— На улицу! скорее на улицу! — воскликнул он, почти скрежеща зубами.

И мы покинули «Литературное общество» и его беседы, столь-же грязные и вредные, как и воздух шумного кафе.

Мы забрели туда случайно и теперь спешили назад, чтобы отправиться в спокойный, чистый, уютный уголок нашего старомодного ресторана.

Он не был похож на свои книги; они были серьезны, несколько тяжелы и глубокомысленны; он-же был оживленный, возбужденный и, судя по внешности, почти беззаботный. Он никогда не говорил о своих работах.

Перед нами стояло вино, мы медленно потягивали его из стаканов и, довольные, глядели друг на друга.

— Я хотел-бы, чтобы вы рассказали мне что-нибудь! — сказал я.

Он знал целую массу очаровательных историй, почерпнутых им у молодых viveur’ов из Пикадилля, у студентов quartier Latin, у artistes bohêmes Мюнхена, или-же пережитых им самим во время его беспокойных бурных странствований по свету. Это были действительно очаровательные историйки, в роде тех, какие оставил нам Мопассан, с тою только разницей, что приятель мой пользовался ими только для устного рассказа.

Он был хороший рассказчик, — правда только, когда мы были в самом тесном кругу.

— Да, я хотел-бы, чтобы вы рассказали мне что-нибудь, — повторил я лениво, так как он не ответил мне.

Он взглянул на меня и вдруг улыбнулся. Но потом глаза его приняли какое-то жесткое и недовольное выражение, когда он вслед за мной повторил:

— Вы хотели-бы, чтобы я рассказал вам что-нибудь? Хорошо.

Мы отодвинули стаканы и уселись поудобнее.

— Три года тому назад я после десятилетнего отсутствия снова был в Берлине. Дела у меня было много и мне необходимо было немедля приняться за работу; а потому я не стал терять много времени на розыски квартиры. Я взял себе комнату, предварительно удостоверившись, что квартира не шумная. Дом, в котором помещалась эта квартира, был настоящей казармой. Лестница, темная и мрачная, на каждой площадке имела направо, налево и прямо по одной или по две входных двери, с массой фарфоровых вывесок, ящиков для писем и визитных карточек жильцов. Лестницы никогда не были пусты, и вечером и утром, у ворот приходилось пробираться сквозь целую кучу играющих детей. Комнаты, однако, были довольно большие и потому понравились мне. Они находились в конце короткого, но довольно темного коридора, освещаемого по вечерам лампочкой.

Хозяйка с первого взгляда показалась мне страшно неприятной: длинная, сухая женщина, с злым, фанатическим взглядом, холодным, беззвучным голосом, почти слишком опрятная в своем безвкусным одеянии. Религиозная фанатичка самого последнего сорта — это можно было утверждать почти несомненно. Что она была скупа — я убедился из того, с какой жадностью прятала она месячную плату. И вот я въехал.

Я почти никогда не встречался с этой женщиной; прислуживали мне хорошо; т. е. когда я к обеду возвращался домой, комната моя была убрана, а утром, когда я входил в столовую, завтрак мой был всегда готов.

Я редко выходил из дому. У меня было много дела. И недели бежали так-же незаметно, как и дни.

В коридоре никто никогда не попадался мне навстречу. Двери были всегда крепко заперты и никогда ни один звук не проникал сквозь них. Мне казалось, что в этом коридоре мы с хозяйкой живем только вдвоем. Впрочем, я думал об этом не долго.

Однажды кто-то тихонько постучался в мою дверь. Я сидел у письменного стола и писал.

— Войдите...

Робкий, чистый голосок сказал: — телеграмма...

Когда я кончил фразу, которую писал, телеграмма лежала на столе у двери, но в комнате не было никого.

Другой раз мне надо было послать письмо, а самому идти за рассыльным было некогда. Я вошел к хозяйке, чтобы спросить ее, нет ли кого-нибудь, кто-бы мог исполнить мое поручение. Я постучался в дверь, которая, как я предполагал, вела в ее комнату. Она открыла, очевидно очень удивленная, потом, когда она узнала, в чем дело, она позвала:

— Ганс, скорее!..

Вошел маленький мальчик, я дал ему письмо и мелочь на чай и повторил ему несколько раз адрес. Ответа не надо было, и дело этим кончилось.

Старуха стояла все время, не говоря ни слова.

Спустя несколько дней, проходя по коридору — я пришел домой не в урочное время, — я услышал в комнате моей хозяйки подавленное рыдание.

— Это, вероятно, мой маленький посыльный, — подумал я, — как легко дети плачут!..

А когда снова, спустя несколько дней, на лестнице мне поклонился маленький десятилетний мальчик, я вспомнил, что уже видел его. Впрочем, лица его мне еще никогда не удалось разглядеть. В коридоре было слишком темно.

Через две недели наступила Пасха. Я жил в Берлине уже около двух месяцев и работы у меня было больше, чем прежде. Я рассчитывал провести дома первые два дня, чтобы в праздничной тиши как следует поработать.

В первый день праздника, в обеденное время, дом казался вымершим.

Вдруг мне вспомнилось старое предание...

... Была зима и реки стали... Праздник, все село там, на льду. Только бедная старая бабушка осталась дома, больная, в постели. Со своей постели видит она все игры на льду, весь восторг... Но видит она и еще нечто: она видит то, чего не видят другие: маленькое белое облачко на горизонте, которое предвещает бурю и гибель всему селу. И вот, она поджигает солому на своей постели, и когда люди, привлеченные пламенем, добежали до ее домика, потолок рушится и она гибнет..

И вспомнив это старое предание, я совсем потерял охоту писать.

День был теплый. Я открыл окно и у меня явилось желание выйти погулять. Чувство одиночества, вероятно вызванное мыслью, что, может быть, я единственный человек в этом огромном доме, обыкновенно населенном несколькими сотнями людей, — охватило меня. Это чувство стало особенно невыносимым, когда отойдя от окна, я. очутился в душной и натопленной комнате.

Когда я проходил по коридору, то увидел, что дверь, ведущая в комнаты моей хозяйки, была открыта; в ней за столом сидел мальчик, и молча, грустно глядел куда-то перед собой.

Увидав меня, он встал.

— Как? — спросил я удивленно, — ты сегодня дома?

— Да! — сказал он тихо.

— Почему-же, мальчик, ты не пойдешь на улицу поиграть?

Он медлил с ответом.

— Мне нельзя... — сказал он, едва слышно и очень смущенно.

— Почему?

— Бабушка запретила.

— Бабушки твоей нет дома?

— Нет.

— А когда она возвратится?

— В девять часов.

— И до тех пор ты должен здесь сидеть один?

— Я должен прислушиваться, не понадобится-ли вам что-нибудь?

— Это сказала твоя бабушка? — снова спросил я, так-как это последнее было просто глупостью: я никогда ничего не требовал.

— Да!

— Мне ничего не надо; ты можешь идти.

— Мне нельзя! — повторил он снова тихо, но твердо.

Я посмотрел на этого мальчика. Он был бледен и казался хилым. Ему как-будто не доставало свежего воздуха и хорошей пищи, одет он был бедно, несмотря на праздничный день, и производил впечатление совсем забитого ребенка, который никогда не слышит доброго слова. Казалось, этого ребенка непрестанно бьют.

Комната была отвратительна по своей пустоте; в ней было так голо, пусто, неуютно и жутко! Все это возмутило меня. Какая жестокость запирать ребенка из-за пустяков в такой день, когда все и вся стремится веселиться!

— Ты можешь уйти, мне ничего не надо! — сказал я.

Он не двигался.

— Тебе, вероятно, не хочется?

Он взглянул на меня.

— Я не могу! — ответил он, наконец.

Я потерял терпение.

— Ответственность я возьму на себя...

Он не смел, — это было ясно.

Тут мне пришла в голову следующая мысль: скучать я сегодня буду во всяком случае. Возьму-ка я его с собой.

— Я возьму тебя с собой, слышишь? Бери свою шляпу и пальто и идем!

Он был очень смущен и в эту минуту вероятно с большим удовольствием остался-бы дома. Но страх перед моим решительным голосом был вероятно сильнее, чем страх перед бабушкой, и он нерешительно снял свою шляпу с гвоздя.

— А пальто твое?

— У меня его нет, — он очень сильно покраснел.

Я пошел в свою комнату и принес плед. Впрочем, день был теплый.

На углу я позвал извозчика.

— Прыгай! А как тебя зовут?

— Ганс, — сказал он; своей фамилии он не назвал.

— Поезжайте по М*** улице... к озеру, знаете... — сказал я извозчику.

Я хотел возможно скорее попасть на свежий воздух, в лес.

Ганс сел на передней скамеечке и сложил руки, как-будто покорялся неизбежной участи. Я невольно улыбался, глядя на то, как он сидел — это был олицетворение несчастья. Только теперь как следует разглядел я его. На нем была заштопанная курточка, из коротких рукавов которой вылезали его тонкие руки. Вообще красивым ребенком его нельзя было назвать: цвет лица был желтый, большие выдающиеся уши, и вся голова была слишком велика сравнительно с маленьким слабым телом. Но глаза и рот были красивы, рот был почти аристократический. И вообще в нем была видна порода, — но все как-то неразвито и, как я уже сказал, истощено и забито.

— Так тебя зовут Ганс; а сколько тебе лет?

— Двенадцать.

Я задал ему еще несколько вопросов, но скоро вся эта история стала мне надоедать, и я стал думать о другом, а о нем почти совершенно забыл. Когда я снова вспомнил о нем — мы ехали уже по пустому Т*** шоссе и поворачивали к озеру.

Ганс сидел молча и я встретился с его серьезным внимательным взглядом, устремленным на меня. Теперь только я заметил, что он выглядывал гораздо старше своих лет и мне снова стало жаль его. Мы начали довольно отрывистый разговор и вели его вплоть до места стрельбы в цель.

Там в зале был концерт. Я велел принести кофе и огромную порцию пирожных; пришлось заказать еще одну и еще одну. Когда принесли третью порцию, он стал немного смущаться, но я объяснил ему, что он может не есть ее сейчас. Тогда все остальные пирожные он забрал с собой. А я, между тем, разглядывал публику и напрасно старался возможно меньше слушать музыку.

Когда он кончил, мы отправились к озеру.

Но сначала мы зашли во все балаганы: мы бросали мячи в пасти отвратительных масок, играли в кости, стояли у электрической машины; наконец, я посадил его на карусель, и он катался столько, сколько ему хотелось.

Озеро было спокойно и приветливо. Мы обошли его и возвратились мимо бесконечных кладбищ.

Ганс шел за мной по желтому песку дороги и ничего не говорил, так-как я ни о чем не спрашивал его.

Добравшись до конки, мы еще посидели с полчаса за кружкой пива и потом только отправились домой. Если бабушка его должна была возвратиться только в девять часов, то времени впереди было еще много.

Во время прогулки Ганс перестал-было бояться; теперь-же страх снова овладел им. Но когда я спросил его, не хочет-ли он, чтобы я довел его до квартиры, он очень энергично закачал головой. Я подал ему руку и отпустил его. Тихонько пробормотав мне: «благодарю вас», он исчез. В этих немногих словах слышалась такая искренность, что я даже перестал сожалеть о потерянном времени.

Когда я на другой день встретился со старухой-хозяйкой, я сказал ей:

— Я позволил себе взять вчера вашего внука с собой, на свежий воздух.

Она ничего не отвечала, но взглянула на меня со злостью, даже с ненавистью.

Это было объявление войны.

Через три дня на лестнице мимо меня проскользнул Ганс. Я остановил его:

— Ну, что? все сошло благополучно? — спросил я.

Он ничего не отвечал, и упорно глядел вниз.

— Почему ты держишь свои руки на спине?

Он опустил их. Я взял их и увидел, что они были покрыты кровавыми полосами.

— Что это такое?

Он опять ничего не ответил.

— Приходи сейчас-же ко мне в комнату, — сказал я.

Там я взял его руки в свои и снова спросил его так повелительно, что он принужден был отвечать.

— Так она бьет тебя? Чем?

— Линейкой... — пробормотал он.

— За что?

— За то, что я уходил в воскресенье.

— Часто она бьет тебя? — я принужден был повторить этот вопрос.

Он стоял с опущенными глазами, молчал и беззвучно шевелил губами.

— Часто? — настаивал я.

— Каждый день, — последовал еле слышный ответ.

Теперь я знал все, что надо было. Я выпустил его руки, эти маленькие бедные, худые и влажные руки с плохо вычищенными ногтями, выдающимися суставами, рубцами и кровавыми полосами...

Я вывел его из моей комнаты.

Возвращаясь с обеда, я прямо направился в комнату моей хозяйки, сильно постучал и сейчас-же, не ожидая ответа, вошел.

Она сидела за столом, а напротив ее помещался Ганс, бледный, как смерть, с кровавым рубцом на лбу, дрожащий, с широко открытыми, испуганными глазами, направленными на его мучительницу.

Оба вскочили, когда я так неожиданно появился перед ними. Старуха не испугалась, но сильно изумилась. Я потерял последнее терпение.

— Мне нужно поговорить с вами! — сказал я. — Отошлите вашего внука.

Она сначала поглядела на меня, потом на него, сделала повелительный жест по направлению к двери и ребенок выскользнул в нее.

Мы сидели друг против друга и, уверяю вас, я весь дрожал от бешенства. Затем последовало длинное и отвратительное объяснение, которое было совершенно бесцельно и из которого я понял только причину ее ненависти к внуку: он был незаконный сын, «постыдное пятно всей семьи», ее «честной, приличной семьи», которая всегда шла «по Божьему пути» и т. д.

Я уговаривал ее, грозил, сердился, но все время меня не покидало чувство, что я вмешиваюсь в дело, которое меня, собственно говоря, не касается. Это хорошо понимала моя собеседница и потому мы ни к чему не пришли.

Она целыми кучами приводила библейские изречения. Наконец, я напал на последнее и единственное средство. Я положил на стол монету в двадцать марок и объявил, что я готов выплачивать ей эту сумму ежемесячно, если она обещает мне употреблять ее на внука, а главное даст мне слово <по совести», что она не будет больше бить ребенка.

Теперь в ней происходила борьба между скупостью и скотской жестокостью. Ее глаза пожирали золотую монету, но, когда я выказал нетерпение и еще раз пригрозил, что приму другие меры и сделал вид, что беру деньги обратно, она вдруг захныкала, и я победил.

— Да... да... конечно.

Я вышел, с чувством такого отвращения, какое редко испытывал в моей жизни.

И с этого времени я стал следить за ней. Через несколько дней я поймал Ганса и сделал ему самый серьезный допрос: нет, его действительно больше не били.

Между тем на дворе сделалось значительно холоднее.

Однажды я увидел, что Ганс грустный сидит в натопленной комнате за своими книгами. Старухи не было. Я взял его полуокоченевшего к себе в комнату и позволил ему остаться в ней, если он не станет мешать мне. Я посадил его у стола в одно из больших кресел, в котором он почти совершенно потонул и, повернувшись к нему спиной, продолжал заниматься. Когда я через час оглянулся,— давно позабыв о нем, — то увидел, что он сидит неподвижно, тихо, едва решаясь дышать.

С этих пор он часто приходил ко мне. Сначала я должен был заходить за ним, но потом он свободно пользовался своим passe-partout. Он приходил так тихо, что я редко слышал его. Потом он забирался на свой стул и начинал читать.

Он никогда не мешал мне. Его присутствие сказывалось только в мерном дыхании, да от времени до времени, в один из перерывов в моей работе, я слышал, как он осторожно перевертывал страницу своей книги.

Он был совершенно запуган, этот бедный мальчуган, и не мало времени прошло, пока он стал отвечать мне на все мои вопросы. Сам по своей охоте он никогда ничего не рассказал мне, но тем не менее я выведал от него, что хотел.

Впрочем, это было немного: маленькая, повседневная, грустная детская история.

Мать — швея, в один прекрасный день родила его. Он взрос, как большинство бедных берлинских детей: отчасти на дворе и на улице, отчасти в единственной комнате своей матери.

Но в первое десятилетие своей жизни он не вполне был лишен любви.

В шесть лет его послали в народную школу, а в десять — умерла его мать: два крупных события в его жизни.

Тогда бабушка взяла его к себе и с этого дня всякая радость, даже самая ничтожная была изгнана из его жизни. Он никогда не говорил о наказаниях, которые он испытал, но я замечал по всему, какою жестокою она, должно быть, была.

Он мало-по налу становился оживленнее, но о веселости не могло быть и речи.

Однажды вечером он с весьма важным видом показал мне то, что оставила ему его мать. То было письмо и фотографическая карточка. Когда она умирала, она всунула ему в руку обе эти вещи и убеждала его никому не показывать их даже бабушке. Письмо он должен распечатать тогда, когда вырастет настолько, чтобы понять его.

Письмо, написанное ею за несколько недель до смерти, как на то указывал почтовый штемпель, было адресовано к носителю довольно известного аристократического имени и имело надпись: «адресат выбыл», что, конечно, могло также значить: «в приеме отказано». Адрес был написан неуклюжим почерком.

Карточка вышла очевидно из одной из первых фотографий Берлина и была прекрасна. Я сравнил печальные, напряженные, беспокойные черты ребенка с гордым, жестким, пытливым, почти жестоким лицом отца и не нашел другого сходства, кроме общих тонких линий носа и какой-то отчасти суровой черточки около губ, которая у одного означала заносчивость, у другого полнейшую замкнутость. Эту карточку очевидно держали в руках бесчисленное множество раз. Я отдал ему ее вместе с письмом, этим последним криком отчаявшегося сердца, которое бесполезно принесло последнюю жертву ради того, что оно любило и что иначе спасти оно не могло.

— Это ты должен хорошенько спрятать, Ганс, — сказан я, — и никогда не показывать бабушке.

Он убежденно кивнул мне головой.

Спустя несколько недель, я опять вспомнил об этой карточке. В оперном театре, во время парадного спектакля, в одном из антрактов мимо меня прошел офицер, уже не очень молодой. Я спросил, кто он? Мои предположения оправдались. Конечно, Гансу я не рассказал об этом, что видел его отца, но многое пришло мне в голову.

Отец чертовски мало дал ему для борьбы за существование, этому бедному маленькому мальчонке.

Вы ведь знаете, какой я страстный любитель Доре́, и теперь более, чем прежде. Я имею все произведения, которые этот художник оставил искусству, и для меня было ни с чем несравнимое удовольствие, когда Ганс на мой вопрос, какие книги хочет он сегодня посмотреть, всегда отвечал одно и то-же: «большие»!

Удивительная вещь — часто сидел я с ничего не понимающим ребенком, над этими истинно великими книгами, и мы оба, рука об руку, вслед за этой великой фантазией шли с Данте в ад и с Мильтоном в рай!..

Но в общем у меня немного было времени, которое я мог отдавать Гансу, и чаще всего оставлял его одного, а сам садился писать. Однажды во время перерыва я снова увидал его глаза, обращенные на меня.

— Чем-бы ты хотел быть, Ганс?—спросил я.

Тогда он с восхитительным выражением радости по поводу того, что я отгадал его мысли, сказал:

— Поэтом.

Поэт! — Я почти уверен, что он сделался-бы им, если-бы не...

Да, если-бы не... Я буду краток.

Дни проходили быстро, точно летели. Ганс был трогательно благодарен мне, и эта благодарность часто проявлялась совершенно по-детски.

Я действительно полюбил его.

Вдруг я получил известие, заставившее меня почти немедля покинуть Берлин.

— Ганс! — сказал я, —я должен ехать.

— Нет, — возразил он, — и его взгляд, казалось, старался выпытать — шучу я или нет. Потом он вышел и в этот день не приходил больше.

Я сейчас-же отказался от квартиры. Когда я в последний раз передавал старухе плату, я еще раз заговорил с ней о ее внуке. Я убедительно просил ее лучше обращаться с ребенком. Эта женщина молча выслушала меня, но за ее холодными глазами, которыми она смотрела на меня, казалось, зрел план несокрушимый...

Денег я ей больше не давал. Она всегда брала их только за то, что перестала бить его, но одевала и кормила она его так-же плохо, как и раньше, а об остальных издержках и не думала. Я дал денег ему самому; я всунул их ему в руку, когда уходил. Старухи не было видно.

Ганс за последние дни бывал у меня часто и сделался гораздо тише. Но когда я стал прощаться с ним — экипаж ожидал меня и вещи мои были уже снесены, — и поднял к себе это маленькое, легкое, как перышко существо, — я сам испугался, увидя выражение его лица. Его глаза были широко открыты и с бесконечно умоляющим, отчаянным страхом глядели прямо на меня, и я, обеспокоенный, сказал:

— Ганс, Ганс, будь мужчиной! Ведь мы увидимся, ведь я не навсегда уезжаю.

Одно мгновение — я почувствовал его холодную, как лед, щеку у моих губ, потом я поставил его на пол и быстро написал ему свой адрес. Он безучастно взял эту записку.

Он стоял посреди комнаты, бледный, как смерть, как-бы надломленный, и смотрел мне вслед, без слез, как всегда.

Я и теперь еще вижу его перед собой.

Через год я снова был в Берлине. Я твердо решил при первой возможности навестить Ганса. Но вы ведь знаете эти намерения: я жил в совершенно противоположной части города и неделя проходила за неделей, месяц за месяцем, а я все еще не исполнил его. И вот, в одно прекрасное утро, между письмами я на хожу одно, которое было отправлено из Берлина в тот город, где я провел последний год, а оттуда снова прислано сюда, и адрес которого был написан крупным ученическим почерком. Он лежало среди всех других писем, как-бы заблудившись. Это было от Ганса.

Я только одно могу сказать вам: ничто, ничто в жизни не потрясало меня сильнее маленького письма этого бедного мальчугана. Он писал мне примерно вот что: он должен мне написать, так как думает, что не будет уж долго жить; его по прежнему бьют каждый день, с тех пор как я уехал; я так был добр к нему, не возвращусь-ли я скоро, он так был-бы рад еще раз увидать меня. Подписался он: Ваш милый Ганс.

Письмо было написано крупным, угловатым детским почерком и наверно в страхе и возбуждении, так как отдельные слова были стерты слезами. Итак, он все-таки научился плакать.

Почти восемь дней шло письмо. Дайте мне докончить... Я бросил все и сел на извозчика. Через полчаса я стоял перед дверью, через которую я так часто проходил когда-то, и сильно позвонил.

Я услыхал тягучую походку, хорошо мне знакомую. Неизменившаяся стояла передо мной эта женщина. Она была страшно изумлена.

— Добрый день, — сказал я и услыхал, как резко звучал мой голос. — Я хотел узнать, что с Гансом?

Женщина не отвечала и не двигалась, но низкая улыбка появилась у ее губ.

— Где он? — спросил я, почти угрожая. И так как она опять не отвечала, я сделал шаг вперед, так что она была принуждена отступить и нерешительно отошла к кухне.

— Он там! — сказала она, когда увидала, что я не шучу и показала на дверь в следующую комнату.

В этих немногих словах было столько глумления!

Я вошел в комнату. Она была пуста. Но дверь в соседнюю была открыта и здесь, на ужасной, оборванной кровати, на спине лежал Ганс... Он был мертв.

Я подбежал к кровати.

Я схватил его руки, — они безжизненно упали, — я поднял подбородок, — он опустился... Он был мертв.

Я сел на край постели. Я долго глядел на него.

Его глаза были закрыты. Усталое, измученное выражение, — то самое, которое никогда не покидало его при жизни, — было написано на маленьком лице его.

Вдруг я вскочил. Я что-то увидал, — что это такое было?

На лбу рана, на плече, которое высовывалось из под разорванной рубашки, — рана, я приподнял тонкое одеяло на груди и отодвинул рубашку: рана около раны, рубец около рубца, полоса возле полосы... Мне кажется, от ужаса я закричал.

Она засекла его до смерти. Ужас леденил меня. И когда я снова посмотрел в личико ребенка, мне показалось, будто открываются черные, ясные, невинные глаза и говорят мне: «И ты соучастник ее, так как ты потерпел это! Ты мог спасти меня я не сделал этого!..» Я натянул одеяло на его окровавленные плечи, поправил волосы на лбу, снова взял его холодные руки и долго сидел так на краю постели, обуреваемый чувствами, горькими, как раскаяние...

Наконец, я очнулся.

Я вышел в коридор, бледный от бешенства. Отвратительное, подлое лицо выглянуло из двери задней комнаты. Я прямо-таки кинулся на нее.

— Убийца! — закричал я, — проклятая убийца!

Я думаю, — я задушил-бы ее.

С неистовым криком, еще прежде чем я добежал до нее, захлопнула эта баба дверь и заперлась.

Я долго стучал кулаками в эту дверь, сколько времени, не знаю. Она не открывала.

— Ты мне откроешь! шипел я.

Потом я возвратился к мертвому ребенку. Я не в силах был еще раз взглянуть на него. Я убежал.

Я поехал к одному старому другу, адвокату. Он очень терпеливо выслушал меня.

— Но потом... Доказательства... доказательства? И кроме того, какая цель? Ведь уже все кончено...

И так оно и было.

Я ничего не сделал. Но я не могу вам выразить, Макай, как долго я мучился при мысли: «ты мог-бы спасти его и ты не сделал этого!..» Но таковы мы все... У нас есть время на все то, что лежит в колее нашей жизни, но если нам приходится без какой-нибудь крайней необходимости выйти за эту колею по своей воле, то мы отказываемся, мерзко отказываемся!.. Трусы! все мы трусы, мы рабы жизни.

Он замолчал. Мы оба молчали.

Потом мы взялись за наши стаканы, но вино казалось горьким.

— Почему вы не напишите эту историю? Вам потом легче будет, — сказал я, утешая по старому рецепту.

Он отрицательно покачал головой.

— Нет! — сказал он.

— Я-бы хотел написать ее.

— Да! — сказал он равнодушно.

— Я-бы назвал ее: «Ганс, мой друг...»

— «Ганс, мой друг!» — повторил он с горьким смехом.

— Да, он был моим другом, но я его другом не был! Бедный Ганс! зачем не отыскал ты себе лучшего?.. Бедный Ганс!..

И теперь, в эту минуту, я узнал в нем творца «песней печали», воспевшаго эту интимную больную поэзию, которую эти ослы критики осудили, а не только неблагодарная, но и нелепая публика, не читала потому, что это были стихи.