (репродуктивного успеха) самца[455]. Тем не менее эти наблюдения показывают, что при увеличении размера группы могут возникать зачатки постоянных пар.

А теперь рассмотрим, как на все это влияет способность больших человекообразных обезьян к социальному обучению. Социальное обучение означает, что самцы могут располагать чем-то вроде культурного наследия, которое может быть ценным для самок. У шимпанзе самцы остаются в своей группе (где они выросли), а самки в основном приходят со стороны. Исследования показывают, что самцы шимпанзе склонны подражать манере сбора пищи, которой придерживались их матери, и, вероятно, обладают особыми знаниями о том, где и как находить пищу на своей территории и как ее добывать. Таким образом, постоянное общение с самцом, который знает здешние места, обеспечивает и самке доступ к этим знаниям (в сущности, к знаниям его матери). В целом у вида, обладающего навыками социального обучения, у которого самки приходят из других групп, самцам есть что им предложить — локальные знания. Это значит, что самкам следует выбирать самцов, которые в детстве проявляли наилучшие способности к социальному обучению, и подолгу общаться с ними (чтобы всему научиться)[456]. Таким образом, в большой группе обезьян, где самки — иммигранты, самкам выгодно создавать пары, чтобы получить доступ к местным знаниям (наряду с обычным набором — защитой, пищей и пр.), а самцам выгодно создавать пары, чтобы смягчить яростную конкуренцию между самцами. Причем непропорционально большую выгоду от этого могут получить самцы с лучшими способностями к социальному обучению, поскольку именно их будут предпочитать самки, ищущие высококачественных локальных знаний.

Итак, вот к чему мы пришли. Давление хищников способствует эволюции больших, относительно сплоченных групп (стрелка F на илл. 16.1b), а это, в свою очередь, способствует распространению стратегии создания пар (стрелка K) в ответ на повышение плотности населения и растущую роль социальной передачи локальных знаний. Теперь рассмотрим, как создание пар расширяет у человекообразных обезьян родственный круг.

Создание прочных пар в больших группах приматов должно способствовать узнаванию кровных родственников, особенно братьев и сестер, в том числе единоутробных и единокровных, отцов и, возможно, братьев отца (дядей). Приматолог Бернар Шапе утверждает, что такое происходит, поскольку приматы в основном (но не только) делают вывод о том, кто их родственники, замечая, кто еще общается с их матерью. Мать, естественно, ни с кем не спутаешь: она та, которая тебя кормит. У современных больших человекообразных обезьян такой критерий распознавания родственников не приводит к возникновению родственных уз, которыми можно пользоваться. Чтобы понять, почему это так, рассмотрим самца шимпанзе. В детстве он знает только тех братьев и сестер, которые близки ему по возрасту, хотя многие из них, вероятно, ему лишь единоутробные: у них разные отцы. Все сестры, родные и единоутробные, с которыми он знаком, вскоре навсегда перейдут в другую группу, и он едва ли снова их увидит. Братья, как только вырастут, предпочтут компанию других самцов и будут учиться у них, как бороться за свой статус, и заключать важные союзы с другими самцами. Так что наш юный шимпанзе еще будет общаться с братьями, родными и единоутробными, но вряд ли узнает их, разве что они почти ровесники. Бабушек он не узнает, поскольку мать матери живет в другой группе, а понять, кто мать его отца и кто родственники с отцовской стороны, он, пожалуй, не сумеет, потому что у него мало шансов определить, кто его отец. Они с матерью будут связаны родственными узами на всю жизнь, однако мать не очень интересует его — ведь она не знает, как доминировать среди самцов (она же самка, что с нее возьмешь), а спариваться с ней не стоит[457].

А теперь представим себе похожую группу обезьян, но такую, где создаются прочные пары. Согласно тому же принципу “кто общается с мамой” молодые обезьяны, скорее всего, будут знать, кто их отец, потому что он до сих пор держится поблизости от их матери, а отец, во-первых, будет знать, кто его детеныши, а во-вторых, у него появится больше оснований считать, что они действительно его. Молодые самцы теперь могут захотеть быть поближе к старшим братьям и к отцу, чтобы учиться у них, как достигать успеха. Пока такая система только складывается, отец не станет тратить сил на детенышей, но по крайней мере будет терпеть их общество, поскольку, если они будут поблизости и получат возможность наблюдать за ним и пользоваться его защитой, это в дальнейшем даст им преимущество. Благодаря связи с отцом молодые самцы смогут узнавать и единокровных братьев (у их отца могут быть и другие постоянные партнерши), и братьев отца, поскольку отец будет общаться со своими братьями и терпеть общество детенышей всех своих партнерш. Поскольку мать отца знает своего сына, она способна узнавать и внуков. Она видит, с какими самками предпочитает общаться ее сын и общество каких детенышей он терпит. Таким образом, создание постоянных пар потенциально способно преобразить почти случайные родственные отношения между отдельными особями в нечто вроде семьи или сети родственных уз, на что указывает стрелка L на илл. 16.1b.

Затем в какой-то момент эволюция обеспечивает самкам так называемую скрытую овуляцию. У многих приматов, в том числе у шимпанзе, тело самки безошибочно сигнализирует, что самка готова к сексуальному контакту и способна забеременеть, — иногда об этом говорит яркая припухлость в районе половых органов. А значит, если самец достаточно много времени проводит рядом с самкой, он знает ее цикл, а следовательно, знает, когда можно отправиться искать более восприимчивых самок или заключать союзы с самцами. Однако у людей самки сексуально восприимчивы постоянно, и самцы не могут надежно предугадать, когда их партнерша способна забеременеть. Таким образом, если время овуляции скрыто, по крайней мере отчасти, самцы вынуждены проводить рядом с самкой больше времени и в результате занимаются с ней сексом значительно чаще, чем это необходимо для размножения. Побочным продуктом такого избыточного общения становится укрепление отношений самца со всеми детенышами, которые находятся подле матери[458].

Социальное обучение, а в дальнейшем культурное, усиливает эффекты постоянных пар и уз родства. Механизм примерно таков. В ходе социального обучения детеныш наблюдает, как его мать реагирует на разных других особей и ведет себя с ними. Потомок копирует действия матери, а возможно, и ее чувства к этим особям. Если мать заботится о новорожденном и кормит его, старшая сестра может подражать матери и тоже заботиться о новорожденном и кормить его. Если мать ласково встречает отца и занимается с ним грумингом, обучающийся детеныш тоже начинает лучше относиться к этому самцу. В любом случае дочери копируют, как мать “проводит время с отцом”, а значит, знакомятся и общаются со своими братьями. Между тем самец, опознав отца через мать, копирует склонность отца общаться со своими братьями и остальным потомством и таким образом хорошо распознает дядьев и братьев, родных и единокровных. При достаточно развитом культурном обучении молодой самец копирует и чувства отца к окружающим, что позволяет ему наладить контакт и с членами отцовского альянса. Если отец опекает и защищает маму и сестер юного самца, детеныш может копировать и эти действия и отношения[459]. Это отражено стрелкой M на илл. 16.1b. Разумеется, как мы знаем из главы 4, когда естественный отбор начинает улучшать и оттачивать культурное обучение, обучающиеся постоянно обновляют свои культурные представления, предпочтения и стратегии, ориентируясь на тех, кто добился больших успехов и обладает престижем.

Если расширить круг признанных родственников, ученики получат больше возможностей для социального обучения (стрелка T). Это происходит потому, что привязанность и даже просто социальная толерантность, которым способствуют отношения с признанными родственниками, позволяют обучающимся спокойно находиться в обществе старших и более осведомленных особей и наблюдать, что они делают. Одновременно у старших особей появляется стимул передавать молодняку свои знания, то есть учить и применять коммуникативные подсказки для культурной передачи (см. главу 13). Расширение возможностей для социального обучения способствует усиленному естественному отбору на способности к социальному обучению, а это, в свою очередь, генерирует более полезные и легкоусвояемые знания.

Сочетание постоянных пар и опоры на социальное обучение создает расширенный родственный круг с более прочными отношениями и способствует аллопарентальной заботе о потомстве. Аллопарентальная забота — это помощь в уходе за потомством со стороны других особей, помимо матери. У других видов (не у людей) аллопарентальную заботу осуществляют родственники, у которых есть стимулы помогать, основанные на родстве, и неродственники, которым в случае отказа что-то угрожает или у которых нет лучшего способа выжить. У охотников-собирателей в число аллопарентальных помощников входит отец (или отцы, см. главу 9) ребенка, сестры, братья, тети и бабушки и дедушки с обеих сторон, а также подруги матери. Подробные исследования аллопарентальной заботы в восьми малых сообществах показывают, что матери осуществляют лишь примерно половину непосредственного ухода за ребенком. Из оставшихся 50 % около половины берут на себя сиблинги и бабушки и дедушки, а последнюю четверть — отцы, тети и все остальные. У других человекообразных обезьян матери, напротив, выполняют почти 100 % непосредственных обязанностей по уходу за детенышем. У некоторых охотников-собирателей, хотя не у всех, тети, бабушки и другие женщины даже обеспечивают от 10 до 25 % грудного вскармливания[460].

Создание пар означает, что многие родственники, которые прежде едва ли осознавали собственное родство, теперь могут опознавать друг друга и строить отношения. Социальное обучение синергетически означает, что всякий, кто копирует мать, например ее дочери или младшие сестры, будет заботиться о новорожденном так же, как мать. Для отцов знание родственных связей означает также, что у них появляется причина защищать мать и ее потомство. Сыновья, которым нужно научиться быть преуспевающими самцами, будут подражать отцам, а впоследствии и другим самцам и научатся защищать членов семьи и заботиться о них адаптивными способами. Все это в совокупности составляет цепочку N — Q на илл. 16.1b.

Кроме того, усиление социального обучения означает, что молодые родители и их помощники быстро осваивают ноу-хау предыдущих поколений и учатся находить и добывать ценные источники пищи — мясо, насекомых, орехи, воду, мед и корнеплоды (что подкрепляет стрелку Q), чтобы обеспечивать дополнительную энергию, необходимую для долгого детства детеныша.

А еще сложное социальное обучение означает, что у других самок появляется стимул помогать матери с детенышами (стрелка P): неопытные самки получают возможность понаблюдать и попрактиковаться в уходе за детенышем, что впоследствии пригодится, когда им придется ухаживать за своими детьми. А мать будет значительно больше склонна позволять кому-то находиться поблизости и учиться, если они время от времени будут ей помогать. Как только социальное обучение стало избирательным, матери, добившиеся особых успехов и обладающие престижем, начали получать больше помощи, поскольку обучающиеся предпочитают выбирать их в модели, а забота об их детях — это способ выказать уважение (см. главу 8). Тем временем бабушки склонны и непосредственно заботиться о своих внуках, и показывать матери, как это делается (учить ее). Как уже отмечалось, у бабушек и дедушек накапливается богатейший запас знаний и опыта, и как только социальное обучение достаточно совершенствуется, дверь в эту сокровищницу распахивается, и у старшего поколения появляется возможность передать культурное наследие детям и внукам. Для этого необходимо, чтобы они знали, кто их внуки, а эта эволюционная дверь открывается, когда создаются постоянные пары.

Рассуждая о том, чему неопытные девушки и молодые женщины могут научиться у матерей и бабушек, стоит подчеркнуть, насколько люди зависимы от культурного обучения даже в самых базовых функциях млекопитающих. Например, наших матерей приходится учить, как правильно кормить ребенка грудью — как прикладывать младенца к груди, чтобы он не повредил сосок. Подобным же образом без культурной передачи многие матери склонны выбрасывать густое вязкое желтоватое вещество, которое выделяется из сосков после родов, до прихода молока. На самом деле это вещество — молозиво — очень ценно и выполняет несколько важных биологических функций, в том числе укрепляет иммунную систему новорожденного. Тем не менее многие люди интуитивно считают молозиво “скисшим молоком”, которое младенцам давать нельзя[461]. Остальные виды млекопитающих не совершают этой серьезной ошибки.

Разумеется, в дальнейшем в ходе эволюции человека аллопарентальная забота начинает все сильнее регулироваться социальными нормами. Например, эволюционный антрополог Алиса Гриттенден рассказывает случай, который она наблюдала в племени охотников-собирателей хадза: одну девочку постоянно ругали за то, что она отказывалась помогать другой женщине с ее младенцем. Причем дело не ограничивалось тем, что ее отчитывала мать ребенка, с которой девочка не состояла в родстве: другие дети отказывались с ней водиться, пока она не уступила требованиям помогать в уходе за младенцем[462]. Таким образом, социальные нормы помогают объяснить, почему в малых сообществах дальние родственники и люди, не состоящие в родстве, берут на себя 20–30 % непосредственного ухода за ребенком.

Сочетание культурного обучения и аллопарентальной заботы порождает синергию между психологическими способностями заботиться о других и культурной передачей: и тому и другому способствуют ментализация, или модель психики (см. главу 4), и растущая просоциальность. Те, кто обеспечивает аллопарентальную заботу, делают это лучше, если в состоянии оценить желания, убеждения и цели тех, кому они помогают, и мотивированы удовлетворять их потребности. Это подтверждают недавние эксперименты с 14 видами приматов, показавшие, что представители видов, где больше развита аллопарентальная забота, проявляют больше инициативы, когда нужно помогать товарищам по группе. Те, кто прибегает к культурному обучению, как и те, кто помогает заботиться о чужих детенышах, должны понимать, каковы цели, желания, убеждения и стратегии тех, у кого они учатся. А учителям — нередко это аллопарентальные помощники, занятые культурной передачей, — очень пригодится умение оценивать, что знают и чего не знают ученики, а также желание их учить. Таким образом, чем интенсивнее аллопарентальная помощь, тем больше стимулов для развития культурного обучения, и наоборот: эволюционное усиление способностей к культурному обучению будет способствовать улучшению качества родительской и аллопарентальной заботы (стрелка P) путем оттачивания способностей к угадыванию чужих мыслей и формирования мотивации к просоциальному поведению[463].

Сочетание (1) большей опоры на социальное обучение и (2) формирования постоянных пар и аллопарентальной заботы, вероятно, объясняет и зарождение разделения труда между мужчинами и женщинами. Однако, чтобы понимать суть разделения труда, важно помнить, что оно основано на разделении информации. Когда культурной информации накапливается столько, что один человек уже не может знать все, постоянные пары могут специализироваться на комплементарных корпусах культурно приобретенных умений, практик и знаний. Женщины из сообществ охотников-собирателей должны рожать и вскармливать детей и обеспечивать уход за младенцами, поэтому им нужно сосредоточиться на обучении всему, что касается обращения с детьми, грудного вскармливания, прикорма, обработки и приготовления пищи и навыков собирательства, которые гарантируют стабильное поступление калорий. Мужчины, напротив, могут специализироваться на ноу-хау, связанном с изготовлением орудий, обороной, оружием, охотой и чтением следов.

Такое разделение информации наблюдается во многих малых сообществах. Например, антрополог Фрэнк Марлоу, изучавший народ хадза, рассказывает, как однажды отправился с тремя юношами выкапывать коренья — обычно это женское дело. Юноши набрали клубней, а потом вместе с Фрэнком съели их сырыми. Вскоре им стало плохо. Оказалось, что юноши либо набрали неправильных корнеплодов, либо не знали, что этот сорт нужно сначала готовить. Естественно, если этим занимаются женщины-хадза, такое исключено[464]. Подобным же образом мужчины на Фиджи не знают всех табу на рыбу, защищающих женщин и маленьких детей от сигуатеры во время беременности и кормления грудью, а мои коллеги-мужчины, университетские преподаватели, как правило, ничего не знают о молозиве.

Избирательное социальное обучение означает, что по крайней мере первоначально эта специализация приобреталась потому, что обучающиеся выбирали себе в модели либо преуспевающих женщин, либо преуспевающих мужчин — предпочтение моделей своего пола, которое мы обсуждали в главе 4. Однако культурно-генетическая коэволюция могла в дальнейшем снабдить мужчин и женщин разной тематической избирательностью, то есть заставить сильнее или слабее интересоваться теми или иными темами. Например, девочки, возможно, больше интересуются маленькими детьми, а мальчики — метательными орудиями. Эту гипотезу поддерживает наблюдение, что мальчики в возрасте шести — девяти месяцев охотнее девочек подражают игре с воздушным шариком, когда модели того же пола подталкивают его несильными хлопками (девочек, похоже, вообще меньше увлекают игры с толканием предметов)[465].

Возникновение постоянных пар способно также создавать социальные связи между разными группами. Тем самым оно открывает путь потоку культурной информации и увеличивает размеры и сложность наборов орудий, наращивая коллективный мозг (цепочка R — S на илл. 16.1b). Этот эффект наблюдается, поскольку постоянные пары создают прочные отношения между самками и их братьями, отцами и дядьями. Если самки покидают родную группу, когда начинают искать партнеров, они обычно оказываются в соседних группах. Как мы видели в главе 10, группы шимпанзе враждуют с соседями. Такая непрекращающаяся вражда препятствует адаптивной культурной эволюции, поскольку ограничивает поток культурного ноу-хау между группами — то есть сокращает размеры коллективного мозга. Но если встретятся две группы, в которых есть постоянные пары, ситуация меняется: теперь братья и сестры, отцы и дочери могут узнать друг друга, и эта связь снижает напряженность при межгрупповых встречах. Более того, сестры и дочери, вероятно, создали пару с каким-то самцом и родили потомство. Тогда отцы и братья могут признать внуков и племянников, а также отцов этих внуков и племянников, которые их опекают и защищают (и которых лучше, пожалуй, не убивать). Эти социальные связи позволяют группам спокойнее взаимодействовать и в дальнейшем совместно пользоваться, скажем, местами для водопоя или плодовыми рощами[466].

Теперь между группами налаживается поток практик, орудий и приемов, перетекающий по социальным каналам семейных отношений. Такая расширенная сеть увеличивает размер и сложность репертуаров орудий, навыков, практик и ноу-хау. А значит, на этом этапе культурная сложность в мире возрастает, что окупает затраты на большой мозг, поскольку появляется больше знаний, которые можно усвоить.

В дальнейшем, как только наши предки начали создавать и усваивать пакеты социальных норм, которые предписывают, расширяют и подкрепляют паттерны поведения, постоянные пары превратились в брачные союзы, а биологические отцы — в заботливых пап (см. главу 9). Культурная эволюция неоднократно поощряла и особые отношения между мужчиной и братом его матери, которые антропологи называют авункулат. Авункулат нередко помогает наладить связи между разными сообществами. Племянники обладают особыми привилегиями, могут навещать своих дядьев с материнской стороны и получать от них подарки (и многому учиться). Чтобы подчеркнуть уже высказанные соображения, добавлю: социальные нормы означают, что хотя эти отношения подкрепляются некоторыми базовыми аспектами психологии родства у приматов, сейчас за ними еще и наблюдает вся община (третьи лица), которая следит, чтобы стороны не нарушали неписаных законов[467].

Таким образом, наложение пути социальной заботы на путь ноу-хау способствует переходу через Рубикон сразу несколькими способами.

Во-первых, сочетание постоянных пар и социального обучения расширяет родственный круг и тем самым одновременно дает больше возможностей учиться у других и поощряет аллопарентальную заботу со стороны новообретенных родственников. Родственные узы повышают социальную толерантность, которая, создавая больше возможностей учиться у других, подталкивает культурную эволюцию более обширных и сложных комплексов орудий и ноу-хау. Эти комплексы делают еще более выгодным для индивидов обладание психологическими способностями и мотивацией к обучению у других, и в конце концов, когда некоторые навыки становятся трудноусвояемыми, такое положение дел открывает путь по крайней мере для некоторых простых форм учительства, поскольку теперь у нас есть опытные особи, узнающие своих родственников и обладающие самыми разными стимулами вкладывать в них силы и время. Так или иначе, родственный круг детеныша не станет, а зачастую и не сможет так просто утаивать от него ценные ноу-хау, навыки или приемы добывания пищи.

Во-вторых, поскольку новые родственники и те, кто хочет научиться ухаживать за младенцами, готовы заботиться о детеныше и вкладывать в него ресурсы, это позволяет матерям быстрее беременеть снова и при этом дает их потомству необходимое время и возможности, чтобы подключиться к растущему корпусу доступных практик, орудий, приемов и специальных знаний. В результате мозг становится больше, а детство — дольше, чтобы наполнить этот мозг ноу-хау, обретенным и усовершенствованным благодаря сочетанию наблюдений и игры или практики. Разумеется, стоит зайти чуть дальше по этому пути, и культурная эволюция создаст социальные нормы и применит социальные технологии вроде ритуалов, чтобы сохранить и упрочить расширенные родственные связи между группами и отдельными людьми в больших популяциях.

Теперь, когда мы понимаем, какую важную роль в накоплении культурного ноу-хау играют размеры группы, социальное взаимодействие и постоянные пары, нам легче понять, почему современные человекообразные обезьяны не перешли этот порог и не вступили в режим кумулятивной культурной эволюции. Скажем, гориллы образуют устойчивые парные связи, но живут группами, состоящими из одной семьи — один самец и несколько самок. Для кумулятивной культурной эволюции такие группы слишком малы. Подобным же образом орангутаны от природы одиночки и не создают прочных пар, а следовательно, юным орангутанам не у кого учиться, кроме своей матери. Без других моделей для социального обучения очень трудно накопить культурное ноу-хау. Шимпанзе более склонны жить группами, но их социальная организация деления-слияния (fission-fusion) означает, что молодые шимпанзе все равно проводят время в основном подле матери. Исследования того, как маленькие шимпанзе учатся применять палки, чтобы доставать термитов и муравьев, показывают, что детеныши шимпанзе и в самом деле в качестве модели могут ориентироваться только на мать (90 % случаев), хотя, если представится возможность, наблюдают и за другими, в основном — за старшими родственницами[468]. Таким образом, узкий эволюционный мостик через Рубикон, который я выстроил, начинается с большой наземной обезьяны, вынужденной жить довольно большими группами (из-за хищников), в которых по крайней мере у некоторых особей обоего пола есть эволюционные стимулы создавать пары.

Подводя итоги, можно сказать, что главное, почему наши предки смогли перейти Рубикон, а великое множество других видов этого не сделали, — то, что мы решили проблему старта: большие мозги, настроенные на обучение у других, не окупаются, если в мыслях окружающих еще нет обильного материала, который стоит усвоить. Поэтому, если предположить, что мы начинаем с существа, у которого уже есть хорошие способности к индивидуальному обучению (например, с большой человекообразной обезьяны), прежде всего следует задуматься, какие условия благоприятствуют накоплению ноу-хау, которому в принципе можно научиться без увеличения размеров мозга. Наземный образ жизни очень этому способствует, поскольку расширяет возможности для индивидуального обучения и дает больше шансов для обучения социального. Хищники вынуждают приматов жить большими коллективами, чтобы защищаться, тем самым увеличивая численность и внутреннюю связность группы. Таким образом, наземный образ жизни и хищники расширяют культурный репертуар группы и могут начать подталкивать вид за порог.

Однако увеличение мозга для хранения большего количества культурной информации сталкивается еще с одним серьезным препятствием: это дорого обходится матерям, вынужденным вкладывать силы и время в потомство, которому нужно больше времени, чтобы повзрослеть и научиться всему, что нужно для выживания. Даже если в краткосрочной перспективе эти затраты окупаются для матерей, в конце концов это может привести к вымиранию вида, если случится голод, засуха или наводнение. Это ограничение можно преодолеть, если увеличение размеров групп мастеров социального обучения, вызванное угрозой хищников, приведет к распространению стратегий создания постоянных пар, что в дальнейшем расширит родственный круг, даст новые возможности для социального обучения и стимулирует аллопарентальную заботу. В сочетании с растущим производством высококачественной пищи, которое становится возможным вследствие накопления культурного ноу-хау (благодаря новым возможностям для социального обучения), аллопарентальная помощь матери и ее потомству со стороны и родственников, и других членов группы снижает ее затраты и в краткосрочной, и в долгосрочной перспективе, и в итоге она получает возможность рожать чаще. Это открывает дорогу массированному увеличению мозга, подстегиваемому все более сильным отбором на способности к культурному обучению.

На страницах этой книги я пытался показать, что люди находятся в процессе, который биологи называют “крупным эволюционным переходом” (major transition). Такие переходы случаются, когда менее сложные формы жизни так или иначе комбинируются и создают более сложные формы. Примерами могут служить переход от независимо воспроизводящихся молекул к воспроизводящимся комплексам молекул — хромосомам, переход от разнообразных простых клеток к более сложным, в которых когда-то независимые простые клетки начинают выполнять важнейшие функции и становятся полностью взаимозависимыми (как ядро и митохондрии в наших клетках). Наш вид зависит от кумулятивной культуры, от жизни в кооперативных группах, от аллопарентальной заботы и от разделения труда и информации, от наших коммуникативных репертуаров, он не может существовать без всего этого, а это означает, что люди начали удовлетворять всем критериям крупного биологического перехода. Таким образом, мы буквально представляем собой начало становления новой формы жизни[469].

Илл. 17.1. Канонический эволюционный подход к человеческой биологии, психологии, поведению и культуре

В то же время неверно относиться к людям как просто к очень умным, но несколько лысоватым шимпанзе. Такое представление встречается удивительно часто.

Если мы поймем, как происходит наш крупный переход, это заставит нас иначе думать о своем происхождении, о причинах своего колоссального экологического успеха и об уникальности своего места в природе. Благодаря этому новому пониманию мы станем иначе смотреть на разум, веру, инновации, межгрупповую конкуренцию, сотрудничество, институты, ритуалы и психологические различия между популяциями. Если мы поймем, что мы культурный вид, это будет означать, что даже в краткосрочной перспективе, когда гены еще не успевают измениться, институты, технологии и языки коэволюционируют с психологическими предвзятостями, когнитивными способностями, эмоциональными реакциями и предпочтениями. В долгосрочной перспективе гены эволюционируют, приспосабливаясь к мирам, выстроенным культурой, и это было издавна и до сих пор остается основным двигателем генетической эволюции человека.

Такой взгляд сильно отличается от привычного. Стандартная картина эволюции человека предполагает длительный и довольно скучный период генетической эволюции, кульминацией которой стал внезапный взлет инноваций и творчества в какой-то момент то ли 100 тысяч, то ли 50 тысяч, то ли 10 тысяч лет назад, в зависимости от того, чей труд вы читаете. После этого генетическая эволюция словно бы остановилась, и началась культурная. Культура, таким образом, разведена и с мозгом, и с биологией, в том числе и с генетикой, а все остальное — это уже история.

Недавние попытки применить эволюционное мышление к мозгу, биологии и поведению человека добились существенных успехов, однако и они обычно изображают одностороннее причинно-следственное движение, как на илл. 17.1.

Даже если прежние эволюционные походы и признают роль культуры и культурной эволюции, они считают, что культура — это сравнительно недавний феномен, не более чем царапинка на поверхности огромного ядра человеческой натуры, созданного чисто генетическими эволюционными процессами[470]. Например, в учебниках по эволюционной психологии, изданных в XXI веке, о культуре вежливо упоминают, а затем отмахиваются от нее, поскольку она имеет значение разве что для описания явлений вроде “анекдотов, повального увлечения хула-хупами, веяний моды и веры в инопланетян”[471].

По сравнению с прежними неэволюционными представлениями, где культура вовсе существовала в каких-то эфирных сферах, полностью отделенная от генетики и биологии, старые эволюционные подходы, безусловно, большой прогресс, но все же они не дают верной картины. Как мы уже видели, вместо хула-хупов можно подставить инуитские иглу, адаптивные пищевые табу, композитные луки, гадальные ритуалы, улучшающие результаты охоты, и ноу-хау, позволяющее найти воду в австралийской пустыне, — все то, что прямо влияет на способность нашего вида выживать, занимаясь собирательством и охотой. Дело не в том, что старые подходы не учитывают случаи, когда культура оказывает минимальное воздействие на биологию, или редкие петли обратной связи, наблюдавшиеся относительно недавно, которые демонстрируют, как культурные практики (питье коровьего молока) способствовали генетическим изменениям: такие эволюционные представления, уже устаревшие, не учитывают, что культурная эволюция была главной движущей силой генетической эволюции человека в течение сотен тысяч лет или дольше. Выводы из этого следуют весьма далекоидущие (см. таблицу 5.1).

• Многие черты нашей физиологии и анатомии могли возникнуть только как эволюционно-генетический ответ на давление отбора, созданное продуктами культурной эволюции (появлением огня, тепловой обработки пищи, режущих орудий, метательного оружия, емкостей для воды, других артефактов, чтения следов и коммуникативных репертуаров). Это помогает объяснить, помимо множества других наших особенностей, почему у нас маленькие зубы, короткий кишечник, маленький желудок, прочные выйные связки (для стабилизации головы при беге), многочисленные эккриновые потовые железы, долгая пострепродуктивная жизнь, низко расположенная гортань, гибкий и подвижный язык, белые склеры и большой мозг, а также почему наш организм плохо обезвреживает растительные яды, зато мы умеем метко бросать предметы (см. главы 5 и 13).

• Многие наши когнитивные способности и искажения можно объяснить только как возникшие в ходе генетической эволюции адаптации к наличию ценной культурной информации (главы 4, 5 и 7). В число этих адаптаций входят, помимо прочего, наши превосходные способности к культурному обучению, склонность к “избыточной имитации” и фолк-биологические способности к организации и пополнению своих знаний о растениях и животных.

• Многие особенности статусной психологии нашего вида (кому мы предпочитаем выказывать знаки уважения, кому подражаем и кого копируем, как проявляем гордость, с кем склонны сотрудничать и что выражаем своими позами и жестами) во многом, по всей видимости, представляют собой возникшие в ходе генетической эволюции адаптации к миру, где ценная культурная информация неравномерно распределена между членами наших социальных групп (глава 8).

• Наша социальная психология, по-видимому, приспособлена к маневрированию в мире, где действуют социальные правила и важна репутация и где знание и соблюдение этих правил играет первостепенную роль, а у разных групп нормы сильно различаются (главы 9–11). Мы интернализируем затратные нормы как самоцель, обычно через культурное обучение, и великолепно умеем замечать нарушителей норм, даже если эти нарушения не имеют отношения к сотрудничеству. Чтобы обеспечить себе изучение именно тех норм, которые приняты в нашей группе, и избежать опасности раскоординироваться с окружающими, мы опираемся на маркеры наподобие языка и диалекта, чтобы определять потенциальных моделей, а затем выбирать для культурного обучения и социального взаимодействия тех, у кого с нами общие маркеры.

Я хочу сказать, что пытаться понять эволюцию человеческой анатомии, физиологии и психологии без учета культурно-генетической коэволюции — все равно что изучать эволюцию рыб, игнорируя тот факт, что рыбы живут и эволюционируют в воде[472].

А теперь, чтобы свести воедино все идеи этой книги, я сформулирую ключевые вопросы и дам свои ответы на них.

Разумеется, люди отличаются от других животных и физиологически, и анатомически, и психологически, и этих отличий несметное множество. Мы, люди, великолепные бегуны на дальние дистанции, метатели, следопыты, коммуникаторы (владеющие как речью, так и языками жестов), учителя, изготовители орудий, мы умеем делиться пищей и готовить ее, строить причинно-следственные связи, угадывать чужие мысли и проводить обряды — и это далеко не все. Однако, вместо того чтобы выбирать конкретный продукт — язык, кооперацию, изготовление орудий, — а затем разбирать его эволюционную историю, я начал эту книгу с разбора особого типа эволюционного процесса — культурно-генетической коэволюции, — а затем попытался выяснить, каковы ее следствия для нашего вида.

Ответ на вопрос, чем люди отличаются от остальных животных, состоит в том, что мы перешли Рубикон. Культурная эволюция стала кумулятивной, а затем и накопленный корпус информации, и его культурные продукты вроде огня и норм дележа пищи стали основной движущей силой генетической эволюции человека. Мы выглядим такими уникальными, поскольку ни одно другое живое существо не пошло по этой дороге, а те, кто пошел, например неандертальцы, оказались вытеснены во время одной из многочисленных экспансий нашего вида. В предыдущих главах я пытался объяснить, как культурно-генетическая коэволюция породила весь этот внушительный список достижений. Таким образом, ключ к пониманию нашей уникальности — увидеть процесс в целом, а не подчеркивать роль отдельных продуктов этого процесса вроде языка, кооперации или орудий.

Перейдя Рубикон, мы уже не могли вернуться. Последствия этого перехода подчеркивает то, что, невзирая на нашу долгую эволюционную историю охотников-собирателей, мы в целом не в состоянии прокормиться охотой и собирательством, если лишить нас соответствующего культурного ноу-хау. Мы видели, как первопроходцы, обладатели большого мозга, раз за разом терпели полный крах в самых разных условиях, от Арктики до пустынь Австралии. Нашим героям оказались не под силу задачи, с которыми постоянно сталкивались в повседневной жизни наши предки времен палеолита, например найти воду или пищу. У них не включились никакие мозговые модули, отвечающие за охоту и собирательство, никакие инстинкты разведения огня. В большинстве случаев они просто заболевали и умирали в результате нелепых ошибок, которых легко избежал бы любой туземец, даже подросток, снабженный культурным ноу-хау, унаследованным от поколений предков. И дело не в том, что членам современных обществ не выжить без культуры. Охотники-собиратели, как и представители других малых сообществ, изученных антропологами, полностью зависят от обширного корпуса ноу-хау, приобретенного через культуру, которое помогает им читать следы, обрабатывать пищу, охотиться и изготавливать орудия. Эти специальные знания нередко сложны, хорошо адаптированы к местным условиям, а большинство тех, кто их применяет, не осознают всей их причинно-следственной структуры — вспомним обработку маниоки, позволяющую избавиться от цианида, смешивание кукурузы с золой, предотвращающее пеллагру, и изготовление стрел на Огненной Земле. Все человеческие сообщества, включая охотников-собирателей, целиком зависят от культуры.

Как я отмечал в начале главы, люди находятся на пороге крупного биологического перехода, возникновения новой формы жизни. У нашего вида объем и сложность технического репертуара — и экологического доминирования — зависит от размера и взаимосвязанности коллективного мозга. Коллективный мозг, в свою очередь, сильно зависит от пакетов социальных норм и институтов, которые сплачивают наши сообщества, создают взаимозависимость, поощряют сотрудничество и обеспечивают разделение труда и культурной информации. Эти социальные нормы, на протяжении эпох постепенно отобранные межгрупповой конкуренцией, одомашнили нас и сделали законопослушными, а также научили быть внимательными родителями, верными супругами, добрыми друзьями (понимающими, что такое взаимность) и достойными членами общества. Все человеческие сообщества, совсем как клетки нашего организма, практикуют разделение труда и информации — разные подгруппы специализируются на разных задачах и обладают разными культурными познаниями. Масштабы этого разделения и создаваемой ими взаимозависимости продолжают расти. Подобным же образом большинство человеческих обществ обладают институтами, которые принимают решения на уровне группы — решения, сильно влияющие на долгосрочное выживание и размножение ее членов, — и даже жертвуют отдельными членами группы ради общей цели. Когда-то из скоплений клеток зародились многоклеточные организмы — так и генетическая эволюция, движимая культурой, постепенно делает из наших обществ своего рода суперорганизмы.

Как только культурное обучение эволюционировало до той степени, что люди получили возможность усваивать поведенческие особенности, правила и мотивы, необходимые, чтобы оценивать поведение других, сами собой возникли нормы. Нормы дают всем членам группы одинаковое представление о том, как следует себя вести, а также обеспечивают потоки репутационной информации между членами группы, разделяющими общие стандарты. Начиная с этого момента генам приходилось выживать в динамическом социальном ландшафте, в котором разные группы совершают разные действия, и если совершать их неправильно (проводить обряд, делиться пищей), рискуешь утратить репутацию, а значит, лишиться брачных перспектив, подвергнуться остракизму, а в предельном случае и быть убитым группой. Естественный отбор сформировал нашу психологию и сделал нас послушными, заставил стыдиться, когда мы нарушаем социальные нормы, и научил легко их усваивать. Это и есть процесс самоодомашнивания.

Различия между группами, созданные культурной эволюцией и социальными нормами, породили бы межгрупповую конкуренцию, даже если бы ее еще не существовало. Всевозможные формы межгрупповой конкуренции, из которых лишь одна предполагает насилие, все сильнее благоприятствовали социальным нормам, которые обеспечивали успех в конкуренции: как правило, это были нормы, помимо прочего увеличивающие размер и взаимосвязанность группы и способствующие солидарности, сотрудничеству, экономической продуктивности, внутренней гармонии и распределению рисков. Такой процесс означал, что генам все в большей степени приходилось бороться за выживание в мире просоциальных норм, где за их нарушение в сугубо личных интересах следовало наказание. Это благоприятствовало генам просоциальной психологии, которые лучше готовили людей к лавированию в мире, где, скорее всего, важную роль будут играть нормы, карающие за ущерб, нанесенный члену своей общины, и требующие справедливости. В главе 11 я описал, как зачатки подобных склонностей проявляются у младенцев до девяти месяцев.

Чтобы создавать самые эффективные просоциальные нормы, культурная эволюция нередко задействует, усиливает, а иногда подавляет некоторые врожденные особенности нашей психологии. В главе 9 мы видели, как культурная эволюция раз за разом формировала нормы, опирающиеся на нашу психологию родственных отношений, инстинкты создания пар и отвращение к инцесту, и эти нормы выстроили расширенные родственные сети, включавшие свойственников, классификационных братьев и сестер и дядьев, которых полагается называть “отцами”. Кроме того, мы увидели, как культурная эволюция подкрепляет нашу психологию формирования парных связей и тем самым “воспитывает” хороших отцов либо подавляет эту психологию и исключает всякую социальную роль генетического отца в жизни ребенка.

Угроза утратить репутацию и быть наказанным, созданная социальными нормами родства и взаимности, благоприятствует генам, которые еще сильнее укрепляют нашу психологию родственных отношений и взаимности, возникшую в ходе эволюции. Именно поэтому мы склонны сотрудничать больше других видов, причем как на уровне друзей и родных, так и на уровне сообщества и племени. Разумеется, это создает и постоянную напряженность между этими уровнями, которая и сегодня пронизывает всю нашу жизнь и институты и представляет собой едва ли не главное препятствие для нормального функционирования организаций, правительств и государств.

Таким образом, человеческие общества так сильно разнятся степенью и интенсивностью сотрудничества, поскольку в разных обществах в ходе культурной эволюции возникли разные социальные нормы. Эти нормы оказывают сильнейшее психологическое воздействие, поскольку нередко задействуют врожденные механизмы, которые влияют на наши мотивы, гормональный фон, суждения и восприятие и делают нас более или менее склонными к сотрудничеству в разных контекстах.

В целом этот культурно-генетический коэволюционный процесс позволяет преодолеть главные трудности в понимании особой природы человеческого сотрудничества. Он объясняет не только почему наш вид склонен к сотрудничеству настолько больше других, но и почему человеческая кооперация (1) так сильно различается в разных обществах и разных поведенческих сферах (дележ пищи, оборона общины, участие в обрядах и пр.), (2) так сильно укрепилась в последние 10 тысяч лет, (3) так сильно зависит от культурного обучения, (4) опирается на те же репутационные механизмы, которые действуют во многих сферах, где не предполагается сотрудничества, например при соблюдении пищевых табу и в ритуальных практиках, и (5) поддерживается в разных обществах сильно различающимися системами стимулов, в число которых входят награды, наказания, признаки статуса и избирательная эксплуатация нарушителей норм[473].

Прежде всего надо понять, что вы не стали бы такими умными, если бы не получили доступ к колоссальному хранилищу ментальных приложений из огромного запаса наследуемых через культуру практик и ноу-хау и не скачали себе эти приложения. Полный список всего, что я здесь упоминал, довольно длинен и рассеян по многим главам. Приведу краткий перечень ментальных инструментов, которые вы никогда не сумели бы изобрести самостоятельно, но получили в свое распоряжение: десятеричная система счисления, дроби, единицы времени (минуты, часы, дни и т. д.), блоки, огонь, колесо, рычаг, одиннадцать названий основных цветов, сила ветра, письменность, упругая энергия, умножение, чтение, воздушные змеи, всевозможные узлы, трехмерные системы координат и подчинительные союзы. И, как я отмечал в главе 16, что-то из этого установлено у вас в мозге как встроенное программное обеспечение, а что-то уже превратилось в “железо”. Если вы это читаете, можно ручаться, что ваше мозолистое тело, информационное шоссе, соединяющее полушария мозга, толще, чем у человека неграмотного.

Если же мы отправимся в прошлое и, перебирая век за веком, рассмотрим случайных людей из числа тогда живших и проверим, какие у них в голове хранятся приобретенные через культуру ментальные инструменты, окажется, что те, которыми располагаем мы, постепенно исчезают. Мы то и дело будем обнаруживать другие превосходные ментальные инструменты и способности — умение быстро считать в уме, острое подводное зрение, массу неочевидных эвристических земледельческих приемов, ментальные карты для чтения звериных следов и развитое обоняние. Как я уже отмечал, многие такие ментальные инструменты даются не бесплатно. Скажем, приобретение одиннадцати названий для основных цветов повысило у нас способность различать цвета, помеченные разными лингвистическими ярлыками, но снизило способность различать оттенки в пределах одного ярлыка. А, например, биологические категории, хотя и способны высветить важные отношения (пингвины — птицы, значит, они откладывают яйца), скрывают другие важные отношения (пингвины водоплавающие, поэтому кости у них сплошные, а не полые, как у большинства других птиц). Тем не менее очевидно, что в прошлом людям хуже удавалось многое из того, что мы сейчас считаем показателями “ума”. Скажем, если бы мы измерили их коэффициент интеллекта по современной шкале, оказалось бы, что на второй нашей остановке — в 1815 году — коэффициент интеллекта среднего американца ниже 70[474].

Вспомните, как люди относительно менее окультуренные, то есть дети, показывают себя по сравнению с обезьянами, и молодыми, и старыми. Если бы люди были оборудованы более мощным врожденным “железом”, можно было бы ожидать, что эти дети, чей мозг значительно больше, чем у обезьян, с которыми они соревновались, не оставят от своих косматых собратьев мокрого места. Однако в самых разных когнитивных сферах они обычно играли вничью. Дети явно опережали обезьян лишь в области культурного обучения, как мы видели и в главе 2, и далее, в главе 12, на примере экспериментов с кумулятивной культурной передачей. Разумеется, по мере того как дети взрослеют и скачивают вышеупомянутые приложения, они быстро обходят обезьян во всех когнитивных сферах. Напротив, молодые обезьяны с возрастом не учатся лучше решать эти когнитивные задачи.

Все это, естественно, заставляет задаться вопросом, откуда берутся столь изысканные психологические инструменты, сложные артефакты и режимы тренировок, которые делают нас умнее, если их не порождает индивидуальный гений. Ответ в том, что их порождает при помощи кумулятивной культурной эволюции наш коллективный мозг, причем зачастую никто не подозревает, что происходит. Благодаря сочетанию социальности и таланта к культурному обучению информация в виде идей, орудий, практик, догадок и ментальных моделей перетекает от человека к человеку, комбинируется с другой информацией и постепенно совершенствуется, поскольку фильтры отбора — избирательное обучение, репродуктивный успех и межгрупповая конкуренция — что-то отбрасывают на свалку истории, а что-то выдвигают на передний план и передают следующему поколению. Уникальные достижения гениев-одиночек — редкость, поскольку, как показывает история, если уж тектонические силы кумулятивной культурной эволюции сузили пропасть познания в каком-то месте настолько, что ее под силу перешагнуть одному человеку, часто этот шаг независимо делают несколько человек[475].

Важнейшую роль размера и социальной взаимосвязанности коллективного мозга я показал на примерах Тасмании, Северной Гренландии и Океании, а также проиллюстрировал лабораторными данными. Мало того что большой коллективный мозг усиливает и ускоряет культурную эволюцию: если размер или взаимосвязанность группы внезапно сокращается, эта группа может начать коллективно терять культурное ноу-хау в череде поколений.

Все это означает, что мощь коллективного мозга группы зависит от ее социальных норм и институтов. Вот почему в главах 9 и 10 я делал упор на важность связей с родственниками по браку (свойственниками) и на узы, создаваемые у охотников-собирателей обрядами и правилами обмена, поскольку именно эти отношения, сформированные культурой (а не генеалогическим родством), питают и увеличивают коллективный мозг группы. Таким образом, подобные социальные институты отчасти становятся причиной, почему растущие популяции (носители пама-ньюнгских, инуитских и нумских языков) опережали в технологическом отношении тех, кого они вытеснили, и сохраняли свое преимущество. Социальность и технологическое ноу-хау у людей тесно переплетены.

Конечно, мы, люди, обладаем выдающимися способностями строить причинно-следственные модели устройства мира. Но стоит задаться вопросом: почему? Я считаю, что сначала культурная эволюция стала порождать все более сложные практики и технологии с участием, скажем, химических реакций (жженые ракушки в маисе), сжатого воздуха (духовые ружья), аэродинамики (прямые гладкие копья), удлиненного плеча силы (копьеметалки), энергии упругости (луки) и т. д. и т. п. Чтобы эффективнее учиться и передавать эти ценные элементы культуры, нашему виду необходимо было обрести способность к “обратному проектированию” — к созданию, как я говорю, причинно-следственных мини-моделей. Они помогают обучающемуся при адаптации к разнообразным условиям контролировать достижение намеченных результатов, в том числе промежуточных, необходимых для исполнения задачи. Например, чтобы выпрямить копье, нередко требуется сложный процесс, включающий вымачивание, нагрев, шлифовку и полировку. Ученик должен понимать, что вся эта процедура нужна, чтобы копье получилось прямым, гладким и сбалансированным, поскольку чем копье прямее, глаже и сбалансированнее, тем точнее оно попадает в цель. Помня об этом, изготовитель копья периодически проверяет древко, достаточно ли оно прямое, гладкое и сбалансированное, и бросает его, чтобы испытать на меткость. Если копье не очень точно попадает в цель, мастер знает, что делать: шлифовать и полировать дальше. Это и есть начало причинно-следственной модели, поскольку обучающийся понимает: этот протокол — причина (или должен стать причиной) того, что копье получается прямым, гладким и сбалансированным, а эти качества — причина предсказуемости траектории его полета, а значит, и точности попадания.

Я хочу сказать, что способность конструировать и усваивать подобные причинно-следственные мини-модели развилась у нас в ходе генетической эволюции, поскольку способствовала культурной передаче. Давление отбора, движущее этим эволюционным процессом, было вызвано появлением более сложных орудий, практик и технологий. Согласно таким представлениям, способность конструировать причинно-следственные мини-модели — не причина появления сложных орудий и практик. Культурная эволюция все более сложных орудий и практик сначала привела к появлению этой когнитивной способности, а потом они вместе создали культурно-генетический коэволюционный дуэт. Именно поэтому, как мы видели, наблюдение за тем, как кто-то использует артефакт, запускает у нас механизм поиска причинно-следственных связей гораздо быстрее, чем в случае, когда мир просто предоставляет нам ту же самую причинно-следственную информацию. В общем, мы умнее других животных по целому ряду причин, как культурных, так и генетических, однако главное причинно-следственное объяснение состоит в том, что наш вид нашел мостик через Рубикон и кумулятивная культурная эволюция постепенно набрала ход на другом берегу.

Да, мы умны, но не потому, что стоим на плечах гигантов или сами гиганты. Мы стоим на плечах очень высокой пирамиды хоббитов. Чем ближе к вершине, тем, безусловно, выше сами хоббиты, но на самом деле мы видим так далеко благодаря тому, что их так много, а не потому, что кто-то из них особенно высокого роста[476].

Да, все это происходит и сейчас. Кумулятивная культурная эволюция, межгрупповая конкуренция и культурно-генетическая коэволюция идут до сих пор и в последние 10 тысяч лет только ускорились[477]. Мировой климат наконец стабилизировался, добывать и производить пищу становилось все легче, и межгрупповая конкуренция обострялась, способствуя появлению новых институциональных форм, что приводило к возникновению все более многолюдных обществ. Эта конкуренция в конечном итоге породила и распространила новые социальные нормы, которые благоприятствовали доверию, справедливости и сотрудничеству с незнакомцами, а их подкрепили самые разные политические, религиозные и социальные институты, со временем усложнявшиеся[478]. Среди политических институтов нужно упомянуть законы, суды, судей и полицию — которые еще сильнее закрепили обычное отслеживание и систему наказаний на уровне общины, руководившие жизнью малых человеческих сообществ с незапамятных времен. В сфере религии появлялись, распространялись и комбинировались новые пакеты верований в сверхъестественное, ритуалов и норм. Со временем эти процессы породили новых “верховных богов”, которых волновала нравственность верующих и даже чужаков и которые оказывались все лучше экипированы для отслеживания (всеведение) и наказания (геенна огненная) нарушителей норм. Разрабатывались и распространялись новые общинные обряды, которые сочетали критерии престижа и конформности с демонстрациями правдивости утверждений, или ДПУ, что способствовало усилению веры в новых богов и образованию более многочисленных сообществ верующих, которые выходили за пределы локальной общины или племени[479]. В результате современные религии, подобно нашим политическим институтам, совсем не похожи на религии и обряды, существовавшие на протяжении большей части эволюционной истории нашего вида, хотя все они созданы одними и теми же культурно-эволюционными процессами.

Что касается социальных институтов, некоторые древние общества даже начали создавать пакеты социальных норм, которые способствовали распространению и ужесточению правил, требовавших, чтобы у мужчины, даже богатого, была всего одна жена, и не больше (одновременно)[480]. Это странно, если учесть, что в 85 % человеческих обществ мужчины могут брать несколько жен. Нормативный моногамный брак, вероятно, так широко распространился потому, что, опираясь на различные аспекты человеческой психологии, он подавляет конкуренцию между мужчинами внутри общества, а это снижает уровень преступности, насилия, в том числе сексуального, и убийств, повышая при этом здоровье и выживаемость младенцев, отчасти благодаря тому, что мужчины вкладывают больше ресурсов в своих детей (подробнее об этом чуть дальше). Самая поразительная черта институтов современного мира, в том числе тех, которые регулируют брак и религию, состоит в том, что большинство людей так до сих пор и не понимают, как и почему эти институты работают и как они задействуют различные особенности нашей врожденной психологии и меняют наш мозг и биологию. Здесь все осталось по-прежнему.

С точки зрения технического прогресса крупные общества, которые часто были взаимосвязаны торговлей и миграцией, особенно по географическим параллелям (в широтном направлении), обладали более крупным коллективным мозгом и поэтому продолжали накапливать все более сложные орудия, технологии, практики и запасы ноу-хау. В этом можно убедиться на примере самых сложных технологических наборов, которые мы обнаруживаем на каждом из континентов примерно в 1500 году. Самые сложные орудия и объемное ноу-хау были, безусловно, в Евразии и возникли отчасти в результате синергетического культурного обмена между разными областями Ближнего Востока, Китая, Индии и Европы. На другом краю спектра оказались Австралия и Новая Гвинея. Австралия — самый маленький континент, и его положение усугубляют еще и бесплодные центральные пустыни, а Новая Гвинея — мини-континент, точнее, очень большой остров. Промежуточные места занимали Северная и Южная Америка — они большие, но вытянуты с севера на юг, что еще сильнее осложняется резким сужением в районе Дарьенского пробела в Панаме, которое и в наши дни мешает путешествовать по суше, и множеством гор и пустынь. Пока международная торговля не открыла полностью океаны и не сделала из них большие дороги, наш коллективный мозг был ограничен размерами и географией континентов[481].

Стоит подчеркнуть, что как только корпус ноу-хау становится достаточно сложным, культурная эволюция нередко начинает благоприятствовать все более сложному разделению труда (а на самом деле — разделению информации). В этом новом мире размер коллективного мозга зависит от размера и взаимосвязанности тех, кто находится на переднем крае знаний, там, где каждый индивид знает достаточно, чтобы иметь хоть какой-то шанс что-либо усовершенствовать. Предположим, к примеру, что мне хочется улучшить работу своего айфона, который в последнее время что-то подтормаживает. Вероятно, я смогу догадаться, как открыть корпус, хотя это и не вполне очевидно, посмотреть, что у телефона внутри, и поковыряться в его внутренностях. Возможно, мне придет в голову залить в него универсальной смазки WD-40, вдруг поможет (с косилкой вроде бы помогает). Однако такой подход едва ли приведет к успеху. Дело в том, что как только вещи становятся сложными, неинформированному пользователю, даже особо везучему, становится очень трудно усовершенствовать сложные технологии. Таким образом, в относительно сложных обществах накопление технологических знаний будет сильно зависеть от размера и взаимосвязанности субпопуляции, находящейся на переднем крае знаний, то есть от количества тех, кто знает достаточно много, чтобы у них был шанс сделать следующий крошечный шажок или распознать удачную ошибку. Чтобы на переднем крае знаний оказалось больше людей, обществу необходимы особые институты культурной передачи (образовательные учреждения).

Теперь, когда мы понимаем всю важность коллективного мозга, нам становится понятно, почему современные общества различаются по степени инноваций. Дело не в одаренности индивидов и не в формальных стимулах. Дело в готовности и способности большого числа людей, находящихся на переднем крае знаний, свободно взаимодействовать, обмениваться мнениями, возражать, учиться друг у друга, сотрудничать, доверять незнакомцам и ошибаться. Для инновации нужен не один гений и даже не деревня, нужна обширная сеть свободно взаимодействующих умов. Насколько этого удастся достичь, зависит от психологии людей, а она строится на пакете социальных норм и убеждений, а также от формальных институтов, которым эти нормы и убеждения благоприятствуют или существование которых допускают[482].

С распространением интернета наш коллективный мозг получил возможность резко расшириться, хотя языковые различия по-прежнему препятствуют созданию подлинно глобального коллективного мозга. Есть и другой фактор, препятствующий расширению нашего коллективного мозга через интернет, тот же, что и всегда, — кооперативная дилемма передачи информации. Без социальных норм и каких-то специальных институтов ситуация способствует тому, чтобы отдельные эгоисты снимали сливки со всех хороших идей и догадок в Сети, а сами не публиковали свои хорошие идеи и новаторские рекомбинации, чтобы другие ими не воспользовались. Сегодня, похоже, есть достаточно стимулов делиться своими открытиями, и эти стимулы обычно строятся на престиже, но все может измениться с распространением новых стратегий, позволяющих людям получать выгоду от информации, не расплачиваясь за это. На передний план выходит вопрос, смогут ли просоциальные нормы, требующие делиться знаниями, усойчиво поддерживаться в интернете.

Наконец, мои студенты иногда спрашивают, не остановилась ли эволюция человека и не пошла ли она вспять. Им интуитивно представляется, что естественный отбор влияет на нашу генетику таким образом, чтобы мы были лучше приспособлены к выживанию в окружающей среде. Современные продукты культурной эволюции позволяют нам лечить инфекционные болезни, которые раньше были смертельными, сращивать порванные коленные сухожилия, травма которых раньше приводила к инвалидности, искусственно делать плодовитыми бесплодные пары, а значит, естественный отбор перестал адаптировать нас к “миру природы” — к миру без культуры. Ответ, само собой, гласит, что естественный отбор, безусловно, не остановился, он просто изменил направление. Впрочем, в этом нет ничего нового.

Чтобы показать это наглядно, напомню, что ранние Homo и Homo erectus могли бы задать тот же вопрос. Эти обезьяны постепенно утрачивали большие зубы, мощные жевательные мышцы и объемные пищеварительные системы, поскольку впадали в зависимость от высококачественной пищи и технологий ее переработки, а это требовало ноу-хау, чтобы искать коренья, изготавливать режущие орудия, а в какой-то момент и навыков контроля над огнем и приготовления пищи. Какой-нибудь смышленый Homo erectus, совершая ту же ошибку, что и мои студенты, пожалуй, испугался бы, что естественный отбор остановился или пошел вспять, ведь теперь всю работу за его мощные челюсти и большие зубы делают каменные орудия и огонь. Влияние культуры на генетическую эволюцию человека — явление не новое. Просто культурная эволюция в очередной раз придает генетической эволюции нашего вида новое направление, продолжая коэволюционный маршрут, которым никакие другие виды еще не ходили.

Все это означает, что, если мы хотим разобраться в поведении человека, нужно распутать хитросплетения психологии, биологии, культуры, генетики и истории. Прежде всего, вероятно, следует признать, что представители обществ, где институты, технологии, язык и религия (перечислим только некоторые основные сферы) совсем разные, будут различаться и психологически, и биологически, даже если между ними нет генетических различий. Уже сейчас обширные экспериментальные данные показывают, что у людей, выросших в разной культурной среде, различаются зрительное восприятие, представления о справедливости, терпение, реакция на угрозу чести, аналитическое мышление, склонность жульничать, контекстозависимость, самоуверенность и подверженность эффекту владения. И все эти психологические различия — в определенном смысле биологические[483].

Таким образом, чтобы понять психологию человека и значительную часть содержимого современных учебников психологии, необходимо выявить причинно-следственные связи между различными продуктами культурной эволюции, например институтами (скажем, моногамным браком) и технологиями (скажем, чтением), с одной стороны, и особенностями нашего мозга, биологии, генетики и психологии — с другой. В частности, как я уже писал, женитьба в моногамном обществе понижает уровень тестостерона у мужчины, снижает вероятность совершить преступление, усиливает избегание рисков и, вероятно, укрепляет способность дожидаться отложенного вознаграждения. В полигамных обществах многие бедняки не могут жениться, поскольку высокостатусные мужчины привлекают большинство женщин в качестве первых, вторых и третьих жен, поэтому уровень преступности среди этих бедных неженатых мужчин растет, а не падает. Между тем у женатых мужчин в полигамных обществах, вероятно, не снижается тестостерон, поскольку, в отличие от женатых мужчин в моногамных сообществах, они остаются активными участниками брачного рынка, а при поиске романтических партнерш тестостерон только повышается. Таким образом, моногамный брак может служить своего рода системой подавления тестостерона в масштабах общества. Как я уже упоминал, психологическое воздействие этого необычного пакета брачных норм, вероятно, и послужило причиной его глобального распространения в последние несколько сотен лет[484].

Что касается технологий, как мы убедились в главе 16, очень грамотные люди, которые на протяжении человеческой истории до самого последнего времени были редкостью, обладают несколько иной нейронной “проводкой”, у них лучше вербальная память, сильнее мозговая реакция на речь, но при этом несколько страдает способность распознавать лица. Очевидно, некоторые особенности письменности в ходе эволюции приспособились к генетически обусловленной структуре нашего мозга, но здесь стоит задаться вопросом, к каким последствиям привело широкое распространение грамотности и связанных с ней нейрологических изменений, произошедшее благодаря религиозным убеждениям, быстро распространившимся вместе с протестантизмом и печатным станком на заре индустриальной революции. Это изменило мозг множества людей и впервые в истории открыло пути культурной передачи между многочисленными европейскими писателями и читателями. Результатом стало внезапное увеличение коллективного мозга.

Когда политики, руководители корпораций, генералы и экономисты сочиняют новые законы, придумывают организации, разрабатывают контртеррористические планы или политические программы, они всегда опираются на имплицитные предположения о природе человека. Эти предположения нередко строятся на комбинации личного опыта, самоанализа и фолк-культурных представлений, корни которых — в мечтах какого-нибудь философа эпохи Просвещения. А последствия подобных допущений весьма масштабны. Рассмотрим несколько примеров. После победы США над Ираком в 2003 году многие считали, что иракцы, избавившись от диктатуры Саддама Хусейна и познакомившись с новейшими политическими и экономическими институтами, импортированными из США и Европы, тут же переймут эти институты и начнут вести себя как жители Огайо[485]. Этого не произошло — отчасти, вероятно, потому, что новые формальные институты и организации должны соответствовать социальным нормам, неформальным институтам и культурной психологии.

Работники здравоохранения издавна делают упор на “просвещение” в борьбе с малярией, дизентерией и венерическими заболеваниями. Многие врачи были (и есть) убеждены, будто стоит сообщить людям факты, как они сразу начнут вести себя разумно, то есть оборудовать себе чистые туалеты, мыть руки, спать под противомоскитными сетками и пользоваться презервативами. Однако на практике раз за разом оказывается, что никакие “факты” и “просвещение” никому не помогают — отчасти потому, что культурное обучение у нас избирательно, а эволюция приспособила нас к тому, чтобы перенимать практики и реагировать на культурные нормы. Для нас очень важен контекст сообщения и кто его передает, а причинно-следственные мини-модели (“факты”) играют лишь второстепенную роль и нужны только для подкрепления усвоенных практик и социальных норм[486].

Детские сады в Хайфе хотели заставить родителей вовремя забирать детей. В шести садиках ввели штрафы для опоздавших родителей, ведь именно так советует поступать экономика. Если люди реагируют на материальные стимулы, значит, после введения штрафов родители станут опаздывать реже. В результате количество опозданий удвоилось. Через 12 недель штрафы отменили, но родители продолжили опаздывать и не вернулись к тому, что было до штрафов. То есть от штрафов стало только гораздо хуже. Очевидно, введение штрафа изменило имплицитную социальную норму: опоздание перестало быть нарушением межличностного социального договора, вызывающим стыд и неловкость перед сотрудниками детского сада. Теперь это просто услуга, которую можно оплатить. Думаю, лучше было бы зайти с другой стороны: подкрепить межличностный договор эксплицитной социальной нормой и наладить более тесные отношения между родителями и сотрудниками детских садов[487].

За подобного рода неудачами стоит предположение, будто все мы, люди, одинаково воспринимаем мир, хотим одного и того же и добиваемся этого на основании своих убеждений (“фактов” мироустройства) и одинаково перерабатываем новые сведения и опыт. Мы уже понимаем, что все эти предположения ошибочны. Из главы 14 мы знаем, что визуальное восприятие выходцев из Восточной Азии отличается от восприятия американцев европейского происхождения и каждой из этих групп требуется нейрологическое напряжение для решения задач, которые второй группе даются легко. В главе 8 мы обсуждали, как и почему статья Анджелины Джоли привела к тому, что клиники всего мира, от Великобритании до Новой Зеландии, заполнили женщины, желающие сделать генетический тест, хотя сама по себе статья не сообщила никому ничего нового о раке груди и генетических тестах. Еще мы видели, как одна и та же встреча с задирой в коридоре вызывала у жителей Глубокого Юга вспышку ярости, а уроженцы американского Севера только плечами пожимали. Весьма вероятно, что школьники-северяне не смогли бы спрогнозировать поведение своих одноклассников-южан, если только им не приходилось до этого подолгу жить на Юге. Из главы 11 мы узнали, что социальные нормы становятся автоматическими, интуитивными мотивациями, буквально прошитыми в нашем мозге.

Но как только мы поймем, что люди — это культурный вид, набор инструментов для создания новых организаций, институтов и политических программ будет выглядеть совсем иначе. Вот восемь выводов, которые можно сделать из этой книги.