Поэт Константин Случевский в своих путевых очерках «По Северо-Западу России» (1897) пересказал легенду о рождении Нижнего Новгорода: «В одной из мордовских песен основание Нижнего объясняется так. Ехал русский князь-мурза по Волге; на ту пору мордва в белых своих балахонах молилась на горе Богу; спросил мурза своих воинов: “что это за березник мотается, шатается к земле матушке на восток приклоняется”; князю объяснили, что это мордва Богу молится. Старики из мордвы, узнав о прибытии русского князя, послали ему с молодыми людьми говядины и пива; молодые люди говядину съели, пиво выпили, а князю принесли земли да воды. Князь поплыл далее по Волге; где кинет на берег горсть принесенной земли, там быть городу, где бросит щепотку – там быть селу. Так покорилась русским земля мордовская. Так, будто бы, возник и Нижний из горсточки земли, брошенной русским князем-мурзою».

Панорама Нижнего Новгорода с Вознесенской церкви

Красивая легенда. В действительности Нижний Новгород был основан в 1221 году владимирским князем Юрием (Георгием) Всеволодовичем как крепость Новгород Низовой земли на восточной границе Владимирских территорий. Позднее первоначальное название трансформировалось в современное – Нижний Новгород. Развитию города в XIX веке способствовали два обстоятельства. Первое – перевод в 1817 году ярмарки из Макарьева в Нижний Новгород. Второе – сооружение в 1849 году в ближайшей деревне Сормово (сегодня это район Нижнего Новгорода) судостроительного завода.

Красивое местоположение города отмечалось многими путешественниками. Князь Петр Кропоткин, географ и естествоиспытатель, будущий идеолог анархизма, в 1862 году, направляясь из Петербурга в Иркутск, несколько дней провел в Нижнем Новгороде. Свои впечатления от увиденного в городе, расположенном на месте слияния Оки и Волги, князь заносил в дневник. 27 июля он записал: «На нагорном берегу Волги стоит Кремль. На высоком месте Кремля поставлена беседка. Что за вид! Виднеется слияние Оки и Волги, на этом мысу ярмарка; обе реки уставлены судами, целый лес мачт перед глазами, – действительно лес, не фраза. Вся ярмарка на ладони; а там, вдали, пологие берега Оки и Волги, вода стоит местами, и это стелется верст на 40 кругом: Балахна в 30-ти верстах, а ее видно очень хорошо. Что за даль, ширь!.. Я долго, долго любовался видом, едва отошел».

Нижний базар и Собор св. благ. князя Александра Невского

Житель Казани Василий Душин, в июле 1867 года посетивший Нижний Новгород, в своих «Воспоминаниях о святых местах» (1869) так описал вид, открывшийся ему с Нижегородского кремля: «…Волга у ног ваших, по ней ходят пароходы и как голуби с распущенными парусами – лодки, вдали селения с церквами и ярко сияющими крестами куполов церквей; еще дальше лес и синей полосой недоступная глазу даль. – Как-то дышать свободнее при такой дивной обстановке, где всё весело, привольно, хорошо. К верху по Волге, верстах в тридцати, виден город Балахна; пароходы, суда и другие предметы пестреют вдали, отходят и приходят к центру торговли, известной в целом свете».

Писатель Михаил Авдеев в путевых заметках «Поездка на кумыс» (1868) сказал: «Нижний Новгород стоит на горе, омываемой с одной стороны Окой, с другой – Волгой; вид на эту гору, усеянную зданиями, особенно на Кремль, которого старинная зубчатая стена ползет по горе, глядясь с двух сторон в реки и окруженная с двух других бульварами, прекрасен; не менее хорош вид с горы на огромное, разливающееся перед ней, блестящее реками и пестреющее селами, низовье; вообще местоположение Нижнего Новгорода одно из самых счастливых и живописнейших».

Вид на нагорную часть Нижнего Новгорода со стороны Ярмарки

Путешественник Иван Шевченко-Красногорский, в первой половине 1890-х годов посетивший Нижний Новгород, в своих путевых набросках «По Волге и Каспию» (1895) написал: «Весна была в полном разгаре; даже недоверчивые к ней липы, и те начали распускаться, подчиняясь ее все возрастающей власти. Чудная погода сопровождала меня и к Нижнему Новгороду. Впервые видел я Нижний, по всем отзывам, самый красивый город на Волге. В самом деле, он очень картинно разместился по желто-песочному, испещренному зеленью скату высокого, дугою изогнувшегося берега, где Ока и Волга сливаются в одну широкую водную равнину. Взгромоздившийся на шестидесятисаженной вершине “Часовой” горы Кремль, обнесенный высокою, от времени заметно разрушающеюся стеною, с зубцами и бойницами, придает еще более эффектный вид Нижнему, рассматриваемому со стороны реки. Но поистине великолепная панорама открывается пред глазами, если с Кремля или с ”откоса” – третьего от уровня воды яруса набережной вблизи Кремля – смотреть на левый, луговой берег Волги. Особенно сильное впечатление испытывается вечером, когда приближающиеся сумерки сглаживают отдельные изъяны и шероховатости ландшафта. На необъятном пространстве, уходящем в неведомою даль, обрамленною еще не успевшей померкнуть золотисто-палевою полоскою надвигающегося на землю неба, виднеются слабые очертания там и сям разбросанных деревень; местами таинственно чернеет лес; кое-где мигают костры, а сюда, ближе к реке, среди темно-зеленеющей травы, выделяются своим матово-стальным отблеском гладкие поверхности маленьких озер, остатки недавнего разлива Волги».

Усадьба В. В. Каширина

Приведенные высказывания путешественников наглядно рисуют фасад Нижнего Новгорода. Он великолепен и, безусловно, оказал влияние на формирование личности Алексея Максимовича Пешкова. Но внутри город (особенно те районы, где жила беднота и где прошло детство будущего писателя) выглядел иначе. Выдающаяся русская актриса Полина Стрепетова, родившаяся в Нижнем Новгороде в 1850 году, в своих воспоминаниях, говоря о собственном детстве, написала: «Нижний в прошлом не мог похвалиться особенной любовью к чистоте – неряшество было отличительной чертой этого города, но, вместе с тем, никогда это неряшество не представляло такого абсолютного в своем роде совершенства, как в описываемое время. По грязной, изрытой ухабами мостовой, куда выбрасывались сор и помои, куда стекали всевозможные нечистоты с еще более грязных дворов, спокойно разгуливали коровы, лошади, свиньи; собаки целыми стаями бегали взад и вперед, находя себе обильную пищу на тротуарах. Тут же в живописном беспорядке валялись трупы и скелеты различных животных, умерших частью естественною, частью насильственною смертью. Летом страшная пыль, осенью и весною невылазная грязь, зимою непроходимые снежные сугробы, и во все времена года ужасный, пропитанный миазмами, смрадный, отвратительный воздух. Таков был Нижний… почти весь, за исключением главной улицы, на которой замечалось немного больше порядка».

В Нижнем Новгороде, который так наглядно описали путешественники, в флигеле дома № 232 (сегодня № 33) по Ковалихинской улице весной 1868 года появился на свет мальчик. Через 6 дней его крестили в церкви Варвары Великомученицы, что стояла на Дворянской улице. В метрическую книгу записали: «Рожден 1868 г. Марта 16, а крещен 22 чисел, Алексей; родители его: Пермской губернии мещанин Максим Савватиевич Пешков и законная жена его Варвара Васильевна, оба православные. Таинство святого крещения совершил священник Александр Раев с диаконом Дмитрием Ремезовым, дьячком Феодором Селицким и пономарем Михаилом Вознесенским. Восприемниками при крещении были: Нижегородской губернии г. Арзамаса сын кандидата Михаил Григорьев Иванов и нижегородская мещанка Наталья Ивановна Бобкова». Приведя данную метрическую запись в своей книге «Горький и его время» (Т. 1. Л., 1938), биограф писателя И. А. Груздев пояснил: «Н. И. Бобкова, в замужестве Душина, – нижегородская купчиха. Сын кандидата М. Г. Иванов – отставной капитан волжского пароходства, живший в Нижнем отшельником, на покое. Ни с “крестным”, ни с “крестной” у “крестника” в дальнейшем никаких связей не было. К первому, впрочем, он заглядывал в окно с улицы, удивляясь большому количеству книг, а от второй получил раз на Пасху гривенник».

Запись в метрической книге Варваринской церкви о рождении Алексея – будущего писателя М. Горького

В начале 1871 года до Нижнего Новгорода дошла весть о том, что летом Александр II намерен предпринять путешествие по югу России и посетить Астрахань. Волжские купцы к приезду императора решили возвести в Астрахани триумфальную арку. Ее строительство взяло на себя пароходство Ивана Колчина, где служил Максим Пешков. Его Колчин весной 1871 года направил в Астрахань для наблюдения за работами по возведению арки и управления астраханской пристанью.

Церковь великомученицы Варвары

Максим Савватиевич поехал в Астрахань с семьей. Вскоре в городе началась эпидемия холеры. Первым заболел Алёша. От него заразился отец. Мальчик выздоровел. Максим Савватиевич умер –29 июля 1871 года. Воспоминание об этой трагедии (возможно, первое яркое воспоминание) писатель пронес через всю жизнь и зафиксировал его через 40 лет в повести «Детство»:

«В полутемной тесной комнате, на полу, под окном, лежит мой отец, одетый в белое и необыкновенно длинный; пальцы его босых ног странно растопырены, пальцы ласковых рук, смирно положенных на грудь, тоже кривые; его веселые глаза плотно прикрыты черными кружками медных монет, доброе лицо темно и пугает меня нехорошо оскаленными зубами.

Мать, полуголая, в красной юбке, стоит на коленях, зачесывая длинные мягкие волосы отца со лба на затылок черной гребенкой, которой я любил перепиливать корки арбузов; мать непрерывно говорит что-то густым, хрипящим голосом, ее серые глаза опухли и словно тают, стекая крупными каплями слез.

Завод Колчина

Меня держит за руку бабушка, – круглая, большеголовая, с огромными глазами и смешным рыхлым носом… она тоже плачет…

Я никогда еще не видал, чтобы большие плакали, и не понимал слов, неоднократно сказанных бабушкой:

– Попрощайся с тятей-то, никогда уж не увидишь его, помер он, голубчик, не в срок, не в свой час…

Я был тяжко болен, – только что встал на ноги; во время болезни, – я это хорошо помню, – отец весело возился со мною, потом он вдруг исчез, и его заменила бабушка, странный человек. <…>

Меня подавляет мать; ее слезы и вой зажгли во мне новое, тревожное чувство. Я впервые вижу ее такою, – она была всегда строгая, говорила мало; она чистая, гладкая и большая, как лошадь; у нее жесткое тело и страшно сильные руки. А сейчас она вся как-то неприятно вспухла и растрепана, всё на ней разорвалось; волосы, лежавшие на голове аккуратно, большою светлой шапкой, рассыпались по голому плечу, упали на лицо. Я давно стою в комнате, но она ни разу не взглянула на меня, – причесывает отца и всё рычит, захлебываясь слезами».

День 29 июля 1871 года стал поворотным в жизни Алёши Пешкова, будущего писателя М. Горького. Счастливое детство кончилось. Любящего отца не стало. А мать считала сына виновником смерти горячо любимого мужа. Думается, по этой причине (из-за недополучения в детстве родительской любви) М. Горький остро чувствовал страдание других людей. Отсюда его желание помочь, особенно детям. Чего стоят знаменитые «Горьковские елки».

Женщины с Алёшей по Волге отправились в Нижний Новгород. Через много лет Алексей Пешков, уже будучи всемирно известным литератором М. Горьким, в повести «Детство» написал:

«Сорок лет назад пароходом плавали медленно; мы ехали до Нижнего очень долго, и я хорошо помню эти первые дни насыщения красотою.

Установилась хорошая погода; с утра до вечера я с бабушкой на палубе, под ясным небом, между позолоченных осенью, шелками шитых берегов Волги. Не торопясь, лениво и гулко бухая плицами по серовато-синей воде, тянется вверх по течению светло-рыжий пароход, с баржой на длинном буксире. Баржа серая и похожа на мокрицу. Незаметно плывет над Волгой солнце; который час всё вокруг ново, всё меняется; зеленые горы – как пышные складки на богатой одежде земли; по берегам стоят города и села, точно пряничные изделия; золотой осенний лист плывет по воде.

Вид на нагорную часть Нижнего Новгорода со стороны Ярмарки

– Ты гляди, как хорошо-то! – ежеминутно говорит бабушка, переходя от борта к борту, и вся сияет, а глаза у нее радостно расширены. <…>

Помню детскую радость бабушки при виде Нижнего. Дергая за руку, она толкала меня к борту и кричала:

– Гляди, гляди, как хорошо! Вот он, батюшка, Нижний-то! Вот он какой, богов! Церкви-те, гляди-ка ты, летят будто!»

Красота, увиденная во время поездки из Астрахани в Нижний Новгород, и то, чем мальчик любовался в родном городе с откоса (вспомним приведенные ранее записи путешественников), – всё это легло в основу того положительного, что сформировалось в душе Алёши Пешкова и потом выразилось в сочинениях М. Горького.

В Нижнем Новгороде Варвара Васильевна с сыном стала жить у родителей, в доме на Успенском съезде (ныне Почтовый съезд, дом № 21). Этот дом с 1938 года является мемориальным Музеем детства А. М. Горького «Домик Каширина» (филиал Государственного музея А. М. Горького).

«Домик Каширина» – Музей детства Алеши Пешкова

В конце 1871 года (скорее всего, в ноябре) из дома на Успенском съезде, который после раздела семейного имущества перешел к Якову Каширину, старики с внуком переехали на Полевую улицу в дом, который дед купил 29 октября 1871 года. Этим домом Василий Васильевич владел недолго, по 29 августа 1872 года, затем продал его. Но выехали Каширины с внуком лишь после того, как 7 сентября 1872 года был куплен дом на Канатной улице (сейчас улица Короленко, дом № 42). Об этом месте жительства М. Горький написал в повести «Детство»:

«Дед неожиданно продал дом (на Полевой улице. – Е. Н.) кабатчику, купив другой, по Канатной улице; немощеная, заросшая травою, чистая и тихая, она выходила прямо в поле и была снизана из маленьких, пестро окрашенных домиков.

Новый дом был нарядней, милей прежнего; его фасад окрашен теплой и спокойной темно-малиновой краской; на нем ярко светились голубые ставни трех окон и одинарная решетчатая ставня чердачного окна; крышу с левой стороны красиво прикрывала густая зелень вяза и липы. На дворе и в саду было множество уютных закоулков, как будто нарочно для игры в прятки. Особенно хорош сад, небольшой, но густой и приятно запутанный; в одном углу его стояла маленькая, точно игрушка, баня; в другом была большая, довольно глубокая яма; она заросла бурьяном, а из нее торчали толстые головни, остатки прежней, сгоревшей бани».

В мае 1876 года мать Алёши во второй раз вышла замуж – за студента Евгения Васильевича Максимова и уехала с ним в Москву, оставив сына родителям.

В «нарядном» доме прожили четыре года. Но и его разорившийся Василий Васильевич осенью 1876 года вынужден был продать.

В это время мать с мужем возвратилась из Москвы. Отчим устроился на работу в управление судостроительного завода и с женой поселился в Сормове. К родителям вместе с бабушкой Алёша переехал в декабре 1876 года. Рассказывая в «Детстве» о своем житье в Сормове, М. Горький с болью поведал о нелюбви к нему самого близкого человека – родной матери:

«Она мало говорила со мною, всё только приказывала:

– Сходи, подай, принеси…

На улицу меня пускали редко, каждый раз я возвращался домой, избитый мальчишками, – драка была любимым и единственным наслаждением моим, я отдавался ей со страстью. Мать хлестала меня ремнем, но наказание еще более раздражало, и в следующий раз я бился с ребятишками яростней, – а мать наказывала меня сильнее. Как-то раз я предупредил ее, что, если она не перестанет бить, я укушу ей руку, убегу в поле и там замерзну, – она удивленно оттолкнула меня, прошлась по комнате и сказала, задыхаясь от ярости:

– Звереныш!

Живая трепетная радуга тех чувств, которые именуются любовью, выцветала в душе моей, всё чаще вспыхивали угарные синие огоньки злости на всё, тлело в сердце чувство тяжкого недовольства, сознание одиночества в этой серой, безжизненной чепухе».

В Сормове мальчик прожил недолго. В январе 1877 года бабушка привезла внука к деду. «Он, – написал М. Горький в повести “Детство”, – жил уж в Кунавине (другой вариант названия местности – Канавино. – Е. Н.), занимая тесную комнату с русской печью и двумя окнами на двор, в двухэтажном доме на песчаной улице, опускавшейся под горку к ограде кладбища Напольной церкви». Этот дом (№ 230) принадлежал купцу Чеснокову и располагался на Пирожниковской улице (сейчас улица Алёши Пешкова, дом № 44). Вскоре после переезда к деду Пешков поступил в Кунавинское начальное училище, расположенное на Елизаветинской улице (сейчас улица Коммунистическая, дом № 27). В нем преподавались предметы: закон Божий, чтение по книгам церковной и гражданской печати, чистописание, четыре первые действия арифметики. Преподавателями были: священник Александр Виноградов и учитель Иван Андреевич Молниев.

В это время к отцу приехала Варвара Васильевна (с матерью и двумя маленькими сыновьями – Вениамином, который вскоре умер – 17 августа 1877 года, и недавно родившимся Сашей). Отчима за махинации с «харчевыми записками» уволили с завода, он уехал в Москву искать себе место. В комнате деда стало невыносимо тесно. И он снял для дочери баню, расположенную позади дома. Другого свободного помещения поблизости не было. В бане с матерью стали жить и дети.

Об этом времени сохранились воспоминания И. М. Сапожникова, друга детства Алёши Пешкова: «Когда мне было 12 лет, жили мы в Канавине на Елизаветинской улице (ныне Коммунистическая), на наших задворках, на улице Пирожниковской, в бане, у домохозяина Чеснокова, поселилась молодая женщина с восьмилетним мальчиком. Мальчик этот был будущий писатель Максим Горький. Семья жила бедно, и мальчику самому приходилось работать. Бойкого и живого мальчика быстро узнала вся улица. Подружился с Алёшей и я. Мы ходили на Оку удить рыбу, играли в бабки, занимались сбором старого железа, добывали на Кобыльих ямах лошадиные кости… и продавали их по 20 коп. за пуд».

За занятие ветошничеством Алёше Пешкову доставалось от одноклассников. В повести «Детство» М. Горький написал: «…ученики высмеивали меня, называли ветошником, нищебродом, а однажды, после ссоры, заявили учителю, что от меня пахнет помойной ямой и нельзя сидеть рядом со мной. Помню, как глубоко я был обижен этой жалобой и как трудно было мне ходить в школу после нее. Жалоба была выдумана со зла: я очень усердно мылся каждое утро и никогда не приходил в школу в той одежде, в которой собирал тряпье».

Мальчик очень нуждался в понимании, в добром отношении. Их ему очень не хватало. Лишь один раз он увидел понимание и сочувственное отношение к себе, когда в феврале 1878 года в училище с инспекцией приехал епископ Хрисанф. В повести «Детство» читаем:

«Когда я сказал, что у меня нет книги и я не учу священную историю, он поправил клобук и спросил:

– Как же это? Ведь это надобно учить! А может, что-нибудь знаешь, слыхал? Псалтырь знаешь? Это хорошо! И молитвы? Ну, вот видишь! Да еще и жития? <…> Ну-ко, расскажи про Алексея человека божия?..

– Прехорошие стихи, брат, а? – сказал он, когда я приостановился, забыв какой-то стих. – А еще что-нибудь?.. Про царя Давида? Очень послушаю!

Епископ Нижегородский Хрисанф (Ретивцев)

Я видел, что он действительно слушает и ему нравятся стихи; он спрашивал меня долго, потом вдруг остановил, осведомляясь, быстро:

– По Псалтырю учился? Кто учил? Добрый дедушка-то? Злой? Неужто? А ты очень озорничаешь?

Я замялся, но сказал – да. Учитель с попом мгновенно подтвердили мое сознание, он слушал их, опустив глаза, потом сказал, вздохнув:

– Вот что про тебя говорят – слыхал? Ну-ко, подойди!

Положив на голову мне руку, от которой исходил запах кипарисового дерева, он спросил:

– Чего же это ты озорничаешь?

– Скучно очень учиться.

– Скучно? Это, брат, неверно что-то. Было бы тебе скучно учиться – учился бы ты плохо, а вот учителя свидетельствуют, что хорошо учишься. Значит, есть что-то другое. <…>

Он вывел меня за руку в сени и сказал тихонько, наклонясь ко мне:

– Так ты сдерживайся, ладно? Я ведь понимаю, зачем ты озорничаешь! Ну, прощай, брат!

Я был очень взволнован, какое-то особенное чувство кипело в груди».

Посещение епископа Хрисанфа изменило отношение к мальчику учителей. Окончив два класса Кунавинского начального училища, Алексей Пешков получил на руки документ, характеризующий его успехи в науках:

«ПОХВАЛЬНЫЙ ЛИСТ

Нижегородское Слободское Кунавинское училище, одобряя отличные пред прочими успехи в науках и благонравие ученика Алексея Пешкова, наградило его сим похвальным листом, в пример другим.

Июня 18-го дня 1879 года».

После похорон Вениамина в Нижний Новгород вернулся отчим. Ему удалось получить должность конторщика-кассира станции Нижний-пассажирская, и он смог снять жилье для своей семьи – в подвале того же дома, где жили старики Каширины. Семейная жизнь Максимовых на Пирожниковской улице продлилась не очень долго. 5 августа 1879 года Варвара Васильевна умерла от чахотки. Через несколько дней после ее похорон дед сказал внуку: «Ну, Лексей, ты – не медаль, на шее у меня – не место тебе, а иди-ка ты в люди».

Первым местом работы одиннадцатилетнего Алёши стал магазин модной обуви Л. М. Порхунова, расположенный в самом центре Нижнего Новгорода – на Большой Покровской улице, дом № 9^а. Жил юный работник в доме хозяина – на Полевой (сейчас улица Горького, дом № 74).

Определили будущего писателя к Л. М. Порхунову потому, что у него уже работал его двоюродный брат – «Саша Яков», сын Якова Каширина. Приведя внука в магазин, дед сказал: «Слушай Сашу, он тебя старше и по годам и порядки здешние знает хорошо». А брат сразу же заявил: «Помни, что дедушка сказал» и постоянно показывал свое старшинство, при каждом удобном случае приказывал: сделай то, сделай это. Ведь Алёшу взяли в магазин «мальчиком», а Саша уже был вторым приказчиком.

«Мальчик» – слуга. Его будят раньше всех. Он должен всем в доме вычистить платье и обувь, поставить самовар, принести к каждой из печей дрова, тщательно отмыть судки для обеда. В магазине он обязан подметать пол, вытирать пыль, поить всех чаем, разносить покупателям товар, приносить из дома обед, а в остальное время стоять при входной двери, по выражению хозяина, «как статуй».

Дом Л. Порхунова

В мае 1880 года молодой человек уже было задумал бежать из магазина, но тут произошло несчастье. В повести «В людях» М. Горький написал: «Бежать я решил вечером… но перед обедом, разогревая на керосинке судок со щами, я, задумавшись, вскипятил их, а когда стал гасить огонь, опрокинул судок себе на руки, и меня отправили в больницу».

Выписавшись из больницы, Алёша опять стал жить у деда, но недолго. Осенью, вероятно, в сентябре, бабушка отвела внука на новое место работы – в доходный дом Гогина на улице Звездинке (сейчас – дом № 5б). Здесь жил ее племянник – чертежник Василий Сергеевич Сергеев, который был подрядчиком строительных работ на Нижегородской ярмарке. Алёша стал его учеником. В повести «В людях» М. Горький написал про жизнь у Сергеевых: «В доме всё было необъяснимо странно и смешно: ход из кухни в столовую лежал через единственный в квартире маленький, узкий клозет; через него вносили в столовую самовары и кушанье, он был предметом веселых шуток и – часто – источником смешных недоразумений. На моей обязанности лежало наливать воду в бак клозета». Алёша также должен был по средам мыть пол в кухне, чистить самовар и медную посуду, по субботам мыть пол во всей квартире и две лестницы, колоть дрова и подносить их к печкам, чистить овощи, носить корзину с покупками во время посещения хозяйкой базара, бегать, куда пошлют, в лавку и аптеку.

От Сергеева Алёша Пешков убежал в мае 1881 года и устроился посудником на буксирно-пассажирский пароход «Добрый». После окончания навигации, в октябре, вернулся в Нижний Новгород, к деду «в хибарку». А в ноябре опять пошел служить к Сергееву. Дед напутствовал: «Теперь опять иди к тетке Матрене (мать Сергеева. – Е. Н.), а весной – на пароход. Зиму-то проживи у них. А не сказывай, что весной уйдешь».

Доходный дом Г. Д. Гогина на ул. Звездинке

На этот раз Алёша прослужил у Сергеева до июня 1882 года. Подросток обзавелся новыми друзьями. Один из них, Иван Картиковский, позднее вспоминал:

«С Горьким я познакомился в 1882 году.

В конце весны моя семья переехала на новую квартиру на Звездинскую улицу, или Звездин пруд, как ее называли, в дом крупного нижегородского подрядчика Гогина. На другой день по переезде я проснулся пораньше и побежал на улицу. Меня, тринадцатилетнего гимназиста, больше всего, конечно, интересовал двор и его обитатели.

Было яркое весеннее утро. Я выбежал в сени и невольно остановился, услышав странную песню:

Я мочил, мочил, мочил,Потом начал я сушить.Я сушил, сушил, сушил,Потом начал я катать.Я катал, катал, катал,Потом начал я мочить.

Мотив был веселый, но слова одни и те же до бесконечности. Певец пел с большим увлечением, казалось, всю душу вкладывал в свою песню. <…>

Заинтересованный столь необычной музыкой, я приоткрыл немного дверь, как раз в тот момент, когда бурно негодующие звуки достигли своего апогея.

Спиной ко мне, широко расставив ноги, стояла широкоплечая фигура, босиком, в черных люстриновых широких шароварах, в белой с крапинками рубахе без пояса.

В левой руке она держала валек, заменявший скрипку, а правой рукой неистово водила по вальку скалкой. <…>

Певец быстро обернулся, по лицу его расплылась широкая улыбка, и он весь затрясся от хохота. Это был Алёша Пешков. Ему было тогда 14 лет.

– А, новый вариант. Давай знакомиться, – сказал он, немного успокоившись.

Мы сели на ступеньки крыльца, и между нами очень быстро завязался оживленный разговор. А. М. Пешков жил тогда у своего родственника, чертежника Сергеева. <…>

Я быстро подружился с А. М. Сблизила нас игра в бабки, или козны – по-нижегородски, в которой мы оба считались первоклассными артистами.

Звездинская улица того времени была совершенно непохожа на современную. Вдоль нее тянулся глубокий овраг, пересеченный тремя дамбами для проезда. Дом Гогина стоял в тупике за этим оврагом. Несмотря на то, что эта улица находилась в нескольких шагах от центральной Покровской улицы, наш тупик представлял захолустье, жившее своей особой жизнью. В нем было всего четыре дома и длинный серый забор, скрывавший за собой грязный проходной двор, пересеченный оврагами. Там и сям на краю этих оврагов были разбросаны ветхие лачужки, не заслужившие, пожалуй, даже и этого названия: так они были плохи. Здесь жила нижегородская беднота.

Звездинский овраг с одноименным прудом

Вся детвора, ютившаяся в этих лачугах, группировалась около А. М. Пешкова. Его веселый, жизнерадостный характер, его речь, пересыпанная, как бисером, живым юмором, – всё это привлекало к нему детвору, и вполне понятно, что он был общим ее любимцем».

Второй раз в плаванье Алёша отправился в июне 1882 года на пароходе «Пермь» в качестве «черного» посудника, или «кухонного мужика», за семь рублей в месяц.

Вернувшись в Нижний Новгород в ноябре, юноша устроился учеником в иконописную мастерскую при лавке Ирины Яковлевны Салабановой. Хозяйка сразу же заявила: «Дни теперь короткие, вечера длинные, так ты с утра будешь в лавку ходить, мальчиком при лавке постоишь, а вечерами – учись!» О месте нахождения мастерской и о том, где велась торговля ее продукцией, сама И. Я. Салабанова сообщила в объявлении, напечатанном в «Нижегородском биржевом листке» 29 января 1883 года: «Имею честь довести до всеобщего сведения, что за смертью мужа моего Дмитрия Андреевича Салабанова, основателя иконописного заведения и торговли, дело его перешло ко мне и продолжается в тех же размерах и при тех же порядках, какие существовали при покойном моем муже. Иконописное заведение помещается на Готмановской улице, близ 2-й части, в собственном доме. Торговля – на Нижнем базаре, над шорным рядом. Прием заказов производится как в самом заведении, так и в лавке, при последней продаются также духовные книги».

Весной 1883 года Сергеев предложил Алёше: «Прилажу тебя на ярмарку; будешь ты у меня вроде десятника принимать всякий материал, смотреть, чтоб всё было вовремя на месте и чтоб рабочие не воровали, – идет?» Молодой человек согласился и опять стал жить в доме № 5б по улице Звездинке. Позднее в повести «В людях» М. Горький написал:

«Каждое утро, в шесть часов, я отправлялся на работу, на Ярмарку. Там меня встречали интересные люди: плотник Осип, седенький, похожий на Николая Угодника, ловкий работник и острослов; горбатый кровельщик Ефимушка; благочестивый каменщик Пётр, задумчивый человек, тоже напоминавший святого; штукатур Григорий Шишлин, русобородый, голубоглазый красавец, сиявший тихой добротой. <…>

На Ярмарке я должен был следить, чтобы эти люди не воровали гвоздей, кирпича, тесу; каждый из них, кроме работы у моего хозяина, имел свои подряды, и каждый старался стащить что-нибудь из-под носа у меня на свое дело. <…>

Зимою работы на Ярмарке почти не было; дома я нес, как раньше, многочисленные мелкие обязанности: они поглощали весь день, но вечера оставались свободными, я снова читал вслух хозяевам неприятные мне романы из “Нивы”, из “Московского листка”, а по ночам занимался чтением хороших книг и пробовал писать стихи».

Спасский собор на Ярмарке

Работая у Сергеева, Алексей Пешков познакомился с Николаем Евреиновым, сначала гимназистом, а затем, с 1885 года, студентом физико-математического факультета Казанского университета. Он на каникулы приезжал к родственникам в Нижний Новгород. Николай Евреинов внушил будущему писателю мысль о том, что он может поступить в Казанский университет. С этой мыслью Алексей из Нижнего Новгорода поехал в Казань. Когда? В «Летописи жизни и творчества А. М. Горького» высказано предположение, что это произошло в августе 1884 года. Но тут же в примечании сказано: «По вопросу о дате переезда Горького в Казань существуют противоречивые указания»[1]. Во время работы над биографией писателя «Семь жизней Максима Горького» (Нижний Новгород: Деком, 2017) мы выстроили в хронологическом порядке цепочку событий, происходивших с А. М. Пешковым в Казани, и пришли к выводу, что он приехал туда весной 1886 года.

В Нижний Новгород Алексей вернулся в начале мая 1889 года и поселился на Жуковской улице в доме Лик – в одной квартире с народниками А. В. Чекиным и С. Г. Сомовым. Они вели общее хозяйство «на коммунных началах». Работать Алексей устроился на склад пива, где «перекатывал в сыром подвале бочки с места на место, мыл и купорил бутылки».

Н. Е. Каронин-Петропавловский

Когда случалась свободная минута, Пешков писал стихи, делал первые опыты в прозе. Написанное хотелось показать понимающему в литературе человеку. Кому? В то время в Нижнем Новгороде жили два литератора – Николай Елпидифорович Каронин-Петропавловский и Владимир Галактионович Короленко. Алексей сначала выбрал Каронина. Позднее в очерке «Н. Е. Каронин-Петропавловский» М. Горький описал свою встречу с ним:

«…Я пришел… в Нижний с письмом к Николаю Ельпидифоровичу (правильно: Елпидифоровичу. – Е. Н.) Петропавловскому-Каронину от известного в то время провинциального журналиста В. Я. (правильно: В. И. – Е. Н.) Старостина-Манёнкова. <…>

До этого времени я не встречал писателей – кроме Манёнкова и Е. Н. Чирикова, которого видел однажды мельком; также мельком я видел в Казани и Каронина. <…>

И вот я, с трепетом в душе, – как верующий пред исповедью, – тихонько стучу в дверь писателя: он жил во втором этаже маленького флигеля. Высокая черная женщина в красной кофте, с засученными по локоть рукавами, открыла дверь, подробно и не очень ласково расспросила, кто пришел, откуда, зачем, и ушла, крикнув через плечо свое:

– Николай, выдь сюда…

Предо мной высокий человек, в туфлях на босую ногу, в стареньком, рыжем пиджаке, надетом на рубаху, не лучше моей, – на вороте рубахи одна пуговица оторвана. Брюки его измяты, вытянуты на коленях и тоже не лучше моих, длинные волосы растрепаны так же, вероятно, как и у меня. <…>

– Манёнков сообщает, что вы пишете стихи, покажите – можно? – спросил он спустя некоторое время. <…>

Стихи я потерял в дороге между Москвой и Нижнем; история этой потери казалась мне очень смешной, я рассказал ее Н. Е. <…>

Посмотрев на меня исподлобья особенно пристальным взглядом, он тихонько сказал:

– А ведь могли быть изувечены. Стихов не жалко – на память знаете? Ну, скажите что-нибудь.

Я сказал, что вспомнил <…>

– В общем стихи плохие».

После первой встречи была еще одна, на улице:

«На следующий раз я встретил его на Откосе, около Георгиевской башни; он стоял, прислонясь к фонарному столбу, и смотрел вниз, под гору. Одетый в длинное широкое пальто и черную шляпу, он напоминал расстриженного священника.

Было раннее утро, только что взошло солнце; в кустах под горою шевелились, просыпаясь, жители Миллионной улицы, нижегородские босяки. Я узнал его издали, всходя на гору, к башне, а он, когда я подошел и поздоровался, несколько неприятно долгих секунд присматривался ко мне, молча приподняв шляпу, и наконец приветливо воскликнул:

– Это вы, к-колонист! <…>

Заглянул вниз и продолжал:

– Наблюдаю этих людей, тоже колонисты, а? Очень хочется сойти туда, к ним, познакомиться, но – боюсь: высмеют ведь? И стащат пальто до еще побьют… Вон – смотрите, молится один… – видите: молится на Балахну, на запад?

– Он сам балахнинский, – сказал я.

– Вы его знаете? – живо спросил Каронин, придвигаясь ко мне. – Расскажите – кто это?

Я уже был знаком с некоторыми из людей, ночевавших в кустах, и стал рассказывать о них. Каронин слушал внимательно… Он показался мне иным, чем в первый раз, возбужденный чем-то, улыбался немножко иронически, недоверчиво, и раза два сказал мне, весело поталкивая меня в бок:

– Ну, это уж романтизм!

– Однако вы, барин, романтик!»

Этот романтизм позже проявился в рассказах М. Горького о босяках.

Вскоре, 11 июня 1889 года, Н. Е. Каронин-Петропавловский покинул Нижний Новгород, получив приглашение от газеты «Саратовский дневник».

В начале октября 1889 года Алексей Пешков находит себе новую работу – письмоводителя у присяжного поверенного Александра Ивановича Ланина. На этом месте молодой человек проработает до весны 1891 года и потом (с перерывами) – с октября 1892 по 1895 год.

В ночь с 12 на 13 октября 1889 года Алексея Пешкова арестовали – в первый раз – по обвинению в укрывательстве С. Г. Сомова. Через трое суток – 16-го числа – заключение под стражу было заменено «особым надзором полиции по месту жительства», поскольку разыскиваемый С. Г. Сомов был обнаружен полицией в Казани и арестован.

А через месяц, 19 ноября, будущий писатель с Жуковской переехал на Больничную улицу, в дом Малышева. Теперь он жил вместе с поднадзорными народниками – Василием Ивановичем Кларком и его гражданской женой Эммой Александровной Алкиной.

В самом конце 1889 года Алексей Пешков решился показать свои произведения, в том числе поэму «Песнь старого дуба», В. Г. Короленко. Позднее в очерке «Время Короленко» М. Горький написал:

«…Жизнь моя шла путано и трудно… Однажды, в тяжелый день, я решил наконец показать мою поэму В. Г. Короленко. <…>

Владимир Галактионович Короленко (15 (27) июля 1853, Житомир –25 декабря 1921, Полтава) – русский писатель, журналист, общественный деятель.

Учился в житомирской и ровенской гимназиях, учениками которых были украинцы, русские, поляки, евреи. Влияние на мировоззрение Короленко оказали произведения И. С. Тургенева, Н. А. Некрасова, М. Е. Салтыкова-Щедрина, Д. И. Писарева, Н. А. Добролюбова.

Поселившись в Петербурге, будущий писатель вместе со своими братьями занялся раскрашиванием атласов и корректурной работой. Учился в Петербургском технологическом институте, в Петровской сельскохозяйственной академии в Москве, в Горном институте Санкт-Петербурга, но не окончил их.

В связи с подозрением в революционном движении Владимир Галактионович был в ссылках в Кронштадте, г. Глазове Вятской губернии, Перми, Сибири. В это время он пишет «Сон Макара» (1883, 1885), «Записки сибирского туриста», «С колинец» (1885), «В подследственном отделении». С нижегородской землей Владимира Галактионовича Короленко связывают одиннадцать лет жизни. Эти годы, с 1885-го по 1896-й, были необыкновенно важными в становлении личности писателя. В Нижнем Новгороде Короленко поселился вынужденно после сибирской ссылки, когда ему запретили проживание в столицах. Однако ему было разрешено заниматься журналистикой, литературным трудом. Здесь были созданы рассказы: «На затмении» (1887), «За иконой» (1887), «Птицы небесные» (1889), «Река играет» (1892), «На Волге» (1889), а также «Павловские очерки» (1890) и очерки, составившие книгу «В голодный год» (1893). Владимир Галактионович объехал всю Нижегородскую губернию, запечатлев в своих очерках жизнь народа.

Время, проведенное в Нижнем Новгороде, оказалось очень плодотворным и для писателя. Он занимался литературным творчеством, вел активную общественную деятельность: помогал в организации помощи голодающим, обрел личное счастье (женился на Авдотье Семеновне Ивановской). Именно в Нижнем он получил читательское признание.

В 1893 году Короленко пересек океан, чтобы посетить Всемирную художественно-промышленную выставку в Чикаго.

В 1900 году писатель поселился в Полтаве, где прожил до своей смерти.

В 1902 году вместе с Чеховым он отказался от звания почетного академика (был в числе первых избранных) в знак протеста против отмены избрания М. Горького в Академию наук.

Февральскую революцию 1917 года Владимир Галактионович воспринял как возможность демократического обновления России. К Октябрьскому перевороту он отнесся прохладно, а в годы Гражданской войны резко выступал против кровавого подавления крестьянских восстаний, против революционного террора (шесть писем А. В. Луначарскому, 1922).

В 1921 году, будучи тяжелобольным, Короленко отказался покинуть Россию и ехать лечиться за границу. Скончался от воспаления легких. Был похоронен на Старом кладбище в Полтаве. Но в связи с закрытием этого некрополя 29 августа 1936 года могила В. Г. Короленко была перенесена на территорию Полтавского городского сада.

В глазах современников Владимир Галактионович оставался «нравственным гением», человеком высоких моральных принципов, праведником русской литературы.

Владимир Галактионович жил на окраине города во втором этаже деревянного дома. На панели, перед крыльцом, умело работал широкой лопатой коренастый человек в меховой шапке странной формы, с наушниками, в коротком, по колени, плохо сшитом тулупчике, в тяжелых вятских валенках.

Я полез сквозь сугроб на крыльцо.

– Вам кого?

– Короленко.

– Это я».

Вошли в дом. Владимир Галактионович стал читать принесенную молодым человеком рукопись. По ходу чтения делал замечания: «Тут у Вас написано “зизгаг”, это… очевидно, описка, такого слова нет, есть – зигзаг», «иностранные слова надо употреблять только в случаях совершенной неизбежности, вообще же лучше избегать их», «Вы часто допускаете грубые слова, – должно быть потому, что они кажутся Вам сильными? Это – бывает», «Вы пишете: “Я в мир пришел, чтобы не соглашаться. Раз это так”… Раз – так, – не годится! Это – неловкий, некрасивый оборот речи».

Время шло. Наступил момент, когда пора было расставаться. Но разобранными оказались не все произведения. В. Г. Короленко попросил оставить ему рукопись на несколько дней.

«Недели через две, – читаем в очерке “Время Короленко”, – рыженький статистик Н. И. Дрягин, милый и умный принес мне рукопись и сообщил:

– Короленко думает, что слишком запугал вас. Он говорит, что у вас есть способности, но надо писать с натуры, не философствуя. Потом – у вас есть юмор, хотя и грубоватый, но – это хорошо! А о стихах он сказал – это бред!

На обороте рукописи, карандашом, острым почерком написано:

“По “Песне” трудно судить о ваших способностях, но, кажется, они у вас есть. Напишите о чем-либо пережитом вами и покажите мне. Я не ценитель стихов, ваши показались мне непонятными, хотя отдельные строки есть сильные и яркие. Вл. Кор.”.

О содержании рукописи – ни слова. Что же читал в ней этот странный человек?»

В. Г. Короленко помог Алексею Максимовичу Пешкову войти в большую литературу, стать М. Горьким. По совету Владимира Галактионовича был написан, пожалуй, лучший из ранних рассказов молодого литератора – «Челкаш». В. Г. Короленко отредактировал его и помог появлению рассказа в толстом столичном журнале «Русское богатство» (1895. № 6).

Еще в одном мемуарном очерке о писателе – «Из воспоминаний о В. Г. Короленко» – Пешков прямо сказал о той роли, которую сыграл писатель в его жизни:

«Его советы и указания всегда были кратки, просты, но это были как раз те указания, в которых я нуждался. Я много получил от Короленко добрых советов, много внимания, и если в силу разных неустранимых причин не сумел воспользоваться его помощью, – в том моя вина и печаль.

Известно, что в большую журнальную литературу я вышел при его помощи. <…> Мне лично этот большой и красивый писатель сказал о русском народе многое, что до него никто не сумел сказать».

В июне 1890 года в Нижнем Новгороде произошло важное для Алексея Пешкова знакомство – с обучающимся на химика студентом Московского университета Николаем Захаровичем Васильевым. В город на Волге он приехал на каникулы к своей семье, состоящей из родителей и пятерых сестер. Васильевы проживали на Мартыновской улице в стареньком домишке Громова. Около дома был сад, а в саду – беседка. В ней молодые люди летом 1890 года вели разговоры, приятно и полезно проводили время. Позднее, в рассказе «О вреде философии», М. Горький так изобразил своего нового друга:

«Среди знакомых моих появился странного вида студент в изношенной шинели, в короткой синей рубашке, которую ему приходилось часто одергивать сзади, дабы скрыть некоторый пробел в нижней части костюма. Близорукий, в очках, с маленькой раздвоенной бородкой, он носил длинные волосы “нигилиста”; удивительно густые, рыжеватого цвета, они опускались до плеч его прямыми, жесткими прядями. В лице этого человека было что-то общее с иконой Нерукотворного Спаса. Двигался он медленно, неохотно, как бы против воли; на вопросы, обращенные к нему, отвечал кратко и не то – угрюмо, не то – насмешливо. <…>

Прекрасный человек, великолепно образованный, он, как почти все талантливые русские люди, имел странности: ел ломти ржаного хлеба, посыпая их толстым слоем хинина, смачно чмокал и убеждал меня, что хинин – весьма вкусное лакомство. А главное – полезен: укрощает буйство “инстинкта рода”. Он вообще проделывал над собою какие-то небезопасные опыты: принимал бромистый калий и вслед за тем курил опиум, отчего едва не умер в судорогах; принял сильный раствор какой-то металлической соли и тоже едва не погиб. <…>

Николай постоянно читал немецкие философские книги и собирался писать сочинение на тему “Гегель и Сведенборг”. Гегелева “Феноменология духа” воспринималась им как нечто юмористическое; лежа на диване, который мы называли “Кавказским хребтом”, он хлопал книгой по животу своему, дрыгал ногами и хохотал почти до слез. <…>

О своих занятиях философией говорил:

– Это, брат, так же интересно, как семечки подсолнуха грызть, и, приблизительно, так же полезно!»

Васильев прочитал Пешкову несколько лекций по истории философии. Наибольшее внимание будущего писателя привлек немецкий философ Фридрих Ницше, еще не известный русскому читателю. Печатать его сочинения на русском языке начнут только через несколько лет. Произведения Ницше оказали заметное влияние на творчество, особенно раннее, М. Горького.

В конце лета 1890 года Пешков покидает Нижний Новгород, отправляется в Симбирскую колонию толстовцев. Придя на место, он «узнал от крестьян историю ее разрушения».

Николай Александрович Бугров (3 мая 1837 – 16 апреля 1911), крупнейший мукомольный предприниматель Поволжья, «удельный князь Нижегородский», миллионер и благотворитель, владелец внушительного имущества: ему принадлежало 38 жилых и доходных домов в Нижнем Новгороде и целая флотилия барж.

Николай Александрович происходил из старообрядческой семьи, ведущей род из удельных крестьян Семёновского уезда Нижегородской губернии.

Бугров владел Товариществом паровых механических мельниц и был предпринимателем всероссийского масштаба. Журналисты называли его хлебным королем.

С М. Горьким Николай Александрович познакомился в 1901 году, когда писатель жил в Нижнем Новгороде. Горький рассказал о своем знакомстве с купцом, его жизни, благотворительности в очерке «Бугров».

Жизнь и быт бугровского дома были чрезвычайно оригинальны. Николай Александрович строго придерживался старой веры, в каждом углу висели иконы, в комнатах стоял душный запах лампадного масла и ладана. «В комнате было пусто, – два стула, маленький базарный стол и ещё столик и стул в углу, у окна. Стены оклеены дешёвыми обоями, мутноголубого цвета, около двери в раме за стеклом – расписание рейсов пассажирских пароходов. Блестел недавно выкрашенный рыжий пол, всё вылощено, скучно чисто, от этой чистоты веяло холодом, и было в ней что-то «нежилое». Воздух густо насыщен церковным запахом ладана, лампадного масла, в нём кружится большая синяя муха и назойливо жужжит. В углу – икона Богоматери, в жемчужном окладе, на венчике – три красные камня; пред нею лампада синего стекла» (М. Горький «Бугров»). Мебель тоже была скромной, на стенах – картины религиозного содержания. Хозяин жаловал и светскую живопись – в большом зале, его приемной, висели две картины: копия «Боярыни Морозовой» В. Сурикова и «Цветы» Розы Бонер.

К труду Бугров «относится почти религиозно, с твёрдой верой в его внутреннюю силу, которая со временем свяжет всех людей в одно необоримое целое, в единую, разумную энергию, – цель её: претворить нашу грязную землю в райский сад». (М. Горький «Бугров»).

Все расчеты по своим многочисленным делам носил в голове и не нуждался в услугах бухгалтера. Авторитет его был выше губернаторского. Бывал он на приемах у губернатора, а самого всесильного министра С. Ю. Витте «похлопывал по животу».

Скончался Николай Александрович весной 1911 года в своем же доме. На похороны его собралось огромное число людей – от сильных мира сего до нищих. По некоторым подсчетам, только милостыни Николай Александрович за всю свою жизнь раздал около 10 миллионов рублей.

Вернулся Алексей в Нижний Новгород в декабре 1890 года и поселился в семье Метлиных, в доме на Полевой улице (сейчас улица Горького).

Один из Метлиных-детей, Иван, вспоминал:

«При первом же моем знакомстве с Алексеем Максимовичем с большой силой выступила оригинальность его натуры, и, что мне было особенно приятно, Алексей Максимович живо интересовался политическими вопросами.

Вспоминали мы, что еще в очень юные годы, когда Алексею Максимовичу было лет 12 (в действительности 4–8 лет. – Е. Н.), мы встречались на улице, так как он жил против нас на Канатной улице в доме своего деда. Впоследствии дом этот перешел другому лицу, и мальчика я больше не видел.

Алексею Максимовичу было 21–22 года. Был он высокого роста, с густыми русыми волосами, с живыми голубыми глазами, ходил он в синей рубахе и в сапогах. Говорил зычным голосом, за что в среде молодежи был прозван Грохалом. Помню, что, несмотря на внешнюю грубоватость, избыток оригинальной жизненной силы внушал к себе симпатию людей. Нас окружала среда революционной молодежи.

Постепенно мы подружились. Дружба наша стала настолько крепкой, что Алексею Максимовичу захотелось войти в нашу семью.

В 1890 году он поселился у нас. В семью нашу Алексей Максимович вошел как равноправный член ее. Он упорно искал работу и, наконец, ему удалось устроиться письмоводителем у адвоката Ланина. Мать моя очень полюбила Алексея Максимовича, заботилась о его костюме и всегда измышляла из чего бы сделать Алексею Максимовичу рубашку, белье или брюки, и сама его обшивала. Семья наша состояла из отца, служившего в мануфактурном магазине, матери и четверых детей.

Алексей Максимович много читал; я и мои сестры снабжали его книгами, среди которых часто попадались книги нелегального порядка».

Сестра Ивана Метлина, Александра, тоже оставила воспоминания:

«Как сейчас помню первое появление в нашем доме Алексея Максимовича Пешкова. С группой студентов, высланных за студенческие волнения из Казанского университета, пришел к нам юноша лет 19–20, высокий, сутуловатый, с ясными голубыми проникновенными глазами. По внешнему виду его можно было принять за мастерового, так как одет он был в шаровары и синюю косоворотку, подпоясанную чуть ли не бечевкой. Он сел в самый отдаленный угол комнаты и оттуда зорко смотрел на всех. Он особенно внимательно прислушивался, о чем говорили собравшиеся, сам же больше молчал и только изредка вставлял краткие замечания. <…>

Обладая пытливым умом и большой жаждой знания, Алексей Максимович читал преимущественно книги научного содержания, в частности по философии, читал он и нелегальную литературу, которой его снабжали мои братья Василий и Иван, а также я. <…>

Жизнь Алексей Максимович вел самую разнообразную.

Вдруг исчезнет дня на 3–4, никого не предупредив. Возвращается.

С тревогой в голосе мать говорит:

– А мы боялись, не избили ли тебя, Алексей.

– Шатался по подвалам, где беднота живет… попадал и в истории, не без того…

Иногда ходил Алексей Максимович на ночевку в ночлежный дом вместе с братом Василием наблюдать “бывших людей”. <…>

Из зданий, которые были построены стараниями Н. А. Бугрова, для биографии и творчества М. Горького представляет интерес в первую очередь ночлежный дом, расположенный на так называемой «Мильошке»: районе городской бедноты, босячества.

Постройка ночлежного дома на Мильошке связана с именами сразу двух Бугровых – Александра Петровича и его сына Николая Александровича.

2 мая 1880 года Александр Петрович выступил перед Городской думой со следующим заявлением: «Город Нижний Новгород, будучи расположен при слиянии двух огромных рек Русского царства, привлекает к себе массу рабочих рук как из своей, так и из других губерний, являющихся на подденный заработок… Но не всякий из этих пришлых рабочих может достать себе угол для ночлега по недостатку или дороговизне квартир, и они вынуждены обращаться для ночлежного приюта в такие вертепы вроде дома Переплетчикова на Миллионной улице, которые служат школою и рассадником разврата, воровства и всяких пороков. Пришлому рабочему-подденщику после дневных работ, а иногда и вовсе не получившему подденной работы, куда деваться на ночлег? Ему приходится идти или в тот же вертеп Переплетчикова, или ночевать где-нибудь под лодкой на берегу, или просто под открытым небом, или идти на ночной заработок, то есть на воровство и грабеж, последствием которого становится «казенная квартира», то есть тюрьма».

Александр Петрович предложил свою помощь: «Будучи близко знаком с бытом чернорабочего люда, желая придти на помощь ему, желая содействовать в заботе о общественном здравии в городе…, прошу указать свободное место, на котором я выстрою за свой счет ночлежный приют на 500 человек и предоставлю его в вечную собственность города». Бугров и указал на наиболее удобные места для размещения подобного заведения: на Нижнем базаре, в районе плашкоутного моста через Оку или в начале Зеленского съезда.

Бугровское предложение пришлось как нельзя кстати, поскольку Городская дума давно была озабочена санитарным состоянием города. Губернский архитектор Ф. Н. Фалин быстро исполнил проект трехэтажного здания, а исполнительным подрядчиком А. П. Бугров избрал своего земляка – крестьянина деревни Попово П. Г. Григорьева. Ночлежный дом отличался простым внешним обликом, практически лишенным декоративного убранства. К сожалению, Александр Петрович не дожил до окончания строительства и открытия ночлежного приюта, которое произошло в октябре 1883 года, он скончался в мае того же года. Дело продолжал его сын Николай, который хотя и передал здание в собственность города, обязался содержать его за свой счет. На стене была установлена памятная доска «Ночлежный приют А. П. Бугрова», которая исчезла со здания в советское время.

Приют действовал по специальному Уставу, утвержденному Городской думой: «Ночлежный дом учреждается, дабы дать возможность приходящим в город на подденную работу переночевать не под открытым небом. С этой целью приют открыт для всех приходящих без различия состояния, пола и возраста. Учреждается он на 450 мужчин и 45 женщин. Прием ночлежников открыт летом с 7до 9, зимой с 5 до 7 вечера. Никаких видов и паспортов с ночлежников не спрашивается. Люди в нетрезвом виде в приют не допускаются. Строжайше запрещается брать с собою вино, пиво и другие спиртные напитки. Во время нахождения в приюте не дозволяется курение, распитие спиртных напитков, игры в карты, буйство, брань, пение. За порядком наблюдают надзиратели, которые находятся в помещениях приюта безвыходно».

На стене здания крупно были выведены правила поведения: «Песен не петь. Водки не пить. Вести себя тихо!» Нарушителей выгоняли. В приюте полагалось отдыхать, спать, по специальному звонку утром ночлежники здание покидали. В помещениях производилась уборка и подготовка к очередному приему.

В 1884 году в приюте были 248 232 человека, из них 226 663 мужчины, 16 388 женщин, 2 877 подростков, 2 304 ребенка.

Для содержания ночлежного дома Николай Александрович положил в городской общественный банк 3000 рублей, в 1885 году возвел торговый корпус (Зеленский съезд, 4), доходы от которого тоже шли на содержание ночлежки.

Одним из обитателей ночлежки стал двоюродный брат М. Горького Александр Михайлов, романтик и мечтатель. Несколько раз писатель вытаскивал своего родственника из здешнего окружения, устраивал сторожем на виноградники в Крыму, но все равно Михайлов возвращался в район «Миллиошки», а в 1908 году умер от тифа. Может быть, в том числе и из-за печальной судьбы двоюродного брата, М. Горький интересовался обитателями ночлежки. Писатель рассказывал Н. А. Бугрову, что и сам ночевал в приюте, на что тот ответил: «Это мне слишком удивительно. Потому что я привык думать: из этого дома, как из омута, никуда нет путей». (А.М. Горький «Бугров»)

Рассчитанный на 500 посетителей в сутки, ночлежный приют постоянно перегружался. В 1904 году в нем переночевали 443 785 человек. Вмешался санитарный надзор и в дальнейшем пропускная способность приюта стабилизировалась в пределах 270–275 тысяч человек в год. Но невзирая на санитарные ограничения, ночлежка часто переполнялась.

Традиционно считается, что нижегородская ночлежка послужила местом действия для пьесы М. Горького «На дне».

Целыми часами Алексей Максимович любил сидеть на берегу реки и ловить удочкой рыбу в тихом созерцательном раздумье».

Максим Петрович Дмитриев (21 августа 1858 – 15 октября 1948) – нижегородский фотограф XIX–XX веков, основоположник российской публицистической фотожурналистики.

Родился в деревне Повалишино Тамбовской губернии. Свое образование начал в церковно-приходской школе. Мальчик был вынужден зарабатывать себе на жизнь простой работой – плетением корзин для продажи и пением псалмов на похоронах. Однако мать Максима пожелала, чтобы сын занялся каким-либо более достойным ремеслом. Для этого она отвезла его в Москву и устроила подмастерьем к известному московскому фотографу М. П. Настюкову. Здесь-то мальчик впервые узнал, что такое фотография.

В 1874 году юноша впервые посетил Нижний Новгород – хозяин взял его работать в свой павильон на ярмарке. Ярмарка вызывала у Дмитриева не только сугубо деловой, но и историко-этнографический интерес.

В Нижнем Новгороде встретил Максим Дмитриев человека, сыгравшего решающую роль в его дальнейшем творчестве – нижегородского фотографа-художника Андрея Осиповича Карелина.

В 1877 году Максим был принят ретушером в солидное ателье Д. Лейбовского, который прежде работал у Карелина, довольно основательно освоил художественную манеру и отточенную фотографическую технику этого выдающегося мастера. У Д. Лейбовского Дмитриев проработал около двух лет, пока в 1879 году не получил приглашение от Карелина.

Работа в качестве помощника А. О. Карелина дала Максиму Петровичу не только практические и художественные навыки для самостоятельного «дела», но и необходимые для этого денежные средства.

В 1892 г. на выставке фотографии в Париже, весьма представительной как по составу участников, так и по числу представленных работ, М. П. Дмитриев награжден золотой медалью.

В это же время (1891–1892 гг.) он работает над альбомом «Неурожайный год». Этот цикл составил целый этап в его творчестве и снискал поддержку и уважение общественности.

В 1894 году Максим Петрович начал работать над «Волжской коллекцией»: он снял всю Волгу от истока до устья. Работа продолжалась десять лет. Дмитриев запечатлел практически все наиболее интересные места Поволжья – от Рыбинска до Астрахани.

Глубокий интерес М. П. Дмитриева к отечественной истории и этнографии сформировался благодаря его участию в деятельности Нижегородской губернской ученой архивной комиссии (НГУАК).

Кроме фотографии Максим Петрович Дмитриев занимался ещё и общественной деятельностью. Он был гласным Городской думы, присяжным заседателем при Нижегородском окружном суде, председателем нижегородского фотографического кружка.

В 1899 году Дмитриев был избран в действительные члены Русского географического общества.

Дмитриев был известен и как портретист. Сохранились великолепные портреты В. Короленко, Ф. Шаляпина, Л. Андреева, И. Левитана, К. Маковского, В. Гиляровского и многих других. Дмитриев создал целую галерею портретов писателя Максима Горького и членов его семьи: жены Екатерины Павловны и детей – Максима и Катюши.

Могила М. П. Дмитриева находится на Бугровском кладбище, недалеко от могилы его учителя Андрея Осиповича Карелина.

С 1886 года до самой своей смерти проживал в Нижнем Новгороде Максим Петрович Дмитриев (1858–1948) – фотограф, один из основоположников русской фотографической школы. Он владел фотоателье и мастерской по печатанию фототипных изданий. Его работы в 1892 году были удостоены золотой медали на Парижской всемирной фотографической выставке и в 1895 году – почетного диплома на Всемирной фотографической выставке в Амстердаме. Когда будущий писатель познакомился с М. П. Дмитриевым, точно сказать нельзя, во всяком случае, не позднее начала 1891 года. К этому времени относится первая (из сохранившихся) фотография Алексея Пешкова, сделанная М. П. Дмитриевым. Всего же сохранилось около 100 портретов (включая групповые) Алексея Пешкова работы М. П. Дмитриева. Известна их переписка, небольшая (8 писем писателя и 4 письма фотографа). О характере их отношений красноречиво говорит первое из сохранившихся писем писателя, посланное из Васильсурска летом 1899 года:

«Добрейший Максим Петрович.

Будьте так любезны пришлите заказанные мною карточки в Васильсурск. Буду очень благодарен.

Хорошо здесь!

Какие дивные окрестности, какие виды! Всё это – как и я – ждет Вас с аппаратом! Загляните в обитель мою. Она помещена на самом высоком пункте города.

Поклон и привет Анне Филипповне (жена М. П. Дмитриева. – Е. Н.)».

29 апреля 1891 года Алексей Пешков покинул Нижний Новгород. Позднее в рассказе «О первой любви» М. Горький написал: «…Я ушел из города и почти два года шатался по дорогам России, как перекати-поле. Обошел Поволжье, Дон, Украину, Крым, Кавказ, пережил неисчислимо много различных впечатлений, приключений».

За время «шатанья» по России бродяга Алексей Пешков стал писателем М. Горьким. За такой подписью появился в печати, в тифлисской газете «Кавказ» 12 сентября 1892 года, первый рассказ А. М. Пешкова – «Макар Чудра». В это же время в Тифлисе Алексей повстречал женщину, с которой познакомился в Нижнем Новгороде в июне 1889 года и которую тогда же полюбил, – О. Ю. Каменскую. Они договорились встретиться в городе на Волге и начать там совместную жизнь.

В Нижний Новгород Алексей Пешков вернулся 6 октября 1892 года. Поселился в доме Андреева на Жуковской улице (сейчас улица Минина). Работать опять стал у присяжного поверенного А. И. Ланина. Через два месяца, 4 декабря, в Нижний Новгород приехала О. Ю. Каменская со своей девятилетней дочерью и стала жить с Пешковым.

Ольга Юльевна Каменская (урожденная Гюнтер; 1859–1939) вызвала в Алексее Пешкове первое сильное чувство. Жизнь с нею и с ее дочерью Ольгой (дома ее звали Лелей) продолжалась до 1895 года. Свои переживания, вызванные этой женщиной, писатель выразил в рассказе «О первой любви», где написал: «Я любил эту женщину до бреда, до безумия… Может быть, я любил ее всего больше за то, чего не понимал в ней, но я любил ее со всей силой и страстью юности. Мучительно трудно было мне сдерживать эту страсть, – она уже физически сжигала и обессиливала меня». Ольга Юльевна подобных чувств к Алексею Максимовичу не испытывала. После того как ее муж Фома Фомич Каменский заболел душевной болезнью, она сошлась с Болеславом Петровичем Корсаком. Они жили сначала в России, потом за границей. Но их совместная жизнь не заладилась. Женщина с дочерью вернулась на родину, стала жить с Пешковым, но про Корсака не забыла. Как только в мае 1893 года получила от его матери письмо с сообщением, что Болеслав Петрович арестован на границе и помещен в Петропавловскую крепость, отправилась в столицу. В своих воспоминаниях написала:

«Я видела, что Алексей Максимович недоволен моим решением и что он даже им возмущен. <…>

В Петербурге я получала от Алексея Максимовича то злые, то полные любви письма.

В ответных письмах к нему из Петербурга и я была не на высоте положения и, по всей вероятности, сделала ряд ошибок, не разобравшись хорошенько в его самочувствии».

Корсака из крепости выпустили. Ольга Юльевна подумывала вместе с ним поехать в Тифлис, но всё же вернулась в Нижний Новгород, в воспоминаниях написала:

«Через несколько дней по моем возвращении приехал Корсак, провел у нас сутки и уехал в Тифлис.

И снова мы зажили с Алексеем Максимовичем тепло, дружно и сердечно. <…>

Приискали мы себе квартирку в три комнаты с кухней. Дом стоял в саду, изолированный от уличного шума, что было большим плюсом для нас. Одна комната, побольше, была столовой и гостиной, и мой мольберт стоял тут же. Вторая – средняя комната – была моей спальней вместе с Лелей, а третья, маленькая, принадлежала Алексею Максимовичу». Трехкомнатная квартира находилась на Полевой улице в доме священника Н. П. Прилежаева. Сюда Пешков и Каменская с дочерью переехали 9 декабря 1893 года. Прожили они здесь до отъезда Пешкова в Самару.

Летом 1894 года Пешков познакомился с высланной в Нижний Новгород Екатериной Дмитриевной Кусковой. Она вспоминала:

«Помещение в городе трудно было найти. Поэтому ссыльные устраивали коллективные общежития. И полиция этому не препятствовала! Я попала в одно из таких общежитий на Вознесенской улице, недалеко от знаменитого (по красоте) нижегородского “вала”, или “откоса” – при впадении Оки в Волгу, – где чудесно пели архиерейские соловьи, но где столь же чудесно происходили по ночам наши “дискуссионные собрания”. Происходили они и в нашем общежитии. Решали – страстно! – судьбы России. Однажды на валу ко мне подошел высокий человек и с такой милой, застенчивой улыбкой, с говором на “о” и не представляясь сказал:

– Послушайте… Я слышал у вас собрания… Можно мне прийти?

– Простите, а кто вы такой?

– Не всё ли вам равно? Ну, Пешков я. Что из этого?

– Конечно, ничего, – засмеялась я. – Но хорошо все-таки, что вы себя назвали: я о вас уже много слышала.

С тех пор будущий Горький стал часто бывать на наших собраниях, а потом и лично у меня. Помню хорошо, что на этих собраниях он никогда не выступал. Садился в угол и слушал внимательно, а потом – при встречах – давал свои комментарии, всегда остроумные и неожиданные. Мещанишек он ненавидел какой-то звериной ненавистью. <…>

О наших собраниях он отзывался так:

– Ну, и скучища же, доложу я вам, у вас… Пролетариат, лумпен-пролетариат[2], крестьянство… А… человек-то где? Человека у вас нет, – всё набор слов… Кто кого перещеголяет… <…>

Вал, откос он любил какой-то страстной любовью; мог сидеть всю ночь. Там, на валу, познакомился он с В. Г. Короленко, который оказал на его писательскую работу большое влияние. А на нас сердился:

– Да бросьте вы Маркса сосать! Слушайте соловьев. Много больше душе говорят… А вон и “лумпены” ваши на барках…

Да, мы все его любили. В мою комнату приносил он “Макара Чудру”[3]. Я поражалась его безграмотной орфографии и правила рукопись.

– Ох, уже эти ваши яти и еры… К чему они? Только фабулу засоряют. Читайте и смотрите – ять или е. А о содержании ни полслова…

Хорошо мы жили в этой странной ссылке».

Пешкову эти отношения хорошо запомнились, он ими дорожил. В последнем письме к Е. Д. Кусковой, от 22 января 1929 года, сказал: «Вы, уважаемая Екатерина Дмитриевна, упрекаете меня в грубости отношения моего к эмиграции и одностороннем освещении мною русской действительности. Искренно говорю: никому, кроме Вас, я на эти упреки отвечать не стал бы, да и Вам отвечаю не потому, что хочу оправдываться, а потому, что у меня к Вам есть определенное отношение, началом коего служит моя первая встреча с Вами летом 93 года в Нижнем, когда Вы, больная, жили в Вознесенском переулке».

При содействии В. Г. Короленко молодой литератор сначала стал автором «Самарской газеты» (в ней в октябре 1894 года был напечатан очерк М. Горького «Два босяка»), а затем, в декабре, получил приглашение занять место постоянного сотрудника-фельетониста, составителя обзоров и беллетриста. Пешков приглашение принял и 20 февраля 1895 года выехал в Самару без Каменской. Написал ей в конце февраля:

«Мы уже достаточно много задали трепок друг другу – кончим!

Я не буду отвечать на твое письмо – это бесполезно, это не поведет ни к чему. Я, – говорю по совести, – не виню тебя ни в чем и ни в чем не оправдываю себя, я только убежден, что из дальнейших отношений у нас не выйдет ничего. Т. е. может выйти много худого.

Кончим. Будет».

В Самаре Алексей Пешков стал профессиональным литератором. Газета регулярно печатала его очерки, рассказы, фельетоны. Здесь молодой человек встретил девушку, которая стала его законной супругой, – Екатерину Павловну Волжину. Она работала корректором в «Самарской газете». Венчание состоялось в Самаре 30 августа 1896 года. Ранее, весной, Пешков поссорился с редактором «Самарской газеты» А. А. Дробыш-Дробышевским, после чего перешел на работу в «Нижегородский листок», также стал корреспондентом «Одесских новостей».

Анна Николаевна Шмидт (1851–1905) родилась в Нижнем Новгороде, в семье юриста, дворянина.

Несмотря на то что Анна училась только у домашних учителей, она сумела в 1873 году сдать экзамен, чтобы стать преподавателем французского языка в женской Мариинской гимназии. Отец ее служил в Польше, откуда по суду был сослан в Астрахань; там Шмидт начала журналистскую деятельность в местной газете. Там же Анна начала подрабатывать уроками и переводами, а по возвращении в Нижний Новгород в 1894 году стала постоянным сотрудником вначале «Волгаря», а затем «Нижегородского листка», где и проработала до своей кончины. Шмидт делала репортажи, отчеты о земских собраниях, вела театральную хронику, писала рецензии о концертах, оперных и драматических спектаклях, статьи-отчеты обо всех театральных гастролях.

М. Горький, который познакомился с ней в редакции «Нижегородского листка», где они оба сотрудничали, писал, что у нее был подлинный репортерский дар проникать повсюду – она умудрялась даже прятаться в шкафах, чтобы присутствовать на закрытых заседаниях земства. С 1900 г. увлеклась теологической философией Владимира Соловьева, переписывалась с ним (26 писем, 7 ответных). Анна Шмидт написала ряд мистических сочинений. Не имея достаточного образования, из личного мистического откровения, подобно авторам-визионерам, она построила свою гностическую систему. Её сочинения получили высокую оценку русского философа Сергия Булгакова.

Скромная провинциалка вызвала любопытство среди людей, близких к знаменитостям Серебряного века, своей историей «мистической любви», связавшей ее с русским религиозным философом и поэтом Владимиром Соловьевым.

Переписывался с Анной Шмидт и Александр Блок.

Скончалась она 18 августа 1905 года в Москве. Похоронена на Петропавловском кладбище Нижнего Новгорода (могила не сохранилась).

В Нижний Новгород Пешков приехал 15 мая 1896 года. На следующий день написал невесте: «Вчера приехал и уже вчера ездил осматривать Выставку – хаос полнейший, откроется 26-го. Сегодня посылаю первый фельетон в “Новости”. С Ашешовым (редактором “Нижегородского листка”. – Е. Н.) встретился холодно – Дробыш написал ему письмо в 25 поч<товых> листиков и в этом письме оклеветал меня. Я даже не читал письма – пускай. Буду у них – у Ашеш<ова> – работать, упорно приглашают. Давыдов (журналист, сотрудник “Самарской газеты”. – Е. Н.) скучает по той же причине, что и я, но он счастливее меня – к нему “она” приедет 27-го. <…> Квартиры пока еще не нашел и живу с Д<митрием> Я<ковлевичем> (Давыдовым. – Е. Н.). Наверное так с ним и устроюсь, ибо искать квартиру некогда и бесполезно – нет квартир». Д. Я. Давыдов жил в доме № 5 в Холодном переулке.

XVI Всероссийская промышленная и художественная выставка

Редакция газеты «Нижегородский листок», в которой Алексей Максимович проработал несколько лет, находилась в трехэтажном доходном доме из красного кирпича, принадлежавшем мещанину Ф. Е. Приспешникову и расположенном на пересечении Грузинской улицы с Большой Покровской.

Во время работы на выставке происходили всевозможные знакомства. 27 мая Пешков сообщил невесте: «Вообще – печать здесь в чести. Это не Самара. Для нас устроено на выставке специальное бюро, где мы можем работать, нас приглашают на всевозможные обеды, собрания, заседания. Это всё утомительно и скучно. Министров сюда приехало – куча!.. Познакомился с разными “особами” – с Григоровичем, Каразиным, Верещагиным. Вчера был у губернатора, который сделал мне выговор за резкость тона. Он – премилый, вежливый и очень разговорчивый; беседовали мы часа полтора, и он обещал мне давать всевозможные указания и справки».

Здание банка на Б. Покровской улице. За ним – редакция газеты «Нижегородский листок»

22 августа 1896 года Пешков выехал в Самару для венчания, вернулся в Нижний Новгород вместе с супругой 2 сентября. Молодые поселились в доме купчихи А. Ф. Гузеевой в Вознесенском переулке (сейчас Нижегородская улица). Е. П. Пешкова вспоминала: «Приехав в Нижний, мы сняли квартиру за 11 рублей в месяц, сначала две комнаты, а потом уже третью, в этом же доме <…> Мы привезли из Самары домработницу моей матери».

11 января 1897 года супруги Пешковы из Нижнего Новгорода уехали в Крым. Побывав в Севастополе, Херсонесе и Ялте, в феврале они прибыли в Алупку и поселились в пансионе Е. И. Токмаковой. Здесь Алексей Максимович познакомился с доктором А. Н. Алексиным. 8 мая Пешковы выехали в Кременчуг, откуда 10-го числа направились в Мануйловку, где остановились у своей знакомой по Алупке А. А. Орловской. Здесь у Пешковых 27 июля родился первенец – сын Максим. Из Мануйловки выехали 23 октября. Побывав в Москве и Торжке, 29 октября приехали в село Каменное, где тогда жила семья Н. З. Васильева, остановились у них.

Памятник М. Горького на набережной Федоровского. Скульптор И. П. Шмагун

В январе 1898 года Пешковы выехали из Каменного, побывав в Твери и Москве, 20-го числа вернулись в Нижний Новгород, остановились у А. Е. Богдановича, родственника Екатерины Павловны. Через неделю, 27 января, сняли квартиру в доме К. П. Карташёва в Тихом переулке. Через полтора месяца, 16 марта, перебрались на новое место жительства – на Ильинскую улицу.

В апреле 1898 года произошло важное для Пешкова событие – столичное издательство С. П. Дороватовского и А. П. Чарушникова выпустило в свет два тома «Очерков и рассказов» М. Горького. После этого писатель стал не только всероссийски, но и всемирно известным.

В ночь с 6 на 7 мая 1898 года А. М. Пешкова арестовали в связи с делом проживавшего в Тифлисе революционера Ф. Е. Афанасьева, у которого нашли фотографию писателя с надписью: «Дорогому Феде Афанасьеву на память о Максимыче». Сразу после ареста Пешкова отправили в Тифлис, где заключили в тюрьму, в Метехский замок. Через три недели, 28 мая, выпустили на свободу, поскольку полиция пришла к выводу, что «к установлению виновности его в причастности к социал-демократической пропаганде не имеется достаточных оснований».

31 июля Пешков вернулся в Нижний Новгород, сначала остановился в почтовой гостинице, находящейся в Чернопрудном переулке. 2 августа из гостиницы переехал в дом Пименова на Гребешке. Через неделю, 11 августа, поселился в доме П. А. Ржонсницкой на Новой улице. Через полтора месяца, в конце сентября, еще раз поменял место жительства – перебрался в дом Каменева на Ново-никольской улице. 4 ноября 1898 года Пешковы переехали на новую квартиру – в дом Н. Х. Курепина на Полевой (сейчас улица Горького, дом № 82).

14 марта 1899 года писатель выехал в Ялту, к А. П. Чехову, побывав также в Севастополе и Москве, 19 апреля вернулся в Нижний Новгород, в тот же дом Н. Х. Курепина на Полевой улице.

Лето (с 28 июня до середины августа) Пешков провел в Васильсурске, на даче В. А. Кильчевского. С 29 сентября по 22 октября находился в Петербурге. 25 октября возвратился в Нижний Новгород. На следующий день в связи с болезнью своей близкой знакомой М. С. Позерн выехал в Самару. 3 ноября из Самары уехал в Москву. 6 ноября вернулся в Нижний Новгород. 2 декабря Пешков из Нижнего Новгорода уехал в Смоленск, побывав также в Москве, 8 декабря вернулся в Нижний Новгород.

Дом Н. Х. Курепина

12 января 1900 года писатель из Нижнего Новгорода уехал в Москву, вернулся в Нижний Новгород 16 января.

10 марта 1900 года из Нижнего Новгорода (из дома Н. Х. Курепина) Пешков выехал в Ялту. Из Крыма выехал в Полтавскую губернию и 19 июня приехал в Мануйловку. Из нее выехал 30 августа и 7 сентября вернулся в Нижний Новгород, поселился в доме В. М. Лемке на Канатной улице (сейчас улица Короленко, дом № 11). 23 сентября 1900 года Алексей Пешков из Нижнего Новгорода выехал в Москву, где произошло его знакомство с Фёдором Шаляпиным.

Как складывались отношения с Нижним Новгородом у другого нашего героя – Фёдора Ивановича Шаляпина? Он, как и Алёша Пешков, тоже родился на берегу Волги, но в другом городе – в Казани, 1 февраля 1873 года, в Суконной слободе, на Рыбнорядской улице, в маленьком флигеле дома Лисицына в семье выходца из крестьян деревни Сырцово Вятской губернии и уезда, впоследствии канцелярского служащего Казанской земской управы.

Впервые побывать в Нижнем Новгороде Фёдор мог в 1890 году. В автобиографии «Страницы из моей жизни» Шаляпин рассказал:

«Был в Астрахани (где в это время жила семья Шаляпиных. – Е. Н.) увеселительный сад “Аркадия”. Я пошел туда и спросил у кого-то, не возьмут ли меня в хор? Мне указали человека небольшого роста, бритого, в чесучовом пиджаке:

– Это антрепренер Черкасов.

– Сколько тебе лет? – спросил он.

– Семнадцать, – сказал я, прибавив год.

Он поглядел на меня, подумал и объявил:

– Вот что: если ты хочешь петь, приходи и пой. Тебе будут давать костюм. Но платить я ничего не буду, дела идут плохо, денег у меня нет. <…>

Вечером, одетый в костюм солдата или пейзана, я жил в Испании. Было жарко, горели огни, люди в ярких костюмах танцевали, пели. Я тоже пел и танцевал, хотя в животе у меня противно посасывало. Все-таки я чувствовал себя хорошо, легко, радостно.

Но когда я пришел домой и, показав отцу партитуру, похвастался, что буду служить в театре, отец взбесился, затопал ногами, дал мне пяток увесистых подзатыльников и разорвал партитуру в клочья. <…>

Что мне было делать? Как вернуться в театр без партитуры? Я не пошел в театр и, разозлившись на отца, решил уехать в Нижний на ярмарку».

Но до Нижнего Новгорода Фёдор не добрался. Помешали обстоятельства. На пароходе доплыл до Казани. О том, что там произошло, рассказал в автобиографии «Страницы из моей жизни»:

«Я обрадовался, увидав родной город, хоть и неласков он был ко мне. Снова почувствовал я густой запах нефти, запах, который я почему-то не замечал в пути нигде, кроме Астрахани. <…>

Оставив свой “багаж” на пароходе у какого-то конторщика, рано утром я отправился в город к товарищу, который в свое время снабжал меня книгами из библиотеки Дворянского собрания, любил декламировать стихи и даже сам писал их, впрочем, довольно плохо.

Товарищ встретил меня радостно. Вечером мы с ним нашли еще двух приятелей, затем отправились в трактир, играли на бильярде, и тут я впервые напился пьян по случаю “радостной встречи с друзьями!” Далее, вывалившись на улицу, мы вступили в бой с ночным сторожем. Он был разбит нами наголову. Но к нему на помощь явились подобные же, одолели нас, взяли в плен и отправили в часть. Я был моложе моих друзей, но оказался больше буяном, чем они, говорил приставу дерзости, ругался и вообще держал себя отвратительно, как только мог. Это принесло свой результат: вместо того чтобы составить протокол и запереть нас в “каталажку” до вытрезвления, пристав позвал двух пожарных солдат, они усердно намяли нам бока и вытурили на улицу. Не могу сказать, что я вспоминаю деяния эти с удовольствием, а не вспомнить их – “совесть не позволяет”. Ночевать я пошел к товарищу. Он просил свою мать, богомольную женщину, которая ходила ежедневно в 5 часов утра к заутрене, разбудить меня. Мой пароход уходил в 7 часов утра.

Конечно, я проспал, хотя добрая женщина и будила меня. Пароход ушел, а с ним и мои вещи: любимый Беранже, трио “Христос воскресе”, сочиненное мною и написанное лиловыми чернилами, – всё драгоценное, что я имел.

Я остался в Казани у товарища».

Здесь надо сделать отступление для того, чтобы рассказать о том, как родилась только что процитированная автобиография Ф. И. Шаляпина «Страницы из моей жизни». Мысль о ней возникла в 1909 году. 29–30 октября Горький с Капри написал Шаляпину:

«Милый Федя –

Константин Петрович (Пятницкий. – Е. Н.) – он здесь – сообщил мне, что ты хочешь написать и издать свою автобиографию, – меня это сообщение очень взволновало и встревожило! Спешу наскоро сказать тебе, дружище, следующее:

ты затеваешь дело серьезное, дело важное и общезначимое, т. е. интересное не только для нас, русских, но и вообще для всего культурного – особенно же артистического – мира! Понятно это тебе?

Дело это требует отношения глубокого, его нельзя строить “через пень – колода”.

Я тебя убедительно прошу – и ты должен верить мне! – не говорить о твоей затее никому, пока не поговоришь со мной.

Будет очень печально, если твой материал попадет в руки и зубы какого-нибудь человечка, не способного понять всю огромную – национальную – важность твоей жизни, жизни символической, жизни, коя неоспоримо свидетельствует о великой силе и мощи родины нашей, о тех живых ключах крови чистой, которая бьется в сердце страны под гнетом ее татарского барства. Гляди, Фёдор, не брось своей души в руки торгашей словом.

Ты можешь поверить мне – я не свои выгоды преследую, остерегая тебя от возможной – по доброте твоей и безалаберности – ошибки.

Я предлагаю тебе вот что: или приезжай сюда на месяц – полтора, и я сам напишу твою жизнь, под твою диктовку, или – зови меня куда-нибудь за границу – я приеду к тебе, и мы будем работать над твоей автобиографией часа по 3–4 в день.

Разумеется – я ничем не стесню тебя, а только укажу, что надо выдвинуть вперед, что оставить в тени. Хочешь – дам язык, не хочешь – изменяй его по-своему».

Друзья договорились о совместной работе над автобиографией, но осуществить задуманное смогли лишь летом 1916 года. 9 июня Алексей Максимович из Петрограда написал Е. П. Пешковой и сыну:

«Выезжаю 10 или 11-го, нет еще билета, и потому не знаю точно, когда еду. А еду с барышней-стенографисткой, и барышня – рыжая. Не вполне, а приблизительно. Кроме барышни – машина (пишущая. – Е. Н.).

Сколько времени пробуду в Форосе – не знаю, сие зависит от Фёдора. Если он не станет лениться – в месяц кончим».

Рыжая стенографистка – Евдокия Петровна Струкова (в замужестве Сильверсван).

15 июня писатель сообщил М. Ф. Андреевой: «Доехал благополучно. Попал не в тот поезд, – мне следовало ехать с восьмичасовым, экспресс, он приходит к месту на 9 ч. раньше. Фёдор явится 19-го, он в Ессентуках».

Шаляпин около 24 мая из Москвы приехал в Нижний Новгород и в тот же день на пароходе «Гончаров» отправился в путешествие вниз по Волге. 26 мая написал дочери Ирине в Ялту:

«Милая моя ненаглядная Иринушка! Я и сам очень огорчен, что так долго не пришлось тебе писать ни одной строчки, но, видишь ли, почему это случилось: я всё время думал – сейчас же, как кончу сезон, то есть 17 мая, выеду к тебе в Ялту. Однако обстоятельства сложились иначе: Максим Горький неожиданно захворал закупоркой вены на ноге. Эта болезнь очень мучительная и довольно продолжительная, а так как мне нужно было ехать обязательно с ним, чтобы работать вместе, то я и остался, так сказать – на мели. Ехать без него с тем, чтобы его дожидаться две с половиной недели в Крыму, ничего не делая, я не хотел, ибо потерял бы зря очень много времени, так как мне всё равно надо ехать в Ессентуки; потому я решил лучше сейчас же отправиться в это лечебное место, с тем, чтобы не теряя зря времени, как можно скорее освободиться от лечения, маму же с малышами отправить в Ялту. <…>

Несмотря на то, что мы с Горьким будем жить где-нибудь уединенно, чтобы нам никто не мешал работать, я часто буду приезжать в Ялту или туда, где вы все будете. (Мы с Горьким будем жить инкогнито, где-нибудь в захолустье.) <…>

Сейчас я, как и в прошлом году, избрал длинный путь на Кавказ по Волге. Люблю эту русскую громаду очень, и сейчас, особенно после тяжелого сезона, отдыхаю с великой радостью, восхищаясь красотой берегов, движением судов и чудной погодой».

В конце мая Шаляпин приехал в Ессентуки, где лечился до 17 июня. 19 июня он прибыл в Форос и поселился вместе с Пешковым в имении Г. К. Ушкова (его жена была родственницей жены Ф. И. Шаляпина) в Форосе. Началась работа над автобиографией. Шаляпин диктовал. Е. П. Струкова записывала. Пешков правил расшифрованный текст. Так продолжалось изо дня в день. О ходе работы Алексей Максимович 30 июня сообщил И. П. Ладыжникову:

«Я веду себя превосходно, ем яйца и всё, что дают, а дают – ужасно много! День начинается в 7 ч., встаю, иду гулять; в это время горничная убирает мою комнату. В 8 – пью кофе, ем масло, 4 яйца. В 9 является Фёдор и Ев<докия> Петр<овна>, занимаемся до 12, приблизительно. Могли бы и больше, но Е. П. не успевает расшифровывать стенограмму. Дело идет довольно гладко, но – не так быстро, как я ожидал. Есть моменты, о которых неудобно говорить при барышне, и тут уж должен брать перо в руки я сам. Править приходится много.

В час – завтрак, очень обильный. До 4-х все по своим комнатам, а Фёдор – всюду и везде. Он ходит в купальном костюме, уже обгорел на солнце, кричит, смеется, настроен хорошо. В 4 – чай, ем яйца и до семи занимаюсь Фёдоровым материалом, а в 7 – обед, тоже чрезвычайно обильный. Спать ложимся в 10. Вот и весь день».

Данное дочери обещание – приезжать в Ялту – Фёдор Иванович выполнил. 6 июля написал своему другу юристу М. Ф. Волькенштейну:

«Дорогой Миша!

Давно я не писал тебе – и некогда было, да и ленился. <…>

Здесь очаровательно хорошо, чудесный парк, кругом живописные горы и загадочное, по военному времени, море; всё ждем сражений, но у Фороса всё спокойно. Работаю ежедневно несколько часов, и, кажется, работа продвигается вперед…

Ездил в Ялту, так скучно, народу мало и жарко, и не без вони. В Суук-Су недурно. Детишки и Иола Игнатьевна здоровы.

Были у них с Алексеем Максимовичем. Заходили в парк Гурзуфа».

О том, как продвинулась работа над автобиографией Шаляпина и когда предполагается ее окончание, Пешков написал И. П. Ладыжникову 16 июля:

«Работа – расползается и в ширь, и в глубь, очень боюсь, что мы ее не кончим. Напечатано 500 стр., а дошли только еще до первой поездки в Италию (февраль – март 1901 года. – Е. Н.)! Я очень тороплюсь, но – существует техническое затруднение: барышня может стенографировать не более двух часов, а всё остальное время дня, до вечера, у нее уходит на расшифровку. Править я, конечно, не успеваю. Фёдор иногда рассказывает чрезвычайно вяло, и тускло, и многословно. Но иногда – удивительно! Главная работа над рукописью будет в Питере, это для меня ясно. Когда кончим? Все-таки, надеюсь, – к 20, 22-му.

Я чувствую себя хорошо, нога не болит. Не купаюсь, не жарюсь на солнце. Вожу Ф. в море, версты за две, за три, там он прыгает в воду и моржом плывет к берегу. Гуляю – мало, некогда».

К концу июля работа в Форосе была закончена. Обработку текста автобиографии Шаляпина Пешков завершил в декабре. Весь 1917 год за подписью Ф. И. Шаляпина «Автобиография. Страницы из моей жизни» печаталась в журнале «Летопись» (№№ 1–12). В 1917 году «Летопись» закрылась. На ее страницах успела появиться только половина рукописи. Полностью автобиография впервые была напечатана в Нью-Йорке в 1926 году на английском языке: Shaliapin F. Pages From My Life. Translated by H. M. Buck. Revised, enlarged and edited by K. Wright. Harper. New York, 1926 (Шаляпин Ф. Страницы из моей жизни. Перевод Г. М. Бак. Переработано, расширено и отредактировано К. Врайт. Хапнер. Нью-Йорк, 1926). На русском языке автобиография полностью впервые была опубликована в первом издании книги «Фёдор Иванович Шаляпин» (Т. 1. М.: Искусство, 1957. С. 31–230).

Вид на нагорную часть Нижнего Новгорода с Ярмарки

Впервые Нижний Новгород Фёдор Шаляпин увидел в 1896 году. К этому времени он уже стал профессиональным оперным певцом. 1 февраля 1895 года Шаляпин подписал трехлетний контракт с Дирекцией императорских театров и начал выступать на сцене Мариинского театра в Петербурге. В самом начале мая 1896 года певец получил приглашение в антрепризу К. С. Винтер на лето, когда в Мариинском театре представлений не было, для выступления на Нижегородской ярмарке (в этом году в городе также была организована Всероссийская промышленная и художественная выставка). Клавдия Спиридоновна была официальным антрепренером Русской частной оперы, основанной промышленником Саввой Ивановичем Мамонтовым.

Около 5 мая Фёдор Иванович приехал в Нижний Новгород. Увиденное произвело на него сильное впечатление. Позднее в автобиографии «Страницы из моей жизни» он рассказал:

«Я еще никогда не бывал на Волге выше Казани. Нижний сразу очаровал меня своей оригинальной красотой, стенами и башнями кремля, широтою водного пространства и лугов. В душе снова воскресло счастливое и радостное настроение, как это всегда бывает со мною на Волге.

Вид на нагорную часть Нижнего Новгорода с реки

Снял я себе комнатку у какой-то старухи на Ковалихе и сейчас же отправился смотреть театр, только что отстроенный, новенький и чистый. Начались репетиции. Я познакомился с артистами, и между нами сразу же установились хорошие товарищеские отношения. В частных операх отношения артистов всегда проще, искреннее, чем в казенной. Среди артистов был Круглов, которому я поклонялся, посещая мальчишкой казанский театр.

Вскоре я узнал, что опера принадлежит не г-же Винтер, а Савве Ивановичу Мамонтову, который стоит за нею. О Мамонтове я слышал очень много интересного еще в Тифлисе от дирижера Труффи, я знал, что это один из крупнейших меценатов Москвы, натура глубоко артистическая».

Здесь, на берегу Волги, Шаляпин еще раз встретился (знакомство произошло в Петербурге) и подружился с художником Константином Коровиным. Константин Алексеевич вспоминал:

Константин Алексеевич Коровин (23 ноября (5 декабря) 1861, Москва – 11 сентября 1939, Париж) – русский живописец и театральный художник, импрессионист.

Родился в 1861 году в Москве в доме своего деда Михаила Коровина – купца первой гильдии, владельца ямского извоза. Детство будущий художник провел в подмосковной деревне Большие Мытищи, куда семья переехала после смерти деда. В деревне мальчику нравилось, там он впервые стал замечать красоту природы. Воспитанием детей занималась мать. Она много рисовала акварелью и играла на арфе.

В 14 лет Константин Коровин поступил на архитектурное отделение в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Однако вскоре он перевелся на живописное отделение – в пейзажный класс Алексея Саврасова. Однако Саврасов в то время болел. Студенты его любили, но из училища он был в итоге уволен. Очень расстроенный расставанием с учителем, Коровин решил продолжить обучение в Петербургской академии художеств. Но преподавание там показалось Константину Алексеевичу после училища совершенно мертвым, оторванным от реальности. Через несколько месяцев Коровин вернулся в Москву и обнаружил, что в училище живописи, ваяния и зодчества новый преподаватель – Василий Поленов. Он оказал большое влияние на Коровина, стал его любимым учителем, да и в атмосферу училища внес свежую волну. Поленов же познакомил ученика с Саввой Мамонтовым, и вскоре Коровин стал активным участником Абрамцевского кружка, собравшего лучших художников, писателей, музыкантов того времени. Здесь он попробовал себя как театральный декоратор: оформил домашний спектакль «Снегурочка» по пьесе Александра Островского, работал над декорациями для опер «Аида», «Лакме», «Кармен».

В Частной опере Мамонтова Константин Алексеевич впервые выступил как театральный художник. Созданием декораций он занимался в течение всей жизни. В царской России Коровин был главным декоратором императорских театров: петербургских Александринки и Мариинского, Большого и Малого – в Москве.

В 1892 году Коровин уехал во Францию, где провел почти год: изучал современное французское искусство. Вернувшись в Россию, он вместе с Валентином Серовым отправился в путешествие на Север. Художники побывали в Мурманске, Архангельске, на побережьях Северной Двины и на Новой Земле, посетили Швецию и Норвегию.

В 1896 году Константин Алексеевич оформил павильон «Крайний Север», построенный по его проекту на Всероссийской промышленной и художественной выставке в Нижнем Новгороде.

Для Всемирной выставки в Париже в 1900 году Коровин оформил Кустарный отдел Русского павильона: с помощью живописца Николая Клодта он создал 30 панно с изображениями Сибири, Средней Азии и Крайнего Севера. Константин Алексеевич был удостоен двух золотых и семи серебряных медалей выставки и ордена Почетного легиона.

В Париже Коровин увлёкся символизмом и, вернувшись в Россию, общался с поэтом Константином Бальмонтом.

С 1901 года Константин Алексеевич преподавал в Московском училище живописи, ваяния и зодчества.

В 1902 году художник купил у Саввы Мамонтова участок земли и построил дом в деревне Охотино (Переславский район Ярославской области).

Во время Первой мировой войны Константин Коровин работал консультантом по маскировке в штабе русской армии.

После Октябрьской революции Константин Алексеевич активно занимался вопросами сохранения памятников искусства. С 1918 года художник жил в имении Островно Вышневолоцкого уезда Тверской губернии, преподавал в свободных государственных художественных мастерских на даче «Чайка».

Наряду с даром живописца, Константин Алексеевич обладал и незаурядным литературным талантом. Когда ухудшение зрения вынудило его полностью отказаться от изобразительного искусства, художник писал рассказы.

В конце 1922 года Коровин получил разрешение, чтобы уехать за границу – для лечения и проведения персональной выставки. Однако назад он не вернулся. Вначале мешали материальные проблемы, потом тяжело заболела жена. Последние 16 лет жизни художник провел в Париже.

Константин Алексеевич скоропостижно скончался на одной из улиц Парижа от сердечного приступа 11 сентября 1939 года. Был похоронен на Бийанкурском кладбище. В 1950 году останки художника и его жены были перенесены на православное кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

Общий вид павильона графа Сергея Дмитриевича Шереметева

Павильон Крайнего Севера

«В Нижнем Новгороде достраивалась Всероссийская выставка. Особым цветом красили большой деревянный павильон Крайнего Севера, построенный по моему проекту.

Павильон Крайнего Севера, названный “двенадцатым отделом”, был совершенно особенный и отличался от всех. <…>

На днях выставка откроется. Стараюсь создать в огромном павильоне Северного Отдела то впечатление, вызвать у зрителя то чувство, которое я испытал там, на Севере.

Вешаю необделанные меха белых медведей. Ставлю грубые бочки с рыбой. Вешаю кожи тюленей, шерстяные рубашки поморов. Среди морских канатов, снастей – чудовищные шкуры белух, челюсти кита.

Самоед Василий, которого я тоже привез с собой, помогает мне, старается, меняет воду в оцинкованном ящике, в котором сидит у нас живой милейший тюлень, привезенный с Ледовитого океана и прозванный Васькой.

Самоед Василий кормит его живой плотвой и сам, потихоньку выпив водки, тоже закусывает живой рыбешкой. <…>

Тюлень Васька высунулся из квадратного чана с водой, темными глазами посмотрел на высокого блондина, крикнул: “Ур. а…” и, блеснув ластами, пропал в воде.

– Это же черт знает что такое! – крикнул, отскочив, высокий молодой человек, отряхивая брызги, попавшие ему в лицо от всплеска тюленя.

“Где это я видел этого молодого человека?” – подумал я.

Василий, не обращая внимания на его присутствие, выпил рюмку водки и съел живую плотицу. Молодой человек в удивленье смотрел прямо ему в рот.

И вдруг я вспомнил: “Это Шаляпин!”

Но он меня не узнал. И, обратившись ко мне, спросил:

– Что же это у вас тут делается? А? Едят живую рыбу! Здравствуйте, где это я вас видел? У Лейнера, в Петербурге, или где? Что это такое у вас? Какая замечательная зверюга! <…>

– Дозвольте просить на открытие, – сказал подрядчик Бабушкин, – вот сбоку открылся ресторан-с. Буфет и всё прочее. Чем богаты, тем и рады.

– Пойдемте, – сказал я Шаляпину.

– Куда?

– Да в ресторан, вот открылся.

– Отлично. Мое место у буфета. – И он засмеялся. <…>

На террасе ресторана, когда мы сели за стол, хозяин подошел к нам и спросил:

– Что прикажете для начала.

Бабушкин распоряжался. Подали балык, икру, водку, зеленый лук, расстегаи со стерлядью.

– Удивление – этот ваш павильон. Все глаза пялят. Интересно. А в чану что будет, позвольте узнать? – обратился ко мне хозяин.

Я хотел ответить, но Шаляпин перебил меня:

– По указу его императорского величества будет наполнено водкой для всеобщего пользования даром.

Хозяин и буфетчик вылупили глаза.

– Господи! – воскликнул хозяин. – Конечно, ежели, но это никак невозможно!.. Ведь это что ж будет… народ обопьется весь.

– Ну вот, – сказал Шаляпин, – давно пора, а то…

Бабушкин, закрыв глаза, смеялся.

Весело завтракал Шаляпин. <…>

К павильону подошел С. И. Мамонтов с товарищем министра В. И. Ковалевским. Шаляпин, увидав их, крикнул:

– Савва Иванович, идите сюда!

Услыхав голос Шаляпина, С.И. направился к нам на террасу и познакомил Шаляпина с Ковалевским.

– Что делается! – хохотал Шаляпин. – Ваш павильон – волшебный. Я в первый раз в жизни вижу такие истории. Он и меня заставляет, – показал он на меня, – есть живого осетра. Как это у вас этот иностранец?

Шаляпин хохотал так весело, что невольно и мы все тоже смеялись».

Так в Нижнем Новгороде началась дружба двух выдающихся русских людей – на всю оставшуюся жизнь.

Шаляпин начало этой дружбы изобразил несколько иначе. В очерке «К. А. Коровин», написанном в 1932 году в связи с пятидесятилетием художественной деятельности живописца, он рассказал:

«Было это в Нижнем Новгороде, в конце прошлого столетия, когда мне везло на знакомства. Служа в опере, я встретил там С. И. Мамонтова и много других замечательных людей, оказавших впоследствии большое и благотворное влияние на мое художественное развитие. Был обед у госпожи Винтер, сестры известной в то время певицы Любатович, певшей вместе со мною в мамонтовской опере. За столом, между русскими актерами, певцами и музыкантами, сидел замечательный красавец француз, привлекший мое внимание. Брюнет с выразительными, острыми глазами под хорошо начерченными бровями, с небрежной прической и с удивительно эффектной шелково-волнистой бородкой в стиле Генриха IV.

“Какое прекрасное лицо! – подумал я. – Должно быть, какой-нибудь значительный человек приехал на выставку из Франции”. За столом он сидел довольно далеко от меня и о чем-то беседовал со своей соседкой. Речи его мне не было слышно. И вот в тот момент, когда я хотел спросить, кто этот интересный француз, я услышал, как настоящим русским диалектом он обратился к кому-то с просьбой передать ему горчицу. Удивился и обрадовался я, что этакий красивый человек тоже вдруг русский.

– Кто это? – спросил я.

– Да это Коровин, Константин Алексеевич, русский талантливейший художник.

Помню, как я к концу обеда с кем-то поменялся местом и сел ближе к заинтересовавшему меня гостю. Вот с этого вечера и до сих пор, а именно тридцать пять лет, продолжается наша ничем не омраченная дружба».

Столь же важным для Шаляпина было знакомство и общение с Саввой Ивановичем Мамонтовым. Он занимался прививанием певцу правильного художественного вкуса, который у Шаляпина к 1896 году еще отсутствовал. В Нижнем Новгороде Мамонтов объяснил Фёдору Ивановичу значение творчества Михаила Александровича Врубеля.

Савва Иванович Мамонтов (2 октября 1841 года, г. Ялуторовск Тобольская губерния – 6 апреля 1918, Абрамцево), русский промышленник, меценат. Учился на юридическом факультете Московского университета. С 1869 года Савва Иванович активно занимался железнодорожным строительством. Он построил вагоностроительный завод в Мытищах, целую сеть железных дорог на Русском Севере, а также к Донецкому угольному бассейну, которая дала возможность развивать там добычу угля.

Савва Иванович считал Русский Север крайне перспективным регионом, главная проблема которого состояла в отсутствии сети коммуникаций. Для этого на Всероссийской промышленной и художественной выставке в Нижнем Новгороде в 1896 году он своими силами откроет целый павильон, посвященный Русскому Северу.

В историю Савва Иванович вошёл как меценат и покровитель художников и артистов. У него был настоящий дар находить таланты. В. Васнецов называл Савву Ивановича «творцом художественной среды» России рубежа веков. Мамонтов открыл первую русскую частную оперу, поддерживал русских художников, актеров и музыкантов, создал сеть средне-технических учреждений в Костроме и Художественно-промышленное общество при Строгановском училище, поддерживал Московское товарищество художников, журнал «Мир искусства». Свою усадьбу в Абрамцеве он превратил в точку притяжения для художников, актеров, музыкантов.

На деньги Мамонтова ставились спектакли, которым отказали в постановке государственные театры. Музыка М. Мусоргского, С. Рахманинова, Римского-Корсакова постоянно звучала в его театре. Оперные партии появились в репертуаре Ф. Шаляпина, Т. Любатович и еще многих талантливых молодых солистов. В создании костюмов и декораций участвовали М. Нестеров, В. Поленов, И. Суриков, К. Коровин, М. Врубель, В. Васнецов, И. Левитан. Одной из главных идей мамонтовского театра стала постановка русских опер с русскими актерами наравне с господствовавшими тогда повсеместно итальянскими произведениями.

В 1897 году было закончено строительство железной дороги Москва – Архангельск. Через два года, в сентябре 1899 года, Савва Иванович, не сумевший расплатиться с кредиторами, был арестован и заключён в Таганскую тюрьму. В суде Мамонтова защищал известный адвокат Федор Плевако. Он был другом Саввы Ивановича еще с юридического факультета. Адвокат доказал, что его клиент преступных намерений не имел, никаких денег себе не оставлял и желал только одного – принести пользу обществу. Его оправдали. Но Савва Иванович был фактически разорен.

Из старых друзей Савву Ивановича навещали В. Поленов, В. Серов, В. Васнецов.

Умер Мамонтов в 1918 году. Похоронен в Абрамцево.

Савва Иванович, член правления, а потом директор Общества Московско-Ярославской железной дороги, был хорошо знаком с тогдашним министром финансов Сергеем Юльевичем Витте (ранее бывшим министром путей сообщения). Через него предприниматель и меценат, минуя Академию художеств, добился права на оформление художественного отдела Нижегородской выставки 1896 года. Для этого отдела Мамонтов заказал Врубелю два панно – «Микула Селянинович» и «Принцесса Грёза». Эти панно были восторженно встречены передовыми художниками. В. Д. Поленов, которого Мамонтов попросил помочь Врубелю для того, чтобы панно были закончены в срок, написал жене 30 мая 1896 года: «…Панно Врубеля очень интересны, а северный павильон с Константиновыми фресками чуть не самый живой и талантливый на выставке». Ей же через четыре дня сообщил: «…Савва и Константин упросили меня взять на себя окончание врубелевских панно. Они так талантливы и интересны, что я не мог устоять». Однако жюри художественного отдела выставки, состоящее из членов Академии художеств, забраковало оба панно. Дело было не только в том, что члены жюри не воспринимали живопись Врубеля и были обижены тем, что оформитель отдела был назначен без учета мнения Академии художеств, возможно, главная причина была в отрицательном мнении о панно Николая II. 13 августа 1896 года Врубель написал Мамонтову:

«Многоуважаемый, дорогой Савва Иванович,

сейчас только получил письмо от Шехтеля, из которого узнал, что Ваши хлопоты с моими панно продолжаются. Стало быть, их печальная Одиссея не кончилась? Государю не понравилось».

Из художественного отдела панно пришлось удалить. Для них Мамонтов за свой счет построил специальный павильон, где публика могла ими любоваться. Сюда Савва Иванович однажды привел Шаляпина и стал объяснять, что он видит не мазню, а высокохудожественные произведения. В автобиографии «Страницы из моей жизни» Фёдор Иванович рассказал:

«В другой раз он предложил мне:

– Поедемте на выставку!

Я знал, что Мамонтов – строитель какой-то железной дороги, и поэтому ожидал, что им выставлены машины, вагоны. Но каково было мое удивление, когда он привел меня в большой тесовый барак, на стенах которого были как бы наклеены две огромные картины, одна против другой.

Одна картина изображала Микулу Селяниновича и Вольгу-богатыря. Написана она была в высшей степени странно: какими-то разноцветными кубиками, очень пестро и как-то бессвязно. До сей поры я видел картины, выписанные тщательно, раскрашенные, так сказать, изящно и напоминавшие гладкую музыку итальянских опер. А это какой-то хаос красок.

Однако Савве Ивановичу эта картина, очевидно, нравилась. Он смотрел на нее с явным удовольствием и всё говорил:

– Хорошо! А, черт возьми…

– Почему это хорошо? – спросил я.

– После поймете, батюшка! Вы еще мальчик…

Он рассказал мне сюжет другой картины. Это была “Принцесса Грёза” Ростана. И затем, по дороге в город, он горячо рассказал мне, как несправедливо отнеслось жюри художественного отдела выставки к Врубелю, написавшему эти странные картины.

– Красильщики, – говорил он о членах жюри.

Всё это очень заинтересовало меня, и в свободное время я стал посещать художественный отдел выставки и павильон Врубеля, построенный вне ограды ее. Скоро я заметил, что картины, признанные жюри, надоели мне, а исключенный Врубель нравится всё больше».

Интересные воспоминания о восприятии Шаляпиным творчества Врубеля оставил Константин Коровин:

«Приехав из Киева, Врубель поселился у меня в мастерской.

Врубель был отрешенный от жизни человек – он весь был поглощен искусством. Часто по вечерам приходил к нам Шаляпин, иногда и после спектакля. Тогда я посылал дворника Петра в трактир за пивом, горячей колбасой, калачами.

На мольберте стоял холст Врубеля. Большая странная голова с горящими глазами, с полуоткрытым сухим ртом. Всё было сделано резкими линиями, и начало волос уходило к самому верху холста. В лице было страдание. Оно было почти белое.

Придя ко мне, Шаляпин остановился и долго смотрел на полотно.

– Это что ж такое? Я ничего подобного не видал. Это же не живопись. Я не видал такого человека.

Он вопросительно посмотрел на меня.

– Это кто же?

– Это вот Михаил Александрович Врубель пишет.

– Нет. Этого я не понимаю. Какой же это человек?

– А нарисовано как! – сказал Серов. – Глаза. Это, он говорит, “Неизвестный”.

Ну, знаешь, этакую картину я бы не хотел у себя повесить. Наглядишься, отведешь глаза, а он всё в глазах стоит… А где же Врубель?

– Должно быть, еще в театре, а может быть, ужинает с Мамонтовым.

Шаляпин повернул мольберт к стене, чтобы не видеть головы Неизвестного.

– Странный человек этот Врубель. Я не знаю, как с ним разговаривать. Я его спрашиваю: “Вы читали Горького?”, а он: “Кто это такой?” Я говорю: “Алексей Максимович Горький, писатель”. – “Не знаю”. Не угодно ли? В чем же дело? Даже не знает, что есть такой писатель, и спрашивает меня: “А вы читали Гомера?” Я говорю: “Нет”. – “Почитайте, неплохо… Я всегда читаю его на ночь”.

– Это верно, – говорю я, – он всегда на ночь читает. Вон, видишь, под подушкой у него книга. Это Гомер.

Я вынул изящный небольшой томик и дал Шаляпину.

Шаляпин открыл, перелистал книгу и сказал:

– Это же не по-русски.

– Врубель знает восемь иностранных языков. <…>

Отворилась дверь, и вошел М. А. Врубель. <…>

– Послушайте, Михаил Александрович, вот вы образованный человек, а вот здесь стояла картина ваша, такая жуткая, что это за человек, Неизвестный?

– А это из лермонтовского “Маскарада”, вы же знаете, читали.

– Не помню… – сказал Шаляпин.

– Ну, забыть трудно, – ответил Врубель.

– Я бы не повесил такую картину у себя.

– Боитесь, что к вам придет такой господин? А может прийти…

– А все-таки какой же это человек – Неизвестный, в чем тут дело?

– А это друг ваш, которого вы обманули».

Развитие художественного вкуса (в этом в 1896 году в Нижнем Новгороде и позднее Шаляпину очень помог Мамонтов и живописцы его круга) оказало благотворное влияние на развитие таланта певца. Фёдор Иванович в своей мемуарной книге «Маска и душа», выпущенной на русском языке в 1932 году парижским издательством «Современные записки», несколько иначе, чем в «Страницах и моей жизни», описал встречу с панно Врубеля:

«Вкус, должен я признаться, был у меня в то время крайне примитивный.

– Не останавливайся, Феденька, у этих картин, – говорит, бывало, Мамонтов. – Это всё плохие.

Я недоуменно пялил на него глаза.

– Как же плохие, Савва Иванович. Такой ведь пейзаж, что и на фотографии так не выйдет.

– Вот это и плохо, Феденька, – добродушно улыбаясь, отвечал Савва Иванович. – Фотографии не надо. Скучная машинка.

И вел меня в отдельный барак, выстроенный им самим для произведений Врубеля.

– Вот, Феденька, – указывал он на “Принцессу Грёзу”, – вот это вещь замечательная. Это искусство хорошего порядка.

А я смотрел и думал:

“Чудак наш меценат. Что тут хорошего? Наляпано, намазано, неприятно смотреть. <…>”. <…> И вот однажды в минуту откровенности я спросил его:

– Как же так, Савва Иванович? Почему вы говорите, что “Принцесса Грёза” Врубеля хорошая картина, а пейзаж – плохая? А мне кажется, что пейзаж хороший, а “Принцесса Грёза” – плохая.

– Вы еще молоды, Феденька, – ответил мне мой просветитель. – Мало вы видели. Чувство в картине Врубеля большое.

Объяснение это не очень меня удовлетворило, но очень взволновало.

– Почему это, – всё время твердил я себе, – я чувствую так, а человек, видимо, образованный и понимающий, глубокий любитель искусства, чувствует иначе?

Этого вопроса я в Нижнем Новгороде так и не разрешил».

Далее Шаляпин признался:

«В Москве мне предстояло… решить спор между аппетитной яблоней в цвету, нравившейся мне, и неудобоваримой “Принцессой Грёзой”, нравившейся С. И. Мамонтову. <…> Дело в том, что этот московский период, в течение которого я нашел, наконец, свой настоящий путь в искусстве и окончательно оформил мои прежние бессознательные тяготения, отмечен благотворным влиянием замечательных русских художников. После великой и правдивой русской драмы влияние живописи занимает в моей артистической биографии первое место. Я думаю, что с моим наивным и примитивным вкусом в живописи, который в Нижнем Новгороде так забавлял во мне Мамонтова, я не сумел бы создать те сценические образы, которые дали мне славу. Для полного осуществления сценической правды и сценической красоты, к которым я стремился, мне было необходимо постигнуть правду и поэзию подлинной живописи.

В окружении Мамонтова я нашел исключительно талантливых людей, которые в то время обновляли русскую живопись и у которых мне выпало счастье многому научиться.

Это были: Серов, Левитан, братья Васнецовы, Коровин, Поленов, Остроухов, Нестеров и тот самый Врубель, чья “Принцесса Грёза” мне казалась такой плохой».

Особо подчеркнул Шаляпин влияние Врубеля на свое творчество: «И странный Врубель вспоминается. Демон, производящий впечатление педанта! <…> И писал же он своих демонов! Крепко, страшно, жутко и неотразимо. Я не смею быть критиком, но мне кажется, что талант Врубеля был так грандиозен, что ему было тесно в его тщедушном теле. И Врубель погиб от разлада духа с телом. В его задумчивости в действительности чувствовался трагизм. От Врубеля мой Демон. Он же сделал эскиз для моего Сальери, затерявшийся, к несчастью, где-то у парикмахера или театрального портного…».

Савва Иванович Мамонтов не только помогал Шаляпину в приобретении хорошего художественного вкуса, но и в повышении исполнительского мастерства. М. О. Янковский, биограф Шаляпина, писал:

«Одно было ему ясно: Сусанин – герой, великий в своем подвиге человек. На репетициях он стал изображать его как лицо значительное, исполненное торжественной важности, готовя зрителей к тому, как поступит этот человек в решительную минуту своей жизни. Одет он был по-крестьянски, а повадки у него были какие-то иные. Неожиданно на одной из репетиций он услыхал реплику Мамонтова, сидящего где-то в конце неосвещенного зала:

– А ведь Сусанин-то не из бояр!

Эта фраза встревожила артиста, но еще не всё объясняла ему. На следующий день он прочитал в газете “Волгарь” следующий отзыв:

“Из исполнителей мы отметим г. Шаляпина, обширный по диапазону бас которого звучит хорошо, хотя недостаточно сильно в драматических местах. Может быть, это объясняется акустической стороной нового театра и нежеланием артиста форсировать звук. Артист играет недурно, хотя хотелось бы поменьше величавости и напыщенности”.

Теперь он понял, что значит фраза Мамонтова: “А ведь Сусанин-то не из бояр!”

Как и всегда в дальнейшем, Шаляпину нужен был исходный толчок, который у другого проскочил бы мимо сознания. За этими словами Шаляпин расслышал ответ на мучивший его вопрос, объяснение самого главного, что не приходило ему в голову: величие Сусанина в том именно и заключается, что он – простой крестьянин, всем существом простой крестьянин, и для того, чтобы стать героем, он вовсе не должен выделяться из ряда, быть боярином, то есть, проще говоря, принадлежать к числу избранных.

Отсюда движение мысли к образу. И Сусанин ожил в воображении артиста. Он был не просто спет, он был сыгран»[4].

Эстетическое воспитание Шаляпина, начатое в Нижнем Новгороде и Москве, Мамонтов летом следующего года продолжил в Париже – в Лувре. Певец остановился, восхищенно глядя на корону, украшенную драгоценными камнями. Савва Иванович улыбнулся и сказал: «Кукишки, кукишки это, Федя. Не обращайте внимания на кукишки, а посмотрите, как величествен, как прост и ярок Пол Веронез». Шаляпин всё понял. Позднее он написал: «Никакая работа не может быть плодотворной, если в ее основе не лежит какой-нибудь идеальный принцип. В основу моей работы над собой я положил борьбу с этими мамонтовскими “кукишками” – с пустым блеском, заменяющим внутреннюю яркость, с надуманной сложностью, убивающей прекрасную простоту, с ходульной эффектностью, уродующей величие…».

В Нижнем Новгороде произошла еще одна важная для Фёдора Ивановича встреча – с будущей женой итальянской балериной Иолой Игнатьевной Торнаги. Дочь певца Ирина записала рассказ матери:

«В 1896 году я танцевала в Милане. На зимний сезон у меня уже был подписан контракт в Лион, как вдруг я получила через агентство Кароцци предложение выехать с балетной труппой в Нижний Новгород. Приглашал С. И. Мамонтов.

Для нас, итальянцев, это было событием. Россия казалась нам далекой и загадочной страной.

Вид на нагорную часть Нижнего Новгорода с Ярмарки

Наконец мы прибыли в Нижний Новгород…

Волга поразила нас своими просторами. У нас в Италии таких рек нет. Вдруг мы увидели какое-то странное сооружение, похожее на мост. На нем уже было много людей и, что особенно удивило, – телеги, запряженные лошадьми, коровы, какие-то корзины с курами… Нам предложили войти на этот мост. И вдруг мост, к великому нашему изумлению и страху, поплыл… Это был паром.

Переправившись на другую сторону Волги, мы, смеясь и перекидываясь шутками, всей ватагой двинулись пешком к Николаевскому театру, который, как оказалось, был не достроен. <…>

Вдруг видим, издали, направляясь к нам, идет высоченный мужчина. Он приветствовал нас, размахивая шляпой, и беспечно и весело улыбался.

Артист Малинин, который встречал нас на вокзале, подвел к нам этого человека. Он был худ, немного нескладен из-за огромного роста, у него были серо-зеленые глаза, светлые волосы и ресницы, его широкие ноздри возбужденно раздувались, а когда он улыбался, обнажались крепкие и ровные зубы.

– Фёдор Шаляпин, – представился он. У него был приятный грудной голос. Малинин объяснил нам, что это молодой бас, которого С. И. Мамонтов пригласил на летний сезон. Нам было очень трудно запомнить его фамилию, и мы стали называть его: “Ильбассо”.

Молодой Шаляпин сейчас же принял горячее участие в нашей судьбе. Проводив нас в гостиницу, он заявил, однако, что здесь дорого, неудобно, что он советует нам переехать на частную квартиру, где живет сам, где замечательная хозяйка и где он, конечно, будет всячески ухаживать за нами. Всё это объяснялось жестами, мимикой и было очень смешно. Всё же мы с подругой Антоньеттой Барбьери решили остаться в гостинице. <…>

К открытию сезона готовили оперу “Жизнь за царя”. Наш балет усиленно репетировал мазурку и краковяк. Но итальянец Цампелли, хотя и прекрасный балетмейстер, поставил танец в неверных темпах. На закрытой генеральной репетиции мы разошлись с оркестром и в смущении остановились; остановился и оркестр.

Скандал!!!! <…>

После этого случая нам предложили ехать домой – в Италию. Но тут уже заговорила во мне национальная гордость.

– Неужели, – думала я, – эта неудача опозорит всю нашу труппу?..

Я пошла в дирекцию и попросила дать нам русского балетмейстера. Дирекция согласилась, и мы исполнили мазурку с большим “брио”.

Вскоре я заболела. Шаляпин спросил Антоньетту, почему я не прихожу на репетиции. Она жестами объяснила ему, что я больна. Тогда он сразу закричал:

– Dottore, dottore! (Доктора, доктора!)

На следующий день ко мне явился артист нашего театра, врач по образованию.

Я уже начала поправляться, как вдруг Антоньетта заявила мне, что “Иль-бассо” пристает к ней с просьбой разрешить навестить меня.

И вот в один прекрасный день раздался громкий стук, и на пороге появился “Иль-бассо” с узелком в руке. Это оказалась завязанная в салфетку кастрюля с курицей в бульоне.

Как всегда жестами, он объяснил мне, что это очень полезно и что всё это надо съесть. И эта трогательная “нижегородская курица” навсегда осталась у меня в памяти.

В ту пору Фёдор был беден. Всё его имущество заключалось в небольшой корзине, обшитой клеенкой. Здесь хранилась пара белья и парадный костюм: светлые брюки и бутылочного цвета сюртук. В особо торжественных случаях он надевал гофрированную плоёную сорочку и нечто вроде манжет а-ля “Евгений Онегин”. Этот странный костюм ему очень шел.

Но самое интересное в его имуществе были две картины – пейзажи – подарок какого-то товарища. Он бережно возил их с собой. Гордился он и самоваром, выигранным за двадцать копеек в лотерее.

Однажды в ссоре со своим товарищем – артистом Кругловым – он порвал свой парадный сюртук. С виноватым видом пришел “Иль-бассо” ко мне с просьбой зачинить дыру в рукаве. Я была возмущена этой дракой, но сюртук всё же починила».

Рассказала мать дочери и о том, как ее отец объяснился в любви:

«Театр готовился к постановке “Евгения Онегина”. Роль Гремина была поручена Шаляпину. В этом спектакле я не была занята, и Мамонтов пригласил меня на первую генеральную репетицию, на которой присутствовали лишь свои. Савва Иванович рассказал мне о Пушкине, о Чайковском, и я с волнением смотрела спектакль. Но вот и сцена на петербургском балу. Из дверей, ведя под руку Татьяну, вышел Гремин – Шаляпин. Он был так значителен, благороден и красив, что сразу завладел вниманием всех присутствовавших.

Мамонтов, сидевший рядом со мной, шепнул мне:

– Посмотрите на этого мальчика, – он сам не знает, кто он! – А я уже не могла оторвать взора от Шаляпина. Сцена шла своим чередом. Вот встреча с Онегиным и, наконец, знаменитая ария “Любви все возрасты покорны…”. <…>

Я внимательно слушала Шаляпина. И вдруг среди арии мне показалось, что он произнес мою фамилию – Торнаги. Я решила, что это какое-то русское слово, похожее на мою фамилию; но все сидевшие в зале засмеялись и стали смотреть в мою сторону.

Савва Иванович нагнулся ко мне и прошептал по-итальянски:

– Ну, поздравляю вас, Иолочка! Ведь Феденька объяснился вам в любви…

Лишь много времени спустя я смогла понять всё озорство “Феденьки”, который спел следующие слова:

Онегин я клянусь на шпаге,Безумно я люблю Торнаги…Тоскливо жизнь моя текла,Она явилась и зажгла…».

Городской театр

Поженились молодые люди в 1898 году. Это лето Шаляпин проводил в Путятине (Владимирская губерния), имении Т. С. Любатович. Венчание состоялось 27 июля в церкви расположенного поблизости села Гагино.

Нижегородский городской театр вскоре был достроен. 12 мая 1896 года произошло его торжественное освящение, на котором присутствовал Шаляпин. Первое выступление труппы Русской частной оперы состоялось через два дня – 14 мая. Была представлена опера М. И. Глинки «Жизнь за царя». Шаляпин исполнял роль Сусанина. Вот что о первом представлении спустя много лет написал Константин Коровин:

«В театре, за кулисами, я увидел Труффи. Он был во фраке, завит. В зрительный зал уже собиралась публика, но Шаляпина на сцене не было. Мамонтов и Труффи волновались.

И вдруг Шаляпин появился. Он живо разделся в уборной донага и стал надевать на себя ватные толщинки.

Труффи и Мамонтов были в уборной. Быстро одеваясь и гримируясь, Шаляпин говорил, смеясь, Труффи:

– Вы, маэстро, не забудьте, пожалуйста, мои эффектные фермато.

Потом, положив ему руку на плечо, сказал серьезно:

– Труффочка, помнишь, там не четыре, а пять. Помни паузу.

И острыми глазами Шаляпин строго посмотрел на дирижера.

Публика наполнила театр.

Труффи сел за пульт. Раздавались нетерпеливые хлопки публики.

Началась увертюра.

После арии Сусанина “Чуют правду” публика была ошеломлена. Шаляпина вызывали без конца.

И я увидел, как Ковалевский, со слезами на глазах, говорил Мамонтову:

– Кто этот Шаляпин? Я никогда не слыхал такого певца!

К Мамонтову в ложу пришли Витте и другие и выражали свой восторг. Мамонтов привел Шаляпина со сцены в ложу. Все удивлялись его молодости.

За ужином, после спектакля, на котором собрались артисты и друзья, Шаляпин сидел, окруженный артистками, и там шел несмолкаемый хохот. После ужина Шаляпин поехал с ними кататься по Волге.

– Это такая особенная человека! – говорил Труффи. – Но такой талант я вижу в первый раз».

Другая свидетельница происходившего тогда в Нижнем Новгороде Елена Рудольфовна Рожанская-Винтер, дочь антрепренерши К. С. Винтер, вспоминала:

«Это было шестьдесят лет назад, в 1896 году.

В один из теплых майских вечеров мы сидели на террасе обширной нижегородской квартиры моей тетки Т. С. Любатович и пили чай. Раздался звонок; из передней донеслись мужские голоса. Один из них был знаком, он принадлежал Михаилу Дмитриевичу Малинину, артисту, другу и помощнику С. И. Мамонтова, другой голос, приятный, низкий, был никому не знаком. Гости вошли; за живым, не первой уже молодости добродушным и приветливым Малининым следовал очень высокий молодой человек. Первое, что бросилось в глаза, – это его рост, очень светлые волосы (потом они немного потемнели) и почти совершенно белые брови и ресницы. Из других дверей в гостиную вошли Т. С. Любатович и Мамонтов. Малинин представил молодого человека – “Шаляпин”. Не успели они и пяти минут поговорить, как пришел дирижер Зелёный и сел за рояль.

Шаляпин встал около рояля, прислонился к стене и запел речитатив Сусанина. Я заметила, что Шаляпин сильно побледнел. Видно, он очень волновался. Мы сидели на балконе, против открытой двери, а в противоположной стороне большой комнаты пел белокурый, долговязый мальчик – Шаляпину было тогда только двадцать три года. Никогда не забуду я впечатления, произведенного на всех нас его пением. Когда он запел “Чуют правду”, я разревелась и страшно сконфузилась, так как мне шел тогда шестнадцатый год и я старалась казаться взрослой. Не успел еще Шаляпин кончить арию, как Зелёный встает и крепко жмет ему руку. Мамонтов походит к ним, обнимает и целует певца. Старик Сусанин исчезает, и остается веселый, громко смеющийся, долговязый, в длиннополом зеленом сюртуке с плоеной манишкой сорочки наш будущий общий друг Фёдор Иванович, или Федя, как он охотно позволял себя называть. Он и сам звал нас всех по именам, делая исключение только для моей матери, Клавдии Спиридоновны, сестру же ее, певицу Мамонтовского театра, сразу начал звать Таней.

На открытии сезона шла “Жизнь за царя”. Сусанина пел Шаляпин, Антониду – Нума-Соколова, Ваню – Любатович, Собинина – Секар-Рожанский.

Успех был грандиозный».

Оперу М. И. Глинки на нижегородской сцене артисты Русской частной оперы показали 11 раз. Больше (на одно представление) местные зрители в их исполнении увидели лишь «Фауста» Шарля Гуно. Первый раз – 18 мая. Шаляпин исполнял роль Мефистофеля. Через день «Волгарь» написал: «Прямо не верилось, смотря на Мефистофеля, что это тот самый Шаляпин, который пел Сусанина. Куда девалась обдуманная фразировка, умение показать голос, блеснуть его лучшими сторонами? Ничего этого не было, и по сцене ходил по временам развязный молодой человек, певший что-то про себя». Но после второго представления, состоявшегося 31 мая, «Нижегородский листок» дал иную характеристику артисту и его партнерам: «…Опера прошла с большим успехом. Что касается отдельных исполнителей, то наибольший успех имели г-жа Нума (Маргарита), г. Шаляпин – Мефистофель и г. Соколов – Валентин. Сильный, ровный во всех регистрах, красивый по тембру голос г. Шаляпина производил наилучшее впечатление. Жаль, что временами, на некоторых нотах среднего регистра, замечается у певца вибрация. Этот недостаток должен быть искоренен в самом начале, чтобы не дать ему развиться и принять большие размеры в будущем. Игра г. Шаляпина, не отличающаяся, правда, особенной оригинальностью, была вполне прилична и вполне соответствовала тому условному художественному образу, который принят для сценического олицетворения духа отрицания и сомнения. Баллада: “На земле весь род людской” и серенада были повторены».

8 раз была показана «Русалка» А. С. Даргомыжского. Шаляпин исполнял роль мельника. После второго представления, 16 июня (первое было 20 мая), «Волгарь» отметил: «Шаляпин очень нам понравился и с большим чувством меры провел последние сцены, где так легко впасть в мелодраматизм». После третьего спектакля, состоявшегося 21 июня, та же газета написала: «И как актер, своей вполне художественной игрой, и как певец, с своим превосходным по красоте и силе голосом, Шаляпин производил сильное впечатление». Про четвертый спектакль (шел 25 июня) «Волгарь» сказал: «В прошлой заметке своей о “Русалке” я не коснулся игры г. Шаляпина, который вместе с его гримом заслуживает полной похвалы. Если молодой артист будет продолжать так же работать и идти вперед, как он это делает теперь, то можно уверенно сказать, что через несколько лет он займет видное положение среди басов русской сцены».

4 раза артисты Русской частной оперы показали нижегородцам оперу П. И. Чайковского «Евгений Онегин». Шаляпин выступил в роли Гремина. После первого показа (2 июня) «Волгарь» написал: «Г. Шаляпин чрезвычайно мило и с большим достоинством спел арию генерала, рассказывающего о своих семейных добродетелях».

2 раза – оперу французского композитора Амбруаза Тома «Миньон». Шаляпин исполнял роль Лотарио.

«Демона» А. Г. Рубинштейна показали 6 раз. Шаляпин выступал в роли Гудала. Этой оперой 16 августа заканчивались гастроли Русской частной оперы в Нижнем Новгороде в 1896 году. После заключительного спектакля «Волгарь» написал: «Прощание нижегородской публики с г. Тартаковым и г. Шаляпиным в этот вечер (16-го августа) было самое сердечное. <…> Г. Шаляпин – молодой артист, только начавший свою карьеру, но уже достаточно заявивший себя не только как хороший певец, но и как артист с большим талантом. По окончании актов публика вызывала своих любимцев очень много раз, награждая их шумными аплодисментами».

Во время одной из прогулок перед предстоявшим отъездом из Нижнего Новгорода Шаляпин получил от Мамонтова предложение остаться в труппе Винтер. В автобиографии Фёдор Иванович рассказал: «Я обрадовался, но тотчас вспомнил, что контракт императорского театра грозит мне неустойкой в 3600 рублей». Согласиться сразу было трудно. Из Нижнего Новгорода певец поехал в Петербург, где продолжил выступление на сцене Мариинского театра. Дальше по его рассказу произошло следующее:

«Спустя недели три после начала сезона приехала Торнаги и стала уговаривать меня перебраться в Москву, к Мамонтову. Скрепя сердце я не согласился. Но вскоре меня охватила такая тоска, что я сам бросился в Москву, и вечером, в день приезда сидел с артистами в ложе г-жи Винтер. Меня встретили радостно и родственно. В театре было скучновато. Публики собралось немного. По сцене ходил неуклюжий Мефистофель и, не выговаривая шестнадцати букв алфавита, тянул:

– Фон тфой тедский бефмятефный…

После спектакля за ужином у Тестова С. И. Мамонтов снова предложил мне петь у него. Меня мучила проклятая неустойка за два сезона. Наконец, Мамонтов сказал, что дает мне 7200 рублей в год, а неустойку мы с ним делим пополам: 3600 платит он, 3600 – я.

И вот я снова у Мамонтова».

Второй раз в Нижнем Новгороде Шаляпин оказался 2 марта 1897 года. Он приехал на время великого поста, когда Русская частная опера была закрыта, вместе с коллегами по театру – А. В. Секор-Рожанским и В. А. Эберле. В первый же день Фёдор Иванович встретился с пианисткой В. А. Виноградовой и пригласил ее выступить с ним в концерте в качестве аккомпаниатора. На следующий день они репетировали концертную программу на квартире В. А. Виноградовой, жившей на Спасской улице.

Концерт, в котором также приняли участие А. В. Секор-Рожанский и В. А. Эберле, прошел под рукоплесканье публики. 6 марта «Нижегородский листок» написал: «Наши летние знакомцы имели большой успех на концерте во Всесословном клубе 4 марта. Г-жа Эберле и г. Секор-Рожанский заслужили вполне шумные аплодисменты и должны были вдвое увеличить свою программу. Публика буквально неистовствовала, и в особенности досталось г. Шаляпину, которому во втором отделении пришлось петь буквально без конца». На следующий день состоялось еще одно выступление, на сей раз в зале Коммерческого клуба. Тот же «Нижегородский листок» 8 марта написал: «Г. Шаляпин – артист с выдающимся сценическим талантом, одаренный редкостным по красоте, силе и мягкости голосом, которым он владеет с удивительной подчас гибкостью. Исполнение певца отличается тонким художественным вкусом, удерживающим артиста от преувеличений даже там, где некоторый шарж казался бы неизбежным, как, например, в комических романсах Мусоргского. Фразировка благородна и проста, чем отнюдь не ослабляется ее выразительность. Дикция ясна и отчетлива. Г. Шаляпин одинаково хорош как в вещах, требующих пафоса, так и в простом строгом пении. Одинаково доступны артисту юмор и музыкальная декламация. Последняя в особенности поражает тонкостью художественной отделки. Известный романс Даргомыжского на слова Беранже “Старый капрал”, а также “Два гренадера” Шумана были исполнены в буквальном смысле слова неподражаемо. В этом отношении г. Шаляпин может быть сравним лишь с знаменитым О. А. Петровым».

Благовещенский монастырь и Собор св. благ. князя Александра Невского

8 марта Шаляпин вместе с В. А. Эберле и А. В. Секор-Рожанским выехал в Казань.

Третий приезд певца в Нижний Новгород произошел в августе 1901 года, уже после его знакомства с Алексеем Максимовичем Пешковым-Горьким.

Алексей Максимович Пешков и Фёдор Иванович Шаляпин могли познакомиться гораздо раньше, чем это произошло в действительности.

Они могли встретиться в Казани, где Шаляпин родился и прожил до июня 1890 года, когда семья переехала в Астрахань. Пешков весной 1886 года из Нижнего Новгорода приехал в Казань в надежде (совершенно необоснованной) поступить в местный университет. Вскоре юноша понял, что для него, окончившего лишь Кунавинское начальное училище, двери университета закрыты.

Первое время будущий писатель жил у своего друга Николая Евреинова, уговорившего его поехать в Казань учиться. Но долго обременять семью из трех человек, жившую на маленькую пенсию, получаемую после смерти отца Николая, не позволила совесть. После ухода от Евреиновых остро встал вопрос о пропитании. Позднее в «Моих университетах» Пешков написал:

«Чтобы не голодать, я ходил на Волгу, к пристаням, где легко можно было заработать пятнадцать – двадцать копеек. Там, среди грузчиков, босяков, жуликов, я чувствовал себя куском железа, сунутым в раскаленные угли, – каждый день насыщал меня множеством острых, жгучих впечатлений. Там надо мною вихрем кружились люди оголенно жадные, люди грубых инстинктов, – мне нравилась их злоба на жизнь, нравилось насмешливо-враждебное отношение ко всему в мире и беззаботное к самим себе. Всё, что я непосредственно пережил, тянуло меня к этим людям, вызывая желание погрузиться в их едкую среду».

Не стать босяком, жуликом, преступником Пешкову помогло случайное знакомство с Гурием Плетнёвым. В тех же «Моих университетах» читаем:

«В часы голода, злости и тоски я чувствовал себя вполне способным на преступление не только против “священного института собственности”. Однако романтизм юности помешал мне свернуть с дороги, идти по которой я был обречен. Кроме гуманного Брет-Гарта и бульварных романов, я уже прочитал немало серьезных книг, – они возбудили у меня стремление к чему-то неясному, но более значительному, чем всё, что я видел.

И в это же время у меня зародились новые знакомства, новые впечатления. На пустырь, рядом с квартирой Евреинова, собирались гимназисты играть в городки, и меня очаровал один из них – Гурий Плетнёв. Смуглый, синеволосый, как японец, с лицом в мелких черных точках, точно натертом порохом, неугасимо веселый, ловкий в играх, остроумный в беседе, он был насыщен зародышами разнообразных талантов».

Если бы не встреча с Гурием Плетнёвым, Пешков, несмотря на возникшее в душе стремление к чему-то неясному, но значительному, почти наверняка, оказался бы на самом дне. Плетнёв, узнав, как трудно приходится Пешкову, предложил ему поселиться вместе с ним. Предложение с благодарностью было принято.

Плетнёв единственный из всех казанских народников не смотрел на Пешкова свысока. Гурий Александрович родился в Казани в 1867 году в семье банковского служащего. Окончив 3-ю Казанскую гимназию, в 1887 году поступил на медицинский факультет Казанского университета. Еще до поступления в университет Плетнёв, чтобы быть материально не зависимым от родителей, стал работать ночным корректором в типографии В. М. Ключникова, печатавшей газету «Волжский вестник». За каждую ночь молодому человеку платили 11 копеек.

Жил Гурий в знаменитой «Марусовке», получившей свое название от фамилии владельца – разбогатевшего сапожника Марусова. «Марусовка» представляла собой бесчисленное количество квартир, квартирок, комнатушек и «углов», сдаваемых не очень обеспеченным людям. В свой «угол» и пригласил Гурий Алексея.

«И вот я живу в старинной, веселой трущобе – “Марусовке”, вероятно, знакомой не одному поколению казанских студентов, – писал Горький в повести “Мои университеты”. – Это был большой полуразрушенный дом на Рыбнорядской улице, как будто завоеванный у владельцев его голодными студентами, проститутками и какими-то призраками людей, изживших себя. Плетнёв помещался в коридоре под лестницей на чердак, там стояла его койка, а в конце коридора у окна: стол, стул, и это – всё. Три двери выходили в коридор, за двумя жили проститутки, за третьей – чахоточный математик из семинаристов <…>

Плетнёв работал в типографии ночным корректором газеты, зарабатывая одиннадцать копеек в ночь, и, если я не успевал заработать, мы жили, потребляя в сутки четыре фунта хлеба, на две копейки чая и на три сахара. <…>

Плетнёв и я спали на одной и той же койке, я – ночами, он – днем. Измятый бессонной ночью, с лицом еще более потемневшим и воспаленными глазами, он приходил рано утром, я тотчас же бежал в трактир за кипятком, самовара у нас, конечно, не было. Потом, сидя у окна, мы пили чай с хлебом. Гурий рассказывал мне газетные новости».

Жили дружно. Но быть нахлебником – морально очень тяжело. Пожив у товарища некоторое время, Пешков отправился искать свой кусок хлеба. Первое, что подвернулось молодому человеку, – место дворника и садовника у молодой вдовы генеральши Корнэ, в доме, расположенном недалеко от угла Большой Красной и Старокомиссарской улиц. Будь Пешков более покладист, он мог здесь очень неплохо устроиться. Однако Алексей прослужил у вдовы недолго. О том, как произошло расставание с молодой женщиной, Горький рассказал в очерке «Лев Толстой»:

«Живя в Казани, я поступил дворником и садовником к генеральше Корнэ. Это была француженка, вдова генерала, молодая женщина, толстая, на крошечных ножках девочки-подростка; у нее были удивительно красивые глаза, беспокойные, всегда жадно открытые. <…> С утра она напивалась и выходила на двор или в сад в одной рубашке, в оранжевом халате поверх ее, в красных татарских туфлях из сафьяна, а на голове грива густых волос. <…>

В нижнем этаже ее дома жили сиротами три барышни, княжны Д. Г., их отец, интендант-генерал, куда-то уехал, мать умерла. Генеральша Корнэ невзлюбила барышень и старалась сжить их с квартиры, делая им различные пакости. По-русски она говорила плохо, но ругалась отлично, как хороший ломовой извозчик. Мне очень не нравилось ее отношение к безобидным барышням, – они были такие грустные, испуганные чем-то, беззащитные. Однажды около полудня две из них гуляли в саду, вдруг пришла генеральша, пьяная, как всегда, и начала кричать на них, выгоняя из сада. Они молча пошли, но генеральша встала в калитке, заткнула ее собой, как пробкой, и начала говорить им те серьезные русские слова, от которых даже лошади вздрагивают. Я попросил ее перестать ругаться и пропустить барышень, она закричала:

– Я снай тибе! Ти – им лязит окно, когда ночь…

Я рассердился, взял ее за плечи и отвел от калитки, но она вырвалась, повернулась ко мне лицом и, быстро распахнув халат, подняв рубаху, заорала:

– Я луччи эти крис!

Тогда я окончательно рассердился, повернул ее затылком к себе и ударил лопатой пониже спины, так что она выскочила в калитку и побежала по двору, сказав трижды, с великим изумлением:

– О! О! О!

После этого, взяв паспорт у ее наперсницы Полины, бабы тоже пьяной, но весьма лукавой, – взял под мышку узел имущества моего и пошел со двора, а генеральша, стоя у окна с красным платком в руке, кричала мне:

– Я не звать полис – нитшего – слюшай! Иди еще назади… Не надо боясь…».

Следующим пристанищем Пешкова стала ночлежка бывшего ротмистра по прозвищу Кувалда, расположенная в конце Задне-Мокрой улицы. Ее писатель изобразил в рассказе «Бывшие люди»:

«В глубине двора – низенькое закопченное здание с железной крышей на один скат. <…>

Внутри ночлежка – длинная, мрачная нора, размером в четыре и шесть сажен; она освещалась – только с одной стороны – четырьмя маленькими окнами и широкой дверью. Кирпичные, нештукатуреные стены ее черны от копоти, потолок, из барочного днища, тоже прокоптел до черноты; посреди ее помещалась громадная печь, основанием которой служил горн, а вокруг печи и по стенам шли широкие нары с кучками всякой рухляди, служившей ночлежникам постелями. От стен пахло дымом, от земляного пола – сыростью, от нар – гниющим тряпьем».

Но и за такое убогое пристанище приходилось платить хозяину: за ночь – две копейки, за неделю – гривенник, за месяц – три гривенника. Деньги Пешков зарабатывал поденщиной в городе.

Кончалась осень 1887 года. Дальше жить у Кувалды было нельзя, наступали серьезные холода.

«Нужно было искать на зиму “место”, – написал позднее Горький, – и я нашел его в крендельной пекарне Василия Семёнова.

Этот период жизни очерчен мною в рассказах “Хозяин”, “Коновалов”, “Двадцать шесть и одна” – тяжелое время! Однако поучительное.

Тяжело было физически, еще тяжелее – морально».

Было тяжело морально от неразделенной любви. Алексею понравилась Мария Деренкова. С девушкой будущий писатель познакомился вскоре после приезда в Казань. О своем чувстве Горький рассказал в повести «Мои университеты»:

«У косяка двери в кухню стояла девушка, одетая в белое, ее светлые волосы были коротко острижены, на бледном пухлом лице сияли, улыбаясь, синие глаза. Она была очень похожа на ангела, как их изображают дешевые олеографии.

– Отчего вы испугались? Разве я такая страшная? – говорила она тонким вздрагивающим голосом и осторожно, медленно подвигалась ко мне, держась за стену, точно она шла не по твердому полу, а по зыбкому канату, натянутому в воздухе. Это неумение ходить еще более уподобляло ее существу иного мира. И пальцы рук были странно неподвижны.

Я стоял пред нею молча, испытывая чувство странного смятения и острой жалости».

Неразделенная любовь к Марии Деренковой стала последней каплей, переполнившей чашу терпения молодого человека и приведшей его к попытке самоубийства.

События, связанные с тем, как он попытался уйти из жизни, Пешков позднее описал в рассказе «Случай из жизни Макара». В нем писатель также передал свое тогдашнее состояние:

«Утратив ощущение равенства с людьми, среди которых он жил и работал… пошел к людям другого круга, но в их среде, – еще более и даже органически чуждой ему, – он не встретил того, что искал, да он и не мог бы с достаточной ясностью определить – чего именно ищет? <…>

Как бы там ни было, в этой среде… не мог укрепить свою заболевшую душу. Он пробовал что-то рассказывать о затмении души, был не понят и отошел прочь, без обиды, с ясным ощущением своей ненужности этим людям. Первый раз за время своей сознательной жизни он ощутил эту ненужность, было ново и больно».

Было начало декабря 1887 года. Казанские студенты находились в радостном возбуждении борьбы. Пешкову же то, что они делали, непонятно и чуждо. Ситуацию усугубляло еще и то, что единственный человек в Казани, который мог понять состояние Пешкова – Гурий Плетнёв, к несчастью, в это время был за решеткой. И Алексей пошел на базар, где торговали всякой всячиной, и за три рубля купил тяжелый тульский револьвер с пятью патронами в барабане. Потом вымылся в бане, написал прощальную записку: «В смерти моей прошу обвинить немецкого поэта Гейне, выдумавшего зубную боль в сердце. Прилагаю при сём мой документ, специально для сего случая выправленный. Останки мои прошу взрезать и рассмотреть, какой черт сидел во мне за последнее время. Из приложенного документа видно, что я А. Пешков, а из сей записи, надеюсь, ничего не видно».

Завершив предсмертные приготовления, молодой человек пошел на берег реки Казанки и выстрелил себе в грудь. Произошло это 12 декабря 1887 года в 8 часов вечера. Выстрел услышали. Раненого быстро доставили в земскую больницу, где ординатор Иван Петрович Плюшков пулю ему извлек. Сердце она не задела, лишь продырявила легкое.

После выписки из больницы 21 декабря 1887 года Пешков еще некоторое время проработал в пекарне Василия Семёнова, затем перешел в булочную Андрея Деренкова.

В это время капельмейстером Казанского оперного театра был Александр Александрович Орлов-Соколовский. В 1888 году он стал еще и антрепренером театра. В начале сентября этого года, как установили В. И. Гармаш и Ю. Ф. Котляров, в оперный хор «поступает и около трех недель поет в нем А. М. Пешков» [5].

Теперь расскажем о Фёдоре Шаляпине. Его отец, Иван Яковлевич, на момент рождения сына был канцелярским служащим Казанской уездной земской управы. Мать – Евдокия (Авдотья) Михайловна, урожденная Прозорова. Сведений о ней мало. Сохранилось письмо казанского почтальона И. А. Гольцмана от 22 декабря (год не указан), в котором сказано: «Добрейший и глубокоуважаемый Фёдор Иванович! В бытность Вашу у нас Вы просили меня известить Вас относительно Вашей покойной матушки. Она была в начале семидесятых годов кормилицей у бывшего пристава Чирикова в селе Ключах, Казанского уезда, а отец Ваш был в то время помощником писаря Ильинского волостного правления. Остального я ничего припомнить не могу».

Семья жила бедно. К тому же Иван Яковлевич любил выпить. Шаляпины, чтобы меньше платить за жилье, временами покидали Казань, устраивались то в местечке Ометовские выселки, то в селе Кощаково, то в Ометове. В деревне мальчик стал приобщаться к народному творчеству. Шаляпин вспоминал: «Особенной радостью насыщали меня хороводы, которые устраивались дважды в год: на Семик и на Спаса. Приходили девушки в алых лентах, в ярких сарафанах, нарумяненные и набеленные. Парни тоже приодевались как-то особенно; все становились в круг и, ведя хоровод, пели чудесные песни. Поступь, наряды, праздничные лица людей – всё рисовало какую-то иную жизнь, красивую и важную, без драк, ссор, пьянства».

Осенью 1880 года отец и сын возвращались из городской бани в деревню, Иван Яковлевич поскользнулся, упал и вывихнул ногу. «Этот случай, – вспоминал Шаляпин, – заставил родителей покинуть деревню, и, чтобы приблизиться к месту службы отца, мы переехали в город на Рыбнорядскую улицу, в дом Лисицына, в котором отец и мать жили раньше и где я родился». В этом же году, в семь лет, мальчик начал обучаться грамоте – у гимназиста, сына генеральши. Они жили в том же доме. Фёдор Иванович позднее рассказал:

«Однажды, встретив меня в коридоре, генеральша ласково заговорила со мною о чем-то и потом осведомилась, грамотен ли я?

– Нет.

– Вот, заходи ко мне, сын мой будет учить тебя грамоте!

Я пришел к ней, и ее сын, гимназист лет шестнадцати, сразу же, – как будто он давно ждал этого, – начал учить меня чтению. Читать я выучился довольно быстро, к удовольствию генеральши, и она стала заставлять меня читать ей вслух по вечерам».

В следующем году мальчик пошел учиться в частную школу В. С. Ведерниковой, что привело к неожиданным для него последствиям. Фёдор Иванович вспоминал:

«Я был довольно способен, грамота давалась мне легко, и потому учился я небрежно, лениво, предпочитая кататься на коньке, – на одном, потому что пара коньков стоила дорого. Учебные книги я часто терял, а иногда продавал их на гостинцы и поэтому почти всегда не знал уроков. <…>

К сожалению, в школе Ведерниковой я научился довольно красиво писать, и это обстоятельство снова испортило мне жизнь.

– Из тебя, Скважина, вообще ни черта не выйдет! – сказал мне отец. – Довольно тебе шарлатанить! У тебя красивый почерк. Садись-ка за стол да каждый день списывай мне листа два-три! Скоро пора тебе ходить со мною в управу.

Я сел за стол. Мучительно скучно было выписывать красивыми буквами какие-то непонятные слова, когда вся душа на улице, где играют в бабки, в разбойники, в шар-мазло».

Осенью 1881 года Шаляпины переехали в Татарскую слободу, в дом купца З. Усманова на Сенной площади. Фёдор Иванович вспоминал: «Мы переехали в Татарскую слободу, в маленькую комнатку над кузницей, – сквозь пол было слышно, как весело и ритмично цокают молотки по железу и по наковальне. На дворе жили колесники, каретники и, дорогой моему сердцу, скорняк. Летом я спал в экипажах, которые привозили чинить, или в новой, только что сделанной карете, от которой вкусно пахло сафьяном, лаком и скипидаром».

Благодаря кузнецу Фёдор начал приобщаться к пению. Позднее Шаляпин рассказал:

«Помню веселого кузнеца, молодого парня, он заставлял мня раздувать меха, а за это выковывал мне железные плитки для игры в бабки. Кузнец не пил водки и очень хорошо пел песни, забыл я имя его, а он очень любил меня, и я его тоже. Когда кузнец запевал песню, мать моя, сидя с работой у окна, подтягивала ему, и мне страшно нравилось, что два голоса поют так складно. Я старался примкнуть к ним и тоже осторожно подпевал, боясь спутать песню, но кузнец поощрял меня:

– Валяй, Федя, валяй! Пой, – на душе веселей будет! Песня, как птица, – выпусти ее, она и летит!

Хотя на душе у меня и без песен было весело, но – действительно – бывая на рыбной ловле или лежа на траве в поле, я пел, и мне казалось, что когда я замолчу, – песня еще живет, летит».

Примерно в это же время мальчик впервые увидел театральное представление – в балагане. Позднее певец вспоминал:

«Мне было лет восемь, когда на святках или на пасхе я впервые увидел в балагане паяца Яшку.

Яков Мамонов был в то время знаменит по всей Волге, как “паяц” и “масленичный дед”. Плотный пожилой человек с насмешливо сердитыми глазами на грубом лице, с черными усами, густыми, точно они отлиты из чугуна, – “Яшка” в совершенстве обладал тем тяжелым, топорным остроумием, которое и по сей день питает улицу и площадь. Его крепкие шутки, смелые насмешки над публикой, его громовой, сорванный и хриплый голос, – весь он вызывал у мня впечатление обаятельное и подавляющее. Этот человек являлся в моих глазах бесстрашным владыкой и укротителем людей, – я был уверен, что все люди и даже сама полиция, и даже прокурор боятся его. Я смотрел на него, разиня рот, с восхищением запоминая его прибаутки:

– Эй, золовушка, пустая головушка, иди к нам, гостинца дам! – кричал он в толпу, стоявшую пред балаганом.

Расталкивая артистов на террасе балагана и держа в руках какую-то истрепанную куклу, он орал:

– Прочь, назём, губернатора везём!

Очарованный артистом улицы, я стоял пред балаганом до той поры, что у меня коченели ноги и рябило в глазах от пестроты одежды балаганщиков.

– Вот это – счастье, быть таким человеком, как Яшка! – мечтал я.

Все его артисты казались мне людьми, полными неистощимой радости; людьми, которым приятно паясничать, шутить и хохотать. <…>

Не решусь сказать вполне уверенно, что именно Яков Мамонов дал первый толчок, незаметно для меня пробудивший в душе моей тяготение к жизни артиста, но, может быть, именно этому человеку, отдавшему себя на забаву толпы, я обязан рано проснувшимся во мне интересом к театру, “к представлению”, так непохожему на действительность».

В 1882 году произошло знакомство с хоровым пением. «Однажды я, – вспоминал Шаляпин, – редко ходивший в церковь, играя вечером в субботу неподалеку от церкви св. Варлаамия, зашел в нее. Была всенощная. С порога я услышал стройное пение. Протискался ближе к поющим, – на клиросе пели мужчины и мальчики. Я заметил, что мальчики держат в руках разграфленные листы бумаги, я уже слышал, что для пения существуют ноты, и даже где-то видел эту линованную бумагу с черными закорючками, понять которые на мой взгляд, было невозможно. Но здесь я заметил нечто уже совершенно недоступное разуму: мальчики держали в руках хотя и разграфленную, но совершенно чистую бумагу, без черных закорючек. Я должен был много подумать, прежде чем догадался, что нотные знаки помещены на той стороне бумаги, которая обращена к поющим. Хоровое пение я услышал впервые, и оно мне очень понравилось».

В этом же году отец Шаляпина отдал сына в ученье к сапожнику Н. А. Тонкову, крестному отцу мальчика. Фёдор Иванович позднее рассказал:

«Тонков был солидный человек высокого роста, кудрявый, одет в белую рубаху, в сатиновые шаровары и опорки. Он принял меня ласково:

– Сегодня погляди, а завтра начнешь работать!

Я плохо спал ночь, одержимый желанием трудиться. Утром вскочил вместе со всеми, часов в шесть. Страшно хотелось спать. Мне дали стакан чаю с хлебом, а потом хозяин сказал, как надо сучить дратву.

Принялся я за дело ревностно, но, к удивлению моему, дело у мня не спорилось. Сначала мастера не обращали на меня внимания, но вскоре стали поругиваться:

– Экий болван!

Научился сучить дратву – нужно было всучивать в нее щетину с обоих концов. Это оказалось еще труднее, а тут дремота одолевает. Но все-таки в первый день меня не били.

Тачать я научился скорее, чем сучить дратву, но, конечно, не без поощрения подзатыльниками. Хорошо еще, что хозяин был крестный мой. Мастера немножко считались с этим».

В конце августа Фёдор заболел скарлатиной. Овладевание сапожным ремеслом пришлось бросить. Будущий певец выздоровел. А его брат Николай и сестра Евдокия умерли 31 августа и 7 сентября 1882 года.

В октябре Шаляпины переехали в Суконную слободу – на улицу Большую, в дом Пикулиных. Этот переезд способствовал овладению мальчиком нотной грамотой. Фёдор Иванович вспоминал:

«…Мы снова переехали в Суконную слободу, в две маленькие комнатки подвального этажа. Кажется, в тот же день я услышал над головою у себя церковное пение и тотчас же узнал, что над нами живет регент и сейчас у него – спевка. Когда пение прекратилось, я храбро отправился наверх и там спросил человека, которого даже плохо видел от смущения, – не возьмет ли он и меня в певчие? Человек молча снял со стены скрипку и сказал мне:

– Тяни за смычком!

Я старательно “вытянул” за скрипкой несколько нот, тогда регент сказал:

– Голос есть, слух есть. Я тебе напишу ноты – выучи!

Он написал на линейках бумаги гамму, объяснил мне, что такое диез, бемоль и ключи. Всё это сразу заинтересовало меня. Я быстро постиг премудрость и через две всенощные уже раздавал певчим ноты по ключам. <…>

Регента звали Щербинин, и это был человек особенный: он носил длинные, зачесанные назад волосы и синие очки, что придавало ему вид очень строгий и благородный, хотя лицо его было уродливо изрыто оспой. Одевался он в какой-то широкий халат без рукавов, крылатку, на голове носил разбойничью шляпу и был немногоречив. Но, несмотря на свое благородство, пил он так же отчаянно, как и все жители Суконной слободы <…>

Вследствие каких-то непонятных причин хор Щербинина распался, и регент принужден был прекратить свою деятельность».

Но Щербинин не забыл своего любимого ученика. Шаляпин рассказал:

«Однажды под вечер он позвал меня и сказал:

– Пойдем!

– Куда?

– Всенощную петь.

– Где? С кем?

– Вдвоем.

И мы пошли по буеракам, мимо кирпичных сараев на Арское поле в церковь Варвары-великомученицы, где и спели всю всенощную в два голоса, дискантом и басом, а наутро в той же церкви пели обедню. Так, вдвоем, мы ходили петь по разным церквам долго, до поры, пока Щербинин не поступил в Спасский монастырь регентом архиерейского хора. Здесь я стал исполатчиком, получая уже не полтора, а шесть рублей в месяц».

Отец певца, который хотел, чтобы у сына была «настоящая» профессия, опять отдал Фёдора в обучение к сапожнику, к В. А. Андрееву. Шаляпин вспоминал:

«Когда я выздоровел, меня снова отдали к сапожнику, но уже другому. Отец нашел, что крестный баловал меня и ничему не может научить.

У сапожника Андреева я сразу попал в тиски. Хотя я умел сучить щетину и тачать, но здесь меня заставили мыть пол, ставить и чистить самовары, ходить с хозяйкой на базар, таская за ней тяжелую корзину с провизией, и вообще – началась каторга. Били меня беспощадно, удивляюсь, как они не изувечили мальчишку. Я думаю, что это случилось не по недостатку усердия с их стороны, а по крепости моих костей.

Но здесь я научился сносно работать и даже начал сам делать по праздникам небольшие починки: набивал набойку на стоптанный каблук, накладывал заплаты».

Каторгу у сапожника В. А. Андреева весной 1883 года прекратила очередная болезнь мальчика. Фёдор Иванович вспоминал:

«Весною, как только потеплело и можно было выйти на улицу босиком, я заявил отцу, что не могу работать, – болен. Ясно выраженной болезни у меня не было, но я чувствовал какое-то недомогание, а на подошвах у меня явились твердые опухоли и желтые пятна. Это не были кожные мозоли, а какое-то затвердение под кожей. Оно не причиняло мне боли, но я воспользовался им и показал отцу, сказав, что ноги у меня болят.

Каков же был мой ужас, когда отец повел меня в клинику. <…>

Доктор, пощупав мои ноги, позвал студентов и что-то рассказал им, а потом прописал мне мазь и запретил много ходить. Идя с отцом в аптеку за лекарством, я еще больше прихрамывал из уважения и благодарности к науке. Но когда отец оставил меня, я стремглав пустился домой, радостно объявил матери, что нездоров, но – это пустяки и нужно только помазать мазью. Мать пожалела меня. Я вымазал ноги и стал собираться на улицу.

– Сотрешь мазь-то! Посидел бы немного, – сказала мать.

Я объяснил ей, что мазь уже вошла в нутро мое. И снова началась вольная жизнь с веселыми товарищами».

В мае 1883 года Шаляпин впервые побывал в театре – на спектакле с песнями и танцами по пьесе П. П. Сухонина «Русская свадьба в исходе ХVI века». Фёдор Иванович вспоминал:

«Мне было лет двенадцать, когда я в первый раз попал в театр. Случилось это так: в духовном хоре, где я пел, был симпатичнейший юноша Панкратьев. Ему было уже лет семнадцать, но он пел всё еще дискантом. Сейчас он протодьякон в Казанском монастыре.

Так вот, как-то раз за обедней Панкратьев спросил меня, не хочу ли я пойти в театр? У него есть лишний билет в 20 копеек. <…>

– А что там будет? – спросил я.

– “Русская свадьба”, дневной спектакль.

Свадьба? Я так часто певал на свадьбах, что эта церемония не могла уже возбудить моего любопытства. Если б французская свадьба, это интереснее. Но все-таки я купил билет у Панкратьева, хотя и не очень охотно.

И вот я на галерке театра. Был праздник. Народу много. Мне пришлось стоять, придерживаясь руками за потолок.

Я с изумлением смотрел в огромный колодец, окруженный по стенам полукруглыми местами, на темное дно его, уставленное рядами стульев, среди которых растекались люди. Горел газ, и запах его остался для меня на всю жизнь приятнейшим запахом. <…> Вдруг занавес дрогнул, поднялся, и я сразу обомлел, очарованный. Предо мною ожила какая-то смутно знакомая мне сказка. По комнате, чудесно украшенной, ходили великолепно одетые люди, разговаривая друг с другом как-то особенно красиво. Я не понимал, что они говорят. Я до глубины души был потрясен зрелищем и, не мигая, ни о чем не думая, смотрел на эти чудеса.

Занавес опускался, а я всё стоял, очарованный сном на яву, сном, которого я никогда не видал, но всегда ждал его, жду и по сей день. Люди кричали, толкали меня, уходили и снова возвращались, а я всё стоял. И когда спектакль кончился, стали гасить огонь, мне стало грустно».

В сентябре 1883 года родители определили мальчика в 6-е городское двухклассное училище на Георгиевской улице, к учителю Н. В. Башмакову. Фёдор Иванович позднее рассказал:

«…Меня отдали в 6-е городское училище. Учитель Башмаков оказался любителем хорового пения, и у него была скрипка. Этот инструмент давно нравился мне. И вот я стал уговаривать отца купить мне скрипку, – мне казалось, что научиться играть на ней очень легко. <…> Отец купил мне скрипку на “толчке” за два рубля. Я был безумно рад и тотчас же начал пилить смычком по струнам, – скрипка отчаянно визжала, и отец, послушав, сказал:

– Ну, Скважина, если это будет долго, так я тебя скрипкой по башке!

Однако я довольно быстро выучил первую позицию, но дальше не пошло – не было никого, кто показал бы мне, как учиться дальше, ибо регенты, тоже самоучки, играли не лучше меня, хотя скрипка помогла мне написать трио».

В 1884 году, осенью, Фёдор впервые увидел и услышал оперу – «Фауста» Ш. Гуно, «Жизнь за царя» М. И. Глинки, «Африканку» Дж. Мейербера – на сцене Казанского городского театра. Шаляпин вспоминал:

«А тут еще приехала опера, и билеты поднялись в цене до 30 копеек. Опера изумила меня, как певчий, я, конечно, не тем был изумлен, что люди – поют, и поют не очень понятные слова, я сам пел на свадьбах: “Яви ми зрак!” И тому подобное, но изумило меня то, что существует жизнь, в которой люди вообще обо всем поют, а не разговаривают, как это установлено на улицах и в домах Казани. Эта жизнь нараспев не могла не ошеломить меня. Необыкновенные люди, необыкновенно наряженные, спрашивая – пели, отвечая – пели, пели думая, гневаясь, умирая, пели сидя, стоя, хором, дуэтами и всячески!

Изумлял меня этот порядок жизни и страшно нравился мне. <…>

Театр стал для меня необходимостью, и роль зрителя, место на галерке уже не удовлетворяло меня, хотелось проникнуть за кулисы, понять – откуда берут луну, куда проваливаются люди, из чего так быстро строятся города, костюмы, куда – после представления – исчезает вся эта яркая жизнь?

Я несколько раз пытался проникнуть в это царство чудес, – какие-то свирепые люди с боем выгоняли меня вон. Но однажды я все-таки достиг желаемого – открыл какую-то маленькую дверь и очутился на темной, узкой лестнице, заваленной разным хламом, изломанными рамами, лохмотьями холста. Вот он – путь к чудесам!

Пробираясь среди этих обломков, я вдруг очутился под сценой, среди дьявольской путаницы веревок, брусьев, машин, всё это двигалось, колебалось, скрипело. В этой путанице шмыгали люди с молотками и топорами в руках, покрикивая друг на друга. Пробираясь среди них, как мышь, я вылез на сцену, за кулисы и очутился во сне наяву – в компании краснокожих, испанцев, плотников и взъерошенных людей с тетрадками в руках. <…> Тут же, среди них, толкались настоящие пожарные в медных шлемах, а над головой моей на колосниках упражнялись в ловкости какие-то люди, напоминая балаганного Якова Мамонова. Всё это произвело на меня чарующее впечатление, незабвенное во веки веков».

Вскоре, в декабре 1884 года, Фёдор впервые принял участие в спектакле, в опере «Африканка». Мальчик вышел на сцену в качестве статиста. Шаляпин вспоминал: «Меня одели в темный, гладкий костюм и намазали мне лицо жженой пробкой, обещав дать пятачок за это посрамление личности. Я подчинился окрашиванию не только безбоязненно, но и с великим наслаждением, яростно кричал “ура” в честь Васко да Гама и вообще чувствовал себя превосходно. Но каково было мое смущение, когда я убедился, что пробку с лица не так легко смыть. Идя домой, я тер лоб и щеки снегом, истратил его целый сугроб и все-таки явился домой с копченой физиономией негра! Родители очень серьезно предложили мне объяснить, – что это значит? Я объяснил, но их не удовлетворило это, и отец жестоко выпорол меня».

В июне 1885 года Фёдор с похвальным листом окончил занятия в 6-м городском двухклассном училище. Позже он вспоминал:

«Говоря по совести, я немножко надул учителей. Дело в том, что к выпускному экзамену ученикам было предложено написать какой-нибудь рассказ из личной жизни. Я был твердо уверен, что не сумею написать такого рассказа, и решил, что будет гораздо лучше, если я спишу его из какой-нибудь книжки. И вот я откуда-то списал рассказ о том, как маленький мальчик ехал со своим дедом в лес за дровами и увидел на дороге змею, как они убивали эту змею и что при этом чувствовал мальчик, что говорил дед, где было солнце и прочее. За этот рассказ, поданный мною учителю с великим трепетом и почти с уверенностью, что я буду пойман на обмане, – за этот рассказ мне поставили высший балл – 5! <…>

– Ну, – сказал мне отец, – теперь ты грамотный! Надо работать. Ты вот всё по театрам шляешься, книжки читаешь да песни поешь! Это надобно бросить…

Пьяный, он подзывал меня к себе, долбил череп мой согнутым пальцем и всё внушал:

– В двор-рники!

И, наконец, он объявил мне:

– Я тебя пристроил в ссудную кассу Печенкина[6]! Сначала без жалованья, а после получишь, что дадут».

Но служба у Печенкина продолжалась недолго. Уже в сентябре 1885 года мальчика отправили в Арское двухклассное училище. Он был принят в первое отделение второго класса. Фёдор Иванович в «Страницах из моей жизни» рассказал:

«Вскоре я ушел от Печенкина. Не помню точно – почему, но уверен, что из-за театра, который убивал мое радение к службе. Отец, разумеется, жестоко изругал меня и тотчас же отправил учиться в заштатный город Арск, в двухклассное училище с преподаванием ремесел. Думаю, он сделал это не только из желания видеть меня мастеровым, но главным образом потому, что знал: в Арске нет театра. <…>

Первый раз я покинул родителей и ехал куда-то один, с земским почтарем евреем Гольцманом, очень милым человеком. Стояла чудесная, сухая осень. Дорогу караулили золотые деревья. В синем прозрачном воздухе носились нити паутины – “русалочья пряжа”. Мне думалось, что я еду в какую-то прекрасную страну, и я тихо радовался, что уезжаю из Суконной слободы, где жизнь становилась всё тяжелее для меня.

Я избрал для себя столярное ремесло. Мне понравилось, что ученики старших классов сами для себя делают шкатулки. Но вскоре это ремесло показалось мне отвратительным, потому что учитель-мастер бил учеников, – а меня чаще других, – всеми инструментами и всяким материалом, бил угольниками и досками, толкал в живот фуганком, стукал по голове шерхебелем. Я попросил, чтобы меня перевели в переплетную: там меньше тяжелых инструментов и удар книгой по голове не вызывает такой боли, как удар доской в полвершка толщины. Переплетать книги я научился очень быстро и довольно искусно.

Кроме обучения ремеслу, нужно было еще заниматься работами в огородах училища. Мы срезали капусту, рубили ее, солили огурцы. Но всё это было скучно. С товарищами я как-то не сходился. Было только одно удовольствие: по субботам мылись в бане. Распарившись до красного каления, мы выскакивали голые из бани, валялись в снегу, раннем и очень обильном тою зимой. <…>

Однажды, кажется, в день зимнего Николы, я сидел на лавке у ворот, думая о Казани, о театре, поглядывая на этот ничтожный, пустой Арск. В кармане было несколько копеек, и я как-то сразу решил уйти в Казань. Будь, что будет! Встал и пошел. Но не успел отойти и десятка верст, как меня нагнали двое верховых – сторож училища и один из учеников старшего класса. И повели меня, раба божьего, обратно. А в училище дали мне трепку, – не бегай!»

Через восемнадцать лет о побеге из училища и о его причине рассказал читателям «Волжского вестника» журналист Д. Туков:

«В сентябре 1885 года в училище прибыл новичок. Из его ответов мы узнали, что он из Казани, что его отец занимает должность писца в уездной земской управе, сам же он будет содержаться здесь на земский счет, а фамилия его Шаляпин.

Новичок Шаляпин, как прошедший уже курс городского приходского училища, на следующий день зачислен был в число учеников первого отделения второго класса и с особым усердием принялся за свое ученическое дело. Способный ученик, порядочный певец, хороший гимнаст, искренний сотоварищ и довольно по своим летам развитой мальчик, он не замедлил сделаться душой нашего ученического кружка, живущего при общежитии училища. Заметно было, что и сам Шаляпин был доволен своим новым положением; однако судьба готовила ему совершенно новое, нежели он желал.

Его стал преследовать один педагог. Начались антипедагогические придирки. Бедный Шаляпин пускается в слезы, а вместе с тем – начинает грустить по Казани, родителям и тяготиться школьной дисциплиной. И всё это в конце концов приводит к тому результату, что следующего 1 октября Шаляпин на глазах у всех и в одном только нижнем платье убегает из училища, оставив здесь весь свой багаж.

За ним немедленно командируется погоня, состоящая из двух-трех учеников, кои и настигают его уже за городом, на дамбе, за рекой Казанкой. Под конвоем товарищей Шаляпин снова вступает в покинутый им было “храм науки” и снова видит перед собой своего “наставника” <…> Мститель-педагог еще яростнее наступает на своего “ученика-нелюбимца”, а последний начинает уже не уступать в словесной полемике и своему “наставнику”, ничуть не опасаясь последствий этого. Последствий, правда, не произошло через это, но они были весьма возможны, если бы Шаляпину пришлось прожить здесь хотя бы несколько долее, нежели он прожил. <…> Тем не менее терпеливость и послушание бедному Шаляпину, к его счастью, пришлось выносить недолго: в последних числах того же октября у Шаляпина серьезно заболела мать, и по этой причине отец потребовал его на некоторое время домой»[7].

Евдокия Михайловна Шаляпина оказалась одной из последних пациенток выдающегося врача-терапевта Николая Андреевича Виноградова. Он умер от воспаления легких 1 января 1886 года.

Мать выздоровела. Мальчика в Арск не отправили. Он снова стал петь в церковном хоре. А 24 января Фёдору, хоть и не в полной мере, удалось поучаствовать в театральном представлении – в опере Дж. Мейербера «Пророк» на сцене Казанского городского театра. Шаляпин вспоминал:

«На представлении “Пророка” я сделал открытие, ошеломившее меня своей неожиданностью. На сцене я увидал моих товарищей по церковному хору! Их было одиннадцать мальчиков с избранными голосами. Так же, как старшие певцы, они вдруг становились в ряд на авансцене и вместе с оркестром, сопровождаемые палочкой дирижера, которую он держал в руке, облаченной в белую перчатку, – пели:

Насилу дождался я конца спектакля, чтобы выяснить эту поразительную историю.

– Когда это вы успели? – спросил я товарищей. – Как ловко вы научились петь в театре. Отчего же вы это мне не сказали и не взяли с собой?

– Ты опять будешь врать, – ответил мне невозмутимо старший из приятелей. – Ну, а если хочешь, мы возьмем и тебя. Учи.

Он дал мне ноты. Пения было всего несколько тактов. Я, как мог, постарался выучить. Приятель привел меня вскоре за кулисы, готовый посвятить меня в хористы, но, к глубокому моему огорчению, для меня не оказалось лишнего костюма. Так я остался за кулисами, а все-таки подтягивал хору из-за кулис, чтобы по крайней мере запомнить как можно лучше эту несложную мелодию. Нехорошо радоваться чужой беде, но не скрою, что, когда в одно из представлений мне сказали, что один из хористов заболел и что я могу облачиться в его костюм и выйти вместе с хором на сцену, я соболезновал болящему весьма умеренно».

Последнее представление «Пророка» на сцене Казанского городского театра состоялось 21 февраля.

20 июня 1886 года мальчик поступил на службу в Казанскую уездную земскую управу. Шаляпин вспоминал: «Отец устроил меня писцом в уездную земскую управу, и теперь я ходил на службу вместе с ним. Мы переписывали какие-то огромные доклады с кучей цифр и часто, оставаясь работать до поздней ночи, спали на столах канцелярии». Через пять месяцев молодого человека зачислили в штат. В постановлении Казанской уездной земской управы говорилось: «…Определить для постоянных занятий в канцелярии в помощь двум писцам, сил которых недостаточно, мальчика Шаляпина, занимающегося уже в управе бесплатно с 20 июня, определив ему жалованье по 10 рублей в месяц».

В 1887 году Фёдор, служа в уездной земской управе, продолжал петь в различных церковных хорах, преимущественно в хоре регента Константинова в Екатерининской церкви в Плетенях и в церкви Московских чудотворцев за Булаком. У молодого человека начал «ломаться» голос. Возможно, этим объясняется его неудача, когда он в июле попытался выступить в маленькой роли жандарма во французской мелодраме «Бродяги» (русский текст Павла Востокова[8]) в любительской постановке режиссера Я. Г. Владимирова на летней сцене Панаевского сада. Шаляпин писал об этом так:

«Настал спектакль. Я не могу сказать, что чувствовал в этот вечер. Помню только ряд мучительно неприятных ощущений. Сердце отрывалось, куда-то падало, его кололо, резало. Помню отворили дверь в кулисы и вытолкнули меня на сцену. Я отлично понимал, что мне нужно ходить, говорить, жить. Но я оказался совершенно не способен к этому. Ноги мои вросли в половицы сцены, руки прилипли к бокам, а язык распух, заполнив весь рот, и одеревенел. Я не мог сказать ни слова, не мог пошевелить пальцем. Но я слышал, как в кулисах шипели разные голоса:

– Да говори же, чертов сын, говори что-нибудь!

– Окаянная рожа, говори!

– Дайте ему по шее!

– Ткните его чем-нибудь!

Перед глазами у меня всё вертелось, многогласно хохотала чья-то огромная, глубокая пасть; сцена качалась. Я ощущал, что исчезаю, умираю.

Опустили занавес, а я всё стоял неподвижно, точно каменный, до поры, пока режиссер, белый от гнева, сухой и длинный, не начал бить меня, срывая с моего тела костюм жандарма. Клеенчатые ботфорты снялись сами собою с моих ног, и, наконец, в одном белье, я был выгнан в сад, а через минуту вслед мне полетел мой пиджак и всё остальное. Я ушел в глухой угол сада, оделся там, перелез через забор и пошел куда-то. Я плакал.

Потом я очутился в Архангельской слободе у Каменского и двое суток, не евши, сидел у него в каком-то сарае, боясь выйти на улицу. <…>

Наконец я решился пойти домой и вдруг дорогою сообразил, что уже три дня не был на службе. Дома меня спросили, где я был? Я что-то соврал, но мать грустно сказала мне:

– Тебя, должно быть, прогонят со службы. Сторож приходил спрашивал, где ты?

На другой день я все-таки пошел в управу и спросил у сторожа Степана, каковы мои дела?

– Да тут уж на твое место другого взяли, – сказал он».

Через некоторое время мальчику удалось поступить на новое место службы. Фёдор Иванович позднее рассказал:

«Кто-то надоумил меня подать в судебную палату прошение о зачислении писцом. Меня зачислили. И вот я, сидя в душной, прокуренной комнате, переписываю определения палаты и – странно! – почему-то всё по делам о скотоложстве и изнасиловании!

Тут чиновники ходили не в пиджаках, как в уездной управе, а в кителях со светлыми пуговицами и в мундирах. Всё вокруг было строго, чинно и, внушая мне чувства весьма почтительные, заставляло меня думать, что не долго я прослужу во храме Фемиды».

Так и оказалось. Летом 1888 года случилось несчастье. Вот как о нем позднее рассказал Шаляпин:

«Не успевая переписать бумаги за часы службы в палате, я брал работу на дом. Однажды, получив жалованье, я отправился по лавкам покупать чай, сахар и разные припасы для дома; купил для себя какие-то книжки у букиниста. Еду домой и вдруг с ужасом замечаю, что сверток определений палаты я потерял. Это было ужасно. Я почувствовал, что земля разверзлась подо мной и я повис в воздухе, как ничтожное куриное перо. Бросился в лавки, где покупал припасы, ходил по улицам, спрашивал прохожих, не поднимали ли они сверток бумаг, не нашел. Остаток дня я провел в оцепенении, ночь не спал, а утром, придя в палату, сказал о несчастье моем сторожам, которые поили меня кофе. На них это произвело очень сильное впечатление. Покачивая головами, почесываясь, они многозначительно сказали:

– Мм… да! Это, брат, того!

– У-у!

Пришел мой знакомый, Зайцев, человек, который научил меня подать прошение в палату. Когда я сказал ему о потере, он произнес:

– Да-а-а…

И сделал такое лицо, что я понял: если меня не сошлют немедленно в Сибирь, на каторгу, так тюрьмы уж ни в коем случае не избежать мне.

В палату я не пошел, а торчал внизу у сторожей, под лестницей. <…>

Просидев у сторожей минут пять, я услышал на верху лестницы прекрасный, бархатный голос экзекутора:

– Где эта анафема? Где этот… этот…

Он ругался, не стесняясь выбором слов, не щадя ни языка, ни глотки. <…>

– Вон! – гремел экзекутор и обращался к сторожам, вытянувшимся у стены, за спиною моей. – Что вы стоите, черт вас возьми! Бейте его, дьявола, гоните его! Не заставляйте меня спуститься вниз – убью! Вон, треклятая морда!

Я догадался, наконец, что, пожалуй, действительно лучше будет для него, если я уйду, и, как мог быстро, выскочил на улицу».

Жить без театра молодой человек уже не мог. В начале сентября 1888 года Фёдор попытался поступить в хор оперы, которую в Казанском городском театре организовал Александр Александрович Орлов-Соколовский. Мальчика в хор не приняли из-за возрастной мутации голоса. Зато членом хора стал Алексей Пешков. И он встретился на сцене с Федором Шаляпиным, устроившимся в театр статистом. Биограф певца историк театра Эдуард Александрович Старк после бесед с Шаляпиным и, возможно, с Горьким в своей книге «Шаляпин» (Пг., 1915) написал: «И он, после долгих размышлений, с трудом поборов природную робость и застенчивость, поступил статистом в Казанский городской театр, и впоследствии сам рассказывал, с каким восторгом забрался в эпилоге оперы “Жизнь за царя” на кремлевскую стену, с каким азартом кричал “ура”… Профессия статиста увлекла его страстную натуру целиком, и кто знает, какие мысли роились у него в голове под впечатлением всего, что приходилось ему видеть на сцене. Были тут и весьма любопытные совпадения. Так, однажды, когда облаченный в кавказский наряд Шаляпин готовился выползать диким зверем из-за кулис во втором действии “Демона”, Максим Горький в этом же спектакле запевал “Ноченьку”, а Александр Амфитеатров гремел на весь театр: “Хочу свободы я и страсти”… Каким образом они сошлись все трое? Очень просто. Амфитеатров, раньше чем выйти на широкую литературную дорогу, которая привела его к громкой славе, пробовал себя в совершенно другой отрасли искусства и под псевдонимом Амфи подвизался на провинциальных сценах, исполняя первые баритонные партии. Кочуя из города в город, Амфи попал в Казанский городской театр как раз, когда Шаляпин фигурировал там в качестве статиста. Максим Горький в это же время претерпевал одно из очередных испытаний, уготованных ему судьбой, которая сулила будущей литературной знаменитости долгие годы нескончаемых лишений, вечного трепета за свое существование. В ту пору он пробовал хоть каким-нибудь способом приткнуться к пристани и, пользуясь тем, что обладал недурным тенором, устроился в оперный театр»[9]. Составители «Летописи жизни и творчества Ф. И. Шаляпина» Ю. Ф. Котляров и В. И. Гармаш установили, что встреча Шаляпина и Пешкова на сцене Казанского городского театра случилась 14 октября 1888 года[10]. Однако знакомства не произошло. Вскоре Пешков вместе с народником М. А. Ромасём уехал в село Красновидово под Казанью[11].

Еще одна возможность познакомиться у Шаляпина и Пешкова была в Тифлисе. Федор из Баку приехал в Тифлис в середине февраля 1892 года и находился там, с перерывом, до середины мая 1894 года.

Около 20 февраля 1892 года Шаляпин при содействии С. Я. Семёнова-Самарского поступил в оперную антрепризу Р. Ключарёва (Рискганье) и вскоре в составе «итальянской оперы» отправился в Батум. В «Страницах из моей жизни» певец рассказал:

«Каким-то образом я узнал, что в городе Семёнов-Самарский и что офицер Ключарёв собирает оперную труппу в Батум. В эту труппу вступали: Вандерик и Флята-Вандерик, были выписаны: Вальтер, Люценко, Круглов. Среди хористов я встретил Нейберга и двух товарищей, бросивших меня в Баку.

Был великий пост. По-русски петь запрещалось, а потому опера приняла название итальянской, хотя итальянцев в ней было только двое: флейтист в оркестре и хорист Понтэ, мой знакомый по Баку, очень славный человек. Вскоре меня заставили петь Оровезо в “Норме”, для чего я должен был переписать свою партию по-итальянски русскими буквами. Воображаю, как сладостно звучал итальянский язык в моих устах».

В Тифлис Шаляпин вернулся в середине мая того же года. Он вспоминал:

«Я воротился в Тифлис с хористами Нейбергом, Кривошеиным и Сесиным. Все четверо мы поселились на одной квартире. <…> Товарищи мои вскоре устроились куда-то, а я, более ленивый и не так ловко умевший приспособляться к жизни, остался один и голодный. Хозяйка квартиры, добрая женщина, не очень настаивала на уплате денег за квартиру, и я, отупевший от неудач, спал. Когда спишь, не хочется есть. <…>

Я приходил в отчаяние, в исступление, готов был просить милостыню, но не решался и, наконец, задумался покончить с собою. Я задумал сделать это так: войду в оружейный магазин и попрошу показать мне револьвер, а когда он будет в руках у меня, застрелюсь. <…>

Когда я стоял у двери оружейного магазина, меня окликнул знакомый голос. Я обернулся и узнал итальянца Понтэ.

– Что с тобою? – тревожно спрашивал он. – Почему у тебя такое лицо?

Я ничего не мог ответить ему. Я заплакал. Узнав, что я голодаю четвертые сутки, Понтэ увел меня к себе. Его жена тотчас же накормила меня макаронами. Съел я их невероятно много, хотя мне было стыдно перед женою Понтэ.

Эта встреча с итальянцем, его радушие и макароны подкрепили мои силы. На другой же день я прочел афишу, которая извещала, что в таком-то саду будет разыгран любительский спектакль. Я пошел в этот сад, встретил у входа в него человека, одетого эксцентрично, как цирковой артист. Он почему-то обратил на меня внимание, стал расспрашивать, кто я, что со мною? Я рассказал. Тогда этот человек, оказавшийся актером Охотиным, увел меня в отдаленную аллею сада и предложил спеть что-нибудь и, послушав, сказал, что дает мне русский костюм, в котором я буду выступать на открытой сцене сада.

Садик был плохонький, тесный. Публика посещала его неохотно. Но я усердно пел, получая по 2 рубля за выход, раза два в неделю».

В Тифлисе произошла очень важная для певца встреча – с бывшим солистом Большого театра в Москве Дмитрием Андреевичем Усатовым. У него Фёдор Иванович получил первые серьезные уроки профессионального мастерства. Встреча произошла в конце августа 1892 года. Шаляпин вспоминал:

«Давно уже сослуживцы говорили мне, что у меня хороший голос и что мне следовало бы поучиться петь у местного профессора пения Усатова, бывшего артиста императорских театров. И вот, в день отъезда из Тифлиса, я вдруг решил:

– Пойду к Усатову! Чем я рискую?

Пошел. Когда меня впустили в квартиру певца, прежде всего под ноги мне бросилась стая мопсов, за ними явился человек низенького роста, круглый, с закрученными усами опереточного разбойника и досиня бритым лицом.

– Вам что угодно? – не очень ласково спросил он. Я объяснил.

– Ну, что ж, давайте покричим!

Он пригласил меня в зал, сел за рояль и заставил меня сделать несколько арпеджий. Голос звучал хорошо.

– Так. А не поете ли вы что-нибудь оперное?

Так как я воображал, что у меня баритон, то предложил спеть арию Валентина. Запел. Но, когда, взяв высокую ноту, я стал держать фермато, профессор, перестав играть, пребольно ткнул меня пальцем в бок. Я оборвал ноту. Наступило молчание. Усатов смотрел на клавиши, я на него – и думал, что всё очень плохо. Пауза была мучительная. Наконец, не стерпев, я спросил:

– Что же, можно мне учится петь?

Усатов взглянул на меня и твердо ответил:

– Должно.

Сразу повеселев, я рассказал ему, что вот – собираюсь ехать в Казань петь в опере, буду получать там 100 рублей; за пять месяцев получу 500 рублей; сто проживу, а четыре останутся, и с этими деньгами я ворочусь в Тифлис, чтобы учиться петь.

Но он сказал мне:

– Бросьте всё это! Ничего вы не скопите! Да еще едва ли и заплатят вам! Знаю я эти дела! Оставайтесь здесь и учитесь у меня. Денег за учение я не возьму с вас».

Алексей Пешков пришел в Тифлис 1 ноября 1891 года, покинул город 21 сентября 1892 года. Здесь, в Тифлисе, родился ставший потом всемирно известным псевдоним М. Горький. Под такой подписью в местной газете «Кавказ» 12 сентября 1892 года был напечатан первый рассказ Пешкова «Макар Чудра».

По увеселительным садам Пешков в Тифлисе не ходил и с Шаляпиным не встретился и на этот раз.

Следующая возможность познакомиться писателю и певцу предоставилась в 1896 году в Нижнем Новгороде, во время работы ярмарки и Всероссийской промышленной и художественной выставки.

Шаляпин приехал в Нижний Новгород около 5 мая, а через несколько дней, 15-го числа, – Пешков. В этот день уже во второй раз в только что построенном театре шла опера М. И. Глинки «Жизнь за царя». Шаляпин исполнял роль Сусанина. Но Пешков, приехав, отправился не в театр, а на выставку.

Он, сотрудник «Нижегородского листка» и «Одесских новостей», о чем только не писал. Его волновала проблема размещения на выставке экспонатов «Красного Креста». Он был очарован отделом кустарной промышленности, «потому что именно в этом отделе – кстати сказать, более других готовом принять гостей, – показывается доподлинная Россия, самобытно творящая и почти свободная от всяких влияний чужой мысли». Высказал Пешков свое суждение и о художественном отделе. Первый раз – в «Нижегородском листке» 4 июня: «В художественном отделе прежде всего бросается в глаза высота, на которой находятся гении старого искусства – Микель-Анджело и Рафаэль, Тициан и Мурильо, Рубенс и Ван-Дейк. О, как вы высоко поднялись над искусством наших дней! Брюллов и Иванов там же, высоко в куполе здания, а по всему зданию расставлены в несколько рядов плоды современного творчества. Вот господин Реберг (правильно: Рерберг. – Е. Н.) на богатом полотне изобразил Илью Муромца и Нахвальщика. <…> И всё бы это было хорошо, если бы конь Ильи походил на богатырского коня, а не был списан с ломовой лошади. <…> Дальше господин Беркос положил на полотно груду разноцветных камней. Это вышло очень тяжело. <…> Господин Сергеев пошел еще дальше по пути смелой композиции. Его “Первый снег” свалился на такие цветы, каких осенью нигде и не бывает».

XVI Всероссийская промышленная и художественная выставка. 1896 год

Но не вся современная живопись плоха, считал Пешков. Он отметил: «И было бы в художественном отделе очень грустно, если бы не было в нем Айвазовского, Маковского, “Свадьбы в тюрьме” Матвеева, картин Киселёва из античной жизни и подавляющей картины Касаткина “Шахтеры”. <…> Интересны акварели Виллие, дающего ряд мотивов древнерусского орнамента, виды старых русских церквей в Угличе, Романово-Борисоглебске, Ростове и их художественных редкостей. Тонкая кисть и хорошее знание русского стиля бросается в глаза в каждой его акварели. Е. Бем, знающая детскую жизнь и душу, выставила премилую вещь “Питер женится – Москва замуж идет” и еще другую картинку из детской жизни. <…> Бросаются в глаза замечательно живо выписанные “Пионеры” Шрейбера. “На покосе” Морозова, акварели Н. Н. Каразина останавливают пред собой толпы публики».

Не прошел молодой журналист мимо павильона Сибири, где была выставлена модель паровой машины Ивана Ивановича Ползунова. «Машина очень грубовата, – отметил Пешков, – но построена на тех же самых принципах, на которых Аркрайт, Уайт (правильно: Уатт. – Е. Н.), Мордон, Стефенсон и Фультон построили свои станки, моторы, локомотивы и приобрели себе за это бессмертную славу. Иван Иванович Ползунов всех их опередил».

12 июня Пешков в «Нижегородском листке» второй раз высказался о художественном отделе: «В художественном отделе выставки появилось еще несколько образцов “нового искусства”. Все они принадлежат кисти того же Акселя Галлена, зеленая картина которого “Conceptio artis” (“В погоне за идеалом”. – Е. Н.) служит предметом всеобщего изумления; ее идея вызывает у публики целый ряд самых разнообразных толкований. <…> Другая картина – гравюра на дереве “Похищение Сампо” из “Калевалы”. На ней нет ни Сампо, ни похищения, а стоит на каком-то обрубке старик с длинным мечом в руках и свирепо машет им над головами людей, вылезающих из земли. Кто их засунул в землю и как это они там не задохнулись – так же трудно понять, как и то, почему “Цветок смерти” Акселя Галлена так похож на подсолнух. <…> Галлен… рисует нам зеленые и пестрые идеи, очевидно, желая симулировать своей кистью картины Макса Штирнера, тоже рисующего идеи, но обладающего талантом и умом, чего нет, вероятно, у Галлена».

Позднее, воспитав свой художественный вкус, Пешков изменит отношение к творчеству финского художника Акселя Галлена, который в 1906 году выполнит два портрета писателя.

Михаил Александрович Врубель (5 (17) марта 1856, Омск – 1 (14 апреля) 1910, Санкт-Петербург) – русский художник, работавший практически во всех видах и жанрах изобразительного искусства: живописи, графике, декоративно-прикладных ремёслах, скульптуре и театральном искусстве.

В детстве Михаил Врубель увлекался музыкой, театральным искусством и рисованием. Но по настоянию отца он поступил на юридический факультет Петербургского университета.

В студенческие годы Врубель увлекался философией и театром, создавал иллюстрации к литературным произведениям.

В университетские годы будущий художник подрабатывал гувернером и репетитором.

Принимал участие в реставрации старинной Кирилловской церкви, Владимирского собора в Киеве.

В 1889 году Врубель переехал в Москву. В эти годы он вместе с И. Репиным, И. Айвазовским, И. Шишкиным работал над иллюстрациями к Собранию сочинений М. Лермонтова. В этот период стал вырабатываться особый стиль художника.

К. Коровин познакомил Михаила Александровича с предпринимателем и известным меценатом Саввой Мамонтовым. Врубель стал участником абрамцевского кружка, оформлял сказочные оперы Н. Римского-Корсакова. В имении Саввы Ивановича художник возглавил майоликовую мастерскую, создавал гипсовые скульптуры и декоративные панно на заказ, несколько раз ездил в Италию.

В 1896 году специально для работ Врубеля («Микула Селянинович», «Принцесса Греза») Мамонтов построил отдельный павильон на Всероссийской промышленной и художественной выставке в Нижнем Новгороде. Помимо двух гигантских панно в экспозицию Врубеля включили «Голову Демона», «Суд Париса», «Голову великана» и «Портрет Арцыбушева».

В последние годы XIX века художник обращался к сказочно-мифологическим сюжетам, среди которых выделялись «Богатырь», «Пан» и «Царевна-Лебедь».

В 1900 году Врубелю присудили золотую медаль на Всемирной выставке в Париже за изразцовый камин «Вольга Святославич и Микула Селянинович».

С осени 1901 года здоровье Михаила Александровича стало ухудшаться. Во время болезни он создал полотна «Шестикрылый серафим», «Роза в стакане», «Жемчужина».

В 1906 году художник ослеп.

Он умер 14 апреля 1910 года.

Похоронен на кладбище Воскресенского Новодевичьего монастыря в Санкт-Петербурге.

О художественном отделе Алексей Пешков рассказал и одесситам в статье так и названной «Отдел художественный», напечатанной в двух номерах «Одесских новостей», 21 и 22 июля. Уже в самом начале своего репортажа журналист дал отрицательную оценку выставленным в отделе работам: «Сказать что-либо хорошее, положительное о русском искусстве на Всероссийской выставке – задача такая тяжелая и трудная, что я с наслаждением сложил бы ее на кого-нибудь из моих добрых знакомых, вполне заслуживших маленькую неприятность с моей стороны».

Живопись явно интересовала Пешкова, хоть он и не обладал тогда хорошим художественным вкусом (да и откуда было взяться этому вкусу у человека, окончившего всего лишь слободское Кунавинское начальное училище).

Сотрудник «Нижегородского листка» не прошел мимо панно Михаила Врубеля, помещенных в специальном павильоне, расположенном рядом с выставкой. Репортаж, напечатанный в газете 24 июля, был озаглавлен «М. Врубель и “Принцесса Грёза” Ростана». В нем Пешков писал:

«Забракованные академическим жюри панно Врубеля “Принцесса Грёза” и “Микула” были куплены известным меценатом С. И. Мамонтовым и ныне вновь появились пред выставочной публикой, но уже не на выставке, а около нее, в павильоне, специально построенном для этих образцов “нового искусства”. <…>

При первом взгляде на его панно – в нем поражает туманность и темнота красок. Нет ни яркого африканского неба, ни жаркого солнца пирамид, ни воздуха, и общий фон картины напоминает о цвете протертого картофеля и моркови. <…>

О, новое искусство! Помимо недостатка истинной любви к искусству, ты грешишь еще и полным отсутствием вкуса».

Живопись, хоть и дурно понятая, интересовала Пешкова. Однако он был совершенно равнодушен к опере. Новый городской театр, где выступала Частная опера С. И. Мамонтова, членом труппы которой был Шаляпин, Пешков посетил, но увидел там только занавес. 20 августа сообщил читателям «Нижегородского листка»: «Явилось новое произведение Врубеля… – картина Врубеля написана на занавес городского театра <…> Издали кажется, что художник похитил южную ночь с ее мечтательно ласковым небом, чарующим блеском луны, прозрачными тенями и мягкими контурами деревьев, с ее опьяняющим воздухом… только без звуков, без сладкого шепота темной листвы, без тихого трепета бесчисленных жизней, населяющих траву ее полей, листву ее деревьев… Он похитил эту ночь, и из Италии – волшебник – привез на Север и наклеил ее на полотно театрального занавеса пред очи потомков Минина и разных других русских людей, которые в недоумении смотрят на эту странную картину и, со свойственной им художественной неразвитостью, ищут в ней какого-либо смысла, какой-либо идеи. Занятие совершенно бесполезное».

Пешков, не просто равнодушный к опере, а не любивший ее (в октябрьском письме 1901 года к В. А. Поссе он прямо сказал: «Ты знаешь – я терпеть не могу оперы, не понимаю музыки»), все-таки на представлении Частной оперы побывал и свое мнение о детище С. И. Мамонтова высказал в одном из репортажей серии «С Всероссийской выставки», предназначенных для читателей «Одесских новостей». 2 сентября 1896 года они прочитали: «Опера эта не маклацкая и поставлена замечательно художественно, голосов выдающихся нет, но ансамбль замечательно ровен, хора выдрессированы великолепно, оркестр прекрасный, декорации и бутафории намного выше Ярмарочного театра». Здесь больше всего поражает фраза: «голосов выдающихся нет». Шаляпина и на этот раз Пешков, находившийся рядом с певцом, не заметил.

Надо сказать, что позднее отношение писателя к творчеству Михаила Врубеля изменилось. В написанной 19 декабря 1918 года докладной записке, излагающей план работы отдела «Русская литература» только что созданного издательства «Всемирная литература», Пешков сказал: «Насущной задачей является издание для школ и художественно иллюстрированных произведений русской литературы. <…> Из старых изданий можно было бы повторить, например, такие: иллюстрации Бенуа к Пушкину (“Пиковая дама”, “Медный всадник”), Врубеля к Лермонтову». «Всемирной литературе» выпускать произведения русских авторов не разрешили. Но позднее издательство «Academia», в составлении планов работы которого Горький принимал активное участие, выпустило «восточную повесть» М. Ю. Лермонтова «Демон» с иллюстрациями Михаила Врубеля[12].

По свидетельству Е. П. Пешковой, Алексей Максимович посетил Москву в октябре 1897 года, пробыл там с 25-го по 28-е число. Но и на этот раз знакомства с Шаляпиным не произошло, как и в следующее посещение Первопрестольной – с 16 по 19 января 1898 года.

Певец и писатель познакомились лишь в сентябре 1900 года. В Москву Пешков приехал 24 сентября, уехал 29-го числа. Уже из Нижнего Новгорода, в первых числах октября, сообщил А. П. Чехову:

«Дорогой Антон Павлович!

Я только что воротился из Москвы, где бегал целую неделю, наслаждаясь лицезрением всяческих диковин, вроде “Снегурочки” и Васнецова, “Смерти Грозного” и Шаляпина, Мамонтова Саввы и Крандиевской. Очень устал, обалдел и – рад, что воротился в свой Нижний. <…>

Шаляпин – простой парень, большущий, неуклюжий, с грубым умным лицом. В каждом суждении его чувствуется артист. Но я провел с ним полчаса, не более».

Так произошло знакомство двух выдающихся русских людей – певца Фёдора Ивановича Шаляпина и писателя Алексея Максимовича Пешкова, печатавшего свои произведения под псевдонимом М. Горький.

Итак, знакомство Пешкова и Шаляпина произошло в 20-х числах сентября 1900 года в Москве. Но их дружба началась чуть позднее – в августе 1901 года в Нижнем Новгороде, куда Шаляпин приехал с очередными гастролями, на этот раз приуроченными к завершению летнего сезона труппы антрепренера А. А. Эйхенвальда. Труппа выступала в Большом ярмарочном театре.

Шаляпин приехал в Нижний Новгород 24 августа и в тот же день исполнил роль Мефистофеля в опере Шарля Гуно «Фауст».

Пешков в родной город приехал 27 августа с дачи Малиновских на Моховых горах, где отдыхал с семьей. Супруги Павел Петрович и Елена Константиновна Малиновские – близкие друзья Пешковых. С Павлом Петровичем Алексей Максимович познакомился осенью 1899 года, с Еленой Константиновной – в феврале следующего года на вечере у доктора Н. И. Долгополова, посвященном памяти Тараса Шевченко.

П. П. Малиновский в 1892 году с золотой медалью окончил Институт гражданских инженеров и в сентябре следующего года стал участковым городским архитектором Нижнего Новгорода. Под его наблюдением шло строительство Городского театра. В 1897 году Обществом по распространению начального образования в Нижегородской губернии он был привлечен к проектированию и возведению городского Народного дома (ныне Нижегородский государственный академический театр оперы и балета им. А. С. Пушкина), строительство которого закончилось в 1903 году. В 1900–1904 годах по проекту П. П. Малиновского в Сормове возводится Спасо-Преображенский собор и клуб инженеров и служащих Сормовского завода. Последней работой архитектора в Нижнем Новгороде стало строительство в 1908 году на террасе Волжского откоса причудливого деревянного здания Коммерческого летнего клуба. В нем формы модерна сочетались с «ропетовской» про-пильной резьбой фасадов. В 1908 году П. П. Малиновский переехал в Москву, где также построил несколько зданий. После Октябрьской революции архитектор был председателем комиссии Моссовета по охране памятников искусства и старины, гражданским комиссаром Московского Кремля. В 1918 году он исполнял обязанности наркома имуществ РСФСР, с 1921 года работал в Госплане, затем – в различных строительных организациях.

Спасо-Преображенский собор в Сормове

Е. К. Малиновская была помощницей Пешкова в его общественно-политической деятельности на родине (строительство Народного дома, организация Народного театра). Через нее писатель передавал деньги в партийную кассу большевиков. После Октябрьской революции Е. К. Малиновская заведовала Художественно-просветительским отделом Моссовета, была комиссаром московских театров, затем управляющей московскими театрами, с 1920 года – академическими театрами. Одновременно Е. К. Малиновская в 1920–1924 и 1930–1935 годах была директором Большого театра.

28 августа Пешков и Шаляпин посетили фотоателье М. П. Дмитриева на Осыпной улице, где вместе сфотографировались.

30 августа супруги Пешковы посетили Большой ярмарочный театр, где исполнялась опера Михаила Глинки «Жизнь за царя» с Шаляпиным в роли Сусанина. Вот что об этом дне и последующих (Шаляпин уехал из Нижнего Новгорода в Москву 5 сентября) позднее написала Екатерина Павловна:

«В середине августа 1901 года во время нижегородской ярмарки мы с Алексеем Максимовичем были в оперном театре. Пел Шаляпин. Его исполнение так захватило, что остальные артисты мало запомнились. Опустился занавес, но еще звучал его пленительный голос.

Алексей Максимович зашел к Фёдору Ивановичу за кулисы. Вернувшись, сказал, что будем ужинать с Шаляпиным в одном из ресторанов на ярмарке.

Алексей Максимович присел на подоконник. Я села на диванчик, и мы молча ждали в фойе Фёдора Ивановича, пока он разгримируется.

Не хотелось говорить, чтоб не разрушить очарования его гениальной игры и обаятельного голоса.

Нижегородская ярмарка

Подошел Шаляпин. Странно было увидеть его без грима: совсем молодое лицо простодушного русского человека.

За ужином Шаляпин с Алексеем Максимовичем вспоминали Казань, где они столько раз могли бы встретиться…

Потом поехали к нам на квартиру пить чай.

Мы жили тогда на Канатной улице в верхнем этаже двухэтажного деревянного дома.

Фёдор Иванович много рассказывал о себе – рассказчик он уже и тогда был замечательный.

После этого вечера Фёдор Иванович часто, почти каждый день, бывал у Алексея Максимовича, а мы не пропускали ни одного спектакля с его участием. Каждое посещение Фёдором Ивановичем нашего дома заканчивалось пением. Пел он много и охотно. Об этих импровизированных вечерах узнали наши соседи по дому и их знакомые, и скоро небольшая лестница, что вела в нашу квартиру, стала заполняться людьми, да и на улице собиралась публика, услышав через открытые окна голос Шаляпина. Оттуда часто неслись аплодисменты. <…>

С этого времени Шаляпин на долгие годы вошел в жизнь Алексея Максимовича. Они сразу сблизились, точно давно знали друг друга, и подружились».

День 30 августа 1901 года прочно запал в память Шаляпина. В очерке «Об А. М. Горьком», созданном вскоре после кончины писателя, певец написал:

«На пути из Нью-Йорка в Гавр, на “Нормандии”, вместе с утренним кофе принесли в каюту издаваемую на пароходе газету. На первой странице крупным шрифтом было напечатано: Gorky est mort (умер Горький. – Е. Н.). Едва ли я смогу передать силу этого страшного удара хлыстом. Чтобы пить кофе, я встал; прочитав эти три слова, я снова повалился на кровать. Закрыл глаза и резко увидел перед собою фигуру в черной куртке, с великолепными волосами, зачесанными назад, с добрыми, веселыми глазами, сидящую на подоконнике в фойе нижегородского театра. Сложенные руки лежали между колен, и молодой, но уже согбенный человек мне говорил:

– Я рад познакомиться с вами, Шаляпин, потому, как я вам вчера говорил на спектакле, вы “наш брат Исакий”…

Действительно, накануне этого утра, вечером, на представлении “Жизни за царя” в уборную пришел этот самый человек, назвал себя Горьким и с нижегородским акцентом, который у него остался на всю жизнь, сказал мне:

– Вот хорошо вы изображаете русского мужика. И хотя я не поклонник таких русско-немецких сюжетов, все-таки, как плачете, вспоминая о детях, Сусаниным, – люблю.

– Да, вот, стараюсь изобразить возможно правдивее – даже, может быть, и не вполне правдивые роли…

Это была моя первая встреча с Горьким (действительно первую, в сентябре 1900 года, певец запамятовал. – Е. Н.), и в тот вечер между нами завязалась долгая, горячая, искренняя дружба».

В этот день, 30 августа, они в знак дружбы обменялись фотографиями. Шаляпин подарил сделанное накануне совместное фото с надписью:

«Как бы желал я, дорогой мой Алексей Максимович, быть с тобой всегда вместе, не только здесь на земле, но и там… где вечность и – жизнь бесконечная –

“Люблю” – вот всё, что я тебе скажу.

М. Горькому

Ф. Шаляпин.

Н. Новгород, 30/VIII 901».

Пешков преподнес свое недавнее фото с надписью:

«Великому артисту Фёдору Ивановичу Шаляпину.

М. Горький – преклоняясь пред его могучим талантом.

30-го августа 1901. Нижний-Новгород».

Писатель подарил еще одну фотографию со словами: «Простому, русскому парню Феде от его товарища по судьбе А. Пешкова», а также 1-й том своих «Рассказов» (СПб.: Знание, 1901), написав на нем:

«Милый человек Фёдор Иванович!

Нам с тобою нужно быть товарищами, мы люди одной судьбы. Будем же любить друг друга и напоминать друг другу о прошлом нашем, о тех людях, что остались внизу и сзади нас, тогда как мы с тобой ушли вперед и в гору. И будем работать для родного искусства – для славного нашего народа, мы – его ростки, от него вышли и – ему всё наше!

Вперед, дружище! Вперед, товарищ, рука об руку!

М. Горький

Нижний. 30-го августа».

Свободное от выступлений время Фёдор Иванович старался провести с Алексеем Максимовичем. Друг семьи Пешковых Вера Николаевна Кольберг вспоминала: «Если спектакля не было – он (Шаляпин. – Е. Н.) приезжал на целый вечер, устраивал настоящий концерт».

В предпоследний день своего пребывания в Нижнем Новгороде, 4 сентября, Шаляпин по просьбе Пешкова устроил в Городском театре благотворительный концерт, выручка от которого поступила в фонд постройки Народного дома Общества распространения начального образования в Нижегородской губернии. Аккомпанировала певцу В. А. Виноградова. В концерте также приняли участие виолончелист А. И. Сметан-Сандок и певица В. П. Антонова. Во время концерта были исполнены: «Узник» и «Перед воеводой» А. Г. Рубинштейна, «Ни слова, о друг мой» П. И. Чайковского, Песня варяжского гостя из оперы «Садко» Н. А. Римского-Корсакова, «Старый капрал» и «Червяк» А. С. Даргомыжского, «Ночной смотр» М. И. Глинки, «Песня о блохе» М. П. Мусоргского, «Песня о дьячке» Ю. И. Блейхмана, «Я не сержусь» и «Два гренадера» Р. Шумана, «Старая песня» Э. Грига, Серенада Мефистофеля из оперы «Фауст» Ш. Гуно и др. На следующий день «Нижегородский листок» написал: «Кроме пяти номеров, назначенных по программе, артист спел много романсов на бис. Восторг публики был неописуем… Шаляпину были поднесены роскошный альбом с видами Поволжья и Нижнего Новгорода, вложенный в папку, от М. Горького и П. Малиновского; букет цветов, на атласной ленте которого было оттиснуто золотом: “Великому артисту Фёдору Шаляпину от нижегородцев”».

На следующий день Шаляпин покинул Нижний Новгород. Вскоре после его отъезда Пешков написал Леониду Андрееву: «Шаляпин мне понравился – свыше всякой меры». Через неделю, 13 сентября, сообщил К. П. Пятницкому: «Шаляпин – это нечто огромное, изумительное и – русское. Безоружный, малограмотный сапожник и токарь, он сквозь терния всяких унижений взошел на вершину горы, весь окутан славой и – остался простецким, душевным парнем. Это – великолепно! Славная фигура!» Наиболее подробно свое впечатление от общения с Шаляпиным Пешков изложил в письме к В. А. Поссе (около 12 октября 1901 года), с которым тогда был особенно близок:

«…Был здесь Шаляпин. Этот человек – скромно говоря – гений. Не смейся надо мной, дядя. Это, брат, некое большое чудовище, одаренное страшной, дьявольской силой порабощать толпу. Умный от природы, он в общественном смысле пока еще – младенец, хотя и слишком развит для певца. И это слишком – позволяет ему творить чудеса. Какой он Мефистофель! Какой князь Галицкий! Но – всё это не столь важно по сравнению с его концертом. Я просил его петь в пользу нашего народного театра. Он пел: “Двух гренадеров”, “Капрала”, “Сижу за решеткой в темнице”, “Перед воеводой” и “Блоху” – песню Мефистофеля. Друг мой – это было нечто необычайное, никогда ничего подобного я не испытывал. Всё – он спел 15 пьес – было покрыто – разумеется – рукоплесканиями, всё было великолепно, оригинально… но я чувствовал, что будет что-то еще! И вот – “Блоха”! Вышел к рампе огромный парень, во фраке, перчатках, с грубым лицом и маленькими глазами. Помолчал. И вдруг – улыбнулся и – ей-богу! – стал дьяволом во фраке. Запел негромко так: “Жил-был король когда-то, при нем блоха жила…” Спел куплет и – до ужаса тихо – захохотал: “Блоха? Ха, ха, ха!” Потом властно – королевски властно! – крикнул портному: “Послушай, ты! чурбан!” И снова засмеялся дьявол: “Блохе – кафтан? Блохе? Ха, ха!” И – это невозможно передать! – с иронией, поражающей, как гром, как проклятие, он ужасающей силы голосом заревел: “Король ей сан министра и с ним звезду дает, за нею и другие пошли все блохи в ход”. Снова – смех, тихий, ядовитый смех, от которого мороз по коже подирает. И снова, негромко, убийственно-иронично: “И са-амой королеве и фрейлинам ея от блох не стало мо-о-очи, не стало и житья”. Когда он кончил петь – кончил этим смехом дьявола – публика, – театр был битком набит, – публика растерялась. С минуту – я не преувеличиваю! – все сидели молча и неподвижно, точно на них вылили что-то клейкое, густое, тяжелое, что придавило их и – задушило. Мещанские рожи – побледнели, всем было страшно. А он – опять пришел, Шаляпин, и снова начал петь – “Блоху”! Ну, брат, ты не можешь себе представить, что это было!

Пока я не услышал его – я не верил в его талант».

Самому Шаляпину Пешков написал 26 или 27 сентября 1901 года: «Никогда не забуду о днях, проведенных с тобою! Славный ты парень, Фёдор!» В этом же письме Алексей Максимович попросил: «Дело в том, что меня высылают из Нижнего в Арзамас, на какой срок – пока еще не знаю. А я подал прошение, чтобы разрешили мне ехать в Ялту, вот если ты можешь, то похлопочи, чтоб меня туда пустили». Шаляпин откликнулся на просьбу, 13 октября 1901 года сообщил:

«Милый Лекса вчера получил письмо Святополк-Мирского разрешением тебе ехать Ялту радостью сообщаю декабре буду Петербурге похлопочу дальнейшем крепко как люблю целую целую также ручки милой хорошей Катерине.

Приветствую всех.

Твой Фёдор Шаляпин».

7 ноября 1901 года Пешков выехал из Нижнего Новгорода для лечения на юг. На следующий день прибыл в Подольск, где под наблюдением жандармов ожидал вечернего поезда, следовавшего в Крым. Тут для встречи с писателем в Подольск из Москвы приехали Ф. И. Шаляпин, Л. Н. Андреев, И. А. Бунин, К. П. Пятницкий, Н. Д. Телешов и А. К. Шольц. Н. Д. Телешов вспоминал:

«Заболевший Горький переселялся из Нижнего Новгорода в Ялту. Путь лежал через Москву, где Горький должен был пробыть от утреннего поезда до вечернего. Это пребывание в Москве показалось кому-то опасным, и жандармы семью Горького пропустили в Москву, а его самого на товарной станции, перед самой Москвой задержали, потом посадили в другой вагон, поставили вагон с нижегородской линии на курсовые рельсы, так как эти два пути здесь перекрещиваются, и отогнали за полсотни верст в город Подольск.

В половине дня нам стало всё это известно, и мы немедленно небольшой группой – Леонид Андреев, Бунин и я – поехали с дачным поездом в Подольск узнать – в чем дело. В числе поехавших одновременно с нами был Пятницкий, заведывавший издательством “Знание”, и переводчик Горького на немецкий язык, Шольц, нарочно приехавший из Берлина в Москву, чтоб увидать, как живут в России знаменитые писатели. <…>

Сюда же, на свидание с Горьким, приехал и Ф. И. Шаляпин. Здесь, на платформе станции Подольск, мы все с ним познакомились. Через минуту начальник станции с дежурным жандармом впустили нас в “дамскую комнату”, где беспокойно шагал из угла в угол, заложив руки за спину, Алексей Максимович. Увидав в дверях первых двоих, он остановился вдруг и протянул вперед руки. За первыми показались двое вторых, потом третьи. Удивление и радость были в его глазах. <…>

До обратного нашего поезда было времени часа три. Сидеть в дамской комнате было более чем неудобно, и мы решили поехать в город, отстоявший от станции минутах в десяти езды. Пришлось, однако, иметь дело с жандармом.

Ныряя в широких санях по подольским ухабам, мы добрались среди зимних сумерек до какого-то ресторана, по словам извозчиков, “первоклассного” и лучшего в городе. Здесь отвели нам отдельный кабинет, в котором мы еле уместили свои шубы, навалив их кучами одну на другую на маленьком диване и на столе; но сесть нам, семерым, было уже совершенно некуда. Тогда отвели нам второй кабинет рядом с шубами, такой же крошечный. Здесь мы и устроились, но так, что дверь в коридор пришлось оставить открытой, иначе все семеро мы не вмещались, а дверное отверстие занавесили скатертью – от любопытствующих.

Пока нам готовили чай, пока накрывали ужин, по городу уже пошел слух, что приехал Горький с писателями и что с ним – Шаляпин. И вот к вокзалу потянулись вереницы людей… А в “первоклассном” ресторане нашем происходило в это время следующее:

Только что мы устроились за занавеской и начали разговаривать, как до слуха нашего донеслось приближающееся звяканье шпор, и мимо кабинета прошло несколько пар ног, что было видно из-под скатерти, не доходившей далеко до пола. Немец наш забеспокоился: что это значит? Затем, через минуту, не выдержал и вышел в коридор, откуда вернулся взволнованный и побледневший.

– Они роются в наших шубах, – в ужасе сообщил он.

Но ему спокойно ответили, что это у нас дело обычное и что не стоит волноваться из-за пустяков: чему быть, того не миновать, как говорит пословица. А еще через несколько времени, робко приподняв нашу скатерть-занавеску, появился смущенный хозяин, кланяясь и извиняясь, с домовой книгой в руках. Он положил эту книгу на стол и просил всех нас расписаться: кто мы такие, откуда, где наши квартиры и как всех нас зовут, уверяя, что у них в городе такой порядок, чтобы приезжие писали о себе всю правду.

– Приезжий здесь один я, – вдруг заявил на это Шаляпин серьезно и строго. – А это мои гости. Такого закона нет, чтобы гостей переписывать. Давайте сюда книгу, я один распишусь в чем следует.

Не без трепета следил хозяин за словами, которые начал вписывать в его книгу Шаляпин. Увидав, наконец, что мучитель его – артист “императорских театров”, облегченно вздохнул и успокоился».

11 ноября Пешков приехал в Севастополь, на следующий день перебрался в Ялту, где встретился с А. П. Чеховым и на первое время поселился у него на даче. 19 ноября переехал в Олеиз и обосновался на даче Токмаковых «Нюра». В конце ноября Пешков о своем отъезде из Нижнего Новгорода, о том, как оказался в Подольске и как складывался дальнейший путь, рассказал в письме к В. А. Поссе:

«Из Нижнего я уехал 7-го ноября с большой помпой. Задавали мне ужины, читали адреса, делали подношения, точно артисту, а в заключение – устроили на вокзале демонстрацию с пением “Марсельезы” и всякой всячины в этом стиле. Полиция была очень смущена и благоразумно бездействовала. Проводив меня, демонстранты с вокзала отправились пешком в город, прошли по всему нижнему базару, по всей Б. Покровке, всю дорогу пели и на площади около думы говорили речи, принятые публикой очень сочувственно. Народу было около 400. По дороге в Москву я узнал, что в этом городе готовится встреча, а так как я боялся, что подобная штука преградит мне дорогу в город, – в котором мне необходимо было прожить дня три-четыре, – то и слез с поезда на станции Обираловка в расчете, что демонстранты, не дождавшись меня, – разойдутся. Поступил глупо, ибо на Рогожской поезд, в котором я ехал из Обир<аловки>, был остановлен жандармами, в мой вагон явился ротмистр Петерсон и спросил меня – куда я еду? “В Крым”. – “Нет, в Москву”. – “Т. е. в Крым через Москву”. – “Вы не имеете права ехать через Москву”. – “Это вздор, другого пути нет”. “Вы не имеете права въезда в Москву”. – “Чепуха, у меня маршрут через Москву”. – “Я уверяю вас, что не могу допустить посещения вами Москвы”. – “Каким образом сделаете вы это?” Он пожимает плечами и указывает мне на окно вагона. Смотрю – на станции масса полиции, жандармов. “Вы арестуете меня?” – “Да”. – “Ваши полномочия?” – “Я имею словесное приказание”. – “Ну что ж? Вы, конечно, арестуете меня и без приказания, если вам вздумается, но только будьте добры сообщить вашему начальству, что оно действует неумно, кроме того, что беззаконно”. Тут меня, раба божия, взяли, отвели в толпе жандармов в пустой вагон второго класса, поставили к дверям его по два стража, со мной посадили офицера и – отправили с нарочито составленным поездом в г. Подольск, не завозя в Москву. <…>

Жена в это время была отведена в трактир на Рогожской и там ожидала поезда в Москву. Сидя в трактире, она видела, как на Рогожскую пришла большая толпа демонстрантов с адресом и большим портретом Л. Толстого, предназначенным к подношению мне. Пошумев и узнав, что меня увезли куда-то, они возвратились в Москву, а вслед за тем со всех дворов высыпала масса полиции и последовала за ними. Обошлось, как и в Нижнем, без драк и арестов.

Впрочем, в Нижнем 9-го ноября арестована курсистка Богуш за то, что в театре, во время спектакля, крикнула публике о моем задержании, 11-го в Нижнем, в театре же, была вновь маленькая манифестация. Шла пьеса Гауптмана “Перед восходом солнца”. Когда Лот в разговоре с Еленой начал перечислять “несправедливости”, с галерки кто-то закричал: “Несправедливо выслали Гор<ького>!” Раздались дружеские аплодисменты – чему? Вообще Нижний вел и ведет себя прекрасно. Ну, еду дальше. Везде на вокзалах масса жан<дармов> и пол<иции>. В Харькове мне предложили не выходить из вагона на вокзал. Я вышел. Вокзал – пуст. Пол<иции> – куча. Пред вокзалом – большая толпа студентов и публики, пол<иция> не пускает ее. Крик, шум, кого-то, говорят, арестовали. Поезд трогается. Час ночи, темно. И вдруг мы с Пятницким, стоя на площадке вагона, слышим над нами, во тьме, могучий, сочный, такой, знаешь, боевой рев. Оказывается, что железный мост, перекинутый через станционный двор, весь усыпан публикой, она кричит, махает шапками – это было хорошо, дружище!»

Находясь в Крыму, Пешков встречается с А. П. Чеховым, посещает Л. Н. Толстого, который с 8 сентября 1901 года проживал в Гаспре, в имении графини С. В. Паниной. Первая встреча двух писателей произошла в Хамовниках 13 января 1900 года. После нее, 16 января, Лев Николаевич отметил в дневнике: «Записать надо: был Горький. Очень хорошо говорили. И он мне понравился. Настоящий человек из народа». После того, как 14 ноября 1901 года Пешков и А. П. Чехов посетили Л. Н. Толстого, Лев Николаевич записал в дневник: «Рад, что и Горький, и Чехов мне приятны, особенно первый».

25 февраля 1902 года на соединенном заседании Отделения русского языка и словесности и Разряда изящной словесности Императорской Санкт-Петербургской Академии наук Пешков был избран в почетные академики. Официальное сообщение об этом 1 марта опубликовала газета «Правительственный вестник». 3 марта писатель, находившийся в Олеизе, получил из Академии наук официальное сообщение о том, что он стал почетным академиком.

5 марта император Николай II, ознакомившись с докладом Министерства внутренних дел об избрании Пешкова почетным академиком, написал министру народного просвещения П. С. Ванновскому:

«Известие о выборе Горького в Академию наук произвело на меня, как и на всех благомыслящих русских, прямо удручающее впечатление. Чем руководствовались почетные мудрецы при этом избрании – понять нельзя?

Ни возраст Горького, ни даже коротенькие сочинения его не представляют достаточное наличие причин в пользу его избрания на такое почетное звание… Я глубоко возмущен всем этим и поручаю вам объявить, что по моему повелению выбор Горького отменяется».

10 марта «Правительственный вестник» сообщил: «Ввиду обстоятельств, которые не были известны соединенному собранию Отделения русского языка и словесности и Разряда изящной словесности Императорской Академии наук, выборы в почетные академики Алексея Максимовича Пешкова (псевдоним “Максим Горький”), привлеченного к дознанию в порядке ст. 1035 устава уголовного судопроизводства – объявляются недействительными». Через два дня эта же газета по распоряжению Николая II напечатала то же самое сообщение от имени Академии наук.

В это же время президент Академии наук великий князь К. К. Романов отдал распоряжение таврическому губернатору В. Ф. Трепову отобрать у писателя пакет, посланный из Академии наук, с уведомлением о его избрании почетным академиком. Обязанности начальника Таврической губернии тогда исполнял вице-губернатор Н. Д. Истинский. Он 15 марта написал Пешкову:

«Императорская Академия наук обратилась ко мне с просьбой возвратить ей посланный на Ваше имя пакет за № 198, высланный Вам 3-го сего марта, с извещением об избрании Вас в почетные академики.

Сообщая Вам об этом, имею честь просить Вас возвратить мне по прилагаемому адресу пакет Академии наук с извещением за № 198».

Алексей Максимович ответил 16 марта:

«Его Превосходительству

господину, исправляющему должность

начальника Таврической губернии.

Уведомление о том, что я избран почетным академиком, было получено мною непосредственно от Академии наук, – полагаю, что и с просьбой о возврате этого уведомления Академия должна обратиться непосредственно ко мне, мотивировав просьбу эту точным – на основании Устава об учреждении Отдела изящной словесности – изложением причин, по силе которых Академия считает необходимым просить меня о возврате документа.

Покорно прошу Ваше Превосходительство сообщить Академии это письмо.

А. Пешков».

Прочитав в газете сообщение об аннулировании избрания Пешкова в почетные академики, В. Г. Короленко 11 марта написал Ф. Д. Батюшкову: «Поразило меня это известие черт знает как. Прежде всего – “дознание” не есть законный повод для неутверждения каких бы то ни было выборов. Значит, это незаконное вмешательство “административного порядка” со всем его произволом в дела уже Академии. Я убежден, что чувство, какое испытал я, – разделяют и многие академики».

14 марта В. Г. Короленко из Полтавы отправил письмо Пешкову, в котором, в частности, сказал:

«Прочел в телеграммах о “кассации” выборов. Ничего пока не понимаю и тотчас написал в Петербург, прося разъяснения. Во всяком случае – ясно одно: сущность почетного выбора – в самом выборе. Ни чинов, ни жалованья, ни обязательств он за собой не влечет, а факта избрания ничем уничтожить нельзя. <…>

Еще одна просьба: сообщите мне, пожалуйста, что это за дознание, под коим Вы состоите, когда оно началось, когда и в какой форме Вам об этом объявлено, предъявлялись ли какие-нибудь обвинения? Простите этот – тоже своего рода допрос, но с моей стороны это не праздное любопытство».

Пешков ответил:

«Я был арестован 16-го апреля, при аресте прокурор объявил мне, что я обвиняюсь по 1035-й ст. Ул<ожения> о нак<азаниях> “в сочинении, печатании и распространении воззваний, имевших целью возбудить среди рабочих в апреле или мае текущего года противоправительственные волнения”. Это – буквально из постановления об аресте. При обыске у меня ничего не найдено, на допросах – несмотря на мои неоднократные, настоятельные требования – вещественных доказательств вины не было предъявлено. И несмотря на то, что в постановлении об аресте прямо сказано “обвиняюсь”, – прокурор Утин в ответ на требование предъявить мне “вещественные доказательства” ответил: “Мы не обвиняем вас, а подозреваем”. Противоречие это, – равно, как и отказ предъявить веществ<енные> доказат<ельства> – отмечено мною в протоколе допроса.

Затем, конечно, предъявлено обвинение по 250-й ст., но факт моего знакомства с лицами, арестованными и привлеченными одновременно со мною по той же статье, – не установлен. Вот и всё».

6 апреля В. Г. Короленко написал председателю Разряда изящной словесности Академии наук А. Н. Веселовскому:

«…Я получил приглашение участвовать в выборах по Отделению русского языка и словесности и Разряду изящной словесности и, следуя этому приглашению, подал свой голос, между прочими, и за А. М. Пешкова (Горького), который был избран и, как мне известно, получил обычное в таких случаях извещение о выборе.

Затем в “Правительственном вестнике” и всех русских газетах напечатано объявление “от Академии наук”, в котором сообщалось, что, выбирая А. М. Пешкова-Горького, мы не знали о факте его привлечения к дознанию по 1035 статье и, узнав об этом, как бы признаем (сами) выборы недействительными.

Мне кажется, что, участвуя в выборах, я имел право быть приглашенным также к обсуждению вопроса об их отмене. <…> Всякое мнение по своей природе имеет цену лишь тогда, когда оно независимо и свободно… Только я сам могу правильно изложить мотивы моего мнения и изменить его, а тем более объявить об этом изменении. Всякая человеческая власть кончается у порога человеческой совести и личного убеждения. Даже существующие у нас законы о печати признают это непререкаемое начало. Цензуре предоставлено право остановить оглашение того или другого взгляда, но закон воспрещает цензору всякие посторонние вставки и заявления от имени автора. Мне горько думать, что объявлению, сделанному от имени Академии, суждено, впервые кажется, ввести прецедент другого рода, перед сущностью которого совершенно бледнеет самый вопрос о присутствии того или другого лица в составе почетных академиков».

Академическое собрание в связи с аннулированием избрания Пешкова в почетные члены Академии наук созвано не было. Поэтому 25 июля В. Г. Короленко направил в Отделение русского языка и словесности и в Разряд изящной словесности Академии наук заявление, в котором говорилось:

«…К первоначальному моему заявлению (имеется в виду письмо на имя А. Н. Веселовского от 6 апреля 1902 года. – Е. Н.) мне придется прибавить немного. Вопрос, затронутый “объявлением”, не может считаться безразличным. Статья 1035 есть лишь слабо измененная форма административно-полицейского воздействия, имевшего большую роль в истории нашей литературы. В собрании, считающим в своем составе немало лучших историков литературы, я не могу перечислять всех относящихся сюда фактов. Укажу только на Н. И. Новикова, Грибоедова, Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Аксаковых. Все они в свое время подвергались административному воздействию разных видов, а надзор над А. С. Пушкиным, мировой славой русской литературы, как это видно из последних биографических изысканий, – не только проводил его в могилу, но длился еще 30 лет после смерти поэта. Таким образом, начало, провозглашенное в объявлении от имени Академии, проведенное последовательно, должно было бы закрыть доступ в Академию первому поэту России. Это в прошлом. В настоящем же прямым его следствием является то, что звание почетного академика может быть также и отменяемо внесудебным порядком, по простому подозрению административного учреждения, постановляющего свои решения без всяких гарантий для заподозренного, без права защиты и апелляций, часто даже без всяких объявлений. <…>

Ввиду всего изложенного, то есть:

что сделанным от имени Академии объявлением затронут вопрос, очень существенный для русской литературы и жизни,

что ему придан характер коллективного акта,

что моя совесть как писателя не может примириться с молчаливым признанием принадлежности мне взгляда, противоположного моему действительному убеждению,

что, наконец, я не нахожу выхода из этого положения в пределах деятельности Академии, –

я вижу себя вынужденным сложить с себя нравственную ответственность за “объявление”, оглашенное от имени Академии, в единственно доступной мне форме, то есть вместе с званием почетного академика.

Поэтому, принося искреннюю признательность уважаемому учреждению, почтившему меня своим выбором, я прошу вместе с тем исключить меня из списков и более почетным академиком не числить».

Ровно через месяц, 25 августа, аналогичное заявление в Академию наук направил А. П. Чехов. Никто больше в знак протеста из состава Академии наук не вышел.

7 апреля 1902 года в гости к Пешкову на дачу «Нюра» приехал Шаляпин. Е. П. Пешкова вспоминала:

«С начала 1902 года Алексей Максимович очень ждал Фёдора Ивановича в Олеиз, где мы поселились. Провожая Алексея Максимовича в Подольске, Шаляпин обещал приехать к нему, как только мы устроимся. Мечтали встретить вместе Новый год, но Фёдор Иванович был занят и смог приехать только на пасху.

Была весна. Зацвел миндаль. Через дорогу от дачи “Нюра”, в которой мы жили, тянулась к морю миндальная роща.

Получив телеграмму Фёдора Ивановича, мы с нетерпением ждали его. Приехал он под вечер. Вошел в дом, неся в одной руке ведро квашеной капусты с яблоками, а в другой миску из карельской березы в серебряной оправе с эмалевыми инкрустациями и такими же деревянными ложками. За ним следовал его спутник, сгибаясь под тяжестью корзины с шампанским.

С приездом Шаляпина в доме сразу воцарилось праздничное настроение».

9 апреля два друга, вместе со Скитальцем, решили навестить Л. Н. Толстого. Скиталец вспоминал:

«Это была весна 1902 года.

На даче “Нюра” жил тогда Горький на рассвете своей славы: вся читательская Россия, жаждавшая обновления и предчувствовавшая близость революции, думала, что у Горького в кармане лежит путь в обетованную страну, текущую млеком и медом, к заветному острову свободы <…>

Шумно и весело было у Горького на “Нюре”, наехали гости, приехал Шаляпин.

И когда, наконец, все они схлынули, из гостей остались только двое: Шаляпин и я, приехавший поправлять здоровье, расстроенное тюрьмой.

Тогда Горький сказал Шаляпину:

– А не сходить ли нам сейчас к Толстому?

Оказалось, что Толстой жил тогда в Гаспре, в десяти минутах ходьбы от “Нюры”.

– Пойдем! – согласился Шаляпин.

Я попросил их взять меня с собою. Горький, не раз бывавший у Толстого в Ясной Поляне, стал меня отговаривать.

– Не советую! – сказал он. – Неприятно вам будет! Я вот про себя скажу: ведь какой ни наесть, а все-таки я – писатель, но, когда говоришь с Толстым, черт знает отчего, чувствуешь себя каким-то мальчишкой, ей-богу! Не человек говорит, гора говорит!

Шаляпин заступился за меня. Они посоветовались, поспорили и, наконец, решили взять меня с собой в путешествие к Человеку-Горе́.

Мы отправились к нему прямиком по тропинке, через какую-то рощу, перелезли через изгороди, карабкались на гору и, наконец, минуя Кореиз, вылезли прямо к сумрачному замку из темного камня, выстроенному в средневековом, рыцарском стиле. <…>

Пока шли, Горький рассказывал, что Толстой оправляется теперь от только что перенесенной им тяжелой болезни – кажется, воспаления легких. <…>

Мы взобрались на парадное крыльцо и позвонили.

Огромная дубовая дверь тотчас же отворилась.

Имена Горького и Шаляпина оказали быстрое действие: нас пропустили в зал.

Минут через пять вышла Софья Андреевна. Она в то время производила впечатление бодрой, моложавой женщины. Приняла нас приветливо и завела салонный разговор.

Потом сказала:

– Вы, вероятно, хотите видеть Льва Николаевича? Я уж ему говорила о вас: он очень извиняется, что не может принять вас, и очень сожалеет об этом, но слаб после болезни, ему вредно говорить. <…>

Высидев десять минут, мы поспешили уйти».

Через два дня Пешков и Шаляпин пошли в гости к другу писателя старшему врачу ялтинской земской больницы Александру Алексину. Находившийся тогда в Крыму пианист и композитор Александр Гольденвейзер 12 апреля отметил в дневнике: «Сегодня обедал и вечер провел у Алексина. Было много народу. Горький и Шаляпин были. Шаляпин очень много и превосходно пел. Мне пришлось играть – пианино мерзкое… Завтра пойду к Алексину, где ночуют Пешковы и Шаляпин. Покажу Шаляпину свои романсы. Потом вместе к Чехову поедем».

У Чехова друзья встретили И. А. Бунина, Скитальца, Н. Д. Телешова и других. Шаляпин пел под аккомпанемент М. П. Чеховой.

15 апреля Шаляпин подарил другу два альбома своих фотографий. 18 снимков, сделанных московским фотографом В. Г. Чеховским, изображают певца в различных ролях, сыгранных в основном в спектаклях Частной оперы С. И. Мамонтова. На фотографиях сделаны дарственные надписи, сопровождаемые цитатами из исполняемых певцом ролей, они подчеркивают смысл задуманного артистом образа. На первой странице одного из альбомов Шаляпин написал:

«Дорогой Алексей Максимович! Пусть эти карточки напоминают тебе, что есть твой верный друг Фёдор Шаляпин, страдающий искренно за каждое лицо, здесь находящееся. Обнимаю тебя, дорогой мой.

Твой Фёдор Шаляпин».

Во время последней встречи с А. П. Чеховым в эту поездку в Крым Пешков получил в подарок 1-й том его «Сочинений», изданный А. Ф. Марксом в 1899 году, с дарственной надписью: «Милому другу Алексею Максимовичу Пешкову (Максиму Горькому), на память об ялтинском житии в 1901–1902 гг. от Антона Чехова. 19 апреля 1902 г. Ялта». На следующий день Пешковы побывали у Л. Н. Толстого с прощальным визитом.

23 апреля Пешков выехал из Крыма. Через три дня он прибыл в Нижний Новгород, остановился в гостинице «Россия», а через 9 дней, 5 мая, был уже на месте своей ссылки – в Арзамасе. Поселился писатель в доме Подсосовых на Сальниковой улице. Близкая знакомая семьи Пешковых М. П. Подсосова (во втором браке Грацианова) вспоминала:

«В 1902 году, в мае, Горький был выслан в Арзамас. Екатерина Павловна спросила меня, не знаю ли я свободной квартиры в Арзамасе. В это время освободилась квартира в доме сестры, и я сообщила об этом Ек. Павл. Я поехала вместе с ней в Арзамас показать квартиру. Только что открылось железнодорожное сообщение… Екатерина Павловна сняла весь дом. Верхний этаж предназначила для приезжающих гостей, а нижний этаж для своей семьи.

Вскоре они поселились в Арзамасе. Внизу поселился Алексей Максимович с женой и пятилетним сыном Максимом. За Максимом присматривала их знакомая В. Н. Кольберг. <…>

Вид на Арзамас со стороны р. Теша

Летом я приехала к родным в Арзамас. Екатерина Павловна заходила за мной, когда у них бывали приезжие гости. Был у них Андреев, которого пугала мертвая арзамасская тишина, жил долго Скиталец, приезжал Чириков, доктор Н. И. Долгополов, доктор Алексин, З. Ф. Штюрмер с дочкой Наташей. Вспоминается мне один вечер. Алексей Максимович говорил наизусть целые страницы из произведений разных иностранных авторов. Я была поражена его изумительной памятью. В заключение он прочитал одно место из Исайи-пророка. Прочитал сильно. <…>

Евгений Николаевич Чириков (24 июля (5 августа) 1864 года, Казань – 18 января 1932, Прага).

Русский писатель, драматург, публицист. Родился в небогатой дворянской семье. В связи со служебными перемещениями отца семья часто меняла местожительство в Казанской и Симбирской губерниях. Учился в Казанском университете на юридическом факультете, затем перешел на математический факультет. Еще студентом он начал печататься в провинциальных газетах. За участие в беспорядках в 1887 г. был исключен (вместе с Лениным) и выслан в Нижний Новгород. Жил в Холодном переулке.

Чириков жил под надзором полиции в Царицыне, Астрахани, Казани, Самаре, Минске (1887–1902). Пробовал различные заработки: смотрителя керосиновой станции, счетовода на железной дороге, ревизора в пароходном обществе и другие.

Евгений Николаевич сотрудничал с провинциальными газетами «Астраханский вестник», «Астраханский листок», казанский «Волжский вестник», «Самарский вестник». Напечатал цикл стихотворений в «Сборнике «Волжского вестника» (1885). Первый рассказ «Рыжий» был опубликован в газете «Волжский вестник» (1886). С 1893 г. начал сотрудничать в столичных журналах «Мир Божий», «Русское богатство», «Северный вестник», «Жизнь».

В 1896 году Чириков снова приехал в Нижний Новгород работать над фельетонами для «Нижегородского листка». Здесь им были написаны следующие произведения: «Евреи», «На поруках», «Иван Мироныч».

После первых литературных успехов переехал в Москву, затем с 1907 года жил в Санкт-Петербурге, имел дачу в Келомяках (Комарово).

С 1900 г. Евгений Николаевич писал пьесы, которые ставились в столичных и провинциальных театрах.

В 1918 г. вместе с женой Валентиной Георгиевной Григорьевой (1875–1966), актрисой, выехал в Ростов-на-Дону. В 1920 г., покинув Севастополь, выбрался в Константинополь. В начале 1921 г. перебрался в Софию, в 1922 г. обосновался в Праге. Выступал с лекциями в Праге и Белграде, участвовал в деятельности русских организаций, сотрудничал в русских и чешских периодических изданиях. Умер 18 января 1932 года в Праге. Похоронен на Ольшанском кладбище.

Можно сказать, что Нижний стал для Евгения Николаевича родным городом: здесь он женился, работал корреспондентом газет, познакомился с М. Горьким, Ф. Шаляпиным и другими знаменитостями, публиковал стихи, рассказы, романы. Его пьесы пользовались большим успехом, шли во многих известных театрах, включая Московский художественный. Горький называл Чирикова в числе первых беллетристов России.

В Арзамасе за Горьким зорко следили. Перед домом постоянно ходил полицейский».

О жизни в Арзамасе оставила воспоминания Е. П. Пешкова:

«Второй этаж – антресоли – был всегда занят приезжавшими к нам из Нижнего и других городов гостями. В антресолях по коридору три веселые комнаты, окнами во двор. Комнаты низенькие, но очень уютные. В каждой из них по одной или по две кровати, небольшие столики, несколько стульев.

В доме постоянно бывали гости. Приезжал из Москвы Вл. И. Немирович-Данченко слушать пьесу “На дне”, которую Алексей Максимович заканчивал в Арзамасе. Между прочим, он посоветовал Алексею Максимовичу назвать пьесу не “На дне жизни”, как было у Алексея Максимовича, а просто “На дне”.

Приезжали навестить Алексея Максимовича и наши нижегородские друзья – Щербаковы Сергей Васильевич и Надежда Николаевна, Штюрмеры Ричард Андреевич и Зинаида Фёдоровна, приезжал из Ялты и гостил друг Алексея Максимовича и его врач – доктор Александр Николаевич Алексин, частым гостем был священник Фёдор Иванович Владимирский – “арзамасский Моисей”, как называл его Алексей Максимович; заходили две учительницы – обе они написали свои воспоминания об Алексее Максимовиче.

Бывала Меланья Павловна Подсосова, педагог (я работала с ней в Нижнем в секции гигиены, воспитания и обучения Общества охраны народного здоровья), которая посоветовала снять дом у ее сестер. Жила у нас Вера Николаевна Кольберг; приезжала гостить ее сестра – Юлия Николаевна; жил Зиновий Свердлов, впоследствии так называемый “приемный сын” Горького, взявший себе при крещении имя Зиновия Пешкова <…> Жил Скиталец, гостил Сулержицкий.

Зиновий Алексеевич Пешков (настоящее имя Иешуа-Залман Михайлович Свердлов (16 октября 1884, Нижний Новгород – 27 ноября 1966, Париж) – брат Якова Свердлова, приёмный сын Максима Горького, друг Шарля де Голля, легионер, генерал французской армии, дипломат, полиглот.

30 сентября 1902 года в г. Арзамасе Нижегородской губернии принял православие, став Зиновием, и получил от Горького, который был его крестным отцом, отчество и фамилию – Пешков.

В 1903–1904 годах Зиновий учился в школе Московского художественного театра. В 1904 году уехал в Канаду, затем в США и Италию, главным образом проживал у Максима Горького.

С 1907 по 1910 год Зиновий Алексеевич исполнял обязанности личного секретаря-референта М. Горького. Встречался с В. Лениным, А. Луначарским, Ф. Дзержинским, И. Репиным, В. Вересаевым, И. Буниным.

В сражении под Аррасом в мае 1915 года Пешков потерял большую часть правой руки. Был награждён Военным крестом с пальмовой ветвью.

С 22 июня 1916 года Зиновий Алексеевич занимался штабной работой, а затем дипломатической: отправился в США, где находился до начала 1917 года. Вернувшись в Париж, получил звание капитана, орден Почётного легиона («за исключительные заслуги по отношению к странам-союзникам») и французское гражданство.

Зиновий Алексеевич Пешков несколько раз приезжал в Россию с различными дипломатическими миссиями.

В 1921 году служил секретарём Международной комиссии помощи по сбору гуманитарных средств для РСФСР.

В 1925 году Зиновий Пешков в качестве командира батальона Первого полка Иностранного легиона (40 его солдат были русскими) принял участие в Рифской войне в Марокко.

Участвовал во Второй мировой войне. В конце 1941 года Зиновий Алексеевич был представителем де Голля в колониях Южной Африки, занимался охраной союзных транспортов, в 1943-м – получил звание генерала.

С 1946 по 1949 гг. Пешков находился на дипломатической работе в Японии.

Зиновий Пешков умер в Париже в 1966 году. Он завещал, чтобы в его гроб положили православную икону, военный крест с пальмовой ветвью, Большой крест Почетного легиона и портрет Максима Горького. Похоронен на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа. По его просьбе на могиле была высечена краткая надпись: «Зиновий Пешков, легионер».

Под вечер мы часто сидели на крылечке, выходящем во двор, есть фотоснимок наш на этом крыльце, а из открытых окон антресолей неслось пение Л. Сулержицкого или Скитальца, который аккомпанировал себе на гуслях. <…>

Жил довольно долго художник С. А. Сорин. <…> Окончив портрет Алексея Максимовича, который очень удался С. А. Сорину, Савелий Абрамович написал портрет Скитальца».

Вскоре после прибытия в Арзамас, 9 мая, Пешков сообщил К. П. Пятницкому:

«Вот я в Арзамасе и очень доволен этим. Славный город. 36 церквей и – ни одной библиотеки. По улицам, мощеным огромными обломками каких-то серых скал, ходят свиньи, полицейские и обыватели, ходят медленно, имея вид существ, совершенно лишенных каких-либо активных намерений.

Уличная жизнь очень развита – обыватели бьют жен своих на тротуарах. <…>

Тихо здесь, славно. Окрестности – мне нравятся, широко, гладко. Вообще должен сказать, что, если начальство думало, посылая меня сюда, причинить мне неприятность, – оно ошиблось. Заведу себе на днях стол, начну работать и накоплю здоровья лет на пять. Квартира хорошая. <…>

1-го мая здесь – т. е. в Ниж<нем> – чего-то ожидали, улицы были запружены полицией конной и пешей, против “России”, где жил я, стоял целый почетный караул: частный, помощник, двое околоточных, двое конных полицейских и куча сыщиков. Люди, приходившие ко мне, чуть-чуть не подвергались антропометрическим измерениям. Но – всё напрасно! Никаких событий в городе не произошло. Произошли крупные события в Сормове».

Писатель имеет в виду первомайскую демонстрацию в Сормове, которую он позднее описал в повести «Мать».

Вероятно, в тот же день, что и К. П. Пятницкому, Алексей Максимович написал А. П. Чехову:

Вид на историческую часть Арзамаса

«Вот я и в Арзамасе, дорогой друг Антон Павлович! Любуюсь церквами – их здесь 36 штук! – а о жителях слышал, что они меня боятся и будто бы по поводу появления моего говорят так: “Вот не было печали, так черти накачали! Пойдут теперь и у нас прокламации с революциями”. Никто ко мне – кроме разных людей низкого звания – не ходит, опасаясь, что визит такой может наложить пятно неблагонадежности, а я этому рад. Живу себе да дрова колю, для гимнастики. Кажется, много буду писать, хотя еще не начинал.

Тихо здесь, спокойно, воздух – хороший, множество садов, в садах поют соловьи и прячутся под кустами шпионы. Соловьи – во всех садах, а шпионы, кажется, только в моем. Сидят во тьме ночной под окнами и стараются усмотреть, как я крамолу пущаю по России, а не видя сего – покряхтывают и пугают домашних моих.

Честь и хвала министерству внутренних дел! Как неутомимо оно обращает на меня внимание обывателей русских! В Арзам<асе> публика начала почитывать Горького из таких соображений: «Надо почитать его, чорт возьми! А то узнает как-нибудь, что не читали, скажет – “невежды”». И покупают книжки, бедные люди! <…> Приезжайте! У нас огромный дом, что-то около 12 комнат, а если найдете, что здесь жарко, пыльно и скучно, – мы Вас отправим в Понетаевский монастырь – чудное место верстах в 20. Есть там река рыбная, пруды, сады и 700! – монашек. Подумайте – 700! А то поедете в Саровскую пустынь, тоже великолепное место, – бор сосновый там – удивительный! Здесь у нас в Ар<замасе> есть река Тёша; в ней мальчики с большим успехом ловят окуней, щурят и карасиков. Возьмем мы с Вами лодку, я буду Вас возить по реке, а приедем на рыбное место – я буду книжку читать, а Вы дожидаться, пока окунь клюнет. Милое житье, ей-богу! Молоко здесь хорошее очень и много дичи. Мы все дупелей едим да рябчиков. Дешево!»

А. П. Чехов в Арзамас не приехал.

В 1902 году Шаляпин собрался на очередные гастроли в Нижний Новгород, во время ярмарки (антрепренер всё тот же – А. А. Эйхенвальд). Слух об этом дошел до Арзамаса. Пешков написал другу в первых числах августа:

«Дружище Фёдор Иванович!

Как поживаешь? Есть слух, что ты приедешь петь на ярмарку, – сообщи, пожалуйста, верно ли это? И если приедешь – когда? Если я буду это знать, так ко времени твоего приезда постараюсь испросить у начальства разрешение побывать в Нижнем и послушать тебя, Соловей Будимирович.

Живу – ни шатко, ни валко, ни на сторону. Здоровьишко – потрескивает. Харкаю кровью».

Ответ Шаляпина, вероятно, был, но он не сохранился.

Через неделю, около 10 августа, Пешков написал еще одно письмо:

«Дружище!

Мною послано Унтербергеру прошение о разрешении приехать на неделю в Нижний. Очень хочется увидеть и послушать тебя!

Если найдешь время – съезди к губернатору и попроси его скорее разрешить мне поездку.

Обещай, что я буду вести себя смирно и кротко. Здесь Скиталец, тоже жаждущий повидаться с тобою.

Ну – до свидания! Крепко обнимаю».

29 июля 1902 года дознание по делу о противоправительственной пропаганде в отношении Пешкова за недоказанностью преступления было прекращено. Об этом писателю сообщили лишь 16 августа. Но он продолжал находиться под гласным надзором полиции, поэтому обязан был испрашивать разрешение на отъезд куда-либо из Арзамаса.

Второе письмо пришло в Нижний Новгород раньше, чем туда приехал Шаляпин, и дожидалось певца в гостинице «Россия». Оно было вручено Фёдору Ивановичу в день его приезда – 11 августа. Шаляпин, видимо, нашел время для посещения губернатора. 17 августа Пешков получил разрешение на поездку и 18-го числа был уже в Нижнем Новгороде. Друзья весь этот день провели вместе.

19 августа Шаляпин в опере М. И. Глинки «Жизнь за царя» исполнил роль Сусанина. На следующий день певец вместе с Пешковым и Скитальцем посетил дачу П. П. Малиновского на Моховых горах.

Памятник М. Горькому и Ф. Шаляпину на Моховых горах. Скульптор А. Горшков

21 августа в Ярмарочном театре шел «Фауст» Шарля Гуно. Шаляпин исполнял роль Мефистофеля. После спектакля друзья, с трудом пробившись сквозь толпу почитателей, отправились в один из ярмарочных ресторанов, где запели «Дубинушку». Песню подхватили посетители ресторана. Полиции с трудом удалось навести «порядок».

Афиша Фауста. 1902 г.

23 августа Пешков, чтобы быть поближе к другу, из гостиницы «Восточный базар», где первоначально поселился, перебрался в «Россию». 25 августа друзья посетили цирк Акима Никитина. В этот день Алексей Максимович написал К. П. Пятницкому: «Мне объявили о прекращении дела. Стало быть, и о прекращении всех ограничений, – если рассуждать по законам. Но – законы не в фаворе. Увидим, что будет. Через день – дней на пять – возвращаюсь в Арзамас». На следующий день писатель отправил директору-распорядителю издательского товарищества «Знание» еще одно письмо, в котором сказал: «Я живу – в суматохе. Здесь Шаляпин, он страшно мне нравится… Великий артист, этот Фёдор Иванович».

27 августа Пешков вернулся в Арзамас – выяснить, насколько он ограничен в своих правах и добиться разрешения на поездку в Москву.

Скиталец (настоящее имя – Степан Гаврилович Петров; 28 октября (9 ноября) 1869, село Обшаровка, Самарский уезд, Самарская губерния – 25 июня 1941, Москва) – русский писатель, журналист, поэт и прозаик.

Степан Гаврилович прожил большую плодотворную жизнь. Отец его, Гаврила Петрович Петров, из крепостных, отслуживший в царской армии, безногий отставной солдат, песенник и знаменитый в округе гусляр, оказал большое влияние на всю дальнейшую жизнь и деятельность сына.

Псевдоним «Скиталец» оправдан всей трудной жизнью писателя. Выучившись игре на гуслях, он стал постоянным спутником отца в его странствиях. Скитания начались с раннего детства. Ещё ребенком писатель обошел почти всё Поволжье и занимался сбором скудного гонорара, зачастую вымаливая жалкие гроши. Любовь к фольклору, русской народной песне будущий поэт унаследовал от своей бабушки и родного отца.

Степан Гаврилович закончил двухклассное сельское училище. С 1885 по 1887 год учился в Самарской учительской семинарии, где познакомился с русской классикой и стал подражать Некрасову, Кольцову, Никитину. Однако семинарию закончить Скитальцу не удалось: его исключили в 1887 году из последнего класса «за политическую неблагодарность».

С 1897 по 1900 год Скиталец жил в Самаре, где активно сотрудничал в «Самарской газете»: писал рассказы, стихотворные фельетоны на злобу дня, стихи. В городе он услышал много рассказов о Горьком. Первая встреча с Алексеем Максимовичем произошла в июне 1899 года в Самаре. Горький заинтересовался личностью Скитальца, почувствовал его талантливость и пригласил к себе. Через год Степан Гаврилович приехал к Горькому в Нижний Новгород.

Встреча с Горьким, перешедшая в близкое знакомство и дружбу, имела решающее значение в жизни Скитальца, она окончательно определила его судьбу. Известность к Степану Гавриловичу пришла в 1900 году с выходом в свет его рассказа «Октава». Публикует наиболее яркие свои произведения: «Октава», «Сквозь строй», «Композитор», «Миньона», «Любовь декоратора». Широкую известность получили его стихи «Кузнец», «Гусляр», «Нет я не с вами», «Тихо стало кругом», «Колокола».

В 1901 году Степан Гаврилович был арестован вместе с Горьким за революционную пропаганду среди рабочих, заключен в нижегородский острог, а потом выслан в родную Обшаровку.

Вся жизнь и творчество Скитальца 1905–1907 годов – это активный протест, призыв к борьбе. Потом он отошел от активной литературной и общественной жизни. В Поволжье Степан Гаврилович бывал наездами и преимущественно в Симбирске, у родных жены.

В 1921 году Скиталец приехал во Владивосток, оттуда перебрался в Харбин. С 1928-го публиковался в советских журналах. 17 июня 1934-го вернулся в Москву. Неоднократно встречался с Горьким (который посоветовал писателю побольше поездить по стране для сбора литературного материала), занимался литературной и общественной деятельностью. Принимал участие в работе I Всесоюзного съезда советских писателей (без права решающего голоса). Скончался Степан Гаврилович 25 июня 1941 года. Похоронен на Введенском кладбище в Москве.

Скиталец, оставшийся в Нижнем Новгороде, вспоминал:

«Мне случилось быть в Нижнем Новгороде во время ярмарки, когда там гастролировал Шаляпин, и я пошел в театр посмотреть и послушать его в “Борисе”.

С первого же его выхода, при первых звуках знакомого голоса, при одном взгляде на этот созданный им трагический образ “преступного царя” я понял, что Шаляпин – великий трагик. Самый грим Бориса – лицо человека с душой, измученной, пламенною, адскою мукой, – поражал. В антракте я пошел к артисту в уборную – рассмотреть поближе этот грим. Меня встретил Шаляпин – Борис – с обычными, свойственными ему добродушными шутками, но я не мог разговаривать с ним свободно: на меня смотрело исстрадавшееся лицо “несчастного царя”. Шаляпин гримировался сам, и с таким искусством, что даже на близком расстоянии, лицом к лицу нельзя было поверить, что это только грим, что борода наклеена, а морщины нарисованы. Это было настоящее, живое, страшное лицо “обреченного” человека.

Спектакль продолжался. <…> Публика, беззвучная, с затаенным дыханием, была как бы в состоянии гипноза, и очень немногие заметили какой-то странный диссонанс в заключительной сцене смерти Бориса, когда за кулисами, в тон певцу, отзывается хор. <…> До хора ли тут: на сцене умирал безумный “царь Борис”!..

По окончании спектакля я снова зашел в уборную Шаляпина и неожиданно наткнулся на печальную и тяжелую сцену: Шаляпин плакал.

Он был всё еще в “царском” облачении, но без грима, без парика, с сорванной бородой. Уронив голову и руки на запачканный красками гримировальный стол – плакал.

А у порога уборной печально стоял хромой антрепренер Эйхенвальд, держа в руках большую пачку бумажных денег – тысячу рублей вечерового гонорара Шаляпину, – и извинялся:

– Простите, Фёдор Иванович!.. Что же делать? Лучших хористов невозможно было найти в провинции…

Шаляпин вытирал гримировальным полотенцем мокрое от слез лицо и голосом, осекшимся, дрожащим, повторял, волнуясь:

– Нет! Я больше не буду петь! Не буду!

– Но ведь, Фёдор Иванович, еще три спектакля осталось!

– Не буду!.. С таким хором не могу!.. Это ужасно: на полтона!.. Зарезали!.. Я сам был хористом, но никогда так не относился к делу… Не могу петь!.. Снимите спектакли.

Никогда ни до, ни после этого я не видел Шаляпина плачущим и никогда не видел, чтобы антрепренеры просили у артистов извинения.

Шаляпин настоял на своем и действительно так и не выступил в дальнейших трех спектаклях, которые уже были анонсом обещаны публике».

Скиталец не называет даты, когда случилось описанное им происшествие. По всей видимости, оно произошло 30 августа – во время оперы М. П. Мусоргского «Борис Годунов». Это был последний спектакль антрепризы А. А. Эйхенвальда, в котором принял участие Шаляпин. Но он еще несколько дней пробыл в Нижнем Новгороде.

В сентябре в родной город приехал Пешков и поселился с Екатериной Павловной по адресу: Мартыновская улица, дом Киршбаума. В этот же день писатель присутствовал на благотворительном концерте, устроенном Обществом распространения начального образования в Нижегородской губернии. Полученные деньги пошли в фонд строительства общежития для детей учителей и здания санатория. На концерте пели М. А. Дубровская и Шаляпин. Аккомпанировали А. С. Прокопович (скрипка) и А. А. Эйхенвальд (фортепьяно). Певец исполнил: «Три дороги» и «Как король шел на войну» Ф. Ф. Кенемана, «Менестреля» А. С. Аренского, «Песню о блохе» М. П. Мусоргского, «У креста» Ж. Фора (в дуэте с М. А. Дубровской), «Я не сержусь» Р. Шумана и другие произведения. 4 сентября состоялся музыкальный вечер на квартире Пешковых. На следующий день друзья уехали в Москву.

Музей-квартира А. М. Горького в Нижнем Новгороде (бывший доходный дом Н. Ф. Киршбаума, в котором М. Горький снимал квартиру в н. XX века)

Мемориальные доски на доме Н. Ф. Киршбаума

Шаляпинская комната в музее-квартире А. М. Горького

6 сентября Пешков прочитал свою пьесу «На дне» в Обществе любителей искусства и литературы в помещении Литературно-художественного кружка (Тверская улица, дом купца Г. Г. Елисеева). В числе слушателей, кроме Шаляпина, была труппа МХТ и группа писателей. О. Л. Книппер-Чехова в тот же день написала мужу: «Сегодня Горький читал сам пьесу. Волновался страшно и несколько раз плакал. Он выглядит нехорошо, кашляет и ужасно нервен. Были: Л. Андреев, Найдёнов, Чириков, Пятницкий, Шаляпин». Об этом событии 9 сентября сообщил своим читателям «Нижегородский листок»: «…6 сентября Максим Горький лично читал свою новую пьесу “На дне”. На чтении присутствовали: весь артистический и административный состав Художественного театра <…> Пьеса в чтении самого автора производит сильное впечатление. Предполагается поставить ее в Художественном театре в нынешнем сезоне». Премьера «На дне» состоялась 18 декабря 1902 года. О чтении пьесы оставила воспоминания М. Ф. Андреева:

Несессер Ф. И. Шаляпина

«Горький читал великолепно, особенно хорошо Луку. Когда он дошел до сцены смерти Анны, он не выдержал, расплакался. Оторвался от рукописи, поглядел на всех, вытирает глаза и говорит:

– Хорошо, ей-богу, хорошо написал… Черт знает, а? Правда, хорошо!

Вокруг на него смотрели влюбленными глазами, мы тогда все, от мала до велика, были влюблены в него, больше всех, пожалуй, Станиславский. Шаляпин обнял Алексея Максимовича и стал уговаривать:

– Ничего, ничего! Ты читай, читай дальше, старик!

Трудно описать, в каком мы все были восторге!»

Чайная «Столбы»

Ночлежный дом Н. А. Бугрова

Чайная «Столбы»

Здание на Живоносновской (совр. Кожевенной) улице с большими белыми колоннами было построено на средства купца Федора Петровича Переплетчикова в 1838 году по проекту нижегородского архитектора Г. И. Кизеветтера.

Ф. П. Переплетчиков принадлежал к числу замечательных нижегородцев: на редкость талантливый коммерсант, гласный думы, городской голова, благотворитель. Перед своей смертью в 1845 году он завещал свой дом городу с тем, чтобы доходы, получаемые с него, использовались в благотворительных целях.

В конце XIX столетия это здание приобрел крупный купец, городской глава Дмитрий Васильевич Сироткин, а 21 ноября 1901 года писатель Максим Горький организовал и открыл здесь клуб-чайную для босяков, т. е. арендовал помещение, в котором можно было попить недорого чаю с хлебом. Средства на обустройство чайной выделил другой нижегородский купец-благотворитель Н. А. Бугров. Помимо чайной в этом доме были оборудованы амбулатория и библиотека, в праздничные дни устраивались концерты и литературные чтения. Исполнялись произведения А. Пушкина, Л. Толстого, Ф. Достоевского, Н. Карамзина, А. Островского, М. Салтыкова-Щедрина и многих других. Часто после концертов обитатели «Миллиошки» шли в публичную библиотеку за произведениями тех авторов, которых слушали.

Поскольку здание было украшено колоннами, то его прозвали «Столбы». Именно это был дневной приют для нижегородских босяков, поскольку из ночлежки в утренние часы выгоняли. Помещение необходимо было убрать, привести в порядок к вечеру. В зимнее время, когда работы было мало, многие из бедняков не имели места, куда можно было пойти. Чаще всего шли по кабакам и пропивали оставшиеся деньги, но часто пили и в долг и впоследствии оказывались практически в кабале у трактирщиков. Попадая в разные подозрительные заведения, со временем превращались в закоренелых преступников. Вернуть таких людей в общество было сложно, но как доказывает история с чайной «Столбы», вполне реально.

После чтения пьесы Л. Н. Андреев, М. Горький, Вл. И. Немирович-Данченко, К. С. Станиславский, Е. Н. Чириков и Ф. И. Шаляпин отправили приветственную телеграмму Л. Н. Толстому по случаю 50-летия его литературной деятельности как одному «из величайших людей, дух коего будет направлять человеческую мысль еще в течение нескольких веков».

Второй раз авторское чтение пьесы «На дне» Шаляпин слушал 29 сентября, на этот раз на квартире Л. Н. Андреева. Через 10 дней, 8 октября, Леонид Николаевич напечатал в газете «Курьер» статью «Ф. И. Шаляпин», в которой сказал:

«Я хожу и думаю – и думаю я о Фёдоре Ивановиче Шаляпине. Сейчас ночь; город угомонился и засыпает: нет его назойливых звуков, нет его бессмысленно-пестрых красок, которые в течение всего дня терзают слух и зрение и так оскорбительны среди осеннего покоя и тихого умирания. <…>

Я вспоминаю его пение, его мощную и стройную фигуру, его непостижимо подвижное, чисто русское лицо – и странные превращения происходят на моих глазах… Из-за добродушной и мягко очерченной физиономии вятского мужика на меня глядит сам Мефистофель со всею колючестью его черт и сатанинского ума, со всей его дьявольской злобой и таинственной недосказанностью. Сам Мефистофель, повторяю я. Не тот зубоскалящий пошляк, что вместе с разочарованным парикмахером зря шатается по театральным подмосткам и скверно поет под дирижерскую палочку, – нет, настоящий дьявол, от которого веет ужасом. Вот таинственно, как и надо, исчезает в лице Шаляпина Мефистофель; одну секунду перед моими глазами то же мягкое очертание, смышленое мужицкое лицо – и медленно выступает величаво-скорбный образ царя Бориса. Величественная плавная поступь, которой нельзя подделать, ибо годами повелительности создается она. Красивое сожженное страстью лицо тирана, преступника, героя, пытавшегося на святой крови утвердить свой трон; мощный ум и воля и слабое человеческое сердце. А за Борисом – злобно шипящий царь Иван, такой хитрый, такой умный, такой злой и несчастный; а еще дальше – сурово-прекрасный и дикий Олоферн; милейший Фарлаф во всеоружии своей трусливой глупости, добродушия и бессознательного негодяйства; и наконец создание последних дней – Еремка. Обратили вы внимание, как поет Шаляпин: “а я куму помогу-могу-могу”. Послушайте – и вы поймете, что значит российское “лукавый попутал”. Это не Шаляпин поет и не приплясывающий Еремка: это поет самый воздух. <…>

И всё это изумительное разнообразие лиц заключено в одном лице; всё это дивное богатство умов, сердец и чувств – в одном уме и сердце вятского крестьянина Фёдора Ивановича Шаляпина… Просто не верится».

Серафим Николаевич Судьбинин (настоящая фамилия – Головастиков. 1867, Нижний Новгород – 1944, Париж) происходил из рода старообрядцев-кожевенников Головастиковых, истоки которого прослеживаются в летописи Богородска. Одно время он жил в Нижнем Новгороде в доме № 45 по улице Тихоновской. Серафим Николаевич работал телеграфистом и в свободное время участвовал в любительских спектаклях. Именно тогда его увлечение переросло в профессию. Серафим Николаевич, поступив в труппу Д. А. Бельского, антрепренера Нижегородского театра в 1881–1891 гг., в качестве псевдонима выбрал фамилию Судьбинин и стал вести жизнь провинциального актера. На рубеже ХIХ – ХХ веков Серафим Николаевич начинает свою актерскую стезю в Московском художественном театре.

Судьбинин начал выступать на сцене МХТ с самого первого спектакля – «Царь Федор Иоаннович» по пьесе А. Толстого, играя то князя Шуйского, то князя Мстиславского. Потом он занят уже в четырех спектаклях: «Антигона» Софокла, «Смерть Иоанна Грозного» А. Толстого, «Двенадцатая ночь» Шекспира и «Геншель» Гауптмана. В 1900 году в его репертуаре появляются еще 3 спектакля: «Снегурочка» А. Островского, «Доктор Штокман», «Когда мы, мертвые, пробуждаемся» Г. Ибсена.

Особенным, наиболее ярким и творческим на сцене этого театра для него стал 1902 год. Тогда он исполнил роль Нила в пьесе А. М. Горького «Мещане», а затем и Сатина (исполняли роль и К. Станиславский и С. Судьбинин) в его же пьесе «На дне». Именно тогда Судьбинин в одну из встреч с Горьким подарил свою работу – статуэтку Станиславского в роли Штокмана.

К. Станиславский в роли доктора Штокмана (по пьесе Ибсена). Скульптор С. Судьбинин

Вскоре А. М. Горький привез этот подарок в Нижний Новгород на ул. Мартыновскую и разместил в своём рабочем кабинете на книжной полке. Работа очень удачная, выразительная и в своем роде уникальная. Это редчайший случай в искусстве, когда художник, работая над образом артиста, сам досконально знал роль.

Готовясь к постановке пьесы «Мещане», в одном из писем того времени К. Станиславскому А. М. Горький дает характеристики каждому персонажу. А на роль Нила предлагает и исполнителей: «Если Нила будете играть Вы, это будет превосходно. Кроме Вас – никого не вижу. Судьбинин еще. Но я его не знаю и не могу судить, каков он может явиться в этой роли». Но именно Серафиму Николаевичу была поручена эта роль, и он с ней блестяще справился. За эту пьесу начинающий драматург получил литературную премию Грибоедова. И во многом этому успеху способствовали и участники спектакля, а значит, и Серафим Судьбинин.

Побывав в Париже в 1904 году, Серафим Николаевич решил окончательно стать скульптором. Но какое-то время он ещё продолжает выступать на сцене, играет в пьесах Л. Толстого «Власть тьмы», Г. Ибсена «Столпы общества» и В. Шекспира «Юлий Цезарь». В это же время он уже начинает выставлять свои работы на художественных выставках в Москве.

Вскоре Судьбинин переезжает в Париж, где обучается на средства С. Морозова в студиях Л. С. Бернштейна-Синаева и Ж. А. Энжальбера. К этому времени относится его работа и над скульптурным портретом А. М. Горького. По воспоминаниям Е. П. Пешковой и Е. Д. Телешова, скульптура была выполнена в 1904 году по фотографиям, снятым скульптором с натуры в Москве на репетициях пьес Горького в МХТ. Интересно, что не только образ М. Горького нашел яркое отражение в творчестве С. Судьбинина, но и одна из составляющих образа скульптора замысловатым и прихотливым образом вошла в литературное наследство М. Горького. В тексте драмы «Варвары» среди действующих лиц мы обнаруживаем Головастикова Павлина Савельевича, под 60 лет, мещанина. Фамилия редкая, не во всяком справочнике ее найдешь. М. Горький, разумеется, знал настоящую фамилию С. Судьбинина, поскольку они были близко знакомы. Возможно, она запомнилась ему не только своей комичностью и соотнесенностью с провинциальным мещанско-купеческим сословием, но и нелепым сочетанием с именем, что повторилось и в пьесе: Серафим Головастиков – Павлин Головастиков[13].

2 ноября Пешков написал актеру и режиссеру МХТ И. А. Тихомирову: «…Оставьте сегодня на “Мещан” два места в партере Шаляпину с женой. Я сам едва ли попаду в театр, а если и попаду, так желал бы, чтоб сего не знали не только публика, а даже и актеры. Будьте добры – устройте еще инкогнито». Шаляпин увидел спектакль. Был на нем и автор, а также А. П. Чехов.

В конце ноября Вл. И. Немирович-Данченко написал Шаляпину:

«Многоуважаемый Фёдор Иванович!

Вы и в прошлом и в нынешнем году обещали спеть в пользу бедных наших учеников.

Знаю отлично, как Вам это трудно, и потому я устраиваю это так.

В воскресенье 1-го декабря в фойе нашего театра, в час дня, Горький будет читать “На дне”. Билетов продается всего 40–50 штук. Плата за билет 25 руб. (многие платят больше). Таким образом получится совершенно интимное утро. И вот я обещаю этим 40–50 лицам, что Вы будете в театре, будете слушать пьесу, а потом что-нибудь споете совершенно запросто, даже в сюртуке. Словом, мне хочется, чтоб это Вас вовсе не утомило. Правда же, это Вам не так трудно – спеть два-три романса в фойе театра. Часа в 4–4 ½ всё кончится».

Благотворительное мероприятие состоялось в намеченный день, но началось на один час позже. И слушателей оказалось больше, чем намечалось. Вл. И. Немирович-Данченко вспоминал: «У нас в театре было несколько бедных учеников, хотелось помочь им. Жертвовать каким-нибудь спектаклем было невозможно. Горький согласился сам читать “На дне” (он очень хорошо читал), но с условием маленькой аудитории. Сделали это чтение в два часа дня в небольшом фойе театра на сто “приглашенных” и взяли по 25 рублей за вход. Цена безумная, но билеты расхватали бы также, если бы мы брали вдвое».

Принял ли Шаляпин участие в данной благотворительной акции – мы не знаем. Но точно известно, что на следующий день он участвовал в вокально-музыкальном вечере в пользу слушательниц Высших женских курсов в зале Российского благородного собрания.

Леонид Николаевич Андреев (9 (21 августа) 1871, г. Орёл, Российская империя – 19 сентября 1919, Нейвола, Финляндия) – писатель, драматург.

Уже в детстве проявлял интерес к чтению. Сначала Леонид прочитал все книги дома, а когда ему исполнилось семь лет, получил абонемент в местной библиотеке. Учился в Орловской классической гимназии (1882–1891). Увлекался творчеством Шопенгауэра и Гартмана. Мать Андреева научила его рисовать. Будучи уже известным писателем, он даже участвовал в выставках.

В 1891 году Леонид Николаевич поступил на юридический факультет Петербургского университета. После смерти отца материальное положение его семьи ухудшилось. К учебе в университете Андреев относился без энтузиазма: он редко ходил на занятия и с трудом сдавал зачеты и экзамены. Одно время Андрееву приходилось даже голодать. Зарабатывал Леонид Николаевич тем, что писал портреты. В надежде на новые доходы стал сочинять рассказы. Однако публиковать его отказались.

Несмотря на неудачу, Андреев продолжил писать. Наконец, в 1892 году в литературном журнале «Звезда» опубликовали рассказ «В холоде и золоте».

В 1893 году Андреев был отчислен из Петербургского университета: у него не было денег, чтобы оплатить учебу. Он перевелся на второй курс юридического факультета Московского университета и переехал в Москву. В мае 1897 года Леонид Николаевич сдал экзамены и получил диплом адвоката. Летом 1897 года он устроился на работу помощником присяжного поверенного Московского судебного округа, где познакомился с адвокатом Павлом Малянтовичем, по совету которого стал судебным репортером журнала «Московский вестник».

В конце 1897 года Леонида Андреева пригласили в новую ежедневную газету «Курьер» готовить фельетоны из зала суда. Для пасхального номера 1898 года по просьбе редакции Андреев написал рассказ «Баргамот и Гараська» о полицейском, который пожалел орловского пьяницу накануне праздника. По словам самого Леонида Николаевича, рассказ был подражанием Диккенсу, однако молодого автора заметил Максим Горький, который и пригласил Андреева в книгоиздательное товарищество «Знание», объединяющее многих молодых писателей. По рекомендации Горького Леонида Николаевича приняли в литературный кружок «Среда», куда входили писатели Иван Бунин, Иван Белоусов, Евгений Чириков.

Настоящая слава пришла к Андрееву после издания в 1901 году его рассказа «Жили-были» в журнале «Жизнь». Благодаря помощи М. Горького большим тиражом был выпущен первый том сочинений Андреева. Тогда же оформилась направленность творчества и его литературная манера.

В 1905 году писатель попал в Таганскую тюрьму за то, что позволил провести в своей квартире заседания центрального комитета Российской социал-демократической рабочей партии. В соседней камере сидел Максим Горький. За знаменитых писателей заступился меценат Савва Морозов. Он внес залог, и литераторов отпустили.

В 1908 году Леонид Андреев переехал в Финляндию. Он жил в собственном доме в деревне Ваммельсуу. В Финляндии Леонид Андреев в основном писал драмы.

Когда началась Первая мировая война, он написал патриотическую пьесу «Король, закон и свобода».

В 1916 году Леонид Николаевич стал заведующим литературной редакцией в политической газете «Русская воля», но в 1917 году издание было закрыто.

Октябрьскую революцию Леонид Андреев не принял.

12 сентября 1919 года в 18 часов Леонид Николаевич скоропостижно скончался от паралича сердца в местечке Мустамяки, на даче у своего друга – врача и литератора Ф. Н. Фальковского.

3 декабря состоялся бенефис Шаляпина. В этот день он впервые на сцене Большого театра выступил в главной роли в опере А. Бойто «Мефистофель». Друзья решили преподнести артисту поздравительный адрес. 18 ноября Пешков написал Л. Н. Андрееву:

«Дружище Леонид!

Попробуй ты – вкупе с Гаврилычем (Скитальцем. – Е. Н.) или коллективно – составить адрес Фёдору. Пожалуйста! Дело в том, что мне – носа высморкать некогда».

3 декабря утром Пешков предупредил Шаляпина: «Адрес будет доставлен после спектакля». Адрес подписали: Иван Бунин, М. Горький, К. Пятницкий, А. Алексин, Скиталец, Н. Телешов, Евгений Чириков, Леонид Андреев, С. Скирмунт. В поздравительном послании говорилось:

«Фёдор Иванович!

Могучими шагами великана ты поднялся на вершину жизни из темных глубин ее, где люди задыхаются в грязи и трудовом поту. Для тех, что слишком сыты, для хозяев жизни, чьи наслаждения оплачиваются ценою тяжелого труда и рабских унижений миллионов людей, ты принес в своей душе великий талант – свободный дар грабителям от ограбленных. Ты как бы говоришь людям: Смотрите! Вот я пришел оттуда, со дна жизни, из среды задавленной трудом массы народной, у которой всё взято и ничего ей взамен не дано! И вот вам, отнимающим у нее и гроши, она, в моем лице, свободно дает неисчислимые богатства таланта моего! Наслаждайтесь и смотрите – что может быть с вами, если проснется в народе мощь его души, и он бурно ринется вверх к вам и потребует от вас признания за ним его человеческих прав и грозно скажет вам: хозяин жизни тот, кто трудится!

Фёдор Иванович!

Для тысяч тех пресыщенных людей, которые наслаждаются твоей игрой, ты – голос, артист, забава, ты для них – не больше; для нас – немногих, ты – доказательство духовного богатства родной страны. Когда мы видим, слушаем тебя, в душе каждого из нас разгорается ярким огнем святая вера в мощь и силу русского человека. <…>

Мы смотрим на тебя как на глашатая о силе духа русского народа, как на человека, который опередив сотни талантов будущего, пришел к нам укрепить нашу веру в душу нашего народа, полную творческих сил.

Иди же, богатырь, всё вперед и выше!

Славное, могучее детище горячо любимой страны, – привет тебе!»

Футляр для адреса был выполнен из серебра в форме книги в старинном кожаном переплете с изображением пахаря с сохой на пашне.

Новый 1903 год Пешков встретил в Нижнем Новгороде, Шаляпин – в Москве.

В конце 1890-х годов в Москве по инициативе Н. Д. Телешова образовался литературный кружок «Среда» (название от дня недели, в который участники объединения собирались на квартире организатора или у кого-либо из членов). Пешков был членом кружка. Николай Дмитриевич вспоминал:

«В 1899 году я познакомился в Нижнем Новгороде (город Горький) с Алексеем Максимовичем Горьким, который очень заинтересовался нашим кружком и обещал быть у нас непременно.

С той поры он всегда, когда приезжал в Москву, бывал на наших “Средах”. Ему нравились эти товарищеские собрания, где в интимном кругу, без всяких посторонних людей, молодые авторы сами читают свои новинки, еще не появившиеся в печати, а товарищи высказывают о прочитанном свои откровенные мнения. Все мы тогда были молоды, и дружеская поддержка была всем нам очень нужна и полезна.

“Хочется мне, – писал мне Горький из Арзамаса, куда был выслан из Нижнего, – чтобы вы поближе привлекли к себе Андреева: славный он, по-моему, и талантливый”.

Вскоре после этого Горький приехал в Москву и в первую же среду привез к нам Андреева – молодого, красивого, стеснявшегося среди признанных писателей. Рекомендовал нам Горький и еще одного писателя для “Сред”.

“Живет у вас в Москве человек интересный и талантливый: бывший певчий – Петров. Под стихами подписывается – “Скиталец”. Занятный малый. И стихи его такие, что – вот! Советую позвать его; будет полезен”».

Скиталец (настоящее имя – Степан Гаврилович Петров) в цикле очерков «Река забвения» рассказал и о «Среде»:

«Вначале кружок, аккуратно собиравшийся по средам, представлял из себя тесно-приятельскую компанию молодых, начинающих писателей, присоединившихся к ним пожилых неудачников, любителей литературы, двух-трех художников и тому подобной богемы, не знавшей, где ей голову приклонить. Там был далеко не знаменитый художник Первухин (брат писателя), Голоушев (художник, художественный критик и врач), “поэт из народа” Белоусов – переводчик “Кобзаря” Шевченко, портной по профессии; выделялся красноречием Юлий Бунин (брат писателя) – редактор “Вестника воспитания”; был еще старик Гославский, похожий на Саваофа и Саваофом же прозванный, с иконописной шевелюрой и бородой (хотя на этом и кончалось сходство, так как после третьей рюмки Саваоф впадал в транс и неудержимо сквернословил в бессознательном состоянии); он что-то писал в уличных газетах, влача полунищенское существование. Был хороший такой старичок – Хитрово, где-то служивший и ничего не писавший, но не пропускавший ни одной “Среды”.

С этой разношерстой компанией сошелся писатель Николай Телешов.

Сблизившись с Телешовым, кружок стал собираться каждую среду в его большой квартире на Чистых прудах. Зачитывали новые рукописи, обсуждали их. После полуночи подавался хлебосольный старомосковский ужин с умеренной выпивкой.

“Среда” старалась привлекать к себе начинающих литераторов, сколько-нибудь талантливых; таким образом в телешовскую эпоху в кружке появились сотрудники московской газеты “Курьер” – сорокалетний Серафимович, только что возвратившийся из ссылки, совсем молодой человек Андреев, окончивший Московский университет по юридическому факультету, но вместо адвокатуры избравший карьеру судебного репортера. <…>

Горький, безвыездно проживавший тогда в Нижнем, приехал в Москву ставить в Художественном театре свою первую пьесу “Мещане” и неспроста появился на одной из “Сред”, выступив с чтением своей пьесы: его давно интересовали Серафимович и Андреев».

Первый раз в 1903 году участники «Сред» собрались 8 января. Всех присутствовавших огорчило принесенное Л. Н. Андреевым известие: Шаляпин – болен. Артисту в самом начале января сделали две операции по удалению нарывов в горле. Собравшиеся на квартире Н. Д. Телешова отправили певцу ободряющее послание:

«Дорогой Фёдор Иванович!

“Среда” собралась после долгого перерыва и узнала от Леонида Андреева о твоей болезни. И все мы, собравшиеся, шлем тебе от всей души пожелания скорейшего выздоровления.

Садимся пить за твое здоровье.

Н. Телешов, И. Белоусов

Пришли бы сами, если бы не боялись утомить.

И. Бунин, С. Голоушев, Е. Голоушева

“Выпьем за человека!”

Леонид».

Пешков в это время находился в Нижнем Новгороде, но душой был рядом с товарищами. Не случайно Л. Н. Андреев к общему посланию прибавил высказывание Барона из пьесы «На дне».

Шаляпин выздоровел в самом конце месяца. Впервые после болезни появился на сцене 31 января – в опере Арриго Бойто «Мефистофель».

В июне – первой половине августа Шаляпин отдыхал в имении Константина Коровина, в деревне Старово Ярославской губернии. Константин Коровин позднее рассказал:

«Это лето <1903 года> Шаляпин и Серов проводили со мной в деревне близ станции Итларь.

Я построился в лесу, поблизости речки Нерли. У меня был чудесный новый дом из соснового леса. <…>

Почему взял на себя Шаляпин обязанность радетеля о народе – было непонятно. Да и он сам чувствовал, что роль не удается, и часто выдумывал вещи уже совсем несуразные: про каких-то помещиков, будто бы ездивших на тройке, запряженной голыми девками, которых били кнутами, и прочее в этом же роде.

– Этого у нас не бывает, – говорил ему, усмехаясь, охотник Герасим Дементьевич.

А однажды, когда Шаляпин сказал, что народ нарочно спаивают водкой, чтобы он не сознавал своего положения, заметил:

– Фёдор Иванович, и ты выпить не дурак. С Никоном-то Осипычем на мельнице, нако-сь, гуся зажарили, так полведра вы вдвоем-то кончили. Тебя на сене на телеге везли, а ты мертво спал. Кто вас неволил?..»

14 августа в Старово пожаловал Пешков. Константин Коровин в своих воспоминаниях описал его приезд:

«Утром рано, чем свет, когда мы все спали, отворилась дверь, и в комнату вошел Горький.

В руках у него была длинная палка. Он был одет в белое непромокаемое пальто. На голове – большая серая шляпа. Черная блуза, подпоясанная простым ремнем. Большие начищенные сапоги на высоких каблуках.

– Спать изволят? – спросил Горький.

– Раздевайтесь, Алексей Максимович, – ответил я. – Сейчас я распоряжусь – чай будем пить.

Фёдор Иванович спал, как убитый, после всех тревог. С ним спала моя собака Феб, которая его очень любила.

Гофмейстер и Серов спали наверху в светелке.

– Здесь у вас, должно быть, грибов много, – говорил Горький за чаем. – Люблю собирать грибы. Мне Фёдор говорил, что вы страстный охотник. Я бы не мог убивать птиц. Люблю я певчих птиц.

– Вы кур едите? – спросил я.

– Как сказать… Ем, конечно… Яйца люблю есть. Но курицу ведь режут… Неприятно… Я, к счастью, этого не видал, и смотреть не могу.

– А телятину едите?

– Да как же, ем. Окрошку люблю. Конечно, это всё несправедливо.

– Ну, а ветчину?

– Свинья все-таки животное эгоистическое. Ну, конечно, тоже бы не следовало. <…>

После завтрака Шаляпин и Горький взяли корзинки и пошли в лес за грибами. <…>

Вернувшись, Шаляпин и Горький за обедом ни к кому не обращались и разговаривали только между собой. Прочие молчали».

После обеда гости Коровина вместе с хозяином совершили поездку в Ростов. В этот же день, вечером, Пешков и Шаляпин выехали в Москву.

16 августа Алексей Максимович уже из Нижнего Новгорода написал К. П. Пятницкому: «Завтра приедет сюда Шаляпин. Бедный малый – его ловко обделывают т<ак> наз<ываемые> “друзья”. Продают ему имения и т. д. Был я в Ростове Ярослав<ском> и в удивительной компании: гофмейстер двора его им<ператорского> высоч<ества> к<нязя> Сергея, ростовский исправник, земский начальник, художник Коровин, Шаляпин. Гофмейстера сначала утопили было в реке Которосли, потом помочили ему зад холодным молоком. Потом он налакался исправниковых наливок, а исправник начал испускать из себя либерализм, в чем ему усердно помогал земский. Художник Коровин – был консервативен, что ему, как тупице и жулику, очень идет».

Строительство Народного дома

Народный дом

Шаляпин действительно приехал в Нижний Новгород 17 августа – на очередные гастроли, поселился у Пешковых (Мартыновская улица, дом Киршбаума). 18, 19, 21, 23, 24, 27 и 29 августа на сцене Большого ярмарочного театра с участием артиста прошли оперы «Фауст» (3 раза), «Русалка», «Жизнь за царя» (2 раза), «Борис Годунов». Вечером 1 сентября на той же сцене состоялся сборный спектакль (бенефис Шаляпина), составленный из отдельных картин опер «Русалка», «Князь Игорь», «Борис Годунов».

А утром 1 сентября, как сообщил на следующий день «Нижегородский листок», «особая комиссия с губернским архитектором К. Г. Ивановым во главе осмотрела Народный дом. Здание найдено совершенно безопасным в техническом и пожарном отношениях, устройство концерта разрешено. <…> Присутствовавший тут же при осмотре и Ф. И. Шаляпин нашел и акустические условия нового театра вполне удовлетворительными».

5 сентября состоялся концерт Шаляпина в честь открытия Народного дома (полученные средства пошли в пользу Общества распространения народного образования в Нижегородской губернии). На концерте под аккомпанемент А. Н. Корещенко (фортепьяно) были исполнены: «Перед воеводой» А. Г. Рубинштейна, «Песня о блохе», «Семинарист» и «Трепак» М. П. Мусоргского, «Менестрель» и «Я не сказал тебе» А. С. Аренского, «Три дороги» Ф. Ф. Кенемана, «Ночной смотр» М. И. Глинки, «В путь» Ф. Шуберта, «И ночью я видел всё тебя», «Во сне я горько плакал», «Два гренадера» и «Я не сержусь» Р. Шумана, «Жизнь – ненастный, мучительный день» и «Осенняя мелодия» А. Н. Корещенко, «Зашумела, разгулялася» В. Т. Соколова, «У приказных ворот» Ю. И. Блейхмана, «Мельник» А. С. Даргомыжского. «Нижегородский листок» написал через день: «Надолго останется в памяти нижегородцев концерт Ф. И. Шаляпина, открывший для публики Народный дом. Восторженные овации носили совершенно особый характер: между певцом и публикой, впервые наполнившей Народный дом, установилась редкая в театральных стенах не эстетическая только, а также и нравственная связь. Весь концерт произвел на нас одно цельное и могучее впечатление, как целен и могуч талант г. Шаляпина, редкий, родной нам талант».

Народный дом

5 ноября 1897 года советом «Общества распространения начального образования в Нижегородской губернии» при активной поддержке Алексея Максимовича Горького было принято решение о строительстве в Нижнем Новгороде Народного дома – «Здание просвещения, труда и отдыха», где планировалось расположить клуб, библиотеку и народный театр, чтобы простые нижегородцы смогли бы приобщиться к разным видам и образцам культуры и искусства.

Проектированием и руководством строительством занимался Павел Петрович Малиновский. Фёдор Иванович Шаляпин дал в фонд строительства этого здания несколько благотворительных концертов.

Народный дом был открыт 5 сентября 1903 года концертом Фёдора Ивановича Шаляпина. В программу вошли романсы Шуберта, Шумана, Мусоргского, Даргомыжского, Рубинштейна, Аренского, Кёнемана, Корещенко, Блейхмана, Соколова. Полторы тысячи зрителей восторженно встретили артиста. В ответ на слова благодарности певец до земли поклонился нижегородцам.

Однако Народный дом просуществовал всего пять месяцев.

В 30-е годы XX века было принято решение об оперном театре в здании Народного дома. Здание было перестроено и приспособлено под новые нужды.

1 июня 1935 года в Горьковский театр оперы и балета пришли первые зрители.

Народный дом

6 сентября большая компания, в которую вошли Пешков, Шаляпин, П. П. Малиновский, Л. А. Сулержицкий и другие, совершила пароходную поездку на Моховые горы. 11 сентября Л. А. Сулержицкий сообщил жене из Нижнего Новгорода:

«Пока здесь был Шаляпин, говорить (с Пешковым. – Е. Н.) невозможно было ни о чем. На концерте я “во фраке” переворачивал ноты. К сожалению, отчаянный насморк не дал мне возможности попеть при Шаляпине. Но я это сделаю в Москве. Он несколько раз начинал пробовать мой голос, – но это было невозможно.

На следующий день поехали все по Волге на Моховые горы, а я правил, к своему величайшему удовольствию, пароходом».

7 сентября Шаляпин уехал в Москву. На следующий день Пешков написал К. П. Пятницкому: «Знали бы Вы, как обидно, что Вас не было на концерте! Концерт был таков, что, наверное, у сотни людей воспоминание о нем будет одним из лучших воспоминаний жизни. Я не преувеличиваю. Пел Фёдор – как молодой бог, встречали его так, что даже и он, привыкший к триумфам, был взволнован. Уезжая – вчера, 7-го – заплакал даже и сказал: “Я у тебя приобщаюсь какой-то особенной жизни, переживаю настроение, очищающее душу… а теперь вот опять Москва… купцы, карты, скука…” Мне стало жалко его». А вот мнение самого Шаляпина. В письме к Е. К. Малиновской, участвовавшей в подготовке концерта, Фёдор Иванович сказал: «Голубушка Елена Константиновна! Получил Вашу записку, и передо мною, как вчера, пронесся ясночудный вечер нашего концерта и с ним вместе и шумное, полное жизни послеконцертие… Я не знаю, как публика, но я наслаждался в этот вечер, нравился самому себе, я пел, как пою сравнительно редко».

Памятник Ф. Шаляпину и М. Горькому на Моховых горах

Горьковские ёлки

Первая «Горьковская елка» состоялась 4 января 1900 года в зале городской управы. Собралось 500 ребят из беднейших семей. Однако Максим Горький понимал, что обездоленных детей в городе гораздо больше. «Много было хорошего на этом славном детском празднике… но все-таки – больше грустного!» – позднее писал он в статье «Нечто о елке» в газете «Нижегородский листок».

Дети водили хороводы, получали лакомства и, самое главное, одежду и обувь. Писатель лично следил, чтобы подарки достались всем.

На следующий Новый год писатель задумал елку на тысячу с лишним детей. Решено было провести её в помещении военного манежа в кремле. Приготовления велись в течение всего года. 7 ноября 1900 года в том же «Нижегородском листке» Горький призывает земляков: «Вносите средства на елку для детей самых обездоленных, для детей окраин».

Издателю Пятницкому Горький пишет: «Нужно иметь 1500 фунтов гостинцев, 1000 штанов, 1000 рубах, 1000 сапог валяных!»

Алексей Максимович просит режиссера Станиславского: «Посодействуйте, чем возможно. Все берем, даже деньги! Коленкор, ситец, бумазею, сапоги, рукавицы, шапки – все!» Еще одна просьба отправлена Телешову: «Прошу, молю, кричу – помогите оборванным, голодным детям – жителям трущоб!»

Горький задействовал всех: актеров, писателей, купцов, меценатов, издателей, промышленников… У него самого детство было безрадостное, и он стремился для детей из бедных семей устроить праздник, подарить им сказку.

Искать участников новогоднего праздника, самых бедных, самых обездоленных ребятишек от 6 до 12 лет, помогали Горькому гимназисты и студенты, а жена писателя Екатерина Павловна Пешкова вместе со своими подругами шила одежду, собирала обувь, чтобы порадовать малышей.

Самая большая по количеству участников ёлка была в 1903 году. На ней присутствовали 2000 ребятишек. Маленькие участники Горьковских ёлок на всю жизнь запомнили этот праздник и спустя десятилетия признавались писателю, что были на его ёлках.

Чтобы читатель лучше представил очарование шаляпинского пения, приведем отзыв о нем еще одного слушателя – В. В. Розанова. Он 26 апреля 1913 года побывал на концерте Шаляпина в зале Дворянского собрания в Петербурге. Через день в газете «Новое время» появилась статья «На концерте Шаляпина». В ней Василий Васильевич написал: «Шаляпин как будто “этого зала” вовсе не чувствовал: он просто пел – где-то и как-то – и звуки его не в зале неслись, а вверху носились и спускались в зал, которому таким образом “удалось услышать его пение” чуть не “случайно”. Это есть действительно особенность его пения, не намеренная, не сделанная; может быть, даже им самим не замечаемая. У него “верхнее пение”, которое спускается “вниз”. Это-то и производит главную часть впечатления. Получается что-то царственное. У Шаляпина – царственное пение. Не голос его царственный, а пение его таково, “всё пение”, и “он сам – так поющий”. Это-то и дает обаяние в зале, чарует его, – может быть, не совсем отчетливым очарованием».

После завершения строительства Народного дома (от благотворительных концертов Шаляпина в фонд постройки поступило более 4 тысяч рублей) встал вопрос о его эксплуатации. 27 сентября 1903 года состоялось общее собрание членов Общества распространения начального образования в Нижегородской губернии. Оно рассмотрело перспективы эксплуатации Народного дома. Московская газета «Русские ведомости» 1 октября 1903 года напечатала сообщение своего корреспондента из Нижнего Новгорода: «Устроенный в этом здании 5-го сентября концерт Ф. И. Шаляпина, собравший свыше 1500 человек, показал, что здание вполне приспособлено для народных развлечений и сцены. Из трех предложений антрепризы в этом здании остановило внимание собрания предложение группы членов Общества об организации товарищества на паях с участием в нем А. М. Пешкова, Ф. И. Шаляпина, Е. Н. Чирикова и др., с привлечением в это товарищество и других лиц, сочувствующих идее товарищеской организации дела. Вопрос об эксплуатации здания решено отложить до окончательного выяснения этого предложения. С большим сочувствием была встречена мысль об устройстве при посредстве Общества земской школы в честь Ф. И. Шаляпина в д. Александровке Нижегородского у<езда>. Средства на постройку школы и оборудование ее собираются по подписке, открытой среди нижегородского общества в день концерта Шаляпина. В принципе одобрив единогласно это предложение, собрание поручило совету Общества детально выяснить условия открытия школы и участия в ней местного уездного земства».

О своем видении будущего Нар<одного> дома Горький написал Е. П. Пешковой 29 сентября: «Народный дом. Мы его не хотим сдавать Басманову, а думаем образовать паевую компанию, составить труппу и – ставить пьесы. Мы – это я, Чириков, Малиновские, Михельсон, Нейгардт – думаем пригласить в пайщики Шаляпина, Мороз<ова>, Алесеева, Панину. Артистов, полагаю, найдет Тихомиров и Андреева. Возможно, что мне придется ехать в Москву хлопотать по сему делу. Поеду или с Еленой, или с ее Павлом». Писатель с 3 по 7 октября занимался в Москве делами по созданию театрального товарищества.

О создании паевого товарищества по эксплуатации Народного дома Пешков сообщил из Москвы Е. К. Малиновской 4 октября: «Шаляпин – очень рад 5 паев. Болен. М<ария> Ф<едоровна> –1 пай. Сейчас – жду Мор<озова>, – в 3 ч. еду с Ф. И. к Ганецкой. Новая и счастливая комбинация с режиссером»[14]. А через три дня написал Е. П. Пешковой:

«Не помню – писал ли я тебе о новой затее – организовать т-во для эксплуатации Народ<ного> дома как общедоступного театра. Это – идет. Ездил я в Москву, собрал около 5 т. денег и – представь! – Тихомиров Асаф идет к нам в режиссеры, а вместе с ним несколько учеников и учениц Худ<ожественного> театра.

В субботу Тих. Будет уже здесь. Предполагается составить ядро труппы из опытных артистов, затем – любители. Пай – 100 р. Я беру 5. Ты – тоже. Малин<овская> Ел. – тоже. Фёдор тоже. Морозов – 20. Тихомир. – 5. Андр. Алексеевич Желябужский – 3. Лельков – 2. Станиславский – 5. М. Ф. Андреева, Чириков, Андреев Леон., Вишняков, Чегодаева, Михельсон – по одному паю. Ожидаем – Ганецкую, Хлудову, Панину. Вот какие дела».

В труппу театра Народного дома вошли актеры Художественного театра: К. Н. Баранов, Л. А. Долин, Н. А. Треплев, К. Л. Соколова, Л. Ю. Тарина, В. В. Шумилина, художник-декоратор К. Н. Сапунов и другие. Постоянными участниками спектаклей также были актеры-любители: Е. Е. Коломейцев, С. М. Николаев, П. А. Дарузес, Н. А. Жемчугов. Кроме того, играли на сцене Народного дома: М. И. Окулов, А. В. Африканова, С. С. Березина, Л. А. Кривошеева, В. Г. Иолшина (театральный псевдоним жены Е. Н. Чирикова), С. М. Фивейская, А. Ф. Броневский, А. К. Глумов, В. Н. Добров, Л. А. Киселёв, К. В. Михельсон, М. Н. Морель, А. П. Скворцов, В. В. Тюрин, Е. Н. Чириков.

Открытие Народного дома в Нижнем Новгороде 5 сентября 1903

Павел Петрович Малиновский (1869–1943) – русский советский архитектор, гражданский инженер, государственный деятель.

Родился в Нижнем Новгороде в многодетной семье отставного солдата, который, выйдя в отставку, был конторщиком, корректором в частной типографии, регентом хора. С 1879 года Павел учился в Нижегородском реальном училище. Одновременно подрабатывал, помогая семье. В 1887 году после окончания с отличием реального училища поступил в Петербургский институт гражданских инженеров, который окончил в 1892 году.

В 1893 году Павел Петрович вернулся в Нижний Новгород и устроился архитектором в городскую управу. Началом архитектурной практики Малиновского стало наблюдение за строительством в Нижнем Новгороде здания городского театра по проекту столичного архитектора В. А. Шретера. Павел Петрович организовал курсы, где обучал местных маляров, лепщиков, штукатуров и столяров; внёс ряд предложений по изменению первоначального проекта театра, которые были приняты и реализованы. Вскоре Малиновского стали привлекать и к другим архитектурным проектам: он занимался работами по реконструкции Дмитровской башни Нижегородского кремля, принял участие в строительстве ряда сооружений на Всероссийской художественной и промышленной выставке 1896 года.

Первой крупной архитектурной работой П. П. Малиновского явилось проектирование здания электростанции около плашкоутного моста, которое одновременно должно было использоваться как вестибюль Похвалинского фуникулера. Электростанция простояла до 1967 года, затем в связи с необходимостью расширения въездов на мост она была снесена.

Знакомство Горького и супругов Малиновских (Павла Петровича и Екатерины Константиновны) произошло в 1899 году, когда затевалась первая общественная елка для детей нижегородской бедноты. Инициатором ее был Горький. К этому делу были привлечены и знакомые писателя.

Спасо-Преображенский собор в Сормово. Архитектор П. П. Малиновский

Церковь св. благ. князя Александра Невского в Сормове. Архитектор П. П. Малиновский

В первые годы ХХ века был разработан проект постройки Народного дома. Павел Петрович был автором проекта и руководителем стройки, а Горький являлся инициатором его создания.

Вместе с А. М. Горьким Павел Петрович входил в состав Общества распространения начального образования в Нижегородской губернии. Малиновскому принадлежит большое количество типовых проектов школ. В целом, по его проектам в Нижегородской губернии было построено около 100 школ. Из дошедших до нашего времени наиболее известна трехэтажная с цокольным этажом школа в Сормове (ныне школа им. Баррикад на улице Коминтерна), построенная в 1902–1904 годах.

В 1900–1904 гг. по проекту Павла Петровича в Сормове возводится Спасо-Преображенский собор. Он построил также Заводоуправление Сормовского завода, клуб инженеров и служащих Сормовского завода, жилой дом для сотрудников завода, расположенный рядом с клубом. Еще одной значительной работой Малиновского явилось проектирование и строительство архитектурного комплекса колонии для душевнобольных близ с. Ляхово. Проект был осуществлен в 1899–1908 годах при непосредственном участии выдающегося русского врача-психиатра и общественного деятеля П. П. Кащенко.

С 1908 года Павел Петрович жил и работал в Москве. После Октябрьской революции возглавлял комиссию Моссовета по охране памятников искусства и старины, работал гражданским комиссаром Кремля. С 1921 года работал в Госплане, затем в различных строительных организациях.

Первый спектакль – по пьесе Л. А. Мея «Царская невеста» – состоялся 16 декабря 1903 года. В этот день Шаляпин послал телеграмму дирекции Народного дома в Нижнем Новгороде: «Передайте мою искреннюю радость режиссеру и актерам по поводу открытия спектаклей в Народном доме. Пусть брошенная искра самосознания и света разгорается и блестит подобно чистой звезде в сердцах дорогого народа».

Школа, построенная на средства Ф. И. Шаляпина в дер. Александровка. 1904

Открытие школы имени Ф. И. Шаляпина в деревне Александровка состоялось осенью 1904 года. Школу своего имени артист посетил 12 сентября 1909 года. Московская газета «Новости сезона» сообщила 18 сентября: «Ф. И. состоит там попечителем. <…> Детвора уже была в сборе, когда приехал Фёдор Иванович. Он долго находился среди детей, беседовал с ними, расспрашивал, как они чувствуют себя в школе». Очередной приезд произошел 26 августа 1910 года. Руководивший школой учитель Г. Н. Степанов и ученики с гордостью показали Шаляпину хозяйство школы. Артист предложил им завтра посетить его концерт в Большом ярмарочном театре. Предложение было принято. Утром 28 августа Шаляпин вместе с Г. Н. Степановым и П. П. Малиновским совершил пароходную прогулку по Волге. Ф. И. Шаляпин еще два раза был в Нижнем Новгороде (в июне 1915 и в июне 1916 года) проездом, пересаживаясь с поезда на пароход, следующий в Царицын и Астрахань.

Только та дружба настоящая, которая выдерживает суровые испытания, преподносимые жизнью.

Для Пешкова и Шаляпина днем, после которого их дружба могла разрушиться, стало 6 января 1911 года. Этот день начался с представления артиста в Царском Селе Николаю II (9 января Санкт-Петербургское телеграфное агентство распространило лаконичное сообщение: «6 января Государю Императору представлялся Ф. И. Шаляпин»). Фёдор Иванович по существовавшему тогда ритуалу должен был в официальном порядке поблагодарить царя за пожалованное звание солиста его величества. Событие, имевшее для певца очень неприятные последствия, произошло вечером в Мариинском театре во время представления оперы М. П. Мусоргского «Борис Годунов». Хор во главе с артисткой Е. И. Збруевой решил обратиться к присутствовавшему на спектакле Николаю II с петицией о повышении жалованья. Для того, чтобы их просьба была удовлетворена, хористы опустились перед монархом на колени и запели: «Боже, царя храни». Находившийся в этот момент на сцене Шаляпин вынужден был опуститься на одно колено.

Слух о произошедшем в театре распространился с молниеносной быстротой. И, как часто бывает в подобных случаях, с каждым днем обрастал невероятными подробностями. Подтверждением этому может служить запись, сделанная в дневнике 10 января 1911 года писательницей Р. М. Хин-Гольдовской: «Когда взвился занавес, все артисты, с Шаляпиным во главе, стоя на коленях, пять раз пропели гимн. Адъютант сказал Шаляпину, что Государь разорвал перчатку, аплодируя ему. Шаляпин попросил через адъютанта, чтобы Государь подарил ему драгоценную перчатку, и на другой день адъютант ему ее привез».

«Демократическая» общественность была возмущена поступком артиста. Выражая ее настроение, беллетрист А. В. Амфитеатров 13 января написал «Открытое письмо Ф. И. Шаляпину» и разослал его во все газеты. В результате чего это послание стало широко известным (опубликовали послание лишь через два месяца, 6 марта, две газеты – «Новое время» и «Русское слово»). А. В. Амфитеатров писал:

«Фёдор Иванович! “Осведомительное Бюро” опубликовало официально и подчеркнуто чувствительную сцену твоего коленопреклонения перед Николаем Вторым. Поздравляю с монаршей милостью.

В фазисе столь глубокого верноподданничества тебе не могут быть приятны старые дружбы, в том числе, со мною.

Спешу избавить тебя от этой неприятности! Можешь впредь считать меня с тобой незнакомым.

Крепко больно мне это, потому что любил я и тебя, и могучий талант твой.

На прощанье позволь дать тебе добрый совет: когда тебя интервьюируют, не называй себя, как ты имеешь обыкновение, сыном народа, не выражай сочувствие освободительной борьбе, не хвались близостью с ее деятелями и т. д. В устах, раболепно целующих руку убийцы 9-го января, руку подлеца, который с ног до головы в крови народной, все эти свойственные тебе слова будут звучать кощунством. Поверь, что так будет не только честнее, но и лучше для тебя. Ты последовательно делаешь всё, чтобы тебя перестали уважать, – не доводи же себя, по крайней мере, до того, чтобы стали над тобой с презрением издеваться.

Прощай. Будь счастлив, если можешь».

Правильную оценку приведенному тексту дал Пешков, которому А. В. Амфитеатров прислал на Капри одну из копий своего послания. В письме к Е. П. Пешковой в конце августа 1911 года Алексей Максимович сказал: «Амф<итеатров> – тоже “политику делает”, но – не очень искусно и – едва ли хорошо. Очень талантливый человек, и я его за многое уважаю, но – письма к Шаляпину не могу простить. Разве ты влезла бы на плечи упавшего для того лишь, чтоб тебя – тебя – виднее было людям, – вот какая хорошая – высоко стоит? Да. А он – влез. Не может забыть “Нового времени”, своего прошлого и старается всё – чтоб другие забыли об этом».

Посылая Пешкову копию своей гнусной эпистолы, А. В. Амфитеатров в сопроводительном письме, от 29 января 1911 года, сказал: «Теперь, к сожалению, буду писать Вам очень неприятную вещь – опять о Фёдоре Шаляпине. Вы, вероятно, читали его интервью по поводу коленопреклонения, что он мужик и не может видеть без волнения царя-батюшки. Что он стал холопом, черт с ним, ему же хуже, но то, что он Вас к этому делу припутал, это уже не холопство, а подлость. Я даже не ожидал, что по этому поводу даже какое-нибудь “Утро России” зарычать сумеет». Получается, что свое мнение о произошедшем в театре 6 января беллетрист сформировал на основании фальшивого (сочиненного редакцией газеты) интервью, опубликованного в «Столичной молве» 24 января 1911 года. Газета напечатала: «“Всё вышло само собою, – сказал Ф. И. – Это был порыв, патриотический порыв, который охватил меня безотчетно, едва я увидел императорскую ложу. Конечно, и я, и хор должны были петь стоя, но порыв увлек меня, а за мною и хор, на колени. Это во мне сказалось стихийное движение русской души. Ведь я – мужик. Красивый, эффектный момент! Я не забуду его до конца моей жизни”. Ф.И. подумал и добавил: “Правда, была еще одна мысль. Была мысль просить за моего старого друга Максима Горького, надеясь на милосердие государя”». На следующий день это фальшивое интервью под заголовком «“Счастливый момент” в жизни Шаляпина» перепечатало «Утро России», сопроводив публикацию редакционным комментарием: «Неизвестно для какой надобности потребовалась ссылка на Максима Горького, который, конечно, никогда бы не воспользовался услугой своего счастливого друга, инсценированной в такой обстановке. Кстати, носятся достоверные слухи, что “патриотический порыв” артиста уже по достоинству оценен даже начальством г. Шаляпина. Как и следовало ожидать, “патриотическая” попытка его вернуть русское общество ко временам Батыя признана просто-напросто “хамством”».

Всё это читалось, и многими принималось за чистую монету. К. И. Чуковский 28 января 1911 года записал в дневник: «Был… какой-то господин, который читал свою драму: о пауке, о Пытливости и Времени. Илья Ефимович (Репин. – Е. Н.) слушал-слушал и сбежал, я сбежал раньше, сидел внизу, читал. Разговор о Шаляпине – “Утро России” назвало Шаляпина хамом. – Браво, браво! – сказал И. Е.».

Валентин Серов, входивший в круг художников, близких Шаляпину, начитавшись приведенных выше и им подобных публикаций, послал Фёдору Ивановичу записку, свидетельствующую о разрыве отношений. Шаляпин в «Маске и душе» написал:

«Каково же было мое горестное и негодующее изумление, когда через короткое время (после событий 6 января 1911 года. – Е. Н.) я в Монте-Карло получил от моего друга, художника Серова, кучу газетных вырезок о моей “монархической демонстрации!”. В “Русском слове”, редактируемом моим приятелем Дорошевичем, я увидел чудесно сделанный рисунок, на котором я был изображен у суфлерской будки с высоко возведенными руками и с широко раскрытым ртом. Под рисунком была надпись: “Монархическая демонстрация в Мариинском театре во главе с Шаляпиным”. Если это писали в газетах, то что же, думал я, передается из уст в уста! Я поэтому нисколько не удивился грустной приписке Серова: “Что это за горе, что даже и ты кончаешь карачками. Постыдился бы”.

Я Серову написал, что напрасно он поверил вздорным сплетням, и пожурил его за записку».

Отношения между Серовым и Шаляпиным были разорваны, хоть и оба об этом сожалели. Ученик Валентина Серова художник Николай Ульянов вспоминал:

«Последнее время повсюду в Москве говорили о поступке Шаляпина. Для Серова было совсем не безразлично, как критикуют на все лады его приятеля, с которым он прекратил теперь всякие отношения.

По этому случаю вспоминаю, как однажды я ехал на извозчике с Серовым. В морозный вечер в снежной метели мимо нас пронесся кто-то на лихаче и громко крикнул: “Антон!..” (так близкие люди называли Валентина Александровича. – Е. Н.) Серов не шевельнулся. Мне показалось, что в вихре метели и завывания ветра он не слышал голоса, и я спросил: кто это? Серов не ответил. Я не стал переспрашивать, удивляясь, почему он вдруг так угрюмо затих. Через некоторое время, показавшееся мне чересчур долгим, он глухо произнес: “Шаляпин”. Я понял, что коснулся больного места, и перевел разговор на другое».

Влас Дорошевич, негласный редактор «Русского слова», повел себя не лучше А. В. Амфитеатрова. Рисунок, о котором Шаляпин сказал в «Маске и душе», был помещен не в газете, а на обложке еженедельника «Искры» (приложение к газете «Русское слово». 1911. № 4. 23 января) и снабжен подписью: «Хор во главе с солистом Его Величества Ф. И. Шаляпиным и артисткой Е. И. Збруевой, стоя на коленях, исполняют “Боже, царя храни”». Сам Влас Михайлович выступил со статьей «Мания величия», напечатанной в «Русском слове» 11 февраля 1911 года, где сказал:

«Г. Шаляпин хочет иметь успех. Какой когда можно. В 1905 году он желает иметь один успех. В 1911 году желает иметь другой. Конечно, это тоже “политика”. Но человек, занимающийся ею, может быть, и:

Политический мужчина. Но какой же он:

Политический мужчина? Г. Шаляпин напрасно беспокоится думать, что эта его сторона кого-нибудь интересует. Относительно г. Шаляпина можно быть различных мнений. Один считает, что он:

Всеобъемлющий гений! Другие позволяют себе находить, что этот отличный певец был бы слабым драматическим актером. Но, слушая, как г. Шаляпин поет “На земле весь род людской”, мучиться вопросами:

А каких он политических убеждений? Это всё равно, что есть суп из курицы и думать:

Какого цвета были у нее перья? Кому это интересно? Г. Шаляпин напрасно тревожится. Немного лавровишневых капель отличное средство и против этой мании преследования, и против маленькой мании величия.

Только, когда пьешь лавровишневые капли, не надо говорить:

За республику!»

Стремясь быть подальше от оголтелой российской прессы, Шаляпин 8 января 1911 года уехал в Монте-Карло. Но и за границей артист покоя не обрел. В «Маске и душе» он описал такой случай:

«Возвращаясь как-то из Ниццы в Монте-Карло, я сидел в купе и беседовал с приятелем. Как вдруг какие-то молодые люди, курсистки, студенты, а может быть и приказчики, вошедшие в вагон, стали наносить мне всевозможные оскорбления:

– Лакей!

– Мерзавец!

– Предатель!

Я захлопнул дверь купе. Тогда молодые люди наклеили на окно бумажку, на которой крупными буквами было написано:

– Холоп!

Когда я, рассказывая об этом моим русским приятелям, спрашивал их, зачем эти люди меня оскорбляли, они до сих пор отвечают:

– Потому, что они гордились вами и любили вас.

Странная, слюнявая какая-то любовь!»

Об этом происшествии в заметке «Нападение на Шаляпина» 6 февраля 1911 года своим читателям сообщила газета «Русское слово». А через 18 лет один из участников возмутительной акции, бывший меньшевик Владимир Розанов, в статье «Ночное нападение на Шаляпина» (Каторга и ссылка. 1929. № 1), считая себя совершенно правым, написал: «Подумайте, пел “Дубинушку”, призывал разогнуть “наболевшую спину” и подобрать “на царя и господ – покрепче, потолще дубину”. Он – сам мужик, выходец из народа. Срывал по всем городам аплодисменты за это – ведь, ему за это аплодировали несколько лет подряд. Друг Горького! Приезжал с визитом к Плеханову, даже свою фотографию ему оставил. Ну, скажите, пожалуйста, зачем он ездил к Плеханову, кто его тащил к Плеханову? И вдруг – бух на колени! Зачем? Почему? Чем объяснить такое поведение?.. Беспринципностью? Нет, этого мало сказать – беспринципностью. Беспринципные люди к Плеханову не ездят. Они не знают его имени. А кто знает его имя, тот знает и его положение, и его сущность. Эти аплодисменты за “Дубинушку” обязывают. Ведь “Дубинушку” он стал петь по своей инициативе. Ведь он мог петь и Чайковского, если хотел бы иметь только музыкальный успех, а не политическую популярность!»

Действительно, с Георгием Валентиновичем Плехановым и его женой Розалией Марковной Шаляпин был знаком и даже подарил им свою фотографию с надписью: «Милейшим супругам Плехановым на память о свидании и в знак искренней симпатии. Фёдор Шаляпин 26/III 909. M. Carlo». И вот, начитавшись прессы, Плехановы фотографию вернули с припиской: «Возвращаем за ненадобностью. Г. Плеханов. Р. Плеханова. 1 марта 1911 г.».

Шаляпин находился в очень тяжелом моральном состоянии. Он даже подумывал о том, чтобы остаться за границей, не возвращаться на родину. 24 февраля 1911 года артист написал директору императорских театров В. А. Теляковскому:

«Дорогой Владимир Аркадьевич!

Вы, наверное, осведомлены и читаете, что пишут обо мне газеты правого и левого направления, – они отказывают мне и в совести, и в чести.

Это уже настолько дурно с их стороны по моему адресу, что подобное вынуждает меня подумать о продолжении моей службы в импер<аторских> театрах, с одной стороны, и о жизни в милой родине – с другой. <…>

Итак, ненавистники мои добились, наконец, победы надо мной и вот-вот уже будут ликовать… но ликование их снова будет отравлено, ибо зажать мою голову совсем им не придется, и если я буду лишен возможности петь у себя на родине, я всё же буду петь (и постараюсь хорошо петь) за границей, где, надеюсь, слушая меня в театре, вместе с аплодисментами не будут кричать мне разные оскорбления, уничтожающие до минимума всякого, кто их произносит».

К счастью, тогда за границей Шаляпин не остался.

А что же Пешков? Как он воспринял случившееся? История с «коленопреклонением» «ушибла» его, как выразился сам писатель. Он 15 января 1911 года в письме, адресованном Е. П. Пешковой, сделал приписку для сына:

«Плохо, брат, мое дело, бьет меня судьба в лицо прямо и – злобно бьет. Выходка дурака Фёдора просто раздавила меня – так это по-холопски гнусно! Ты только представь себе: гений на коленях пред мерзавцем и убийцей!

Третий день получаю из России и разных городов заграницы газетные вырезки, подобные прилагаемой. Присылают – безмолвно или со словечками: “Каково?”, “Поздравляем!” и т. д.».

13 января А. В. Амфитеатров отправил письмо Пешкову, где сказал: «Думаю написать сказку о Фёдоре, дворцовом холопе, да вот где газета, которая напечатает ее “на закрытие”? Шаляпину написал, что увольняю его от неприятности нашей старой дружбы». Алексей Максимович ответил:

«Дорогой мой друг! Вы – пятый прислали мне сообщение о коленопреклоненном пении гимна Фёдором. Нестерпимо больно и обидно читать, как гений русский – гений народный! – холопствует пред мерзавцем. Стар я, видимо, и очень тяжело переношу такие гнусности.

Писать Фёдору – не буду, я давно уже не писал ему. А посвящение с “Исповеди” сниму – и впредь живым людям книг посвящать не буду».

Обещание снять посвящение с повести «Исповедь» писатель высказал и в письме к Е. К. Малиновской 26 января 1911 года:

«…Мне теперь присылают вырезки о том, как Фёдор Шаляпин, стоя на коленях, царю гимн пел, присылают и требуют, чтоб я Фёдора – “заклеймил”. Не буду клеймить. Посвящение с “Исповеди” – сниму, а клеймить не буду. Он и без этого – пропал теперь».

Однако, разобравшись в произошедшем, писатель посвящение с «Исповеди» снимать не стал. По сей день все издания повести предваряют слова:

«ФЁДОРУ ШАЛЯПИНУ

ПОСВЯЩАЮ

М. Горький».

Пешков ждал письма от Шаляпина. И вот 24 июня 1911 года Фёдор Иванович написал другу:

«Дорогой мой Алексей.

Еще никогда в жизни моей мне так не везло, как в этот раз. Я совсем уж было собрался ехать к тебе, несказанно был рад этой поездке, как вдруг мне чертовски разнесло ногу (последствия плохо вылеченного вывиха и растяжения сухожилий в Париже при неловком падении на сцене), и я лишился возможности ходить. Приехать же на Капри с костылями, как я сейчас вынужден ходить, мне противно и неудобно, во-первых, а во-вторых, доктор меня прогнал сейчас же в Виши, так как нашел, что, кроме вывиха, есть также основательная подагра. В течение трех недель я должен буду держать курс лечения.

Из Виши я сию же минуту устремлюсь к тебе.

Прошу тебя, сообщи мне, будешь ли ты в это время, то есть приблизительно в конце июля или начале августа (нашего стиля), дома?..

Мне очень хочется о многом поговорить с тобою; кроме того, напиши мне, есть ли у тебя на твоей новой квартире фортепиано, и если нет, то можешь ли его приготовить к моему приезду (чтобы было хорошо настроено). Я имею большую охоту кое-что тебе попеть. Думаю также привезти с собою хорошего музыканта-пианиста…

Шлю мой сердечный привет Марье Фёдоровне, а тебя крепко люблю и обнимаю.

Фёдор Шаляпин

Жду записку, до свидания!»

Как видим, в письме о «коленопреклонении» – ни слова. Это удивило и вызвало неудовольствие Пешкова. Он ответил:

«Получил я твое письмо, Фёдор Иванович, и задумался, сильно удивленный его простотой и краткостью.

Мне казалось, что в силу тех отношений, которые существовали между нами, ты давно бы должен написать мне, как сам ты относишься к тем диким глупостям, которые содеяны тобою, к великому стыду твоему и великой печали всех честных людей России.

И вот ты пишешь мне, но – ни слова о том, что не может, как ты знаешь, не может не мучить меня, что никогда не будет забыто тебе на Руси, будь ты хоть гений. Сволочь, которая обычно окружает тебя, конечно, отнесется иначе, она тебя будет оправдывать, чтобы приблизить к себе, но – твое ли это место в ее рядах?

Мне жалко тебя, Фёдор, но так как ты, вероятно, не сознаешь дрянности совершенного тобою, не чувствуешь стыда за себя – нам лучше не видаться, и ты не приезжай ко мне.

Письмо это между нами, конечно. Я не хочу вставать в ряду с теми, кто считает тебя холопом, я знаю – это неверно, – и знаю, что твои судьи не лучше тебя.

Но если бы ты мог понять, как страшно становится за эту страну, в которой лучшие люди ее лишены простого, даже скотам доступного чувства брезгливости, если бы ты мог понять, как горько и позорно представить тебя, гения – на коленях пред мерзавцем, гнуснейшим всех мерзавцев Европы».

Ответное письмо Шаляпина оказалось именно таким, какое ожидал Пешков:

«Печаль, которую принесло мне твое письмо, Алексей Максимович, изъяснить я никак не могу… Ай-яй! Как мне больно его читать и перечитывать еще и еще; вот уже несколько дней, как я хожу совершенно убитый. Тем более, что ты прав и я не должен был, может быть, писать тебе такого краткого и простого письма, – верно!!!

Но клянусь тебе, что я умышленно игнорировал вопрос о моих деяниях, лелея надежду рассказать тебе всё лично.

Много раз пробовал я писать тебе подробно, но волнение, которое испытывал при том всякий раз, было так велико, что я никак не мог уложить письма моего в такую же ясную форму, как если бы стал рассказывать всё словами.

Да и теперь едва ли сумею рассказать всё, что так хочется рассказать, ибо, кроме всяких волнений, у меня еще отсутствует способность излагать на бумаге ясно и просто всё, что есть в душе; но так как теперь возможность говорить лично, к великому горю моему, исчезла, то я попробую писать, как смогу. Слушай же!

Много мне пришлось хлопотать и долго приходилось лелеять мечту, чтобы на импер<аторских> театрах заново поставить “Бориса Годунова”. Наконец, мечта эта осуществилась, и я, радостный и вдохновленный новой чудесной постановкой, сделанной художником Головиным, поехал вечером играть мою любимую оперу.

Спектакль начали, и я после моей первой незначительной картины шлялся всё время за кулисами, опечаленный равнодушием публики, так как ни после одной картины буквально никто не потрудился ударить в ладоши, хоть бы для смеху, несмотря на то, что артисты, хор и музыканты делали свое дело внимательно и хорошо. Это меня даже рассердило, и, обозленный, я вышел, наконец, играть мою большую сцену с Шуйским и галлюцинацией.

Говорят, когда я злой, я будто бы играю с большим подъемом – не знаю. Может быть, – но по окончании этого действия зал действительно ожил, раздались крики и треск аплодисментов. Еле дыша от напряжения и усталости, как запаленная лошадь, по знаку режиссера пошел я на сцену, чтобы по общему обыкновению раскланяться публике. Занавес упал и поднялся снова, и снова я раскланивался, – вообще всё было совершенно обыкновенно, как бывает всегда, и я уже думал идти к себе в уборную, чтобы глотнуть чаю и смочить высохшее горло, как вдруг услышал сзади меня крик: “Куда вы?.. Что вы делаете?!” (Это, оказалось, кричал режиссер, испуганный необыкновенным и неожиданным происшествием, которое в театре почти для всех было сюрпризом). Обернувшись, я увидел растерянные, сумасшедшие лица хористов, хористок, а также и артистов (участников спектакля), ломящихся на сцену в единственную дверь, существующую в этой декорации (терем царя Бориса). Быстро один за другим падали они все на колени и – нестройно вначале – пели гимн.

Совершенно не понимая, в чем тут дело, я хотел было уйти со сцены, но эта самая дверь была так законопачена народом, что я, не имея физической возможности уйти за кулисы, вынужден был остаться на сцене. С минуту я постоял… Видя, что тут деется что-то неладное, и в то же время слыша рядом какие-то неопределенные возгласы: “Фёдор Иванович, Фёдор Иванович, не уйдешь… не хочешь… не ходишь, не уходи” или что-то подобное (за шумом пения я хорошо не разобрал). Я ошалел. В мгновение мне пришло в голову, что это всё устроили нарочно для меня, что со мной хотят сделать что-то плохое (к этому в последнее время я так привык, что всякую минуту нахожусь в ожидании), что это – ловко придуманная интрига против меня, что в театре сейчас начнется скандал… вообще я вообразил черт знает что и… находясь к тому же в полной невозможности уйти со сцены, оторопел, совершенно растерялся, даже, может быть, испугался, потерял вполне способность спокойно размышлять и стал на колени около стоявшего близ меня, в глубине сцены, кресла…

Таким образом случилось, что я явился действующим лицом этой пакостной и пошлой сцены <…>

Дорогой Алексей Максимович, никому еще я не писал и не рассказывал всего, что я написал тебе. Я думаю, что также никто не рассказал тебе моей истории так, как она есть на самом деле.

Мне очень тяжело, что я причинил тебе боль».

После этого письма Пешков отменил свой запрет на приезд Шаляпина на Капри, написал другу около 1 августа 1911 года:

«И люблю и уважаю я тебя не меньше, чем всегда любил и уважал; знаю я, что в душе – ты честный человек, к холопству – не способен, но – ты нелепый русский человек и – много раз я говорил тебе это! – не знаешь своей настоящей цены, великой цены.

Нестерпимо, до слез больно мне за тебя, много думаю – как бы помочь, чем? И не вижу, чувствую себя бессильным.

Не умно ты сделал, что сразу же после этой истории не поехал ко мне или не объяснил условий, при коих она разыгралась, – знай я всё с твоих слов, – веря тебе, я бы что-нибудь сделал, чтоб заткнуть пасти твоих судей.

А теперь придется выжидать время. Твоего приезда сюда я бы желал и очень, но – здесь масса русских, я с ними в недобрых отношениях, и они не преминут устроить скандал тебе, чтоб – кстати уж! – и меня уколоть. Кроме здешних, еще каждую неделю бывают экскурсанты из России, караванами человек по 50, – народ дикий и нахальный.

А видеться нам – нужно. Погоди несколько, я напишу тебе, когда и как мы можем встретиться без шума и скандала, теперь же – скандал вновь поднялся бы. Ведь так приятно ударить меня – тобою, тебя – мною. Все живут напоказ, и каждому ужасно хочется показать себя честным человеком – это верный признак внутренней бесчестности».

Шаляпин ответил 3 августа телеграммой: «Спасибо, дорогой Алексей Максимович, за письмо; оно меня воскресило, через несколько дней напишу»; а чуть позднее в письме сказал: «Очень хорошо понимаю я, что ехать к тебе мне неудобно. Но, может быть, ты мог бы устроить свидание со мной где-нибудь так, чтобы об этом никто не знал.

Конечно, при нашей окуровской жизни, да еще с фабриками, мало честных газет. Черт знает, что могут сочинить, черт знает, какие пакости могут полить снова, а, главное, еще и на тебя. А публика – обыватель, она верит чему хочешь.

Напиши, мой дорогой Максимыч, возможно ли всё это и не стеснит ли, главным образом, тебя. Прошу со мною не церемониться. Нельзя – так и ничего, подожду до – можно».

На Капри Шаляпин приехал 28 августа 1911 года. Оказанную ему встречу описал в книге «Маска и душа»: «Против своего обыкновения ждать гостей дома или на пристани Горький на этот раз выехал на лодке к пароходу мне навстречу. Этот чуткий друг понял и почувствовал, какую муку я в то время переживал. Я был так растроган этим благородным его жестом, что от радостного волнения заплакал. Алексей Максимович меня успокоил, лишний раз дав мне понять, что он знает цену мелкой пакости людской…».

Пешков постоянно думал о том, как помочь Шаляпину, в начале сентября написал открытое «Письмо к другу», в котором сказал:

«Дорогой друг!

Шума, поднятого вокруг Шаляпина, – не понимаю, а вслушиваясь – чувствую, что в этом шуме звучит много фарисейских нот: мы-де не столь грешны, как сей мытарь. Что случилось? Фёдор Иванович Шаляпин, артист-самородок, человек гениальный, оказавший русскому искусству незабываемые услуги, наметив в нем новые пути, тот Шаляпин, который заставил Европу думать, что русский народ, русский мужик совсем не тот дикарь, о котором европейцам рассказывали холопы русского правительства, – этот Шаляпин опустился на колени перед царем Николаем. Обрадовался всероссийский грешник и заорал при сем удобном для самооправдания случае: бей Шаляпина, топчи его в грязь.

А как это случилось, почему, насколько Шаляпин действовал сознательно и обдуманно, был ли он в этот момент холопом – или просто растерявшимся человеком – над этим не думали, в этом – не разбирались, торопясь осудить его. Ибо осудить Шаляпина – выгодно. Мелкий, трусливый грешник всегда старался и старается истолковать глупый поступок крупного человека как поступок подлый. Ведь приятно крупного-то человека сопричислить к себе, ввалить в тот хлам, где шевыряется, прячется маленькая, пестрая душа, приятно сказать: ага, и он таков же, как мы. <…>

Ф. Шаляпин – лицо символическое; это удивительно целостный образ демократической России, это человечище, воплотивший в себе всё хорошее и талантливое нашего народа, а также многое дурное его. Такие люди, каков он, являются для того, чтобы напомнить всем нам: вот как силен, красив, талантлив русский народ! <…>

Фёдор Иванович Шаляпин всегда будет тем, что он есть: ослепительно ярким и радостным криком на весь мир: “Вот она – Русь, вот каков ее народ – дорогу ему, свободу ему!”»

«Письмо к другу» первоначально предназначалось для напечатания в русских газетах. Потом решили публиковать его лишь в том случае, если в прессе опять поднимется кампания против Шаляпина. Этого, к счастью, не произошло. Шаляпин, уехавший с Капри на родину 11 сентября 1911 года, в первом письме к Пешкову из России, 15 ноября 1911 года, рассказал: «Сначала я поехал к Д. В. Стасову. Сообщил ему о том, что, может быть, в случае какого-нибудь скандала мне придется писать письмо в газеты (имеется в виду уже написанное Пешковым “Письмо к другу”. – Е. Н.), на что он ответил совершенно отрицательно, говоря, что при современном шантаже этот шаг ничего хорошего не принесет, и в случае чего-нибудь хотел писать тебе об этом сам. Но, к счастью, ничего не произошло, и я пел первый спектакль “Бориса Годунова”, как обыкновенно, при переполненном театре и с огромным успехом, о чем тебе и телеграфировал».

Мы видим, похожее трудное детство, Волга, на берегу которой они оба выросли, – всё это так крепко их связало, что даже оголтелая, злобная кампания в прессе, направленная против артиста, не смогла разрушить дружбу Пешкова и Шаляпина.

К. Ф. Юон. «А. М. Горький и Ф. И. Шаляпин в Н. Новгороде в 1901 г.». 1955 г.

Вначале она была выставлена в одном из залов Литературного музея. С 1965 года на протяжении 44 лет экспонировалась в средней школе № 140 Приокского района в школьном музее Ф. И. Шаляпина – первом музее в стране, посвященном знаменитому певцу. Он создавался силами сотрудников Музея А. М. Горького и долгие годы играл роль его общественного филиала. В настоящее время эта картина вновь вернулась к законному владельцу и заняла свое место в доме, где в начале прошлого века жили, общались, дружили ее герои – А. М. Горький и Ф. И. Шаляпин.

И хотя эту работу трудно отнести к творческой удаче художника – она несколько статична, иллюстративна – в данном музее она более чем уместна.

Именно здесь, в доме Горького, где встречались и жили ее герои, она приобрела особое значение и юоновская живопись зазвучала как далекое эхо ушедшего времени. Здесь она наполнилась знаковым, символическим содержанием, стала культурным артефактом. Благодаря этому полотну одна из ведущих тем экспозиции – дружба двух ярких представителей культуры начала ХХ века Горького и Шаляпина – стала раскрываться с новой художественной эмоциональной силой. К. Юон, не раз пересекавшийся в своей творческой деятельности и с постановкой драматургических произведений А. М. Горького и с оформлением спектаклей, в которых пел Ф. И. Шаляпин, своей работой дополнил и расширил данную тему.

В самом начале ХХ века под влиянием новых тенденций (увлечение стариной, иконами) предметом художественного интереса Юона становится жизнь и история народа и он обращает внимание на те города, где формировалась и развивалась русская национальная культура, где сохранились ее следы. «Поездки по городам я совершал иногда не без влияния и прочитанного, – писал Юон. – Меня тогда очень увлекали рассказы Горького, которого я до сих пор очень люблю. Первым городом, куда я поехал, был Нижний Новгород (1900–1902 гг. – А. Л.). Там я водил дружбу с босяками. До сих пор я сохранил много рисунков, которые впоследствии использовал для автолитографий, вошедших в альбом под названием «Русская провинция»[16].

К. Ф. Юон. «Босяки». Государственная Третьяковская галерея

Искусствовед Н. Н. Третьяков в своей монографии, опираясь на высказывание Юона об увлечении рассказами М. Горького, обращает особое внимание на тот факт, «что в период своей волжской поездки Юон находился под впечатлением от произведений молодого М. Горького… К сожалению этот факт почти всегда обходился в искусствоведческой литературе, посвященной творчеству художника»[17].

В это время начинается поиск художником своей темы, первые опыты решения живописных задач, поиски цветовых тональных отношений (картины «Над Волгой» – 1900, «Рассвет на Волге» – 1902).

Потом художник будет неоднократно бывать в Нижнем Новгороде, и наиболее плодотворной станет поездка в 1911 году, когда просторы Волги найдут яркое выражение в его полотнах. Волга для художника – прежде всего раздолье, река, около которой проходила напряженная, пестрая, разнообразная жизнь. Тогда же Юоном были написаны этюды и картины, которые послужили основой к жанровому произведению «А. М. Горький и Ф. И. Шаляпин в Н. Новгороде в 1901 г.», над которым он будет работать спустя 40 лет, в конце своей жизни, когда уже не сможет позволить себе работать на натуре. Уже тогда, в начале ХХ века, одна и та же видовая точка прорабатывалась им в разное время суток.

Место изображения художником было выбрано не случайно, оно всегда являлось знаковым, определяющим образ города. Одна из тех работ «Закат на Волге» в настоящее время хранится в Государственном художественном музее в Н. Новгороде.

К. Ф. Юон. «Закат на Волге». Н. Новгород. 1911 г. Нижегородский государственный художественный музей

Несколько лет назад в московской галерее русского, советского и современного искусства «Совком» был выставлен на аукцион еще один относящийся к тому же времени этюд по цветовой гамме более всего приближающийся к картине.

В какой-то степени картина «А. М. Горький и Ф. И. Шаляпин в Н. Новгороде в 1901 г.» отражает поиски художника, который всю свою творческую жизнь искал национальное, «свое» в современности, органично связывая ее с прошлым.

По определению самого мастера, два начала как сходные позиции его творчества боролись в душе художника – начало характера и начало красоты, которые он пытался объединить, примирить, установить между ними естественную связь. И то, что на фоне великой русской реки художник изобразил Горького и Шаляпина молодыми, полными творческих сил, в какой-то степени символично для его творчества.

Но не только тема Волги, тема крупного купеческого старинного города объединяла Горького, Шаляпина и Юона. Для многих художников в начале ХХ века было характерно работать в различных жанрах изобразительного искусства. И Юон также пошел по этому направлению. Годы учебы в Училище живописи, ваяния и зодчества зародили в художнике увлечение театром. Его чувство декоративности, пространства, цвета, света отвечало запросам сценографии. В этом направлении своей деятельности Юон не раз будет пересекаться с творчеством и Шаляпина и Горького. Представляя творчество художника, одна из театральных энциклопедий отметила, что для его декораций, так же как и для станковой живописи, характерны точный и безупречный рисунок, ясный, теплый колорит, композиционная четкость, благородная простота и законченность формы.

К. Ф. Юон. Этюд к картине «А. М. Горький и Ф. И. Шаляпин в Н. Новгороде в 1901 г.»

Первой театральной работой Юона стало исполнение декораций по эскизам А. Я. Головина к опере М. П. Мусоргского «Борис Годунов» (антреприза С. П. Дягилева) для парижского Национального оперного театра (сезон 1907/08), где главную партию исполнял Ф. И. Шаляпин. В качестве главного художника спектакля Юон ездил в Париж. В этой работе принимали участие художники «Мира искусства» А. Н. Бенуа, И. Я. Билибин, Е. Е. Лансере, хорошо знавшие законы театральной сцены и оказавшие влияние на становление Юона как художника-декоратора.

В эти дни данное событие широко освещалось в прессе. Но, еще за полгода, в газете «Русское слово» сообщалось: «После переговоров с министром народного просвещения и изящных искусств Брианом С. П. Дягилев подписал договор с дирекцией парижской Большой оперы о постановке впервые во Франции русской оперы. В мае пройдет «Борис Годунов» с участием Шаляпина»[18]. А через пять лет для новых гастролей во Франции в театре Елисейских полей Юон уже самостоятельно оформил ту же оперу. Шаляпину понравились декорации Юона и артист приобрел у него эскизы. В письме к А. М. Горькому Шаляпин писал: «…купил я у художника Константина Федоровича Юона семь эскизов к декорациям «Борис Годунов», которые написаны нынче для Парижа. И каждый день любуюсь, не налюбуюсь на них – превосходные вещи…Заплатил ему полторы тысячи рублей. А удовольствия имею на полтораста. Экая прелесть, ей-богу, – талантливый парень, черт его заласкай!»[19]

На одном из эскизов, находящемся ныне в музее им. А. А. Бахрушина, автограф художника: «Царю – Борису – Шаляпину, в память спектаклей в Париже в мае 1913 года».

Юон был сторонником «живописного» оформления спектакля, точного и исторически верного воспроизведения эпохи, костюмов, он умел создать атмосферу и быт, отвечающие драматургическому материалу, замыслу автора пьесы. Эти творческие установки можно ощутить и в оформлении четырех спектаклей по произведениям А. М. Горького, созданным им для разных театров на протяжении нескольких десятков лет. Первой из горьковских пьес в его оформлении на сцене Малого театра была поставлена пьеса «Старик». Премьера состоялась в 1919 г. До этого Малый театр, как императорский, Горьковских пьес ставить не имел права. Постановку осуществил И. С. Платон – режиссер, драматург, член комитета Общества русских драматических писателей и композиторов. В воспоминаниях Е. Н. Гоголевой, игравшей в этом спектакле роль Татьяны, дочери Мастакова, есть упоминание о том, что А. М. Горький приезжал в театр и в зрительном зале читал пьесу труппе. Сейчас эскизы декораций и костюмов к данной постановке хранятся в Театральном музее им. Бахрушина.

Здесь следует вспомнить и еще об одном факте в биографиях Горького и Юона, относящемся к этому времени. В марте 1919 г. отмечалось 50-летие писателя и тогда среди поздравлений Горький получил Приветственный адрес от членов и гостей Дворца искусств, в котором К. Юон подписался вместе с С. Есениным, К. Бальмонтом, В. Ивановым, А. Серафимовичем, А. Рукавишниковым, А. Белым, С. Конёнковым и другими.

Далее заметной вехой в театральной деятельности Юона стало оформление пьесы А. М. Горького «Егор Булычев и другие» во МХТ (1933 г.). Художника увлекала глубина пьесы, конкретность всех выведенных в ней персонажей, историко-бытовой момент.

Через несколько лет им будет написана статья «Как я оформлял «Егора Булычева» Горького», в которой он, в частности, замечал: «…особенность работы в I МХАТе заключалась в целом ряде последовательных ее этапов: сначала в разработке многих вариантов декораций к отдельным актам с их последующей испытательной стадией со стороны режиссуры, относительно удобства их «мизансцен». Позднейшая часть работ заключалась в отыскании красок и колорита картин в соответствии с общим истолкованием пьесы, круга, характера, имущественного и социального положения действующих лиц и индивидуальных особенностей каждой роли…»[20]

Надо отметить, что свою работу он начинал с К. С. Станиславским, а позднее продолжил с вернувшимся из заграничной поездки В. И. Немировичем-Данченко. Трактовка и требования режиссеров были различны, и художнику пришлось переделывать эскизы и макеты декораций. В конечном итоге художник сам был удовлетворен выполненной работой. Каждая картина рисовала купеческую обстановку Булычевского дома.

Так, во втором акте доминировала на сцене Малиновая гостиная – символ мещанского благополучия. В третьем акте акцент переносился на большие окна, через которые в умирающий Булычевский дом врывался «пляшущий свет от факельного шествия демонстрантов». В этой работе Юон стремился найти верный колорит данного исторического отрезка времени. В настоящий момент эскизы декораций и костюмов к данной постановке хранятся в музее Московского художественного театра и в Театральном музее им. А. А. Бахрушина. Эта постановка стала последней в совместной деятельности Горького и Юона, осуществленной при жизни писателя.

В 1937 году художник участвовал в выставке «А. М. Горький и театр», проходившей в Москве в связи с годовщиной смерти Горького. Спустя 15 лет Юон вновь принимает участие в выставке «А. М. Горький в работах советских художников», организованной Государственным литературным музеем (1951 г.). В это же время художник вновь вернется и к творчеству Горького, будет работать еще над двумя спектаклями по его произведениям в московских театрах. В театре драмы (ныне Театр им. В. Маяковского) в 1951 году художник оформит постановку В. Ф. Дудина пьесы «Зыковы», а через 5 лет в Театре им. Вахтангова создаст декорации для инсценировки романа «Фома Гордеев», осуществленной Р. Н. Симоновым. (Одну из ролей в этом спектакле играла внучка писателя Дарья Максимовна Пешкова.) Эскизы декораций и костюмов к спектаклю «Зыковы» ныне хранятся в Театральном музее им. Бахрушина, а к спектаклю «Фома Гордеев» – в музее Театра им. Е. Вахтангова. В день премьеры спектакля «Фома Гордеев» на фотографии, запечатлевшей художника и постановщика, Симонов напишет: «Мечтаю о новых творческих встречах с Вами. Любящий Вас Рубен Симонов. 18 февраля 1956 г.» В этом спектакле вновь зазвучали волжские мотивы, когда-то определившие творческие искания художника. Время работы над данным спектаклем совпало с работой над картиной «А. М. Горький и Ф. И. Шаляпин в 1901 г. в Н. Новгороде». Обе эти работы относятся к завершающему периоду творческой деятельности художника. Тогда, создавая образцы молодых и успешных в начале ХХ века Горького и Шаляпина, Юон мог вспомнить и себя. Ведь именно в это время он уже задумывался над своим местом в искусстве.

Инсценировка романа А. М. Горького «Фома Гордеев». 1955 г. Государственный театр им. Вахтангова. Эскизы декораций и костюмов К. Ф. Юона

Так, в одном из писем из Нижнего Новгорода он сформулировал: «…Каждому художнику необходимо найти самого себя и развиваться именно в своей области. Я не нахожу в себе склонности к символистике, ни к фантастическому и вместе с тем крепко люблю жизнь и природу… Я силен там, где я люблю и желаю то, в чем чаю свою силу… Моя мастерская есть Вселенная – это главный девиз моего искусства»[21].

К 150-летию А. М. Горького (2018 г.) по заказу музея художники-реставраторы из Всероссийского художественного научно-реставрационного центра имени академика И. Э. Грабаря, произвели реставрационные работы с картиной «А. М. Горький и Ф. И. Шаляпин в 1901 г. в Н. Новгороде». Восстанавливая огромное полотно размером 2,55 на 1,76 метра, им пришлось избавить полотно от грязи, накопившейся за это время, ведь в руки реставраторов она попала впервые за 60 лет.

После реставрации картина вновь заняла свое место в выставочном зале Музея-квартиры А. М. Горького, где её экспонирование создает особый настрой и несет в себе глубинную информацию культурного наследия России.