«Серый я был а тебя нету!» – гласила надпись мелом на недавно покрашенной стене рядом с его дверью. Сергей Петрович поморщился и решительно позвонил в соседнюю квартиру. На звонок никто не отозвался, значит, действительно «Серого нету». Сергей Петрович открыл свою дверь, через полминуты вышел с мокрой тряпкой и надпись стер. Ежели Сережкиным приятелям угодно что-либо сообщить ему, то можно написать записку и сунуть в дверь. А стены марать – не дело!

Дома Сергей Петрович повесил пальто на вешалку, достал из шкафа стеганую куртку, которую собирался надеть завтра, и почистил ее щеткой. Надо было бы еще почистить пальто и вообще подготовить его к летнему хранению, однако Сергей Петрович вдруг почувствовал, что страшно хочет спать. Бросил недоуменный взгляд на часы – двенадцать минут седьмого, что за чудо? Волоча непослушные ноги, дотащился до дивана, обессиленно ткнулся головой в шершавую диванную подушку. «Заболел?» – мелькнула мысль. Густой волной наплывал сон. И изумленный неожиданным нарушением привычного распорядка Сергей Петрович провалился в него, успев еще подумать: «Что я такое делал, раз так спать…»

Ничего экстраординарного в этот день Сергей Петрович не делал. Поднялся по звонку будильника ровно в полседьмого. Несколько раз для порядка махнул руками – зарядка! – и поспешил на кухню. На завтрак поджарил пару тостов. К тостам Сергей Петрович сварил какао. Конечно, по утрам следует пить кофе, но Сергей Петрович любил какао, хотя и стеснялся этого, почему-то считая какао старушечьим напитком. Позавтракав, Сергей Петрович отправился на работу. В пятницу идти на работу – одно удовольствие, ведь завтра выходной.

Был конец марта, и, как всегда в конце квартала, навалилась куча работы. Только в самом конце рабочего дня у Сергея Петровича нашлось время для станков с программным управлением. Машиностроительный завод, на котором работал Сергей Петрович, недавно сумел получить четыре таких станка. Начальство гордилось новинкой, а вот Сергей Петрович совсем не гордился. Он знал, что четыре станка пользы не принесут, надо менять всю линию. Использовать программный станок на одной операции – все равно что привинчивать магнитные подковки к лаптям. И все же Сергей Петрович присобачивал эти подковки на заводские лапти, хотя и ворчал про себя.

Домой Сергей Петрович отправился пешком, а там неожиданно и глупо уснул, хотя ничто не предвещало такого странного нарушения давно сложившегося распорядка.

– Сережик, вставай!

– М-м?..

– Вставай, вставай, пора уже!

Медленно и тяжело просыпался Сергей Петрович. Сон, тягучий и липкий, не отпускал, не давал сосредоточиться и понять, кто его будит. Наконец он узнал голос – соседка Вера Федоровна. Но откуда она здесь и почему называет его несерьезным именем «Сережик»? Они же почти незнакомы!

Все это Сергей Петрович хотел сказать, а также хотел вежливо, но твердо объяснить, что не терпит фамильярности, но вдруг неожиданно для самого себя пробормотал сонно:

– Ну мам, я еще минуточку…

От удивления Сергей Петрович вздрогнул и сел на кровати.

Он был не дома!

Сергей Петрович узнал комнату в квартире соседей, где бывал несколько раз. Потом он увидел собственные торчащие из-под одеяла ноги и ему захотелось кричать. Это были не его ноги. Худые и тонкие, совершенно мальчишеские, на правой, чуть пониже колена, темнеет большой синяк.

Сергей Петрович не закричал. Он против своей воли попытался нырнуть обратно под одеяло, произнеся что-то вроде: «Вот, я уже встал», – но Вера Федоровна сильной теплой рукой поймала его за шею, заставила подняться и подтолкнула к дверям.

– В ванную беги, – приказала она. – Помоешься и сразу проснешься.

Сергей Петрович зашлепал в ванную. Там из зеркала на него недовольно уставилась много раз виденная заспанная физиономия Сережки – сына Веры Федоровны.

Сергей Петрович уже не пытался сопротивляться. Ему хотелось заплакать.

На завтрак была манная каша. Сергей Петрович, блестяще справлявшийся со своим холостяцким хозяйством и гордившийся тем, что может приготовить манную кашу четырьмя разными способами, сразу увидел, насколько эта каша не отвечает его кулинарным требованиям. Но как бы ни была она плоха, Сергей Петрович никогда не позволил бы себе так копаться в тарелке, отпихивая комки, и скучно ныть:

– Опять манка!.. Не буду я ее есть… Невкусно…

– Ешь давай! – покрикивала Вера Федоровна. – Завтра воскресенье, в школу торопиться не надо будет, тогда и нажарю тебе картошки. А сейчас некогда.

«Хорошо взрослым, – уныло думал Сергей Петрович, – у них два выходных. Вон сосед, зануда толстая, дрыхнет еще небось…»

До Сергея Петровича дошло, что это он самого себя назвал толстым занудой, и он поперхнулся кашей.

– Не торопись, – сказала Вера Федоровна.

С горем пополам проглотил Сергей Петрович слипшиеся комки манки, оделся и вышел на улицу.

Он бежал по тротуару – вприпрыжку! – и очень боялся, что кто-нибудь из сослуживцев заметит его за таким несолидным занятием. Мысль, что его попросту не узнают, в голову не приходила. Вместо этого в голове в такт прыжкам возникали соображения, что по математике все в ажуре, по литературе – тоже, географию можно подчитать на большой перемене, а по французскому все равно не спросят. Мама обещала мопед на четырнадцать лет купить, но не купит, конечно, денег-то у нее нет. И Юрка вчера обещал новую схему принести, а сам не пришел.

– Ведь это я, наверно, Юркину надпись стер! – догадался Сергей Петрович и успокоился – значит, был Юрка.

В школе Сергей Петрович немного пришел в себя. Первое время бесчисленные отчаянные попытки изменить происходящее не приводили ни к чему. Что бы ни пытался Сергей Петрович сделать, внешне это не проявлялось никак. Он примерно сидел за партой, что-то писал, а будучи вызван к доске, продекламировал стихотворение, которого прежде, во взрослой жизни, и в глаза не видел.

Ну хорошо, он не знает, что с ним случилось, но что он вообще знает? Зовут его Сергей Петрович, ему тридцать три года, инженер-конструктор второй категории, работает на машиностроительном заводе в отделе главного технолога. Сергей Петрович принялся перебирать события своей заводской жизни, все, какие сумел припомнить, но при этом продолжал сидеть на своем месте (шел урок французского), громко скандировать со всем классом «Же фем, же фем!» и вспоминать о том, как зимой на каникулах они с мальчишками ходили в двухдневный поход на лыжах. Он знал, как зовут сидящих вокруг ребят, и вперемешку с воспоминаниями об институте мелькнула мысль, что мама обрадуется пятерке за стихотворение.

Короче, это был он, Сергей Петрович, но не только он, а еще и Сережка тринадцати лет, ученик шестого класса, живущий вдвоем с мамой в соседней квартире.

Теперь надо выяснить, что он может. Сергей Петрович осторожно пошевелил пальцами. Пальцы послушались. Удача обрадовала Сергея Петровича. Он совершил еще несколько движений: вздохнул, поправил волосы, согнул и разогнул под партой правую ногу…

– Сергей, не вертись, – сказала Людмила Константиновна, и опыты пришлось прекратить.

«Продолжу на перемене», – решил Сергей Петрович. Но едва грянул звонок, как Сергей Петрович вскочил и, расталкивая ребят, побежал искать Юрку из шестого «В», который обещал, но так и не принес до сих пор схему детекторного приемника. Напрасно Сергей Петрович пытался остановиться, он лишь мысленно мог ужасаться собственному неприличному поведению. «Ученик называется! – в отчаянии восклицал он про себя. – Знает, что нельзя, а все равно носится сломя голову, хотя у самого уроки не выучены!»

Ноги Сергея Петровича остановились. «Вот, вот! – обрадованно летели «взрослые» мысли. – Мне ведь надо географию “подчитать”!» Он развернулся и прежним галопом бросился в класс за географией. Это была пусть неполная, но победа.

На математике ничего существенного не произошло, на географии тоже не вызвали, и Сергей Петрович с огорчением вспоминал о минутах, зря потраченных на лихорадочное листание учебника. Зато на рисовании Сергей Петрович сумел отличиться. Рисование вел чертежник, донимавший всех бесконечными композициями из геометрических фигур. Сергей Петрович быстро пролистал свой альбом, украшенный кривобокими монстрами, а затем в пять минут на глазах у изумленного чертежника выполнил вполне приличный эскиз пирамиды и шара, положенного у ее основания. В дневнике появилась вторая пятерка. На переменах Сергею Петровичу теперь тоже удавалось сдерживать себя, не встревать в свалки и не орать знакомым через весь коридор. Казалось, дело пошло на лад. Но после уроков произошло событие, абсолютно невозможное в прежней жизни Сергея Петровича, – он поругался с классным руководителем!

Людмила Константиновна перехватила его на улице у самых дверей.

– Сергей! – сказала она. – Беги домой, переоденься в парадную форму. К трем часам тебе надо быть в Доме пионеров на встрече красных следопытов с ветеранами.

– Почему это я? – спросил Сергей Петрович.

Он прекрасно понимал недопустимость такого тона в разговоре со старшим, тем более с собственным руководителем, но фраза сама сорвалась с языка, прежде чем Сергей Петрович успел собраться. А еще через секунду он понял, что снова, как и утром, ничего не может сделать.

– Сергей, – строго сказала Людмила Константиновна. – Тебя еще осенью выбрали в красные следопыты, сейчас март, первый раз тебя попросили что-то сделать, а ты вдруг не хочешь!

– Я и тогда не хотел, – хмуро сказал Сергей Петрович.

Никогда в своей настоящей жизни Сергей Петрович не стал бы так разговаривать с начальством. Ему случалось не соглашаться с вышестоящими товарищами, но свое несогласие он всегда оставлял при себе. И правильно делал! Зато его и ценят на службе, у него хороший оклад, плюс персональная надбавка и прекрасные виды на будущее. Через полгода уходит на пенсию начальник ПКБ отдела, и уже сейчас известно, кто займет освободившееся место. Он отличный специалист, а этот мальчишка заставляет его корчить из себя паяца!

Школьная дверь хлопнула еще раз. Из школы вышла Лена Максимова.

– Лена, – позвала Людмила Константиновна. – Вот, взгляни, какие пионеры учатся в твоем классе. Мне кажется, что ты как председатель совета отряда должна подействовать на него.

Лена подошла, серьезно взглянула на Сергея Петровича, и Сергей Петрович вдруг почувствовал, как разрастается в груди плотный ком и тревожно сосет под ложечкой.

«Этого еще не хватало! – смятенно подумал Сергей Петрович. – Ведь тринадцать лет всего, сопляк, мальчишка еще! Нельзя!» И все же это так. Он, не Сергей Петрович, конечно, а тринадцатилетний сопляк Сережка, был давно и безнадежно влюблен в свою одноклассницу Лену Максимову.

– …если все будут отказываться от работы, то что тогда будет? – звучала Людмила Константиновна.

«Скажи что-нибудь! – внушал себе обеспокоенный Сергей Петрович. – Извинись, объясни, что у тебя есть работа – зеленый патруль и школьная радиоточка. Неприлично же! Как не надо, так он выступает, а тут язык проглотил».

– У меня есть работа, – сказал наконец Сергей Петрович. – Зеленый патруль и школьная радиоточка. А следопытом притворяться все равно не стану.

– Зеленым патрулем занимаются пятые классы, – отрезала Людмила Константиновна, – а радио – восьмые и десятые. К тому же какой из тебя диктор, с твоим-то произношением…

«Не так, болван! – обругал себя Сергей Петрович. – Сначала извинись, а потом вежливо расскажи, что пятиклассники ночью не дежурили, из-за этого под Новый год в сквере все елки чуть не повырубали. А лучше – согласись на это собрание сходить. Убудет тебя, что ли?»

– Через год, – продолжала Людмила Константиновна, – мы будем принимать в комсомол лучших пионеров. Разумеется, только тех, кто занимался общественной работой. Если ты будешь вести себя подобным образом, то вряд ли мы сможем тебя принять.

«Говори!» – скомандовал себе Сергей Петрович. Каждой клеткой он чувствовал, что Лена стоит рядом и смотрит на него. Он набрал в грудь воздуха и произнес:

– И не надо.

Это был конец. Людмила Константиновна ушла в школу, хлопнув тяжелой дверью.

«Неприятностей не оберешься», – обреченно подумал Сергей Петрович. Ему было очень неловко, хотя во всем виноват Сережка, да и неприятности грозят тоже ему. «Но нельзя же так!» – вот что мучило Сергея Петровича.

– Идем скорее, – сказала Лена.

Они пошли рядом.

– Что ты с ней сцепился? – спросила Лена.

– Да ну ее, – буркнул Сергей Петрович. – Далось ей мое произношение! Же фем, же фем! Я, может, в Париже вовсе никогда не буду, тем более голодный. И диктором не буду. А в радиоточке я работаю. Мы с Юркой всю проводку на третьем этаже сделали, от десятиклассников допросишься, как же!..

Он говорил торопливо, объясняя свое поведение, потому что Ленка стояла здесь, и он не хотел, чтобы она ушла так сразу. Но именно эта минута задержки и погубила его.

Из парадной напротив вышел Колюня.

Колюня учился с ними в одном классе. В каждом классе обязательно есть такой тип: закоренелый двоечник и хулиган по призванию. Он был сантиметров на пятнадцать выше Сергея Петровича, а ширину плеч сравнивать просто не хотелось. Колюня ловким движением ухватился за край вязаной шапочки-петушка и натянул ее Сергею Петровичу до самого подбородка. Потом повернулся к Лене, сказал:

– Надо поговорить.

Лена развернулась и пошла прочь.

Сергей Петрович поправил шапку. Он задыхался от обиды и возмущения. Уже двадцать лет никто не смел так вести себя с ним.

– Безобразие! – воскликнул он. – Хулиганство!

– Так, – нехорошо процедил Колюня. – Давай поговорим с тобой. Побеседуем.

И тогда Сергей Петрович бежал. Бежал жалко и позорно. А остаток дня просидел дома, не смея выйти на улицу.

Сергей Петрович проснулся рано и сразу понял, что ничего не изменилось. Он по-прежнему был тринадцатилетним Сережей. Это не очень удивило его, хотя с вечера он уговаривал себя, что утром все станет на место и он потом сам посмеется над нелепым сном и даже расскажет знакомым, опуская, разумеется, некоторые нелестные для себя подробности.

Часы на этажерке показывали полседьмого. В квартире было тихо. Вера Федоровна, вероятно, еще спала. Сергей Петрович помахал руками. Тело его слушалось. Надо воспользоваться свободой. Но как?

Он прошел на кухню. Здесь царил порядок, на плите стояла кастрюля с начищенной с вечера картошкой. Ему же на завтрак обещана жареная картошка! Но что за манера – оставлять чищенную картошку на ночь? Она же вымокает, никакого вкуса не останется! Сергей Петрович вспомнил кашу, которой пичкали его вчера… Нет уж, дудки! Так вести хозяйство… И Сережка тоже хорош, капризничать может, а нет чтобы самому ручки приложить. И вчерашнее его упрямство по поводу следопытов тоже, конечно, пустое выкобенивание.

Сергей Петрович залез в холодильник, достал молоко, масло, отыскал в шкафчике пакет с манкой. Большой кусок масла, шипя, поплыл по горячей сковородке. Молоко скоро закипит, а пока надо слегка обжарить крупу на сливочном масле. Так… Соль, сахар, а теперь прямо в кипящее молоко выложить золотистую, скворчащую в масле манку. Комков нет и быть не может, но все равно необходимо помешивать все пятнадцать минут, пока каша доходит. Вот это будет каша, такую не стыдно на стол поставить. То-то мама удивится! Сергей Петрович мельком заметил, что назвал Веру Федоровну мамой, значит, Сережка уже продрал глаза, но не вмешивается: верно, не может понять, что происходит. Ничего, это тебе не с учителем ругаться, поучись-ка кашу варить…

– Сережик, ты это что?!

В дверях стояла мама. Халат ее наброшен поверх ночной рубашки, заспанные глаза глядели испуганно и удивленно.

– Завтрак готовлю, – сказал Сергей Петрович. – Мойся скорей, а то остынет.

Мама плакала от умиления, расхваливала кашу и даже переписала рецепт в специальную книжечку.

– Где ты научился такую прелесть готовить? – спросила она.

– Я не учился, – внутренне сжавшись, солгал Сергей Петрович. – Я в трамвае подслушал. Одна тетка другой рассказывала, вот я и решил попробовать.

– Умница ты моя, – сказала мама и всхлипнула.

И тут Сергею Петровичу стало стыдно. Он неожиданно понял, что своим поступком просто-напросто сделал выговор матери за то, что она недостаточно ловко управляется на кухне.

– Ладно, мам, ничего, – смущенно сказал он. – Давай я посуду помою.

Вера Федоровна разрыдалась.

После завтрака Сергей Петрович хотел было бежать во двор, но вспомнил Колюню и сумел остаться дома. Час он провел, лежа на диване и листая «Одиссею капитана Блада», но потом на память пришла схема, и Сергей Петрович помчался на улицу, на ходу надевая пальто и успев только крикнуть:

– Мам, я к Юрке на полчасика!

Юрка стоял на кухне и с убитым видом вертел ручку мясорубки.

– Мясо мелю, – со вздохом сообщил он. – Будто в магазине фарша нет. Мясорубку теперь купили.

Сергей Петрович глянул и удивленно воскликнул:

– Это же наша мясорубка!

– Как – ваша? – переполошилась Юркина бабушка. – Вчера только в хозяйственном купила. У вас, верно, такая же, а эта – наша!

– Да нет, – досадливо поправился Сергей Петрович. – Она наша в том смысле, что ее завод наш делает, машиностроительный.

– Машиностроительный моторы делает, – возразил Юрка, – что я, не знаю?..

– Он вообще моторы делает, – согласился Сергей Петрович, – а в цехе ширпотреба – мясорубки. Теперь каждый завод должен цех ширпотреба иметь и что-нибудь выпускать. Вот и делают мясорубки.

– Слава те господи! – сказала бабушка. – Додумались наконец, а то каждую мелочь пока в магазине отыщешь, с ног собьешься. Только что-то мало делают. Расхватали мясорубки, и опять их год не будет.

Что мог ответить Сергей Петрович? Что цех не столько работает, сколько стоит, потому что стащили туда со всего завода изработавшийся механический хлам: разболтанные довоенные ДИПы, шлифовальные станки с кулачковыми еще зажимами, громыхающий, залитый горелым маслом агрегат с надписью «Прѣссъ» на чугунной станине. Что заработки там ниже, чем в основных цехах, и уважающий себя человек «на мясорубки» работать не пойдет. Но откуда это знать малолетнему Сереже и станет ли Юркиной бабушке легче от таких объяснений?

– А я почем знаю? – проворчал Сергей Петрович.

Вдвоем с Юркой они провертели в четыре руки мясо для котлет и заперлись в Юркиной комнате. Сергей Петрович рассказал, как поцапался с классной, перечертил на листок долгожданную схему и отправился домой. Он переходил двор, залитый весенними лужами, когда в полном соответствии с законом максимальных неприятностей встретился с Колюней.

Колюня стоял на верхушке высокого, почерневшего от грязи сугроба около гаража, и вышедший из-за гаража Сергей Петрович столкнулся с ним носом к носу.

– Привет, Серый, – вежливо сказал Колюня. – Ты меня не бойся, я тебя сегодня бить не стану. Боюсь прикид попортить. – Колюня провел ладонью по замшевой куртке. Тут только Сергей Петрович заметил, как наряжен Колюня. Штаны на нем были – не джинсики за двенадцать рублей, а настоящая «фирма» из мелкого вельвета с медной бляхой на заднем кармане. На ногах лаковые полуботинки с высоким скошенным каблуком.

– В кино иду, – сообщил Колюня. Он вытащил из кармана два билета и помахал ими перед носом у Сергея Петровича. – Угадай с кем?

Сергей Петрович потерянно молчал.

– Чтобы я тебя рядом с ней больше не видел, – внятно сказал Колюня. – Никогда. Усек? – И, не дожидаясь ответа, пошел по гребню сугроба.

И тогда Сергей Петрович, сам не соображая, что делает, ухватился двумя руками за его вельветовые штаны и что есть силы дернул. Взмахнув руками, Колюня грохнулся всем телом в черную жижу раскисшего газона.

Теперь терять было нечего. Такого Колюня не забудет и не простит никогда. Отсиживаться дома не имело никакого смысла, и, отдышавшись после быстрого бега и безо всякого аппетита проглотив обед, Сергей Петрович отправился гулять. Маячить во дворе он на всякий случай не стал. Побродил по улицам, по закрытому на просушку парку. Через дыру в ограде снова выбрался на улицу и здесь столкнулся с Леной.

Разумеется, эта встреча была совершенно случайной. Конечно, Сережка знал, что Лена каждое воскресенье в это самое время проходит мимо парка, возвращаясь из бассейна, но ведь могла же она пойти, например, другой дорогой или заболеть, или даже отправиться с кем-нибудь в кино. Так что встреча была совершенно случайной. Взрослая же часть Сергея Петровича допустила эту встречу для того, чтобы предостеречь Лену от нежелательной встречи с Колюней.

– Привет, Лен, – оказал Сергей Петрович.

– А, привет! – ответила Лена, помахав зажатым в руке пластиковым мешком.

Они свернули к проломленной ограде и пошли рядом по мокрому парку. Это уже напоминало свидание, и Сергей Петрович забеспокоился. У него было такое ощущение, будто он подглядывает за Сережкой: забрался в его голову и смотрит. А Сергей Петрович никогда ни за кем не следил, он не участвовал даже в обсуждениях своих коллег – любимом времяпрепровождении сотрудников отдела. Конечно, свидание в тринадцать лет недопустимо, но ведь и подглядывать – тоже… И Сергей Петрович пребывал в растерянности и бездействии.

– За что ты его так? – спросила Лена.

– Кого? – не понял Сергей Петрович.

– Колюню.

– Он что, тебе пожаловался?

– Я из окна видела, как он летел. Во всем новом, жалко как-то…

Тогда Сергей Петрович сказал:

– Я не хочу, чтобы ты с ним в кино ходила.

– Откуда ты взял? – удивилась Лена. – Я и не собиралась.

– А он говорил…

– Мало ли что он говорил. С такой дубиной в кино ходить!

Из-за дерева вышел Колюня. Вид его доброго не предвещал. «Да что он, шпионит за мной, что ли?» – чуть не плача, подумал Сергей Петрович. Бежать сейчас, на глазах у Ленки, было немыслимо.

– Воркуете? – произнес Колюня и начал отстегивать часы.

Сергей Петрович представил, как тяжелый Колюнин кулак ударит его сейчас в лицо, и похолодел. Это же невозможно, чтобы его, культурного, интеллигентного человека, били… Но одновременно он понял, что не убежит, что сейчас бросится на Колюню, хотя бы Колюня даже убил его насмерть. Что здесь от Сережки, а что от него самого, разбирать Сергею Петровичу было некогда. Надо было что-то предпринимать, и за ту секунду, пока страх и рожденная отчаянием отвага боролись в нем, Сергей Петрович нашел достойный выход.

– Мальчик, – небрежно проговорил он, – разве ты не знаешь, что вмешиваться в разговоры старших невежливо?

– Что-о?!. – протянул Колюня. – Это кто тут мальчик?

– Разумеется, ты… – усмехнулся Сергей Петрович. – Ты же собрался в шестом классе второй год сидеть, значит, сейчас ты, можно сказать, пятиклассник. Так-то, малыш!..

Сергей Петрович повернулся к онемевшему Колюне спиной и подхватил Лену под руку.

– Идем отсюда, Леночка, – сказал он.

Сергей Петрович действовал так естественно и уверенно, что Лена послушно пошла с ним, и когда Колюня наконец очнулся, догонять ушедшую пару и силой восстанавливать пострадавший авторитет было уже поздно.

– Здорово ты его, – сказала Лена, когда они отошли на безопасное расстояние.

– Пустяки, – заскромничал Сергей Петрович, – он же болван. Знаешь, как станок с программным управлением. Запрограммировали его, он и сверлит, а сунь ему нестандартную деталь – вот тебе и сбой.

Они шли под руку по дорожке парка. Рядом никого не было. И Сергей Петрович вдруг отвлеченно, как о чем-то постороннем, подумал, что сейчас он возьмет и поцелует Лену.

«С ума сошел! – всколыхнулась мысль. – Маленький ведь, даже шестнадцати еще нет. Нельзя!» – «А почему, собственно? – поднялась навстречу другая, безумная, невозможная, но все же его, взрослого Сергея Петровича, мысль. – Сколько раз за последние два дня ты говорил “нельзя”? И что страшного происходило, если тебя не слушались? Так ведь и жить нельзя будет!»

И тут же Сергей Петрович понял, что на этот раз действительно нельзя. И не потому, что Сережке нет шестнадцати, а потому, что об этом будет знать он, Сергей Петрович.

И все же разойтись просто так было невозможно.

– Лен, – сказал Сергей Петрович, – Колюня, конечно, идиот, но ведь «Шанс» действительно хороший фильм. Приходи завтра к кино «Заря» в три. Только не к кассам, а, знаешь, напротив мороженки. А?..

«Кто так приглашает девушек на свидание?» – усмехнулся Сергей Петрович, но мешать не стал. Лена неожиданно ловким движением освободилась от его руки и, ускорив шаг, пошла вперед.

– Я подумаю, – сказала она.

Звонок будильника возник, как всегда, резко и неожиданно. Сергей Петрович подскочил на кровати, придавил ладонью верещащий механизм и чуть было не повалился обратно, сонно бормоча: «Я сейчас, еще минуточку…» Но в следующую же секунду он оглядывался вполне осмысленно. Он был в своей взрослой квартире, и сам он, Сергей Петрович, тоже был прежний. Значит, наваждение, чудо, или как там назвать случившееся, окончилось.

Сергей Петрович поднялся, невольно удивившись тяжести и неповоротливости своего тела, и принялся исследовать квартиру. Проснулся он в кровати, а не на диване, кровать была разобрана, диван же, напротив, аккуратно застелен поверх подушек покрывалом. В холодильнике и кухонном шкафу обнаружилась недостача продуктов, все это доказывало, что Сергей Петрович или кто-то другой, очутившийся на его месте, не проспал два дня подряд. Других следов чужой деятельности Сергей Петрович не нашел, хотя потратил на поиски все время, обычно отводимое для завтрака, и из дома вышел голодным.

Кончался март, время, когда прошлый отпуск уже забылся, а новый начнется еще не скоро. Вчерашние ручейки подмерзли, лед блестел на солнце. Переполненные трамваи натужно обгоняли идущего пешком Сергея Петровича. Ничто в мире не изменилось. На службе Сергея Петровича ждал незаконченный чертеж, а через полгода – давно обещанное повышение. Волноваться было не о чем.

К доске кульмана чертежники обычно прикнопливают большой лист миллиметровки и лишь сверху прикрепляют чертеж, над которым работают. На кульмане Сергея Петровича в левом верхнем углу еще в пятницу было выведено: «Подковки магнитные – 4 шт.».

Сергей Петрович прочитал им самим же сделанную надпись, и настроение сразу же испортилось.

А что он, собственно, может сделать? Завод все равно не откажется от выбитых с таким трудом станков. Больше станков тоже никто не даст, а на предприятии нет производства, которое можно было бы автоматизировать всего четырьмя станками.

«А мясорубки?» – мелькнуло в голове. Сергей Петрович вспомнил, как выглядит цех ширпотреба, и рассмеялся бредовой идее. Это же убыточное изделие! Участок закрывать собираются. Но с другой стороны, в магазине мясорубки не купить. И вообще, это на ДИПах работать нерентабельно, изделия тут ни при чем. Сколько деталей в мясорубке? Считая завальцованную в струбцину шайбу – десять. А операций? Вряд ли больше двух десятков. Четыре станка вполне справятся.

Сергей Петрович нашел в папке строительную планировку участка ширпотреба, прикинул, где можно поставить линию. Выходило неплохо. И места сколько высвобождается! Все старье – на свалку, здесь поставить перегородку, а освободившуюся площадь передать первому цеху для ванн закалки. Они давно просят. Отличная идея! Главное – красиво преподнести ее начальству. Как удачно! Одним махом – и совесть будет спокойна, и положение упрочится. Быть ему начальником ПКБ, а там, глядишь, и главным технологом…

Несколько часов Сергей Петрович работал над планировкой, даже насвистывать было начал, чего прежде с ним не случалось, но вдруг заметил, что прежней радости уже нет. Почему-то пришла мысль, что Сережка сейчас сидит в его голове, смотрит его глазами и безмолвно протестует против чего-то. Но чем он недоволен, черт побери?! Тем, что он, Сергей Петрович, умеет отстаивать свои принципы и осуществлять идеи, никого не озлобляя против себя и не дергая ничьих нервов? Или что он хочет стать начальником ПКБ? Но он же не подсиживает нынешнего завбюро, а расти, подниматься вверх надо. Для этого его учили, для этого он и работает…

«Врешь! – сказал себе Сергей Петрович. – В институте ты хотел проектировать новые, самые современные машины или хотя бы работать с ними. А кем ты стал? Инженер-конструктор второй категории! С твоей работой справится любой выпускник техникума. А начальнику ПКБ и этого не надо. И чем выше ты станешь подниматься, тем меньше в твоей жизни будет чертежей, а больше – докладных и служебных записок».

Сергей Петрович вздохнул, чтобы успокоиться, взял чистый лист бумаги и, удивляясь самому себе, написал: «Прошу перевести меня с занимаемой должности на должность наладчика станков с числовым программным управлением в цех ширпотреба». Потом непривычно размашисто подписался и поставил число. Двадцать пятое марта.

Но ведь… Сергей Петрович глянул на часы. Полтретьего! Через полчаса, у кинотеатра «Заря», напротив мороженщицы… «А знает ли Сережка?» Ну с чего он решил, что Сережка должен помнить события последних дней?

Сергей Петрович вскочил и бросился вон из отдела. Он бежал что есть сил, забыв, что он не тринадцатилетний мальчишка, а старый холостяк, который лет уже десять никуда не бегал. Воздух хрипел у него в горле, лицо раскраснелось, вид у Сергея Петровича был такой, что вахтерша на проходной поспешно пропустила его, не спросив не только увольнительной, но даже обычного пропуска.

К кинотеатру «Заря» Сергей Петрович успел без трех минут три. Он не думал, что скажет, чтобы выгородить невинного Сережку, но едва бросив взгляд на тротуар, понял, что ничего выдумывать не придется. Сережка стоял напротив мороженщицы с таким безразличным и независимым видом, так стараясь показать, что никого он тут не ждет, а просто остановился на минутку подышать воздухом, что сразу было ясно – мается он здесь никак не меньше часа.

Из-за противоположного угла показалась Лена. Вид у нее тоже был очень независимый.

И Сергей Петрович направился назад к заводу. Он шел быстрой подпрыгивающей походкой и негромко насвистывал под нос.

У Паганини была скрипка. У Страдивари – тоже скрипка. Или альт. У Окуджавы – гитара. А у Тошки нашего не было даже паршивого пианино. По всему, его надо было отдать в музыкальную школу, и учился бы он там по классу фортепиано, как его знаменитый тезка. Но не отдали. Поэтому играл он на чем придется.

Во дворе у нас всякой твари было по паре. Я и Митяй русские, Вован украинец. Шнир носатый, понятно, еврей. Он, кстати, учился играть на скрипке и часов по шесть каждый вечер пиликал на балконе. Тетя Рая развешивала внизу белье и орала на дядю Абрашу: «Ребенок хочет есть! Ребенку надо побегать! Подышать свежим воздухом! Нет, этот ненормальный заставляет ребенка каждый вечер пилить и пилить, чтобы у этой скрипки струны полопались!» Дядя Абраша резонно возражал, что ребенок вдоволь дышит свежим воздухом, упражняясь на балконе, а бегать с нами, дворовой шпаной, ему вовсе не интересно. Шнир тоскливо косил черным глазом, и скрипка его выла, как Аделаидин кот.

В общем, интернациональный был двор, как в песне поется, «широка страна моя родная». В соседних домах то же самое. Но Тошка, Антонин Дворжак, был нашей достопримечательностью. Не в каждом дворе встретишь настоящего чеха. Чехом он был или поляком, я, если честно, так никогда и не понял. Судя по ночным разговорам родителей на кухне, Тошкин дядя был расстрелян под Катынью. Сейчас я думаю, что родители ошибались. Как бы тогда Дворжак-отец очутился в Союзе? Скорее всего, Тошкины предки давным-давно прикатили из сказочной Праги, да так и завязли в нашем Н-ске.

Ни с каким расстрелом или другим героическим прошлым Дворжак-старший не ассоциировался. Был он рядовым инженером, из тех, что каждое утро спешат в свои учреждения с потертым портфелем под мышкой. Порфель Тошкиного отца казался особенно потертым, а сам Богуслав Дворжак был особенно рядовым и незаметным. Помню, как он втягивал голову в плечи, стоило его окрикнуть погромче, к примеру, чтобы пожелать доброго утра. Втягивал голову, подбирался и спешил-семенил куриной пробежкой прочь со двора. Тошкина мать давно от него сбежала, еще когда Тошка был совсем младенцем. По официальной версии, сердце ее пленил работник передвижного цирка. Мать моя в ответ на судаченье соседок усмехалась и говорила: «В Череповцы она уехала. В Череповцы». Череповцы для мамы были символом окончательного поражения в борьбе с жизнью. Череповцами она угрожала мне и сестре, если мы приносили из школы двойки.

«Куда вы учиться пойдете с такими табелями? – возмущалась она. – В Череповецкий заборостроительный?» При упоминании Череповцов следовало скромно молчать, иначе разражалась буря. Только спустя много лет я узнал, что никаких Череповцов не существует, а есть старинный городишко Череповец, располагающийся где-то в Вологодской области. Я все хочу съездить туда и посмотреть, что же так напугало мою неустрашимую матушку, но никак не соберусь.

Так вот о Тошке. Наш чех, полный тезка знаменитого композитора, к музыке тянулся с младенчества. На чем он играл в первые свои годы, я не знаю – сам тогда разъезжал в коляске и пачкал подгузники. Но отчетливо помню, как он начал играть на столбе.

Столб был врыт посреди двора. Был ли он фонарным столбом или предназначался для иных нужд, никто из наших не знал. Сейчас это был просто покосившийся железный столб. Зимой можно было кидать в него снежки. Как-то летом Митяй попробовал на него влезть, но скатился вниз в облаке ржавчины. Базиль, зловредный Аделаидин кот, ухитрялся вскарабкаться на вершину, если за ним гнались соседские псы. В целом же это был просто бесполезный столб. Старый Аркаша, малость чокнутый ветеран трех войн, любил стучать по столбу костылем и выводить пьяным тенором: «Хей-хей, на фонари буржуев вздернем». Смотрел он при этом почему-то на Шнировские окна. Не знаю, навело ли Аркашино музицирование Тошку на мысль, или просто его осенило, но однажды вечером мы услышали. О, как мы услышали! Базиль взвыл и вывалился из окна. Митяй подавился орехом. Я как раз обкатывал новый Шнировский велик и влетел прямо в поребрик. Когда я встал, потирая разбитую коленку, все жильцы уже были в сборе. Оказалось, что землятресения не произошло. Даже фашисты не сбросили бомбы на город. Просто Тошка раздобыл где-то железный прут и лупил им со всей дури по столбу. Столб мелодично отзывался. Аделаида, адская женщина, вырвала у Тошки прут и дала ему по попе. Дворжак-младший уселся в пыль и зарыдал.

В следующие месяцы мы убедились, что с талантом так просто не совладать. Тошка играл на всем, что попадалось под руку. Я не говорю про банальные карандаш и иголку – этому меня научила сестра, Ритка, у них в школе все так развлекались на уроках. Я передал знание двору. Но Тошку этим было не удивить. Он играл на кастрюльных крышках. На струнах для развешивания белья. На старой бадминтонной ракетке. На жестяной крыше сарая. На доске от нардов. Он играл на губах и на расческе, на волосе, на бритвенном лезвии. Адская женщина Аделаида возненавидела Тошку всем сердцем, когда тот стянул плошку Базиля и принялся на ней играть.

Вскоре стало понятно, что спасения нет. Моего папу, как самого дипломатичного из жильцов, отправили к Дворжаку-старшему. Вернулся он озадаченный. На вопросы соседей пожимал плечами и отвечал: «Пусть малый играет, лишь бы стекол не бил». Мать в сердцах отправила его в Череповцы.

Потом Шнир пробовал спасти положение. Он предложил Тошке скрипку. Если честно, думал я тогда, думаю и сейчас, Шнирка поступил так не от добросердечия. Просто его бесконечно достала игра, а тут он наконец увидел способ разом и избавиться от ненавистного инструмента, и человечество облагодетельствовать. Скрипку Дворжак взял. На следующее утро нас пробудили страшные звуки. Как выяснилось, Тошка разломал скрипку, натянул струны на старый велосипедный обод и водил по ним ножом. Когда дядя Абраша узнал в жуткой штуковине Шниркин инструмент («Сто рублей, и то по большому блату!»), Череповцы показались нашему скрипачу раем.

Нет, потом мы привыкли. Человек – он не кошка и не блоха, он ко всему привыкает. У моей знакомой дом стоит аккурат за железнодорожной насыпью, электрички ходят каждые полчаса. Стекла звенят, с полок посуда валится. А ей хоть бы что. Привыкла. Привыкли и мы.

В школе Тошку пробовали пристроить в музыкальный кружок, но голос у него оказался неприятный и пронзительный, слуха и вовсе не было. Так он и продолжал играть на чем ни попадя. Адская женщина Аделаида драла его при случае за уши, Базиль выл, дядя Абраша высовывался в окно и кричал тете Рае: «Вот с этим шлимазлом, по-твоему, должен бегать Григорий?» Григорий – это Шнира так звали. Шнир закатывал глаза и добросовестно выводил свои рулады.

А затем, в один прекрасный день… Нет, не так. Все началось со старого дурака Аркаши. Ему сократили пенсию: то ли поругался он с кем-то не тем на очередной встрече ветеранов, то ли костылем кого-нибудь отдубасил. Короче, на поллитра ему уже не хватало. Тогда Аркаша стал промышлять в парке. Собирать бутылки и сдавать их в ларек, двадцать копеек за дюжину. Бутылок в парке было много, там каждое воскресенье гуляли рабочие с фабрики. И их подруги. И старшеклассники из нашей 13-й, и фабричные парни. В общем, после выходных об бутылки разве что не спотыкались. Наверное, Аркаша мог бы разбогатеть, если бы не был так ленив. Собирать-то он собирал, но донести собранное до ларька уже не мог. Бутылки пылились у сарая, сваленные в кучу. Иногда, если нам хотелось мороженого, мы сдавали десяток – все равно разницы бы никто не заметил.

В то утро солнце окрасило нежным цветом стены сарая, голуби миловались и ворковали на крыше, а Аделаидин кот зевнул и спрыгнул во двор. Он намеревался поохотится. Он прищурил глаза, повел носом. Взор Базиля привлек непривычный блеск, кот выгнул спину дугой и зашипел. А потом раздался звук. Нежный и дрожащий сначала, он перерос в бурное стаккато, а кончился металлическим лязгом. Кот вытянулся по струнке, распушил хвост и завыл.

Когда коты собрались уже со всех окрестных дворов и подключились к концерту, мы поняли, что дело плохо. Меня послали на разведку. Естественно, я обнаружил Тошку. Он угнездился на кирпичной стенке за сараем, в окружении двух десятков бутылок разного калибра. Некоторые просто стояли на каменной кладке, а некоторые висели, привязанные за горлышки к торчащим из кирпичей прутьям. Тошка бил по бутылкам металлической линейкой – в старину, наверное, такими наказывали учеников в гимназиях. Производимый бутылками звук мне показался отвратительным, но коты думали иначе. Стая за стаей сбегались они из подворотен и скоро заполонили двор. Предводительствовал хором Базиль, чей мощный бас перекрывал баритоны и тенора собратьев.

Аделаида вывалилась из подъезда и попыталась взять своего котика на руки. Базиль зашипел и расцарапал хозяйку.

Тошке сделали строгое внушение и предложили играть на чем-нибудь более безобидном – на балалайке, к примеру. Тошка серьезно кивнул. Сквозь его розовые уши приветливо просвечивало рассветное солнце.

На следующее утро все повторилось. Коты шли стадами. Стоило им заслышать бутылочный зов, как полосатые орды заполняли наш двор и принимались подпевать музыканту. Много позже я читал о крысолове из Гамельна. Замените крыс на котов – и вы получите нашего Дворжака.

Соседские псы сначала ошалели от радости при виде столь обильной добычи, а потом перепугались. Даже Матрос, здоровенный Шнировский водолаз, отказывался выходить на прогулку и гадил прямо в доме. Котами предводительствовал Базиль, прочно занявший в хоре должность солиста и дирижера одновременно. Он, кажется, даже раздобрел, в походке его появилась необыкновенная важность, а разбойничья рожа стала лосниться. Впрочем, Базилевское счастье длилось недолго. Как-то днем, когда мы были в школе, обеспокоенная за любимца Аделаида сдала все Тошкины бутылки. Тошка сиротливо побродил вдоль стены и, казалось бы, успокоился. Кошачье нашествие прекратилось. Двор вздохнул с облегчением.

На этом бы бутылочная история и кончилась, если бы не друган мой Митька. Митька мечтал о голубях. На нашем дворе, как и на всех дворах, была тогда голубятня. Жили в ней обыкновенные сизари. Проходя мимо голубятни, Митяй каждый раз пренебрежительно оттопыривал губу. Порой он взбирался по шаткой лесенке, будто надеялся, что среди грязнохвостых сизарей затесалась пара кудрявых дутышей или тонкотелый почтовик. Митяй упрашивал отца подарить ему дутыша на день рожденья. Митькин папаша каждый раз обещал и потом благополучно забывал о своем обещании. Он дарил Митяю машинки. Митька горестно передаривал машинки младшему брату и продолжал мечтать о голубе.

Тошка и думать забыл о бутылках, когда Митяй подкатил к нему со своей идеей. Тошка вообще быстро забывал. В его кладовке валялись бадминтонные ракетки с оборванными струнами, старая домра Вовкиного брата, дюжина дудок, автомобильный клаксон. Тошка играл на чем-нибудь, пока не извлекал из инструмента всевозможные звуки, а потом никогда к нему не возвращался. Но у Митяя был план.

Однажды утром я увидел их вдвоем, Митьку и Дворжака. Они волочили в авоське два десятка бутылок. До этого Тошкины затеи меня мало волновали, но Митяй был мои другом – значит, должен был поделиться своей задумкой. Я подошел к ним, когда они втаскивали авоську на крышу сарая: Митька внизу, а Тошка принимал наверху. Я помог невысокому Митьке подпихнуть авоську, а потом спросил:

– Чего это вы? Опять котов приманить хотите? Аделаида тебя прибьет.

– Каких котов? – Митька презрительно сплюнул.

Базиля и весь кошачий род он и в грош не ставил.

– Коты мне ни к чему. Тошка новую штуку настраивает. Когда настроит, будем голубей приманивать.

– Так они же тут все загадят! Мама и так ругается, что все белье в голубином дерьме.

– Во чудак.

Митька посмотрел на меня так, будто я был особенно невзрачным сизарем.

– Мы ж не всех. Тошка настраивает так, чтобы голубей у куликовских переманить. Знаешь, какие у них там голуби! Я видел, как их Гришка куликовский гонял. Белые, до самой земли кувыркаются. Мне бы только двоих сманить, голубя и голубку, остальных здесь разведу.

Я уважительно вздохнул. Сам бы я до такого не додумался, даром что тоже завидовал куликовским с их роскошной голубятней.

– А мне дашь потом парочку?

Митяй великодушно кивнул. Я полез на сарай помогать Тошке.

Бутылки мы собирали долго. Подключился весь двор: Вовка таскал у отца бутылки из-под портвейна, и даже Шнир приволок одну пузатую, заграничную – из-под ликера. Тошка отбирал тщательно. Простукивал, долго вслушивался в стекольный звон. Большую часть бутылок он сразу отдавал Аркаше. Тот очень одобрял наше предприятие, ведь теперь ему самому не надо было таскаться в парк.

Вершиной нашей бутылочной кампании стала Купальская ночь. В городе у нас почему-то принято отмечать Купалу не в июле, а весной – в конце мая. Девки из станкостроительного разводили костер в роще на берегу реки. Набегали и парни из фабричных. Говорят, парочки скакали через костер в чем мать родила, а потом долго шебуршались по прибрежным кустам. Вот в такую ночь Тошка и повел нас к реке. Если честно, мы с Митяем так и не решились подойти ближе и ничего толком не увидели: так, мелькал огонь среди деревьев, девчонки визжали где-то неподалеку. Мы торчали в кустах, и нам было холодно и мокро. А Тошка попер прямо к костру и кинул туда свои бутылки. Утром мы разгребли здоровенное кострище и собрали урожай. Часть бутылок полопалась, а часть расплавилась. Были среди оплавившихся и вовсе странные. Помню, я нашел в еще теплом пепле одну, горлышко которой в точности напоминало морского конька. Горлышко от той бутылки я храню до сих пор.

Наконец настал день Испытания. До этого Тошка уже несколько раз испытывал бутылки, но по одной-две на случай, если что-то не сработает и к нам снова нагрянут коты. Результатами он был доволен. Накануне он обещал нам, что голуби точно прилетят. Вечером после школы мы собрались у сарая. Митяй откуда-то добыл хрустальную ножку от бокала и торжественно вручил ее Тошке. Играть надо было на закате, когда куликовская стая возвращалась на голубятню и пролетала над нашим двором. Я не раз с завистью следил за белыми птицами, зажигающими розовые искорки на крыльях. Сегодня они станут нашими. Что делать с куликовскими, когда они обнаружат пропажу, мы еще не придумали.

Тошка залез на крышу, где в два ряда стояли бутылки. Некоторые он поставил на кирпичи, другие подвесил к старой вешалке, которую Вовка приволок с помойки. Низкое солнце било Тошке в спину, бутылки просвечивали зеленью и янтарем, Тошкины уши пылали розовым, а глаза его возбужденно сияли. Он набрал полную грудь воздуха и дотронулся бокальной ножкой до бутылки.

Над двором поплыл тонкий, прозрачный звук. Это было похоже на звон капели и на треск лопающихся льдинок, и немного на гудение проводов. Сердце у меня в груди стукнуло, а потом взмыло куда-то в горло и там затрепыхалось. В голове стало легко, звонко, пусто, будто мысли разбежались кто куда, оставляя место для Тошкиной музыки.

Вован прошептал под ухом:

– Думаешь, прилетят?

Я отмахнулся. Кажется, в тот момент мне было плевать на голубей.

Я бы так и стоял зачарованный, если бы Митька не ткнул меня локтем в бок. Я обернулся. Митька указывал вверх, где в вечереющем небе показалась белая стайка. Они приближалась стремительно, отблескивая крыльями, кувыркаясь в воздушных потоках… А потом мы поняли, что это не голуби.

Первый из них неуверенно покружился над двором и уселся на старый тополь. Через секунду собратья его заполонили двор. Они были всюду: на крыше Аделаидиной пристройки, на проводах, на голубятне и даже на кривом столбе. Наверное, должно было потемнеть, ведь стая закрыла солнце. Но стало, наоборот, светлее.

Они были белые, ярко-белые, размером с собаку. У них были плотные тела, покрытые пухом, и большие крылья, вроде гусиных. И лица у них были. Не мужские, не женские, грустные лица.

Когда они расселись, первый из прилетевших – тот, что устроился на Аделаидиной крыше – повел головой, будто прислушиваясь к мелодии. Он переступил по карнизу толстенькими лапами, глянул вниз на Тошку. Тошка играл. Тогда белокрылый поднял голову. Высокий, звенящий и радостный звук слился с Тошкиной музыкой. Белокрылый пел. Он пел в такт Тошкиной игре, и за ним подхватили остальные. Когда захлопали окна и двери и взрослые высыпали во двор, пели уже все пришельцы.

Старый Аркаша, щурясь, выполз из своего подвала, задрал голову, да так и остался стоять. Мой папа судорожно копался в кармане, наверное, искал очки. А Аделаида, адская женщина, уселась на траву посреди двора, всплеснула руками и выдохнула:

– Ой, ангельчики!

Ангелов мы решили никому не показывать. Это была наша тайна, даже взрослые – на что уж болтливый народ – согласились. Мой папа, к примеру, говорил ночью маме на кухне:

– Зачем нам нужны эти сенсации? Ну подумай, налетят сюда репортеры, туристы какие-нибудь из области. Или даже из Москвы. Им же мало смотреть и слушать, им все препарировать надо. Поймают такого и сдадут в институт зоологии на анализы.

– А мы не дадим, – решительно ответила мама.

– Не дадим! – папа засмеялся и обнял маму. Она взъерошила ему волосы, будто они были совсем молодыми, чуть старше меня.

Вообще взрослые сильно изменились за те дни. Аркаша бросил пить. Он терпеливо сидел на солнышке, улыбался чему-то и ждал вечера, когда Тошка начнет играть. Папа Митяя стал раньше возвращаться домой и даже починил кухонную дверь. Мои папа и мама перестали ругаться и часто стояли обнявшись, когда думали, что я их не вижу. Так и ангелов слушали – обнявшись, замерев у окна. А когда кошмарная женщина Аделаида однажды выставила на подоконник блюдце с молоком и со смущенной улыбкой сказала:

– Они ведь долго летят сюда. Изголодались, поди. Пусть вот молочка попьют, – тогда мы окончательно поняли, что мир изменился. Молоко, впрочем, выпил равнодушный к ангелам Базиль.

Но больше всех переменился Тошкин отец. Нет, он по-прежнему ходил каждое утро на работу, зажав под мышкой портфель. Только голову он держал теперь высоко, не вжимал, как прежде, в плечи и не семенил по-куриному. Однажды утром я подсмотрел, как они шагали вместе с Тошкой. Раньше Дворжак-старший никогда не провожал сына в школу. Мне казалось, Тошкин отец думал, что Тошке стыдно за него перед одноклассниками. А теперь вот они шли вдвоем. Дворжак обнимал сына за плечи, как маленького, и тот совсем не стеснялся. Я бы на его месте уже сквозь землю провалился. Они обогнали меня и остановились в подворотне, у поворота к школе. Проходя мимо, я услышал, как Тошка спрашивает отца:

– Думаешь, мама вернется?

Тот ничего не ответил, только потрепал сына по макушке.

Что еще я помню о том времени? Помню, как приходил священник. Не знаю, откуда он прознал о наших гостях. Мы, мальчишки, удивились приходу батюшки больше, чем ангелам. Нет, теоретически мы знали о существовании Троицыной церкви. Она стояла на самой окраине города, за рекой, рощей и Володиной горкой. Вроде бы там проводились службы, а одна девчонка из класса Соньки-косой, старшей сестры Гирша, даже втайне хвасталась нательным крестиком. Но в нашем дворе священник был чужим. Он стоял у сарая, лысенький, невысокий, скрыв руки в рукавах сутаны. Стоял и слушал Тошку и ангелов.

Аркаша подобрался к нему сзади, шепнул доверительно:

– Ну? Ангелы, батюшка?

– Птицы, сын мой, конечно, птицы, – как-то слишком торопливо и уверенно ответил святой отец.

Аркаша плюнул в пыль и похромал в свой угол. Священник послушал до конца, а потом ушел – черный, ссутулившийся и маленький.

А в общем, жизнь текла по-прежнему. Мы ходили в школу, взрослые – на работу. Иногда мы гоняли мяч на пустыре дотемна, или убегали в кино, или толкались возле танцплощадки в парке. Гремела музыка, девчонки лузгали семечки, их ноги белели в темноте. Я забывал об ангелах.

В то лето я влюбился. Впервые, по-настоящему. Втюрился по уши в девчонку из Сонькиного класса. В ту самую, с крестиком. Она была на год старше и совсем не обращала на меня внимания. Вечерами, когда в окнах загорался свет, Тошка кончал играть и ангелы улетали, я думал: «Ну какая от них польза? Вот книжные ангелы – им помолишься, и они исполнят твое желание. А этим, молись не молись…» Однажды я поймал Светку после школы и рассказал ей об ангелах. Я думал, ей будет интересно, если Гиршева сестра не соврала про крестик. Света фыркнула, обозвала меня вралем и пошла догонять подруг.

Короче, ангелы оказались не столь уж важными. «Жили и без них», – как однажды заметил мой отец. В тот вечер ангелы почему-то не прилетели, хотя Тошка забрался на крышу старая и старательно звенел бутылками. Нам, пацанам, были гораздо важней ежегодные гонки на самокатах. Каждую весну перед концом учебного года наша сторона выходила против фабричных. Самокаты мы мастерили сами: воровали из мастерских подшипники, сколачивали доски. Особым шиком считалось покрыть сиденье лаком. В этом году Митяй клятвенно заверил нас, что кровь из носу добудет лак. И добыл. Стащил у своего дядьки-краснодеревщика. Мы сидели в сарае и мазали доски темным лаком. Он пах резко и приятно, доски становились гладкими, скользкими на ощупь, хотелось даже их лизнуть. Вообще-то лак на сиденье только мешал, но честь обязывала. Тошка наверху возился с бутылками. Он в гонках участия не принимал.

Самокаты у фабричных обычно выходили лучше. Оно и понятно: и подшипники у них были новенькие, и доски, и старшие им помогали. В этом году Митяй разродился коварным планом. Он вообще был горазд выдумывать всякие каверзы, взять хоть тех же голубей. Когда не получилось приманить их с помощью Тошки (а Тошка наотрез отказался переделывать свой инструмент под голубей), он взял у фабричного Сеньки голубицу-подманку в обмен на орудийную гильзу и все же разжился парочкой турманов. Куликовские потом долго подстерегали его по дороге в школу, но мы всегда ходили большой компанией. Вот и сейчас Митька придумал, как нам обойти фабричных.

Маршрут всегда был один и тот же – вниз с Володиной горки и до Майского Торжка. Горка звалась Володиной потому, что вроде бы в городок наш приезжал погостить у двоюродной тетки сам Володя Ульянов. Гимназист Володя стоял на горке и любовался рекой, почти как на знаменитой картине. Правда это или выдумки, была ли у Ленина тетка в нашем Н-ске или нет, сейчас уже никто не мог сказать с уверенностью. Но горка так и осталась Володиной. А Майский Торжок был обычным базарчиком, где торговали яблоками, арбузами и черешней, а позже, в августе, абрикосами и виноградом. Спуск был крутой, вымощенный брусчаткой и с четырьмя перекрестками на пути. Ехать предстояло мне. Конечно, отчасти я гордился этим, но отчасти и дрейфил. Во-первых, если вы когда-нибудь ездили на самокате по брусчатке, то знаете, дело это не слишком приятное. А во-вторых, если бы мы продули, все шишки обрушились бы на меня. Так что, когда я услышал Митькин план, я тут же согласился. Задумка была такая: мне надо было во что бы то ни стало обогнать фабричных на первом перекрестке. Если я успевал проскочить первым, в дело вступала резервная бригада. К резервной бригаде отрядили Вовку, как самого из нас симпатичного.

К Вовке девчонки клеились чуть ли не с детсада, причем некоторые были намного старше его. Неудивительно. Все мы были черноволосые, темноглазые и смуглые, скуластые, как татарчата. Один Вовка был светленьким – белокурый, голубоглазый, не пацан, а купидончик с дореволюционной открытки. Вовка получил инструкции от Митяя, полтинник на представительство от меня и хмурый взгляд от Шнира. Вовкиной целью была Шнировская старшая сестра Сонька-косая. Она у нас в школе возглавляла велосипедную секцию и была центральной фигурой в Митькином плане.

Вовка вернулся вечером, как раз к ангелам. Но мы попросили Тошку подождать с представлением и потащили Вована в сарай. Гордо улыбаясь, он сказал, что дело на мази. Вовка пригласил Соньку в парк, угостил там мороженым и ознакомил с нашим планом. Девчонка поломалась для приличия, но за две порции сливочного и обещание прокатить ее на самокате согласилась. Оно и понятно. Фабричные не раз колотили наших парней, когда они вечером гуляли в парке со старшеклассницами. И хотя у косой Соньки парня не было, за подруг она болела. В общем, к дню гонок мы разработали детали операции, и все были готовы. Теперь успех зависел только от меня.

Утром в субботу мы взобрались на Володину горку. Шнир и Митяй тащили самокат, я гордо вышагивал сзади. Фимка Кныш – гонщик от фабричных – и его команда уже поджидали нас наверху. Фимка был старше меня на год и тяжелее. Зато и его приятели были раза в два больше Шнира и Митяя и могли лучше разогнать самокат. Было еще прохладно, солнце вставало из-за реки. Мы начинали ранним утром, до открытия Торжка, а то пришлось бы уворачиваться от ящиков с помидорами и разъяренных теток-торговок. Фимка лениво глянул на наш самокат, хмыкнул презрительно и закурил сигарету. Подошел ко мне, глянул сверху вниз:

– Хочешь курнуть?

Я еще не курил, но мужественно взял сигарету и затянулся. И, конечно, раскашлялся. Фимкины приятели заржали. Кныш отобрал окурок и похлопал меня по плечу:

– Буду ждать тебя внизу, курилка.

Я бы с радостью заехал ему в глаз, но сейчас надо было сдерживаться. Так что я только скинул его руку с плеча и пошел к нашему самокату. Моя месть была впереди.

Кто-то из фабричных притащил флажок. Мы выстроили самокаты вдоль прочерченной мелом линии. Я сел, взялся за руль. По маху флажка Кнышевские приятели толкнули его самокат, а Шнир и Митяй пихнули меня. Митяй еще успел шепнуть мне в ухо: «До первого перекрестка!», и я полетел вниз. Трясло здорово. Я едва удерживался на выкрашенных лаком досках. Самокат грохотал, подшипники выбивали из камней искры. Рядом гремел Кныш. Почти у самого перекрестка мне удалось ловко вильнуть, так что Кныш чуть не влетел в поребрик и должен был затормозить. Я пролетел перекресток. Что было дальше, я не видел. С громом я скатился с горы. На ровном самокат поехал тише, и уже у самого рынка я чуть не влетел в подводу – на таких частники возили в город арбузы. Эта тоже была нагружена зелеными шарами. Лошадь шарахнулась от меня, возница выругался, два арбуза свалились с верхушки кучи и разбрызгали розовую мякоть по брусчатке. Но я уже был далеко. Я выиграл гонку.

Митяй потом рассказывал, как ругался Кныш, лез с кулаками и требовал второго заезда. Наш план прошел как по ниточке. Когда я срезал Фимку у первого перекрестка, в действие вступил резерв. Десять девчонок-велосипедисток вырулили на дорогу, пересекающую спуск. Их вела торжествующая Сонька. Медленно, степенно прокатили они через перекресток, не обращая внимания на беснующегося Кныша и бегущих с горки фабричных. На радостях мы потом каждой девчонке купили по мороженому. Была среди них и Светка. Теперь, когда я выиграл гонку, она уже не отворачивалась и не фыркала. В общем, победа была намного эффективней ангелов в деле завоевания Светкиного сердца. Вечером мы пошли в парк большой компанией. Тошка с нами не пошел. Он объявил, что мы смухлевали и такая победа не считается, так что и праздновать нечего. Зато с нами отправились старшеклассники на случай, если фабричные вздумают нас поймать и отыграться за поражение. Но, как ни странно, никого из Фимкиных приятелей мы в парке не встретили. Митяй объявил, что они уползли в нору и зализывают раны. Девочки потащили нас к танцплощадке, и я пригласил Светку на медленный танец.

Возвращались мы поздно. Была теплая ночь. С реки тянуло прохладой, в зарослях на берегу заливался коростель. Я держал Светкину руку в своей, и она шла тихо, покорно, будто я был не я, а кто-то взрослый, красивый и сильный. На школьном перекрестке мы разделились. Митька и Шнир пошли домой, а я отправился провожать Светку. Она жила на Куликовке. Поэтому-то я ничего и не увидел. Когда я вернулся, скорая уже уехала, взрослые разошлись по домам, и только Аделаида бродила в потемках, плакала и собирала осколки. Я залез к Митьке через окно, и он рассказал мне, что произошло.

Кныш не стал подстерегать нас в парке. Он решил поймать нас в переулке у дома и явился туда с дружками еще засветло. Так он и увидел ангелов. Когда стемнело, ангелы разлетелись, и Тошка пошел домой, Кныш залез на сарай и принялся бить бутылки. Тошка услышал. Отец его еще не вернулся с работы и не мог его остановить. Тошка выбежал во двор. Там его встретили приятели Кныша. Не знаю, как Тошка справился с двумя здоровенными бугаями, но он все же пробился и полез на сарай. На сарае его ждал Кныш. К тому времени уже всполошился весь дом. Взрослые принялись звонить в милицию, моя мама и тетя Рая окатили Кнышевых приятелей водой. Те сбежали. А Кныш с Тошкой дрались на сарае. Катались по битым бутылкам. Я видел потом Тошкины порезы, их зашивали в больнице. И Тошка еще две недели не ходил в школу, пропустил конец четверти, так что летом ему пришлось пересдавать математику. Когда подоспевшие Митяй и Вовка пришли Тошке на помощь, все, считай, было кончено. Остались только две целых бутылки – та, с горлышком-коньком и Гиршева из-под ликера. Потом приехала скорая, Тошку увезли в больницу, а я пришел домой.

Вот и все. Нет, мы потом хотели заново собрать бутылки. После того, как Тошка вышел из больницы, я отдал ему бутылку с коньком. А он шваркнул ее о землю и ушел к себе. Он вообще перестал играть, Тошка. Когда Аркаша принес ему в подарок губную гармошку – старую, красивую, с перламутром – Тошка равнодушно повертел ее в руках и вернул старику. Он записался в секцию бокса, а с нами не разговаривал до зимы.

Что потом с нами стало? Мы окончили школу. Митяй удивил всех, поступив в художественную академию. Талантом оказался. Даже какие-то госпремии получал, за границу ездил. Шнир тоже всех удивил, не поступив в консерваторию. Он пошел на мехмат. Вовка подался в сельскохозяйственный. А я, раздолбай, пролетел на экзаменах и загремел в армию. «В Череповцы, – рыдала мать, провожая меня на вокзале. – В Череповцы!»

Вместо Череповцов я отправился в Чехословакию, оказывать интернациональную помощь братьям по соцлагерю. Мы неплохо провели время, разбивая витрины магазинов и гоняясь за визжащими чешскими девчонками. А Тошку Дворжака там убили. Как могли его убить на этой дурацкой войне, где почти никто из наших не то что не пострадал, даже ни одного выстрела не слышал?! Не понимаю.

Иногда я достаю из ящика со старыми рукописями морского конька, кладу его на стол, так, чтобы солнце просвечивало сквозь зеленое бутылочное стекло, и думаю об ангелах и о Тошке.

– Следующая – Садовая, – невнятно объявил водитель, и Саня стал неторопливо пробираться к выходу. Автобус, утробно урча, катил по шершавому асфальту. За окном мелькали дома и деревья.

Он вышел на остановке и свернул за угол.

– Садовая, 11, – шевеля губами прочел он.

Ему нужна была Садовая, 5. Сообразив в какую сторону идти, Саня, посвистывая, зашагал по тротуару. Движения по улице почти не было, хотя дорога широченная, да и люди встречались редко. Саня долго брел мимо длинного невысокого забора, за которым угадывался старый безжизненный стадион. Потом, без какого-либо намека на щель или проход, сразу начался дом. На дальнем углу виднелась квадратная белая табличка «Садовая, 7», рядом распахнулись пыльные зеленые ворота – очевидно, вход во двор.

Саня лениво скользнул по номеру дома взглядом и почти сразу увидел на асфальте под ногами ключи. Их было три на блестящем серебристом кольце. Ни цепочки, ни брелока – только сами ключи, хотя обычно все стремятся повесить с ключами что-нибудь эдакое.

Саня остановился. Прохожих вблизи не наблюдалось. Он подобрал ключи и еще раз огляделся. Обычно в таких случаях находку кладут на какое-нибудь видное место.

– Ага! – нашелся Саня. На уровне груди вдоль стены дома тянулся узенький, в ладонь, карниз. Здесь, прямо под табличкой «Садовая, 7», ключи наверняка заметят, если будут искать, конечно.

Саня шагнул к дому, уже поднимая руку с ключами. И тут же столкнулся нос к носу с невесть откуда вынырнувшим парнем лет двадцати.

– Гм, – удивился Саня, невольно попятившись. Парень, увидев Саню, притормозил и теперь стоял между ним и стеной дома.

От ворот во двор их отделяло метров семь, не меньше. Так быстро преодолеть их было невозможно. Он либо выпрыгнул из окна, либо возник из ничего прямо на месте.

Чудеса продолжались: рядом с парнем появилась девушка. Появилась в движении, словно прошла сквозь стену дома. При виде Сани она недовольно поморщилась и взяла своего компаньона за руку. Тот мельком глянул на нее и опять уставился на Саню.

Саня молчал. Он как-то не привык, чтобы перед глазами неведомо откуда возникали люди. Потом сама собой вырвалась фраза:

– Вы что-то ищете?

Незнакомец обрадовался.

– Да! Я, кажется, потерял ключи.

Саня смутился. Он ожидал, что они ищут некое место – дом или, скажем, учреждение по вполне определенному адресу. И наконец сообразил, что ключи зажаты у него в правой руке.

– Эти?

– Эти! – еще больше обрадовался незнакомец. – Вот спасибо!

Он аккуратно взял ключи у Сани с ладони и пробормотал казенным до невозможности голосом:

– До свидания! Извините за беспокойство…

Пара развернулась и шагнула к стене дома. На втором шаге они исчезли, при этом девушка, обернувшись, помахала Сане рукой. Вновь возникло впечатление, будто они прошли сквозь стену.

Приблизившись к табличке «Садовая, 7», Саня осторожно протянул руку к стене.

Стены не было! Рука свободно прошла сквозь видимое препятствие, не встретив никакого сопротивления. Саня дернулся назад, с сомнением оглядывая руку. Рука как рука, никаких следов пребывания в стене.

Он решился и храбро шагнул вперед. Рефлексы сработали безотказно: локоть тотчас поднялся, готовый встретить преграду, но ничего не встретил. Вместо того, чтобы плашмя приникнуть к стене дома, Саня свободно прошел сквозь нее – стена осталась теперь за спиной. Он готов был поклясться, что шагнул прямо!

Перед ним расстилалась все та же Садовая улица. Саня озадаченно хмыкнул и обернулся к стенке. Опять протянул руку и вновь не встретил преграды. Тогда он слегка наклонился вперед. В момент, когда он уже приготовится упереться лбом в шероховатый камень, настала темнота на короткий неуловимый миг, а после перед глазами распахнулась Садовая улица. Саня машинально остановился. Со стороны зрелище выглядело на редкость забавно – Санина голова торчала прямо из стены! Чисто тебе «Deep Purple in Rock»!

Значит, за этой псевдостеной тоже Садовая улица… Подмигнув красному «Москвичу», припаркованному на противоположной стороне, Саня подался назад и оглянулся. Здесь все было так же, только «Москвича» на оказалось.

Некоторое время Саня нерешительно поглядывал по сторонам. Параллельные миры, конечно, и все такое. Невнятно и неубедительно… Поскольку он пришел с той стороны, донельзя интересно поглядеть, что же с этой. И в то же время страшновато: а вдруг ход закроется и назад уже не попадешь?

Протянув руку и убедившись, что ход на месте, Саня наконец решился. Стараясь ступать тверже и дышать не так часто, он направился вдоль по тротуару. Эта улица ничем не отличалась от той, откуда он пришел. Сколько ни искал Саня расхождений, ничего не обнаружил. Так потихоньку он дошел до угла и вот тут ошарашенно остановился.

За углом полагалось быть улице Скороходова. Ничего похожего на нее здесь не наблюдалось: открывшуюся глазу поперечную улицу Саня никогда прежде не видел. Машинально свернув на нее, он прошел несколько шагов и, задрав голову, прочитал на указателе: «Садовая, 24».

– Вот те на! – растерялся Саня. – Еще одна Садовая?

Рядом виднелась аккуратная надпись мелом: «В Москву туда →». Нарисованная стрелка указывала куда.

Саня заинтригованно посмотрел в ту сторону: улица пересекалась еще двумя и в конце концов упиралась в приземистый двухэтажный дом.

Саня быстро зашагал вперед и вскоре достиг следующего перекрестка. Новая улица тоже оказалась совершенно чужой. И как ни странно, это тоже была Садовая. Более того, тоже название носила и следующая улица – параллельная той, что вела «в Москву». Саня прошел еще квартал и вышел, как ожидал, на «свою» Садовую, хорошо знакомую, только еще перед стадионом. Дом номер семь теперь остался справа и в минуте ходьбы.

Подумав, Саня двинулся по своей Садовой в противоположную сторону, удаляясь от хода. Улица ничем не отличалась от той, к которой привык Саня, только все пересекающие ее были совсем незнакомыми и назывались одинаково – Садовыми…

Так Саня добрался до конца своей Садовой – до бывшего адмиралтейства, стоящего чуть наискосок. Отсюда начиналась еще одна Садовая, и эта что-то напомнила Сане. Пройдя по ней всего несколько шагов и увидев вывеску «Сделай сам», первую из многих, Саня узнал улицу.

Точно такая же была в Одессе, и называлась она действительно Садовой. Только здесь вместо Дерибасовской она стыковалась с Садовой улицей города Николаева.

Саня начал кое-что понимать. Похоже, этот город состоял только из Садовых улиц, собранных из разных городов и каким-то непостижимым образом скомпонованных в одно целое.

Он остановился. Было от чего почесать голову.

До сих пор Саня не встретил здесь ни единой живой души, и тут из дома чуть впереди, где находился фотосалон в стиле ретро, кто-то вышел. Саня окликнул человека и бегом кинулся к нему. Приблизившись, отметил две детали: там, где тот появился, никакой двери не было, а на стене зато висела табличка: «Садовая, 7».

Саня поздоровался с незнакомцем – мужчиной лет пятидесяти. Тот с прищуром оглядел Саню, оценивающе так, а вместо приветствия задал вопрос:

– Первый раз здесь?

Саня кивнул. Мужчина вдруг сразу подобрел и улыбнулся – совсем по-детски, лукаво и беззащитно.

– Ну, здравствуй. Можешь звать меня дядей Васей. А ты кто?

– Я? Саня, – ответил Саня нерешительно.

– Сколько же тебе лет?

– Четырнадцать… – на всякий случай Саня накинул год.

– И откуда, из какого города?

– Из Николаева.

– Ясно, – вздохнул дядя Вася. – Ну что, понял уже, где оказался?

– Не совсем, – мотнул головой Саня. – Тут все улицы почему-то Садовые!

– Правильно, – кивнул дядя Вася. – Это Город Садовых Улиц. Он есть, и в то же время его как бы нигде на Земле нет. Не спрашивай почему, это трудно понять. Это даже и не нужно понимать, надо просто принять и запомнить. В каждом городе – или почти в каждом – есть улица Садовая. Или переулок Садовый. Или Садовый спуск, или проезд, или еще что-нибудь. Так вот, все эти улицы, проезды и спуски как-то связаны между собой. Как, я не знаю. Результат этой связи – вот этот самый Город. В каждом обычном городе есть выход сюда, один-единственный – запомни хорошенько, это «Садовая, 7». Вход и выход одновременно. В любом городе, точно под табличкой «Садовая, 7» можешь смело идти и попадешь в этот Город. И наоборот, на любой улице Города шагай опять же под табличку «Садовая, 7» и попадешь в настоящий город, которому принадлежит эта улица. Только под табличкой «Садовая, 7» и нигде больше. Запомнил?

– А если на улице Садовой только шесть домов? Или даже меньше? Как тогда?

Дядя Вася улыбнулся.

– Сначала мы думали, что попасть туда невозможно. Но потом один мечтатель из Киева, где Садовая заканчивается на пятом номере, нарисовал прямо на стене дом с табличкой «Садовая, 7». Мелом. И представь, ход заработал! Правда, приходится часто обновлять рисунок. Стирается. Да и дожди смывают.

Саня кивнул.

– И еще одно. Любому новичку, всем, кто здесь впервые, ты должен рассказать все это. Как я тебе. Запомнил? Ну, до свидания, – дядя Вася повернулся, чтобы идти.

– Постойте! – окликнул его Саня. – Я не понял одного, что со всем этим делать?

– Как что? Путешествуй! Из города в город. Без затрат времени. Это же здорово – из города в город, когда захочешь! – Мужчина остановился, внимательно глядя на Саню. – Мы все здесь бродяги, другие сюда просто не попадают. Тебя это быстро захватит. Целиком. И навечно.

И он ушел.

Саня потоптался еще немного и тоже двинулся дальше. Свернув на очередную Садовую, он недоуменно отпрянул: на одесской улице сияло солнце в голубом до умопомрачения небе, а здесь, за невидимой границей, низко нависли темные свинцовые тучи и вовсю хлестал веселый летний ливень.

Саня покачал головой. Наверное, в том городе, откуда эта улица, тоже ненастье.

– Чудеса! – прошептал Саня. Слова утонули в шелесте дождя.

Побродив по Городу с полчаса, Саня без всякой задней мысли наткнулся на указатель «Садовая, 7». До сих пор он как-то не задумывался всерьез о возможности попасть в любой город, где есть Садовая. А теперь вспомнил, что седьмой номер – это вход. И выход. Точно под табличкой.

Сунув для храбрости руки в карманы, он не без внутренней опаски наткнуться на стену, шагнул под белую табличку.

И оказался точно на такой же улице, только спиной к дому. Мимо изредка проезжали машины, проходили люди. Его появления, похоже, никто не заметил.

«Что это за Город, интересно? – подумал Саня. – И спрашивать неудобно, за сумасшедшего примут…»

Он оглянулся, запоминая место, и двинулся в путь.

По характеру Саня и впрямь был натуральным бродягой. На месте ему, как правило, не сиделось, каникулы он проводил вдали от дома, иногда путешествуя с отцом, таким же непоседой, иногда – с братом, иной раз – с друзьями. Родители привыкли к его частым отлучкам, и Саня колесил по городам, особенно предпочитая пешие походы по незнакомым улицам. Горожанин до мозга костей, он искренне считал, что даже в чужом городе заблудиться невозможно, и действительно всегда находил дорогу, ведомый каким-то непонятным инстинктом. В свои тринадцать лет видел он еще не особенно много, но десятка полтора-два городов успел объехать и более-менее освоиться в них. Поэтому теперь, когда он на деле проверил чудесные свойства Города, Саня понял, как несказанно ему повезло. Отныне он сможет бродить по любым городам в любое время, а не только в каникулы, и для этого совершенно не обязательно куда-то ездить. Город развязывал ему руки и давал неслыханную свободу.

Все это Саня осознал в ближайшие два часа, хотя до конца поверить долго не мог. Первый его Город, место пробного путешествия, оказался Новой Каховкой. Побродив по незнакомым улицам, Саня получил море удовольствия – так уж он был устроен.

А потом он вернулся на Садовую и проник в Город Садовых Улиц. Пришло время возвращаться домой, в Николаев.

На следующий день, едва досидев до конца шестого урока, Саня кинулся на Садовую. Вчерашнее казалось либо сном, либо бредом, но ход под указателем «Садовая, 7» послушно пропустил его в Город. И вновь он выбрал незнакомую улицу, и вновь остаток дня бродил, на этот раз по Пензе, и вернулся только под вечер. На третий день он взял с собой брата, и вдвоем они побывали в Волгограде. Там была не улица Садовая, а станция. Почему станция, они не стали разбираться: ход на автобусной остановке под цифрой 7 работал не хуже, чем другие.

На восьмой день Саня встретил пару, из-за которой все началось. Обычно Город пустовал, люди не попадались навстречу, он служил чем-то вроде пересадочной станции – из города в город. Реальными здесь были только улицы, дороги и тротуары, а дома – одной лишь видимостью, попасть в них было невозможно. Встречи на улицах Города оставались редкостью, и Саня обрадовался возможности пополнить запас знаний и впечатлений.

Парень с девушкой Саню узнали и заулыбались.

– Значит, пошел-таки за нами? – сказал парень. – Я так и думал. Ну давай знакомиться. Меня зовут Олег, а это Вика. Мы из Питера.

– А я из Николаева. Саней зовут…

– Тебе уже рассказали обо всем?

– Да, только я не все понял. А вы давно знаете о Городе?

Олег с Викой переглянулись.

– Года четыре, а что?

– У меня уйма вопросов возникла… Например, сколько здесь улиц?

– Не знаю, – пожал плечами Олег. – Но Город большой, даже очень большой.

– А что находится за его пределами?

– По-моему, ничего. Понимаешь, как все хитро устроено: Город почти круглый по форме. И окружает его московское Садовое кольцо. Выйти за его пределы уже нельзя: все, что за ним – такая же нереальная штука, как, например, дома. Видеть – видишь, а внутрь не попадешь. Как на стену натыкаешься.

Говорили они на ходу, переходя с одной Садовой на другую. Саня поперхнулся на очередном вопросе, увидев над магазином вывеску, написанную латинским шрифтом. Улица, по которой они шли в этот момент, называлась Ogrodowa.

Видя недоумение спутника, Олег объяснил:

– Не то чехи, не то поляки. У них ведь тоже есть Садовые. Да и не только у них! В той стороне, – он махнул рукой на одну из поперечных улиц, – я на Garden street наткнулся… По-моему, это англичане.

– Занятно тут у вас, – вздохнул Саня.

Потом питерцы ушли, а Саня поспешил домой. День уже клонился к вечеру.

Постепенно он привык к Городу, хотя предутренняя тьма на улицах дальневосточных городов и одновременный закат на европейских еще долго рождали в нем какой-то смутный восторг. И еще он часто вспоминал слова пожилого одессита – первого человека, встреченного им в городе: «Это захватит тебя целиком. Навечно».

Это и правда захватило Саню целиком. Но не навечно.

В один из дней, освободившись, Саня, как всегда, поспешил на Садовую. Людей сегодня на улицах было почему-то больше обычного, и он с неудовольствием подумал, что придется выжидать у входа, пока никого не окажется вблизи и в Город можно будет проникнуть незаметно.

Еще издали он увидел, что прямо у входа в Город двое мужчин в грязных спецовках возятся на приставной лестнице, что-то там делая.

Саня подошел поближе.

Они прилаживали к дому табличку со словами «ул. Агве Котоко, 7».

Саня остолбенел.

– Что это? – недоуменно спросил он. – Какой еще Котоко? Это же Садовая!

Один из рабочих ухмыльнулся:

– Была Садовая! Переименовали, значить! Теперь этого самого Котоко улица.

– Зачем переименовали? – разозлился Саня. – Кто он, этот Котоко? Так нельзя! Это Садовая!

Рабочий назидательно поднял палец:

– Раз переименовали – значить, надо! Ишь ты – зачем! А зачем Набережные Челны два раза переименовывали? Положено, значить!

Рабочие спустились и, взвалив лестницу на плечи, двинулись к следующему дому.

Саня тупо смотрел на новенькую табличку. Улица Агве Котоко, 7.

«Все, – горько подумал он. – Конец всему. Станет в Городе на улицу меньше…»

Он повернулся, чтобы уйти.

«А может, не станет? Может, не в названии дело, а в улице?»

Пытаясь убедить себя, что это по-прежнему Садовая, он торопливо шагнул под табличку, не зная, что его встретит – распахнутый вход или холодный камень стены…

После поворота дорога круто пошла вниз, и машина словно вправду нырнула, под воду погрузилась. То есть море-то исчезло: раньше с шоссе его было видно, оно вздымалось, как дальний склон высокого холма, такое же зеленое и будто в туманной утренней дымке. Тимур даже не сразу понял, что это и есть море… Теперь его скрыли ближние холмы, свечи кипарисов, разлапистые платаны и зеленые волны кустарника, будто сомкнувшиеся над головой. Шум дорожного прибоя: автомобилей разом сделалось мало, но повозки, пешеходы, деревенская живность всякого рода – все это толклось вокруг, подступало вплотную и отнюдь не испытывало потребности вести себя тихо. Временами шофер сердито нажимал на сигнал, но это мало что давало. Их «эмка», маневрируя и притормаживая, пробиралась вперед осторожно, как большая рыба, попавшая в креветочную стаю.

Тимур вздохнул, поймав себя на том, что опять додумывает. Никогда он не видел креветочной стаи. Он и море-то сегодня увидел впервые. Но оно есть, оно близко, и, наверно, через пару часов их ждет здешний пляж.

Какие в «Артеке» пляжи, он тоже не представлял. И сколько времени займет оформление новичков – тоже. Но золотое солнце висит в зените, до вечера неимоверно далеко, может, он вообще никогда не наступит, а…

– Дядя Коля! – жалобно произнесла Женя.

Шофер вопросительно покосился на нее.

– Он уже второй раз нас догоняет! – Женя ткнула пальцем в окно слева от себя, прямо за которым виднелась морда ослика. Очень симпатичный ослик, впряженный в арбу с целой копной сена вчетверо больше его самого, да еще и с загорелым парнишкой на вершине этой копны. Но, конечно, не настолько симпатичный, чтобы идти со скоростью сорокасильного авто.

– Третий… – процедил адъютант. Женя и шофер быстро посмотрели на него совершенно одинаковым взглядом и столь же мгновенно отвернулись. Тимур давно заприметил, что тот был для них обоих человек новый, с которым не совсем понятно, как себя держать.

– Что поделать, товарищ лейтенант, такая дорога! – шофер пожал плечами. – Не загнать же нам дочь генерала Александрова в аварию из-за какого-то осла.

– Полковника Александрова… – удивилась Женя.

– А вот и нет: генерал-майор, деточка! – шофер усмехнулся в усы. – Уже два дня как. Черные ромбы, золотые звезды.

– Товарищ старшина! – адъютант посмотрел на «дядю Колю»… в общем, не понять, как посмотрел, только у него-то на петлицах были лейтенантские кубари, против которых старшинские треугольники не работают. Так что шофер негромко ответил «Есть!» и прибавил газу, благо на дороге как раз обозначился просвет. Ослика словно бы назад дернули за арбу, хвост и уши.

Дочь генерала Александрова, значит. Что ж, все правильно: ей и автомобиль подан с отцовским шофером и адъютантом отцовским же. В багажнике – чемодан, а на заднем сидении – пионер… чтобы было кому этот чемодан за ней таскать…

Дурак! Вот уж дурак… Нет, хуже дурака: предатель!

Стыд ожег щеки горячей волной. Тимур уставился строго перед собой, чтобы случайно не встретиться взглядом с Женей. Впрочем, на лейтенанта ему тоже было сейчас глядеть совестно. И на старшину.

Вдруг он увидел себя в зеркальце прямо между их головами: мучительно красного как помидор. А Женя рядом с ним, наоборот, была бледнее известки. Тоже смотрела прямо перед собой, но, кажется, ничего не видела.

– В мягком… – растерянно прошептала она.

– Что? – обернулся лейтенант.

– Ничего, – ответила Женя почти грубо. Провела рукой перед лицом, будто отбрасывая невидимое, и разом сделалась прежней. Поймала в зеркале взгляд старшины: – Дядя Коля, мы прямо так в «Артек» и заедем?

– Резонно… – шофер, оторвав руку от баранки, почесал затылок.

– Что? – удивленно повторил лейтенант.

– Задразнят, – объяснил шофер.

Адъютант хотел было возразить и осекся. Наверно, вспомнил себя в пионерском возрасте, не таком уж далеком.

– Где-нибудь снаружи остановимся, – буркнул он. Шофер кивнул.

Какое-то время машина шла на хорошей скорости. Тимур все еще не решался посмотреть на Женю, но она вдруг удивленно повернулась к нему: «Эй, ты чего такой?» И мир снова стал самим собой. Было солнце, были волны зеленой поросли вокруг, воздух пах бензином и фруктами, рядом с приоткрытым окном – тем самым, куда чуть не заглянул славный ослик, неотрывно летела изумрудная стрекоза, а вскоре будет море и «Артек»…

Когда «эмка» плавно затормозила, Тимур решил, что вот он, «Артек», уже есть, а остановились они в некотором отдалении, как и было задумано, чтобы своими ногами войти, а не въехать точно баре. Основным его беспокойством было, позволит ли Женя нести свой чемодан или непременно потащит его сама. Впрочем, могло быть еще хуже: если адъютанту приказано нести вещи за ними обоими.

Тут он с запозданием понял, что мотор все еще работает. А двое сидящих спереди, лейтенант и старшина, молча наблюдают за чем-то.

– Раз, два, – наконец заговорил адъютант.

– Три, – не согласился шофер, мотнув подбородком куда-то в сторону.

– Три, – хмуро признал адъютант и тут же добавил: – четыре.

Они словно вражеские танки из-за бруствера пересчитывали. Мысль была до того нелепой, что Тимуру никак не удалось ее отогнать.

Он тоже вгляделся сквозь лобовое стекло. Ничего не заметил: по-летнему одетые люди, наши советские, загорелые и белокожие. Женщины, мужчины, старик на костылях, толстая тетка сразу с двумя собачками на поводках, вон пробежала стайка подростков, вон фруктовый лоток и громогласный продавец за ним: «Покупаим! Чэрэшня! Красный как кров, сладкий как мед! Миндаль! Пэрсик!»

– Что делать будем, старшина?

– Да чего тут поделаешь? – шофер бесхитростно глянул на лейтенанта. – Бери ребятишек, пройдись с ними, купи мороженое. А я пока подъеду, дорогу спрошу: вон милиционер, видишь?

Как он спрашивал дорогу на трассе, Тимур сегодня видел дважды. И ничего такого «дядя Коля» вроде бы не говорил, постовой все ему рассказывал сам: и сколько до поворота, и что асфальт там выщерблен, и про грузовики, которые где-то неподалеку неделю назад столкнулись, и про то, какая змея его теща… Наверно, всю свою жизнь выложил бы, но и вправду было пора ехать.

Адъютант тут же вышел из машины, точно получив приказ от старшего по званию. Распахнул дверь. Коротко взглянул на ребят.

– Евгения и Ти…мофей, выходим. От меня ни на шаг. Распоряжение генерала Александрова: считайте, боевой приказ.

– Есть! – очень серьезно ответила Женя.

Больше всего Тимур боялся, что лейтенант действительно купит им мороженое: взрослые – они такие, если тебе восемнадцати нет, ты для них детсадовец. Но он направился к бочке с квасом. Себе и Тимуру взял по кружке, Женя попросила стакан.

Пили медленно. Лейтенант все поглядывал на них – больше на Женю, конечно – и в сторону проулка, где «дядя Коля» разговаривал с милиционером. То есть это милиционер разговаривал, да еще и руками показывал что-то.

– Мальчик! Эй, мальчик!

Тимур вздрогнул. Инвалид, сидевший в тени платана на той стороне улицы, махал костылем… ему? Да, кажется, именно ему.

Взглядом спросил разрешения у лейтенанта, но тот не успел хоть как-то ответить. «Сейчас, Семеныч, ага!» – откликнулся черноголовый паренек, пивший квас в двух шагах от них. Поставил на крыло бочки опустевший стакан и подбежал к человеку с костылем.

Тимур невольно присмотрелся к ним. Но почти в ту же секунду прозвучал клаксон: громко, дважды подряд. Шофер узнал все, что нужно, и, видимо, узнанное было таково, что отпадала нужда таиться, высматривать незримого противника.

– Говорит, еще с первой смены так, с начала июня, – спокойно объяснил «дядя Коля». – Дети коминтерновцев, больные, на санаторном режиме… Испанцы тоже: дети героев войны, а иные и сами герои.

– Не по душу дочери генерала Александрова, – это было скорее утверждение, чем вопрос.

– Не по Женькину, – твердо кивнул шофер. – И не по самого генерала Александрова. В общем, бери чемодан, лейтенант. Вход вон там, две сотни метров отсюда.

Что ж, Тимур и предполагал, вряд ли ему выпадет судьба нести Женины вещи. Хорошо хоть на его собственный вещмешок, тощий и обидно потрепанный, адъютант генерала Александрова покушаться не стал.

Тимур вскинул сидор на плечо, и охватывающий горловину узел, хитрый узел, который он так хорошо научился завязывать, вдруг распустился столь мгновенно, будто всю дорогу специально ждал, когда появится возможность это сделать. Вещмешок мягко шлепнулся в молочно-белую пыль. Женя, к счастью, не видела этого позорища: шла впереди рядом с лейтенантом, даже, кажется, чуть ускорила шаги.

Руки сами выполнили привычное движение… Но оно оказалось не настолько привычным: лямки снова развязались. Он торопливо завозился, больше не думая о том, чтобы узел получился правильным. Тот, однако, вообще никаким не получался. Тимур скрипнул зубами, теперь не задумываясь даже, смотрит ли на него Женя…

– Дай-ка, – он сам не заметил, как водитель оказался рядом. Под руками сержанта вещмешок затянулся мгновенно, словно бы даже испуганно. – Иди. Женьку береги… кавалер.

Тимур отскочил от машины как ошпаренный.

Бежать почти не потребовалось, Женя с лейтенантом все-таки не очень далеко ушли. Догнав их, Тимур быстро оглянулся через плечо, но водитель вслед не смотрел. Все же выдержал характер (надо же – «кавалер»!): вплотную подходить не стал, пристроился сзади, шагах в десяти.

Почти сразу между ними оказался какой-то мальчишка – загорелый, смутно знакомый, – и вдруг к нему подскочили еще двое. На Тимура они не обращали никакого внимания. Он было нацелился обогнать их, однако не успел. «Рахмоновцы, ко мне!» – весело, но громко, словно в рупор, заорал первый, и вокруг него сразу сделалось тесно.

Женя и лейтенант разом обернулись, ища взглядами Тимура. Он поднял руку – все, мол, в порядке, но пропихнуться к ним сквозь толпу не смог. Подбежали сразу пятеро: девочка и трое ребят примерно Тимуровых лет, еще один поменьше, совсем сопливый, третьеклашка, наверно, но именно он был с пионерским галстуком на шее.

Тимур зачем-то проверил свой галстук: тот, конечно, был на месте, и зажим нацеплен правильно, «костром» вверх. Краем глаза увидел, как рука Жени одновременно метнулась к ее галстуку.

– Так, что у нас теперь? Авдеевой воды натаскать? Это на тебе, Коля, – деловито распоряжался первый мальчишка. Тимур лишь теперь вспомнил, где его раньше видел: да вот только что, возле бочки с квасом. – Алеша-джан, вот тебе список и деньги, сходи в магазин, а потом по этим двум адресам, старикам самим тяжело. Только не перепутай, кому что, ладно? (Это было сказано пионеру. Тот важно кивнул.) Семенычу инструменты… Ну это я сам. Ох и накалякал он! Дальше! Ленка и Фазиль, вы как?

– Не пустили нас… – вздохнула девочка.

– Эх вы, рахмоновцы…

– А что мы? Хозяйка-то не против, но тут вышла апа, грозит клюкой, бранится: «Не надо нашему дому от вас никакой помощи, шайтанята, ступайте к иблису!»

– Шайтанята? – нахмурился командир. – Ладно, скажу атаману, пусть Гейка-абый сам заглянет, такое спускать нельзя… Ну ничего, тут на Краснознаменной с дровами помочь надо – знаете где? Ай, все всё знают. Так чего мы тут стоим? Быстро, рахмоновцы, быстро, пока не состарились!

И разбежались все так же мгновенно, как сбежались только что. Только их черноголовый командир остался. Шагал впереди, все так же держась между Тимуром и Женей, но по-прежнему не замечал их: держал перед собой кусок картона (это, наверно, была записка от Семеныча), на ходу всматривался в него, водил пальцем по строкам.

Уже можно было его обогнать, но Тимур медлил. Очень уж все было… узнаваемо. Рахмоновцы? Атаман Гейка? У его адъютанта Гейки Рахмонова дед жил в Крыму, вот только Тимур раньше не спросил, где. И, кажется, Гейка говорил, что его на остаток лета к деду хотят отправить.

Так что же выходит?..

– Эгей… рахмоновец, – Тимур, решившись, тронул черноголового за локоть. – Салют!

Опасался, что парень глянет на него с подозрением, но тот, едва обернувшись, расплылся в улыбке:

– Салам-салам, пионер-иптяш! Все слышал, да? Ты уже артековский или только приехал?

– Салам, – чуть ошеломленно ответил Тимур. В их семье по-татарски никто не говорил вот уже два поколения, а считая его самого, так все три. Только от прабабушки, дедушкиной мамы, можно было что-то услышать, но слова «иптяш» в ее речи точно не было. Впрочем, не было его и среди тех дворовых слов, за которые сразу по шее. – Только приехал, да.

– Тебя зовут как? Меня – Алик, я самого Гейки адъютант. Вот, видишь? (Паренек гордо хлопнул себя по груди.) А «рахмоновцы» мы, потому что… Ну если отряд решил, что какой-то человек находится под нашей охраной и защитой, то за мылом-керосином-сахаром сбегать поможем, дрова наколем и все такое, ташка улчим!

«Приравниваю к камню», – с некоторым трудом вспомнил Тимур. Мог бы просто «честное слово» сказать: прабабушка к камню приравнивала лишь то, что было серьезной клятвой. Но она была из Поволжья, тут, наверно, иначе говорят.

– А если под охраной и защитой дом, то никакой башкисер там яблони обтрясать не будет, пока на воротах наш знак! – Алик снова похлопал себя по темно-синей безрукавке, где на груди был вышит знак перекрещенных серпа и молота. Не очень умело вышит: серп получился в два раза больше, скорее, на молодую луну похож.

– А у нас знак – звезда.

– У кого «у вас»? Так как тебя зовут, пионер-иптяш?

– Тимур.

– Ха! – на сей раз черноголовый Алик хлопнул себя по бедрам сразу двумя руками, засмеялся, чуть не заплясал: он вообще подвижен был, как шарик ртути. – Так комиссара нашего атамана звали, ну в Москве! Шутишь, что ли?

– Ташка улчим, честное пионерское!

Они на секунду остановились, внимательно посмотрели друг на друга, а потом Алик вдруг огляделся по сторонам и сразу увидел Женю. А еще увидел рядом с ней адъютанта, внимательно за всеми ними наблюдающего. Настоящего адъютанта генерала Александрова, не такого, каким Гейка приходился Тимуру, а рахмоновец Алик самому Гейке.

– Ха… – повторил он уже задумчиво. – Да ты и правду человек непростой, артековец. Ну, бывай.

– Обожди, ты чего? – Тимур зубами скрипнул от неловкости.

– Бывай-бывай. У меня тут еще работы полно: одному старичку инструменты надо забросить, и вообще…

– Гейке привет передавай! – крикнул Тимур ему вслед. Но рахмоновец уже был на той стороне улицы, спешил прочь быстрым шагом, почти бегом.

Директор лагеря, толстый лысый дядька, показался Тимуру совсем старым. Он потел, непрерывно вытирал блестящую лысину платком и обмахивался бумагами, хотя в открытое окно поддувал свежий вкусный ветерок. Воздух пах здесь иначе, слаще и одновременно горше. Зелень и вода, догадался Тимур. Они здесь другие, не такие, как под Москвой, где он обычно проводил лето. Дома пахло сосной и березой, а от воды осокой и уклеечной чешуей. В начале лета уклейка клевала знатно, люди с утра стояли вдоль воды, а то и заходили, кто по колено, а кто и по пояс. И дергали, дергали, разбрасывая по берегу мелкое рыбье серебро.

Море пахло солью и, наверное, галькой.

Когда же они закончат?

– Вы не понимаете, дорогой мой товарищ, – директор страдальчески закатил глаза. – Заезд закончен, мест нет. И я бы рад, да не могу.

– Что значит «закончен»? – раздраженно сказал лейтенант. – Сегодня пятница? Пятница. Заезд заканчивается в пятницу? В пятницу! Так ведь не с утра же! Не обедали еще, столько в дороге.

– Милый мой товарищ красный командир, – толстяк выдохнул и заговорил обреченно, – люди с раннего утра едут. На полуторках едут, на подводах, извините, едут. В Симферополе как наберут людей, так и везут. Все приехали и разместились. А ваши бумаги, – он потряс желтыми листками, – это хорошо и даже замечательно, но… Не выписывают такие путевки за один день! У меня, понимаете ли, фонды. У меня пайки. Чем я ваших ребятишек кормить буду?

– Безобразие, товарищ директор, – сказал лейтенант. – Как так, не накормить детей красных командиров?

– Накормим, – замахал директор руками, – конечно, накормим! Из своих средств! Нам для детей ничего не жалко. А селить? Куда их селить прикажете? Мест нет, и я вам объяснил уже почему. Приезжать надо вовремя.

– Подумайте еще, – попросил лейтенант, виновато глядя на Тимура с Женей. – Я почему-то уверен, что найдете.

– Поищем, – кисло пообещал директор.

Тимур откинулся к стене и закрыл глаза. Мрамор холодил плечи сквозь рубашку. Женя сидела рядом, плечом к плечу, и от этого Тимуру тоже стало жарко. Захотелось отодвинуться в сторону, но и нельзя было, вдруг она что-то не то подумает.

Приходили и уходили люди, директор задавал вопросы, они отвечали: «Нет», «Нет, и давно», «Откуда у меня?»

– Плохо наше дело, товарищ Женя, – тихо сказал, перебарывая неудобство, Тимур. – Чую, обратно поедем.

– И думать не смейте! – строго сказал лейтенант. Он все слышал, хоть и сидел за столом напротив директора, а Женя и Тимур – у стены в трех шагах.

Потом появился еще один человек с цепким и каким-то обвиняющим взглядом. Директор задал ему тот же вопрос, а человек склонился к его уху и зашептал что-то тихо. «Дворец», «сами понимаете», – послышалось Тимуру.

– Вы думаете, товарищ уполномоченный? – снова полез за платком директор. – Там дети непростые.

Уполномоченный! Из органов, догадался Тимур. Странно, зачем здесь, в Артеке? Впрочем, задумываться он не стал. Если есть, значит, надо. Враги не дремлют. На миг ему стало страшно: что будет, если враг проберется в детский лагерь? Но сразу и спокойно – для того и уполномоченный, он разберется.

– Конечно, – ответил уполномоченный. – Но ведь и барышня у нас…

Тимур скосил глаза на Женю. Она порозовела, красные пятна расцвели на щеках, и даже спина под блузой, сколько было видно, покраснела.

– Решено! – сказал директор и пришлепнул ладонью по столу, словно освобождаясь от груза. – Девочку в корпус у дворца, нашли свободное место. Это недалеко, метров триста.

Лейтенант встал, обернулся, подмигнул Жене.

– Ну а тебе, мальчик, – директор посмотрел на Тимура, – немножко подальше пройти придется. Там с местами проще.

Женя, которая уже стояла в дверях и собиралась выходить, внезапно остановилась.

– Нет, – решительно сказала, сжав кулаки. – Вместе приехали – в одном месте будем жить! Иначе нечестно!

– В самом деле, товарищ директор? – снова присел лейтенант. – Неужели нельзя найти еще одно, всего одно место?

– Можно, – покладисто сказал директор. – У девочек? Отправим вместе с ней, – он кивнул на Женю, – в корпус к девочкам?

– Я… – Тимур вскочил.

– Тише, тише, товарищи… – примирительно заговорил уполномоченный. – Не будем обижать парня. Он ведь тоже сын красного командира, капитана, танкиста.

(«Племянник!» – хотел было сказать Тимур, однако вовремя передумал. Инженер Гараев после Гражданской ни разу не надевал военную форму, но… но если в один лагерь с Женей поможет попасть не отец, а дядя Георгий – это же не обман, правда?)

Директор передернул плечами, скривился.

– Под вашу ответственность.

– Конечно, – согласился тот. – Под нашу. Мы не подведем, верно, Тимур?

Директор заскрипел пером, подал лейтенанту бумагу.

– Направление. Из дирекции налево и по аллее. Там вас встретят, я распоряжусь.

Из дирекции ребята вышли первыми. Женя прятала глаза, да и Тимуру было не по себе. Не будь Женя дочкой генерала, не видать им «Артека».

Но… Светило солнце, голубое небо проглядывало сквозь кроны кипарисов и магнолий, и впереди было полдня и почти все лето. Внизу шумело море, шуршала по гальке волна и слышались детские голоса.

– Прорвались, товарищ Женя, – сказал Тимур.

Женя молча наклонила голову.

Тут из дирекции появился лейтенант-сопровождающий, а следом уполномоченный. Они еще секунд десять говорили о чем-то на ходу, затем лейтенант коротко, по-военному кивнул, подхватил Женин чемодан, весело сказал:

– Не отстаем! – и зашагал по дорожке. Женя и Тимур почему-то замешкались и двинулись за ним, когда лейтенант отошел уже шагов на десять.

– Обождите немного, ребята, – кивнул им уполномоченный. – Догоните. А нет, так я вас до места доведу.

– Есть! – серьезно ответил Тимур.

– Не надо так официально, – поморщился уполномоченный. Вдруг как-то сразу стало видно, что он, в сущности, еще совсем молодой человек. – Называть меня можете… ну, пусть будет товарищ Андрей. Или даже просто Андрей: вы же на отдыхе, верно?

Женя посмотрела вслед уходящему лейтенанту. Тот шел быстро, уверенными длинными шагами. Шел не оглядываясь, рубил воздух левой рукой и, кажется, что-то говорил.

– Товарищу лейтенанту я все объяснил, он поймет и сердиться не станет, – сказал Андрей. – Я вам, ребята, вот что сказать хотел… В корпусе, где вас решили поселить, дети непростые… Не подумай ничего плохого, Тимур, – он, видимо, заметил, как изменилось Тимурово лицо, примирительно выставил ладони, – знакомьтесь, дружите, разговаривайте, у нас все равны. Как там: «За столом никто у нас не лишний»…

– «Нет у нас ни черных, ни цветных», – продолжил Тимур.

– Именно! Только помните, – товарищ Андрей посмотрел на них оценивающе, – родители их заняты очень, иногда дома не появляются неделями. Или месяцами.

– Мой папа тоже очень занят, – впервые заговорила Женя, – я его тоже редко вижу.

– Кажется, я все испортил, – развел руками уполномоченный. – Понимаете, ребята, это немножко не то. Они знают, что родители здесь, рядом, через дом или через два, за пять минут дойдешь, но… нельзя. Понимаете? Нельзя! Потом отец возвращается и слова сыну или дочке не скажет, мысли у него совсем о другом. Это давит. От этого характер портится, настроение тоже. Вот я о чем.

– Мы поняли, – сказала Женя. – Правда, Тимур? Мы пойдем?

– Пойдемте вместе.

Товарищ Андрей приобнял за плечи – Тимура левой рукой, Женю правой, чуть подтолкнул вперед. Голос его едва заметно изменился:

– Это, как в сказках говорят, присказка была. Теперь самое главное, – он замолк на миг. – Там странные дети есть. Это коминтерновцы. Их пытали, они очень слабые, им долго лечиться придется.

– С ними нельзя говорить? – прямо спросила Женя.

– Можно, – ответил товарищ Андрей. – Но старайтесь их без необходимости не беспокоить. Сами увидите. Хорошо? Да, и еще… – на лицо уполномоченного набежала тень. – Их охраняют. Конечно, враги потеряли их след, но на всякий случай… Впрочем, что я вам объясняю, все вы понимаете!

– Понимаем, – бесстрастно произнесла Женя.

– Понимаем, – эхом повторил Тимур и лишь в этот миг понял по-настоящему: так вот кого заметили шофер с лейтенантом снаружи, за оградой «Артека»! Вот о ком милиционер сказал, что они ходят там «еще с первой смены»…

– Ну и отлично, – сейчас голос Андрея звучал бодро и дружески. – Кстати, вон уже и корпус ваш показался. Ты, Женя, в правые двери, а ты, Тимур, в левые. Видите, вожатые встречают? Это вас.

– Вон, смотри – идет, идет, идет! – прошептала Марлена. Нет, Марлеста. Пора бы уже запомнить: просто пухленькая – это Марлена, а толстая – Марлеста. По ночам они храпели на всю палату, из-за этого Женя сперва поссорилась с обеими чуть ли не до драки, и у нее прямо язык чесался язвительно заметить, что первая тельце наела за двоих, Маркса и Ленина, а вторая, получается, за троих… Но, конечно, такое вслух было сказать нельзя. Ну и хорошо, потому что уже наутро они помирились.

Женя скосила глаза. Вот она, далеко впереди, на полдороге до моря, тень мраморной балюстрады, и вдоль нее медленно движется человеческая тень. Взрослая, мужская. Широкие плечи, чуть ли не вполовину расстояния между балясинами, и длинный, до земли, медицинский халат.

– Теперь видишь, что ничего я не выдумываю? – Марлеста обиженно надула губы.

– Вижу, – признала Женя. – Но ты не бойся: раз от него только тень, то мы для него оттуда вообще не тени. Ему даже наших пальцев на ногах не рассмотреть…

Словно в доказательство она независимо пошевелила этими пальцами. Правый мизинец был обмотан пластырем (сбила вчера, играя в футбол с мальчишками), а кроме пластыря на ней сейчас ничего не было. И на Марлесте. И на остальных девчонках. Кроме синюшных коминтерновок, от пяток до шеи завернутых в простыни – ну что поделать, им солнечные ванны, как видно, даже в тени веранды противопоказаны.

Одна из них как раз сейчас свесила с деревянной лежанки тонкую как веточка руку и что-то чертила пальцем на песке.

Старшая сестра, торопливо собирая Женю в «Артек», все сокрушалась, что купальник у нее только один, не новый и чуточку не по росту. Пришлось даже прикрикнуть: «Оля, мы с тобой не старорежимного полковника дочери, и если я кое-что за тобой донашиваю, то там у нас в отряде тоже будут не буржуйские дочки!» А вдруг оказалось, что и таким купальником похвастаться негде. Вообще-то обидно. Хотя оно вправду лишнее, если тут и отряды раздельные, и пляжи.

А вот лагерь все-таки один, удалось отстоять. Значит, и часы купания общие. То есть Тимур сейчас где-то там, на соседнем пляже, за высоким молом…

Сама не понимая отчего, она вдруг покраснела.

– Ну да, сейчас-то не рассмотреть, – протянула Марлеста, тоже краснея. – А вот как побежим купаться, так метров десять до воды он на нас таращиться сможет.

– Все равно ничего не рассмотрит, – отмахнулась Женя, – да и не будет он таращиться, что ты совсем?!

Она даже фыркнула: настолько нелепой представилась мысль, что санитар, опытный и пожилой, точно за тридцать, станет, будто мальчишка, подсматривать за прелестями пухлобокой пионерки. Да еще с такого расстояния, на котором ее от последней худышки не отличить. Для того, кто на веранде, они все будут словно кукольные фигурки: светленькие, загорелые… Или синеватые…

– Оттуда, может, и не рассмотрит… – продолжала бубнить Марлеста. – Но вот если с кем из баклажаночек припадок, он же к ним срочно должен… Даже они оба. Их там двое, ты еще не видела.

– С кем-кем?

– Ну с синенькими же! – толстушка мотнула головой в сторону коминтерновок. – Это ведь специально для них дежурство, я тебе рассказывала.

Действительно, рассказывала: с этого и начался их разговор о санитарах, которые дежурят на верхней террасе. Женя снова посмотрела туда, где желто-белую полосу пляжа пересекала тень далекой ограды. Но сейчас не было видно, что там ходит человек. Тем более двое.

Затем она перевела взгляд на тех, кого Марлеста назвала «баклажаночками». Их было пять, а еще одна девочка, Женя помнила, сегодня чувствовала себя так плохо, что осталась в палате, и с ней остались две медсестры. С теми, кто все-таки добрался до моря, медсестер и нянечек сейчас было больше, чем их самих, да еще две докторши, да еще специальная пионервожатая, которая к остальному отряду почти не приближалась… Как и сами девочки-коминтерновки. Мальчишки, что в отряде Тимура, помнится, тоже, а медиков и вожатых при них едва ли меньше.

Да, настрадались ребята… Надо будет все же постараться с ними поговорить, а то до сих пор что-то не получалось.

Они русский вообще знают? Даже это пока оставалось непонятным. Ну кто-то должен знать, хоть несколько слов.

– Зачем тут еще один санитар, тем более двое? – Женя пожала плечами. – Думаешь, этих не хватит?

Одна из медсестер как раз сейчас склонилась над ближайшей из синюшных девочек (той, которая чертила пальцем по песку) и, укоризненно покачав головой, что-то сказала ей, не разобрать, на каком языке. Та послушно втянула руку под простыню.

Женя присмотрелась к рисунку и вздрогнула. Это была словно бы работа настоящего взрослого художника: головогрудь и передние лапы паука – огромного, мохнатого, очень страшного, хотя весь он состоял из нескольких штрихов на влажном песке. Глаза у него были не паучьи, а точно бы лошадиные, полуприкрытые морщинистыми веками.

Но вздрогнула Женя, конечно, не от испуга, а увидев странное: медсестра торопливо и очень тщательно разравнивала песок сандалией, точно выполняя ответственную, наверно, даже опасную работу. Еще мгновение-другое, и от жуткого паучищи не осталось и следа.

Нога у медицинской сестры была мускулистая, как у спортсменки.

– Здесь-то хватит, – все так же уныло пробубнила Марлеста. Женя даже не сразу поняла, что та отвечает на ее вопрос, – а вот как повалится одна из них в обморок прямо в море, так он и прибежит!

– Да ладно тебе! – Женя вдруг разозлилась. – «Как» да «как» – у тебя тут не жизнь, а сплошное каканье! Все в порядке (она покровительственно хлопнула обиженно надувшуюся подружку по коленке): в море их тоже чуть ли не на руках сносят, забыла разве? А если и вправду что, то Клеопарда поможет!

Возразить на это было нечего: могучая Клеопарда, «девушка с двумя веслами», явно могла даже без чьей-то помощи вытащить из полосы прибоя хоть всех «синеньких» разом, упади они в обморок одновременно. Девочки невольно поискали ее глазами, и как раз вовремя: выпрямившись в лодке во весь рост, та замахала рукой старшей вожатой.

– Девочки, купаться! – вожатая немедленно поднесла к губам рупор.

Все вскочили и с визгом побежали к воде. Женя с Марлестой тоже, совершенно забыв о том, что обсуждали минуты и секунды назад: море было прекрасно, и жизнь была прекрасна, и…

– Назад, назад, – пробасила «девушка с двумя веслами». Она бдительно несла стражу недалеко от буйков. Женя еще в первый день поняла, что тут бесполезно объяснять, насколько ты хорошо плаваешь. Нарушительницу Клеопарда могла без лишних слов выдернуть из воды, как морковку из грядки, и с позором доставить в лодке на пляж. С Женей такого не случалось, а вот неугомонная Тонька Субботина, хваставшаяся, что Волгу переплывает, поплатилась.

Жаль! Но артековское море все-таки остается прекрасным, даже возле самого берега.

– Ну Ле-ерочка Пална! – проныл кто-то из девочек.

– Назад! – веско сообщила Клеопарда. Ей-то рупор не требовался.

Убедившись, что никто не следит, Женя погрузилась с головой. Охватив колени руками, села на дно, начала отсчет: «Раз, два… восемь… тринадцать…» Досчитала до семидесяти, но сама понимала, что на последних полутора десятках ускорилась, там в каждом счете было куда меньше секунды.

Ну все же дольше минуты продержалась… наверно.

Вынырнула, расплескивая вокруг себя зеркальную искрящуюся поверхность. Когда отфыркалась, поняла, что стоит лицом к берегу. «Синенькие», сопровождаемые женщинами в белых халатах, только-только пересекли пляж: их, конечно, не на руках несли, но вот под руки вели, это да.

Посмотрела на дальнюю веранду. Там тоже белели пятна: санитары были на месте, а рядом виднелось еще несколько человек в темных безрукавках и шароварах, вожатые, наверно… Да пусть себе торчат, девочки защищены от их взглядов не только расстоянием, но еще и одеялом моря.

Медицинские сестры сбросили халаты на руки нянечкам и, оставшись в закрытых купальниках и плавательных шапочках, начали сноровисто выпутывать своих питомиц из простынь. Под руки, в точности как по пляжу вели, сопроводили в воду, сами вместе с ними вошли по грудь и встали рядом, словно конвоирши.

Женя попыталась узнать ту спортивную медичку, которая зачем-то стерла рисунок, и не смогла: все они были странно одинаковые. Навряд ли в случае чего им помощь Клеопарды потребуется.

А вот коминтерновку, нарисовавшую паука, она, кажется, узнала: чуточку менее синюшная, чем остальные, немного выше их. И одинокая белая прядь в светло-пепельных волосах.

Ей показалось, что на ногах художница держится тоже чуть увереннее своих подруг, которые совсем уж как былинки шатались, но это оказалось не так. Плавно накатила волна, легкая и ласковая, как все вокруг, однако девочка едва устояла, судорожно вцепилась в жилистое плечо медички, повисла на нем, точно не было для нее в мире опоры надежней…

И все-таки выпрямилась. Улыбнулась солнцу, морю, Жене, даже хмурой медсестре рядом с собой.

Запела на непонятном языке.

На это никто не обратил особого внимания, сквозь плеск и шорох волн вразнобой звенели девичьи голоса. Никто не обращал внимания и на Женю, по шею в воде аккуратно перемещавшуюся так, чтобы оказаться прямо напротив коминтерновки.

Ну и что ей сказать? Рот Фронт? Но пасаран? За наша и ваша вольносць? Салудо? Женя, вдруг ощутив себя полной дурой, попыталась разобрать в пении хоть какие-то знакомые слова и не разобрала.

Девочка явно заметила ее. Продолжая песню, улыбнулась Жене уже целенаправленно, а не «вообще». Смотрела пристально, на открытом лбу, между бровей, стало вздуваться от напряжения красноватое пятно.

– Тебя как зовут? – прошептала Женя.

– Аэлита-д’хи… – девочка то ли ответила, то ли так прозвучало какое-то слово из ее песни. Нет, все-таки ответила. – Аэлита-младшая.

Медичка, только сейчас сообразив, сурово нахмурилась и сделала шаг, оказавшись между ними. Женю таким смутить было трудно, она уже приготовилась объяснить угрюмой тетке, что тут вообще-то не рабовладельческая плантация, не царская гимназия из древней истории и даже не госпиталь для тяжелораненых, а совсем наоборот, место, где пионерам всех стран положено общаться друг с другом. Но тут взгляд медсестры перескочил на что-то за ее спиной, а миг спустя со стороны открытого моря прилетел слитный визг, скорее восторженный, чем испуганный.

Женя резко обернулась.

– Ой, смотрите! Ой, как близко, большие какие! Ой, Лер-Пална, а они нас не съедят? Ой, хорошенькие!

Клеопарда, выпрямившись во весь свой немалый рост, стояла в полном изумлении, замерев, как гипсовая статуя. С веслом наперевес, но точно не собираясь пускать его в ход. А девочки бултыхались вокруг лодки, цеплялись за ее борта, щебетали, указывали пальцами на что-то за буйками. И только когда там вдруг взметнулось в воздух черное глянцевое тело, Женя поняла: несколько дельфинов, целая стая, внезапно подошли удивительно близко, почти к самому пляжу.

Девочка позади нее продолжала петь.

– Кто это был? – спросила Женя, когда синекожая замолкла.

– Кто? – брови художницы взлетели вверх.

– Ты нарисовала на песке… это чудище… Паук?

– Это… там, на родине, – ответила девочка.

– Ты здорово рисуешь, – сказала Женя. – Я даже испугалась, он такой страшный!

– Страшный, – эхом откликнулась синекожая, но тут, словно очнувшись, рядом оказалась медичка.

– Море большое, – хмуро сказала она Жене, – плавай в другом месте, иначе…

У нее было такое лицо, что Женя поняла: ничего не выйдет. Можно кричать, можно ругаться, можно даже цедить слова сквозь зубы, ее никто не послушает. Или даже того хуже.

Она помнила, какое лицо было у отца, когда тот три года назад объяснял ей с сестрой, что «дядя Саша», комполка Звонников, к ним больше в гости ходить не будет. И к нему домой тоже заглянуть нельзя. Совсем. О нем теперь никогда и ни у кого даже спрашивать нельзя. И вообще лучше считать, что его не было. Тогда он тоже добавил: «Иначе…», и не договорил.

Женя развернулась и, стараясь не цепляться ногами за песок, поплыла к берегу. Добрела до своего места и шлепнулась на лежанку.

Ничего, она им еще устроит!

Забегали, закричали вожатые и медички, выгоняя девчонок на берег. Вернулись соседки, Марлеста и чернокосая Нелтэк, еще недавно так удивлявшаяся тому, что море, оказывается, не только бывает по-настоящему, а не на картинках, но еще и взаправду соленое.

– Ты что ж не пошла к дельфинам? Боишься? – ткнула ее в бок толстушка.

– Он посмотрел прямо на меня! – захлебываясь от восторга, заговорила Нелтэк. – Глаз круглый! А сам он черный. Я могла даже рукой до него дотронуться!

– Почему же не дотронулась? – вяло спросила Женя.

Ответ не запомнила. Прислушалась к себе: все еще злится, что ли? Да нет, злость ушла. В конце концов, не просто же так опекают «баклажаночек»? Наверное, им вредно не только загорать, но и нервничать. Поэтому медичка не дала им поговорить. Услышала про паука, вот сразу и приперлась!

Жене даже стало чуточку неловко: вдруг от ее разговоров Аэлите станет хуже?

Женя перевела взгляд на веранду с коминтерновками и вздрогнула от неожиданности: художница смотрела прямо на нее – не мигая, глаза в глаза, а потом явственно подмигнула и тут же отвернулась.

Оставшееся до обеда время Женя не сводила с Аэлиты глаз, и ее настойчивость была вознаграждена.

– Одеваемся и на обед! – скомандовала старшая по пляжу. Снова засуетились вожатые, забегали медсестры. Девчонки поднимались с лежанок, натягивали трусы и майки, вытряхивали из сандалий песок.

Первыми с пляжа потянулись коминтерновки. Медички бережно поддерживали их под руки, но все равно было видно, как трудно «баклажаночкам». Они брели едва-едва, останавливаясь на передых чуть не каждые десять шагов. Аэлита шла и выглядела немного бодрее прочих, помогала ей только одна медсестра, спасибо, уже не та, что в море.

Проходя мимо Жени, Аэлита еще раз подмигнула и незаметно выронила что-то из ладони. Надевая сандалии, Женя как бы случайно пошарила рукой, нащупала круглое и гладкое.

По пути в столовую находку удалось рассмотреть: обычная ракушка, «китайская шляпа», каких множество валяется на берегу и полосе прибоя, только в отличие от них целая и блестящая перламутром. Женя хмыкнула и спрятала раковину за отворот панамки.

– Странные вы, – задорно, даже с вызовом сказала Женя. – Такая духота, а лежите тут, в собственном соку варитесь… Неужели пять шагов пройти трудно?

Никто не ответил. Коминтерновки действительно лежали недвижными тушками, с головой закутавшись в простыни, как будто им было холодно, а медички не обратили на Женю внимания.

Всю ночь дуло с моря, и наутро врачи отменили купания. Обидно, а делать нечего: и вода холодная, и медуз нагнало столько, что получилось не море, а суп с клецками. Тот же ветер унес последние облака, и на побережья, на пляжи, на кипарисовые рощи чугунной плитой опустилась страшенная жара. Девчонки и мальчишки обсели фонтаны, да разве сравнить их с морем? Глубина по пояс, не искупаться, а только намокнуть.

Их корпусу повезло, древние буржуи, которые жили здесь когда-то, устроили настоящий бассейн. Наверное, если постараться, можно уговорить себя, что это море…

Женя решительно сбросила сандалии, посидела немножко на краю бассейна, свесив ноги в воду, потом нырнула, как была – в трусах и майке. Среди тех, кто сейчас лежал вокруг бассейна, могли оказаться не только «баклажаночки», но и «баклажанчики», кто их разберет под простынями. Конечно, какие из них, синюшных, мальчишки… А вот какие ни есть, не октябрятского возраста все-таки.

Мраморное дно покрывал рыжий песок, кое-где лежали мелкие камешки и даже серебристая монетка – кажется, двугривенный.

– Ой, как тут здорово, – сказала Женя, вынырнув и отдышавшись. Вновь задорно посмотрела на «баклажаночек». – Ну, кто со мной?

Одна из синеньких зашевелилась и выпуталась из простыни. Сейчас она, несмотря на жару, была полностью одета – так, как полагалось разве что во время экскурсий в город или на Аю-Даг: в блузу с длинными рукавами и шаровары. Коминтерновка осторожно встала и, покачиваясь, словно ее ветром шатало, спустилась по лесенке в бассейн.

Это была та самая художница, Аэлита-д’хи… или т’хе? После непонятного случая с ракушкой она больше ни разу не пыталась заговорить с Женей, хотя случаи, если постараться, были. Но вот ей, как видно, не захотелось стараться. И Женя, обидевшись, тоже утратила к ней интерес.

– Туату мори обелоа… – со слабой улыбкой произнесла синюшная девочка и окунулась с головой.

Что она имела в виду? Женя пожала плечами: совсем их не поймешь, то говорят по-русски, то нет. Уже неделю вместе, а она и познакомилась только с одной, вот этой самой Аэлитой. Да и то – познакомилась ли?

Женя вылезла из воды, села на теплый бортик. «Баклажаночка» лежала на дне и смотрела на Женю большими удивленными глазами. Потом ловко, словно бы змеиным и точно нечеловеческим движением перевернулась и поплыла по кругу.

Женя испугалась на секунду: не умеют люди так плавать! Как рыба угорь – Оля приносила с таких с рынка. Словно услышав Женины мысли, коминтерновка всплыла рядом с нею, улыбнулась, покачала головой: «все хорошо, не бойся».

– А я и не боюсь, – буркнула под нос Женя, глядя, как синенькая снова уходит под воду. – Слушай, – сообразила она вдруг, – а если медичка увидит или вожатая?

Коминтерновка, конечно, не ответила. Женя молча смотрела, как та нарезает круги по бассейну, не поднимаясь на поверхность. Спохватившись, начала отсчитывать секунды. На счете 124 больно ущипнула себя за руку. На счете 300 в панике оглянулась на взрослых.

Вожатая сидела рядом с медичками и что-то рассказывала, прыская в ладонь. Медички не смеялись, но внимательно смотрели: все внимательно смотрели на вожатую, и ни одна – в сторону бассейна.

В этот самый миг лицо Аэлиты показалось над водой. Только на миг и только лицо. Глубокий вдох, а потом она вновь погрузилась. Опять скользит над дном, как гибкая змейка или диковинная рыба.

«Я сейчас, – долетели до Жени слова вожатой, – ваших проверю только». И тут Женя испугалась по-настоящему: а если коминтерновкам нельзя купаться в бассейне? Не то что так, а вообще в воду заходить, по крайней мере, сейчас? Если им положено просто лежать и дышать воздухом? А Аэлита в бассейне! Потому что она, Женя, ее туда зазвала!

Вожатая поднялась и неторопливо пошла вдоль лежанок с синенькими. Кажется, она на них даже не смотрела. Недолго думая, Женя бросилась к пустой лежанке и закуталась в простыню. Заметила? Нет? Шаги приближались. Сейчас она увидит, что простыня мокрая, поняла Женя. Я ведь прямо из воды, и простыня, конечно, намокла! Ой, что будет…

Шаги стали удаляться. Женя осторожно выглянула из простыни: обойдя всех, вожатая уже возвращалась обратно, она ничего не заметила. Тогда Женя посмотрела на бассейн.

Коминтерновка, облепленная мокрой одеждой, кралась к своему месту. Теперь она не казалась такой слабой. То есть все же казалась… но не такой.

– Ну вот, – сказала ей Женя, освобождая лежанку, – а ты купаться не хотела.

– Мори туату, – сказала синенькая и улыбнулась.

Казалось бы, что такого в обыкновенном костре? Каждая, наверное, девчонка, а уж каждый мальчишка и подавно умеет его зажечь. В поле, на опушке леса, на пустыре, в таинственных развалинах, да просто во дворе, за сараями – пока взрослые на службе! Сидеть и смотреть, как искры поднимаются к темнеющему небу. Видеть сквозь языки пламени своих друзей напротив. Травить анекдоты или байки или просто молчать. Потом, как подоспеют угли, напечь картошки и есть ее, обжигаясь… Не зря есть слова в гимне пионеров: «Ах, картошка, объеденье! Пионеров идеал».

А в «Артеке» костер получился совсем иным. Все было как и дома, но… шумел в стороне прибой, от моря тянуло прохладой и солью, и сверкали над головами огромные южные звезды. Только ради этого костра стоило побывать в «Артеке».

Синюшные коминтерновцы, как обычно, держались отдельной стайкой и сейчас больше, чем когда-либо, напоминали обессилевших после долгого перелета птиц. Аэлита была с краю, тоже как обычно: видно, старалась хоть краем уха послушать, как Лидочка, вожатая Жениной группы, читает вслух «Мальчиша-Кибальчиша».

В сторону Лидочки и тем более Жени она при этом не смотрела, уставилась в небо, будто звезды пересчитывая.

– Это Большая Медведица, – тоже не поворачивая головы, уголком рта прошептала Женя, поняв, что коминтерновка в самом деле внимательно рассматривает небо. – А у вас она как называется?

– У нас иначе… – голос Аэлиты был еле слышен. – Звезды… их видно по-другому.

«Вот задавака!» – Женя отвернулась, первый раз разозлившись по-настоящему. Небо над ними другое, звезды другие, луны, наверно, вообще нет, а вместо нее над головами висит огромный жуткий паук.

И тут она сообразила, что Аэлита, наверно, имела в виду нечто иное. Не звезды другие – созвездия! Южный Крест, Большой Пес… что еще там… Гидра, кажется… Папа рассказывал, но давно. А еще он рассказывал, что луна там в самом деле подвешена «наоборот», месяцем в другую сторону. Впрочем, про луну коминтерновка вообще ничего не говорила, Женя все додумала за нее.

Вот она, значит, откуда. Не Испания, а, может быть, Бразилия. Или Перу. А то и вовсе Соломоновы острова из южных морей Джека Лондона.

Страшные Соломоновы острова. Где действительно могут водиться страшные пауки-гиганты…

Заранее состроив примирительную улыбку, Женя снова повернулась к Аэлите, но той уже не было рядом.

– «А идут пионеры – салют Мальчишу!» – Лидочка закрыла книгу. – Ну что, девочки, понравилась история?

Девочки, которые до того сидели, затаив дыхание, загомонили наперебой. Женя встала и отошла чуть в сторону от костра, к Тимуру.

– Ты почему не слушал, здорово же? – спросила она.

– Я читал, раньше, – сказал Тимур. – Потом, ну… ты знаешь…

– Что?

Тимур пожал плечами. Не признаваться же, что ему там неуютно? Девчонки – такие существа, по отдельности ничего, а как соберутся вместе, так хоть беги. Женя хороший человек, но не стоит ей об этом говорить, вдруг обидится?

Нельзя Женю обижать, лучше совсем не ответить.

– Так, – сказал он. – Ничего.

– Ладно, – легко согласилась Женя. – Ничего так ничего.

Она села рядом на парапет, сложила руки на коленях. Блики костра играли у нее на лбу, а глаза утонули в глубокой тени. За неделю Женя успела загореть, и в сумраке казалось, что цвет лица у нее как у коминтерновок.

Тимур отвел глаза. Он хотел смотреть, и было стыдно. В голове теснились какие-то странные мысли, неправильные, не товарищеские. Например, о том, что девочки тоже купались нагишом. Когда голыми плещутся мальчишки, это естественно и правильно, это само собой разумеется, но девочки… Забор между пляжами не был сплошным, кое-где Тимур заметил щели, и если устроиться к ограде вплотную, то можно будет…

Тимуру стало жарко. Хорошо, сейчас вечер и в полумраке не видно, как покраснели, должно быть, его щеки и лоб.

– …Илае пуата тукариба…

Говорили неподалеку, где кружком под присмотром никогда не спящих врачей сидели «баклажаночки» и «баклажанчики».

– Интересно, какой это язык? – спросила Женя. – Португальский?

– Не похоже, – благодарно откликнулся Тимур. Говорить всегда лучше, чем молчать. – Португальский должен быть на испанский похож… (Они оба одновременно улыбнулись, вспомнив «Детей капитана Гранта» и ошибку Паганеля.) А испанский совсем другой, я слышал.

– Я тоже слышала, но вдруг? – сказала Женя.

«Зачем тогда вопросы задаешь?» – хотел поинтересоваться Тимур, но передумал. Значит, так надо, так правильно.

Потрескивал, догорая, костер. Девчонки вполголоса шептались о чем-то с Лидочкой, иногда хихикали, но тоже тихо, в ладошки. «Синенькие» говорили на своем языке, и был он похож на шум моря и на гомон толпы и странно успокаивал. Женя сидела рядом, и это было хорошо.

– Смотри, – сказала вдруг Женя, – что я нашла. Правда, здорово?

– Красивая, – согласился Тимур. – Можно?

Он взял раковину с теплой Жениной ладони:

– Говорят, в ней можно услышать море.

Раковина была округлая, гладкая и теплая. Долго пролежала в кармане, догадался Тимур. Он приложил раковину к уху…

«…На Земле был мир, никто не воевал, – шелестел незнакомый голос. – Силы Земли, которые вызвало знание, создавали людям изобилие и роскошь. Урожаи стали такими большими…»

«Мы это слышали много раз, – словно издалека сказал другой голос, более высокий. – Зачем повторять? Поговорим о другом?»

– Женя!.. – страшным шепотом произнес Тимур. – Что это? Шпионское радио?!.

Женя взяла раковину, прислушалась. Глаза ее стали большими и круглыми. Она сжала ракушку в кулак, наклонилась к Тимуру и проговорила:

– Это не шпионское радио! Это она!

– Кто?

– Аэлита!

«Все должно быть не так, – проговорил незнакомый голос, кажется мальчишеский. – Наши семьи, когда отправляли нас сюда, договаривались о другом! Я уверен».

«Правда? – насмешливо возразили ему. – Ты так твердо знаешь, о чем условился твой отец с властителем Тумы и что им обоим пообещали здешние?»

«Тут нечего знать, – произнес мальчишка со странной надменностью. – Мы не рабы, мы – шохо. Нас здесь держат не как пленников. Нам надлежит свободно общаться со здешними сверстниками из равных семей. Гораздо свободнее, чем сейчас! Чтобы потом, когда мы и они сменим своих отцов…»

«Я посоветовала бы всем, кто умен, не болтать о том, что узнали из разговоров в своей семье, – спокойно ответил девичий голос, на сей раз знакомый: Женя сразу узнала Аэлиту. – В особенности же следует молчать о времени, когда мы сменим своих старших. Если сменим вообще».

– Кто такая Аэлита? – не понял Тимур.

– Вон она, – Женя украдкой показала в сторону «синеньких». – Возле вазона с цветами. Еще рядом с нею медичка, слева. Такая противная…

Тимур уже знал эту девочку: чуть более живая, быстрая, чем остальные, а в странных, очень светлых волосах – совсем белая прядь. Она – удивительное дело! – не сидела, как остальные «синенькие», но стояла, опершись локтем о парапет. Словно почувствовав чужое внимание, Аэлита подняла голову и посмотрела прямо в глаза Тимуру. Сначала на лице ее было недоумение, потом Аэлита заметила Женю и улыбнулась. Затем уголки рта поползли вниз: девочка явно не понимала, что случилось, почему на нее так смотрят. Вздрогнула – вспомнила! – и приложила к губам палец…

– Она замолчала, – прошептала Женя с удивлением. – Радио замолчало.

Тимур схватил раковину: голоса исчезли, остались далекие шорохи – голоса моря.

Аэлита кивнула и что-то сказала своей вожатой. Та удивленно переглянулась с медсестрами, и вдруг все они разом засуетились. Через несколько минут коминтерновцы с их помощью ушли в свои палаты. Аэлита, проходя мимо Жени и Тимура, тихо сказала:

– Слушайте. Внимательно слушайте.

Скоро костер прогорел, мальчишки и девчонки потянулись спать.

Наутро все случившееся казалось Тимуру сном. После завтрака он снова загорал и купался, потом затеяли волейбол до самого обеда. День пролетел как один час, и было немножко печально, ведь вскоре, все помнили, предстоит расставаться. Лишь несколько дней осталось…

– Ничего, я напишу тебе кисьма, – сказал Тимуру за ужином лопоухий Садык из Чимкента. – Вернусь и сразу напишу.

– Письмо? Ты хотел сказать «письмо»?

– Да, да, письмо, – разулыбался Садык. – Русский язык трудный, но я труднее!

– Упорнее, – теперь улыбнулся Тимур.

Через секунду они уже беззаботно смеялись. В конце концов, что значат расстояния, когда есть почта? Впереди огромная и счастливая жизнь, они не раз еще встретятся.

Женя в столовой сидела как на иголках и делала Тимуру загадочные знаки, а после ужина при всех схватила его за руку и утащила на соседнюю аллею.

– Ночью встретимся на этом месте! – решительно заявила она.

– Зачем? – удивился Тимур.

Женя огляделась – никого, и зачастила шепотом:

– Она сказала. Она сказала, чтобы были только мы двое, чтобы никто больше не знал о том, что… О том, что у нас есть это радио. Она не может говорить об этом днем… наверное. В общем, вот! Ты придешь?

– Приду, – сказал Тимур. – Не сомневайся.

В пионерском лагере никто и никогда не засыпает сразу после отбоя: это неприлично и не по-товарищески, тем более завтра им расставаться. Ребята говорили о разном, рассказывали о доме и договаривались никогда друг друга не забывать. Было весело, но и досадно. Солнце давно село, на море опустилась тьма. Женька, наверное, уже ждет его. А вдруг он опоздает – что тогда?

Тимур закрыл глаза. Если они не угомонятся, то он уйдет просто так, при всех. Он досчитал до ста. Потом еще раз досчитал до ста, а потом еще раз. Мальчишки болтали и болтали, и Тимур задремал.

Проснулся он оттого, что кто-то тряс его за плечо:

– Тимур! Тимур, ты заснул или как?

Тимур едва удержался, чтобы не ответить. Пусть они думают, что он спит.

– И точно, заснул. И я спать буду… – сказал Мишка из Одессы. – А-а-ам… – он зевнул так, что щелкнули зубы.

Как-то быстро опустилась тишина, которую прерывали только глубокое дыхание и посапывание. Тимур досчитал еще до ста, потом выбрался из постели, осторожно оделся и выскользнул из палаты. Дверь в комнату вожатых была плотно прикрыта, там о чем-то тихо разговаривали. Тимур прокрался мимо и выскочил наружу под узкий серп луны.

Когда он добежал до аллеи, где они договорились встретиться, Женя уже была там и приплясывала на месте от нетерпения.

– Ну где ты был? Почему так долго?

– Ждал, пока все уснут, – ответил Тимур. – А то все бы за мной прибежали. Интересно же!

– Какие вы, мальчишки… – сказала Женя. – Ладно. Помнишь радио в ракушке?

– А то!

– Слушай.

Женя достала из кармана «китайскую шляпу», постучала ногтем по гладкому блестящему боку, приложила ракушку к уху. Тимур замялся.

– Ну?.. – прошипела Женя.

– Так точно, товарищ Женя, – сказал Тимур. Заложил руки за спину, осторожно, стараясь не касаться, наклонился поближе к Жениной щеке.

– …Женя, Женя, слышишь меня? – шелестел в раковине далекий голос.

– Мы слышим, Аэлита, – повысила Женя голос.

– Кто мы? – удивилась Аэлита.

– Я и Тимур, – сказала Женя. – Это мой знакомый… товарищ.

– Товарищ… – эхом откликнулась Аэлита. – Это значит «друг»?

– Ну да… – не сразу нашлась Женя. – Но не только. Это еще когда вместе, заодно делаешь что-то.

– Заодно… – мечтательно сказала Аэлита. – За одно. Вместе. Всегда вместе. Поняла, вы жена и муж. У нас тоже… бывает так рано, родители договорятся…

Тимур даже в темноте увидел, как у Жени покраснели уши. Она отпрянула от Тимура, будто Аэлита могла что-то видеть, заговорила горячо:

– Неправильно ты все поняла! Мы друзья, просто друзья!

Разве можно женить так рано, удивился Тимур. Он бы ни за что не согласился. Такое в Индии бывает или в Африке. В Африке негры, они черные, а индийцы… Тимур никогда не видел их вживую и не мог сказать, какого цвета у них кожа. Неужели синеватая?

– У нас так не принято, – сказал он вслух. – Откуда вы все, Аэлита? Из Индии? Или это секрет?

– Долго лететь, – непонятно сказала Аэлита, – я… мне нельзя сейчас говорить… Покажете мне «Артек»? – вдруг попросила она. – Скучно сидеть весь день на одном месте.

– Конечно! – обрадовалась Женя. – Завтра, во время абсолюта? Ты сможешь выйти?

– Абсолют? – не поняла Аэлита. – Что это?

– Когда все спят после обеда, – объяснил Тимур. – Тихий час.

– Час… – Аэлита помедлила. – Да, час. На одну… одну тридцать шестую долю меньше нашего.

Женя и Тимур молча переглянулись. Они и вправду не знали, что тут сказать.

– Я не… не говорю неправду, – голос Аэлиты, кажется, дрогнул. – У меня встроено… Много встроено. Вторая сила. Помощник сердца. Помощники, чтобы дышать, чтобы пить вашу воду, чтобы не сгореть под вашим солнцем… не сильно сгореть. Помощник направления, хотя он не может пригодиться. И помощник времени.

– Часы?

– Да. Измеритель. И ваш час короче нашего та’лу. День тоже.

– Может, у вас и год тоже длиннее нашего? – язвительно осведомилась Женя. – На одну тридцать шестую?

– Длиннее, – подтвердила Аэлита. – Вдвое. Красный год, пыльный год. Ледовый год…

Женя снова хотела сказать что-то язвительное, но вдруг осеклась.

– И наш абсолют тоже длится вдвое дольше вашего, – произнесла Аэлита уже совершенно обыкновенным голосом.

– Да у тебя вообще все, что ни назови, в два раза больше… – усмехнулся Тимур. Женя сделала ему страшные глаза – и он вдруг понял, что, по крайней мере, насчет абсолюта эта странная девочка права: «коминтерновцев», кажется, было не видно и не слышно еще добрый час после того, как у всех остальных послеобеденный отдых завершался.

– Не все. Тяжесть – почти в три… в два с половиной и эр боихо-ц’у. Но меньше.

Гадать, что это означает, по-видимому, никакого смысла не было.

– Так сможешь выйти? – примирительно повторил Тимур.

– Да, – сказала Аэлита. – Я смогу… Меня не хватятся, мы устаем и крепко спим. Подумают, что я сплю, как все… – она замолчала, – …а я уйду.

– Она не придет, – сказал Тимур, пряча под досадой облегчение. Потому что, конечно, очень интересно послушать, что расскажет Аэлита, показать «Артек» ей тоже хорошо бы, иначе она со своими «стражами» так его и не увидит… Но беречь он должен не Аэлиту, а Женю. Приключений же с каждым днем становилось… что-то слишком много. И сегодняшняя тайная прогулка обещала их еще больше.

Тут же он устыдился этих мыслей. Слова «находится под нашей охраной и защитой» не кто-то из взрослых надиктовал, они сами пришли. А человек может нуждаться в охране и защите никак не меньше, чем сад возле дачи! И кто сказал, что Аэлита не нуждается?

– Может, скоро выйдет все-таки, – без особой убежденности произнесла Женя.

– Жень, да мы ее уже больше четверти часа ждем, – виновато ответил Тимур. – Еще немного – и вообще незачем будет выходить: «абсолют» не безразмерный все-таки. Даже у них.

– Может, ей там время посмотреть негде.

– А зачем ей смотреть? У нее же эти, встроенные…

Они ждали в зарослях дрока почти прямо напротив входа в двухэтажный корпус «баклажаночек», оттуда как раз хорошо были видны часы на фасаде. Тем не менее Женя достала из кармана безрукавки «траншейные» часы-браслетник (отцовские, понял Тимур), внимательно посмотрела на циферблат, словно пытаясь взглядом сдвинуть стрелку, и сделала было движение спрятать их обратно, но вдруг передумала. Решительно застегнула кожаный ремешок на запястье.

Именно в этот момент из дверей корпуса кто-то вышел. Тимур приподнялся, однако это оказалась медичка в белом халате и закрывающей волосы косынке. Двое охранников у входа проводили ее равнодушными взглядами.

Ребята прождали еще минут пять, а потом молча признали: что-то пошло не так, сегодняшняя встреча отменяется. Женя поднесла было к губам ракушку, но тут на ее плечо вдруг легла рука. Узкая ладонь, тонкие, хрупкие пальцы, белая до синевы кожа…

– Не надо, – прошептала Аэлита. – Днем – не надо.

– Извини, – так же шепотом ответила Женя. – Я вспомнила раньше, чем заговорила, то есть я не заговорила, никто не…

– Да, – кивнула Аэлита. – Никто не. Это хорошо.

– Ты как… – Тимур осекся, уже без объяснений поняв, как она сумела выйти: Аэлита была в белом медицинском халате, а голову ее покрывала косынка с красным крестом, – …нас нашла?

– По ней, – Аэлита указала на ракушку. – Когда она молчит, слышевижу только я.

На холм они взобрались довольно бодро. Тимур втихомолку все удивлялся, как это Аэлите удается держаться с ними почти вровень (правда, и он, и Женя старались особенно не спешить), но в кипарисовой роще силы ее иссякли. Пришлось вести под руки.

«Слышевижу». Надо же! Скорее всего, она просто по-русски еще не очень хорошо говорит. Но если уж такой радиоаппарат (и вправду, чуть ли не для шпионов) может еще и пеленг взять, то… И насчет встроенных чувств она, похоже, не наврала, хотя про такое даже у Жюля Верна не вычитаешь…

Тимур вспомнил, как во время ночного разговора Женя, покраснев, отпрянула от него, и понял, что сам сейчас наверняка красен точно рак. К счастью, девочкам было не до него.

– Досталось вам… – сочувствовала Женя, помогая своей новой подруге перенести ногу через ствол поваленного дерева. – Осторожно, вот сюда ступай.

– Досталось? – эхом повторила та.

– Ну, в буржуйских застенках. Ой, прости! Нет-нет, я все понимаю, если нельзя – не говори ничего совсем, мы не обидимся. Правда, товарищ Тимур?

– Угу, – буркнул Тимур. Поворачиваться покамест опасался: был уверен, что щеки его все еще пылают.

– В буржуйских… – медленно проговорила девочка. – Да. Знаю. Видела газету. Нет.

– Что нет?

– Не в застенках. У нас… у нас легче. Да. Легче. А воздуха больше у вас.

– Ну да, «я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек». Сейчас на гребень поднимемся, а там Крепость, увидишь. Ну не вся целиком, но остатки старинной башни. Под ней и присядем передохнуть.

– Я выдержу. Я сильная.

– Конечно-конечно, еще какая сильная.

Аэлита, оступившись, тяжело повисла на Тимуре, и его вдруг снова в жар кинуло, когда рука ощутила, что под медицинским халатом на девочке, кажется, ничего нет. Он едва не отпихнул ее. К счастью, Крепость и вправду была уже рядом: оставив девчонок у подножья, Тимур поспешно отбежал к краю обрыва, будто бы осмотреться, а на самом деле чтобы перевести дыхание.

Там он простоял достаточно долго, чтобы задуматься, куда же им и в самом деле дальше идти. Крепость они Аэлите уже показали. К Шаляпинской пещере такими темпами не дойти. Об Аю-Даге вообще нечего думать. А ведь здорово было бы показать ей тот знаменитый дуб, в дупле которого, как пугают новичков, живет Абсолют! Ну куда там: он у Медведя на самом хребте.

Для тех, кто живет в других лагерях, основная артековская достопримечательность, к которой поди доберись близко, – это Дворец… А они, как ни смешно, едва убрались оттуда: ведь Дворец – тот самый спальный корпус, где живут коминтерновцы.

Что еще? Склепы, может быть? Они-то рядом, но туда не всякую девчонку сводишь. Женя – свой парень, а эта барышня, может, визжать начнет или в обморок грохнется. Сильная она, как же!

Голоса внизу заставили его отшагнуть от края обрыва. Он торопливо припал к земле, затем по-разведчески осторожно выглянул. По едва заметной тропке, петляющей в зарослях, спускались к морю двое: рослая вожатая соседнего отряда, которую девочки называли «Клеопарда», и – Тимур протер глаза – их вожатый Славик по прозвищу Суслик, тихий белобрысый парнишка, выглядевший чуть ли не младше кое-кого из своих подопечных. При этом Клеопарда застенчиво, почти робко что-то спрашивала у него, а Славик отвечал ей уверенным голосом, в котором звучали покровительственные нотки. На сгибе правой руки у него висели два полотенца, а левой он обнимал Клеопарду за талию.

Во дает! Ему же целовать ее придется в прыжке!

Тимур осторожно двинулся назад. Девочки сидели, прислонившись спинами к нагретым солнцем камням башни, и негромко разговаривали.

– Я действительно сильнее… многих. Всех. Сильнее, чем сама думала.

– Вижу, – спокойно согласилась Женя. – Но ты не очень-то задавайся, ладно?

– Не задаюсь. Удивлена. Во мне помощники самые лучшие, но все равно…

– А разве у вас не у всех эти… ну встроенные… одинаковые?

– Не все из нас внучки…

Аэлита не договорила.

– И дышится мне тут легче, чем думают хэа, надзирающие, – немного помедлив, произнесла она совсем шепотом. – Это уже не от помощников, вживленных по приказу деда. Это от отца.

– Правда?! – Женя в радостном изумлении повернулась к подруге. – Твой отец из Советского Союза?

– Он Сын Неба.

На несколько секунд в звенящем цикадами воздухе повисло молчание.

– Ой, прости, если секрет, ты просто не рассказывай и все, – виновато сказала Женя. – А мама? Или тоже рассказывать нельзя?

– Мама была из семьи правителей, старейших родов Соацеры. Когда отца хотели схватить, мама попыталась убить себя. У нее получилось… почти. Мой дед знал, что я уже есть, а он был главой Верховного Совета Директоров, ему повиновались все, и целители не посмели ослушаться, когда он приказал им удержать тело моей матери в жизни до той поры, когда придет срок. И лишь после моего появления на свет властелин над всеми пределами Тумы отпустил свою дочь на смертное ложе. А я росла в его дворце: не столичном, в одном из безымянных оазисов, что разбросаны меж Желтым и Высохшим каналом.

Все это Аэлита выговорила бесстрастно, глядя прямо перед собой, словно на страницу невидимой книги.

Теперь молчание длилось куда дольше.

– Твоего отца только хотели схватить или схватили? – спросил наконец Тимур.

– Он сумел отбиться. Он …

Следующее слово прозвучало так странно, что ребята на смогли его разобрать.

– Кто-кто он?

– Магацитл. Сын Неба. Их было двое, отец и его… товарищ. Они вместе улетели на небесной лодке. А о том, что было после, я слышала разное. И надеялась, что здесь, на земле, где он был рожден, смогу узнать больше.

– Узнала?

– Нет.

– Хорошо, – Тимур поднялся. – Ну ты отдохнула? Пошли.

«Куда ты ее ведешь?» – спросила Женя одними губами. «К смертному ложу», – так же ответил Тимур. Женя испуганно потянулась его остановить и раздумала.

Эта рассказчица небывалых историй хочет увидеть «Артек»? Что ж, она его увидит. Тут и ближе хребта Медведь-горы есть места, про которые рассказывают небывальщину.

Им пришлось присаживаться для передышки еще дважды. Оба раза девчонки о чем-то говорили между собой, но полушепотом: не то чтобы таясь от Тимура, однако как-то получалось, что ему пришлось бы подходить вплотную… а это было неловко. Так что он не прислушивался. Лишь однажды Женя произнесла чуть громче обычного: «Правда? Как инвалиды?» А Аэлита ответила ей вообще неслышно, но жестами изобразила очень странное.

Как инвалиды, надо же. Сильная она. Внучка какого-то высокопоставленного буржуя. С самыми дорогими «помощниками» внутри себя.

Ладно, все-таки не только внучка буржуя, но и дочь… засекреченного работника Коминтерна, получается. И мама у нее погибла. Высокопоставленные буржуи тоже разные бывают: не случайно все же этот отослал свою внучку в «Артек», не случайно ее тут приняли, не случайно и товарищ Андрей говорил…

– Нам… долго?

– Потерпи, тут рядом совсем.

– Терплю… – с этими словами сильная Аэлита обвисла у Тимура на руках. К счастью, она была не только сильная, но и легкая: по-воробьиному тонкие косточки, почти никаких мышц… Куда у нее хоть что-то может быть вживлено – поди угадай!

– Ты осторожней с ней! – вдруг очень странным голосом сказала Женя.

– Да уж куда осторожней… – Тимур непонимающе покосился на нее.

Вместо ответа Женя подхватила Аэлиту с другой стороны и чуть ли не выхватила ее у Тимура как эстафетную палочку. Втроем, бок о бок, нелепо ковыляя, они сделали еще несколько шагов, и Тимур поневоле вспомнил разговор об инвалидах. Хотя по-прежнему не мог сообразить, к чему он мог прийтись.

Дядя Георгий в кружковой самодеятельности изображал одноногого старого партизана, вот только его деревянная нога была такой же театральной бутафорией, что и накладная борода с седым париком. Но было еще что-то, связанное с инвалидами… или с одним только… Совсем недавно было!

И тут они остановились. Пришли.

Под ногами лежал моховой ковер, над головами сплетался полог нескольких крон. Это было самое укромное место в «Артеке». Даже странно подумать, насколько оно, оказывается, близко и до чего же мало кто про него знает. Впрочем, кто не боится – знает, конечно.

– Вот эти домики, товарищ Аэлита, называются склепы. Смертные ложа, как ты говоришь. Там людей хоронили – раньше, в старорежимные времена. Можешь не бояться, внутри никого нет.

– Знаю.

Ничего она, конечно, знать не могла: заржавленная железная дверь была лишь слегка приоткрыта. Хотя… это ее «слышевижу»…

– Они не внутри, – объяснила Аэлита. – Они вон там… под большим деревом, под корнями его. Двое старших. А маленький сразу за… домиком.

Смотрела она при этом на правый из склепов. А Тимур и Женя сперва посмотрели на нее, потом друг на друга.

В том склепе действительно были две больших ниши и одна меньшая, на детский гробик. По слухам, еще во время Гражданской, когда Крым был под белыми, какие-то бандиты там все перерыли в поисках золота, якобы спрятанного в гробнице. Говорят, ничего не нашли. Остатки гробов вместе с костями то ли закопали неподалеку, то ли просто разломали и выбросили. А вот кто там лежал, когда был похоронен, об этом даже слухов не сохранилось. И табличек над входом не сохранилось, сбиты они.

– А где те, вон из того склепа? – Женя кивнула на левый «домик».

– Нигде, – Аэлита нахмурилась. – Там сделали… я забыла… вот так!

Ее руки плавно качнулись в воздухе и очень зримо обрисовали трепещущий, переменный контур языков пламени.

Тимур и Женя снова переглянулись. Она этого тоже не могла знать, вход с выбитой дверью был затянут плющом, сквозь который если что и проступало, то лишь вязкая сырая тьма. Но они-то раньше бывали внутри и отлично помнили: стены зачернены гарью, под ногами старые угли огромного кострища.

– Это ты слышевидишь? – изменившимся голосом спросила Женя.

– Это… иначе, – Аэлита виновато улыбнулась. – Не могу объяснить.

Из ее ноздри вдруг медленной тонкой струйкой поползла кровь, сквозь лиственный сумрак показавшаяся синеватой. Женя заохала и захлопотала вокруг подруги, усадила ее на покрытый мхом валун и, с него же сорвав горсть мха помягче, принялась вытирать Аэлите лицо. Тимур дернулся было ей помочь, но замер, вслушиваясь. Показалось? Нет, он не мог ошибиться: сюда шли двое-трое. Молча идут, быстро, но осторожно. Так крадутся хулиганы, готовясь обнести чужой сад…

– Сигнал – три звонка! – сквозь зубы произнес он.

– Что? – Женя в изумлении повернулась к нему и мгновенно посерьезнела. Она помнила: этот сигнал означает боевую тревогу.

– Бери ее – и туда, – Тимур мотнул подбородком в сторону ближайшего склепа. – Не высовывайтесь. И ни звука.

– А ты?!

Но Тимур уже не слушал. Расправив плечи, он двинулся навстречу чужим шагам.

– Ну ты даешь, иптяш-Тимур! У вас же дневной сон сейчас! Поймают – выгонят!

– Не поймают, – хмуро процедил Тимур. – Вы сами тут осторожно, я недавно двух вожатых рядом видел…

– Нас-то не поймают! – рахмоновец беспечно махнул рукой. – Ты тут сколько – две недели, да? А мы – всю жизнь: знаем, на каких тропах ловят, а на каких фигушки! Слушай, Тимур, твоя туташ где сейчас? Тоже с тобой тихий час прогуливает?

Тимур сделал неопределенный жест. Алик, адъютант Гейки, был встречей не только удивлен, но и обрадован, а вот двое его спутников держались куда угрюмее. Не очень понятно, замечал ли это он сам. Кажется, Алик в этой тройке за старшего. А вообще-то эти парни на самом деле и старше его, и покрепче гораздо.

Они тоже рахмоновцы, у обоих на майках такой же знак, только сделан еще менее умело: молот едва виден на фоне полумесяца серпа. Однако Тимур вовсе не собирался рассказывать им всем, что Женя вот тут, рядом.

В склепе. С Аэлитой.

– Вы-то сами куда сейчас? – поспешил он перевести разговор на другое.

– Надо, – коротко отчеканил один из незнакомых рахмоновцев.

– Да тут к Султановой скале спуск хороший, – Алик, кажется, с удивлением покосился на него, – а в бухточках по обе ее стороны мидий сейчас – целые грозди, хоть ведрами таскай!

Ведер при них не было, но у каждого через плечо висело по брезентовой сумке.

– К Султановой? – удивился Тимур. – Это где?

– Надо, – повторил тот же парень. – Надо знать.

– Его правда, – заулыбался Алик, – что ж ты тут тогда знаешь, если о ней не слышал? Вот там тропа идет, видишь?

Если бы он не показал, Тимуру эту тропу бы в жизни не разглядеть. Он вообще был уверен, что отсюда к морю прямого хода нет.

– Высокая такая, самая высокая скала здесь, прямо напротив Адалар, – продолжал частить адъютант Гейки. – В ней пещера еще снизу, по другую сторону.

– А, грот Пушкина, – сообразил Тимур, – то есть Шаляпинская скала, да?

– Ну кому Шаляпинская, а кому Султан-кыя, – Алик улыбнулся еще шире.

– Мин сине сиктым-сиктым… – с такой же широкой усмешкой произнес третий рахмоновец, до сих пор помалкивающий.

– Форточкага ляктердем! – резко ответил Тимур, вскакивая. – Кутак баш, понял?!

Этому он, конечно, не у прабабушки научился. Но в московском дворе временами звучит и кое-что покруче.

– Серхантай, дурак! – яростно заорал Алик прямо в лицо своему спутнику, прежде чем они с Тимуром бросились друг на друга. – Мин сине ольтерем милиция шакерем! С Гейкой говорить хочешь?! Рахмон-ага тебе не указ?!

И все равно бы им сейчас не миновать сцепиться, но тут оба парня попятились – не испуганно, а смущенно, не зная, куда девать глаза. Алик обернулся и тоже отступил к ним, мгновенно покраснев до ушей.

– Здравствуйте, мальчики! – Женя ловко спрыгнула с высокого, ей по грудь, валуна. Встала рядом с Тимуром, положив ему руку на плечо. – Ну вы тут кричите – наверно в дирекции слышно…

– Ой, извини, туташ, сестренка, – в один голос пробормотали все трое рахмоновцев, одинаковым же движением поднося руку к сердцу.

– За что? – озадаченно спросила Женя и прыснула.

В следующий момент они смеялись уже все впятером: с облегчением, забыв обо всем, что случилось только что и чего без малого не случилось. Как давние знакомые. Как лучшие друзья.

– Вот, адъютант, Гейке передай это, атаману Рахмонову, – Женя протянула Алику что-то маленькое. Тимур сглотнул: он до последнего мгновения не верил, что это окажется раковина… Но именно она и лежала на Жениной ладони. – Скажешь, от его московского командира. Пусть… пусть слушает море. Он поймет.

– Конечно, передам, сестренка! – Алик явно был озадачен, ракушку он принял со всей серьезностью. Спрятал ее в карман и весело, лихо отсалютовал.

– Я тебе что сказал? Не высовывайтесь! И ни звука!

– Ага, сказал! Только ты мне не командир вообще-то.

– Когда подан сигнал боевой тревоги – командир!

– Сейчас! Без меня, командир, тебя бы уже измолотили до кровавых синяков!

– А так могли нас обоих измолотить! И кто бы тогда Аэлиту обратно тащил?

Они замолчали. Некоторое время шли мрачные, дуясь друг на друга.

– Не сердись, ладно? – Женя не выдержала первой.

– Да ну тебя! – Тимур все еще не мог отойти. – Эти ребята… Я еще с Гейкой поговорю, как он их вообще принял в… Знаешь, что они говорили?

– Догадалась. Эх вы, мальчишки…

– Сама, знаешь, хороша! Как ты вообще додумалась отдать им раковину?

– У Аэлиты разрешения спросила, – спокойно сказала Женя. – Она потом мне другую даст. Даже две, чтоб у тебя тоже своя была. Как ты иначе с Гейкой вообще поговорить сумеешь?

Она была права, но Тимур в досаде только стукнул себя кулаком по колену.

– …а что к лучшему тебе – к лучшему и мне, – голос Жени уже был не просто спокоен, а совершенно безмятежен. – Ей, кстати, тоже.

И тут они оба остановились, замерев на полудвижении. Из склепа доносился разговор. Во всяком случае, так им показалось сначала.

Через несколько секунд стало ясно, что голос там звучит только один: певучий девичий голос, говорящий на неизвестном языке. Но он иногда делает паузы, а потом, судя по интонации, задает вопросы… кому?

Если и был второй собеседник, он оставался неслышим.

И невидим тоже. Стоя на пороге склепа, они молча смотрели, как Аэлита улыбается кому-то, будто стоящему перед ней, протягивает руку, обмениваясь с ним прикосновениями. И словно бы отпускает, провожает прощальным движением.

– Кто… – Женя не договорила.

– Тот, кто строил наш… наш Дворец, – Аэлита медленно повернулась к ней, оторвав взгляд от пустоты. – Я же рассказывала, он лежал здесь, а теперь лежит под корнями, возле большого дерева. Вон там.

Ребята как по команде оглянулись, хотя и понимали, насколько это бессмысленно. А потом вновь уставились на Аэлиту. Совсем не ласково.

– Он мне тоже кое-что рассказал, – слабо улыбнулась она. – Про один камень. В стене дворца.

Когда они с Женей посреди глухой ночи обошли Дворец и остановились у того места, которое им указала Аэлита, а ей – давным-давно умерший архитектор, Тимур чувствовал себя странно. Вроде и пионер, и взрослый почти, а все в чудеса верит… «Нет ли, Мальчиш, тайного хода из вашей страны во все другие страны?.. Рассмеялся Мальчиш буржуинам в лицо и ответил: да, есть у нас глубокие тайные ходы. Но сколько бы вы ни искали, все равно не найдете!»

Однако все совпало со словами Аэлиты. И заросли туи, и шершавый камень внизу стены, у самой земли – такой же, как и остальные, но самую чуточку, на пол-ладони шире. И выемки в его левом нижнем углу – как раз под пальцы взрослого человека.

А если уж приходить за обещанными ракушками-рациями, то лучше сейчас, посреди ночи. Днем точно встретиться сложнее будет…

Женя попробовала и так, и эдак, но у нее не выходило сделать все правильно, просто ширины ладони не хватало. Тогда Тимур протянул руку из-за ее спины, и теперь их пальцы легли как надо.

– На счет «три», – прошептал он. – Раз… Два… Три!..

Они вместе нажали и повернули. Камень вдруг словно провалился под руками, открывая черный лаз, из которого пахло пылью.

– Пошли? – нерешительно сказала Женя. – Давай со мной?

– Лучше ты, – ответил Тимур. – Я здесь покараулю. Не думай, что я боюсь, просто… ну, понимаешь, там девчонки спят, а тут я… в общем…

– Я и не думаю, – тихо произнесла Женя. – Тогда я пошла?

– Ага.

– Возьми, – она расстегнула ремешок часов, протянула их Тимуру. – Чтобы не разбить.

Согнувшись, нырнула в лаз. Секунду Тимур видел ее спину, потом девочка пропала в темноте. Тимур сел на землю рядом с дырой, прислонился к теплой стене и стал ждать. Из лаза сперва раздавался тихий шорох, потом все стихло. Наверное, решил Тимур, она уже на месте и скоро вернется с ракушками.

Шло время, а Жени все не было. Тимур забеспокоился, не случилось ли чего. Через двадцать минут он уже испугался всерьез: а если ее поймали? Там ведь не просто дежурные, а настоящая охрана! Подумают в темноте, что диверсант пробирается, и…

Что именно сделает в этом случае охрана, Тимур додумать не успел. За кустами туи раздались торопливые шаги и тихие голоса. Тимур осторожно раздвинул жесткие ветки и выглянул наружу.

На дорожке, которая вела к главному входу во Дворец, стояли несколько вооруженных мужчин в форме, а среди них – уполномоченный товарищ Андрей. Тимур прислушался…

– Проверить все входы, – тихо командовал Андрей. – Перекрыть, чтобы мышь не проскочила. И ждать приказа. Без приказа ничего не предпринимать! Никакой самодеятельности, товарищи. Осложнения нам не нужны. Все понятно?

– Персонал? – прозвучал вопрос.

– Не из наших только повар, – ответил уполномоченный. – Он уходит после ужина, сейчас его нет.

– А среди детей наши есть?

– Дурацких вопросов не задавать! – шепотом рявкнул товарищ Андрей. – Проверить, на месте ли дети. И все ли дети на месте. Если кто-то отсутствует, найти! Все ясно? Выполняйте.

Входы. Проверить. Это что же получается? Он тут сидит, а за спиной дыра, подземный ход? Конечно, правильнее пойти и все рассказать, но ведь там Женька.

Пятясь задом, Тимур вполз в дыру и осторожно задвинул камень за собой, точно створку двери. Сначала показалось, что ночью в деревенском доме задули свечу, настолько стало темно. Но вскоре глаза привыкли.

Тимур обнаружил, что не такая уж здесь и темень. Буржуйский архитектор устроил тайные отдушины, незаметные снаружи, сквозь которые внутрь пробивались лучи света. Немного, но достаточно, чтобы не набить шишек и не расквасить нос. Значит, Женя не заблудится. Палата девочек на втором этаже с другой стороны, идти недалеко. Наверное, Женя скоро вернется. Надо подождать ее здесь, чтобы, пока рядом товарищ Андрей и охрана, не сунулась наружу…

Касаясь пальцами неровной стены, Женя прошла несколько шагов и остановилась. Сердце колотилось в груди. Было немножко обидно, что Тимур не пошел с ней. Боится заходить в спальню к «баклажаночкам»? Не боится, а стесняется – мальчишка же! Но все равно, мог бы подождать хоть в начале этого лаза… Ей так трудно, темно – хоть глаз выколи! А он…

Неожиданно Женя обнаружила, что вокруг достаточно света и она видит стены и пол. Справа, у самого потолка, чернела узкая щель, из нее тянуло холодом. Что там может быть? Женя просунула в щель руку. Округлое, на ощупь деревянное. Наверное, за стенкой был погреб с бочками. Интересно, что в них хранят? Квашеную капусту для кухни? Или вино, как в «Трех мушкетерах»? А еще в погребе любят жить пауки и мокрицы, иногда даже змеи… Во всяком случае, так говорят.

Тут она коснулась щекой чего-то холодного и с трудом удержалась, чтобы не взвизгнуть. Вот дура-то…

Глаза приспособились, теперь было видно, что узкий лаз идет вверх и одновременно загибается направо. Впереди слышались негромкие голоса. Женя заглянула за угол: неподалеку на полу тоннеля лежала полосатая тень. Значит, тут что-то вроде маленького окошка, только оно в самом низу стены и зарешеченное.

Кажется, она добралась. Вот только куда?

– Пауна тора соацера, – сказала совсем близко Аэлита. – Куа лома магацитл!

– Кроно ту’лава дото! – ответил незнакомый плаксивый голос.

Похоже, коминтерновки ссорились. Женя присела возле «окошка», потом вовсе легла на пол и заглянула внутрь.

Снова заговорила Аэлита. Ее кровать стояла совсем рядом, если постараться, то протянув руку, можно ухватиться за ножку…

– Аэлита!.. – шепотом позвала Женя. – Это я! Я пришла…

Аэлита замолчала, потом продолжила горячо и почти громко. Вдоль края одеяла скользнула бледная кисть, показала под кровать. Из ладони выпала ракушка-рация.

Происходило что-то непонятное, Аэлите явно требовалась помощь. Женя присмотрелась: решетка держалась на двух гвоздиках. Сдвинуть ее в сторону и проползти в отверстие оказалось минутным делом.

В комнате было тепло и даже душно: похоже, тут вообще никогда не открывали окон. Под кроватью у Аэлиты лежал мягкий пушистый коврик. Такие же коврики виднелись под соседними кроватями. Интересно, зачем? Женя не стала задумываться. Мягко – и ладно!

Она прижала ракушку к уху…

– …А что будет с нами? – голос Аэлиты неожиданно прозвучал по-русски, хотя другим ухом Женя по-прежнему слышала речь на незнакомом языке. – Хорошо Туале, ее отец из партии Перемен. Если они возьмут власть…

– Уже взяли! – злорадно перебила ее другая коминтерновка. – Теперь все станет иначе.

– Ты неумна, Туала, – сказала Аэлита. – Ты не понимаешь…

– А ты гордячка! Молчи и привыкай, ты не самая главная теперь!

– Кому лучше, когда мы ссоримся? – произнесла третья. – Родина далеко, нам надо держаться вместе.

– Вместе с этой?! – огрызнулась Туала и произнесла издевательски: – Дочь магацитла, как же! Когда она слушала нас, Нея? Мы всегда были для нее «калеки», для их рода любой, у кого нет полного набора второй силы, «калека».

– Думаешь, настоящие «калеки» примут тебя за свою? – чуть слышным шелестом долетел голос какой-то еще девочки, ранее молчавшей. – Ни у кого из их дочерей не расстелен под ложем коврик для служанки, наоборот, их дочери спят на таких ковриках… – Девочка вдруг словно бы задохнулась, но сумела продолжить: – А для их отцов мы все – синяя кожа!

Про «синюю кожу» Женя не поняла, а насчет «калек» более-менее разобралась: Аэлита рассказывала ей, что те, у кого нет встроенных в тело приборов-помощников, могут передвигаться разве что на костылях, инвалидных колясках… Это она, надо так понимать, говорила про коминтерновцев, изувеченных пытками в застенках. Но отчего для девчонок эти «калеки» – словно бы чужие, чуть ли не враги? Разве могут у них тут быть враги? Как они к нам вообще попадут?

Вообще-то могут попасть, наверно. Ведь есть же у нас, пусть не в «Артеке» сейчас, английские коминтерновцы и их дети, а есть дипломаты и всякие там приглашенные на заводы специалисты из буржуйской Англии, хотя с ней уже скоро война начнется. Вот и в этой Соацере… То есть Соацера – их столица, а сама страна называется Тума…

Но все равно что-то не складывалось.

– Даже хуже… – вздохнул кто-то из девочек. – Не синяя кожа, а варенная плоть в водах горячего озера. И род Тускуба, и дети тех, кто ведет партию Перемен…

– Здешние не допустят! – воскликнула Туала.

– Здешние? Да ты действительно неумна. Мы для них – тоже плоть… Совсем лишняя плоть вокруг того, что в нее встроено. Вот это им и вправду очень нужно.

– Но начнут с плоти и крови Тускуба!.. С синей его крови.

Почему они ругаются, удивилась Женя. Что-то произошло на их родине? Может быть, революция? Но ведь это же здорово! Революция – всегда здорово.

Аэлита давно уже не говорила ничего. Остальные коминтерновки ссорились, яростно упрекали друг друга, но голоса их почему-то звучали все тише и тише.

– Очень тяжело, – вдруг сказала та, которую звали Нея. – Ужасный мир.

Было слышно, как она зевнула.

– Ужасный, – согласилась Туала. – Как они… здесь… живут?..

Ей уже никто не ответил. И никто, включая саму Туалу, не шевельнулся, когда еще через десяток секунд вдруг тихо скрипнула, открываясь, дверь.

– Проверяйте, товарищ уполномоченный.

Женя узнала голос противной медички. Раздались тяжелые шаги. Пара сапог остановилась у кровати Аэлиты, потом их обладатель прошел дальше.

– Все тут, – сказал товарищ Андрей.

– Куда им деться? – ответила медичка. – Видите, дрыхнут без задних ног.

Она почти не понижала голос. Андрей ничего не сказал, но, должно быть, сделал предостерегающий жест, потому что женщина ответила:

– Да нет нужды, товарищ уполномоченный. Они и днем-то почти все время спят…

– Все равно, – сказал уполномоченный. – Следите, не спускайте глаз. Сами понимаете. Кто знает, как все сейчас повернется?

– А что Москва? – спросила медичка.

– Ждет, – непонятно ответил товарищ Андрей.

Снова заскрипели сапоги, хлопнула дверь. Спустилась тишина, которую прерывали только тяжелое дыхание и тихие стоны коминтерновок.

– Аэлита? – прошептала Женя. – Ты спишь, Аэлита?

– Мне надо бежать, – сказала после долгого молчания Аэлита. – Спаси меня, Женя.

Вот так. Все ясно и все просто. То есть на самом деле ничего не понятно и все, наверно, очень сложно, но никаких вопросов не остается.

И очень страшно подумать, что будет, если этот, как его, Алик не передал ракушку своему командиру. Или если тот сейчас держит ее не рядом с собой.

Конечно, говорить с командиром рахмоновцев должен был Тимур. И Тимур действительно ему все объяснит – потом, совсем скоро. Но кое-что надо сделать еще скорее, прямо сейчас.

– Гейка! – укрыв раковину в кулаке и прижавшись к ней губами почти вплотную, Женя говорила почти беззвучно: знала, что этого хватит. – Гейка! Ты слушаешь море?

Она была почти готова к тому, что никто не отзовется. Но когда ответ все-таки прозвучал: «Я… я слышу тебя! Ты кто?!», Женя чуть не засмеялась – таким испуганным был голос бесстрашного Гейки.

Говорила она с ним совсем недолго. Потом осторожно поскребла ногтями ножку кровати и услышала, как Аэлита шевельнулась у нее над головой.

– Встать сможешь? Или ты сейчас, как они, без задних ног?..

– Я смогу. Я дочь магацитла.

Вниз по тропе они буквально снесли ее на руках, хотя это было совсем нелегко, какие бы у нее ни птичьи косточки. Однажды на особенно крутом участке, когда под сандалиями опасно заскользил голый камень, Аэлита вдруг попросила оставить ее здесь и поскорее уйти. Ага, как же, вот так взяли да оставили, бросили на погибель, побежали спасать свои драгоценные шкурки. «За друзей стоять отважно будь готов! Всегда готов!» – пункт пятый Кодекса.

Все же ни она без них не спустилась бы тут, даже днем, ни они без нее – ночью. Они были ее ногами, она их глазами: видела тропу в темноте на тридцать шагов вперед, ощущала меняющуюся крутизну склона, предугадывала повороты.

А один раз тем же неведомым образом предощутила приближение погони. То есть это все же была не погоня, от той бы не спастись: несколько человек спокойно, без спешки прошли вдоль склона в десятке шагов под ними. Кажется, двое-трое из команды товарища Андрея, а с ними пара пионервожатых.

Лунный свет в эти минуты пробился сквозь ночные облака и щедро пал на землю, но сквозь сплетение ветвей сделал все непроглядней, чем в полной тьме.

Да, не погоня, об исчезновении Аэлиты из спального корпуса, похоже, еще не узнали… Но обычным такое ночное патрулирование назвать трудно. Должно быть, приказ «все проверить и перекрыть, чтобы мышь не проскочила» касался не только окрестностей Дворца.

Потом Тимур и Женя долго сидели на прибрежных камнях, восстанавливая дыхание. И Аэлита, измученная, сидела рядом с ними. Она бы, наверно, сейчас провалилась в сон, но времени совсем не оставалось.

– Смотри, дочь магацитла. Вот это – Султанская скала, то есть Шаляпинская. Ну все равно, как ее ни называй, ничего не изменится. Нам надо плыть вокруг нее. Гейка будет ждать с той стороны возле пещеры: на эту сторону ему нельзя выгребать – лодку могут увидеть. Ох, далеко, слушай… Жень, я помню, что ты мне рассказывала, но все-таки море – не бассейн.

– Я доплыву, – неживым от усталости голосом сказала Аэлита.

«Она доплывет», – кивнула Женя с уверенностью, которой, Тимур это вдруг почувствовал, у нее на самом деле не было.

«А ты?» – взглядом спросил он.

– А ты-то сам? – бурно, вслух возмутилась Женя, чем несколько успокоила его.

Почти прямо под их ногами волны, равнодушно шелестя, накатывались на невидимый пляж.

– Поздно, – все таким же мертвым, но уже не от усталости голосом сказала Аэлита.

Вдоль берега цепочкой шли люди. Кажется, те самые, кого они пропустили мимо себя в темноте выше по склону. Теперь повернули и возвращаются. Вот только разминуться с ними тут не было никакой возможности.

– Поздно… – с отчаянием повторила Женя.

Тимур даже удивился. Он отлично понимал, что ничего еще не поздно.

– В воду, дочь магацитла, – прошептал он уголком рта. – Плыви так, как тогда в бассейне. На поверхность не показывайся, кроме как для вздоха. Живо!

– А вы?

– А мы догоним. Потом. В воду, кому сказано! Погубишь и себя, и нас!

«Артек» – огромный лагерь. В нем много малых лагерей и у него немало своих законов. Как и всюду, нередко законы обходят и нарушают: в каждом из входящих в него малых лагерей чуть по-разному, но если честно, то разница невелика. Как и всюду, виновных ловят, уличают, стыдят и наказывают. Или прощают. В прежние времена прощали куда чаще, сейчас правит строгость.

Но за море не прощали никогда. Ни прежде, ни теперь.

Кажется, только один раз за всю историю «Артека», да и то незапамятные лет десять назад, кто-то утонул, купаясь в море без надзора. Но с тех самых пор во всех лагерях и во всем лагере действует незыблемый и неумолимый закон: каждый, кто без спроса уйдет купаться, будет тотчас же отправлен домой. И от этого закона лагерь не отступал никогда. Теперь в нем появились уже и другие законы, куда более беспощадные, но этот не отменен.

Однако слишком здесь пышно цветет удивительная зелень, слишком часто попадаются прохладные ущелья, журчащие потоки, укромные поляны. Слишком много тут сверкающего солнца, которое словно бы продолжает сиять даже ночью… Особенно ночью!

А про ночные прогулки закон ничего не говорит. То есть на самом деле говорит, но гораздо менее суровым тоном.

Даже если на такую прогулку вышли мальчик и девочка. Даже если гуляют они по пляжу возле самого моря (лишь бы в воду не лезли!). Даже если не просто гуляют.

Потому что соблюдайся в этом случае закон неукоснительно, где он должен начать и где остановиться? Мальчик и девочка – это только ли тринадцатилетние пионеры? А кем считать восемнадцатилетних вожатых, которые сами следят за тем, чтобы артековский закон соблюдался?

И сказал сам себе «Артек»: «Все они – мои дети, подростки на берегу моря. Пока будет можно, я зажмурюсь».

Она была спортсменка и медалистка, ростом лишь на сантиметр не дотягивала до метра девяносто, а возрастом – всего месяц до девятнадцати лет. Но «Клеопардой» ее называли, и то за глаза, только здешние малолетки, дома же звали Лерочкой и все еще считали внучкой.

А ее Славик – он такой образованный и умный, такой взрослый, на целый год старше… И пусть смеются всякие дуры, пусть выдумывают, что ему будто бы для поцелуя на пенек вставать нужно!

Она сейчас больше всего страдала от того, что нельзя идти со Славиком обнявшись или хотя бы держась за руки. При этих, которые с ними сейчас, никак нельзя. Но она и так чувствует его дыхание, а это такое счастье…

Сначала она поняла, что он дыхание на миг затаил, потом – что Славик изо всех сил старается дышать как прежде, идти обычным шагом, с привычной внимательностью смотреть по сторонам, ни в коем случае не поворачивать голову вот туда… И Лера тоже туда не посмотрит, голову не повернет. А если взгляд скосит, проходя мимо, – ну какое кому до этого дело!

Какое кому дело, что какая-то парочка обнимается-целуется на их со Славиком месте, судорожно расстегивает друг на друге одежду, возится торопливо и неумело… Лере и Славику не жалко. Они щедрые.

И уж точно не должно быть до этого дела тем, кто идет с ними сейчас. У них другая задача, эту задачу они объяснили и вожатым, вожатые все поняли и выполняют.

Лера добросовестно следила за освещенной луной морской гладью, но там не было ни лодки, ни признака кого-нибудь удаляющегося от берега вплавь. Впрочем, вон появилась точка в паре сотен метров от берега, но это дельфин. А вот он уже снова нырнул.

Кажется или нет, что за плавник его ухватилась тонкая девичья рука?

Да ну, ерунда какая!

– Не заметили, – выдохнул Тимур.

Женя промолчала. Ей казалось, что уж Клеопарда с высоты своего-то роста обязательно должна была их увидеть.

– Женечка!

Она ласково потерлась ему щекой о голое плечо, по-прежнему не произнося ни слова. А до Тимура, кажется, только сейчас начало доходить. Эх ты, мальчишка… мужчина ты мой…

– Женечка! И… и что же мы теперь?

– Не что, а кто. Мы – муж и жена. Так это, кажется, называется?

– Женечка! Моя Женечка!

– Заодно. За одно. Помнишь?

– Это когда мы объясняли Аэлите, что такое товарищ?

– Тогда. А если ты еще раз назовешь меня «товарищ Женя» или скажешь, что мы все это затеяли только для того, чтобы отвлечь внимание от Аэлиты, то я возьму вот этот булыжник и заеду тебе по башке!

Булыжник и вправду был здоровенный. Но Тимур понимал: то, что Женя, его Женя, сейчас сказала об Аэлите, тоже правда.

Только кто же мог догадаться, что после того, как эти пройдут и им с Женей уже можно будет, облегченно вздохнув, разомкнуть неловкие объятия, они вместо этого вдруг кинутся друг на друга, как… как…

Женя гибко встала, потянулась – тут, на песке, при лунном свете было видно все-все, и Тимур в панике отвернулся.

– Смотри, – грустно сказала она. – Должен же ты хоть напоследок увидеть, что тебе досталось.

– Напоследок?!

– Ну да. Потому что сейчас мы оденемся и поплывем за Аэлитой. Туда, где Гейка всех нас сможет подобрать. Как же еще?

– Действительно, как же еще… – пробормотал Тимур.

Гейка греб яростно и целеустремленно. От весел он Тимура шугнул сразу: «Не умеешь ведь, только мешать будешь!», а к рулю успела проскочить Женя и вовсе не собиралась уступать кому-то это место. Так что дело себе Тимур нашел, только когда лодка зашелестела килем по песку: соскочил в воду, помог вытащить лодку на берег, затем помог выбраться девочкам… Конечно, только Аэлите, ну так ей и Женя из лодки помогала, а когда протянул было руку Жене, она, будто не заметив, перепрыгнула через борт не менее ловко, чем он сам. Как и не было между ними ничего только что. Или, наоборот, потому, что было? Не хочет, чтобы это кто-нибудь заметил: Аэлита, Гейка?..

– Ну вот что, комиссар, – угрюмо проговорил Гейка, обращаясь к Тимуру едва ли не в первый раз после того, как они с Женей забрались в лодку. – Там мой дом – видишь, в окошке лампа?

– Твоего деда, Рахмона-аги, – кивнул Тимур. – Вижу, конечно.

– Рахмона-моллы, – еще более хмуро, сквозь зубы поправил Гейка. – Я и сам не знал, пока сюда…

Тимур снова кивнул. Наверно, у деревенских людей еще в чем-то прежние понятия, и нет ничего особенного, что уважаемого старика тут называют «молла». Хотя странно вообще-то: на третьем десятилетии советской власти!

– Запомнил. Ассалам аляйкум, уважаемый Рахмон-молла – именно так и обращусь, да ты не бойся, не совсем же я дурак. Ну, пошли?

– Нельзя вам туда идти, – через силу выдавил из себя Гейка. – А ей, этой девчонке из… ну, из оттуда – тем паче нельзя!

Все они одновременно посмотрели на Аэлиту. Ее лицо белело в ночи, как мраморное.

– Молла, – повторил Тимур.

– Я же не знал! – отчаянно прошептал Гейка, Гейдар Рахмонов, атаман здешних рахмоновцев, внук самого Рахмона-моллы. – Сперва даже удивился, отчего дед мне тут разрешил все организовать как под Москвой у тимуровцев, у тебя то есть… Я тогда подумал: это хорошо, значит, дед теперь с нами всей душой! И его… его друзья тоже! Да у нас половина думает, как я тогда, в самом начале: и Али, который мне от тебя ракушку передал, и другие…

– Тот серп такой большой – это на самом деле не пара к молоту, а полумесяц? – поинтересовалась Женя как ни в чем не бывало. Словно они в музее были сейчас и она попросила экскурсовода рассказать ей о каком-то значке на древнем знамени.

– Ну.

– Что ж ты девочке помочь согласился, адъютант? – холодно произнес Тимур. – Мог вообще на зов не откликаться. Мог сказать, что лодку подогнать не сумеешь. Но отозвался, пригреб, забрал нас всех… И куда ей теперь?

– Никуда, – Гейка смотрел в землю. – Но если она в наш дом войдет, это будет хуже, чем в никуда. Или если даже вы втроем войдете… Вот, возьми свою рацию, – он зашарил по карманам, достал ракушку, протянул в пространство между Тимуром и Аэлитой. В результате взяла ее Женя. Да не просто взяла, а выхватила, как оружие у дезертира.

– Деду рассказывал? – голос ее был строг и суров. Так, наверно, говорит ее отец, отдавая боевые приказы.

– Ни слова, – Гейка расправил плечи, теперь он смотрел на Женю прямо, глаза в глаза.

– Хорошо. И об остальном тоже не говори.

– О чем остальном? – Он даже нашел в себе силы усмехнуться, пускай криво. – О дельфине? О том, что она вдруг поднялась передо мной из-под воды, как ни один живой человек не может? Да такое даже можно и рассказать: дед просто решит, что я саташкан, – Гейка постучал себя костяшкой согнутого пальца по лбу. – Но лучше не расскажу. Вовсе незачем ему знать…

– Действительно незачем! – произнес незнакомый голос из темноты. Почти незнакомый.

Они изумленно повернулись все разом. Кроме Аэлиты, которая, оказывается, давно уже смотрела в ту сторону. Больше всех ошеломлен оказался Гейка.

– Семеныч-ага?!

– И не только.

Тимур и сам уже видел, что не только: кроме старика на костылях, смутно запомнившегося по первому дню, с разных сторон подступили медленные тени. Прорваться, наверно, можно: они все – кто с костылем, кто в кресле с колесиками, а кто даже на такой платформе, на которой безногие ездят, отталкиваясь обтесанными чурками от земли. Но куда? И нужно ли?

Аэлита вдруг заговорила-запела, торопливо и непонятно. Обе ракушки сейчас были у Жени в руке, она дернулась было поднести одну из них к уху, но передумала, протянула Семенычу. Тот принял их, внимательно посмотрел сперва на нее, потом на Тимура и снова повернулся к Аэлите. Выслушав, что-то ответил на том же незнакомом языке. Затем как-то необычно перехватил костыли и коротко поклонился ей.

– Девочки и вправду неумны, – это он сказал уже Тимуру и Жене. – Они думали, что мы жаждем мести внучке Тускуба. Никому из них и в голову не пришло, что здесь, в краю магацитлов, у нас может быть иная цель – помочь дочери магацитла…

– А нам вы поможете, Семеныч-ага? – вежливо спросила Женя.

– Не ага, – улыбнулся старик. – И не Семеныч. И не помогу. Лучше вам от нас теперь держаться подальше, даже забыть, что когда-то видели нас… и ее… А поможет вам тот, кого ты, девочка, позвала на помощь этой ночью.

– Я?! – выдохнул Гейка, все еще не опомнившийся, и тут же понял: – Я отвезу вас обратно, успею! Если там еще не началась тревога, все будет так, как если бы не было ничего, ну для вас то есть. Быстро в лодку, бежим!

Так у них и не вышло попрощаться с Аэлитой. Только спихнув лодку в воду и перебравшись через борт, Тимур оглянулся, но уже не увидел ничего в тенях на берегу.

– Нам бы только ночь простоять да день продержаться, – прошептал он.

– Да, ночь сегодня короткая, – Женя села рядом с ним, ничего больше не стесняясь, обняла. – Самая короткая ночь в году – в нашем сорок первом. Зато следующий день будет самый длинный!

Это состояние, когда открываешь глаза, а тебе кажется, что ты все еще спишь, настолько нереально происходящее вокруг, Сергей не испытывал давно. Наверное, с самого детства. Лет с десяти. И поэтому несколько раз плотно зажмуривал и вновь открывал глаза, надеясь, что картинка черного, покрытого мириадами звезд неба с синим кругом над головой, исчезнет. Но все оставалось на своих местах. Земля, окутанная легкой дымкой атмосферы, никуда не исчезала, на месте оставались и звезды.

Он попробовал сесть, но в левую руку что-то вцепилось, прижимая к риголиту. Сергей повернул голову, насколько позволяли внутренности «ЛС-11», скосил глаза и обнаружил вывернутый, искореженный, нереально вздыбившийся даже какой-то остов лунохода. Одна из выносных ног, подвернувшись под остатки кабины, придавила Сергею руку.

«Е-мое!», – вдруг разом в шумящей голове всплыли воспоминания недавних событий: они с Семашко и Женькой Любовым ехали-ехали, и тут… взрыв? Да не, в космосе не может же! Тогда что? Леха! Женек!

– Леха, – позвал Сергей, – Кто слышит меня? Лех? Жень?

Молчание в эфире могло означать только одно. Мать! Сергей скрипнул зубами: ну уж нет, так не пойдет! Он попытался перевернуться на бок, чтобы получше разглядеть, что же его держало. В неповоротливом лунном «ЛС-121» эдакие маневры получаются не сразу. Зато и подготовка у советских лунников специальная. Весь покрывшись потом, поочередно чертыхаясь и поминая Бога, которого как бы и нет, Сергей повернулся наконец, уткнувшись шлемом в суставное «колено» лунохода. Правая рука нашла, за что зацепиться, и Сергей получше рассмотрел свое положение.

Он пошевелил пальцами – двигаются. Уже хорошо. Значит, ничего не поломано, не пробито. «Конечно, молоток, ага! Если б пробито, давно уже того бы»

– Диагностика три, – сказал Сергей и на стекле шлема появился столбец слов и цифр:

Это было хорошо, скафандр почти стопроцентно полный. Значит, то, что случилось, произошло совсем недавно, и…

«И – что?»

Сергей уперся коленом в лунную поверхность, потянул вверх сломанную конечность лунохода и осторожно вытащил руку из под обломков, стараясь не повредить корпус «ЛС-11». Это удалось сделать довольно легко, но все же Сергей какое-то время сидел, тяжело дыша и жалея, что не может засунуть руку под шлем: капли пота заливали глаза. Сердце бешено стучало, гулко бухая в уши.

Потом он поднялся и увидел «Селенит-1245» целиком. Вернее то, что осталось от мощной лунной машины. Впечатление было, словно в кабину лунохода попала ракета как в старых иностранных фильмах, разворотив и разметав крепкую конструкцию. Искореженные, зазубренные, торчащие края – все, что осталось от кабины. Да что это он! Какая, ко всему Космосу, машина!

Сергей поспешил обойти обломки, рыская глазами среди чередования осколков, черных контрастных теней и торчащих уцелевших трубчатых «ног» подвески. Только бы найти, только бы живы! «А ведь ехали с поднятыми шлемами!» – некстати вспыхнула мысль. Хоть и против правил – дальше десятикилометровой зоны – только в закрытых. Да кто на это смотрит? Космос! Значит, электроника сработала, захлопнув купол шлема в последний момент. «А не то тебе бы уже не очнуться, – подсказал кто-то – Минута – и кирдык, ни одна медик не вытащит!» Добрый, блин, стал!

Увидев серебристую ногу скафандра, Сергей вскрикнул. Сердце подпрыгнуло, а потом ухнуло вниз. Потому что нога лежала отдельно. То есть она была, а больше ничего не было. Остальное, смятое словно кусок фольги, лежало чуть в стороне. Сергей почувствовал накатывающую дурноту. Леха? Женька?

– Кто живой есть, – проскрежетало под шлемом.

Сергей вздрогнул и замешкался с ответом.

– Да! Я, Сергей, тут я.

– Серый, ты как?

Теперь он узнал голос. Семашко. Жив. Значит, вот это – Леха. Твою мать!

– Я нормально, ты где?

– Хрен его знает, я щас…а-а-а!.. мать… вижу тебя. Земной сектор, метров пятьдесят…

Сергей обернулся и увидел машущую рукой фигурку в серебристом скафандре, сидящую у большущего валуна. Поднял руку в ответ:

– Вижу, давай сюда, тут…

– Где Лешка? Не видел его? …мать… не могу идти, нога чего-то…

Сергей еще раз взглянул на Леху и зашагал к Семашко. Перед глазами все плясало и плыло, руки-ноги дрожали.

Серебристый человечек на фоне безжизненной желтовато-серой пустыни, накрытой черным матовым куполом. Вроде и привычная уже картина, но не сейчас. Неправильная какая-то картинка, не бывает такого. Не должно быть такого.

– Леху не видел? – повторил вопрос Любов, когда Сергей подошел.

– Там он, – ответил Сергей. Запнулся, добавил: – Нет его.

Женька выругался.

Нога у него была сломана, видно невооружным глазом, даже без спецосмотра и не снимая скафандра. Вытянутая вперед, в голени вывернутая под таким углом, под каким, кажется, и совсем нельзя. Кевларовые вставки с титановыми нитями не уберегли, искорежившись сами, искорежили человека. Сергей бегло осмотрел Женькин скафандр – остальное вроде не повреждено. Помято кое-где, короб регенеративной установки чуть отошел на лямках… а вот это что за провод? Откуда торчит?

– Диагностику делал? – сухо спросил Сергей.

Женька не ответил.

– Проверял, спрашиваю, «ЛС»?

Нет ответа.

Сергей несильно ткнул в плечо Любова.

– Эй, ты в порядке?

– Нормально, – наконец-то отозвался Женька. – Лешка… Он чего? Сильно?

– Диагностику скафандра сделай, – приказным тоном попросил Сергей.

Женька пробормотал команду и еще раз выругался.

– Батареи повреждены, тридцать процентов энергии осталось. Остальное вроде норма. Кислород еще подтравливает чуток, но не сильно, полпроцента в час, наверное, треснула где-то установка. Вода на месте.

Сергей прикинул, треть батареи – это где-то часа четыре, если ничего не делать, отключить большинство опций. Только чтобы «ЛС» температуру держал, регулировал воздух и… все. Потом перезаряд нужен обязательно.

– Вызывай помощь, продержимся. Тут лету час, вместе с подготовкой, – прервал размышления Женька.

– Нечем, – посмотрев на обломки «С-1245», ответил Сергей. – Луноходу что-то в кабину зарядило, там ничего целого нет вообще.

– То есть как ничего?

– Кабины нет совсем, трубы, обломки и осколки…

Положение – хуже трудно придумать. До совместной советско-американской базы недалеко, всего сотни две километров, только вот пешком не пройдешь. Даже если не брать во внимание Любовскую сломанную ногу, и Лешка… уж оставлять его тут не хотелось тоже.

Звезды подмаргивали с темного неба, неполным кругом синела далекая Земля. Три месяца назад они сидели под Солнцем на берегу Даленского озера, жарили рыбу, пили густое темное пиво «Астрахань» – лучшее в Стране Советов, смеялись и разговаривали. Сергей помахал головой, отгоняя видение – чужое, словно кадры дурацкого сериала. Абсолютно ненужные и бессмысленные здесь и сейчас.

– Ногу очень больно?

Под прозрачным куполом скафандра видно было, как Женька поморщился, пробуя повернуть ступню.

– Вколол обезболивающее, а все равно, один черт, чуть не отрубаюсь, – признался.

– Сиди, я пойду еще раз осмотрю. Вдруг что-то есть, – сказал Сергей и зашагал к торчащим ребрам «Селенита» больше для того, чтобы хоть что-то делать. Стоять и знать, что делать-то нечего, было чересчур страшно.

Он обогнул лунную машину справа, стараясь не зацепится глазами за серебристый, напоминающий о живом Лехе, неподвижный скафандр. Осторожно обошел почти по кругу. Кузов с лежащей телескопической антенной почти не пострадал – цилиндры труб лишь чуть погнуло, немного рассыпав по ней морщинок деформации и сухих паучьих лапок трещин. От кабины не осталось даже названия – словно жерло вулкана, кратер. Огромная дыра в центре и нагромождение изломов по краю. Стараясь не напороться на торчащие обломки и резкие разорванные края металла, Сергей заглянул в центр.

– Что-то видишь? – раздался голос Любова.

Дырища в Луне, глубокая. Таких тут много – и больших, и маленьких. Кратеры называются. Метеорит, словно в яблочко мишени, попал точнехонько в кабину мчащегося «Селенита-1245», разметав, разорвав, смяв и уничтожив. Сергей почувствовал, как накатывает дурнота. Не просто нереально, а нереально в квадрате! В кубе!

Сколько шансов у летящего через пространство булыжника попасть в небольшую, движущуюся по поверхности круглой дуры-Луны? Какая вероятность у команды инженеров-монтажников системы связи «СовЛунКосмосСтар», везущих десятиметровую вышку-антенну, остаться без связи? Люди в часе лета, но сеанс связи с базой только через четыре, когда они выедут из низины Стивенсона и подключат антенну к отвезенному позавчера блоку батарей.

Гиганская рулетка крутится. Чет-нечет.

Кто-то будет волноваться раньше? Кто-то вообще думает о том, что у них может пропасть связь?

Красное-черное…

Самое время подумать о Боге.

– Серый, ответь, не молчи! Что там?

Сергей выругался про себя. Распустил нюни. Советский космонавт-исследователь – тоже еще!

Их, конечно, будут искать, тут нет сомнений: своих в космосе не бросают. Если они не выйдут на связь, то по прошествии самое большее получаса после неудавшегося сеанса будет готов вылет спасательной экспедиции на «Буране-2». Лету по маршруту сюда примерно час, сильно гнать не будут, включат поисковый маяк. То есть полтора верняком. Итого пять часов минимально, гарантий, что найдут сразу… ну процентов… Ах ты черт!

– Жень, тут вообще полная труба, нам метеорит разбил «Селенита». Ни связи, ничего нет вообще. Запасной аккумулятор мы на базе отцепили, чтобы эту дурищу уместить. Да и не к чему его цеплять. Как думаешь, насколько сильно мы от курса отклонились?

Некоторое время по связи были слышно бормотание и сопение. Потом Любов ответил.

– Серый, это ведь из-за меня получается?

– Чего?

– Ну я же хотел памятник глянуть.

– И чего? Ты все это подстроил специально? Нацелил эту хрень, подрасчитал время, ногу себе сломал? Что, Женя, ты еще сделал? Луну сделал безвоздушной? Мертвое море убил?

Нервы, мать их так. Вырвалось вот… Не очень перегнул? Переживает Женька вправду сильно, как винить? Наверняка тоже в этом невнятном эфире нереальности никак не найдет себя. Все слишком… сразу.

– Жень, извини, хорош глупости говорить. Никто тут не виноват, обычная практика, все наши заезжают. Если рядом оказываются. В прошлый же раз тоже хотели. Брось голову забивать, думать надо, что делать будем.

Конечно, у него и вправду дела намного лучше. Скафандра хватит… почти на полсуток его хватит по минимуму. Двенадцать часов, найдут по любому. А у Женьки четыре.

А минимум до спасателей пять.

– Серый, – голос у Женьки внезапно изменился, охрип и стал подрагивать, – Серый, у меня тут беда.

Сергей вылез из громадья изувеченного металла и, насколько смог, быстро поспешил по своим следам к Любову.

– Что случилось? Нога?

Сквозь стекло было видно бледное Женькино лицо.

– Серый, – опять повторил он, – У меня воздух травит.

– Ты же сказал чуть-чуть всего?

– Я повернулся, хотел ногу поудобнее устроить, а тут… ну там, зашипело, я назад сразу, а все равно теперь травит сильнее.

Твою ж мать!

– На сколько воздуха? Сделай расчет быстро.

Женька забормотал команды компьютеру. Прошло секунд двадцать, потом Любов ответил сиплым, почти неживым голосом.

– Полтора часа, если не усилится еще.

Бархатный купол черноты опасно накренился, звезды прочертили отливающие сталью блестящие полосы, а Сергей, чтобы не упасть, вынужден был осторожно сесть рядом с Женькой на желтоватый реголит. «Оставим на поверхности следы наших задов», – мрачно пошутил кто-то внутри. Сергей передернул плечами – нашел время, идиот.

– Ты, Женьк, не волнуйся только. Щас придумаем. Есть выход, должен быть. Должен.

Далекая родина смотрела с неба синими глазами. Глядела на трех своих сынов словно в последний раз. «Так надо, – говорил этот взгляд. – Великих свершений не бывает без жертв, понимаешь?» Сергей отвел глаза от почти полного круга Земли. Эмоции в сторону, хорош рефлексий. Думай. Думай!

– Координаты, – сухими губам отдал команду.

– Маршрут до места.

На шлеме послушно отобразилась поверхность Луны с красным пунктиром отмеченного маршрута. Точкой поярче посередине лениво-искривленной линии – их местоположение. Выход обязан быть, не бывает безвыходный ситуаций. Передатчик, нужен всего лишь передатчик. И как можно ближе. А единственный работающий… может быть…

– Женька, все будет нормально! Слышишь?

– Что нормального-то? Ты же сказал, связи нет. Серый, через сколько сюда хоть кто-то доберется? Три часа, четыре? Десять? У меня воздуха не хватит.

– Да ты послушай! Ты знаешь! Ты же проходил!

– О чем? Что проходил?!

Пот струился по телу так сильно, что внутренний слой «ЛС» не справлялся, и Сергей чувствовал, как хлюпают у него ноги в большущих лунных ботинках. Конечно, это всего лишь игра воображения, но он реально слышал, как они «чмокают». По спине сбегали противные липкие ручейки. Экономия энергии скафандра и бег – чудесно. Сергей на минуту остановился, несколько раз глубоко, до головокружения вдохнул и выдохнул.

И побежал дальше, оставляя за спиной тонкую цепочку ребристых следов.

Высоченную стрелу антенны, стоящую чуть криво.

Застывшего у камня Женьку Любова, которому еще страшней, жарче и хуже.

Без привычного чуть слышного шипения внутренней связи было жутко одиноко, но и тут приходится экономить. Зато у Женьки есть дополнительные полтора часа или чуть больше, если система разложения воды на кислород-водород в его «ЛС»-ке работает. Ничего, он справится, придумает. Заменить батареи легко. А поменять коробку с водой еще проще. Полтора часа, девяносто минут – это много!

Главное, это ему теперь не подкачать. Сам придумал, самому и ответ держать. Ага, перед собой же. И еще надеяться, что в далеком прошлом все делали на совесть. В несуществующей уже много десятков лет стране на далекой Земле. Вон она, смотрит, наблюдает… Интересно, оттуда видно матовый шпиль антенны, которую он поднял… двенадцать минут назад? Так, еще двадцать пять минут тишины, потом связь с Женькой. Только бы он там смог. Брось! Он сможет!

Антенна, хоть и деформированная, поднялась и разложилась легко: ручной механизм нисколько не пострадал от удара треклятого метеорита. Еще одна случайность? Хорошо хоть не плохая, как остальные. Грузик на другую, «хорошую», чашу весов. Только бы вторая гирька тоже сработала и задуманное получилось! Слишком много «если» и остальных неизвестных. Ужасное чувство ничего не значащей пылинки, которую несет могучий Солнечный… даже нет… Вселенский ветер. А куда, зачем?

Навигатор пикнул, но Сергей уже и сам видел памятник. Одинокий, маленький и какой-то беспомощный на фоне мертвого горизонта и космической пустоты.

– Отключить навигацию. Ну, еще рывок!

Он добежал и устало привалился к боку округлого аппарата, а затем опустился к одному из восьми колес. Время? 12:57. Успел, он успел! Полдела сделано, осталось только… начать. Ну, не подведи, родимый, ты должен стать «счастливой» гирькой. Второй из трех. Жалко, что третья в руках далеких людей на базе или еще более далеких на родной голубой планете. Они тоже не подведут, в этом есть уверенность. Главное, чтобы третий грузик упал (на чашу весов) им на ногу вовремя. Иначе…

Отставить! Сколько можно?

Сергей поднял глаза и прочитал вслух надписи на бочкообразном боку, радуясь звукам своего голоса: «Луноход-1», «СССР».

– Женька, ответь! Как слышишь? Женька, ответь!

Шипение и тишина. Черт! Черт-черт-черт-черт!!!

– Ответь, братишка, ответь! Женька!

Сергей отошел от корпуса на несколько метров, повторил словно заклинание позывные и услышал тихий ответ, от которого радостно подпрыгнул:

– Слышу тебя, Серый. Помехи были, теперь почти чисто. Ты где?

– Я дошел, я тут, и он тут, вот читаю по буквам: «Луноход один», «СССР». Как дела у тебя, ответь!

– Нормально, сижу, не двигаюсь. Жопа устала, но терплю. Пока ничего не делал, скоро заряд снизится до пяти процентов, тогда поменяю. Воздух пока есть, пробовал расщепление. Все работает.

Гора с плеч – Женька жив и, похоже, приободрился. Запасной вариант с воздухом, реализованный в «ЛС», работал. Вода есть, энергия тоже. Выходит, Любов продержится! Ура!

– Серый, – оборвал радость голос Женьки, – не отвлекайся, давай, слушай внимательно, я скажу и потом отключусь на двадцать минут. Тебе должно хватить на резку, потом свяжемся опять.

– Помню, давай говори, – от волнения и радости чуток отодвинулись все проблемы, которые к несчастью так просто не решались. Еще и делать нужно что-то.

– Второе колесо слева, где-то сантиметров на тридцать от него вверх режешь корпус. Он магниевый, осторожно. Поверх должен лежать слой утеплителя, вроде плавкого. Не уверен, но сначала попробуй. Как разрежешь, увидишь коробки серые – это аккумуляторы. Схемы питания я не нашел. Тебе надо все провода от системы питания «Лунохода» присоединить к скафандру. Сколько там емкость, я не знаю. Мощность передатчик берет небольшую, максимум киловатт. Но будь в курсе, если нигде ничего не замкнуто. Прошу очень аккуратно, не доглядишь – коротнет…

– Все будет нормально, – ответил Сергей, хотя на спину словно снегом кинули. Коротнет – и нет больше Сергея Денисова, отважного советского космического инженера. – Отключайся давай, экономь энергию. До связи, брат.

– Удачи, Серый.

Отключить связь, собраться. Ждать нельзя, время уходит, воздух уходит, энергия уходит. А нужно всего этого много. Космос, елки-палки! Сергей вновь подошел к «Луноходу-1». Наметил место, достал из набедренного кармана резак. Рука не слушалась, неприятно подрагивала.

– Все получится у нас с тобой, железяка. Понял?

Памятник промолчал.

Сергей подсоединил выводы от резака к кислородному редуктору, подал напряжение на внешние устройства и приборы.

Нечего ждать, погнали!

Корпус резался плохо, умели делать раньше. Не зря наши первые в космос вышли! Давление кислорода из мультиклапана Сергей установил на минимум. Пусть чуть дольше будет, чем все попалить на фиг. Мешался толстый, сантиметров 15, слой какого-то странного вещества, покрывающего магниевый жесткий корпус лунного аппарата. Утепление, не иначе, плавилось и оплывшими каплями падало на реголит. От отключенной системы терморегуляции в скафандре становилось жарковато. Сергей аккуратно вел горелку, стараясь не торопиться, как подсказывало сердце, и не задерживаться слишком долго на одном месте – кто знает, что и как там внутри?

Нутро лунохода открылось нескоро, и при первом же взгляде Сергею стало понятно – все провода он соединить не сможет ни за что. Во-первых, не достанет до всего. Во-вторых, банально не сориентируется. Пучки разноцветных проводов переплетались словно змеи, где-то скрученные в жгут, где-то разбегающиеся в сотню с лишним мест. Отчаяние с такой силой сжало сердце, что стало трудно дышать. Все напрасно, столько труда, столько надежды – и зря!

Резать еще? Кислород… его не хватит, чтобы вырезать дыры во всех нужных местах.

Что делать-то?

В принципе, выход виделся один. Другого и нет, и не будет. Один шанс на сколько там? Без разницы, главное – он есть, и не воспользоваться …

Так, посмотрим. Сергей включил налобный фонарь, черрррт-с-ней-с-энергией, и внимательней присмотрелся к внутренностям лунохода, ко всем его проводочкам-коробочкам. Без сомнения, вот эти серые, расположенные в ряд слева от дыры – аккумуляторы. Все объединены в одну систему. Все неработающие и, скорее всего, деградировавшие до полного распада пластин. То есть как ни крути, при подключении внешнего источника питания вся система превращается в пожирающего энергию монстра. Полного коротких замыканий или, наоборот, разомкнутых непроводящих ток цепей.

И шанс-авось, равный одной миллионной процента, – в том, что короткого все же нет. Разумеется, даже в этом случае подключившемуся к системе тут же придется расстаться с большой частью энергии – пустые банки будут пожирать ее, словно черные дыры. Хватит времени хотя бы на несколько секунд, минут? Чтобы третий грузик упал на весы верняком, чтобы его заметили и ощутили на своих ногах те, кто должен.

Успокойся, Сергей, отступать в принципе поздно. Самый плохой вариант… мать! Хорош, не сейчас. Что будет, то и будет!

Ага, вот до этой пары контактов можно запросто дотянуться.

Он вздохнул и посмотрел на цепочку следов, уходящих к горизонту. Где-то там у камня под наклоненной антенной сидит Женька со сломанной ногой, сидит и верит в него. Есть ли шанс подвести? То-то, что есть. У лунохода, не у Сергея. Потому что…

Тогда и думать нечего.

Провода для питания взял от вывода на внешние приборы и инструменты. Конечно, никогда конструкторы «ЛС»-ки не думали, что вот такой прибор-инструмент можно подключить к их творению.

Напряжение, сопротивление – подойдет или нет? Времени у тебя нет о таком думать! Раньше надо было. Пока не попробуешь, не поймешь.

Зачистить и прикрутить. Каменный век. Лазерным резаком. Чудесно.

«Ну что, железяка моя родная, не подведем? Знаю, что думаешь. Конечно, нет».

– Подключить энергию на внешние приборы.

– Да, черт возьми, я уверен! – зло приказал Сергей.

И на миг ослеп и оглох. Сердце екнуло и почти остановилось.

– Связь, – прошептал холодными губами.

И услыхал в шипении радиоэфира громкую трель радиосигнала…

– Есть сигнал. Серый, есть сигнал.

– Понял, до связи, отключаюсь.

И отключился.

Это состояние, когда смотришь куда-то вдаль, а тебе вовсе даже и не страшно. Вернее, страшновато, холод по спине, и внутри тоже прохладно. Не от того, что боишься, а потому что перед тобой необъяснимое и непонятное. Такое только в детстве бывает. Тогда думаешь о том, что даже страшноватое и опасное – всего лишь специи к великому путешествию. А смерти нет, это только метафора. Ну или взрослая страшилка.

Сергей смотрел на звезды и улыбался. Грустно, конечно, что все так. И радостно, что все получилось. Все получилось, как должно было получиться. И значит, все будет хорошо.

– Серый, мы идем! За нами прилетели. Серый! Ты молодец! Мы скоро будем у тебя!

Неужели он включил. Ах, это автомат. Жарко.

– До связи.

Земля светила ярко. И страна наверняка же смотрит сейчас на него прямо с лица родной планеты. Здравствуй, мама, мы твои верные сыны. Где бы ни были.

Кто это там идет?

Леха, ты?

Жалко, лица в скафандре не видно.

Жалко.

Все хорошо.

Малов чувствовал себя приговоренным к казни. Он стоял в центре площади, залитой кровавыми сполохами, и не мог ни сбежать с нее, ни даже сделать шаг в сторону. Над ним кривлялись уродливые черные фигуры – десятиметровые гиганты без лиц, но с загребущими руками, каждая со стрелу экскаватора. Почему-то монстров никак не удавалось сосчитать: одни исчезали, другие вырастали на замену, так что их все время было не меньше трех и не больше шести.

Время от времени кто-то из черных гигантов пытался схватить человека и каждый раз чуть-чуть промахивался. Сгибаясь и разгибаясь в считанных сантиметрах от головы Малова, корявые пальцы призраков нагоняли жуть. Но страшнее всего было запутаться в сетях безумия и остаться там навсегда.

Привычный мир с буйством зелени, где ярко светило солнце, а над головой стремительно проносились стрижи, казался недосягаемым. И сейчас на краю засасывающей бездны оставалось лишь вспоминать о том, как начинался этот день.

Со стороны их можно было принять за космонавтов. Серебристые комбинезоны, смахивающие на облегченные скафандры, молочно-белые шлемы с красными звездами… Нынешних пацанов, впечатленных рывками к Марсу и в пояс астероидов, такая экипировка сводила с ума. Но эти двое служили совсем в другом ведомстве.

За их спинами остались скопление спецтехники и целый полевой лагерь из быстровозводимых домиков. Там исхода операции дожидались несколько сотен военных вплоть до высших чинов, прибывшие из Москвы партийные деятели и даже кандидат в члены Политбюро. Поговаривали, что если дело примет серьезный оборот, кандидатом могут и не ограничиться.

Они прошли через рябиновую рощицу и остановились на краю круглой как тарелка котловины. Ее покатые склоны заросли низкой травой, среди которой выделялись сизоватые пятна полыни. А в середине…

– Мать твою… – сказал майор Свирин и шумно втянул ноздрями воздух, словно увиденного было мало, непременно требовалось ощутить запах чужака. – Вот же принесло на наши головы…

Малов подавленно молчал. Конечно, он видел снимки Офиуры в разном приближении, буквально по кадру изучал головидео. Но там, в стенах командного пункта, все казалось ненастоящим, придуманным чародеем компьютерной графики. Сейчас было иначе. От самой мысли о том, что монстр, распластавшийся по дну котловины, может двинуться навстречу и перевалить через кромку, лейтенанта пробрал озноб. Вслед за этим противно заныли зубы.

Настоящие офиуры, они же змеехвостки, близкие родственницы морских звезд, жили в тропических водах. Плоский центральный диск, пять отходящих от него длинных, иногда разветвленных лучей… Кого-то эти странные создания отталкивали, хотя были совершенно безобидны. Кто же мог подумать, что ученые-ксенологи, спешно привлеченные к разработке операции, не найдут лучшего названия для загадочной инопланетной твари?

Но эта тварь намного, неизмеримо превосходила по сложности подлинную змеехвостку. Если не знать о ее неземной сути, она могла бы сойти за творение сумасшедшего архитектора, которому щедро оплатили самые бредовые фантазии.

Центральный купол – неровный, словно продавленный – состоял из беспорядочно переплетенных грифельно-серых отростков. При взгляде на них Малову почему-то представлялись уродливые бронхи великана-мутанта. Над куполом возвышался целый лес не то трубок, не то стержней. Изгибаясь, они неуловимо переходили друг в друга, и эти извивы завораживали не хуже, чем головоломные гравюры искусника Эшера. В наружном скелете щупалец сквозь густую сеть тех же «бронхов» удавалось различить основу – гнутые окружности, корявые дуги и перекрученные спирали. Конец каждого щупальца выглядел обрубленным, но в отверстиях ничего не просматривалось – их затягивал белесый туман.

Свирин повернулся к Малову и обвел его с ног до головы сумрачным взглядом. Так смотрят на сомнительный товар, отказаться от которого не удалось, но воспользоваться им ни-ни!

– Ну что, лейтенант, – пожевав губами, сказал Свирин. – Пора за работу. Я схожу разузнаю, чем она собирается нас встретить. А ты будешь дожидаться здесь.

В первое мгновение Малову показалось, что он ослышался.

– То есть… как это дожидаться? Мы же одна команда… а подстраховка?

– Команда, говоришь… – Майор потер ручищей могучий загривок чуть пониже шлема. – Не вижу я никакой команды. С Гонтарем пошел бы куда угодно, хоть к главному бесу на вилы. Потому что знаю, вытащит. Мы с ним на пару такого хлебнули, начнешь рассказывать – не поверят. А ты… Пороху-то довелось понюхать?

Малов проглотил оскорбление, но ответил не сразу – боялся сорваться, как с ним случалось на гражданке. Тогда, поставив обидчика на место, он долго расхаживал героем, а сейчас… Лучше не думать.

– Товарищ майор, Гонтаря дать не могли. Он в другом месте, и у него такое задание, с которого не снимают.

– Знаю.

– А у меня высшая квалификация. Все испытания на отлично, и практика… в конце концов, есть же инструкция!

– Инстру-у-у-кция… – сквозь зубы протянул Свирин. – Отличник, говоришь, и практика имеется? Да тебя туда вести – все равно что на убой, просто взять и положить на месте! А потом в глаза родителям смотреть? Думаешь, все просто, как в тестиках? Ни черта! Шарахнет полем четвертого уровня – и расплывешься, словно медуза по асфальту. Подстраховщик, мать его… Тут реальный опыт нужен, а практику свою так называемую засунь знаешь куда?

Малов знал. Майор говорил жестокие, несправедливые вещи, но, даже осмелев и наплевав на Устав, возразить было нечего.

Советские оборонщики начали работы над психотронным оружием еще на стыке веков, но за десятки лет особых успехов не добились. Пытались, конечно, создать его и на Западе, однако там дело тоже не пошло. Энтузиазм сменился разочарованием, и, казалось, тема повсеместно заглохла.

Однако со временем горячие войны во всем мире стали сходить на нет. Зато в разных концах света все чаще вспыхивали бескровные – кибернетические. Тогда-то и возникла новая волна интереса к психотронике.

Ее серьезно двинули вперед разработки американских, европейских, китайских ученых. Советские старались не отставать и нашли целый ряд уникальных решений. Поначалу казалось, что главное – таким оружием обладать. Однако вскоре пришло понимание: вбухав уйму денег в «волны ужаса», надо выложить не меньше, чтобы защититься от «ответки». И тогда была создана группа, которую не мудрствуя лукаво назвали «Пси». В нее отбирали кандидатов, выдержавших кучу изнурительных тестов. Потом начинались еще более изнурительные тренинги. И после каждого мозг словно обрастал дополнительной скорлупой – заслоном от внешнего воздействия.

А когда кое-что начало получаться и в группе появились настоящие асы, им выпало прикоснуться к невероятному.

В одну из тихих августовских ночей с неба на территорию Союза свалилось Нечто – настолько чужое и непонятное, что система противоракетной обороны не смогла распознать объект. Приземлившись, космический гость исчез для всех приборов, словно закутался в плащ-невидимку. На третий день раскрылся – возможно, разрядились генераторы защитного поля. Тогда-то в одном из малолюдных уголков Северного Казахстана, к востоку от Петропавловска, и обнаружилась Офиура.

К ней немедленно стянули военных, оцепили все подходы. Какое-то время активных действий не предпринимали – присматривались и вели съемку с беспилотников. Затем нашли добровольцев, готовых познакомиться с объектом поближе, хотя и с безопасного расстояния (какое именно считать безопасным, решало начальство). А на небезопасное, за эту условную черту, отправили юрких шестиногих роботов.

Однако ничего хорошего из обеих затей не вышло. На подступах к куполу Офиуры роботы заглохли, и никакие команды не могли сдвинуть их с места. Казалось, добровольцам повезет больше, но только до тех пор, пока они не подверглись ментальной атаке. Да такой силы, что потом несколько дней отходили от нее в госпитале.

Это было жутко, но в то же время хоть что-то прояснилось. Ага, пришельцы балуются психотронным оружием? Как же, знаем, проходили! И люди с большими звездами на погонах вспомнили про группу «Пси» – если не они, то кто же.

Поплотнее приладив шлем, майор начал проверять, как тот работает в разных режимах. Считалось, что он за счет разнонаправленных токов защищает хозяина от ментальных атак. Сами псишники, правда, не очень-то ему доверяли, больше полагаясь на собственную выучку. Но нельзя же наплевать на штатное снаряжение, да и какая-то польза от него все равно есть. В конце концов даже обыкновенная картонка может остановить пулю, если та сильно на излете.

– Слушай сюда, лейтенант, – сказал Свирин, закончив проверку. – Будешь ждать меня здесь ровно два часа. Не вернусь – пойдешь и посмотришь. Но очень осторожно. Если я… – Он на секунду запнулся. – В общем, если можно помочь, не рискуя собой, помоги. Если риск есть, не суйся, вызывай спасательную бригаду. Лучше один труп, чем два. Все ясно?

– Вдвоем бы надо, товарищ майор, – упрямо наклонив голову, ответил Малов. – Так шансов больше. Я справлюсь… можете положиться.

– Да что ты заладил! – повысил голос Свирин. Чувствовалось, что он раздражен: и так на душе кошки скребут, а тут еще подчиненный достает. – Приказ получил? Выполняй!

Малов зачем-то глянул вниз, сосчитал примятые ногой травинки и лишь затем обреченно выдохнул:

– Есть…

Свирин беззвучно пошевелил губами и начал спуск. По пути он что-то оживленно говорил в коммуникатор. Дойдя до обреза ближайшего щупальца, майор пару минут топтался перед ним – замерял характеристики полей. Потом решительно шагнул вперед и исчез в белесом тумане.

Минут десять Малов бесцельно ходил по краю котловины. Затем сел на траву и принялся по примеру Свирина проверять аппаратуру. Хотя большого смысла в этом не было, все давно проверено и перепроверено. Главное, чтобы не накрылась там, внизу: после ЧП с роботами не знаешь, чего и ждать.

Лейтенант повертел в руке коммуникатор. Тот почему-то молчал, хотя давно уже должен был взорваться недоуменными вопросами. Видимо, майор сумел поговорить с кем надо и убедить их, что поступает правильно. Верилось в это с трудом, но авторитет Свирина порой позволял ему делать невозможные вещи.

Не придумав, чем еще себя занять, Малов вошел в сеть. На виртуальном экране вспыхнули заголовки главных союзных новостей.

«Исполнилось 30 лет советско-японскому мирному договору», «Окончательно решено сделать станцию-автомат “Марс-Гамма” обитаемой», «Подмосковный Нанокластер впервые превзошел по эффективности американскую Силиконовую долину», «В Белоруссии открылся новый завод по производству “интеллектуальной” сельхозтехники»…

Увидев последний заголовок, Малов ностальгически вздохнул. Когда-то он рвался в аграрии, мечтал осчастливить планету, где до сих пор не удалось повсеместно победить голод. Но ему никак не давались некоторые важные дисциплины, а конкурс в ведущие сельскохозяйственные вузы был сумасшедшим. Поступить в военное училище оказалось намного проще…

Он свернул экран, спрятал прибор и стал ждать.

Время текло невыносимо медленно, словно сочилось по капле. Майор не появлялся, вообще ничего не менялось, как будто Офиура заглотила добычу и погрузилась в сон. Наконец пытке ожиданием пришел конец. Малов встал и, стараясь прогнать мысль, что со Свириным случилось непоправимое, зашагал вниз по склону.

Вскоре он уже пробирался внутри щупальца. Туман сильно размывал очертания ребер-выступов, так что приходилось смотреть в оба.

Вдруг Малова кольнуло ощущение тревоги. Он застыл, еще не понимая в чем дело, и лишь через несколько секунд до него дошло. Работающий шлем издает жужжание – еле уловимое, на пределе слышимости. А теперь оно исчезло.

Чертыхнувшись, лейтенант стащил шлем. Так и есть: крошечный глазок светодиода у нижней кромки потух. Оставалась надежда, что неисправность помогут выявить рассованные по карманам приборы. Но все они точно так же не подавали признаков жизни.

Это было скверно. Пусть толк от шлема и небольшой, но какую-то защиту он обеспечивал. А лишиться всей аппаратуры, включая коммуникатор, означало примерно то же, что очутиться голым в диком враждебном лесу.

Как только лейтенант это представил, ему захотелось на выход. Он даже непроизвольно подался назад и замер, оценивая обстановку. Да, уйти можно, и никто не упрекнет в малодушии, напротив, признают решение правильным. Но вдруг майор совсем рядом? И как потом жить, узнав, что пройти оставалось несчастных пять-семь метров?

Стиснув зубы, он двинулся дальше, и уже через несколько шагов впереди обозначилась знакомая фигура. Свирин неподвижно лежал лицом вниз, но что-то в его позе внушало надежду.

«Жив», – с облегчением подумал Малов, переворачивая майора на спину.

Шлем, конечно, не работал. Малов снял его и отпихнул в сторону, чтобы не мешался. Свирин лежал с закрытыми глазами, но его ресницы подрагивали, а уголок рта временами кривился как от судороги. «Это еще терпимо», – про себя отметил лейтенант. Ему доводилось видеть людей, которые после психотронного воздействия превращались в полуидиотов с пузырящейся слюной на губах…

Он крепко взял Свирина под мышки, собираясь тащить к выходу. И тут его мозг взорвался, словно в черепную коробку забросили пригоршню раскаленных углей. Затем начался кошмар.

Человеческая психика – материя хрупкая, не приспособленная для отражения серьезных атак. Добровольцам, чтобы загреметь в госпиталь, хватило нескольких секунд воздействия, возможно, не самого сильного. Свирин, конечно, продержался намного дольше – не исключено, что все два часа. Закаленный боец, он не ломался даже там, где иные из коллег терпели поражение. Видимо, то, что его в конце концов доконало, было поистине чудовищно. И Малов инстинктивно чувствовал: худшее еще впереди.

Когда ментальная волна обрушилась на его мозг, в нем, как у любого псишника, уже возвышались оборонительные редуты. Они ослабили первый удар, но чтобы сохранить рассудок, требовалось непрерывно возводить новые укрепления. Замешкаешься – ляжешь рядом с майором…

Черные гиганты кривлялись все сильнее и никак не могли дотянуться до жертвы. Раскорячившись, они то и дело касались друг друга, потом начали переплетаться и наконец слились в нечто вроде короны с трепещущими как языки пламени зубцами. Она, в свою очередь, внезапно рассыпалась миллионами кругляшей размером с теннисный мячик.

Кругляши покатились по площади и погребли под собой Малова. Он упал, забарахтался в шевелящейся массе и вдруг с отвращением понял, что это никакие не мячи, а чертики – толстопузые, с острыми рожками и твердыми копытцами.

«Ты наш, ты наш! – восторженно пищали чертики. – Не веришь? Убедись!»

Малов с усилием выпростал руку, коснулся лица и нащупал вместо носа свиной пятак. Вторая стадия ментального воздействия – когда в придачу ко всем галлюцинациям меняешься ты сам. Третья стадия – это уже полное смешение яви и бреда, из которого, если повезет, можно выбраться, а можно навсегда остаться со съехавшей крышей.

Он выкарабкивался невыносимо медленно, выставляя в мозгу все новые барьеры взамен тех, что истончались, гнулись и рассыпались в труху. Долгое время ничего не происходило. Потом чертики начали звучно лопаться: сперва поодиночке, затем десятками, сотнями, тысячами, пока не осталось ни одного. Но не успел Малов обрадоваться передышке, как площадь пошла складками, вздыбилась, и он, тщетно пытаясь уцепиться за неровности, покатился вниз.

Его протащило по изогнутой ребристой трубе, несколько раз перевернуло через голову и вынесло в пещеру, полную зловонных испарений. Здесь пришлось пройти очередные круги ада. Малова одолевали хохочущие демоны с перепончатыми крыльями, гигантские крапчатые слизняки, скрюченные скелеты непонятных существ, полчища ненасытного гнуса, зубастые жабы-переростки и множество других мерзких тварей, которым было трудно подобрать земные аналоги. Самого лейтенанта при этом плющило, корежило, сворачивало в трубку, он превращался то в высохшего карлика, то в великана, врастающего головой и руками в свод пещеры.

Третья стадия была близка как никогда. Много раз у Малова возникало ощущение, что он навис над огромной чашей с черной маслянистой жидкостью. Сейчас его сознание перельется в нее, и наступит вечная тьма… Но каким-то чудом ему удавалось держаться на волоске, а в момент, когда сил уже не осталось, наступила очередная перемена.

Внезапно налетел обжигающе-горячий ветер, и его порывом Малова зашвырнуло в высокий круглый зал, наполненный извилистыми струйками дыма. Сквозь них проступал массивный черный столб, напоминающий пальму с листьями-веерами на длинных черешках. Только росли они неправильно: вместо того, чтобы гордо колыхаться в вышине, заворачивались книзу и утыкались обратно в ствол.

Конечно, и это было всего лишь видение, галлюцинация под стать предыдущим. Но внутреннее чутье подсказало Малову, что он в центральной части Офиуры – куполе. Дальше податься некуда, поэтому сейчас произойдет самое важное. Или последняя битва, или…

Он вгляделся в «пальму», и вдруг его царапнуло по сердцу. Дерево, плотно обхватившее себя листьями, вызывало странную ассоциацию с человеком, который, чтобы не видеть окружающего ужаса, спрятал лицо в ладонях. Словно борьба с незваными гостями смертельно утомила пришельца, и сквозь напускную воинственность проглянула его подлинная суть.

И тут лейтенант Малов понял.

Неизвестно, на чем пришелец пересек космическую бездну, но у самой Земли его средство доставки потерпело аварию. Он собирался выполнить программу исследований незаметно, завернувшись в силовой кокон, а свалился на чужую планету фактически беззащитным. Остатков энергии хватило лишь на то, чтобы «плащ-невидимка» проработал пару дней, и аборигены, обнаружив странный объект, тут же полезли напролом.

Что можно было сделать? Только попробовать отбиться с помощью единственных доступных средств – электронной «глушилки» и ментального поля. А когда стало ясно, что это бесполезно и аборигены все равно не отступятся, осталось лишь скорбно обхватить лицо руками и ждать конца…

Малов испытал странное, непонятное, давно забытое чувство. В его груди разливалась теплая волна, а он стоял дурак дураком, впервые за долгое время не зная, что делать. Наконец выбрал один лист, самый нижний, и сосредоточился на нем.

«Давай, не бойся, – мысленно произнес Малов, снимая возведенные в мозгу редуты и переключаясь в реверсный режим. – Пошел потихоньку. Ну?..»

Казалось, минула целая вечность, прежде чем кончики черного веера дрогнули, отлипли от ствола и невыносимо медленно, по сантиметру, начали подниматься. Когда распрямился последний лист, лейтенант еле держался на ногах. Его шатало так, словно пришлось целый день, как в старину, разгружать вагоны. Хотелось рухнуть на пол, немедленно уснуть – и гори оно все синим пламенем!

Вместо этого Малов развернулся и, то и дело хватаясь за вновь появившиеся ребра-выросты, шагнул в знакомый белесый туман. Свирина он разыскал на удивление быстро. Тот лежал на прежнем месте, но уже с открытыми глазами, и словно отходил от тяжелого сна.

– Товарищ майор, – с трудом ворочая языком, сказал Малов. И наконец-то блаженно опускаясь на землю, добавил: – Разрешите доложить…

На космической станции «Мир-2» украли бегемота. Да, у нас он есть. Точнее, теперь получается – был. Хотя, с другой стороны, а куда он со станции денется? Разве что в космос.

– Вот только этого не хватало, – проворчал я и поплыл быстрее, привычно хватаясь за скобы.

У нас тут по-прежнему невесомость. Про искусственную гравитацию уже пару лет как разговоры ходят, но до дела пока так и не дошло. Впрочем, если приноровиться, то плыть получается даже быстрее.

Я давно наловчился. У меня две экспедиции за плечами, да и расстояния не маленькие. Шутка ли, самая крупная станция в Солнечной системе. Более-менее постоянно тут работают почти две тысячи человек. Целый город на орбите. Даже с пригородами в виде отдельных станций поменьше и целой россыпи спутников. Здесь есть все, что нужно для нормальной жизни. Даже свое отделение милиции. Официально оно называется милицейский модуль, но обычно космонавты говорят просто «участок». Ну а я, стало быть, участковый.

Работы у меня немного. Чаще всего прихватывают чужой инструмент. Обычно даже не специально, но все равно надо пропажу разыскать и вернуть владельцу. Люди все разные, характеры – тоже. Случалось, что рабочие конфликты аж до драки доходили, и мне приходилось разводить спорщиков по углам, а потом проводить с каждым профилактическую беседу. Последний раз, кстати, дело было буквально на той неделе.

Экипаж грузовоза зазевался и протаранил «Сателлит». Это старейшая из наших внешних станций. Ее ввели в строй аккурат на столетие СССР и поначалу назвали «Союз-100», но потом вспомнили, что линейка «Союзов» у нас уже была, а код С-100 за ней уже закрепили. Пришлось спешно придумывать новое название, но обязательно на букву С – вот так и появился «Сателлит».

При таране корпус, по счастью, не пострадал, а вот приборы и солнечные батареи по всему борту грузовоз сбрил станции подчистую. Экипажу «Сателлита» в свой единственный выходной – а он в космосе бывает раз в месяц! – пришлось все спешно восстанавливать. Спасибо за это они, понятное дело, не сказали.

Ну а теперь пропал бегемот. Уж не знаю, кому он понадобился, но такого у нас еще не было.

Хотя раньше у нас и бегемота не было. Его только сегодня доставили с Земли. Корабль все еще стоял под разгрузкой. Проплывая мимо иллюминатора, я увидел, как от него отошел очередной грузовоз. Он толкал перед собой здоровенный контейнер размером с себя самого.

– Пропустите, пожалуйста! – раздалось позади меня.

Я оглянулся. Меня стремительно нагонял крупный мужчина в сером комбинезоне. На рукавах алели нашивки с ярко-белой эмблемой транспортной службы. Я сместился к дальней стене. Мужчина проплыл мимо, торопливо бросив через плечо:

– Спасибо.

Я узнал Александра Грота. Это его экипаж подровнял на прошлой неделе «Сателлит».

– Эй, что случилось?! – окликнул я.

– Опоздал на свой борт! – отозвался он на лету. – Придется на перекладных догонять!

Я взглянул на часы. Они показывали 12:07. В двенадцать часов у пилотов пересменка. Все грузовозы стыковались с главной станцией, экипажи менялись и снова за работу. Должно быть, Грот опоздал всего чуть-чуть, но в космосе буквально поминутный график. Ну да космонавты в беде не оставят. Подбросят до нужной станции. С этой мыслью я нырнул в люк, и короткий тоннель привел меня в Космозоо.

Это, пожалуй, самый известный модуль станции. По крайней мере, на Земле точно. Здесь у нас содержится всякая живность для различных опытов в невесомости, из-за чего Космозоо регулярно становится объектом нападок защитников животных. Хотя это они зря. На самом деле об обитателях Космозоо очень заботятся. Доставить с Земли новых животных сложно и накладно, да и, по правде говоря, привязываешься к ним. Когда изо дня в день видишь бесконечную пустоту за бортом, любая живая душа в радость. В космосе даже тараканам дают имя.

Входной люк Космозоо был не заперт. Я нырнул внутрь и оказался в просторной белой комнате. Вдаль уходил широкий коридор. Без оборудования на стенах он был бы вообще широченным, но даже по такому свободно проплыл бы любой бегемот. Коридор заканчивался внешним шлюзом, а люки в стенах вели в другие секции Космозоо.

Комната, куда я попал, именовалась регистрационной. Там стоял главный компьютер модуля. В кресле за компьютерным столом, пристегнувшись ремнем, сидел высокий блондин в белом комбинезоне. У него были короткие рукава и штанины по колено. На станции всегда тепло, а в Космозоо особенно. С теплопроводностью в космосе дела обстояли неважнецки, а экипаж, пара сотен животных и всевозможное оборудование выделяли на круг столько тепла, что тут круглый год было как на Багамах!

Когда я влетел, блондин с поразительной невозмутимостью готовил себе бутерброд. Все компоненты были в отдельной упаковке. Хлеб у нас только черный, да еще по специальному рецепту, чтобы никаких крошек. Мне он не очень нравится, но есть и такие, кто даже на Земле себе только такой заказывает. На любителя, в общем. Вот масло – оно и в космосе масло. Котлетки на вкус тоже вполне земные, но такие тонкие, будто на каждую бегемот наступил.

Бирка на груди блондина сообщала, что любителя котлеток зовут «доктор Юрий Зеленин, заведующий отделением».

– Здравствуйте, доктор, – сказал я.

– День добрый, участковый, – отозвался Зеленин, с хирургической точностью нанося на хлеб идеально ровный слой масла. – Вы к нам по делу или как?

– Вообще-то по делу, – заявил я.

– И что за дело? – спросил Зеленин. – Кстати, чаю не хотите?

Он указал ножом на аппарат справа от себя. Как и все здесь, аппарат был выкрашен в белый цвет, но на лицевой стороне торчало множество цветных краников. Под каждым было подписано, какой именно чай можно из него получить. Термометр показывал 90 градусов по Цельсию.

Вместо чашек на поддоне были закреплены пакеты с трубочкой. Такой же пакет парил рядом с Зелениным. Цветовой маркер сигнализировал, что внутри те же 90 градусов. Совсем сдурел этот доктор! Мало того, что в самом пекле сидит, так еще и кипяток хлещет. Кстати, насчет сдурел. Я присмотрелся к котлетам. На вид самые обычные, сублимированные – они были специфического серого цвета, но я ведь до сих пор не знаю, какого цвета мясо у бегемота.

Кроме меня к котлетам присматривался рыжий кот. Он парил над чайным аппаратом под самым потолком, распластавшись вдоль воздуховода. Котики отправились в космос на пару лет позже человека и уже полностью в нем освоились. Летают по всему модулю, а самые шустрые и к соседям в гости выбираются. Все воздушные фильтры шерстью забиты. Даже мой модуль уж на что далеко от Космозоо, а все равно раз в неделю приходится менять и чистить фильтры. Впрочем, котиков у нас любят. А кто не любит, им лучше бы не забывать, что летающие котики могут нассать не только в тапки.

Нет-нет, обычно они ведут себя очень прилично. Даже космический туалет освоили. Тыкаются мордочкой в кнопку, включают всасывание и делают свои дела. Но это если их не злить. Характеры у котиков, как и у людей, бывают разные.

– Нет, спасибо, доктор, – сказал я, проплывая вперед. – Давайте-ка лучше вашей пропажей займемся.

– А что у нас пропало? – с интересом осведомился Зеленин.

В такие моменты я понимаю тягу некоторых космонавтов к насильственным методам межличностной коммуникации. Понимаю, но, разумеется, категорически не одобряю.

– У вас же бегемота украли, – напомнил я.

– Как украли?! – вскинулся Зеленин.

Котик насторожил уши.

– Вот так и украли, – строго сказал я. – В новостях уже полчаса по всем каналам трубят, а вы тут чаи гоняете!

Кто-то переслал журналистам запись с видеокамеры из бегемотской секции. Почему он не прислал запись мне, я не знаю, но когда найду того, кто это сделал, обязательно проведу с ним очень строгую профилактическую беседу. Вот только вначале надо найти пропавшее животное.

– Где его секция? – произнес я. – Показывайте!

Отложив в сторону бутерброд, Зеленин торопливо отстегнулся и поплыл в коридор. Я последовал за ним. В принципе, мог бы и сам справиться. Каждый люк был снабжен аккуратной табличкой с информацией, кто по ту сторону живет, а экран справа от люка показывал, насколько хорошо ему там живется. Сплошь зеленые огоньки настраивали на умиротворяющий лад.

На третьем люке значилось «бегемот Александр». Зеленин, даже не взглянув на экран, повернул рычаги и распахнул люк. Мы вместе заглянули внутрь. Внутри было пусто.

– Ну и где бегемот, милейший? – строго спросил я.

Зеленин неуверенно пожал плечами. На мой взгляд, пожалуй, больше испуганно, чем неуверенно. Для меня это верный знак – пора брать подозреваемого в оборот. Только аккуратно. Девиз космоса: «Поспешай медленно!»

Я еще раз заглянул в люк, окинув секцию внимательным взглядом. Внутри все было серым. Серые стены, серые агрегаты по стенам, серые ремни, свободно плывущие в невесомости, даже приглушенный свет казался серым. Мне бы тут было неуютно, а вот бегемоту – в самый раз. В одиннадцать была прямая трансляция на Землю. Я смотрел. Бегемот выглядел совершенно спокойным и с аппетитом хрумкал на камеру какой-то зеленью. А вот Зеленин уже тогда показался мне каким-то нервным.

– Прошу, доктор, – сказал я, делая приглашающий жест.

– Зачем? – осторожно спросил Зеленин, опасливо заглядывая внутрь секции.

«Чтобы ты меня тут не запер, маньяк хренов», – мысленно ответил я. Другого выхода из секции не было. Вслух же я сказал:

– Будем осматривать место преступления, и вы как специалист будете оказывать содействие следствию.

– А, ну да, – отозвался Зеленин и заплыл внутрь.

Я последовал за ним. Взгляд изнутри ничем не отличался от взгляда снаружи – серо и пусто. Как-то даже слишком пусто.

– Итак, доктор, – сказал я. – Трансляцию с бегемотом я смотрел. Она закончилась около 11:15.

Я вопросительно взглянул на Зеленина. Тот очень быстро кивнул.

– Это значит, что в 11:15 бегемот здесь был, – сказал я. – А в 11:40 на записи с вот этой вот камеры бегемота уже нет.

Я указал на камеру в… ну пусть будет левом верхнем углу. В невесомости с этим «верх-низ» сложно. Там, где установлено оборудование, обычно ориентируются по нему. Куда указывает верх большинства надписей, там, соответственно, потолок. Напротив него – пол. Ну а если ничего не подписано и вход не под прямым углом, то все очень условно.

Зеленин посмотрел на камеру, как на злейшего врага.

– И где вы были в этот промежуток времени? – строго спросил я.

Взгляд Зеленина сразу выдал, что ответ на этот вопрос будет чертовски интересен.

– Здесь, – ответил Зеленин. – То есть, в регистрационной, – тотчас поправился он. – Чай пил.

Это было неинтересно и потому, скорее всего, вранье.

– А если я проверю? – спросил я.

Зеленин замялся.

– Доктор, – сказал я. – Речь идет об очень серьезном деле. И если вы просто нарушили свой внутренний распорядок, меня это не интересует в принципе. Жаловаться вашему начальству я не собираюсь. Но мне нужно найти вашего, кстати, бегемота, и для этого мне нужно знать правду, – я оглянулся в сторону люка. – Вывезти его отсюда можно только через главный коридор. Даже если по частям, движение туда-сюда вы не могли не заметить. Если, конечно, вы были на посту. Итак, вы там были?

Зеленин вздохнул и признался, что нет, и тотчас попросил ничего не говорить начальству. Я пообещал не делать этого, если оное не окажется в интересах следствия, и доктор почувствовал себя немного спокойнее. Он признался, что вернулся минут за пять до меня и сразу заварил себе чай. Примерно столько и надо агрегату, чтобы сварить его. Тут показания сходились. Не сходились они в другом.

– А что, бегемота вы так и не проведали? – спросил я. – Сюда не заглянули?

– А… в смысле, зачем? – неуверенно отозвался Зеленин.

– Ну хотя бы узнать, как ему на новом месте, – сказал я. – Как он тут вообще.

Я снова окинул взглядом помещение и снова подумал, что здесь подозрительно чисто. Вряд ли те, кто украли бегемота, позаботились бы навести тут такой идеальный порядок. Да и какой в этом смысл? Бегемота на орбите видела вся Земля.

Зеленин сюда, по его же признанию, тоже не заглядывал. Конечно, он не единственный сотрудник Космозоо, но с бегемотом на трансляции был именно он.

– Правда, сдается мне, доктор, никакого бегемота тут и не было, – сказал я. – Не так ли?

– Ка-ак… – ошарашено протянул Зеленин.

– А вот так, – сказал я. – Слишком чисто тут. На станции везде чисто, к этому быстро привыкаешь. Вон даже котики чистоту блюдут. Но бегемот у нас новобранец, а тут чисто, как в операционной. Причем, по вашим же словам, вашей заслуги в этом нет совсем. И у меня к вам, доктор, всего один вопрос: откуда на самом деле велась трансляция?

Доктор мялся, как губка, минут пять, но я был неумолим. В итоге он признался, что бегемота ко времени трансляции доставить не успели, у грузовозов вышла какая-то накладка, а начальство-то требует! Да, есть у руководства такая неприятная черта. Вынь да положь им результат, и проще сделать, чем объяснить, почему невозможно.

Вот и Зеленин метнулся на корабль и организовал трансляцию оттуда. Кругом же стандартизация, без навесного оборудования все секции на одно лицо. Да и с ним тоже. Там ведь тоже свой стандарт. Как и следовало ожидать, никто ничего не заметил.

– Ну и где теперь бегемот? – спросил я.

– Где-то через час подвезут, – не вполне уверенно пообещал Зеленин.

– Где-то через час не пойдет, – сказал я. – За мной.

Я первым выплыл обратно в коридор и направился прямиком в регистрационную. Других сотрудников Космозоо по-прежнему не наблюдалось. Над столом одиноко парил бутерброд. Котлетки на нем уже не было. Котика под потолком тоже.

Я подплыл к блоку связи и набрал номер диспетчерской. На экране передо мной появилась симпатичная девушка в голубом комбинезоне. Его рукава были обрезаны по самые плечи.

– Здравствуйте, участковый, – с легким акцентом протянула диспетчер. – Чем могу вам помочь в вашей нелегкой службе?

У нас на станции часто стажируются космонавты из Восточной Европы.

– Здравствуйте, – отозвался я. – Вы не могли бы подсказать, где сейчас находится бегемот Александр?

– У него есть регистрационный номер? – спросила диспетчер.

Зеленин подплыл сбоку и сбивчиво зачитал по памяти дюжину цифр. Диспетчер повернула голову налево. Там у нее висел еще один экран. Для меня изображение казалось смазанным, но диспетчер уверенно зачитала, что груз с таким номером должен быть в контейнере 2-12. Я спросил, где этот контейнер, и узнал, что он все еще в трюме корабля. Через двадцать минут пойдет под погрузку.

– Вот видите? – произнес Зеленин.

– Пока я ничего не вижу, – ответил я. – Диспетчер, как я могу убедиться, что бегемот все еще в контейнере 2-12?

Девица пожала плечами. Я сдержанно поблагодарил и попросил соединить меня с кораблем. Девицу сменил усталый мужчина с нашивками пилота.

– Слушаю, – сказал он.

Я кратко изложил ему суть дела и попросил удостовериться, что бегемот находится в контейнере 2-12. Пилот в ответ проворчал, что про бегемота уже и спрашивали не по разу, и даже прилетал со станции человек убедиться лично. Сколько можно? Я вежливо попросил убедиться еще один раз. Пилот проверил по приборам и сообщил, что по показанию приборов контейнер не поврежден, а видеокамеры в нем нет.

– Тогда вы не могли бы заглянуть в контейнер лично? – спросил я.

– Нет, – устало произнес пилот. – У меня в разгрузке сразу четыре секции. Я еще могу изобразить сторукого архонта в кабине, но быть сразу в двух местах не по силам даже мне.

– Хорошо, а я смогу заглянуть в контейнер? – спросил я.

– Это пожалуйста, – ответил пилот. – Когда будете выходить, сообщите. Я подготовлю секцию.

– Большое вам спасибо, – сказал я, постаравшись, чтобы это прозвучало так, будто пилот сделал местной милиции невероятное одолжение.

В определенном смысле так оно и было. Пилот буркнул что-то неопределенное и отключился.

– Ну что, доктор, собирайтесь, – велел я. – Проверим показания.

– А может, просто подождем? – отозвался Зеленин. – Не люблю я открытый космос.

– А получать выговоры любите? – спросил я. – Новость о краже бегемота сейчас разлетается по всему миру, и это только вопрос времени, когда ваше начальство узнает об этом. Да и мое тоже. И хорошо бы к тому времени точно знать, где находится бегемот, а предчувствия у меня на этот счет совсем не хорошие.

Зеленин тяжко вздохнул и мы с ним вылетели за борт. В смысле, вышли в открытый космос.

Еще меньше ста лет назад каждый полет человека за пределы атмосферы считался подвигом. Теперь жизнь в космосе – это рутина. Корабли регулярно летают на Марс и Венеру, Луна стала похожа на мегаполис, а уж космические станции на орбите возводятся быстрее, чем многоквартирные дома на Земле.

Вот и выход в открытый космос стал чем-то вроде поездки в пригород. Надо только одеться подходяще (для космоса это скафандр с ранцевым двигателем), и можно отправляться, не забывая про правила космического движения. Трафик на орбите, конечно, не сравнится с кольцевой в Москве, но вообще движение довольно оживленное. Я сообщил диспетчеру, куда и откуда мы движемся, и после короткой паузы получил добро проследовать по маршруту от Восточного шлюза до корабля.

Вблизи корабль оказался настоящей громадиной. Над ним, как пчелки над цветком, вились грузовозы. Крыша корабля была раскрыта. Грузовозы строго по одному лихо ныряли в трюм и выныривали, сжимая манипуляторами очередной контейнер.

– Вам – третья секция, – услышал я в наушниках усталый голос пилота.

Еще одна часть крыши приподнялась, открывая проход. Мы с доктором занырнули внутрь. Крыша опустилась. Фонари на наших скафандрах высвечивали два ряда абсолютно одинаковых контейнеров. Единственным различием были здоровенные магнитные таблички с номерами.

Ближайший к нам контейнер имел номер 2–4, а сразу за ним стоял 3–1. Я поплыл вперед. Никакой системы в нумерации не было, и 2-12-й мы с доктором отыскали не сразу. Слева от него стоял контейнер 4-11, справа было пусто. В наушниках раздалось шипение и усталый голос пилота:

– Я вам перекачал воздух из четвертой секции. Можете открывать своего бегемота.

Я поблагодарил и открыл стекло шлема. Воздух был спертый, но дышать можно. В торце контейнера был круглый люк. Я спустился к нему. Рядом с люком располагалось информационное табло. На нем горела одинокая зеленая лампочка. Обычно это означало, что контейнер пуст. Я открыл люк. Контейнер был действительно пуст.

Зеленин стал белее скафандра. Я даже испугался, что он сейчас в обморок грохнется. Только этого мне и не хватало.

– Доктор, а нахрена вам вообще бегемот? – спросил я, рассматривая стены контейнера.

Выглядело так, что вот здесь бегемот был. В воздухе медленно плыла зеленая травинка. Я поймал ее. Ее конец был смят и переломан.

– Для исследований, – едва слышно отозвался Зеленин. – Первая крупная форма жизни в невесомости. В верхах есть идея перевезти партию слонов и бегемотов на Марс. Этот был бы, так сказать, первопроходцем. Боже ж мой, что ж теперь будет?

– Теперь я найду вашего бегемота, – пообещал я. – Ждите здесь.

Сомневаюсь, что он меня услышал, но с места не сдвинулся. Я взлетел повыше и попросил пилота дать побольше света. Вначале вокруг меня вспыхнули лампы, заливая трюм ровным желтоватым светом, потом усталый голос осведомился, что случилось.

– Бегемота все-таки украли, – сообщил я.

– Круто, – отозвался пилот. – И кому он понадобился?

– Этого я пока не знаю, – ответил я. – Но одна зацепка у меня есть. Надо бы ее проверить.

– Проверяйте, – сказал пилот. – Но у меня через восемь минут должны забрать контейнер из этой секции, а мне еще воздух перекачивать.

– А что за контейнер? – спросил я.

– Два-двенадцатый, – ответил пилот.

Хмыкнули мы оба и одновременно.

– Погодите-ка, – сказал я.

Что и куда развозить, решали диспетчеры, а грузовозы ориентировались по табличкам с номерами. Я попробовал отлепить одну. Не скажу, чтобы это оказалось легко, но мне удалось. Это многое объясняло. Я вызвал пилота и спросил, кто кроме меня и грузовозов был на борту корабля. Тот после короткой паузы ответил, что были трое: доктор Зеленин, пилот Грот и механик Кимов.

Последние двое, хотя и порознь, искали потерянные запчасти. Дело, увы, обычное. Диспетчерская у нас относилась к своим обязанностям спустя рукава, благо дальше станции груз в любом случае не уехал бы. Рано или поздно его найдут и доставят адресату. Те, кого «поздно» не устраивало, вынуждены были гоняться за своим грузом самостоятельно.

Я уточнил у диспетчера, что именно потерялось. Несколько обиженным тоном девушка заявила, что у них ничего не теряется. Солнечные батареи на «Сателлит» уже доставлены, как и новый автопилот на грузовоз за номером 13, и не из-за чего было вообще шум поднимать.

– А номер контейнера, где был автопилот, не подскажете? – спросил я.

– 4-11, – ответила диспетчер. – Контейнер возвращен на корабль. Он пустой, можете проверить.

Я проверил. Контейнер был под завязку заполнен ящиками с оборудованием.

– Ну что ж, – сказал я. – Дело раскрыто. Диспетчер, сообщите, пожалуйста, на тринадцатый, что их автопилот на самом деле здесь. Пусть поторопятся.

– Передам, – отозвалась диспетчер и отключилась.

Зато внезапно включился Зеленин.

– Раскрыто?! – воскликнул он. – Как раскрыто?! А где бегемот?!

– На борту грузовоза номер 13, – ответил я. – Заменяет пилота по имени Александр.

– Заменяет? – удивленно переспросил Зеленин. – Погодите, так это же нашего бегемота так зовут.

– Вот именно, – сказал я. – После того, как тринадцатый протаранил «Сателлит», вполне можно было ожидать какой-то мести с их стороны. О том, что на станцию прибывает бегемот, по всем каналам трубили. Кроме того, их механик искал потерянные батареи и вполне мог узнать, что для тринадцатого прибыл новый автопилот. Думаю, тогда у него и возникла идея подменить груз. Контейнеры все одинаковые, а переставить таблички по силам одному человеку. Ну а что подумали на тринадцатом, получив в штат бегемота, мы скоро узнаем.

Грузовоз за номером 13 действительно не заставил себя ждать. Как я и ожидал, бегемот Александр был у них на борту, а человек Александр примчался следом на попутном грузовозе. Человек Александр был красный как рак и злой как мегера.

Из-за опоздания пилота месть механика удалась на все сто! Его коллеги после хорошей выволочки у начальства работали очень внимательно и аккуратно, и сейчас уже половина станции знала, что даже бегемот в качестве автопилота оказался менее неуклюжим, чем его тезка. И эта половина с хохотом рассказывала об этом второй половине. В маленьком коллективе новости разносятся быстро. Особенно такие новости.

Я, конечно, потом провел с механиком профилактическую беседу, да что толку?! Дело, как говорится, сделано. Неофициальный позывной «бегемот-2» до сих пор преследует Грота по всему космосу.

И все-таки последнее слово в этой истории осталось за экипажем грузовоза. Бегемот гостил у них не больше часа, а они успели научить его летать. Вот мало нам было котиков!

Антон Семенович положил руку на рычаг, который когда-то был ручником, вздохнул, негромко произнес «поехали», опустил ручник, а затем сделал такое неловкое движение, словно у него что-то зачесалось на груди. Он почесался так скомканно и стыдливо, что и Василий и Савка на заднем сидении догадались: перекрестился Антон Семенович перед экспериментом.

Машина двинулась вперед мягко, как поезд в метро. Вроде шум есть, мотор гудит, а тряски почти никакой. Строго говоря, двигалась она не вперед, а назад во времени. Василий, как главный помощник и лаборант Антона Семеновича, участвовал в путешествии уже не раз, поэтому смотрел сквозь хипстерские очочки спокойно и даже слегка надменно. А вот Савку взяли в поездку впервые, поэтому он сперва водил головой из стороны в сторону, чтобы в объектив маленькой налобной камеры попадали все окна машины, а потом уставился в ближайшее и снимал то, что происходит там.

Машина вырвалась из реальности и двинулась в прошлое, и сарай потонул в фиолетовом свечении, которое разгоралось все стремительней.

– Зажмурились… – негромко приказал Антон Семенович.

Савка и Василий послушно закрыли глаза. Савка так и не понял объяснений Антона Семеновича про допплеровские эффекты и обратный лучевой удар, но лишь понял, что это как смотреть на сварку – вредно для глаз.

– Проехали… – скомандовал Антон Семенович через пару секунд.

Фиолетового свечения уже не было, машина набирала скорость, и за окнами все мигало. Все кругом было во мраке, а потом вспыхивал электрический свет – освещал полки гаража, инструменты, коробки с радиодеталями, а вокруг стола в углу мельтешили пятна: там день за днем работали допоздна Антон Семенович с помощником Василием. Электрический свет гас и разгорался солнечный. Тени вокруг предметов описывали полукруг, Антон Семенович и Василий исчезали к полудню, рассвет уходил в ночную тьму, и где-то за полночь в гараже снова вспыхивал свет, отмечая очередной конец предыдущего рабочего дня. Эта череда все ускорялась, пока не превратилась в настоящий стробоскоп. В этом стробоскопе на полках истошно мельтешили предметы, затем упала и исчезла нижняя полка, потом боковая, а потом рухнула и стена гаража, обнажив мусорные баки, которые танцевали на месте, а за ними – дом Антона Семеновича, большая семнадцатиэтажка. Дом стоял неподвижно, лишь лопались, как соты, лоджии на разных этажах, оставляя после себя стандартные балконные перила. Двор перед домом заметало то белым, то зеленым. А потом налетел вихрь и разобрал дом сверху и до основания, и на его месте выросла пятиэтажка.

– Антон Семеныч! – нарушил молчание Василий с неожиданной игровой интонацией. – А если бы дом раньше стоял тут? Мы бы сейчас в него врезались?

Антон Семенович укоризненно посмотрел на него через зеркальце заднего обзора.

– Вася, что это сейчас было? Ты кандидат физических наук или кто?

– Так я для Савки спрашиваю! – оживился Василий.

– Принято, – согласился Антон Семенович. – Вопрос Савке: что будет, если здесь появится дом?

– Ну… – задумался Савка, – мне кажется, когда мы доберемся до эпохи Ивана Грозного, тут будет совсем пусто! Вы ж сами говорили, что глубже двухтысячного года еще ни разу не путешествовали…

– Вопрос не о том, – строго прервал Антон Семенович. – Наша машина стоит на месте в пространстве, но стремительно опускается по шкале времени. Если на этом месте в каком-то году возникнет препятствие – дом, дерево, трактор, лошадь – мы врежемся?

– Думаю, нет… – ответил Савка.

– Объясни.

– Ну… – замялся Савка, – атомы движутся в прошлое с такой скоростью, что нас не успевают ни увидеть, ни стукнуть…

– При чем тут увидеть? – вмешался Василий. – Увидеть нас могли бы, если бы наши поверхности отражали местные световые волны.

– Ты прав, но и Савка для своих шестнадцати лет правильно ответил, – возразил Антон Семенович, – ни увидеть, ни стукнуть…

Как только он это сказал, мотор чихнул и заглох, а пейзаж за окном остановился и на миг превратился в фотографию: во дворе стояла золотая осень, и неподалеку от машины возникла старушка, которая сделала шаг назад, да так и застыла на одной ноге. В одной руке у нее была палка, сделанная из клюшки, перемотанной черной изолентой, а в другой она держала неестественно задравшуюся авоську с батоном белого хлеба.

– Твою мать, – выругался Антон Семенович.

Затем мир обожгла вспышка красного света, машину качнуло, и мир наполнился звуками. Скрипели качели, осеннюю листву гонял по тротуару ветер, а старушка теперь медленно шагала вперед, опираясь на клюшку и помахивая своим батоном.

– Что случилось? – всполошился Василий.

Антон Семенович не ответил. Он распахнул дверцу, выскочил из машины и открыл капот. Из-под капота повалили клубы густого белого пара. Савка и Василий выскочили тоже. Теперь было ясно, что это не пар, а снег: снежинки вылетали из капота и таяли в теплом воздухе. Все трое молча смотрели на это маленькое моторное чудо.

Первым пришел в себя Василий. Он метнулся к водительскому месту и глянул на планшет, прикрепленный в том месте, где раньше у старенького «Форда» был руль.

– Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый, – доложил он.

– Антон Семенович, – тихо спросил Савка, – все плохо?

Антон Семенович кивнул.

– Перегрели мотор, – буркнул он. – Слишком разогнались.

– Как же перегрели, если замерзло все? – спросил Савка.

Антон Семенович не ответил, он сходил к багажнику, вернулся оттуда уже в рукавицах и принялся вывинчивать какой-то шланг отверткой и ключом. Вместо него ответил Василий:

– Замерзло, потому что назад во времени тепло стало холодом. Назад в будущее пойдем – будет перегрев. Ясно?

– Закрой рот, Вася, – раздраженно ответил Антон Семенович. – И назад тоже перегрев будет холодом. Если мы вообще попадем назад.

– Почему холодом? – удивился Василий. – Ведь прямое течение времени…

– Сядь в машину и подумай, – раздраженно перебил Антон Семенович. – Не маячь тут со своей прической и очками. Живо оба в машину!

Прошло полчаса, прежде чем Антон Семенович захлопнул капот и вернулся на водительское место, снимая замасленные перчатки.

– У меня для вас две новости: хорошая и плохая, – сообщил он, полуобернувшись к заднему сиденью. – С какой начнем?

– С хорошей! – крикнул Савка.

– С плохой! – одновременно сказал Василий.

– Хорошая новость, – продолжил Антон Семенович, – мотор цел. Еще немного и тогда все. Теперь плохая новость: трубу радиатора разорвало и вода вытекла. Я поставил муфту и замотал изолентой, это все на соплях, но держится.

– До эпохи Ивана Грозного уже не дотянем? – догадался Савка.

– С ума сошел? – прошипел Антон Семенович. – Нам бы домой живыми вернуться! После такой-то поломки. Но для этого нужно полтора литра антифриза. Иначе все замерзнет, и нам конец. Ясно?

– Я и не думал, что оно замерзает… – вздохнул Василий. Вид у него был напуганный.

– Я тоже, – признался Антон Семенович. – Но сейчас дело не в этом. Нам нужно достать антифриз, не привлекая внимания местных.

– А разве они нас видят? – удивился Савка.

– Посмотри аккуратно в правое окошко, – посоветовал Антон Семенович.

Савка скосил глаза и увидел старушку. Она была уже без авоськи, просто стояла со своей клюкой и смотрела в упор на машину.

– Это она на куртку твою смотрит! – кивнул Василий на Савкину куртку. – Вырядился дурачок в кожаную куртку с заклепками и черепами!

– Мы же к Ивану Грозному ехали! – огрызнулся Савка.

– Она тебе даже не по размеру!

– Такую с АлиЭкспресса прислали, китайцы размер спутали, – фыркнул Савка. – На вырост.

– Почем брал?

– Тыща.

– Всего тыща?! Да ладно! Она наверно не кожаная!

– А ну хватит галдеть!!! – прикрикнул на обоих Антон Семенович, не выдержав. – Нашли время куртки обсуждать! Думать надо, где антифриз достать!

Все задумались.

– Антифриз – это же любая незамерзающая жидкость! – догадался Василий. – Водка нам годится?

– Вполне, – кивнул Антон Семенович. – Если не будем сильно гнать.

– Мы спасены! – воскликнул Василий. – Надо просто сбегать и купить водки!

– Тут наверняка есть какие-то «Перекрестки», «Копеечки», – поддержал Савка. – Мне, конечно, водку не продадут, но вам двоим… – Он осекся, поймав взгляд Антона Семеновича.

– У нас нету местной налички, – задумался Василий. – Но у меня есть карточка… Интересно, местный банкомат карточку не примет? Банкоматы, я читал, существуют с шестидесятых годов, а стандарт магнитной полосы вряд ли менялся. Если здешний банкомат работает с магнитной полосой без связи с банком… Они в те годы могли не иметь еще прямой связи с банком… А у меня на карте прописана сумма, то… может сработать! – закончил он ликующе. Но тоже сдулся, поймав взгляд Антона Семеновича.

– Еще будут предложения? – сказал тот сурово.

Все молчали.

– Если кто не понял, – веско продолжил Антон Семенович, – здесь восемьдесят четвертый год прошлого века. Ясно? Советский Союз – совсем другая страна. Ни ты, Савелий, ни ты, Василий, здесь никогда не жили.

– Я девяностого года рождения! – обиделся Василий. – Целый год жил в Союзе, да и читал про него столько…

– Только я, – с нажимом произнес Антон Семенович, – хорошо знаю и помню в мельчайших подробностях все обычаи Советского Союза. В восемьдесят четвертом мне было четырнадцать.

– Вы можете пойти домой, встретить там самого себя, рассказать ему все и одолжить денег на водку! – выпалил Савка восторженно. – И одолжить удобно, и отдавать не придется…

– Дурак! – одернул его Василий. – Антон Семенович родился в Омске! В московский институт он приедет поступать только после армии! Да, Антон Семенович?

Антон Семенович стукнул ладонью по приборной панели.

– Замолчите оба! – приказал он. – У нас мало времени! Вы что, забыли, что сидите посреди старой Москвы в чужом дворе в иностранном «Форде» без колес и руля, его выпустят только через пятнадцать лет! У вас нет паспортов! Вы не сможете объяснить, где прописаны! У вас другой акцент и словечки, вы жестикулируете как… я не знаю, как цыгане! Вы не сможете назвать даже имя генерального секретаря! Любой вопрос любого местного – и вы окажетесь под подозрением.

– Я все знаю, – сообщил Василий. – Генеральный секретарь Леонид Брежнев.

– Двойка, – сухо ответил Антон Семенович. – У нас не говорили «Леонид Брежнев», только «Леонид Ильич Брежнев». Но уже генеральный секретарь ЦК КПСС не Брежнев, а Константин Устинович Черненко.

Василий смущенно почесал в затылке.

– Я вообще про такого не слышал…

– Можно в Википедии уточнить, – Савка вынул смартфон. – Или здесь еще сети нет?

Антон Семенович снова стукнул по приборной панели, на этот раз кулаком.

– Вы оба! Ни на шаг не отходить от машины! Ни с кем не разговаривать! Если кто-то задаст вопрос, отвечайте: ждете отца. Ясно?

Савка и Василий кивнули.

– Я отправлюсь в этот мир и постараюсь достать водку, – сказал Антон Семенович. – Это может оказаться не так просто, но у меня есть план.

Он вздохнул и стал шарить по карманам. Выложил паспорт, выложил бумажник, снял часы. Задумался и положил паспорт обратно. Еще подумал – и снова убрал в бардачок машины. А из магнитолы зачем-то вынул карточку памяти.

– Ну, с Богом! – выдохнул он и решительно вышел из машины, хлопнув дверцей.

Василий покачал головой.

– Во времена СССР «с богом» не говорили…

– Да ладно! Во все времена говорили! – возразил Савка.

– Много ты понимаешь, – цыкнул Василий.

Прошел час, прошел второй, но Антон Семенович все не возвращался. К машине никто не подходил, лишь когда уже стемнело, в кустах неподалеку послышалось журчание, а затем, покачиваясь, вышел небритый мужик в майке с надписью «Москва 80» и чуть не упал на капот.

– Во! – удивленно воскликнул он, оглядывая машину.

А потом заметил сидящих внутри и стал стучаться в окно. Василий покрутил ручку, опуская стекло.

– Отца ждем! – объяснил он.

– А что у вас, граждане, за машина? – Мужику явно хотелось поговорить.

– Отца ждем! – строго повторил Василий.

– Заграничная! – продолжал мужик. – Только без колес. С Олимпиады, что ли?

Василий и Савелий молчали, но мужик не отставал.

– Папироски не найдется? – спросил он.

Василий покачал головой, а Савка вдруг высунулся в окно:

– А у вас водки не найдется?

Василий яростно ткнул Савку в бок, но его слова произвели на мужика серьезное впечатление.

– Мал еще борзеть тут! – прошипел он. – Водки ему!

Возмущенно качая головой, он ушел в кусты и больше не появлялся.

Наступила ночь, а с ней прохлада. Василий и Савка пытались поспать, но было холодно. Наконец настало утро, зашумели птицы, заскрипели качели, и мимо машины прошла старушка с пустой авоськой. Антона Семеновича все не было.

Наконец он появился. Боже, в каком он был виде! Он словно постарел на десять лет, и на лице обозначились глубокие морщины. Одежда была в засохшей глине, лицо опухшее, бровь рассечена, глаз затек и под ним красовался здоровенный фингал. И от него явно разило перегаром и почему-то одеколоном.

Василий и Савка, открыв рты, смотрели, как он пытается нашарить дрожащей рукой в бардачке бутылку с водой, как отвинчивает крышку и жадно глотает. Допив воду до дна, он бросил бутылку под сиденье, откинулся на спинку и закрыл лицо руками.

Василий и Савка ждали.

– Короче, не достал, – глухо проговорил Антон Семенович. Он помолчал и начал рассказывать. – План у меня был такой. Я собирался поехать в НИИ Радиоуправления и найти там своего учителя, царствие ему небесное, гениальный был физик, Шмидт Иван Генрихович. Мы с ним еще не были знакомы и он еще не защитил даже кандидатской, но он был настолько умный и благодушный человек, и я знал про него столько подробностей, что мне бы не составило труда убедить его раздобыть мне спирта или пару бутылок водки. В подарок я нес ему флешку – к ней можно напрямую припаять провода, подключить к ЭВМ, и там бы уместились все данные мира, накопленные к этому году… – Антон Семенович пошарил в карманах. – О, и флешка пропала… – вздохнул он тяжко. – В общем, ребята, дело оказалось непростым. Где находится его НИИ, я помнил, но называлось оно иначе, и улица называлась иначе. Я спросил у таксиста, он хотел меня подвезти, но за бутылку. Бутылки у меня, понятное дело, не было. Хорошо, какая-то женщина дала мне пятачок на метро. В общем, институт я в итоге нашел, а вот Ивана Генриховича нет. Вахтер объяснил, что они все уехали пить.

– Водку? – удивился Савка.

– Именно, – кивнул Антон Семенович. – Весь институт сейчас на картошке! Весь день помогают колхозникам убирать урожай где-то в Калининской области, я уже не помню, где это, по-моему, это кусок России за Германией. А по вечерам отдыхают… В общем, план рухнул и мне пришлось самому искать, где продают водку. Ребята, вы не представляете, здесь все специализировано! В магазине «Рыба» – консервы. В магазине «Хлеб» – только хлеб. В магазине «Гастроном» – крупа и макароны. В магазине «Стол заказов» – вообще непонятно что! В ларьке «Союзпечать» – газеты и наборы спичечных этикеток…

– Чего-о-о? – удивился Савка.

– Наборы! Спичечных! Этикеток! Этикетки для коробок со спичками! В наборе. Без самих спичек!

– Зачем? – изумился Савка.

– Тупишь ты, Савка, – важно ответил Василий. – Ты хоть слышал про марки, которые надо было самим клеить на почтовые конверты? Вот и тут так. Этикетки от спичек – клеить на спичечные коробки!

– Но зачем?! – снова изумился Савка.

– Да я откуда знаю!!! – застонал Антон Семенович и схватился обеими руками за голову. – Это совсем другой мир! Я вообще уже ничего не помню, как выяснилось! Короче, я стал спрашивать, где купить водку, и нашел магазин «Вино». Специальный. Там стоит очередь огромная: все ждут, когда начнут продавать, орут. Я занял очередь. Говорят, через два часа откроется. Узнал, что водка стоит четыре рубля семьдесят копеек за поллитра. И пошел по улицам клянчить деньги… Ребята, как мне было стыдно… Я придумал легенду, что я командировочный, что у меня украли чемодан… А на меня смотрели как на вора, а одна женщина так и сказала: мол, хватит собирать на водку, товарищ, сейчас милицию позову… За час я набрал всего шестьдесят копеек. А потом зашел со всеми в трамвай, и… Вот тут мне повезло! Представляете, у них тут в трамвае билеты выдает автомат, но ручной. Они кидают монеты в щель, а потом крутят ручку и отрывают билет с ленты. И там никакой автоматики. Никто не считает, кто и сколько монет кинул. И все передают деньги по рукам с разных концов автобуса тому, кто ближе к этому ящику, и к нему приходят пригоршни мелочи. И вот я встал у этого ящика и начал принимать монеты, прятать их и откручивать билетики… Господи, как это было стыдно. Но как эффективно! Я сперва стеснялся, кидал пару копеек в щель, одну прятал в ладонь… А потом понял, что никто не смотрит, и стал просто крутить колесо! Я же все-таки профессор, у меня очки, у меня рубашка… Потом я пересел на автобус. Там проезд еще дороже. Пять копеек! А если багаж, то десять копеек. Правда, багажа я ни разу не видел, но так было на табличке написано. В общем, за полчаса я набрал на три бутылки, да простят меня местные жители… И я вернулся к магазину с полными карманами монет…

– Водка закончилась? – догадался Василий.

– Очередь прошла? – ахнул Савка.

Антон Семенович вздохнул.

– Нет и нет. Водку только начали продавать. Очередь совсем не продвинулась, только хвост вырос в три раза, и, значит, я уже почти близко. А рядом с первой появилась вторая очередь – очередь из тех, кто без очереди.

– Как это? – удивился Василий.

– Ты меня спрашиваешь?! Да откуда я знаю! Может, они инвалиды какие-нибудь. Или многодетные. Но по-моему просто самые наглые. И вот все стоят, все орут, у дверей драка, продавщица изнутри кричит, что сейчас вообще закроет и не будет продавать. И водку продают по две бутылки в одни руки. Только по две! А нам-то с вами надо три.

– Можно водой разбавить, – предложил Василий, – будет чуть хуже, но температура замерзания…

– А самое главное, – перебил Антон Семенович, – меня не пускают в очередь! Я им говорю, что я за этим господином в кепке. А какая-то тетка кричит, типа, врешь, вас здесь не стояло, мужчина! И вся очередь начинает орать, толкаться… – Антон Семенович бережно вынул из кармана очки и нацепил на нос: одного стекла не было, по второму шла трещина.

– Так что дальше было? – напомнил Василий, выждав деликатную паузу.

– Дальше… – Он вздохнул. – Я сказал, что вызову милицию. И сразу меня стали бить. Сначала какая-то толстая тетка ударила сумкой, а потом подбежали мужики из очереди сзади, оттащили меня к стене магазина, разбили очки и попинали ногами… Это были звери – не люди! А потом у меня из кармана посыпалась мелочь, они накинулись и выгребли ее всю. Я остался без копейки. Ребята, мне было так больно, так обидно, что все эти мои деньги… наши с вами деньги… таким трудом зарабо… – Он осекся. – В общем, я заплакал. Заплакал от того, какие злые скоты наши люди. И пошел прочь от магазина. А за мной вдогонку кинулись два мужика… Я подумал, что они меня тоже будут бить, побежал от них, но они догнали и предложили выпить с ними. Они только что купили бутылку и хотели разделить ее со мной, потому что видели, как мне плохо! Это был такой контраст: эти звери, которые только что меня били, и эти мужики… Может, даже те самые, по крайней мере, в таких же кепках… Они были со мной так добры… В общем, мы взяли на время стеклянный стаканчик из автомата с газировкой, сели на детской площадке и выпили… И я им все рассказал! Кто я, как сюда попал и почему мне позарез нужно достать еще три бутылки. И они поняли, и поверили, и обещали помочь. Один был Володя, он работал сторожем в автопарке, продавал горючее. Другой был Гена, он был партийный, но запойный, оказывается, и так бывает. Мы стали вместе петь песни, как братья. Оказалось, я помню столько советских песен! И они твердо обещали мне помочь. Мы втроем вернулись к магазину и стали ломиться в ту очередь, которая без очереди, мы лезли, кричали, мы стояли плечом к плечу и наконец купили еще три бутылки! И пошли обратно к детской площадке…

– Зачем? – спросил Савка.

– Вот этого я не помню, – вздохнул Антон Семенович.

– А что было дальше? – спросил Василий.

– Этого я тоже не помню. Я проснулся в комнате с ужасным, отвратительным кафелем на стенах, там ужасно пахло и было очень тошно, я лежал на матрасе на кровати, там было много кроватей, у меня очень болело лицо, и всю мою одежду кто-то забрал. Я подумал, что это тюрьма, но это оказался вытрезвитель.

– Да! – воскликнул Василий. – Я читал про это в Википедии! Это такая милицейская больница для пьяных.

Антон Семенович кивнул.

– Именно. А потом мне вернули одежду и повели в кабинет. Там сидел лейтенант, он был молодой, как сын мне, но усталый и грустный. Он сказал: мол, как же вам не стыдно, товарищ, вы же советский гражданин. Пока весь наш народ плечом к плечу строит будущее, вы, товарищ, пьете водку, попадаете в вытрезвитель, и теперь пойдет сигнал на работу и куда надо.

– Куда надо? – спросил Савка.

– Не знаю, он просто сказал: куда надо. И посмотрел со значением. Достал папку и стал спрашивать, как меня зовут, где работаю и где прописан… Что я мог ему сказать? Я сказал, что я ученый, доктор физических наук, что мы сделали большое открытие для всей науки, о котором я рассказать не имею права. И что меня зовут Антон Семенович, и что у меня так болит голова, что я не могу вспомнить, где я живу…

– И он поверил? – удивился Василий.

– Не сразу, – ответил Антон Семенович. – Он достал свою тетрадку, и там были интегралы! Простенькие, но интегралы. И попросил меня решить пример… Ну я решил, конечно. И он мне поверил. Сказал, что на первый раз выносит устное предупреждение, не стал заполнять протокол, и… Вы не поверите, перед тем, как отпустить, он достал из своего стола бутылку и стаканчик и налил мне водки!

– Вау! – сказал Савка. – Вот ее и надо было принести!

– Я старался, – вздохнул Антон Семенович. – Я держал ее за щекой половину дороги, но потом как-то… В общем, я здесь, а водки нет. И что делать, я уже не знаю – в таком виде я не могу никуда идти.

В машине повисла пауза.

– Я пойду! – сказал Василий. – У меня есть план: я вспомню студенческие годы, быстро заработаю денег и куплю все, что надо!

– Это опасно… – вздохнул Антон Семенович, но не очень уверенно.

– Я много читал про СССР, – уверил Василий. – Я ученый, а в свободное время я довольно неплохой барабанщик, как вы знаете. Ждите меня, я скоро буду!

С этими словами он решительно вышел из машины.

Прошел час, прошел второй, около машины собрались местные детишки, но им наскучило таращиться и они ушли. Несколько раз прошла старуха с клюшкой. Наступил вечер, стемнело. Антон Семенович ужасно волновался. Савка был не только видеоблогером, но и очень смышленым парнем, наверно, лучшим в своей физматшколе. Он все видел и понимал, какая ответственность на Антоне Семеновиче.

Василий вернулся только под вечер. Не вернулся – вбежал, задыхаясь, дернул дверь, заскочил внутрь и забился в сиденье, тяжело дыша. Никакой водки при нем не было.

– Катастрофа, Антон Семенович, – наконец произнес он, переводя дыхание. – Мне ничего не удалось, они скоро будут здесь!

– Кто? – воскликнул Савка.

– Стоп, Вася! – сказал Антон Семенович. – Мы все равно ничего сделать не сможем, машина без охладителя даже не заведется. Так что успокойся и расскажи по порядку.

И Василий начал рассказ:

– Я решил, что проще и честнее будет заработать музыкой. Ведь я перкуссионист, играю в группе и петь умею. Вы, Антон Семенович, когда сказали, что спели старые песни и почувствовали себя братьями, я подумал в тот момент: ведь у нас есть множество песен, которых здесь еще никто не слышал! Если спеть их? Я нашел у магазина пару картонных коробок. Добрался до метро. Сел в переходе, поставил коробку для денег, а по другой коробке стал барабанить ладонями и петь… – Василий перевел дух.

– Что же ты пел? – насторожился Антон Семенович.

– Ну там у меня висели газеты на стендах, в них ругали американскую военщину, и я понял, что надо петь только на русском языке, – объяснил Василий. – Я спел «Магадан», спел «Лабутены», спел «Я солдат»… Но мне никто так и не бросил денег. А потом подошел…

– Милиционер? – догадался Антон Семенович.

– Нет, обычный прохожий. Он вынул из кармана какое-то удостоверение, даже не вынул, а просто приподнял краешек… И сказал, чтобы я шел за ним. Я думал убежать, у меня был с собой газовый баллончик, но… Я побоялся. Он привел меня в комнату милиции прямо в метро. А милиционеров строго попросил выйти. И они вышли. А он начал меня допрашивать. Сказал, что по мне плачет тюрьма, потому что… я даже не помню всех статей, которые он мне перечислял! Что я тунеядец, что я занимаюсь бродяжничеством, что я антисоветчик и что мои песни сомнительного свойства и наносят идейный и эстетический ущерб. И что я несу это… разлагающее влияние Запада. И что я, наверно, шпион.

– А потом?! – воскликнул Савка.

– А потом он обыскал меня, вынул все мои вещи и куда-то позвонил – сказал «куда надо». Осмотрел мои носки, часы, баллончик, сказал, что я спекулянт. И что я фарцовщик. Кто это?

– Это спекулянт. Который продает заграничные вещи.

– В общем, он сказал, что я поеду в Магадан. А потом достал папиросу и закурил. Точнее, попытался… – Василий умолк.

Все с нетерпением ждали продолжения.

– В общем, – продолжил Василий, – это было очень страшно. А он сел передо мной такой супермен, прямо на стол сел, закинул ногу за ногу, достал из пачки сигарету и вставил в рот, взял со стола мой баллончик, поднес его к лицу и зачем-то нажал, прикрыв ладонью так, чтоб на меня ничего не попало…

– Зачем?! – ахнули Антон Семенович и Савка.

– Не знаю! – воскликнул Василий. – Я сам в шоке. Ему залило перцем глаза, он страшно заорал, и тут я понял, что это мой шанс. Я схватил очки, вылетел из комнаты и побежал! Мне что-то кричали вслед, но я бежал, бежал, бежал… Прямо сюда. Зря, наверно? Меня видели все прохожие на улицах, по которым я пробежал. И они вот-вот будут здесь…

Антон Семенович положил руку ему на плечо.

– Вася. Ты сделал, что мог, – сказал он. – Это я во всем виноват, я не должен был затевать такое опасное путешествие.

– Но вы же не знали, что машина неопределенного времени… Машина времени… Неопределенность…. – Василий окончательно запутался и смолк.

И тут вскочил Савка.

– Я сейчас все принесу! – крикнул он, рванул ручку двери и выскочил из машины.

– С ума сошел?! – закричал Антон Семенович, но Савка уже несся прямиком к подъезду ближайшего дома.

Он распахнул дверь и исчез внутри.

Прошло ровно пять минут, дверь снова распахнулась и выбежал Савка. Он несся к машине большими скачками, а в руках держал три бутылки водки, бережно прижимая их к груди.

Антон Семенович и Василий выскочили навстречу. Они проворно вылили все три бутылки в бак охладителя прямо на глазах изумленной старухи с клюшкой. Залезли в салон. Завели мотор. И последнее, что они увидели, прежде чем мир утонул в фиолетовой вспышке, были два милицейских «Жигуленка» с мигалками, которые влетали во двор. Но куда там…

До дома, в свой родной год добрались без приключений, но в тишине. Антон Семенович заглушил мотор и изможденно откинулся на спинку.

– Я, ребята, думаю, что мы неправильно понимаем физический принцип нашего изобретения, – наконец произнес он. – Мы попадаем не в прошлое. Мы попадаем в параллельную вселенную, где не выжить ни дня. Я клянусь вам чем хотите – матерью, детством, научным руководителем своим клянусь, Шмидтом Иваном Генриховичем, вечная ему память, – ну не было у нас в СССР ничего подобного! Я точно помню, – он начал загибать пальцы, – что водка была в любом продуктовом магазине, что билеты выдавал кондуктор, а не ящик с рулоном, что очередей не было, а повсюду висели плакаты с Гагариным. И за песни про солдат никого не ссылали в Магадан! И никаких спичечных этикеток тоже не существовало! Это в какой-то искаженный мир мы попали, клянусь… – Он замолчал и повернулся к Савке. – Ну скажи, тебе-то как удалось?

– Я просто позвонил в квартиру и предложил купить заграничную куртку с Алиэкспресса. Честно сказал, что брал за тыщу рублей, но отдам всего за двадцать пять, потому что денег сейчас нет. Они ответили, что денег у них тоже нет. Предложили обменять на одну бутылку водки. Сторговались на трех.

– Так просто?! – ахнул Василий. – В первой же квартире?!

– Во второй, – уточнил Савка. – В первой просто никого дома не было.

Тут только Антон Семенович понял, что на Савке и впрямь больше нету черной кожаной куртки с ремешками и пряжкой в форме черепа.

– Нет, мы точно были в каком-то незнакомом параллельном мире! – подытожил Антон Семенович. – Слыханное ли дело, чтоб в Советском Союзе граждане купили с рук куртку с черепами у кого попало? Таких курток там точно никто не носил и покупать бы не стал. Теперь ясно, что наши эксперименты надо сворачивать, ни в какую эпоху Ивана Грозного нам не добраться и никакую историю нашего мира не подсмотреть. Правильно говорил Шмидт Иван Генрихович, вечная ему память: прошлое недостижимо.

Ближе к обеду Гудкова как самого младшего в бригаде послали в магазин.

– Учти, Гудок, попадешься – ты нас никогда не видел! – напутствовали его привычной шуткой.

Гудков скинул робу, взял потертый дерматиновый портфель, пролез сквозь дырку в заборе.

Дирекция завода недавно добилась через горком партии, чтобы закрыли винный напротив проходной, и теперь в магазин надо было топать километра два через мост. Это так и звали: «сбегать через мост».

Повезло – трамвай подъехал. Гудков встал на задней площадке и принял независимо-задумчивый вид, будто он студент какой. Пассажиры, все больше пенсионерки с авоськами, глядели на молодого парня с портфелем без сочувствия – у самих такие же оболтусы на производстве. Дребезжа и сотрясаясь, железная коробка довезла Гудкова почти до цели.

Первым делом он воровато осмотрелся. Ментов поблизости не было. Гудков прошел вдоль витрины (патруль мог подстерегать внутри магазина), но опасности не обнаружил.

Очередь была слишком длинная. Сплошь дедушки и бабушки, вперед не попросишься, обматерят только. До обеденного перерыва оставалось минут десять. Гудков со вздохом покинул магазин, обошел его с тыла и сунулся к служебному входу.

Знакомый грузчик был тут как тут, курил на солнышке. Физиономию грузчика украшал внушительный синяк.

– Шестью шесть сделаешь? – спросил Гудков.

Их в бригаде шестеро, считая Гудкова, это три бутылки в обед, а чтобы до конца смены хватило – еще три, как раз удобно в портфель влезает.

– Деньги вперед, – промолвил грузчик сумрачно.

– Ты чего? – удивился Гудков.

Водка стоит пять двадцать пять, «опять двадцать пять», по-простому. На вынос – шесть. Грузчик с одного Гудкова наварит себе на портвейн и закусь. При таком щедром заказе надо уважать клиента.

– Вчера один тоже заказал шестью шесть. Ну я вынес. Он правой хвать портфель, а с левой мне в торец прислал…

– Увольнение отмечал, – догадался Гудков.

– Откуда я знаю, может, ты тоже увольняешься…

Гудков протянул грузчику пачку мятых рублевок и трешек. Тот пересчитал деньги, взял портфель и исчез в недрах магазина. Гудков закурил.

Грузчик вернулся быстро. Портфель стал приятно пузатым на вид и гулко позвякивал.

– Ментов не видать сегодня, – поделился радостью Гудков.

– Перед тобой четверых сцапали, оформлять повели. И не отмажешься – пришли за полчаса до обеда, почему не на работе?

– Вот же гадство, – сказал Гудков.

– Вкалывать надо, а не водку пьянствовать, – посоветовал грузчик. – Вот вы сейчас зальете глаза и на конвейер, а народ потом удивляется, отчего у наших машин колеса отваливаются на ходу. «Советское, значит, отличное», мля…

– Я не гайки кручу, – надулся Гудков, – я с Нанотеха.

– А-а… – протянул грузчик. – Объемные взрывы, текучая броня, умные пули? Асимметричный ответ блоку НАТО и израильской военщине?

– Откуда ты взялся такой умный? – спросил Гудков подозрительно.

– Из Бауманки, – ответил грузчик просто. – Преподавал слегка.

Гудков малость опешил. Бауманка – это было по понятиям родного завода очень серьезно.

– И чего же ты… Тут?

– А компания хорошая. Одних кандидатов вот вроде меня четверо. Только мясник подкачал, он с филфака.

– И чего вам нормально не живется, а? – поразился Гудков.

– Нормально – это как?! – окрысился грузчик. – Шел бы ты, парень. Тебя деды твои по головке не погладят за опоздание. Ударники, мля, коммунистического труда…

Гудков подумал, не засветить ли грузчику во второй глаз, но решил не портить отношения. Грузчик был человек архиполезный. Бригаде к обеду вынь да положь по чекушке хотя бы. Переплачивать бригада готова, денег полные карманы, а вот остаться без подогрева – загрызут.

– Ладно, – сказал Гудков. – Ты это… Ну, будь здоров.

Грузчик молча кивнул. Гудков побежал на трамвай.

У дырки в заборе скучал патруль, к счастью, Гудков заметил ментов издали. Штурмовать забор было невозможно – поверху шла не просто колючая проволока, а спираль Бруно, да еще якобы под током. Гудков потерянно свернул к проходной. Но тут фортуна улыбнулась снова – в ворота заезжал самосвал с песком. Гудков спокойно прошел на территорию, укрывшись за грузовиком от окон КПП, и зашагал в цех.

– Ты представь, Михалыч, – сказал он бригадиру, отдавая портфель, – грузчик-то в винном целый кандидат наук. Из самой Бауманки! Говорит, в магазине таких кандидатов полным-полно.

– Тоже мне… Ты любого таксиста спроси, где учился, – обалдеешь. Там весь университет.

– Но почему?! – задал Гудков простой и донельзя емкий вопрос.

– Интеллигенты, мля, – дал бригадир не менее емкий ответ. – Беги в столовку, Гудок. И не бери худого в голову. Впрочем, и толстого не бери, хе-хе…

Быстро подкрепившись наваристым супчиком и синей котлетой с серыми макаронами, Гудков вернулся в цех. Из подсобки ему махнули – заходи.

Там было уже накрыто на газете «Правда»: килька в томате, хлеб, крепенькие домашние соленые огурчики – покупным не чета. Стаканы налили доверху.

Бригадир порылся в кармане и достал серебристый цилиндрик. Отвинтил с двух концов крышечки, обнажились иголка и поршень с дозатором. Бригадир аккуратно нацедил в каждый стакан по микроскопической капельке и снова завинтил прибор.

– Ну, за нанотехнологии! Вздрогнем, товарищи!

Вздрогнули.

Водка была теплая, но Гудков уже приучился. Это сначала трудно, а когда появится навык – само затекает. Главное, навык. Это как на работе.

– Ты закусывай, Гудок, – привычно-заботливо сказал бригадир, протягивая огурец.

Гудков послушно закусил. Водка сразу ударила в голову, и он вдруг ощутил, как бегут по венам юркие наночастицы, проникая во все его молодое существо, наполняя силой и задором.

А ведь было поначалу боязно. Год назад, придя в цех учеником оператора, Гудков лишь рассмеялся, когда ему намекнули, что работяги в обед хлещут собственный продукт. Но когда бригада присмотрелась к новичку, начала гонять его за водкой, а потом и зазывать в подсобку… Однажды мастер при нем, не таясь, достал шприц-пробник.

«Зачем?!» – спросил тогда Гудков с легким ужасом.

«У нас профессия вредная, – объяснили ему. – А ты не знал? Конечно, никому не говорят… Но мы-то знаем. Хочешь скопытиться? Ах, не хочешь! Тогда пей. Это помогает. Оно и для потенции, кстати, хорошо».

И Гудков выпил.

Выпил опасливо. Казалось, наночастицы должны превратить Гудкова в какого-нибудь Железного Дровосека. Но вокруг ходили люди, употребляющие продукт который год, и выглядели нормальными. Веселыми даже.

«Не вздумай проболтаться, – сказал бригадир. – Сядешь мигом. Производство секретное, ты подписку давал, так что и это – секрет».

Гудков не проболтался. Да он и не хотел.

…По второй разлили сразу же, Гудкову как молодому – полстакана. Куда ему целый, парню еще восемнадцати нет. Быстро хлопнули, закусили, закурили. Бригадир высунулся в цех, не видать ли начальства. Сказал, горизонт чист, установка пашет штатно. А чего ей не пахать, Гудков и из подсобки чувствовал, как по железным венам машины бегут юркие наночастицы… Словно по его венам. Он за год так насобачился, так отточил навык, что спокойно мог контролировать машину, не подходя к своему пульту. Иногда ему казалось, если он очень захочет, то сможет вмешаться в технологический процесс «без рук», одним усилием мысли. Это было, конечно, от водки. Пьяные фантазии. Но они воодушевляли.

– Ладно, – сказал бригадир, – по третьей и похиляли на трудовую вахту. А то неровен час припрется кто…

Хлопнули по третьей и похиляли. Гудков остался в подсобке убирать. Потом, выходя, на секунду задержался в дверях. Если смотреть отсюда, из тесной комнатушки, установка выглядела еще прекрасней, чем была.

Потолок огромного – хоть катайся на машине – цеха возносился к небу. Установка тихо урчала. Но урчала неправильно, с легким присвистом. Гудков принюхался и почуял едва уловимый запах.

Мимо прошел оператор контроля, чем-то озабоченный.

– Утечка в шестом блоке? – спросил Гудков, пристраиваясь рядом.

– Ишь ты, – оператор замедлил шаг и внимательно поглядел на своего ученика. – Как насобачился уже! Да, шестой подтекает. Ну-ка, ноги молодые, добеги до пульта, скажи мне сколько.

– Да я и так чую: семь, ну восемь в секунду.

– Не угадал, двенадцать почти. Ничего, подучишься, тоже сможешь без приборов угадывать. Тут все просто на самом деле, главное процесс как следует изучить. Главное что?..

– Навык! – отрапортовал Гудков.

– Молодца, – похвалил оператор. – Ну а раз так, дуй-ка, парень, к трубе и звони ремонтникам. Двенадцать – это уже сифонит вовсю, заваривать надо. А у нас не те навыки, операторы мы, хе-хе… Дуй!

И Гудков весело дунул к телефону.

Он быстро шагал мимо облезлого пожарного щита, цеховой Доски Почета с вымпелом победителей соцсоревнования, мимо пожелтевшей стенгазеты и длиннющего лозунга на выцветшем кумаче «150-ЛЕТИЮ ВЕЛИКОГО ЛЕНИНА – 150 НАНОТЕХНОЛОГИЙ!».

У телефона стоял инженер, солидный, при галстуке. С кем-то говорил. Трубка, разумеется, висела в воздухе. Руки инженер держал в карманах.

– Тебе чего? – обернулся он.

– У нас утечка легонькая, – объяснил Гудков, смущаясь и дыша в сторону. – Я насчет ремонтников…

– Я уже вызвал, – сказал инженер. – Развонялись на весь завод, операторы хреновы, совсем от выпивки нюх потеряли…

«Вот это мастер!» – обалдело подумал Гудков.

Инженер глянул на него искоса и буркнул:

– Просто водкой разбавлять не надо.

Тут Гудков неожиданно вспомнил грузчика – кандидата наук.

И от всей души пожалел его.

– Это здесь, товарищ генерал-майор, – сказал сопровождающий офицер, и водитель сразу затормозил.

«Волга» остановилась у большого бревенчатого дома, стены которого почернели от времени и дождей, а крыша местами прохудилась, обнажив дранку. Над входной дверью была прибита доска с надписью «КЛУБ».

Сопровождающий офицер первым выбрался из машины, обошел «Волгу» и предупредительно распахнул дверцу со стороны старшего по званию. Комаров тяжко вздохнул и полез наружу, ступив начищенным ботинком в грязь.

Из-за угла клуба выглядывали дети. Им явно очень хотелось подойти и поговорить с самым настоящим космонавтом, но они, воспитанные в строгих правилах русской деревни, не решались этого сделать и только пугливо глазели, как невысокий генерал в огромной фуражке и кожаном плаще выбирается из черной блестящей машины – вроде той, на которой ездят «большие начальники» из райцентра.

Комаров снова вздохнул, но улыбнулся и поманил детей пальцем. Не все рискнули преодолеть стеснительность – к машине подошли четверо: три мальчика лет по двенадцать-тринадцать и совсем маленькая девочка, которую один из пацанов вел за руку, – наверное, сестра. Одеты все четверо были бедно, но добротно. Притом выглядели вполне здоровыми и сытыми, а уж Комаров в войну насмотрелся на отощавших до синевы детей и знал, чего на самом деле стоит и эта сытость, и ухоженность.

Вперед выступил один из мальчуганов – вихрастый и краснощекий.

– Разрешите обратиться, товарищ генерал-майор? – спросил он звонким голосом, встав по стойке смирно.

Комаров чуть не рассмеялся от неожиданности. И с удивлением про себя отметил, что настроение, напрочь испорченное долгой поездкой, бездорожьем, осенней хмарью и слякотью, постепенно улучшается.

– Обращайтесь, – дозволил он пацану.

Но паренек отчаянно заволновался и нарушил правила игры:

– А вы ведь космонавт… дяденька… товарищ генерал? Космонавт, правда ведь?

– Космонавт, он самый, – кивнул Комаров.

– А кто вы? – задал уточняющий вопрос подросток.

– Летчик-космонавт Комаров. Владимир Михайлович.

Мальчишка отступил к сверстникам, и они зашептались, поглядывая на Комарова с нескрываемым обожанием. Затем вихрастый вернулся на исходную позицию и сказал важно:

– Это вы управляли «Звездой-7», а потом – «Звездой-9»? И вы летали на «Алмаз-1»?

– Я, – не стал отрицать своих заслуг Комаров.

Тем временем дверь клуба распахнулась, и крыльцо быстро заполнилось народом. Навстречу гостям двинулись председатель местного сельсовета в выходном костюме с орденскими планками и девушка в русском национальном сарафане и кокошнике. На вытянутых руках девушка удерживала поднос: хлеб, соль, стопка водки. Комаров пожалел девушку: было хорошо видно, что она мерзнет на холодном сыром ветру, да и ступать по жидкой грязи в маленьких сапожках вряд ли доставляло ей удовольствие.

Впрочем, сначала нужно было подумать о мальчишках. Комаров сунул руку в карман плаща и вытащил горсть сувениров. Издалека каждую из этих безделушек можно было принять за патрон от автомата Калашникова, однако на самом деле то были миниатюрные модели космических кораблей, выточенные из «космической» стали умельцами Куйбышевского завода. Пока председатель и девушка приближались, Комаров раздал ракеты пацанам и попрощался с ними так:

– Бывайте, орлы! Захотите стать космонавтами – милости просим в Звездный. А пока надо учиться. Неучей среди космонавтов не бывает.

– Так точно, товарищ генерал-майор! – вновь перешел на язык устава вихрастый, глаза его сияли.

Сопровождающий офицер кашлянул, и Комаров переключился на председателя сельсовета. Сердечно пожал его мозолистую руку, поинтересовался делами и здоровьем. Потом пришлось выпить водки и закусить ломтем теплого хлеба.

– Призывники ждут, – сообщил председатель. – Пожалуйте, товарищ генерал.

– Не надо так, товарищ председатель, – поморщился Комаров. – Я же моложе вас. Называйте меня просто Владимиром.

– Не могу, товарищ генерал, – отозвался председатель, пряча взгляд. – Никак не могу.

– Воля ваша, – согласился Комаров и двинулся к дому.

Люди на крыльце смотрели на него во все глаза: кто с удивлением, кто с любопытством, кто с обожанием. Многие улыбались. Комаров, не задерживаясь, прошел прямо в клуб.

Внутри было тепло, почти жарко. В большой комнате стояли лавки и высилась импровизированная трибуна. На лавках тоже сидели мальчишки, но постарше – в возрасте от семнадцати до двадцати. Было тут человек сорок, и Комаров понял, что призывников собирали со всех окрестных деревень. При появлении генерала-космонавта общий гомон стих, и призывники, как один, поднялись на ноги.

– Садитесь, товарищи, – сказал тот и прошествовал к трибуне.

Краем глаза он заметил, что сопровождающий офицер не последовал за ним, а остался у входа, прислонился плечом к косяку.

Комаров повернулся лицом к собранию и вгляделся в лица сидящих перед ним молодых людей. В который уже раз перед ним стояла непростая задача: он должен был найти контакт с этой аудиторией и как можно более понятно объяснить ей, почему так неотвратимо изменилась жизнь в стране и почему большинству из этих здоровых и уверенных в себе ребят никогда не придется служить в армии. А еще он должен рассказать, что такого особенного в этой космонавтике и почему лучшие люди страны отдают ей все свои силы и всю свою жизнь. Для детей, которые встретили его на улице и получили за это заслуженные сувениры из космической стали, таких вопросов просто не существовало, но в зале сельского клуба собрались те, кому в скором времени предстояло сделать самый главный выбор в жизни – определить путь, по которому идти, а в этот период человек очень подвержен чужому влиянию и сиюминутным порывам.

Что же им рассказать? Как начать?..

…Может быть, рассказать, как прекрасен в космосе солнечный восход? Корабль движется по орбите быстро, и в течение рабочих суток можно успеть многократно полюбоваться этим незабываемым зрелищем. Огненно-красный диск начинает подниматься над горизонтом, спектральные полосы расстилаются по темно-фиолетовому краю, а над Солнцем на короткое мгновение вспыхивает необычайный по красоте ореол, напоминающий по форме русский кокошник. Еще несколько секунд – и Солнце становится золотым, и в его лучах отливают позолотой восьмиметровые колонны орбитальных боевых кораблей, в тесных кабинах которых сидят твои друзья…

…А может, рассказать о напряжении старта? Словно струна натянут каждый нерв, секунды становятся текучими, замедленными до умоисступления, а предстартовый отсчет доносится будто бы из далекого далека – с другой планеты или со звезды:

«Пять… Четыре… Три… Два… Один…»

Медики советуют в эти минуты «расслабиться и получать удовольствие», но, наверное, это невозможно. Потому что впереди не просто еще один полет в космос, впереди – бой!

«Пуск!» – произносит наконец «стреляющий».

«Поехали», – шепчут привычно губы.

Полковник аэрокосмических сил Владимир Комаров не может видеть лица своего напарника по этому полету – подполковника Бориса Белоусова, сидящего сзади, но знает твердо: напарник тоже шепнул эту фразу, ставшую в отряде космонавтов традиционной с подачи начальника летной подготовки Марка Галлая.

Перегрузка возрастает, вдавливает в кресло. Поле зрения сужается, перед глазами стелется дымка, сердце отчаянно бьется в груди, проталкивая по венам враз потяжелевшую кровь. Однако первейшая обязанность командира экипажа – контролировать все этапы полета, не отвлекаться на трудности и частности и поддерживать связь с пультовой Центра управления полетами.

«Звезда-9, время – семьдесят, – сквозь треск сильнейших помех доносится голос с Земли. – Как чувствуете себя? Прием».

«Понял вас, – отвечает Комаров. – Время – семьдесят. Чувствуем себя отлично. Вибрация и перегрузки в норме. Продолжаем полет».

Оттикало еще десять секунд. Шум от работы двигателей усиливается, а вибрация разом прекращается. Это отделилась первая ступень ракеты-носителя. Нужно доложить.

«Заря, я Звезда-9. Закончила работу первая ступень. Полет продолжается нормально. Прием».

На третьей минуте полета с громким характерным щелчком срабатывает система сброса головного обтекателя. В иллюминатор корабля брызжет яркий солнечный свет.

«Звезда-9, сброшен конус, – информирует ЦУП. – Все нормально. Как ваше самочувствие? Прием».

«Заря, я Звезда-9. Сброс прошел хорошо. Самочувствие отличное. Прием».

Ложемент командира экипажа в космическом корабле класса «Звезда» располагается не так, как на классических «Востоках», «Восходах» или «Союзах». Чтобы увидеть Землю, Комарову пришлось бы отстегнуть привязные ремни, встать и подобраться к иллюминатору. Однако делать этого, пока не отработали вторая и третья ступени, не стоило – можно переломать кости. Впрочем, полковник и так хорошо представлял себе, как выглядит планета. Высота еще относительно невелика, а значит, вид Земли мало отличается от того, какой можно увидеть с борта реактивного истребителя: сине-зеленая поверхность, складки местности, реки, белые и аккуратные прямоугольнички городов.

На девятой минуте полета раздается резкий отрывистый звук – сработали пиропатроны, отстрелив третью ступень ракеты, а значит, корабль вышел на орбиту. Теперь можно вздохнуть полной грудью и дожидаться, когда со своих площадок в Тюратаме стартуют «Звезда-10» и «Звезда-11»…

…А может, рассказать о спрессованных до предела минутах космического боя? Свора космопланов класса «Дайна-Сор» выходит на обратную приполярную орбиту, чтобы уничтожить автономную платформу «Ураган», несущую на себе шесть ракет с термоядерными боеголовками. Но разведка успела вовремя сообщить о готовящейся операции, и на перехват истребителей устремляются три «Звезды». На борту этих изящных космических кораблей, спроектированных в бюро Дмитрия Козлова, находится по паре пилотов – итого в перехвате участвуют шестеро. Из них двое – новички, впервые вышедшие в космос. Это противоречило существующей инструкции, однако у командования аэрокосмических сил не оставалось другого выхода: «потенциальный противник» наглел день ото дня, и за участившимися в последнее время катастрофами на околоземных орбитах чувствовалась злонамеренная деятельность. Чашу терпения переполнила ничем не спровоцированная атака на орбитальный танкер, обслуживающий запуски в поддержку постоянной научной базы на Луне. На высшем правительственном уровне было постановлено: подобные акции отныне должны встречать самый решительный отпор. Но в последний момент оказалось, что не хватает подготовленных экипажей, и в бой вместе со стариками пошли новички…

Корабли летят на перехват, они наводятся на вражеские космопланы с помощью радиолокационных пеленгаторов. Источником электроэнергии для них служат термогенераторы на плутонии, а маршевые двигатели на перекиси водорода позволяют свободно маневрировать и ускоряться при необходимости. Единственным оружием космических кораблей класса «Звезда» является пушка НР-23, ее снаряды способны поражать цель на расстоянии прямой видимости, а видимость в космосе преотличная.

Полковник аэрокосмических сил Владимир Комаров, выполняющий обязанности ведущего в группе, пытается связаться с вражескими истребителями на УКВ. На хорошем английском он предупреждает пилотов «Дайна-Сор», что если они приблизятся к автономной платформе на расстояние десяти километров, то будут уничтожены. При этом Комаров чувствует, как намокла хлопчатобумажная рубашка под полетным костюмом, а голос становится хриплым и слова чужого языка даются с трудом. Противник продолжает сохранять радиомолчание и на полной скорости входит в зону отчуждения. Белоусов без приказа поворачивает «Звезду», удерживая передовой космоплан в перекрестии прицела, и тогда Комаров, поколебавшись всего мгновение, нажимает спусковую скобу. Пушка выплевывает двухсотграммовые снаряды, и они на скорости семисот метров в секунду устремляются к цели. Маршевым двигателям приходится выдать компенсирующий импульс, чтобы стабилизировать корабль после выстрела. А Комаров продолжает напряженно следить за экраном радиолокатора. Визуально попадание снарядов и степень повреждения корабля противника не определишь: в космосе нет привычных нам взрывов с ярким пламенем, столбом черного дыма и оглушительным грохотом. Но цель явно сошла с курса, и от нее отделились объекты поменьше – значит, есть попадание и кто-то уже никогда не увидит восхода Солнца…

Потом были и другие схватки. Разведывательный рейд к одной из вражеских орбитальных станций «МОЛ» едва не закончился гибелью «Союза» со всем экипажем – пришлось выручать ребят. Ответный визит боевых «Блю-Джемини» к «Алмазу-1» обошелся обеим сторонам в потерю десятка пилотируемых кораблей. Хотя его корабль был в числе подбитых, Комарову удалось выжить в вымороженном аду космического пространства, но порой он жалел об этом, особенно когда приходилось встречаться с женами и матерями пилотов, навсегда оставшихся там, наверху…

Нет, наверное, об этом не следовало говорить молодежи. Эти мальчишки еще успеют познать и радость побед, и горечь утрат… Успеют…

Пока Комаров размышлял, выбирая тему для разговора, в клубе стало тесно от подошедших посмотреть и послушать сельчан. Десятки глаз были устремлены на генерала-майора, и он понял, что момент настал.

– Друзья мои, – начал он, – один умный человек как-то сказал: «Существа, которые не осваивают космос, ничем не отличаются от животных». Это утверждение очень категорично, и с ним можно спорить, но несомненным представляется одно – человек должен летать в космос, потому что такова природа человеческого разума. Мы, граждане Советского Союза, первыми поняли это и находимся теперь в авангарде космической экспансии. Сначала Юрий Гагарин проложил дорогу на орбиту. Затем Алексей Леонов первым высадился на Луну. Скоро мы полетим на Марс, чтобы увидеть вблизи марсианские каналы и, может быть, познакомиться с жителями этой загадочной планеты. Нас ждет увлекательное будущее… – Комаров откашлялся в кулак, перевел дыхание и продолжил: – Однако для осуществления всего этого нам пришлось от многого отказаться. Мы продемонстрировали всему миру свою готовность к добрососедским отношениям, мы до предела сократили свою сухопутную армию и флот. На высвободившиеся средства мы построили космические эскадрильи, что дало нам возможность не только осваивать межпланетное пространство, но и защищать себя в случае атаки. А такие атаки, как вы знаете, уже были и, наверное, еще будут. Кое-кто на Западе считает наши космические устремления претензией на мировое господство. Это неправда. Мы готовы сотрудничать на Земле и в космосе, но нам пытаются навязать не сотрудничество, а гонку… – Комаров сделал паузу. – Что я хочу сказать? Я прекрасно знаю, что многие из вас мечтают послужить Родине. Но наша современная армия не такая, как прежде. Ей больше не нужны миллионы солдат в шинелях и с автоматами, не нужны тысячи танков и боевых машин, не нужны сотни крейсеров и подводных лодок. Аэрокосмические силы вполне способны охранять Родину от вражеского нашествия, но служить в них должны высокообразованные и специально подготовленные люди. Чтобы служить в современной армии, нужно не только закончить среднюю школу, но еще от четырех до шести лет провести в академии. И даже после этого нет гарантии, что вы будете зачислены в кадровый состав, – конкурс очень велик и отбирают лучших из лучших… По этой причине я призываю вас задуматься, прежде чем подавать заявление о зачислении. Вполне может оказаться, что вам не хватит сил и воли, чтобы стать когда-нибудь пилотами космических кораблей. Но при этом я призываю вас помнить, что все специальности хороши, вся страна работает на нашу космонавтику, а это означает, что на любом месте любой из вас уже участвует в освоении космоса, вносит свой посильный вклад и в подготовку экспедиции на Марс, и в защиту страны… А теперь я расскажу вам, какой замечательный межпланетный корабль мы строим на орбите…

Уехали затемно. После «лекции» Комарова и его спутников пригласили за стол и накормили до отвала. Когда поселок скрылся за поворотом, сопровождающий офицер наклонился к Комарову и тихо спросил:

– Товарищ генерал-майор, вы и вправду считаете, что все мы работаем на космос?

Комаров вдруг поскучнел, нахмурился, но ответил:

– Да, я так считаю. Иначе все, чем мы жили, зря…

Дом шел на капремонт. Уже была известна дата расселения, и на кухнях во время схода жильцов звучали экзотические топонимы: «Уткина заводь», «Район трех хохлов», «Веселый поселок». «Веселого поселка» никто не хотел, «Района трех хохлов» тоже: далеко ездить. Вообще уезжать не хотелось. Дом удобно стоял в центре города, богатом магазинами и транспортом, а от магистрали его прикрывал скверик. Вот если бы в этом доме, да отдельную квартиру после ремонта…

Мечты, мечты… Уже третье поколение мечтателей доживало век, сгрудившись в коммуналках. Такой образ жизни вообще располагает к мечтаниям, поэтому всякий воображал свое скорое возвращение в родную четырехэтажку, хотя трезво понимал, что отдельные квартиры улучшенной планировки достанутся князьям производства, баронам перестройки и иным общественно ценным лицам, единственная привилегия которых состоит в том, чтобы первыми идти туда, где раздают квартиры и прочий ширпотреб. А впрочем, почему бы и не повздыхать о несбыточном в надежном ожидании персонального рая на далеких окраинах?

И лишь в одной квартире не возникали по вечерам крамольные разговоры о нерасселении. Хотя четвертая квартира всегда была наособицу. Не водилось в ней пенсионерок, выползающих по погоде в сквер, не было драчливых многодетных семей, многодетность которых проистекает единственно от пьянства и незнания собственной физиологии. Четвертая значилась малонаселенкой: всего в ней насчитывалось три жилых комнаты и кухня. Была еще четвертая комната, смежная с кухней и без окна, а потому даже по нынешним меркам к жилью непригодная. В темной комнате по всеобщему согласию жильцов устроилось что-то вроде большущей кладовки: там стояли три холодильника, помещался старый комод Павла Антоновича, хранился мопед Стаса и подержанный полотер Мары.

В трех комнатах, каждая из которых уступала размерами кладовке, жили трое случайных, чужих друг другу людей – владельцы комода, мопеда и полотера. Разумеется, они здоровались по утрам и разговаривали на кухне: обсуждали введение визиток и отмену талонов на чай, но о том, как «хорошо бы после ремонта…», в четвертой квартире ни разу не заговаривали. А все потому, что кое у кого обнаружились серьезные намерения получить отдельную жилплощадь улучшенной планировки, расположенную в центре города – короче, по старому адресу. А кроме намерений имелись и возможности.

Стас – молодой человек спортивного сложения, темноволосый и симпатичный, на самом деле был инопланетянином, прилетевшим с одного из южных созвездий на космоплане, замаскированном под мопед.

Бог знает, чего ему недоставало в родном созвездии, где тепло и растут мандарины, но в нашем холодном климате хотелось иметь отдельную квартиру в центре. Как следует поразмыслив, Стас решил, что квартира ему сойдет и не перепланированная. В трех комнатах можно сносно жить, а в темном зале – хранить мандарины, привезенные с далекого южного созвездия. Оставалось лишь дождаться, когда скучные соседи уберутся в «Веселый поселок», а потом забрать себе квартиру. Помочь в этом непростом деле должна была инопланетная техника.

Первым делом предполагалось заблокировать силовыми полями вход в квартиру и отдельно в личную комнату Стаса. Кроме того, Стас решил замаскировать дверь голографическим изображением соседней стены. Таким образом, квартира выпадала из поля зрения строителей. Себя Стас собирался телепортировать с улицы прямо на койку и так пережить эпоху разрушений и отсутствия дверей.

А чтобы потом никто не вселился в спасенную квартиру, Стас дал задание киберштурману своего мопеда направить мощный амнезийный удар по горжилотделу. Тысячелетний опыт космических захватчиков говорил, что вспыхнувший склероз не помешает сотрудникам отдела исполнять свои должности и вовремя получать зарплату, а вот о квартире номер четыре они должны забыть.

Стас запрограммировал мопед, а сам затворился в угловой комнате, в окно которой по ночам смотрелось родное созвездие.

Но на этот раз то ли автоматика подвела и волны забвения начали распространяться во все стороны, то ли иное что случилось, но только склероз овладел и самим черноволосым гуманоидом. Он помнил о квартире, но никак не мог сообразить, сколько же в ней комнат. Своя – угловая, темная кладовка, а еще?.. В конце концов Стас успокоился, решив, что, когда киберштурман отключит луч, он пересчитает комнаты заново. Соседи к тому времени давно уедут, и вспоминать их нет никакой нужды.

Здесь и скрывался грубый просчет пришельца, потому что еще кое у кого были серьезные намерения въехать в отдельную квартиру в центре города. И возможности кое у кого тоже были.

Мара – сухопарая особа, изрядно высушенная временем и одиночеством, была сущей ведьмой как по характеру, так и по должности. Она наводила порчу, накладывала заклятья, вызывала несчастья, а в свободное от этих важных дел время, оседлав полотер, летала на шабаш к более удачливым товаркам, чья жилплощадь позволяла устраивать приемы.

Меркантилизм был чужд душе ведьмы, но хотелось быть не хуже других и самой затевать вечера кощунств, оргии и высокоинтеллектуальные беседы с кадаврами. Одно время Мара воображала, что ей удастся привлечь к своей деятельности Стаса или Павла Антоновича, но Павел Антонович обладал иммунитетом к любого рода чарам, а здоровый материализм межзвездного технаря отпугнул саму Мару. Неудивительно, что одинокая ведьма возжелала отдельной квартиры.

Весь уклад будущей жизни был расписан заранее. В собственной комнате Мары, где стояла большая изразцовая печь с сохранившимся дымоходом, предполагалось устроить прихожую. Темный зал предназначался для приемов, в сырой, на нору похожей комнатенке Павла Антоновича предстояло быть адской лаборатории, а в угловой комнате – спальне. Мара тоже любила смотреть на далекие южные созвездия, вспоминая днепровские кручи, где она стажировалась совсем юной чертовкой.

Теперь, когда дом отправлялся на ремонт, планы ведьмы быстро обрели плоть. Оставалось лишь дождаться, когда надоевшие мужики соблазнятся «гражданкой» и освободят комнаты, а затем оформить квартиру на себя. Помочь в этом деле должно было колдовское искусство.

Мара была великой мастерицей отводить глаза, а посему первым делом она позаботилась, чтобы все заинтересованные лица позабыли о квартире. При этом могло случиться, что Стас или Павел Антонович уедут в спальный район, позабыв на старой квартире постельные принадлежности, но ведьму это мало волновало. Она даже присмотрела одного нагловатого бесенка, готового купить Стасов мопед.

На зелье, отшибающее память, пошли клопы и тараканы со всего дома и такое количество купленных в аптеке трав, что с этого дня лекарственные растения стали сугубым дефицитом. Зато и зелье получилось силы сокрушительной. Хотя оно не смогло полностью уничтожить тройную психозащиту инопланетчика, но все же Стас был временно выведен из строя. Он лежал на койке за заблокированной дверью и даже думы о мандаринах, которые с углублением перестройки все больше поднимались в цене, не согревали его сердца.

Путь для Мары был открыт. Но отправившись в жилотдел оформлять документы на квартиру, Мара была сбита мопедом, вернее, его амнезийным лучом. Тренированная лиходейская воля не сломилась, но Мара забыла, что она должна здесь делать. Понуро вернувшись домой, ведьма закляла вход в свою комнату и повалилась в узкую девичью постель.

На следующий день Стас и Мара пришли в норму, но оба пребывали в уверенности, что вчера разрешили жилищные проблемы, а потому могут заняться иными делами. Друг друга они считали уехавшими. Случайная встреча на кухне или возле туалета могла разрушить иллюзию, но комнатные двери пребывали замкнутыми каждая на свой лад.

Стас, телепортируясь сквозь стену, занимался таинственной, лишь инопланетянам доступной деятельностью, а Мара, пробуравив тощим телом дымоход, прямиком неслась на какой-нибудь митинг, где вволю кликушествовала, призывая адские и небесные громы на головы нахальной чужеплеменной нечисти, в особенности на приверженцев Каббалы и прочих масонов, вытесняющих православную чародейку с колдовского рынка.

Между тем наколдованный туман забытья, резонируя с мощным амнезийным лучом, вовсю хозяйничал в городе. Горожане дружно запамятовали, что на работе следует работать, многие даже забыли, что значит быть человеком. Взрослые дети теряли в подвалах престарелых родителей, а юные родители – малолетних детей. Избранные депутаты регулярно забывали о собственных программах и обещаниях. Короче, все забывали всё, кроме дней получки и аванса. Забывать стало хорошим тоном, и в городе появилось неформальное общество «Забвение», формальной целью которого было забывание горьких уроков прошлого и повторение старых ошибок.

Подхваченные эпидемией беспамятства, Стас и Мара совершенно не думали о своем третьем соседе. А зря, потому что и Павел Антонович желал иметь отдельную квартиру непременно в центре. И тоже кое-что мог.

Трехкомнатная квартира была не нужна Павлу Антоновичу, но иметь ее хотелось. Павел Антонович являлся обычным человеком, и комод его был всего лишь старым комодом, набитым всяким хламом. От прочих граждан Павла Антоновича отличало лишь непоколебимое здравомыслие, делающее его, как известно, нечувствительным ко всем и всяческим чарам, а также зловредным влияниям НЛО. Несмотря на старания соседей, Павел Антонович ничего не позабыл и шел к цели неуклонно. Если бы не он, то в горжилотделе могли бы упустить из виду не только четвертую квартиру, но и весь дом. Во избежание этого Павел Антонович поставил вопрос о доме на особый контроль хозяйственных органов, и ремонт начался.

Хотя Павел Антонович не имел никакого отношения не только к жилотделу, но и вообще к горисполкому, однако, проработав тридцать восемь лет в Управлении Центрсоюзснабсбыткомплектации, он стал старой канцелярской крысой и среди любого делопроизводства чувствовал себя в родной стихии. Крысой Павел Антонович был фигуральной. Чтобы оформить собственное вселение по старому адресу, ему вовсе не пришлось пробираться в архив тесными ходами, волоча голый, перепачканный чернилами хвост. Не владел такими кунштюками Павел Антонович, но тем не менее, когда подошла пора, бумаги оказались оформленными. Павел Антонович попросту пришел в сектор учета и распределения, уселся за стол и оформил документы по всем правилам. И никто не увидел подлога, как не заметил бы подмены одного казенного стула другим точно таким же.

Дом, задвинутый вглубь улицы и прикрытый от магистрали сквером, зиял выбитыми окнами. Рабочие сновали среди его стен так, словно вернулись застойные времена всеобщего ускорения, когда дома улучшенной планировки сдавались не просто в срок, но и много раньше срока, поскольку улучшенные граждане не любят ждать.

И лишь на втором этаже не было видно каменщиков и штукатуров, а случайный маляр или сантехник с голубым унитазом на плече, скользнув взглядом по ровной стене, судорожно зевал и спешил дальше. За ровной стеной второго этажа скрывалась невидимая постороннему взгляду четвертая квартира.

Павел Антонович как и прежде жил в своей комнате. За много лет он привык входить домой, не глядя по сторонам, и потому не замечал ни голографических, ни иных ухищрений Стаса. Разумеется, Павел Антонович мог бы обнаружить неладное, если бы зашел в комнаты соседей, но как честный человек он решил этого не делать, пока не получит ордер, и лишь посмеивался над южными жителями, переехавшими, как он полагал, куда-то «севернее Муринского ручья».

Солнечным сентябрем шестого года перестройки дом был сдан под ключ. Началась выдача ордеров. Но за сутки до этого в списках на вселение оказались еще два имени, появившиеся там сверхъестественным и суперъестественным путем. На четвертую квартиру было выписано три ордера.

Когда Павел Антонович с ордером, бережно уложенным в бювар, перешагнул порог своей – теперь уже полностью своей! – квартиры, в это самое мгновение распахнулись двери двух пустовавших комнат и в коридоре объявились неуехавшие соседи.

Стряслась немая сцена.

Затем к действующим лицам вернулся голос.

– Не имеете права! – по-крысиному проскрипел Павел Антонович и вскинул на изготовку бювар.

– Изыди! – каркнула Мара, хватаясь за полотер.

– Зар-р-рэжу!.. – проскрежетал Стас, потянув из кармана бластер, выполненный в виде зажигалки…

Раскрашенная по трафарету лестница сияла послеремонтной чистотой. Блестели эмалевые пуговки звонков, лаковое дерево сколоченных на заказ дверей еще не осквернила ничья варварская рука. И лишь дверь на втором этаже, которую больше не скрывал голографический экран, бросалась в глаза первобытным обшарпанным уродством.

За дверью кипела жизнь, бухал бластер, слышался сатанинский хохот и выкрики:

– Прекратите хулиганство!

Спешившие мимо новые жители дома, бескомпромиссные защитники светлого социалистического настоящего или доблестные борцы за сияющее капиталистическое будущее, вздрагивали от неожиданности и бормотали про себя:

– Демократия в действии…

Мороженое Прокоп предпочитал отечественное. Предпочитал даже раньше, когда витрины в кафе еще завлекали баскиными, робинсами и прочими джелато-стратичеллами.

Наше вкуснее, что уж тут поделаешь.

В «Палыче» было немноголюдно. Две девицы щебетали в дальнем углу, поминутно делая круглые глаза и хихикая. Обсуждали кавалеров, не иначе. Компания мужичков пролетарского вида распивала пиво, пялясь в телевизор на футбол. Прокоп занял столик у окна и заказал пломбир с малиновым вареньем.

День задался. Агрегат, над которым он корпел уже полгода, задышал и выдал первые результаты. Именно те, что предсказывала теория.

Принесли мороженое. Подбирая с краев креманки подтаявшую сладость, Прокоп задумался, на что потратит премию. А премия будет, не может не быть, особенно если вспомнить, как при этом известии у начальника, Савелия Петровича, загорелись глаза. Еще бы, автор теории кто? Савелий Петрович Шпагин. В накладе он точно не останется, тогда и Прокопу перепадет.

Получается что? Электросамокат. «Скворец» или даже «Стриж», если денег хватит. На «Ястреба» замахиваться не стоит, не отработан еще. Вот когда в Смоленске откроют завод, тогда… Но это когда еще будет, а самокат хочется сейчас. Или взять новый экран для «Эльбруса»? Процессор-то еще тянет, а вот разрешения не хватает. Под Норильском, говорят, наладили производство широких «Сапфиров». Сам Прокоп их не видел еще, но друзья же врать не станут?

Футбол закончился, начались новости. Уборочная страда в Сахе-Якутии проходит успешно; министр экономики посетил Нарьян-Мар и выступил перед тружениками птицефабрики, крупнейшей в регионе; первая партия широкоэкранных «Сапфиров» Норильского завода телеаппаратуры поступила в продажу…

Ага, поступила! Значит, телевизор. Или «Стриж»? И то охота, и это. Жаль, денег не хватит. Не расщедрится начальство на такую сумму, чтобы на все хватило, в жизни не расщедрится.

Новости катились своим чередом. Покритиковав слегка бюрократов из министерства внешней торговли, дикторы плавно перешли к международным событиям. Звучала приглушенная английская речь, бубнил автопереводчик:

– Президент Шотландии выступил в поддержку предпринимаемых Советским Союзом мер по снижению международной напряженности. Он, в частности, поблагодарил…

Прокоп не выдержал.

– Что за чушь?! Он о другом говорит. Про фермеров что-то, про кредиты. О нас вообще ни слова!

Говорок в зале стих. Пролетарии развернулись, нахмурившись, девицы в углу замолчали и тоже уставились на Прокопа.

– Надо же, – произнес один из пролетариев, – с какими людьми вместе сосуществуем. Языки знают!

– Не говори, Костян, – поддакнул ему другой. – Прям оторопь берет.

Палыч покинул стойку, подошел к столику Прокопа.

– Вы, товарищ, покушали уже? – осведомился он.

– Да.

– Расплатились?

– Нет. Но я сейчас…

– И не надо! – замахал руками Палыч. – Идите уже. Вас, верно, дома заждались.

– А что, собственно… – начал Прокоп, но Палыч прервал его:

– А ничего! Люди здесь собираются простые и добропорядочные. Что вам, образованным, тут делать?

Чего это они? Спорить Прокоп не стал. Не хочет деньги за мороженое брать – его дело. Все копеечка.

До дома было почти ничего, минут десять ходу. Прокоп шел знакомой дорогой, не глядя под ноги, автоматически обходя лужи и канавы, и думал о будущей премии. Самокат или экран, экран или самокат? Или насос родителям на дачу?

– Документики предъявим, гражданин.

Прокоп очнулся. Дорогу ему загораживали трое гвардейцев из Комиссии по надзору, двое рядовых и один в чине мастер-ефрейтора.

– А что, собственно?..

– Документики, говорю, – повторил старший.

Прокоп подал ему паспорт, который, к счастью, всегда имел с собой.

– Та-ак, – перелистывая красную книжицу, проговорил мастер-ефрейтор, – Прокопий Рудольфович, гм, Иванов. Зачем нарушаете?

– Что именно? – удивился Прокоп.

– Законы советские, – с нажимом сказал мастер-ефрейтор. – Смущаете людей знанием вражеских языков. Возбуждаете недоверие к власти.

– Я?! – возмутился Прокоп. – И в мыслях не было!

– Было или не было, – сказал мастер-ефрейтор, убирая Прокопов паспорт во внутренний карман, – не мне судить. Разберемся. А пока пройдемте, гражданин!

Неподалеку у обочины стоял гвардейский фургон с гербами на дверях и бампере.

– Но я…

– Пройдемте!

Если раньше мастер-ефрейтор говорил расслабленно и тихо, то теперь в голосе его прорезалась сталь. Рядовые гвардейцы напряглись. Прокоп с тоской посмотрел на свои окна (вот незадача, полсотни метров всего не дошел), в глаза гвардейцев, злые, настороженные, исполненные силы и решимости ее применить, и шагнул к машине.

Следователь перебирал бумаги, разложенные на столе, хмурился, кривил губы, двигал челюстью, и от этих гримас Прокопа бросало в жар несмотря на уютно гудящий кондиционер. Вместо привычного порядка в голове, последовательных и логичных мыслей, там была какая-то неопрятная каша. В чем он виноват? Что сделал неправильно? Комиссия по надзору – контора серьезная, сюда не «приглашают» по мелочам.

Ночь, проведенная в одиночной камере, тоже не прибавила спокойствия.

– Раскрыли вы себя, господин шпион, – сказал наконец следователь и поднял на Прокопа свинцовый взгляд. – Иванов, надо же! Признавайтесь уж, кто вы на самом-то деле. Смит? Джексон? Мюррей?

– Я Иванов… – пролепетал Прокоп.

– Ивановы английского не знают, им и русского достаточно! – Следователь хлопнул по столу ладонью.

– Но все подтвердят! – заговорил горячо Прокоп. – Родители мои тут живут, Савелий Петрович, начальник мой.

– Родители, – усмехнулся следователь, – подтвердят все что угодно, лишь бы сынка отмазать. С гражданином Шпагиным будем разбираться отдельно. Но вы, конечно, Иванов, согласен. Иванов, покуда не доказано обратное. Спрошу иначе: кто, где и когда вас завербовал? Отвечайте!

– Никто и никогда! – уперся Прокоп. – Английский по работе знаю, литературы много специфической. И вообще! – Он выпрямился на жестком стуле. – Знать языки не преступление!

– Пока нет, – кивнул следователь. – А вот знать и не заявить об этом – уже преступление. Не в курсе?

– Н-нет…

– Незнание законов не освобождает и все такое, – сказал следователь. – Пункт двенадцать точка семь статьи триста восемнадцать Уголовного кодекса РСФСР. До пяти без конфискации. Не просто так это все. К вашему сведению, знать языки только разведчикам надо, тем, кто у них, – следователь дернул головой, показав куда-то себе за спину, – работает нелегально. Для всех остальных граждан достаточно автопереводчика. Это не закон… пока, но это мнение многих ответственных людей, и мое в том числе.

– Но почему? – пробормотал Прокоп. – Что плохого-то?

– Святая простота… – покачал головой следователь. – Поймите, Прокопий Рудольфович, иностранные языки это не просто слова, которые надо запомнить. Это чуждый способ мышления, часто вредный и опасный. Человек, который говорит и особенно думает по-иностранному, начинает и чувствовать так же, на жизнь смотреть. Иностранное для него становится важнее родного. Можно не удержаться, настоящим врагом стать. Врагом, я скажу, стать просто. Например, как вы, оспорить официальную трактовку новостей. Потом… Почему, как вы думаете, разведчиков так долго готовят? Их учат не впускать в себя чуждое, не наше, и все равно потом по возвращению им требуется психологическая реабилитация.

– Я не думал, – поежился Прокоп. – Мне как-то в голову не приходило…

– Мало кому приходило, – сказал с горечью следователь. – Умники. Учеными себя называете, а самого простого понять не можете. Ладно!

Он вынул из кипы бумаг мятый лист, просмотрел сверху донизу.

– Заявлению гражданина Зайкина Эс Пэ я ходу давать не стану.

«Палыч! – догадался Прокоп. – Это Палыч на меня донес!»

– На первый раз давать не стану, – продолжил следователь. – Однако считайте это предупреждением, первым и последним. Свободны. Не забудьте зарегистрироваться. Вот ваш пропуск.

Он подвинул Прокопу осьмушку бумаги со смазанной лиловой печатью.

– Да, да, конечно, спасибо, – заговорил Прокоп, поднимаясь и все еще не веря, что недоразумение наконец разрешилось. – Я пойду, да?

– Идите, гражданин Иванов, идите, – разрешил следователь, не поднимая глаз.

Прокоп на деревянных ногах дошагал до двери, но не выдержал:

– Ладно, он на меня заявление написал, но почему денег за мороженое не взял?!

– Пункт двенадцать точка шестнадцать той же триста восемнадцатой статьи, – не поднимая глаз пояснил следователь. – Оказание платных услуг агенту иностранного государства. До двух лет с конфискацией. Гражданин Зайкин куда ученее вас, гражданин Иванов. Идите уже! Проходная налево по коридору.

Забежав домой и успокоив родителей, Прокоп отправился на работу. Там ничего не изменилось. Никто не кидал на него подозрительных взглядов, не шарахался и, наоборот, не похлопывал, ерничая и похахатывая, по плечу. Только сейчас накатило понимание, какой опасности он избежал. Постояв немного у стены и переждав, пока успокоится сердце, Прокоп добрался до родной лаборатории.

Здесь тоже все осталось как вчера. Стеллажи с приборами и инструментами, лабораторный стол с агрегатом, результатом Прокоповых трудов. Только лаборантки Верочки не было на рабочем месте.

Савелий Петрович сидел у себя, за стеклянной перегородкой. Завидев Прокопа, он встал, покачиваясь, добрел до стола с агрегатом и стек в кресло возле него. Глаза его беспорядочно перескакивали с предмета на предмет, нигде не задерживаясь. Савелий Петрович Шпагин был глубоко и искренне пьян.

– Приветствую, шеф! – поздоровался Прокоп. – Работает, а?

– Да, – вяло подтвердил Савелий Петрович. – Ты, Прокоп, молодец, да…

– А что, – рискнул поинтересоваться Прокоп, – будет нам за него премия?

– Премия?

Шеф собрал наконец глаза в кучу и воззрился на Прокопа. Икнул, закашлялся и рассыпался дробным пьяным смехом.

– Пре… мия… – выдавил он, содрогаясь всем телом и колотя себя ладонями по ляжкам. – Премию ему…

Переспрашивать Прокоп не рискнул.

– Все готово?

Павел смотрел не мигая, от его тяжелого взгляда Валентин поежился и быстро опустил глаза, искоса посматривая, как гость теребит пуговицу на рубашке. «Все же нервничает, – подумалось ему, – наверное, даже сильнее, чем я». Едва говорит, боится, как бы не сорвался от волнения голос.

– Да, я все проверил и перепроверил. Ручаюсь, что будет…

– Ты уже говорил… – оборвал его Павел. – Извини. Просто я места себе не нахожу.

– Надо думать, – произнес Валентин и махнул рукой в сторону кресла. – Может, присядешь?

– Присяду перед дорожкой. Давай еще раз пройдем по списку.

– Как скажешь.

– Сперва ты.

Валентин еще раз хотел произнести «как скажешь», но спохватился и кивнул. Затем достал генератор из-под стола и водрузил его на письменный стол. Тот скрипнул.

Генератор едва слышно загудел.

– Он работает?

– Автотестирование, – пояснил Валентин. – Это не займет много времени. Во время работы гул будет гораздо сильнее. По крайней мере до тех пор, пока не схлопнется поле.

– Начнем с него, – попросил Павел.

Валентин кивнул, достал из ящика стола папку.

– Я хочу оформить все это, – извиняющимся голосом произнес он. – Так сказать, закрепить достигнутое.

Павел ничего не ответил, у хозяина остался один способ разрядить неприятную ситуацию – начать говорить.

– Генератор рассчитан на движение на пятьсот лет по нарастанию энтропийной кривой, и на двадцать семь – против него. На максимум лучше не налегать, может не хватить заряда батарей.

– Мне и не нужно. На двадцать лет хватит?

– За глаза. Думаю, тебе больше и не понадобится, если это не воскресная прогулка.

– Не прогулка, – с нажимом согласился он.

– Хорошо. Генератор сейчас будет готов. Останется только оживить аккумуляторы, дождаться схлопывания пространственно-временного поля, настроить на дату и запускать. Ты ее выбрал?

– Давно.

– Тогда, как нажмешь кнопку, пройдет мгновение, и ты там. По прибытии уберешь генератор в сумку, вон ту, мою, другая не выдержит.

– Это понятно. Как быстро расхлопнется поле по прибытии на место?

– Тотчас же. Вероятнее всего, ты это увидишь или услышишь. Как я говорил, генератор создает сферическое поле радиусом в полтора метра, каковое и переносит в указанные ему параметры времени и пространства.

– Понятно, – произнес Павел, прекращая беспрестанное хождение и снова впиваясь взглядом в товарища.

– Сам знаешь, время еще совершенно не изучено, я чуть не один делаю первые шаги в понимании его сущности. И кое-чего добился, – Валентин торжественно запустил руки в карманы белого халата, непонятно для чего надетого, возможно, для пущего эффекта, так и должен выглядеть изобретатель пред согласившимся на испытание добровольцем. – Выяснил тот простой факт, что Земля создает в полете темпоральное возмущение, сохраняющее свои свойства непродолжительное… – он замолчал, не зная, как лучше сформулировать.

– Время изменения времени, – хмыкнул Павел.

– Время изменения напряженности поля, которое имеет свойство восстанавливаться. По этому следу легко продвигаться назад, если слово «назад» тут уместно. Что ты и проделаешь сегодня.

Павел автоматически скрестил пальцы на обеих руках. Валентин невольно улыбнулся.

– След изменения напряженности темпорального поля, а также само гравитационное поле Земли в данной точке послужат генератору маяками, за которыми он последует. Так ты и прибудешь на место.

Павел помолчал минуту, поглядывая то на Валентина, то на предметы обстановки комнаты. В помещении ничто не говорило о возможности упомянутых изобретателем процессов, кроме разве что генератора, надеваемого как спасательный жилет на спину и грудь, да косвенно стеллажа, забитого бумагами и книгами весьма специфического содержания.

– Назад я не вернусь, – неожиданно для себя, точно отвергнув враз все, что находилось в этой комнате, и кто находился, сказал он. Неизвестно, чего Павел ожидал от Валентина, но тот просто кивнул.

– У тебя все готово?

В ответ Павел молча вывернул карманы: на стол выпали паспорт, партийный билет, военный билет, характеристика с места работы, около тысячи рублей – с ходу не посчитаешь – мелкими банкнотами, серебро и медяки, открывашка, записная книжка, ключи, еще кое-какая мелочь.

– От чего ключи? – спросил Валентин. Павел не ответил, открыв принесенный с собою дипломат – оттуда тотчас посыпалось белье.

– Какой год ты выбрал?

– Восемьдесят пятый, июнь.

– Почему именно его?

Павел все же ответил, хотя пауза была невыносимо длинна.

– Есть время для разбега.

Валентин просто повторил его слова:

– Для разбега.

– Да! – выкрикнул Павел, и эта экспрессия испугала его. С чего он сорвался, трудно сказать: от оставшейся еще в глубине души неуверенности, от надежды на скорое решение нынешней проблемы, может, из-за надетого белого халата приятеля, смущавшего воображение, а может, по иной причине. Но сейчас он чувствовал настырную необходимость просто сказать то, для чего он три года назад обратился к приятелю, краем уха узнав о его увлечениях. – Не пойму, отчего ты сам не воспользовался возможностью и все сидишь здесь, прозябаешь в своей лаборатории, что-то готовишь для государства за копейки…. Я не понимаю этого и, убей бог, понять уже не смогу. Да и не хочу.

Валентин спокойно пожал плечами, пожалуй, даже равнодушно, но Павел уже не видел этого движения, он был поглощен мыслями и теперь изливал их, стараясь не оставить и капли на дне души.

– Твои возможности, твой талант могли бы быть оценены там, – он мотнул головой в сторону окна, – Но сейчас дорожка закрыта, а пятнадцать лет назад она только открывалась, к нам заглядывали в окна взволнованные люди с иного края земли и спрашивали: «Кто вы? Как вы?», предлагали дружбу и дарили возможности. Сейчас мы надоели им, как может надоесть вечно скрипящая дверь в отхожее место. Да, именно так! Я ничего не собираюсь смягчать и рихтовать, так нас там отныне и оценивают! – Он передохнул и попытался успокоиться, глубоко и размеренно дыша. И снова сорвался.

– Есть две категории граждан: те, кто выезжает и платит по счетам, и те, кто только собирается, согласный пока на любую работу, на любой круг обязанностей, лишь бы покинуть страну, и в итоге не выезжает вовсе. Такая темная, мрачная, безликая масса, которая сама по себе отвратительна и самой себе противна, а поделать уже ничего не может. Может, и хочет, да сил нет. Устала, обнищала, обессилела за эти пятнадцать лет и только булькает, источает флюиды безнадежности. Одна восьмая часть суши как помойка без дна и без покрышки. И соседство с такой страной неприятно, и поделать ничего нельзя, даже если стараться и, заткнув нос, бросать камни. Вот я не хочу, чтобы кто-то старался и бросал в меня камни. Хочу перейти в иную категорию – тех, кто тратит. Раз не получилось, не понял, не сумел, упустил все, что можно, так что теперь…. Бог даст, ошибок не повторю. Уеду и рвать буду.

– Как все? – беззвучно спросил Валентин, не выдержал.

– Все, кроме тебя. Долг – рвать, пока зубы целы. И долг этот появился в том еще обществе, в той стране, которую тогда и начали рвать на клочья. Тут уж я не упущу своей выгоды, уж постараюсь! – Павел с кашлем выхаркнул последние слова, глаза его сверкали, скулы были сведены, а на белых щеках проступили багровые пятна. – Я все решил за последние три месяца, все по полочкам разложил, все прикинул. Сперва в ателье устроюсь, это мне привычнее, у Бреймана, ты его должен помнить…

– Я помню, помню, – Валентин попытался остановить его. – Ты не рассказывай лучше, а то… мало ли что да как…

И простой жест руки изобретателя разом остудил пыл Павла. Он замер, точно на невидимую стену наткнувшись, но слишком податлива была эта стена и слишком велик его азарт, так что он не сразу остановился, а несколько мгновений продолжал еще рваться вперед:

– Ты же его знаешь, – говорил он, затухая. – А потом… потом…. И в Чехию удеру лет через восемь.

И совсем остановился.

– Да, ты модельер неплохой, – наконец сказал Валентин. – Факт отрицать не буду.

– Вот видишь!

– Будем надеяться на лучшее в прошлой твоей жизни, – мягко добавил он.

– Да, будем надеяться, – теперь уже ровно проговорил Павел и сел в позабытое кресло.

Валентин сел также, произнеся перед этим: «На дорожку». Павел, не ожидавший столь скорого ухода из квартиры, хотел было подняться, выбраться из кресла, но что-то сковало его члены, невидимая сила, наподобие той, какая в скором времени забросит его в прошлое. И он покорился этой силе.

Подождав еще несколько мгновений, обоим показавшимися непомерно долгими, они поднялись одновременно, и оттого, что такое случилось, улыбнулись друг другу. А затем вышли из квартиры.

Место было выбрано удачное, глухое и сейчас, и тогда: бетонная площадка на задворках ангара. Валентин, принесший на площадку генератор, не удержался и в который раз стал давать затверженные до последней буквы наставления. Павел, притихший, выговорившийся полностью, кивал в ответ и смотрел под ноги. Фразы до него не долетали, лишь обрывки их спутывались с собственными мыслями и порождали удивительные фантомы. Он, кажется, вовсе не слышал слов, точно они сами рождались в его беспокойном мозгу, возникали из ниоткуда и уходили в никуда.

– Ты меня слышишь? – переспросил Валентин. Павел вздрогнул. – У тебя связи намечены?

– В прошлом? Да, конечно. Я говорил, все начнется с ателье.

– Да, говорил, – Валентин точно побоялся узнать подробности. – Хорошо, значит, будешь творцом собственной вселенной.

– Что это? – Павел только сейчас заметил ящик в руках товарища и вздрогнул от этой мысли: сколько он пробыл в своих грезах? Изобретатель умолк на полуслове и опустил взгляд.

– Возвышение. На него встанешь, когда отправишься, а то порядочный кус бетона потащишь в прошлое. При захлопывании генератор так и так сферу вокруг себя образует, так что пускай не перенапрягается.

Павел послушно встал на ящик, генератор к этому времени уже тяжкой ношей давил на грудь и плечи. Валентин помог ему взобраться. Ящик затрещал, но выдержал.

Они неумело, неловко попрощались. Впрочем, Валентин нашел нужные слова. Павлу все происходящее, его нелепая поза на ящике с генератором на плечах, отошедший подальше изобретатель, махавший ему и призывавший не медлить с переброской, пустота бетонной площадки, уходившей вдаль на десятки метров, – все казалось неумелым фарсом, непонятно зачем и для кого разыгрываемым. И в действиях обоих молодых людей – на двоих им не было и шестидесяти – ему представлялось нечто годное для дешевой постановки в захолустном театре. Он все же помахал рукой, выругал себя за этот жест и, скривившись, точно нырял в холодную воду, нажал на кнопку запуска генератора. И разом оглохнув и обомлев от вида замерцавшей вкруг него картины прежнего мира, негнущимися пальцами щелкнул выключателем переноса.

Раздался неслышный взрыв, мыльный пузырь, мгновением раньше переливавшийся на свету всеми мыслимыми цветами, схлопнулся. Неведомая сила ударила Валентина по ушам и рванула к исчезнувшему пузырю – к обломкам деревянного ящика. Он не устоял на ногах, упал на колени и нелепо помахал рукой, уже сам не зная кому. Листок бумаги вылетел у него из кармана куртки, полетел, влекомый ветром, по бетонной площадке. Валентину пришлось проворно вскочить на ноги и броситься за ним. Поймав листок, он еще раз взглянул на свою и Павла подписи, поставленные под актом дарения квартиры, бережно, точно это была единственная оставшаяся у него память о друге, сложил листок и как драгоценный дар положил обратно в карман.

Секунды небытия истекли так же внезапно, как внезапно рука его щелкнула выключателем и выкинула «кокон» в новый, свежий, с иголочки мир. Мыльный пузырь вновь вырос на бетонной площадке, не изменившийся ни на йоту за пролетевшие вспять пятнадцать лет. Тотчас же генератор отключился, с шипением утихая. Пузырь раскрылся, и Павлу удалось услышать эхо громоподобного хлопка, возвестившего всем и каждому о его появлении в этом мире.

Мир слишком походил на тот, что он знал по своему отрочеству, походил настолько сильно, что казался практически неотличимым от него. И все же, едва подумав об этом, об одной только возможности встретить самого себя здесь, Павел вздрагивал и испуганно оглядывался по сторонам. Не в силах принять рассудком свое перемещение и потому представляя все окружающее его пространство не более чем очень умело построенную, но все же картонную декорацию. За которую он вот-вот зайдет и вновь вернется назад, к Валентину, к родным и знакомым, ко всей прежней своей жизни, той самой, что он оставил в пятнадцати годах впереди.

И оттого, что возвращаться для него уже не имело смысла (оставив квартиру Валентину и взяв с собой лишь самое необходимое), он чувствовал себя крестоносцем, в одиночку отправившимся искать не то чашу святого Грааля, не то Гроб Господень – чего-то поистине великого, за что надобно заплатить самую высокую цену и что теперь лежит уже пред ним, распахнувшееся во все стороны, как земля Иерусалимская, к которой привез его потрепанный штормами корабль. И все еще ощущая себя сошедшим на берег Обетованной земли, он упаковал генератор в сумку и, пытаясь придать своей походке, пока никто не видит, некую величественность, невзирая на двухпудовую ношу, отправился в сторону станции.

Рашида Фатиховна, старушка мусульманской национальности, бойкая и жизнерадостная в свои семьдесят два, совсем не изменилась, представ перед гостем издалека в точности такой, какой он и помнил ее по давно прошедшим годам. О комнате на два месяца, а там видно будет, они сторговались тотчас. Он и заглянул в свое новое, пускай и временное, жилье – маленькую комнатушку с окном, выходящим в сад, – более для того, чтобы припомнить его. Восемнадцать лет назад это была как раз его комната, родители занимали большую, выходившую во двор, на веревки с бельем и заборчик, увитый диким виноградом.

Странно, но с деньгами было расставаться донельзя приятно. Оставив генератор и дипломат с вещами в комнате, он, не в силах усидеть, отправился побродить по городку. Тяжеленную сумку с агрегатом задвинул под кровать и вышел, взяв лишь кошелек, в котором и было всего десять рублей бумажкой на случай какой покупки, да мелочи еще рубля на полтора.

Он шел не спеша, ловя постоянно себя на том, что вдыхает воздух полной грудью и никак не может согнать улыбку с лица. И с одурманивающим блаженством, написанным на его лице, Павел вышел из тупичка, в котором располагался дом Рашиды Фатиховны, и отправился в центр. Можно было проехать на автобусе, но он никак не мог вспомнить цену на проезд в то время и потому не решился сесть в него, уже по дороге поругивая себя за излишнюю робость, но и находя одновременно необычайно приятным такое вот путешествие.

Всю дорогу его сопровождала сорока, треща и перелетая с дерева на дерево, точно недовольная его вторжением. Глядя на нее и снова не в силах не улыбаться, он подумал, что так вот отдохнет месяца два, а затем, уже в августе, будет устраиваться в ателье Бреймана, помнится, он в то время искал закройщика для партии «английских» курток из темной джинсы. Павлу хорошо помнились ярлычки на этих куртках, одна из которых была подарена ему на день рождения, кажется, на совершеннолетие, – made in Anglia. И выпендривался перед приятелями в ней, и действительно верил, что это английское производство, пусть и так странно написанное.

С таких вот курток и брюк Брейман начал свое дело, а уже через год арендовал магазин под свой «Торговый домъ Бреймана». Он дойдет до него, это за поворотом пока еще заброшенный склад готовой продукции. Потом хозяин переберется в областной центр, где и появятся филиалы его домов с твердым знаком уверенности на конце. В девяносто втором начнет торговать турецким ширпотребом. Со временем купит турагентство, выстроит на окраине городка православную церковь и создаст рекламную службу, выпускающую свою газету бесплатных объявлений, а в девяносто шестом поставит своего губернатора во главе области. Почти ничего не потеряет в девяносто восьмом или ловко закроет потери новыми доходами, торгашеский нюх у него в самом деле работает по высшему разряду. Когда Павел покидал свое время, Брейман уже завершил создание информационного холдинга и готовился к открытию сети дешевых отелей по европейской части России и в соседних странах.

А сейчас ему нужен всего лишь закройщик, только хороший закройщик: товары под маркой Бреймана, будь то брючная пара или майка с незамысловатой зарубежной рекламой, неизменно отвечали высшим требованиям качества, тяп-ляп мастеров он просто презирал.

Вот и закрытый склад, Павел подошел к заржавевшим воротам, хлопнул приветственно рукой, точно здороваясь. Ателье Бреймана через дорогу, крохотный закуток в подвале дома сталинской еще постройки, надпись «требуется» еще не украшала стены возле входной двери. Он прошел мимо входа в подвальчик, где в этот час жужжала швейная машинка, с сознанием того, что через некоторое время придет наниматься на работу. Пока же время терпит, и он еще отдыхает, постепенно привыкая к ожидавшему его второму шансу.

А потом… он не удержался и, потратив восемнадцать копеек, купил эскимо. Мороженое, покрытое изморозью, кусалось с трудом, но под жарким солнцем, нехотя клонившимся в вечер, постепенно теряло свои кристаллические свойства. Но главное, конечно, сама покупка, сам факт того, что он купил и где, вернее, когда.

Он частенько покупал здесь мороженое, почти всегда, когда выпадал свободный денек и не находилось иных дел кроме ленивой прогулки по центру городка, неизменно проходившей мимо ателье и завершавшейся у площади Юности, образованной универмагом, кинотеатром «Союз», старой закрытой на веки вечные синагогой и сквериком напротив киношки, из которого выглядывал, потрясая зажатой в руке кепкой, гипсовый Ильич. За сквером проходили пути железной дороги, на той стороне за пыльным вокзалом находились новые кварталы, куда он переехал с родителями в восьмилетнем возрасте из полуразвалившегося барака у станции и откуда возвращался летами на каникулы.

Доев мороженое, он вошел в универмаг и купил страшненькие темно-синие плавки с пришитым пластмассовым якорем. Будет в чем искупаться завтра. Затем побродил еще немного, в универмаге было немноголюдно, ассортимент уж больно бедноват, только в отделе женского белья толпилась очередь человек в сорок. Видно, что-то «выбросили», скорее всего, что-то дефицитное, ради чего женщины и решились на долгое ожидание. Ну и на первом этаже в продуктовом зале привычно суетно: нечто очень нужное заканчивалось, и слышались голоса: «Больше трех в руки не давать!» Услышав призыв, он улыбнулся. Однако выяснять, что именно завезли, не стал, вместо этого сунулся в комиссионный отдел, там же на первом этаже, и купил то, что очень давно, пятнадцать лет назад, поразило его до глубины души – безделушку, потратить на которую два восемьдесят пять он тогда не решился. Сегодня он мог, вернее, даже хотел себе это позволить: стройный бронзовый светильник высотой в два вершка с янтарными каплями полыхающего пламени.

Положив покупку в карман рубашки, он вышел из универмага. Поневоле обернулся. На здании, привычная глазу, виднелась надпись метровыми буквами: «МЫ СТРОИМ …ИЗМ». Первая часть слова завалилась в прошлом (он стал пытаться мерить время нынешними величинами) году и до года его отправления оставалась неизменно отсутствующей. И тогда, и сейчас изречение считалось подходящим ко времени. Завидев ее, люди, не знавшие о ней ранее, удивлялись. Павел же улыбнулся ей как хорошему другу, который здесь – и тогда, и сейчас – все так же с ним.

Обойдя синагогу, он вышел на тенистый проспект Жуковского – центральную улицу городка, по странной прихоти не носившую имен ни Ленина, ни Маркса. Время перевалило за пять пополудни, но проспект оставался по-прежнему тих. Объяснение этому он нашел, покопавшись в собственной памяти: сегодня еще только четверг. Зато уже начиная с завтрашнего дня городок начнет наполняться туристами, прибывающими отдохнуть на выходные из областного центра. Население его удвоится на это время, и массы отдыхающих в эти самые предвечерние часы запрудят улицы, неспешно прохаживаясь вдоль бесчисленных заборов дачного поселка по эту сторону железной дороги или по тенистым аллеям самого городка по ту сторону, лениво разглядывая привычные памятники, изрядно засиженные голубями. С утра пораньше вдоль Воскресной улицы, что проходит у самой станции, выстроится множество женщин предпенсионного и пенсионного возраста, держащих в руках или положив перед собой на коробку нехитрый, но востребованный товар, примутся на все лады предлагать его всем встречным-поперечным, отчего шум и гам на улице будет стоять невообразимый. От столпившихся масс улица сделается непроезжей, и стремящиеся попасть кратчайшим путем на соседний рынок водители примутся искать обходные пути.

Укромные уголки и подземный переход под станцией облюбуют попрошайки, которых уже не будет гонять милиция, занятая другими делами: отловом шустрящих на рынке карманников, а к вечеру – сбором и развозом излишне весело отмечающих выходной день в вытрезвители. Сейчас, если он свернет на Чистопольный переулок, то, сделав небольшой крюк, как раз пройдет под окнами одного из таких, расположенного в здании середины девятнадцатого века, бывшего земского указа, о чем есть соответствующая табличка на его фасаде.

Но он не стал делать крюк, сделает в другой раз, сколько их еще у него будет! Сейчас он шел к Рыночной площади – пока еще широкой и привольно озелененной. Позже, в середине девяностых, реконструированной, суженной, забитой транспортом и утыканной по краям современными монолитными «сундуками» всевозможных контор. Одно из этих зданий будет перестроено Брейманом под ресторан и ночной клуб.

Но Рыночная площадь огромна и пуста, и лишь редкие домики прошлого века теряются, разбросанные среди зарослей вишен и лип. А за поворотом шумит пристанционный колхозный рынок, шумит пока еще тихо и вразнобой. Продавцы постепенно сворачивают торговлю и подсчитывают барыши или убытки. Обыкновенно в этот самый час когда-то, когда был на пятнадцать лет моложе нынешнего своего возраста (так лучше определять свое нынешнее и прошлое положение), он бродил среди пустеющих рядов рынка, приобретая по сходной цене продукты к завтрашнему дню. Павел и сейчас помнил, что, к примеру, овощи он непременно покупал у некоего Мортина – седовласого старика-колхозника с мозолистыми узловатыми руками, непременно подсовывающего ему что-нибудь сверху и неизменно называющего его «братишка». Мортин куда-то запропал еще в том году, жаль, что он так и не увидит его.

Павел пересек наискось площадь и подошел к старому каменному дому, первый этаж которого был разделен на два магазина с одной дверью в оба посреди здания. Обувь слева, книги справа. В этом году ему купят немецкие ботинки за двадцать пять рублей, щеголять в них он будет несколько сезонов, сносив совершенно, так, что задники и мысы их будут уже не раз заклеены, а на подошвы сделаны вторые набойки.

Он зашел в книжный. Покупателей всего ничего, сгрудившись у прилавка, они выискивали что-то среди разложенных книг. Он вошел, и в глаза ему бросился портрет генсека, избранного в марте на эту должность – молодого в сравнении с предыдущими «старцами» и тотчас же начавшего подавать надежды, объявив на апрельском пленуме курс на перестройку и ускорение и породившего этим массу анекдотов в народной среде. Но куда больше уже откровенной неприязни вызвала начавшаяся антиалкогольная кампания. Сейчас июнь, по всей Молдавии рубят виноградники, и магазины забиты соками, крюшонами, напитками, украшены плакатами и лозунгами, один из которых, совсем свежий, он видел в продовольственном зале универмага.

Он странно улыбнулся: сейчас на прилавках магазинов почти такой же ассортимент прохладительных напитков, как и в том году, из которого он прибыл. А очередь, которую он видел в универмаге, скорее всего, за сахаром. Через год с ним начнутся перебои, а потом введут первые талоны симпатичного зеленого цвета, на два килограмма в месяц одному лицу. Потом разноцветья прибавится, появятся талоны на табак, водку, затем – на крупы, мясо, колбасу. На что еще? Да почти на все. И все это к тому, что в девяносто первом ни водки, ни колбасы не будет даже по талонам, а прилавки магазинов, точно в предновогодний вечер, будут украшены игрушками, звездочками и пустыми коробками из-под исчезнувших повсеместно продуктов.

Легкое облачко затуманило воспоминания о настоящем и будущем, но тут же пропало. До этого времени еще надо дожить, у него есть время, много, очень много времени. И он готов ко всему, что произойдет, он это пережил и внутренне готов пережить еще раз.

Портрет генсека, что смотрел на него, был цветным и стоил двадцать копеек, пока еще главный по стране представал перед покупателем ретушированным, без своего знаменитого родимого пятна на лбу, и оттого казался каким-то нереальным, точно это не фото с натуры, а картина новоявленного героя, в избранности которого художник ни на йоту не сомневался.

Ему очень хотелось подойти к усталой продавщице, лениво перелистывающей книжку в мягкой обложке, и поинтересоваться Бродским или Сологубом. Разумеется, не подошел и не поинтересовался.

В соседнем доме находился видеосалон. До сеанса в шесть осталось менее получаса, и народу, в основном подростков его, того его, возраста, ожидавших появления Шварценеггера в фильме «Коммандо», собралось изрядно. Он поискал себя в толпе подростков, не понимая, зачем ищет, ведь в этом году он приедет в городок лишь в самом конце месяца.

Зато его появление произвело некоторое шевеление в их рядах. Смотрели куда-то ниже пояса, он растерялся и сам осторожно скосил глаза. Нет, всего лишь нежно-голубые джинсы фирмы «Ли». Он со внезапно заполонившим сознание страхом стал вспоминать, а были ли в восемьдесят пятом в Союзе джинсы нежно-голубого цвета? И попытался успокоиться: до этого момента его видело полгорода и никто не обратил внимания. Может, все же были, хотя на большинстве подростков, ожидающих начала сеанса, надеты пятнистые белесые «варенки», обязательно самодельные, точно униформа, почти обязательная для всех вне зависимости от пола и возраста.

Он торопливо прошел мимо пареньков. Кто-то в их группке, должно быть, совсем еще отрок, произнес ему вслед: «Зыкински выглядит чувак». Услышав эту фразу, он не мог не усмехнуться, немного нервно, отойдя шагов на двадцать, обернулся, заметил, что его все еще провожают завистливые взгляды. Невольно прибавил шагу, свернул в первый же переулок и заторопился назад к дому Рашиды Фатиховны.

Павел шел привычной дорогой, ему не было надобности оглядываться в поисках ориентиров, все они были и без того прекрасно известны и памятны. Казалось, завяжи ему глаза, раскрути на месте, он и то, довольствуясь лишь слухом да обонянием (идти надо было мимо пекарни, где вкусно пахло выпекаемым багетом и всегда стояла очередь), с легкостью найдет путь, ни разу не запнувшись. Вот и теперь ноги, точно повинуясь возвращенному рефлексу, несли его мимо знакомых мест, не оступаясь и не делая лишнего шага.

Свернув еще раз, Павел услышал знакомую мелодию группы «Европа» – очень популярной в нынешние времена. Он собирался повернуть назад, но не решился, передумав в последний момент. Тем более что подошел уже совсем близко к группе молодежи, со знанием дела толпившейся подле крохотного киоска звукозаписи и видеопроката. Но последнее уже для элитной категории юношей – той, что подходила под определение «блатной». Несколько юношей оглянулись в его сторону, не то услышав, не то инстинктивно почувствовав приближение незнакомца. И снова, не выразив ни малейших эмоций, занялись своими делами: он был чужд им, не интересовал совершенно.

Он перевел дыхание. Значит, не все так плохо, но джинсы пока следует отложить, хотя они у него не первый год. Пускай подождут – он обойдется тем, что купит на барахолке. Лучше что-нибудь от Бреймана – до его ларька от дома Рашиды Фатиховны всего два шага. Некогда он бегал туда за пуговицами и клепками от фирменных производителей по тридцать-пятьдесят копеек штука и прилаживал их к своим курткам узорами и в больших количествах. А потом вот так же толкался среди знакомых у видеосалона, ожидая начала сеанса боевика, будучи завсегдатаем этих мест, когда-то бесконечно давно, пятнадцать лет и еще год назад, или пятнадцать лет и еще месяц вперед.

Рашида Фатиховна накормила его гречневой кашей со свининой и брынзой, напоила чаем с коржиками. «А то дрожжи пропадают», – словно извиняясь, сказала она, ставя аппетитно пахнущее блюдо на середину стола. И оставила его распоряжаться временем по собственному усмотрению. Если он вернется поздно, пускай не забудет задвинуть щеколду на входной двери.

Наказав, что положено, старушка отправилась к соседке в гости, а он, посидев еще с полчаса и убедившись, что хозяйка не вернется вскорости, взял сумку с генератором и вышел, направляясь в сторону противоположную той, куда ходил днем.

Минут через двадцать – руки затекли от двухпудовой тяжести, – он вышел к реке. Как раз там, где и планировал: возле холма, на котором стоял заброшенный дом, река разливалась, заболачивая берега, покрываясь зарослями рогоза и кувшинками, и лениво спускалась дальше к Синему озеру, куда все население городка ходило купаться и загорать. Здесь же никого не было, да и быть не могло. Кому придет в голову полезть в болото – только комары неумолчно звенели над его головой.

Он подбирался к берегу, чувствуя, как пружинит под ногами почва и хлюпают ботинки, оставляя позади цепочку влажных следов. Не дойдя полутора метров до реки (берег стал и вовсе топким), он вынул генератор из сумки, взял его за ручки и, раскачав что было силы, метнул в реку.

Должно быть, он случайно зацепил какой-то выключатель. Генератор щелкнул и глухо заурчал, вырвавшись из его рук. А едва коснувшись воды, мгновенно заискрился, вспыхнул от ярких разрядов и с резким хлопком ушел под воду. До Павла донесся запах горелой изоляции, смешанный с застоявшейся болотной вонью. Несколько пузырей всплыли на поверхность помутневшей реки и медленно потекли по течению, беззвучно лопаясь.

Павел развернулся и пошел назад, едва не забыв среди густых зарослей свою сумку.

На обратном пути он зашел в дежурную аптеку, спросил супрастин – он был аллергиком. Десять копеек мелочи у него не нашлось, днем потратил всю, а с червонца сдачи у фармацевта не было. Видя его растерянное лицо, девушка улыбнулась, уверив, что ничего страшного, пускай недостающую сумму занесет в следующий раз, когда еще что-то понадобится, договорились? Павел кивнул и молча, не попрощавшись даже, вышел на улицу со странным выражением на лице.

И долго бродил по темным улочкам готовящегося ко сну городка, чувствуя, что и он наконец-то вернулся домой.

Всем естеством своим.

В столовую, пропахшую кислыми щами, к которым сейчас еще примешивался тонкий запах уксуса, оглядывая с порога занятые столики, вошел молодой человек лет тридцати: гладко выбритый, одетый в темно-серый костюм, очень удачно приталенный, видимо, сшитый на заказ. Повертев головою, прошел вперед несколько шагов и снова принялся вглядываться в сидящих. Вглядываться несколько близоруко, но все же решительно и бесстрастно, как знающий, что именно здесь он должен найти нечто ему совершенно необходимое.

Розыски завершились даже быстрее, глаза выхватили чью-то фигуру, тело рванулось в конец зала, и в то же самое мгновение эта фигура приветливо помахала рукой. Остальные сидевшие за столиком непроницаемым взором, в котором, однако, не чувствовалось безразличия, смотрели на поиски молодого человека и на их удачное завершение. Вероятнее всего, они, все трое, хорошо знали вошедшего, но встреча с ним была важна только девушке, которая, едва завидев вошедшего, немедленно помахала ему, нарушив неписаные правила поведения.

Подойдя, молодой человек придвинул стул и поздоровался со всеми. Ответ дала лишь девушка, остальные молча кивнули. Сняв пиджак и им отметив свободный стул, молодой человек отправился к буфету, а расположившись поудобнее за столом, он первым нарушил молчание:

– Если не ошибаюсь, именно вы занимались делом Остапенко? Ваша группа, так?

– До вчерашнего дня – да, – уточнил сидевший напротив. Молодой человек кивнул.

– Совершенно верно. Дело передано в суд.

– По какой причине? – не выдержав, спросил собеседник, не хотел спрашивать из чувства неприязни, но не пересилил себя.

– Есть подозреваемый, он сознался в нападении и нанесении тяжких телесных повреждений, приведших к смерти, с целью завладения личным имуществом, – молодой человек будто читал по бумажке. – Вчера утром он был взят работниками областного управления при попытке покинуть область. Его фамилия вам должна быть известна: Морозов Андрей Валерианович, трижды судимый, зимой бежавший из мест заключения.

Воцарилась неприятная пауза. Безусловно, фамилия арестованного была хорошо известна, однако же подозревать его в еще одном убийстве никто из сидевших за столом до прихода молодого человека не собирался по причинам, изложенным пока еще кратко, но внятно в томе расследуемого ими дела.

– Морозов? – переспросил сидевший напротив. – С какой стати?

– Он сознался. Прояснил, насколько мне известно, картину преступления. Подписал все документы. Согласился на услуги адвоката.

– И это за полтора дня? – в голове прозвучала неприкрытая издевка. Но молодой человек кивнул.

– Именно. Дело передано в суд, первое заседание будет через два месяца, адвокат обещал не медлить с ознакомлением.

Сидевший напротив импульсивно поднялся.

– А наша работа, что, коту под хвост? – девушка попыталась остановить его, но не удержала. – Какое вообще ГБ до всего этого дело, объясните мне, товарищ капитан. Или мы теперь без надобности?

Молодой человек не ответил, спокойно выдержав взгляд поднявшегося, и принялся неторопливо помешивать ложечкой в стакане чая.

Поднявшийся картинно заявил:

– Большое спасибо вам, товарищ капитан, за заботу о личном составе управления. Наше начальство выразит это в письменной форме.

Затем он кивнул своему партнеру, тот поднялся следом, и оба покинули помещение столовой.

Едва оперативники вышли, как Антонов негромко выдохнул и откинулся на спинку кресла. Лицо его потеплело, приобретая выражение не столь отчужденно-официальное, что прежде. Еще мгновение преображения, и он улыбнулся Марине. Улыбка, правда, вышла растерянной и усталой.

Девушка задала вопрос первой, видно, он давно мучил ее, и теперь, когда свидетели ушли, сдерживаться она была не в состоянии:

– Ну как? Я правильно проинформировала тебя обо всем этом? – даже канцелярский штамп прозвучал в ее голосе легко и непринужденно. Антонов не пошевелился даже, лишь перевел взгляд, точно видел впервые в жизни и старался запомнить каждую черточку лица, чтобы потом наверняка узнать при встрече.

– Знаешь… давай пойдем в ресторан. В «Ивушку». – Это и был ответ, ответ положительный. – От этой столовки меня уже мутит…. Закатимся на полную катушку. Отдохнем, повеселимся чуток. Что, сомневаешься? Напрасно. Сегодня гуляем, позволить можно.

Ни в голосе его, ни в жестах никакой веселости или приподнятого настроения, соответствовавшего ресторанной теме, не чувствовалось вовсе. Напротив, тоска и какое-то отчаяние. Марина положила руку на его ладонь, он вздрогнул от прикосновения.

– Значит, я была права, что сразу же сказала тебе.

– В самую точку. Точней не придумаешь.

– И ты из-за этого?.. Но почему?

Он покачал головой.

– С тобой напиваться я не намерен.

– Ну так после.

Он не ответил. Марина поняла, что завтра не увидит его в любом случае. Сегодня он понял такое, от чего захотелось забыться как можно дольше и вычеркнуть хотя бы следующий день из памяти. Он все равно будет пить, не с ней в ресторане, так дома. Пить, тупо наполняя «по самой рисочке» стакан и зараз смахивая его содержимое в себя, лишь слегка закусывая. Пить долго, упорно, с каким-то непонятным, нечеловеческим озлоблением на самую необходимость пить до полного беспамятства.

– И все-таки. Что случилось?

Он поднял голову, но смотрел не на нее, а сквозь – в окно, мимо одиноких прохожих, еще дальше, мимо сада и стены дома напротив, куда-то очень далеко. И наконец выговорил хрипло:

– Что-то страшное грядет. Я не говорил тебе, все молчал, молчал. Не могу больше. С каждым днем ближе, а ни защиты, ни спасения нет.

– Ты о чем?

Он оторвал взгляд от навязчивого видения. Потер лоб.

– Извини. Заговорился, устал. Вчера совсем запарился с Морозовым, едва уломал подписать бумаги. Ему и так вышка, а он ни в какую. Не в его, дескать, правилах на себя наговаривать.

Она отдернула руку.

– Зачем… зачем все это?

– А зачем твоим товарищам еще один «глухарь»? Те, кто убили Остапенко… из-за джинсов убили,… ведь кошелек даже не тронули, только джинсы стащить хотели, и то не успели. Тех мы не найдем. Шпана, маленькие подонки. Всех их хватать можно, всех, на каждого что-то найдется… – Он помрачнел. – Только не в этом дело. Дело в монетке твоей, – и он вынул из кармана гривенник. – Хорошо, что ты ее у бригады забрала. Им лучше не в курсе быть, что Остапенко Павел Андреевич так лопухнулся, когда сюда приехал. Хотя он вообще человек был невнимательный.

Марина снова положила десять копеек на стол.

– Значит, из-за гривенника?

– Да, – Антонов неохотно кивнул. – Управление среагировало по стойке смирно. Все материалы пошли в дело, лишь бы спустить на тормозах. – Он стукнул пальцем по краю монеты, та перевернулась на «решку», обнажив дату 1986. – А пока я прокручивал фокус с Морозовым, ребята еще кое-что умудрились откопать. Еще одну монету.

Он снова полез в карман. Монета, явившаяся глазам Марины, была совсем ни на что не похожей. Маленькая, размером с двушку, достоинством же в пять копеек. На «решке» указан номинал, несколько смещенный в верхний правый угол, в левом находится какая-то невыразительная веточка. На «орле» – изображение Георгия Победоносца, надпись «Банк России» и несуразное число 2000.

– Что же это? – тихо произнесла она, стараясь хоть внешне не показывать того страха, что внезапно закрался ей в душу. – Что же это?

– Их много таких, – сказал Антонов, – даже не десятки. Когда в семьдесят пятом было обнаружено тело погибшего по необъяснимой причине человека, идентифицировать которого так и не смогли, никто не поверил увиденному. Сочли провокацией, дурной шуткой, чем угодно, но не истиной. А ведь были найдены фрагменты того самого устройства на месте трагедии, что и переправило человека сюда. С ним до сих пор мучаются физики, уж больно сильно пострадало. Потом нашли одного выжившего, живущего в глуши, неподалеку отсюда, очень много знающего наперед – он занимался знахарством. Побеседовали с ним по душам, помогло не слишком, но вскоре обнаружили еще одного – диссидента. В семьдесят девятом создали отдел «А», который и поныне занимается подобными временными аномалиями. Три года назад его главою сделали меня.

– Ты не рассказывал.

– Говорю сейчас. Когда к власти пришел Андропов, мы получили разрешение, которого добивались и раньше – на использование психозондажа подозреваемых, и то в порядке эксперимента. Странно, но высшее руководство и тогда не верило, и сейчас по-прежнему сомневается во всем происходящем…

– А эксперимент? – спросила Марина.

– Эксперимент… не знаю, сказать, что прошел удачно… наверное, нет, но результат дал. Для проведения мы отловили пятерых, которые получили пятипроцентный раствор пентатала натрия и принялись говорить.

Услышав о наркотике, Марина зябко поежилась. Антонов не обратил никакого внимания на это, он внезапно вернулся в то официальное состояние, с которым и пришел в столовую. И снова будто читал по бумажке:

– Как выяснилось, у троих просто шарики поехали за ролики, их пришлось отправить в соответствующее учреждение. Еще один оказался мелкой сошкой, сотрудничающей с БНД. Но вот кассета пятого…

– Ты ее слушал?

– Нет. И никто не слушал. У нас в отделе никто, – поправился он, – кроме психиатра, готовившего «сыворотку правды». Его тотчас перевели от нас подальше в Москву, не знаю теперь, ни где он, ни что он. Кассета пошла «наверх», кажется, кремлевских старцев она напугала до полусмерти. Ходили у нас разные слухи о том, что записано на ней, слухи самые невероятные и противоречащие друг другу. Безумие какое-то. Всякий начальник с Лубянки, кто прибывал к нам, тут же вызывал меня к себе, делал квадратные глаза и под большим секретом лепетал что-то о тех неисчислимых бедах, которые, по его словам, вернее, по словам того, кто наговорил эту злосчастную кассету, буквально сотрут страну в порошок. Поэтому надо закручивать гайки на местах, надо крепить ряды и прочее, и прочее в том же духе… Выполнение доложите в недельный срок.

А кассета и для нашего шефа и для многих кремлевских вождей и в самом деле оказалась термоядерной бомбой индивидуального действия. Помнишь, наверное, как быстро они принялись покидать наш мир, особенно высокие службисты из безопасности и у нас, и в странах соцлагеря. Самоубийства, инфаркты, инсульты. Помнишь, конечно, и как крепили они ряды с позволения нашего шефа и закручивали гайки, пока генсека с Лубянки не доконал его собственный страх.

Он помолчал немного и продолжил уже иным тоном.

– После смерти Андропова нас хотели прикрыть. Но так и не решились. Велели в качестве компромисса продолжать действовать, но ни в коем случае не прибегать к столь крутым мерам, просто следить, выведывать, выяснять… Ничего не предпринимая ни в коем случае. То ли боятся, то ли… привыкли и уже ждут, сами все знают и просто ждут, понимаешь? – Он зло махнул рукой. – И главное, как все у них легко и понятно! А наши регистрируют и регистрируют прибытие новых и новых пришельцев. И все чаще и чаще. Как эпидемия, как нашествие.

– Сколько же их всего?

Он пожал плечами.

– Можно только догадываться. Я же говорю, десятки только тех, о существовании которых нам известно, за кем закреплены наши сотрудники, чья почта перлюстрируется, а звонки прослушиваются. Сколько еще неизвестных отделу, я не имею ни малейшего представления. Может, столько же, может, вдвое, вдесятеро больше. И они еще прибывают чуть не каждый день. Вот что ужасно.

– Ужасно? – переспросила она.

– Не для отдела, на нем свет клином не сошелся. Хотя работы только прибавляется. Я говорю вообще… – он не продолжал. Марина постаралась сменить тему.

– А ты… как начальник, каковы твои функции? Или это секрет? – тут же добавила она, боясь, что так оно и будет.

– Я пытаюсь контролировать свой участок: вот этот городок и прилегающие дачные поселки. Создаю сеть информаторов…

– В том числе и из меня.

Неловкость, с которой она пыталась пошутить, выдавала ее внутреннее напряжение. Антонов глянул на нее, на робкую улыбку, пытающуюся найти себе место на бледном лице, и замолчал. Потом, переведя дыхание, неожиданно предложил:

– Может, давай пройдемся… хотя бы.

– Тогда проводи меня.

– Охотно, – они поднялись. – Если не против, пойдем пешком.

– Да, конечно, – торопливо согласилась Марина, радуясь внезапной паузе в мертвенном разговоре. Она страшилась и ждала продолжения, сама не понимая своих чувств и оттого боясь расстаться с Антоновым сейчас… или спустя время. Ей нужно было узнать, она страшилась этого… А еще очень боялась остаться одна после того, как узнает. Столько мыслей, столько догадок, столько предположений… Лучше и в самом деле дотерпеть до последнего, когда уже станет невмоготу, попрощаться, а затем, выпив для верности снотворное, провалиться в глубокий сон, сон-спаситель.

Еще до этого разговора она что-то знала. Антонов как лицо, предоставившее ей работу, приоткрыл завесу секретности, но если ей и снились кошмары о людях из будущего, то иллюзорного, фантомного свойства. Эта ночь уже начинает ее пугать.

Антонов взял ее под руку и почувствовал взволнованное прикосновение холодных пальцев, будто умолявших, будто просивших о чем-то. Она давала знак к продолжению. Они вышли из столовой и неспеша двинулись в сторону кинотеатра «Союз» по пустынному в этот час тенистому проспекту Жуковского: словно пара влюбленных, нежно прижимающихся друг к другу.

– Я давно хотел тебе сказать, – вновь заговорил он, чувствуя прикосновение ее тела, но не знакомо теплое, отдававшее морозцем позабытой зимы или зимы наступающей. – Есть одна странность во всем этом, очень важная странность. Те, кто возвращаются сюда, всегда очень хорошо экипированы и подготовлены к встрече с нашим временем. Собственно, они и так жили в наше время, кое-какие воспоминания сохранились, это естественно, но я говорю о другом, о бумажной стороне проблемы. Позавчера я отдал паспорт Остапенко на экспертизу, сегодня получил ответ. Фальшивка, конечно, но выполнена не типографским способом, а каким-то иным. Известно, что водяные знаки подделать не проблема, но столь мастерски подделать саму печать… – Все его объяснения казались ему несвязными, он попытался сосредоточиться. До этого он нес пиджак на локте, теперь перекинул через плечо, это простое движение помогло ему ухватиться за мысль. – Ты представляешь себе, что такое цветной матричный принтер? – Она кивнула. – Конечно, видела его работы. Теперь представь, что существует принтер такой высокой разрешающей способности, с такой цветопередачей, что вышедшее из-под его матрицы может быть принято за типографское изделие, за высокую печать. И тем не менее эксперт уверяет, что изображение паспорта Остапенко составлено из микроскопических точек, число коих доходит до четырехсот на сантиметр, в пять раз больше возможного. При этом состав краски таков, что она не смывается, как бывает у обыкновенных принтеров. Собственно, состав краски – это еще одна изюминка, над ее расшифровкой до сих пор работают в лаборатории. – И не давая ей опомниться, продолжил: – При этом техника не является сверхдорогой или недоступной, судя по объему применения, используется повсеместно, хотя и способна по желанию заказчика воссоздать и изменить любым способом паспорт, партбилет, да хоть банкнот даже. Последнее, впрочем, редко встречается, видно, используют отслужившее свое купюры. Ведь деньги поменялись вместе с государством.

– А… это тоже?

– Что тоже? – не понял он.

– Тоже, я имею в виду, что государство стало… иным? – она не знала, как иначе сформулировать вопрос.

– Да. Но мне почти ничего про грядущее государство не известно. Ясно, что жить в нем хуже. Даже не то что просто хуже, еще и совершенно иначе. Видишь ли, – эта мысль только пришла ему в голову, и он принялся спешно ее разворачивать перед Мариной, – думается мне, произошли потрясения, и в результате одна форма правления в нашем государстве сменилась другой, пришли иные люди с иными целями и задачами. Впрочем, цели, по которым люди приходят к власти, известны еще Платону. Неважно. В процессе смены власти кто-то, естественно, поднялся на самый верх и закрепился на высоте. Кто-то остановился посреди дороги, и это положение устроило его. Кто-то, как всегда, в большинстве, потерял все, рухнул вниз и застрял там намертво. Жизнь сыграла с людьми в лотерею: тот, кто оказался более дальновиден и находчив, вытащил счастливый билет, прочие же, как и положено большинству, проиграли.

– Ты так думаешь?

– Это очевидно. Перемены вообще, о природе которых нам мало что известно, резко изменившийся уровень жизни, неприятие власти – все это заставляет людей бежать из страны в поисках лучшей доли. Одних – в иные страны, других – в прошлое своей. Но в прошлое открыт путь немногим. Причина проста, я не сомневаюсь, – он неожиданно улыбнулся, – что человек, отправляющий людей в прошлое, – один. Или один аппарат, обслуживающийся крохотной группой. И отправляет эта группа в строжайшей тайне только проверенных людей – знакомых, родственников, знакомых родственников, родственников знакомых и так далее. И все они, заметь, все, являются в наше время в пределах одной нашей области. Обычно с неким начальным капиталом, с прекрасными подделками наших документов и с отчаянным желанием начать сначала. Видно, аппарат этот не позволяет забрасывать очень далеко в прошлое, так что выбирать особенно не приходится. Им предлагается услуга, – он хмыкнул, произнеся это слово, Марина только вздохнула, враз подумав о себе и о нем, – уникальная в своем роде: переиграть свою жизнь, уберечь, насколько возможно, себя от прошлых-будущих ошибок и вырваться из бездны, в которую попадут они через несколько лет. Эдакий лотерейный билет с известным выигрышем.

– Ты хочешь сказать, они остаются здесь… навсегда?

– Их забрасывают, чтобы они оставались здесь навсегда. Знаешь, иногда мне кажется, что сам изобретатель не больно уверен в успехе своего аппарата и посылает людей, что называется, на авось. Но всегда получает куш, иначе какой смысл ему играть в такую игру.

– С твоей стороны жестоко так думать о неизвестном тебе человеке. Почему бы…

– Сама посуди: человек прибывает сюда, что он может взять с собой в прошлое? Минимум белья, брелок без ключей, много денег и планы на будущее, которое ему хорошо известно. Последнее перевешивает все. Он знает, что может изменить сам себя. Он и спохватывается на полдня раньше, чем все прочие, и реагирует лучше, и у него уже соломка подстелена заранее. Все они на шаг впереди даже тех, кто творит события. Их дар предвидения абсолютен, ибо они помнят о том, что будет, а кто не помнит, делает записи. Они знают все об этой дурацкой антиалкогольной кампании, о ее исходе и обо всем том, что последует за ней. И все заранее, когда никому ничего еще не известно, когда и мысли о ней не было в помине! И это только один пример, первый, что пришел мне в голову.

– Значит, я правильно поняла, – Марина нехорошо усмехнулась, – что изобретателю остается все нажитое тех, кто отправляется в дорогу. В качестве платы за билет, – сама мысль эта была неприятна, но она старалась сейчас думать как ее друг. Она полагалась на него, хотя понимала, что полагаться особенно не на что: Антонов сам не меньше ее, а может, и больше испуган свалившимся на его голову будущим. И потому, подумалось Марине, он и устроил для нее это испытание. Это посвящение. Чтобы не было одиноко, чтобы не задохнуться самому под грузом давящей на плечи тайны, чтобы разделить тяжесть, день ото дня становящуюся все мучительней.

Антонов кивнул в ответ. Странно, еще минуту назад он вовсе не хотел сказать, что знает о той стране больше тех нескольких туманных фраз и досужих вымыслов и, даже более того, знает наверняка, но это знание, как ни старался он, не хотело оставлять его, не желало делиться на двоих. Почему, он этого не понимал. Быть может, позднее, когда… Ну в смысле у них с Мариной…. А что у них с Мариной?

Этот вопрос, как и множество других, повис в воздухе. И то знание, на котором и основывал Антонов свои догадки, осталось с ним.

Вместо этого произнес:

– Странно получается, – и замолчал. Он и хотел избавиться от этого разговора, забыть хотя бы на время его и одновременно чувствовал, что не станет останавливаться на половине, как бы ни хотелось замолчать тому, что засело внутри него, не станет доверять полутонам и недосказанностям в их коротком пока еще знакомстве. Так же, как не могла остановиться и перестать слушать она. И эта беседа, это интимное знание, что передавалось нерешительно и трудно, медленно окутывало их, заключало в невидимые объятия, с каждым произнесенным словом делающимися все теснее. Они, эти фразы, с мукой рождались в устах мужчины и так же с мукой принимались душою женщины, но отказаться от дара не мог ни один из них.

– Странно получается, – вновь произнес он и остановился посреди дороги, чувствуя эти словесные объятия, вязкие жгуты фраз, обвивавшие их, и так же, поддаваясь их неумолимой силе, остановилась подле него Марина, – насколько мне известно, все началось в девяносто восьмом, в самом его конце. Пока данных о том, что путешествия случались раньше, у нас нет, но, может, и будут. Наверное, мы еще в самом начале этого переселения, ведь с каждым годом число путешественников возрастает. И вот что удивительное во всем этом: чем из более позднего времени бегут люди, тем в более ранние годы забираются. Сперва попадались из будущего века, потом из самого конца этого, и вот теперь черта подошла к девяносто восьмому. Может, тогда и был изобретен аппарат?

– Хорошенькое состояние успел сколотить изобретатель, – она думала так, как думал минуту назад он, но сейчас Антонова заинтересовала уже совсем другая мысль.

– Чем дальше в будущее, тем глубже в прошлое. В застой. В покой. В ничем не нарушаемую тишину. Неужто им так обрыдло все новое, самый процесс изменений? Процесс, – произнес он. – А ведь и в самом деле, процесс, – добавил он горячо. – Вот ведь в чем дело. Процесс!

– Не понимаю тебя, – робко произнесла Марина.

– Да видно, все эти пятнадцать, двадцать или тридцать лет – процесс. Один и тот же, непрестанный. И нет ему ни конца, ни края. Кризис, бесконечный кризис, – добавил он шепотом. – Наша экономика перегрелась, сейчас это понятно не только экономистам. Ныне общество требует реформ, оно заждалось их, всяких и всех: экономических, политических, социальных… А что если, – он помолчал мгновение, давая возможность Марине угнаться за ним, – что если эти реформы, сами реформы превратились в процесс? Понимаешь? Что если реформы как идут, так и продолжают идти, не прекращаясь? Что если в реформах, в самом их течении наступил застой? Застой вечного поиска верных путей и виноватых за прошлые ошибки.

Он помолчал немного.

– Да вот, вот она причина причин. Нашел, не сомневаюсь, нашел. Вот почему будто от самых страшных потрясений, от неуверенности и во вчерашнем, и в завтрашнем дне бегут люди. Только бежать особенно некуда, но они и не выбирают, они хотят отдохнуть, переждать хоть чуть-чуть, чтобы снова идти в бесконечную игру. Прийти в себя, вздохнуть полной грудью от вечных преобразований, которые ничего не преобразовывают, которые суть миф. Как коммунизм к восьмидесятому году, как «пролетарии всех стран, соединяйтесь», как эта антиалкогольная кампания, черт ее дери!

– И знаешь, – продолжал он с новой силой, – что они делают, прибывая сюда? Нет, не догадаешься. Не сколачивают капиталы, это понятно, они ждут начала тех реформ, что позволят выпрыгнуть из ямы. Я хочу сказать о тех, кто прибывает в глубокий застой. Там они ходят в кино, в музеи, театры, на выставки, посещают их регулярно, точно в будущем их не будет. Они отдыхают на курортах Крыма и Прибалтики, точно ни того, ни другого им уже не достанется. Они проедают свой запас банкнот, даже не пытаясь устроиться на работу. Они просто отдыхают. Ничего не делают. Отдыхают, понимаешь, понимаешь?

– Просто ходят в театры? – переспросила она, сама не зная почему.

– Да куда угодно. Читают книги, целыми днями смотрят телевизор, гуляют с собаками, заводят бесчисленных друзей, наведываются в гости. Даже не диссидентствуют вечерами на кухне, отнюдь. Бродский и Солженицын им до лампочки, война в Афганистане без разницы, корейский лайнер мимо дома. Они живут как в сказке. Как в мечте. Они не хотят будить эту мечту.

– И сейчас?

– Да, и сейчас. Теперь уже, кажется, перед самым началом реформ. Может быть, в них что-то изменилось. Может быть. Но едва ли стоит так полагать. В любом случае они своего шанса не упустят. Они отдохнули – это главное. А второй раз входить в ту же воду не так страшно.

– Когда ее знаешь, – подсказала она.

– Именно. И в этом у них огромное преимущество перед всеми нами.

– А может быть, – Марина говорила медленно, не уверившись в собственных словах, – это у нас преимущество.

– У нас? У них иммунитет перед будущим.

– Или страх.

– Сознание неизбежности завтрашнего дня и всего в нем происходящего, хорошего или плохого.

– А разве это не адская мука?

– А неизвестность упрямо надвигающегося грядущего разве не большая?

– Но ведь и больной раком проживет дольше, будучи уверен, что у него простуда.

– Но ведь и лечить его следует от рака, а не делать полоскания.

– Просто все дело в представлении.

– Все дело в характере, – снова возразил он.

Игра закончилась. Они смотрели друг на друга как два человека, только что вынырнувшие из воды и переводящие дыхание после долгой его задержки. Страх куда-то ушел, наступила апатия. О грядущей ночи Марина не вспоминала более.

Антонов провел языком по спекшимся губам.

– Давай выпьем, верная моя компаньонка, – чуть хрипло произнес он, в голове его не было ни одной яркой нотки, простая констатация факта: хочу пить, предлагаю присоединиться. Марина быстро взглянула ему в глаза.

– За мой счет, конечно. Раз не хочешь в ресторан.

Они подошли к киоску, где им выдали по тонкогорлой бутылке «Пепси-Колы». Девяносто копеек за две. А сколько будет стоить вот эта бутылка в двухтысячном? Марина держала прохладное стекло в руке, точно взвешивала и соизмеряла видимое сейчас с тем, что она узнала из долгой беседы. Дороже, но вот насколько дороже? Последние два слова показались ей настолько многозначительными, что она испугалась их.

Антонов откупорил обе бутылки, газировка зашипела.

– Насколько дороже, – повторила она вслух, вглядываясь в бутылку, точно та могла, но не хотела открыть ей свою сокровенную тайну.

– Что ты говоришь? – он приблизил свое лицо. Она поспешно закачала головой.

– Нет, нет, ничего, – и нашлась: – За что выпьем?

Антонов отстраненно улыбнулся, на миг Марине показалось, что он думает о том же, о чем и она сама.

– У меня странный тост, – произнес он, и голос его захмелел. – Очень странный в силу всего вышесказанного. Давай просто выпьем… выпьем за эту… за нашу страну. За нашу, – пауза, – Советскую Родину.

Он хотел добавить еще что-то к тосту, но бутылки сдвинулись и зазвенели, он опоздал. И подумал, какое счастье, что это его опоздание не будет иметь никакого значения.

Дружба моя с Ефимом Григорьевичем Голокостом завязалась сама собой, пока я прятал его у себя дома от разгневанных верующих. Нет-нет, никакого антисемитизма – евреи за ним тоже охотились. Дело было вот в чем. Несколько лет назад, если помните, британские ученые предположили, будто реликтовое излучение Вселенной содержит некую адресованную нам информацию, и даже придумали термин «Послание Господа Бога». Пытались расшифровать, но, разумеется, безуспешно. Потом кто-то обратился к Голокосту. А тот возьми да и расшифруй на свою голову! Вот начало его перевода: «Если вы это сейчас читаете, то меня уже нет…»

Скрываться пришлось около недели. К счастью, вскоре разразилась какая-то еще более возмутительная сенсация, негодование граждан хлынуло в новое русло, и моего друга не то чтобы забыли, но хотя бы угрожать перестали.

Закрасили мы оскорбительные надписи на его двери, сменили пробитый булыжником стеклопакет. С тех самых пор я и повадился захаживать к нему по поводу и без повода.

Несмотря на импозантную внешность ветхозаветного пророка, Ефим Григорьевич – существо трогательное, беззащитное, совершенно не умеющее общаться с людьми, предпочитая им физические законы, с которыми он не церемонится и с неподражаемой ловкостью обводит вокруг пальца.

Вот и сейчас под правым глазом Голокоста приютился прозрачный фингалоид, честно заработанный им вчера при попытке очаровать незнакомку. Гениальный изобретатель имел неосторожность назвать ее ундиной – ну и схлопотал, естественно.

– Считай, легко отделался, – со вздохом заметил я, вскрывая принесенную с собой бутылку сухого вина и разливая напиток по мензуркам. (Надо будет в следующий раз подарить Ефиму набор фужеров, хотя, подозреваю, он тут же соорудит из них какое-нибудь очередное устройство.) – По нашим временам, Фима, – назидательно продолжал я, – умные слова лучше употреблять пореже. Придумал: ундина! Ты б еще сильфидой ее…

Чокнулись мензурками, отпили до первого деления, когда дверной сигнал сыграл первые такты «Марша энтузиастов». Лицо моего друга сделалось несчастным. Стоило слухам о гениальности Ефима стать достоянием широкой публики, горести его скроены на один лад и связаны в основном с визитерами.

– Сиди, сам открою, – буркнул я и встал. Следует сказать, что мне уже не раз доводилось выставлять из этой квартиры городских сумасшедших, жаждущих встречи с ее владельцем. Впрочем, за дверью мог оказаться и участковый. Но не корреспонденты – эти назначают встречу заранее.

Вышел в прихожую, открыл. На коврике для вытирания ног стоял некто бритоголовый с вдохновенным лицом и решительным взглядом. Выправка – гвардейская.

– Мне нужно попасть на прием к товарищу Сталину, – известил он с порога.

– Его сейчас нет, – сказал я. – Что передать?

Бритоголовый моргнул, уставился.

– Кому? – ошалело переспросил он.

– Товарищу Сталину. Вы точно не ошиблись квартирой?

– Я… э-э… – Вдохновения в лице поубавилось. Как и решительности во взгляде. Да и выправку трудно уже было назвать гвардейской. – Ефим Григорьевич Голокост… здесь живет?

Вопрос был задан чуть ли не испуганно.

– Здесь, – подтвердил я. – Но в данный момент он занят.

– А когда освободится?

– Да впусти ты его, – послышался из комнаты расстроенный голос Голокоста. – Все равно ведь не отвяжется…

К тому времени, когда я провел гостя в скромные Ефимовы апартаменты, стол уже был пуст и даже слегка протерт. Вскрытая бутылка, обе мензурки и тарелочка с нарезанным сыром таились теперь, надо полагать, за мутным стеклом серванта.

А пришедший и впрямь оказался привязчив.

– Вам что, за державу не обидно? – напирал он. – За историю ее не обидно? Странный вы человек…

– Нет, ну обидно, конечно… – вынужден был согласиться Ефим. Вид у него был самый что ни на есть унылый. Все-таки напрасно не позволил он мне выдворить этого типа.

– Провести индустриализацию! Выиграть войну! – патетически восклицал тот. – Все это совершенно не требовало таких чудовищных жертв. Вы согласны со мной?

– Ну вам же русским языком объясняют, – не выдержав, вмешался я. – Проникновение в прошлое невозможно.

– Почему?

– Запрещено, – тоскливо объяснил Ефим.

– Кем запрещено? – взвился гость. – Кем, Ефим Григорьевич? Вы же сами доказали, что запрещать уже некому. Раз Бога нет, значит, все дозволено!

– Да я не про Бога – я про полицию.

Бритоголовый запнулся, зрачки расширились. Теперь внимание его было приковано к выразительному синячку под глазом Ефима. До Бога высоко, до Сталина далеко, а отделение полиции – тут, рядом, за углом.

– А-а… им-то зачем… запрещать?

– Да был уже случай, – расстроенно признался Голокост. – Попросили заглянуть в прошлое, а там такое наружу выплыло… Оно им надо?

А как, интересно, приключилось, что синячок у него именно под правым глазом? Ундина – левша?

И пришло мне почему-то на ум, что в древней Галилее левшами, наверное, были почти все поголовно. Не зря же сказал Иисус: «Если кто ударит тебя в правую щеку твою…» Да и апостол Петр, помнится, отсек мечом рабу Малху правое ухо, а не левое…

Бог знает, что иногда взбредет в голову.

– Даже если бы разрешили! – с досадой бросил я. – Ну вот отправил вас, допустим, Ефим Григорьевич в какой-нибудь, я не знаю, тридцать седьмой. И что?.. Кстати, если не секрет, зачем вам вообще понадобилось лезть на прием к товарищу Сталину?

Зря я это спросил. Лицо посетителя вновь стало вдохновенным, взгляд – решительным, а выправка – гвардейской.

– Думаю, вы не станете возражать, – несколько надменно изронил он, – что Иосиф Виссарионович был бы идеальным руководителем. Если бы не одна его ошибка!

– Какая?

Гость опешил.

– Что значит какая? – возмутился он. – Репрессии, разумеется! Вся эта его теория усиления классовой борьбы. Все эти призывы повысить революционную бдительность. Отсюда ГУЛАГ. Отсюда ослабленность командного состава Красной Армии и, как следствие, катастрофа сорок первого года.

– А вы, значит, намерены все это исправить?

– Да!

– Задним числом?

– Да!

– А каким, простите, образом?

– Н-ну… Предостеречь… подсказать…

– Сталину?

– Да!

– Вы полагаете, он вас послушает?

– А я докажу! Я объясню ему, кто я такой и откуда.

И наш параноик неистово ткнул указательным пальцем в светлое будущее… Или настоящее… Или прошедшее… Куда-то, короче, ткнул.

– Рисковый вы человек! – не подумавши, брякнул я.

Опять-таки зря. По сути, взял на слабо. Лицо посетителя застыло.

– Я прекрасно сознаю, чем рискую, – твердо ответил он. – Я рискую одной своей жизнью ради спасения миллионов жизней…

Чувствовалось, что фразу эту он выковал и закалил не сегодня и не вчера.

– Стоп! – скомандовал я. – Вернемся к тому, с чего начали. Вот, допустим, отправил вас Ефим Григорьевич в сталинские времена… Допустим!!! – рявкнул я, видя, что он снова намерен открыть рот. – Допустим, я сказал! И как вы попадете на прием? Арестуют в первом населенном пункте. У вас же на лбу крупным шрифтом отпечатано: не наш! Все не наше: прикид, манеры… Стало быть, империалистический шпион! Или примут за психа, что немногим лучше…

– Н-но… можно ведь сразу в Кремль…

– А там арестуют еще быстрее, – заверил я. – Там, знаете ли, охрана…

Бритоголовый погрузился в тревожное раздумье.

– А прямо в кабинет?.. – с надеждой спросил он.

– А если прямо в кабинет, то тут даже и арестовать не успеют. Ну вот представьте на секунду: возникаете вы из воздуха в кабинете вождя. А в ящике письменного стола наверняка браунинг лежит. Тот самый, из которого он хлопнул Аллилуеву…

– Это легенда! – вскипел гость. – Клевета! Она сама застрелилась! Об этом и в «Википедии» сказано!

– Хорошо, легенда, – не стал спорить я. – Но уж вас-то он точно хлопнет! Чисто инстинктивно – представиться не успеете!.. Даже не знаю, что вам тут присоветовать… Разве что проникнуть непосредственно в мозг товарища Сталина…

– О! – неожиданно сказал Голокост. – А это, кстати, можно – этого не запрещали…

Ну вот кто, спрашивается, меня за язык тянул? Однако как выражаются в нашей бильярдной, скиксовав – не перекиксуешь. В глазах Ефима тлела, разгораясь, новая грандиозная идея, а когда такое случается, удерживать его бесполезно, да и просто опасно.

Заветная кладовка была открыта, оттуда уже изымались какие-то проводки, присоски, разъемы и даже почему-то старый электрический утюг без вилки, который, впрочем, вскоре отправили обратно. Видя, что Голокост включил паяльник и воздух вот-вот наполнится едким запахом канифоли, я со спокойным сердцем закурил и, присев бочком на подоконник, принялся наблюдать за происходящим безумием.

Гость был вне себя от восторга и говорил, говорил, говорил. Без остановки.

– Ефим Григорьевич, вы гений! – вскрикивал он. – Товарищ Сталин примет мои советы за внутренний голос! За свою собственную интуицию! Вы понимаете?!

Ефим Григорьевич в ответ лишь мычал и паял.

– Или примет за угрызения совести, – мрачно добавил я, гася окурок в блюдце.

Гость замер, затем медленно повернулся ко мне. Я встретил его пытливый взгляд с полным равнодушием. Бывали у Голокоста посетители и покруче.

– Совести? – озадаченно переспросил он. – Ну а что? Почему бы, собственно, и нет?

– Готово, – объявил Ефим, выдергивая шнур из розетки.

– Как?! Уже?.. – поразился гость.

– Ну так дело-то нехитрое… – пожал плечами изобретатель, выкатывая из угла инвалидное кресло. – Садитесь, устраивайтесь, как вам удобно… Хорошо, что вы голову бреете…

Недоверчиво поглядывая то на Голокоста, то на каталку, то на меня, подопытный осторожно опустился на сиденье, потрогал подлокотники. Ефим тем временем утыкал бритый череп посетителя присосками, кое-как распутался с многочисленными проводками, один из которых подсоединил к ноутбуку, а два других – к чему-то невразумительному.

– Вы расслабьтесь… – посоветовал он.

– Но это… – опасливо начал тот.

– Не больно, – успокоил его экспериментатор и щелкнул клавишей мышки.

Лицо сидящего стало отрешенным, веки сомкнулись.

– Ну вот… – удовлетворенно сказал Голокост. – Доставай… продолжим…

Я слез с подоконника, подошел к сидящему. Вроде дышит. Открыл мутную стеклянную створку серванта и вернул на стол початую бутылку, мензурки, сыр. Сели, чокнулись, отпили до второго деления.

– Слушай… – сказал я, вновь оглянувшись на недвижное тело в инвалидной коляске. – Но ты уверен вообще, что это безопасно?

– Для кого? – живо уточнил Ефим.

– Для него, понятно! Не для нас же… Ты его в какой год скинул?

– Вроде в тридцать седьмой, как просил… Сейчас посмотрю… – Ефим повернулся к ноутбуку. – Да, все верно, тридцать седьмой… А что тебя беспокоит?

Я долил вино в мензурки до первоначального уровня (как выражаются у нас в бильярдной, взлохматил) и попытался собраться с мыслями.

– Ну хорошо… – в недоумении начал я. – Предположим, в голове товарища Сталина начинает звучать голос. Предположим, он принимает его за угрызения совести…

– И что?

– Но он же политик, Фима! Вождь! Ты что, не знаешь, как они при необходимости поступают с собственной совестью?

Голокост представил и, кажется, малость струхнул.

– Насмерть! – жестко выговорил я. – Наповал!.. Слушай, может, неотложку вызвать… заранее…

– Кому?

– Совести. – Я кивнул на кресло-каталку. – Кстати, что с ним сейчас? Он уже с товарищем Сталиным беседует?

– Нет, пока еще не беседует. Это я его на дозвон поставил. В мозг товарища Сталина не так-то просто пробиться. Наверняка занят все время…

– А чем он, кстати, занят?

– Сталин? Посмотрим… – Ефим снова склонился к ноутбуку, пошевелил мышкой. – Лозунги вычитывает, – сообщил он. – К Первому мая… На окончательное утверждение принесли…

– Так, может, выключить?

Голокост с сомнением покосился на подопытного.

– Нет, не стоит… – решил он в итоге. – Выключишь – очнется. Шум опять поднимет… Посидеть не даст…

Как выяснилось, посидеть нам не дали бы в любом случае. Лежащее в кресле тело вздрогнуло, изогнулось и забилось в конвульсиях.

– Вырубай! – в панике заорал я. – Вырубай на хрен!

Слава богу, успели. Вырвали провода с корнем, чуть ноутбук не расколошматили. Выпивка-закуска разлетелась по комнате, подопытный очутился на полу, а пустое инвалидное кресло отъехало в угол, где ударилось о стену и завалилось набок. Затем гость вскочил. Целый-невредимый, только вот лицо исковеркано восторгом.

– Усилим революционную бдительность!.. – звонко, по-петушиному выкрикнул он. – Покончим с политической беспечностью в нашей среде! Разоблачим до конца всех и всяких двурушников!..

Судя по всему, это и были первомайские лозунги, только что утвержденные вождем.

– Стрелять! Как бешеных собак!..

А вот это уже была явная отсебятина. От избытка чувств.

Из глаз подопытного брызнули слезы счастья, и в следующий миг он самозабвенно, хотя и несколько пронзительно запел первый вариант слов Михалкова на музыку Александрова. Видимо, просто не учел, что гимна Советского Союза в тысяча девятьсот тридцать седьмом году не существовало – он был принят к исполнению лишь в тысяча девятьсот сорок третьем.

Собеседование было длинным. Андрей с перепугу пытался получить ответы сразу на все вопросы: и про работу для жены, и про детский сад, и про цены на мебель тоже. Двое мужчин в дорогих костюмах и дама в деловом платье чиновницы терпеливо отвечали и даже улыбались.

– Я бы вам советовал сразу подумать о прибавлении семейства, – сказал тот, что постарше. – Когда будет второй ребенок, хотя бы в виде справки от врача, вам и жилье дадут получше. А мы заинтересованы в сотрудниках, имеющих крепкие семьи.

– Кроме всего, теперь установка на демографический рост. А человек, который решил ограничиться одним ребенком, сами понимаете… Ненадежный он человек, – добавила дама. – Вот если уже двое или трое, значит, он семью не бросит. А оставить жену с одним ребенком – это для многих совершенно нормально.

– Да, да, конечно! – воскликнул Андрей.

– Итак, через два месяца вы приступаете к исполнению обязанностей, – строго сказал тот из мужчин, что помоложе. – Деньги на ваш счет поступят в течение недели. Насчет контейнеров с имуществом – вот буклет, тут все нужные номера и адреса, только я бы не стал тащить мебель из Курска в Петербург, разве что это какая-то антикварная мебель. Больше смысла на месте купить новую, а вам как участнику программы очень серьезная скидка. В новую квартиру – с новой мебелью.

– И начнется новая жизнь, – подытожила дама. – В приемной скажите секретарю, чтобы вызвал шофера. Вас свозят посмотреть эти общежития. Выберете себе две комнаты получше, с ванной. Там есть кровати, столы, табуретки… да, встроенный холодильник тоже! Только не вздумайте там ничего ремонтировать. Месяца через три они идут под снос. Может, даже раньше.

– Да, да, конечно…

– Кредитку взять не забудьте! – видя взъерошенное и несуразное состояние Андрея, чуть ли не хором сказали чиновники.

Разговор этот состоялся с половины десятого до половины одиннадцатого утра в Санкт-Петербурге, а около полуночи Андрей уже открывал дверь своей курской квартиры.

Катюша выскочила навстречу.

– Ну как? Как? – спрашивала она, обнимая и целуя мужа. – Дали?

– Восемьсот тысяч подъемных, пятьдесят тысяч транспортных, и на кредитке еще осталось! – доложил он. – Завтра пойдем и купим тебе сапоги!

– Какая кредитка?

– А я не говорил? В последний день выдали – двадцать тысяч на мелкие расходы, подарок от гордумы. А я билет на самолет еще раньше взял. Так что вот, – он наконец поставил на пол дорожную сумку. – Тут конфеты, марципаны для Егорки, пирожные из «Норда», я ему еще танк купил, помнишь, он просил…

– Танк!!! – шестилетний малыш в пижамке выскочил в коридор. – Танк-танк!

– Получай свою бронетехнику, – Андрей вытащил из сумки коробку. – И вот еще шоколад. Смотри, Катюш, уже наладили выпуск – «Питерский столичный».

На шоколадной обертке был фантастический образ новой столицы: шпиль Петропавловки, хрустально-радужные силуэты новых высоток, ростральная колонна, эрмитажный атлант, новый разводной мост, названный Смольным, с задранными вверх половинками – и все это на пространстве семь на пятнадцать сантиметров.

– Трудно ли этикетки отпечатать? – спросила жена. – Егор! А поздороваться с папой?

– Здравствуй, папа… А это пульт?

– Пульт. Такой, как у твоего марсохода. Они одинаковые. Кать, не ругай его, я же всего на два дня улетал. Так что через два месяца приступаю к исполнению. Есть время, чтобы переехать не в спешке, а как полагается…

– А оклад?

– Оклад – сто шестьдесят тысяч. Так что ты можешь не спешить, посидишь дома с Егоркой, пока не предложат хорошую работу.

– И как там Питер?

– Думаешь, я его видел? Я ведь только там побывал, где будут строить правительственный комплекс. Ну днем по Невскому прошелся. Только там неинтересно – все дома в лесах, в сетке, все реставрируется. Ну так вот, завтра подаешь заявление…

– Маринка с Зойкой помрут от зависти!

– Я узнавал, если ты сейчас уволишься в связи с переездом, то у тебя стаж не прерывается, пока не найдешь работу в столице. Так что не расстраивайся, а все приготовь, большие сумки купи, Егорке что надо… Егор! Ты знаешь, который час?

– Папа!..

– Спать немедленно!

С трудом загнав сына в постель, Катя с Андреем пошли на кухню – выпить на сон грядущий чая. Чай тоже приехал из Питера, тоже назывался «Столичным», и этого добра Андрей взял на подарки родне десяток пачек.

– Так я не поняла, какая будет твоя должность? – спросила Катя.

– Освобожденный профсоюзный работник. Это для начала. То есть направляют в государственную строительную компанию на инженерную должность, но работать буду в профсоюзе.

– Господи, сказал бы кто, не поверила бы! Помнишь, мама ворчала, что из тебя ничего путного не выйдет? А теперь я – жена столичного профсоюзного работника Ерофеева! Столичного!

Дальше были поцелуи и просто счастье, как у всех, кто молод и вступил в брак по любви.

С утра Андрей отправился в партийный комитет, а Катя, отведя сына в садик, – на работу. Там она первым делом через коммуникатор ушла в Рунет. Нужно было рассказать всем подружкам (а она в Рунете заводила именно подружек), что муж не напрасно вступил в «Сильную Россию»: когда стало точно известно, что столица переезжает в Санкт-Петербург, именно районные отделения партии выдвигали кандидатуры активных, сообразительных и исполнительных молодых людей на второстепенные столичные должности.

– Все эти папочкины дочечки и сыночки в Москве пусть остаются, в своих дорогущих квартирах, там по ночным клубам пусть шарахаются, – Катя честно пересказывала то, что слышала на собрании. – Новая столица – новые люди! Там нужны такие, чтобы работали, а не такие, чтобы место занимали! Вся гниль собралась в Москве – там пусть и сидит!

– А мой-то дурак! А мой-то раздолбай! – отвечали подружки, до которых только теперь дошло: если бы мужья вступили в «Сильную Россию» сразу, как только партия о себе заявила, теперь бы не Катя Ерофеева, а они укладывали дорожные сумки, собираясь в новую столицу. А теперь беги, вступай, сиди на собраниях, ходи в демонстрациях и крестных ходах – толку чуть, самые лучшие места уже разобраны.

Месяц спустя Андрей, Катя и Егорка, сопровождаемые девушкой Василисой из отдела кадров департамента строительства и экологии, вышли из Пулковского аэропорта. Василиса (деловое платьице цвета морской волны, миниатюрный партийный значок на белом воротничке, пушистые белокурые волосы уложены в модную кудрявую челочку, нависающую над лицом и торчащую сантиметров на семь по меньшей мере) усадила их в служебную машину и повезла в общежитие.

– Вот, вон, видите забор? – сказала она, выруливая на шоссе. – Там новый аэропорт строят, экстра-класса, и за ним – грузовой, для дирижаблей. Вот где рабочие руки нужны! Но там строгий отбор, прогоняют по всем базам данных. Видите, дома на пригорке? Сейчас там строители живут, потом будет жить обслуга аэропорта. Целый поселок! До него ветку метро дотянут, она от «Проспекта Ветеранов» почти вся по земле пойдет, очень удобно…

И много чего рассказала Василиса о возрождении Санкт-Петербурга, пока довезла Андрея с семьей до старых общежитий Обуховского завода.

– Место тут отличное. Когда все производства закроют, аристократическое будет место. От центра близко, от всей культуры. Вон там корпуса уже демонтировали, вон, вон, видите, где четыре башни и краны? Это правительственный комплекс, и вокруг него много чего уже построено, отсюда не видно. День и ночь работают. Башни будут не очень высокие, две – по двадцать шесть этажей, две – по тридцать четыре, больше почва не позволяет. Представляете, что будет, когда правительство наконец сюда переедет?! Там президентский дворец, он на набережную глядит, перед ним парк… Катерина Львовна, вон супермаркет, вам туда удобно будет ходить… Приехали!

– А нам где квартиру дадут? – спросила Катя.

– А это смотря где у господина Маркаряна будет главная контора. Вот сейчас это решается. Раз Андрея Евгеньевича к нему направляют, то и квартира будет в шаговой доступности. Тут вам не Москва, чтобы на работу через весь город два часа тащиться. У меня сестра жила в Светлых Горах, дотуда ветку от Митино дотянули, и то до своей конторы в Видном чуть не два часа ехала. А сейчас я ее в столицу переманила – так у нее и работа на Ваське, и квартиру ей там купили. В Светлых Горах, конечно, свой домик был, воздух, природа… А много она ту природу видела?! Катерина Львовна, вы сидите пока, держите мальчика, мы с Андреем Евгеньевичем сумки вытащим.

Просьба была дельная: Егорка вертелся, восторгался, был готов к подвигам, ускользнет – лови его, а ведь может забежать на стройку, может в полуразрушенный цех забежать…

Андрей выбрал для временного жилья хорошее место – двухкомнатный блок в общежитии-малосемейке, на втором этаже. Само здание было старое, поставлено в тридцатые годы прошлого века, в девяностые перестроено, только не слишком удачно: не во всех блоках удалось установить ванны, которых изначально архитектор не планировал, предполагал, что пролетарии будут ходить в баню.

– Это ненадолго, Катюш, – сказал он. – Кровати есть, шкафы есть, плита на кухне есть – не пропадем.

– А лимит на воду?

– Извини, не спрашивал.

Распаковав сумку с постельными бельем и одеялами, Ерофеевы понеслись в центр новой столицы – гулять и наслаждаться. Андрей был прав, Питер преображался. На улицах Катя увидела чудо, которого в Курске еще не завелось, – дворников на миникарах. Каждый прямо среди бела дня холил и лелеял свой участок. Все были вежливы и предупредительны, охотно показывали дорогу. Один даже покатал на миникаре Егорку.

– Видишь, номер на руле? Если дворник нагрубил бы, через пять минут жалоба бы на мониторе в партийном комитете показалась, – объяснил Андрей. – Видишь, у него значок? Это значит, он поработает дворником, накопит на квартиру, а когда станет постоянным жителем, пойдет на повышение, будет уборочной бригадой руководить.

– Так сколько же копить? Всю жизнь?

– Хорошим работникам дают беспроцентные кредиты. Если женится, ребенок родится, сколько-то отщелкнут. Там схема, найдешь потом в Рунете.

На углу Невского и Садовой прилепился к высокому забору, за которым реставрировали Гостиный двор, навес с велосипедами. Андрей скинул на терминал с кредитки залог и плату за два часа, щелкнули замки, освобождая два велосипеда, изящный дамский и «семейный» – с сиденьем для ребенка. Егорка был в восторге, Катя радовалась едва ли не громче Егорки. Прокатиться на велосипеде по Невскому! Съесть мороженое на Дворцовой площади! Выехать на мост и остановиться посреди Невы, поражаясь ее роскошной ширине!

Чем ближе к вечеру, тем больше гуляющих было на улицах. С восьми Невский становился пешеходным и тут же оживал: появлялись вагончики передвижных кафетериев, деревянные помосты для уличных артистов, ярмарки народных умельцев. Андрей и Катя диву давались – звучала в основном русская речь. Люди, переходившие от одной забавы к другой, выглядели веселыми и довольными, а там, где продавалось разливное пиво (Андрей выпил кружку и одобрил), дежурили дружинники. По Фонтанке и Мойке неторопливо шли кораблики, на некоторых играли небольшие оркестры, музыка была простой и мелодичной, под нее танцевали на набережных дети и пожилые пары. Продавщицы цветов ехали на своих смешных повозках, декорированных под старинные, сплетенные из лозы, и цены на букеты оказались тоже смешными – этот бизнес дотировало государство.

– Как много молодежи, – удивилась Катя.

– Так и задумано, – отвечал Андрей.

– И все так хорошо одеты! Я тут просто замарашка.

– И тебя приоденем.

Город был похож на птенца Феникса: совсем недавно жил в состоянии обреченности, погружаясь в пучину беспросветной старости и хандры, и вдруг – вспышка, изумление, новая жизнь, искрящийся воздух, то счастливое детство, которого он никогда не знал. Родился в крови, воздвигся на костях, был скован гранитом, покорен дисциплине, определен на службу, приучен быть витриной благополучия державы. И он расправил новорожденные крылышки, заиграл, запрыгал, собираясь в полет и шалея от радостных предчувствий.

В общежитие Ерофеевы приехали поздно, однако это не помешало им познакомиться с соседями по этажу. Там на втором этаже жили еще четыре молодые семьи, тоже в ожидании новых квартир, и Ерофеевых тут же позвали ужинать, и женщины завели разговор о детях, а мужчины – о работе.

– Я и мечтать не мог, что доживу, – сказал Саша, эколог и руководитель проектов по спасению птиц. – Вот мне тридцать пять, так тридцать четыре года прожил я в настоящей халабуде. Вот, Маруся не даст соврать. Там и детей растили. Вы думали, Питер – это Зимний, Биржа и всякие дворцы? На окраинах вы не бывали! А я жил в деревянном доме на Петроградской стороне, дом этот еще при царе Горохе строили, его уже весь перекособочило. Сегодня я в тех краях по делам был, нарочно сделал крюк – так уже, слава те господи, квартал огородили и весь этот шанхай на следующей неделе начнут сносить. И давно пора. Мы оттуда выехали чуть не год назад – ну так мы выехали первые…

– И прямо сюда? – спросила Катя.

– Сюда. Так после халабуды мы тут просто ожили, – ответила ей Сашина жена Маруся. – Даже жаль с нашими комнатками расставаться – мы через месяц съезжаем. Уже смотрели новую квартиру! Там сейчас отделка идет, мы выбрали сантехнику, выбрали встроенную технику, кухонька у меня будет – игрушечка! А что вы на выходные делаете? Можно в Пушкин, парки посмотреть. Вот где красота!

В Пушкин поехали на скоростном монорельсе, на новенькой «Ласточке», тремя семьями – Марчуки, Ерофеевы, Кузьмины. Думали неторопливо посетить Екатерининский дворец, Камеронову галерею, но дети увидели Екатерининский парк, лодочки на прудах, всадников в аллеях и обезумели, понеслись вперед, не слушая окриков, оставалось только идти следом, поражаясь необъятности и красоте этого райского сада.

Тут подал голос Сашин коммуникатор.

– Марчук слушает, – сказал Саша, отойдя в сторонку. – Да, да, там я и жил, да, Анна Эдуардовна, соседка, знаю, помню, занятная бабулька, да, нет, вроде в своем уме, хорошо, я могу с ней поговорить… Анна Эдуардовна, это Саша, помните Сашу? Саша из шестой квартиры. Анна Эдуардовна, вы не бойтесь. Вы ничего не потеряете. Вам помогут собрать вещи, вас отвезут в хорошую квартиру. Сейчас у вас, я знаю, ступеньки на лестнице сломаны и крыша течет, а в новой квартире будет чистенько, сухо… Анна Эдуардовна, вот я переехал в малосемейку, мне скоро новую квартиру дадут, я внес за нее треть стоимости, вторую треть покрывает департамент строительства и экологии, последнюю – государство, а вам даже копейки заплатить не придется… Анна Эдуардовна! Это не богадельня! Ну что вы в самом деле! Анна Эдуардовна!..

Помолчав, он добавил негромко:

– Вот же старая дура…

И объяснил Ерофеевым с Кузьмиными:

– Завтра начнут халабуды срывать, сегодня в последний раз их обходили – не остался ли кто и не сидят ли там приблудные, знаете, сейчас в столицу всякие огрызки со всех концов стягиваются, пытаются занять пустое жилье. Ну и вот, приблудных турнули, а эта Анна Эдуардовна отказывается уходить, хоть пинками вышибай. А старушке за девяносто. Забавная старушка, я все удивлялся, как она в такие годы рассудок сохранила. И сама себя обихаживала, только иногда внуки с женами приезжали, помогали уборку сделать, стены покрасить… Вот, сидит, забаррикадировалась! И как ее теперь оттуда выковыривать?!

Витя Кузьмин развел руками, Наташа Кузьмина вздохнула.

– Вот всегда так со стариками, – пожаловалась она. – У нас тоже вот дед – когда ему надо, так глухой на оба уха…

– Но что-то же ее там держит? – спросила Катя.

– Ну что? Родилась она в этой халабуде – вот что! И всю жизнь прожила. Только в блокаду ее с другими детишками вывезли по Дороге жизни. Война кончилась, она вернулась. Ей уже и внуки звонили, и правнуков подключили, и семейный доктор приезжал… Кстати, Андрюха, не забудь встать на учет к семейному! Это обязательно, а то страховку не оформишь.

– Неужели и мы до этого доживем? Будем сидеть в домах, которые под снос, и нас оттуда будут выковыривать?.. – Катя даже поежилась. – Не приведи бог…

– Ну мы-то другие, – успокоила Маруся. – Мы ведь легко жилье меняем. Мы с Сашей сейчас получаем три комнаты, а когда третьего запланируем, получим ссуду и четырехкомнатную квартиру возьмем, и переедем без проблем. И вы тоже.

– Вы бы с третьим поторопились, – заметила Наташа. – Тебе сколько, тридцать четыре?

Женщины, отойдя, завели свои женские разговоры, мужчины некоторое время молчали.

– Не может быть, чтобы тут не было пива, – сказал Кузьмин. – Саш, не переживай. Придумают, как бабку оттуда вытащить. С ней же, наверно, уже опытные переговорщики разбирались – и не справились, что ты-то мог поделать?

– А давайте возьмем таратайку, – предложил Андрей, – покатаем наших красавиц. Вот, видите, стоит?

– Да это целая карета! Пошли, узнаем, сколько стоит!

Потом было катание в карете, затем – катание на лодках, обед в ресторане под открытым небом, с видом на ухоженный и опрятный пруд, на беломраморные фигуры древних нимф и богинь, фоном для которых служил бело-лазоревый Екатерининский дворец. Дети убегались до такой степени, что кое-как поев, улеглись на газоне, и тут же рядом присел гид – юноша в костюме елизаветинского времени, стал им рассказывать исторические байки.

– Это волонтер, – объяснила Маруся Кате. – Очки зарабатывает. Их привезли из Белоруссии, они учатся на транспортников, а в выходные волонтерят. У них там сложная система – от очков зависит распределение и еще что-то.

– Им тоже жилье дают?

– Жилье им потом даст транспортный департамент. А общежитие у них тут же, в Пушкине, где у «Ласточек» депо, вот они в парках и волонтерят. Ты, кстати, тоже можешь чего-то поделать, пока на работу не вышла, это учитывается.

Обратно возвращались уже не «Ласточкой», а вызвали такси, чтобы не мучить пересадками захмелевших от кислорода и уснувших на родительских руках детишек.

На следующий день, а это был понедельник, Саша взял Андрея с собой в департамент. Андрею следовало наконец встать на учет в профсоюзном комитете и в кредитной службе. Департамент строительства и экологии до переезда в правительственный комплекс занимал восемь этажей в охтинской «кукурузине» и еще какие-то помещения поблизости.

Бывает же такое, прилипнет кличка, потом с наждаком и растворителем не отдерешь. Какой остряк прозвал многоэтажное здание, в то время известное только по эскизам архитекторов, «кукурузиной», уже никто и никогда не узнает, а вот уже больше десяти лет его иначе не называют. Питер этот небоскреб сильно невзлюбил, и когда решалось, быть ли ему столицей, когда в верхах шла торговля и причудливый размен должностей, денег и обещаний, правительство обязалось убрать «кукурузину» с глаз долой, в какие бы миллиарды это ни обошлось. По такому случаю довольные питерцы даже большой крестный ход устроили со сбором денег в пользу тех обещанных заведений, которые разместятся на освобожденной территории.

– А когда это чудо снесут, тут будет парк биотопов и музейный комплекс, – объяснял Саша на подступах к «кукурузине». – Из моего кабинета этот будущий парк весь виден, я тебе покажу… Ну что там опять?..

Коммуникатор требовал внимания. Саша активизировал микрофон, встроенный в дужку очков.

– Марчук слушает. Да… Клянусь хорошей погодой, не знаю! Игорю Савицкому вы ведь уже звонили? Погодите… Вспомнил! Она могла пойти к бабе Любе. Если только эта баба Люба жива. Она к Анне Эдуардовне раньше приходила. Придет и сидит на лавочке, по лестнице она уже не поднималась… Ну откуда я знаю, где она живет? Поблизости где-то живет, если приходила. Толстая такая старушенция, седая, с косой, косу вокруг головы обматывала… Я так думаю, на первом этаже живет, если от лестниц совсем отвыкла… Ну в радиусе двухсот метров, не больше, она уже с трудом ходила… Да нет, ничего, я понимаю, если нужно, звоните.

Отключив микрофон, Саша вздохнул:

– Вот не было печали. Бабушка-то пропала. Когда подогнали технику, стали ей кричать, потом просто сняли дверь с петель. А ее и нет.

– Так надо было собрать вещи, составить опись!

– Все это сделали, они с собой социального работника взяли и врача на всякий случай. А бабушки-то и нет… Вот куда она могла податься? Внуки, Игорь и Лешка, ничего не знают.

– Если есть внуки, значит, есть и дети.

– Есть. Дядя Леня с тетей Верой на орбиталке, пенсию зарабатывают. На орбиталку как раз стариков приглашают… Туда она, согласись, удрать никак не могла. Лифт! Скорее! Вот из-за одной такой старой дуры график могли сорвать…

В кабинете у Саши стояла модная игрушка – видеониша. Это была новая модель с аркой из почти незримого пластика. Иллюзия присутствия в комнате красивой дикторши была почти полной, если допустить, что девушка сидела на расстоянии метров в десять и, соответственно, казалась меньше человеческого роста.

– Просьба ко всем, вглядитесь внимательнее в это лицо, – говорила дикторша. – Если кто-то из вас встретит эту женщину, пожалуйста, помогите ей, отведите в ближайшую поликлинику или больницу. Сотрудники приемных покоев предупреждены.

– Анна Эдуардовна! – глядя на огромное, плоское, неподвижное и расплывчатое лицо, сказал Саша. – Тьфу, испугаться можно, где пульт? Я вчера заказник мониторил, гнездо воробьиного сычика, поставил максимальный размер…

– Ты не знаешь, в вашем экологическом хозяйстве может быть нужен специалист по голографическим камерам? – спросил Андрей.

Лицо старушки съежилось, стало отчетливым и сразу пропало. Опять появилась дикторша – она тоже уменьшилась. Теперь она говорила о выставке старинного оружия в Петропавловской крепости. Саша убрал голос.

– Специалист-то нужен всегда, только работа выездная. Это не видеониши регулировать, это по лесу шататься и даже на деревья лазить.

– У нас в Курске в молодежном партклубе есть хороший парень, Глебом зовут, вот я и подумал…

– Это хорошо, что подумал. Ты вот что, скинь ему адрес нашей конторы, пусть заполнит анкету. Да, и пусть укажет, что целевым назначением ко мне. Понимаешь, мы сейчас от старой рухляди освобождаемся, кого – на пенсию, кого – в провинцию, молодежь нужна. Гляди ты, погода портится… Все в Питере хорошо, все можно исправить и починить, но вот погода…

– Ну так осень на носу…

Проблема погоды встала и перед Катей. Куда девать в дождь Егорку? А дожди на новом месте пошли затяжные.

Она не захотела сразу отдать сына в детский сад – когда еще выпадет возможность провести с ним целый месяц? Вот выйдет Андрюша на работу, найдет для нее там хоть временное занятие, станет ясно, какие обоих ждут ежедневные маршруты, тогда имеет смысл думать о садике.

– Ты не волнуйся, они себе занятие найдут, – сказала ей Маруся. – Мои играют на первом этаже. Там никто селиться не хочет, комнаты пустые, все открыто, они там бегают, по коридору на колесах катаются, в какие-то войнушки играют. Не бойся, никто твоего Егорку не обидит!

Соседка имела в виду, что Егорка в ребячьей компании окажется самым маленьким.

Это была Катина проблема: сын, меню для которого составлял опытный диетолог, все равно рос медленнее, чем хотелось бы. По ее мнению, виноват был муж, он из низкорослой семьи, в которой его метр семьдесят восемь – уже гигантизм.

Собираясь в Санкт-Петербург, она мечтала, как будет водить сына в музеи, как они вместе обойдут весь город, самые интересные места в наушниках для туристов, при каждом повороте и каждой остановке слушая всякие интересные для ребенка вещи: почему речку назвали Фонтанкой, кто такой барон Клодт, как устанавливали Александрийскую колонну. Но бродить под зонтом и в резиновых сапогах ей совершенно не хотелось.

Пока что Андрей почти каждый день ездил то в департамент, то в контору строительной компании, то на семинары профсоюзных работников, то по партийным делам, основательно готовясь к новой должности, а Катя хозяйничала, кулинарила, покупала в маркетах то, что могло бы пригодиться в новой квартире. И старалась еще заниматься с сыном, хотя бы вместе смотреть детские программы видеониши, те, что с интерактивом.

– А что, Катюш, нет ли у нас спагетти? – спросил однажды Андрей. – Помнишь, твоя мама делала спагетти с соусом?

– Соскучился?

– Представь себе!

– Завтра же сготовлю!

Ей нравилось баловать мужа вкуснятинками. Она с утра, взяв с собой Егорку, поспешила за спагетти и прочими необходимыми припасами. Сын не слишком хотел слоняться меж длинных полок, но когда Катя привела его в макаронную секцию, очень заинтересовался, стал расспрашивать, как все эти загогулинки, колечки, рожки и ракушки делаются. Катя безмолвно обозвала себя дурой. Она таких вещей, конечно, не знала, но могла заранее купить в Рунете образовательные игрушки для детей «Маленький повар», «Маленький доктор», «Маленький инженер», тем более что стоили они сущие гроши. Там наверняка нашлось бы что-то подходящее о пищевой промышленности.

Приведя сына домой, она сгрузила все покупки в большой встроенный холодильник и попыталась наладить видеосвязь с мамой – хотела узнать рецепт того домашнего соуса. Видеоряд то и дело отключался. Мать посмеялась и обещала авиапочтой выслать банку.

Банка пришла два дня спустя – большая, двухлитровая, потому что аппетит зятя теща знала не по рассказам. Катя приготовилась стряпать, но две пачки спагетти как сквозь землю провалились. Бежать за другими времени уже не было. Она связалась с мужем, тот нашел способ ее утешить – после реконструкции на Невском открылся знаменитый «Норд», первый вал гурманов уже схлынул, и если прямо сейчас заказать столик, то в девять вечера можно там поужинать, даже вместе с Егоркой.

Распогодилось. К «Норду» пошли через весь Невский пешком, застревая через каждые десять шагов. То на углу дарили детям и подросткам пестрые шарики, которые нужно было отпускать, загадав желание. То выставили на видное место музейную диковину – автомат, выдававший молочные коктейли. Девушка, стоящая рядом и раздающая жетоны, объясняла, что такие железные шкафы появились в Питере аж в начале шестидесятых, и коктейли были у гостей города самым популярным лакомством. Еще она обещала, что скоро вывезут на Невский еще одну диковину – старинный автомат для продажи газированной воды с сиропом.

– Как хорошо, – говорила Катя, запрокинув голову и глядя на облако разноцветных шаров. – Егор, а ты что загадал?

– Чтобы Шура завтра пришел.

Спрашивать, что за Шура, не стали – сперва дорогу загородила непонятно откуда выехавшая витрина уличных художников, потом оказалось, что вот он, «Норд», и вывеска, как делали в тридцатые годы, только большие буквы, без всяких голоэффектов.

Швейцар у входа проверил на своем коммуникаторе заказ, выдал буклетик. Метрдотель спросил, где гости хотят сесть – в кафе-кондитерской или в ресторане. Он так и говорил «уважаемые гости», и это было замечательно. Выбрали ресторан.

– Рекомендую салаты в тарталетках, – сказал официант, у которого на лацкане тоже был партийный значок. – Мы восстановили рецепты тысяча девятьсот тридцать шестого года. Если вы останетесь до десяти, будет концертная программа. И танцы.

Он указал на эстраду в глубине вытянутого зала. Столики стояла в ложах между колоннами, в середине был танцпол.

– А мальчику можем предложить фирменные эклеры и миндальные пирожные, рецептам более ста лет, – продолжал любезный официант. – У нас восстановили старые газовые печи, им тоже около ста лет, отсюда неповторимый вкус. Если понравится, можно эклеры, миндальные пирожные, фруктовые тортики приобрести и взять с собой – тогда полагается десятипроцентная скидка.

Домой возвращались поздно – через Дворцовую набережную, чтобы посмотреть фейерверк. С собой несли два кило деликатесов в фирменных контейнерах, украшенных старой нордовской эмблемой – двумя белыми мишками на льдине.

– Знаешь, я счастлива, – шептала Катя на ухо мужу. – Это же действительно счастье! Смотри!

Огненное колесо словно наделось на шпиль Петропавловки, рассыпалось хвостатыми зелеными шарами, каждый шар превратился в дюжину розовых комет, а в небе уже возникли цветочные букеты – как настоящие, и с листьями, и с бутонами, только что недолговечные.

– Это только начало, Катюша, только начало.

Они приехали в общежитие и первым делом уложили Егорку. Он очень устал, тер кулаками глаза и, что бывало довольно редко, сам просился в постель. Это был просто подарок судьбы – убедившись, что сын спит, Андрей и Катя немедленно заперлись в спальне. Весь вечер копилось возбуждение и получился настоящий праздник. И бутылочка муската, заранее припасенная, тоже оказалась кстати.

Они опомнились три часа спустя.

– Страшно хочу пить, – призналась Катя. – Андрюш, миленький, принеси стакан воды, на кухне в большой банке кипяченая.

Чтобы попасть в миниатюрную кухню, следовало пройти мимо Егоркиной кровати. Андрей с Катей дали волю чувствам, и нужно было убедиться, что шум в спальне не разбудил малыша. Андрей подошел к его постели и сразу вернулся в спальню.

– Катюш, Егорки нет.

– Как нет?

Тем и кончилось счастье, муж и жена обменялись стремительными упреками, наскоро оделись и пошли по длинному коридору, заглядывая во все приоткрытые двери. Если Егорка и спрятался в пустом блоке, то отзываться не желал.

– Слушай, нужно посмотреть, не взял ли он чего с собой, – додумался Андрей. – Может, поймем, куда залез…

Катя перебрала игрушки.

– Танк пропал! Помнишь, ты ему привез? Вместе с пультом!

– Он мог пойти играть на двор… Этого еще не хватало!

– Среди ночи? Андрюш, нужно всех будить, нужно его искать! Почему входная дверь не запирается?! Боже мой, ведь сюда может войти кто попало!

Они взяли коммуникаторы, перевели их в режим фонариков, спустились на первый этаж, вышли в вестибюль, к удивлению своему обнаружили здоровенный засов – кто-то из обитателей общежития, оказывается, после полуночи запирал дверь.

– А если он в окно вылез? Это же совсем просто! Андрюша, я бегу будить Марчуков, Кузьминых, Вольгунтов, Славских…

– Тихо!..

Странный звук раздался в глубине длинного чуть ли не в полкилометра и абсолютно темного коридора. Если на втором этаже несколько длинных голубых ламп все же светило, то тут их уже отключили. Андрей, заслонив собой Катю, выпустил из коммуникатора максимально яркий луч, пошарил по стенам, не сразу догадался осветить пол.

К ним неторопливо полз Егоркин танк. Один. Сам…

Сына не было.

Катя ахнула, вцепилась в плечо мужа и повисла на нем – ноги вдруг отказали.

– Егор! Егор! – закричал Андрей. – Не бойся, Егор! Только отзовись, слышишь? Егор, сыночка!

– Папа? – донеслось издали. – Папа!

– Беги сюда живо!

– Он не может, ему плохо, ему стало плохо… – быстро-быстро заговорила Катя. – Чувствуешь, как тут пахнет? Ему плохо, Андрюшенька… ой, я не могу…

Но слабость вдруг отступила, Катя оттолкнула мужа и побежала по коридору.

– И точно, вонь страшная, – сказал Андрей и бросился следом.

Егорку они нашли посреди коридора. Дверь блока была открыта, он сидел в прихожей с пультом. Андрей подхватил сына на руки и понес прочь, подальше от коридора.

– Папа, танк, танк! Мой танк! – забеспокоился Егорка.

– Мама его возьмет, твой танк.

Катя расплакалась.

– Вот видишь, что ты натворил? – спросил Андрей. – Больше так не делай, пожалуйста.

Он передал Егорку на руки Кате и сбегал за танком. Потом, когда сына уложили, был неприятный разговор.

– Ты или сиди с ним, как полагается, или завтра же начни устраивать в садик, – говорил Андрей. – Думаешь, я не понимаю, что он с другими детьми не поладил?

– Да поладил он, поладил! Никто над ним не смеется! Ему самому с ними скучно, – отбивалась Катя.

– А что это за мальчик Шура? Он в «Норде», помнишь, недоеденное пирожное в карман сунул, сказал: «А это Шуре».

– Я не слышала!

– И не видела?

– Он говорил, что есть какой-то Шура, я думала, это Мирзоевых сын, Саша, но у него почему-то Шура…

– А он этого Шуру не выдумал? Когда ребенок чувствует одиночество, он себе придумывает друзей.

– Какое одиночество, я же все время с ним!

– Ты действительно не понимаешь? Где его курточка?

В кармане были мелкие крошки от миндального пирожного.

– Выходит, сам съел, – сказал Андрей. – Катюш, может, Марчукам нравится, что дети там, на первом этаже, играют, а мне это совершенно не нравится. Я не шучу. Ты, может быть, еще не поняла, как тут строго насчет семейной жизни. А я понял. Я вчера был в профсоюзном комитете, и там разбирали жалобу. У одной сотрудницы сын попал в плохую компанию, они из супермаркета пиво воровали. А она его одна растит, папаша ушел. Так вот прямо при мне искали этого папашу. У него уже и семья другая, и дети другие, а придется за этого отвечать по полной схеме. Ты понимаешь, что будет, если на работе узнают, что мы не занимаемся воспитанием ребенка?!

Андрей, впервые за все годы супружеской жизни, был грозен и неумолим. Правда, грозен с перепугу, и Катя это прекрасно понимала, но и спорить не могла – он чистую правду говорил. К тому же обоим очень не хотелось возвращаться в Курск.

– И почему бы тебе наконец не поискать хороших врачей? Тут тебе не Курск, тут такие профессионалы сидят! Показать Егора одному, другому, может, ему специальная гимнастика нужна, может, какие-то стимуляторы, о которых в Курске еще даже не слыхали. Катюш, ты пойми, если кто-то вдруг подумает, что мы не лечим ребенка…

Угомонились к пяти утра, а в восемь Андрей с Марчуком поехали в департамент – Андрей хотел встретиться там с директором «своей» строительной компании и вместе с ним выехать на объекты.

На подступах к «кукурузине» увидели толпу – небольшую, правда, но все равно ей в такое время тут было нечего делать. Над толпой висели камеры, и операторы, стоя с пультами у своих автомобилей, руководили ими.

– Анвар, салям! – приветствовал Марчук знакомого телевизионщика. – Что там такое?

– Салям, брат. Вот, погляди.

Экран ручного пульта был невелик, но качество – отменное. Андрей, вытянув шею, увидел снятую сверху женщину. В правой руке у нее был плакат на палке. Камера отлетела, немного опустилась, и Андрей прочитал слова на плакате: «ОНИ УБИВАЮТ ЛЕНИНГРАД».

– Саша, брат, какой такой Ленинград? – тихонько осведомился Анвар, красивый и благовоспитанный восточный мальчик лет девятнадцати. В его умных глазах было недоумение.

– Питер так раньше назывался, брат, – объяснил Марчук и шепотом подсказал: – Ты заведи в поисковик слово «Ленин», только в нишу не вытаскивай. Эти файлы, скорее всего, под нишу еще не конвертированы.

– Спасибо, брат…

Анвар поработал с пультом, и камера уставилась в лицо женщины.

– Да это ж баба Люба! – воскликнул Марчук. – Анварчик, я понял, она в деревянном домике живет, который под снос. Ну точно баба Люба, клянусь собаками! Стоп…

Он нашел в коммуникаторе нужный номер.

– Марчук беспокоит. Вы искали меня, чтобы узнать про Анну Эдуардовну. Так вот, ее подружка на Охте в одиночном пикете у «кукурузины» с департаментом строительства воюет. Подключитесь к «Времени», ребята ведут прямой репортаж… А ее незачем задерживать, она тут еще час по меньшей мере простоит, приезжайте. По-моему, тут медицинская помощь нужна. Хорошо, дождусь.

Андрей ждал.

– Ты иди наверх, – сказал ему Саша. – Я хочу убедиться, что с бабкой все в порядке. Сейчас из соцслужбы приедут, сдам с рук на руки. Она ведь хорошая бабка, не вредная, когда мы у бабы Ани сарайную дверь с петель сняли, она за нас заступалась.

– Дверь-то вам зачем?

– Лужа вдруг выросла с хороший пруд, думали плот наладить. Я тогда еще меньше твоего Егорки был. Ты иди, иди, Маркарян – дядька серьезный, увидит, что тебя нет, и без тебя уедет.

– Думаешь, он уже наверху?

– Сейчас проверим.

Оказалось, директор строительной компании задерживается – попал в пробку.

– Нет, это уже ни в какие ворота не лезет! – возмутился Саша. – Средневековье прямо! Пробки! Можно подумать, мы в Москве!

– А что, правду говорят, будто Исторический музей сюда из Москвы переводят? – спросил Андрей. – Вместе со зданием?

– Пару месяцев назад были такие разговоры. Экспозиции-то перевезти несложно и фонды тоже, а вот сам домище разбирать и собирать – это тяжко. Кто-то подал проект, так в проекте был новодел, это проще. А наверху решили не спешить, все изучить и просчитать – может, все-таки само здание перетащат.

Баба Люба стояла со своим плакатом, окруженная репортерами, хмурилась, молчала, только пару раз замахнулась на чересчур низко опустившуюся камеру.

– Передаю текст, – негромко говорил Анвар в торчащий из наушника микрофон. – Женщина собирается дождаться руководства департамента. Руководство задерживается. Валико, найди там картинку с Ленинградом, ну с тем, старым. Адаптируй через вол-формат. Что-нибудь совсем древнее, брат, с каретами или с этим, как его, трамваем на лошадях, да?

Андрей был даже рад передышке. Он не выспался, ехать с Маркаряном по городским окраинам совершенно не хотел, а сейчас на законных основаниях мог присесть на лавочку в сквере возле «кукурузины» под молодой липой, и просто посидеть, глядя на облака. Утро было солнечное, лавочка – со спинкой, чего же еще? Да, сигара…

Пластиковая черная трубочка и набор капсул всегда были при нем. Андрей выбрал безобидный крымский мускат, зарядил, включил приборчик, взял в рот мундштук. Нежнейший алкогольный пар потек в легкие, слизистая мгновенно отреагировала, приятное опьянение наступило – жаль, что всего на семь-восемь минут, хотя, если не слишком глубоко затягиваться, можно и на десять.

Он нежился на лавочке, как кот под солнышком, пока мускатная эйфория не иссякла. Андрей подумал, что надо бы подарить Кате новый мундштук, изящный, с позолотой, и к нему большую коробку капсул со всякими дамскими слабенькими винами, сколько бы эта радость ни стоила, – все-таки ночью он говорил с женой довольно грубо. Потом он пошел искать Марчука.

Небольшая толпа вокруг бабы Любы обновлялась – чиновники, идущие в свою «кукурузину», останавливались минуты на две-три, не больше. Это были молодые любознательные чиновники, такие же, как Андрей, из глубинки, не имевшие обеспеченного тыла, зато имевшие страстное желание двигаться вверх, и у многих на лацканах и воротничках были крошечные символы «Сильной России». Марчук же подошел совсем близко к старухе. Как оказалось, правильно сделал. Баба Люба стояла тут не меньше часа, лет ей было уже порядочно, неудивительно, что здоровье не выдержало. Старуха схватилась за сердце, и Саша вовремя подхватил ее, повел к каменному барьеру у входа в «кукурузину». Он попробовал забрать плакат – она не отдала.

– Баба Люба, вы меня не помните? Я теть-Анин сосед, из шестой квартиры. Я Саша. Вспомнили? Мы оттуда осенью съехали. Саша Марчук, моя мама Лада, Лада Николаевна, папа Борис Антонович, вспомнили?

– Ладушка?

– Ну да, Ладушка! Вспомнили! Баб-Люба, а где теть-Аня? Куда она ушла? Ее все ищут, волнуются, Игорь очень беспокоится…

– Куда ушла? В Ленинград она ушла. Ох… Говорила я ей… Ох… сердце…

Машина социальной помощи прибыла очень вовремя, на ней бабу Любу и повезли в больницу.

Анвар до последней минуты управлял камерой, она даже сопровождала автомобиль до набережной, потом вернулась. Толпа разошлась, Марчук подошел к репортеру.

– Анвар, брат, дай посмотреть запись.

– Сейчас, вот…

Андрей вытянул шею, чтобы увидеть экранчик на пульте.

– Так и сказала: «в Ленинград она ушла», – озадаченно повторил Марчук. – Спасибо… Этого следовало ожидать. Я в ее возрасте точно умом тронусь. Андрей! Смотри, маркаряновский марсоход! Беги скорее!

А в это время Наташа разбиралась с Марусей Марчук.

– Да нет же, наши его не обижают, всегда его во все игры берут, – говорила Маруся. – Никому и в голову не приходит смеяться, что маленький! Я своих знаю, они шкодники, но не вредные. А в садик отдавать, конечно же, надо. Вот подумай сама, еще немного, и вы в новую квартиру въедете. Твой весь в делах, значит, кто новосельем занимайся? Жена! Всякий гвоздь и всякую кнопку привези и посмотри, как установят. А думаешь, легко, если при тебе ребенок? Ты же и на мебельную ярмарку, и в «Хозяин», и что, всюду его за собой потащишь? Как ты это себе представляешь? Я тебе даже больше скажу, когда будет сам переезд, лучше нам Егорку на пару дней отдай.

– А могло быть так, что его липуновские мальчишки обидели?

– Надька Липунова – та еще хрюшка, и поросята у нее – не сахар. Но вряд ли, очень вряд ли… Надька ведь понимает, что с нами лучше не связываться. Она кто? Заводская. Она тут просто застряла, не стали гнать из-за детей. Знаешь что? Я с ней поговорю. А ты Егорку не накручивай! Будешь ему бубнить, что маленький, что маленьких все обязательно обижают, он и подумает, что так надо!

– Ох, Марусенька, что бы я без тебя делала! Как было бы хорошо, чтобы нам дали квартиры по соседству!

– А так оно, наверно, и получится. Мы ведь примерно в одно время съезжаем. Только вы, я так понимаю, позже. Ведь Маркарян вряд ли согласится на контору далеко от департамента.

Катюша уже вовсю мечтала о новой квартире. По правилам Андрей мог все оформить, проработав хотя бы месяц на новом месте. Да он уже и рвался на работу, он не хотел слоняться без дела. Не желая, чтобы он беспокоился о семейных неурядицах и переживал за сына, Катюша нашла через Рунет адреса ближайших садиков и связалась с заведующими. Ей очень понравился «Колобок» – там был свой транспорт, малышей утром собирали, вечером развозили по домам. Заведующая в свою очередь связалась с департаментом строительства и узнала о льготах профсоюзного работника Ерофеева. Еще с ней поговорили, Катя рассказала о проблеме, заведующая обещала включить Егорку в программу «Забота», а там уж найдут подходящего профессора. Дело сладилось.

– Сынуля, ты со следующей недели опять в садик пойдешь, – сказала Катюша Егорке.

– В са-а-адик? – недовольно протянул сын. – Я не хочу в садик.

– Егор, ну что за «не хочу»? В Курске ты прекрасно ходил, тебе все нравилось, и тут понравится.

– Не понравится.

– Мы завтра съездим, посмотрим группу, познакомимся с воспитательницей.

Егорка ничего не ответил. Вид у него был недовольный.

– А потом можно на Невский, – стала соблазнять Катюша, – можно на кораблике по Фонтанке покататься и вокруг островов. Помнишь, мы пиратский корабль видели? Ну вот на нем.

– Я не хочу на Невский.

– А шары пускать? А вертолеты? А кукольный театр? А в детский боулинг поиграть?

– Я не хочу пускать шары, – очень отчетливо ответил сын. – Я не хочу играть в боулинг.

– А чего же ты хочешь?

– Хочу тут играть, с танком. Только аккумулятор нужно зарядить. И новые заряды купить.

– Заряды? Для танка?

– Да.

– Так он еще и стреляет?

– Стреляет.

– Но все время с танком играть – это же скучно.

– Не скучно.

Тут Катюша забеспокоилась. Куда подевалась Егоркина любознательность? Сына словно подменили.

– Давай вместе сходим в маркет, ты покажешь, какие тебе нужны заряды, – осторожно предложила она. – Может, еще что-то нужно? Может, солдатиков?

– А ты купишь? Мне нужны танкисты и десантники! – вдруг обрадовался сын.

– А десантники зачем?

– Как ты не понимаешь? Они будут освобождать Ленинград.

– Что освобождать?

– Ленинград!

Пошли в супермаркет, где был детский отдел площадью чуть ли не в гектар, нашли продавца-консультанта в зеленой пилотке волонтера, он увел Егорку, а Катя побежала покупать продукты. Нужно было наконец взять спагетти, и не дешевые, а настоящие итальянские, пока они еще продаются. Хотя новостные программы уже хвалили российские макароны из твердых сортов пшеницы, Катя хотела запастись проверенным товаром. Она взяла десять пачек. Потом разохотилась. Когда продукты уже громоздились в пластиковой самоходной тележке, Катя пошла искать Егорку.

Она смотрела издали на сына (сын и продавец, сидя на корточках, изучали что-то на нижней полке) и думала, что Питер, конечно, замечательный город, и если бы она была девкой на выданье, ничего лучше и вообразить бы не умела, но она уже была женой, была матерью с почти шестилетним стажем и видела, этот Питер творит что-то странное с ее ребенком. Раньше Егорка так не увлекался военными игрушками. Он и танк-то просил исключительно ради изощренного пульта управления – насмотрелся рекламы в видеонише. Подаренный дедом пиратский пистолет так и оставили в Курске – не по душе пришелся.

Раньше она понимала каждое желание Егорки, может, даже лучше, чем он сам. А теперь перестала понимать. И это ее беспокоило. Новый город отнимал у нее ребенка, хотя это ощущение уже было знакомо: когда Егорка начинал бегать и выкрикивать невозможные слова, особенно когда на него вдруг напала агрессивность, Катя даже плакала – у нее отняли кроткого и улыбчивого ангелочка, который лежал в кроватке и смотрел на маму умными глазками, улыбался трогательным ротиком. Именно семимесячным он лучше всего врезался в память. Но тогда хоть было понятно, сын растет. Теперь же Катя была уверена, это Питер наложил на него полупрозрачную туманную лапу, в которой прятались тускло поблескивающие когти. Успел преобразившийся город, успел, сперва праздником приманил, потом коготки запустил…

А убежать она уже не могла. Потому что и с мужем та же история. Только у мужа, наоборот, эйфория. Так что привязана Катя к Питеру, деваться некуда. Да, если не углубляться и не размышлять слишком много, город-то замечательный…

Ей вернули сына, обремененного большим пакетом с фигурками: там были десантники разных цветов, стрелки, «морские ястребы» и много чего еще. Оставалось только заплатить за покупку, причем немного: игрушки, и виртуальные, и осязаемые, были дешевы.

Они довезли покупки на тележке, благо идти было недалеко, и, разгрузив ее, включили возвратный режим. Тележка вызвонила на прощание начало модной песенки «Белые ночи» и укатила, аккуратно объезжая ухабы и ямки в асфальте.

Нужно было кормить сына. Катя разобрала покупки, отдала Егорке его имущество и занялась готовкой. Конечно, она могла заказать обед и получить его через полчаса – горячий и вкусный. Но ей хотелось стряпать самой. Опять же, Маруся Марчук объяснила, что теперь в моде домашние вечеринки, домашние лакомства, и если Андрей позовет в гости сослуживцев – их нужно принять с блеском. Поэтому Катя, стряпая для себя и для Егорки, поставила на плиту и кастрюлю воды – шпарить помидоры для ее фирменного «мужского варенья».

Егорка вот только что, казалось, гремел в комнате своей бронетехникой, и вдруг стало тихо. Катя заглянула туда – сын пропал. Как он умудрился проскочить незамеченным, она не понимала.

Но хоть было ясно, где искать сына. Катя спустилась на первый этаж и пошла по узкому коридору, удивляясь, как много старой рухляди развесили на стенах бывшие жильцы. Дверь одного блока была открыта, оттуда доносились детские голоса. Катя заглянула и ужаснулась: маленькие Марчуки и Лаврик Кузьмин баловались алкогольной сигарой. Теперь Катя даже обрадовалась, что Егорка не вписался в их компанию. Она пошла дальше – к тому блоку, где они с Андреем нашли сына ночью.

Он действительно был там. И разговаривал с Шурой.

– Шур, ты со своей стороны трогай, может быть, нащупаешь. А я сейчас покажу тебе, как наши будут освобождать Ленинград! Вот идет большой огромный танк! Тах, тах! Вот он идет в наступление! Все фрицы разбегаются! Тах, тах, тах! А вот бегут десантники! Первая рота звездного десанта – вперед! На врага! Тах, тах, тах! Вторая рота прыгает с самолета! Тах, тах! Буммм! Это бомба, Шурка, большая бомба объемного взрыва! Она сильнее простой бомбы в сто раз! Буммм!

Катя ужаснулась – передачу о перевооружении армии они смотрели еще в Курске, надо же, что запомнил…

– Ни одного фрица не осталось, их всех бомба убила! Взрывной волной! Путь к Ленинграду свободен! Держись, Шурка! Не пропадай!..

– Я тут…

Голосок был тонкий и незнакомый.

– Ты ищешь?

– Я, кажется, нашел.

– Держи пальцем! Сейчас… Шурка! Получается!

Катя на цыпочках прошла в блок и зажала себе рот ладонью, чтобы не вскрикнуть.

Эти блоки были более или менее типовые, хотя при ремонте некоторые делали из двух комнат, а некоторые – из трех. Комнаты скорей следовало назвать комнатушками. Но та, в которой сидел на полу Егорка, была чуть не вдвое больше положенного. И поделена надвое сероватой пленкой.

Там, за пленкой, напротив Егорки, сидел на полу другой мальчик, того же возраста, в шапке-ушанке, завязанной шнурками, в пальтишке по колено, в валенках. Цвета этого пальтишка, этих валенок и шапки, свисающих из рукавов варежек на резинках Катя понять не могла – пленка съедала цвета. Она только видела, что маленькое треугольное личико совсем исхудало.

Рядом стояла табуретка, на ней – тарелка с неясным рисунком.

– Тяни, тяни… – говорил Егорка. – Ну вот видишь! Получилось! Держи дырку пальцем, сейчас я еще одну суну.

Незнакомый Шура держал в пальцах длинную белесую палочку. Он сунул было ее в рот, но вытащил и бережно положил на тарелку. Тут только Катя сообразила, что Егорка одну за другой передает Шуре палочки спагетти. И это уже не игра, совсем не игра.

– У тебя еще осталась вода? – спросил Егорка. – А то я принесу, только нужно найти трубочку.

– Полный чайник, – сказал Шура. – Погоди, тут, кажется, еще одна…

Он стал водить рукой по разделявшей мальчиков пленке.

– Вот, вот, я тоже вижу! – обрадовался Егорка. – Я знал, знал, что она будет! И какая большая! Ой, нет, яблоко не пролезет… давай вот что, я откушу и протолкну…

– Яблоко? – обрадовался Шура. – До войны знаешь сколько у нас было яблок? Бабушка целые авоськи приносила!

Егорка зубами и ногтями кромсал яблоко. Наконец удалось пропихнуть на ту сторону небольшой кусочек.

– Ешь скорее, его же не надо варить! Я еще попробую, пока дырка не затянулась. А помнишь, однажды была дырка – вот такущая, как мой кулак? Погоди, я сейчас просуну десантника.

– Ага…

Катя замерла и дышать боялась. Она понимала, что ничего подобного быть не может. Это вопреки законам природы. Однако она своими глазами видела мальчишку за пленкой и слышала его голос. Это могло быть галлюцинацией – так говорил рассудок, и тот же рассудок возражал: так вот куда делись две пачки спагетти, вот куда делась булочка с изюмом и вот чем объяснилась неожиданная любовь Егорки к твердому сыру, который он раньше терпеть не мог. Сыр, порезав на полоски, можно было переправить туда, за пленку…

– Из чего он сделан? – спросил Шура, изучая десантника.

– Из пластика.

– Что такое пластик?

– Ну это… Я в Рунете найду про пластик и расскажу тебе! Там детские эн… энцилопедии, вот. В них все есть.

Катя знала, что он неплохо читает и сам разыскивает себе игрушки. Оказалось, и до энциклопедий добрался.

– А про войну тоже есть? – спросил Шура. – Когда она закончится?

– Шурка, я смотрел, только я там совсем запутался… Ой, Шурка! Завтра приходи обязательно!..

Пленка резко потемнела.

– Егор! Ты посмотри, я останусь жить?.. – донесся гаснущий голосок.

В середине пленки образовалось светлое пятно, растеклось к краям – и его не стало. Зато появилась недостающая часть комнаты.

– Шурка, Шурка, я посмотрю обязательно! Шурка, я буду ждать тебя! Ты только не умирай! Мало ли, что бабушка умерла, и Люся умерла, а ты не умирай!.. – Егорка расплакался.

Тут-то Катя и кинулась к нему.

– Егорушка, сыночка, родненький! – запричитала она, подхватывая сына с пола и прижимая к груди. – Пойдем отсюда, пойдем скорее!

– Нет, мама, нет! Давай подождем!

– Чего подождем?

– Мама, пусти! Может, Шурка опять придет! Пусти!

Егорка соскочил на пол.

Он все-таки больше уродился в Андрея, чем в Катю, – умел справляться с собой. Вытер кулаком глаза, пальцем – нос, посмотрел исподлобья, и стало ясно – его так просто от этого кошмара уже не увести.

Катя не знала, как приступить к расспросам. Она столкнулась не просто с необычным, а с жутковатым необычным. Сыну является какой-то чужой ребенок, сын к этому ребенку привязался, и все вопреки законам природы, как же быть?

– Ты только папе не говори, – вдруг попросил Егорка.

И Катю дрожь проняла, крупная дрожь, какая бывает после только что отхлынувшего страха. Сын вступил с ней в заговор против Андрея, сын знал, что Андрей не поймет, не захочет понимать, а в нее, в маму, сын поверил!

– Егорушка, миленький, как это получилось? – спросила Катя. – Ты не волнуйся, мы твоего Шуру в беде не бросим… мы что-нибудь придумаем…

– Я не знаю…

Это означало, сын не хочет говорить правду. Скорее всего, спрятался в блок, чтобы не играть с маленькими Марчуками. Значит, над ним все-таки смеялись…

– Пойдем домой, – сказала Катя. – Ты, наверно, проголодался. И ты собирался что-то в Рунете поискать. Ты уже умеешь читать «Детскую энциклопедию»?

– Меня папа научил!

Когда Андрей вернулся, Катя доложила: день прошел замечательно, заведующая детсадом присоветовала медицинский центр «Малыш», в котором уже наловчились вытягивать плохо растущих детишек, и даже рекомендовала специалиста. Правда, к нему на прием записываются за два месяца, но та же заведующая подсказала: можно ускорить по партийным каналам, если Андрей будет действовать через службу здравоохранения своего департамента.

– Ты у меня просто молодец, – сказал Андрей. – Ну и у меня хорошая новость. Я на работу выхожу в понедельник! Сегодня я подменял Борисова, все довольны, сказали, чего еще ждать? Маркарян уже написал Гудкову, Савельева пустит меня в свой кабинет, Розенбаум завтра оформит оргтехнику! Одно плохо, я совершенно не знаю Питера, так что служебную машину смогу получить только после экзамена. А что ты удивляешься? Всех водителей заставляют сдавать экзамен.

– Но есть же навигаторы! Помнишь, Марчук показывал «Компас»?

– Это когда в центре катаешься. А на окраинах все время что-то меняется: то улицу закрыли, то улицу открыли, то забор поставили, то забор снесли. Вон Миколайчук ехал по «Компасу», в канаву заехал, с автокраном вытаскивали, этого тебе Марчук не рассказывал? «Компас» – это для бабушек хорошо, в поликлинику ездить, задал конечный пункт и ползи себе на автопилоте.

Машины, включенные в систему «Автопилот», Катя уже видела: желтенькие с эмблемой – старинный самолетик в лазоревом круге. Ими управляли централизованно, и потому они тащились очень медленно, по улицам с односторонним движением, иногда по десять минут отдыхая в карманах. Спорить с мужем о технике она не стала, а выложила в новую тарелку спагетти с маминым соусом.

– А как Егорка себя вел? – спросил Андрей, наворачивая спагетти.

Катя быстро взглянула на сына. Мордочка у Егорки была перепуганная.

– Прекрасно себя вел.

– Играл с ребятами?

– Да, играл. И хорошо поел, и таблетки выпил, и в маркете себя прекрасно вел, и помогал мне на кассе! – Катя заговорила чуть быстрее, чем положено человеку, ничего не скрывающему, но Андрей не заметил.

Вечером он с Егоркой изучал «Детскую энциклопедию» и очень хвалил сына за интерес к истории Петербурга.

– Катюш, ты бы тоже занялась, интересно же. Да, чуть не забыл! Тебя могут временно взять в наш портал – отвечать на письма. Это несложно, там есть типовые ответы. Зато заработаешь очки.

Катя поняла, к чему он клонит: ей бы тоже не мешало вступить в «Сильную Россию», куда теперь кого попало не берут.

– Давай я сперва разберусь с Егором, свожу его на консультации… – и она объяснила мужу схему, которую ей преподала заведующая детсадом.

– Ага, понял, завтра же этим займусь. А тебе – вот визитка. Это мне Савельева специально для тебя дала. Будет время, съездишь, тебя там прилично оденут. Это очень правильный салон. На входе покажешь визитку, тебя обслужат. Когда понадобятся деньги, я перекину тебе на счет.

Катя вздохнула: «прилично» означало платье простого покроя, обязательно с воротничком, классические брюки, короткий клетчатый жакетик. Для пожилых допускались сарафаны, самым юным позволялись комбинезоны. А она привыкла к расклешенным юбкам, свитерам, бриджам…

Но за счастливую семейную жизнь нужно платить.

Мысль об этой обязательной плате остудила ночью ее пыл, и она впервые в жизни сказала мужу, что схлопотала головную боль, из-за чего – самой непонятно. Андрей пожалел ее, повернулся на другой бок и заснул, а она вышла на кухню словно бы попить воды. Заодно проверила, где Егорка. Сын спал чуть ли не в обнимку с танком.

Катюша наконец смогла в полном одиночестве задуматься: что же это такое было на первом этаже? Ведь не приснилось ей это. Конечно, похоже на галлюцинацию… Но как же быть тогда со спагетти?.. Допустим, допустим, что у мамы с сыном случилось одинаковое помутнение рассудка, что оба разом увидели загадочного мальчика Шуру, но спагетти-то были совершенно реальные – там должна была остаться начатая пачка! Где висела пленка, съедающая яркие цвета, Катя помнила. Если по ту сторону воображаемой пленки лежат палочки спагетти и одинокий десантник – значит, галлюцинация.

Накинув халатик, она поспешила на первый этаж.

Ей очень хотелось увидеть в той части комнаты, что была за пленкой, и спагетти, и десантника. Но их не было. Если бы забежали мальчишки, на спагетти бы не польстились, но десантника бы взяли. Так, значит, правда?

Катя присела на табурет. Верить в чудеса совершенно не хотелось.

– Шура, – позвала она, – ты слышишь меня, Шура?

Проще было допустить, что в рабочем общежитии кто-то и зачем-то сделал потайную дверь. И мальчик – в соседнем блоке.

Ответа она не дождалась. Зато в комнату заглянул Марчук.

– Ты что тут делаешь в такое время? – спросил он.

– А ты?

– Покурить вышел.

– Ну и мне не спится.

– Понятно. Хочешь сигарку? У меня там порто португезо, вроде ничего.

– Хочу.

– С Андрюхой поцапались?

– Нет… Просто как-то не по себе. Саш, что тут раньше было?

– Рабочее общежитие.

– А раньше?

– Вот уж не знаю. Эти корпуса построены в тридцатые годы. Обуховский завод ведь в войну работал на фронт и сам был вроде крепости, его можно было оборонять. У меня тут прабабкин брат слесарем был, и прабабка тут комсомольским секретарем… Ее брата звали Сергей Петрович, он на Дороге жизни погиб. Обуховцы ведь эту Дорогу жизни строили…

– Что это такое?

– Катюша, ты вообще ничего не знаешь про ту войну?

– В школе проходили…

– Значит, ничего. Ну ты хоть в Рунете посмотри, введи в поисковик «Великая Отечественная, Ленинград». А здесь, в общежитии, заводчане жили, молодежь. Нарочно сюда перебирались, чтобы на завод ходить недалеко было.

– И дети?

– Детей, конечно, старались отправить по Дороге жизни… Катюша, я ведь не Рунет, я не так много знаю. Дорога была опасная, так ведь и в городе в блокаду было не легче, столько народу голодной смертью умерло…

– И дети?

– И дети, конечно. Им хлебный паек полагался – сто двадцать пять граммов, вот такусенький кусочек.

– Это как?..

– Это в день. Ладно, не будем об этом. Прабабка моя тут умерла. Сына отправила на Большую землю, моего деда то есть… И померла. А прадед на войне погиб.

– Сто двадцать пять граммов в день? А еще что?

– Немного крупы давали раз в месяц. Если мама или бабка были шустрые, могли за одежду что-то выменять на черном рынке.

– Они же кушать просили, маленькие!.. – и Катюша разрыдалась.

Марчук с большим трудом увел ее на второй этаж.

Утром она молча отдала Егорке все запасы спагетти.

– Там что, только такие маленькие дырочки открываются? – спросила только.

– Иногда больше бывают, в целый сантиметр.

– А она, эта стенка, пленка, не знаю что… она какая?

– Немножко тянется.

О том, что папа не должен знать, больше не было сказано ни слова.

Егорка вернулся печальный: сколько ни ждал, ни звал, Шура не появился.

– Попробуем завтра, – сказала Катя. – Как ты думаешь, если я ночью туда пойду, он ко мне выйдет?

– Мам, я же не знаю, как эта система действует, – совсем по-взрослому ответил сын.

Андрей уходил рано, приходил поздно, взбудораженный, радостный – он знакомился с новыми людьми, делал нужное дело, получал от начальства знаки одобрения, и по партийной линии дождался благодарности.

– Все ради вас, все ради вас! – говорил он жене и сыну. – Катюш, когда ты Егора к профессору поведешь? Я все, что нужно, сделал.

– Я жду письма со дня на день.

– Если до пятницы не будет, я весь Петербург вверх дном поставлю!

И действительно, в пятницу письмо не пришло, зато в понедельник Катю отыскал администратор «Малыша», долго извинялся, велел приезжать во вторник с самого утра. Похоже, Андрей не просто хвастался, говоря о своих служебных достижениях, он действительно лез вверх с упорством, трудолюбием и аккуратностью провинциального парня, давшего слово завоевать столицу.

За это время удалось встретиться с мальчиком Шурой трижды. Катя нарочно резала на узкие и длинные полоски ветчину и сыр, взяла в аптеке шприцы, отвинтила иголки, зарядила шприцы сметаной. Что еще можно сделать, она пока не придумала. Егорка, косясь на дверь, докладывал ей, как удалось найти новую дырочку, сколько она продержалась, возвращал шприцы, которые нужно было снова заряжать. У них была общая тайна – как это ни печально, одна на двоих, для третьего члена семьи совершенно лишняя.

Осознать реальность или мистичность ситуации Катя даже не пыталась, ей достаточно было знать, что там, за мембраной, голодный ребенок.

В среду вечером Андрей вызвал ее с Егоркой на Невский. Туда же приехали Марчуки и Кузьмины.

– Маркарян договорился с Фридманом! Подключился Осинский, профком одобрил, – весело рассказывал жене Андрей. – Потом мы подали проект наверх, определились с новыми сроками, надо было это еще увязать с автоколонной Кручинина, ну мы подняли народ, выдвинули встречное предложение…

Катя решительно ничего не понимала. Пока Маруся не кинулась ее целовать.

– Катечка, рыбонька, ура, дождались! На выходных и переедем!

– Куда переедем? – спросила ошарашенная Катя.

– Да в новые квартиры же! Сашок, а ты чего молчишь? Тебе этой халабуды жалко?

Халабудой Маруся назвала свой блок в общежитии, который сперва казался ей царскими хоромами.

– Марусь, ну ты что? Я тоже ошалела! – вступилась за соседа Наташа Кузьмина.

Кузьмины приехали из Астрахани, где оставили хорошую квартиру, и общежитие они, понятное дело, невзлюбили.

– Сейчас мы это дело отметим, – продолжал радовать Андрей, – а завтра все дружно едем смотреть новые квартиры.

– Так мы же уже смотрели, – удивился Саша.

– Марчук, ты что, не понял? Мы, все четверо, и Мирзоев тоже, получаем квартиры в «Невских зорях»!

– Андрюха, ты сдурел?! Как это тебе удалось?

– Не спрашивай!

– В «Невских зорях»? – переспросила Наташа. – Ой, это же, это же…

Катя молчала. Жилой комплекс «Невские зори» питерцы уже прозвали «дворянским гнездом», туда переселялось начальство среднего и даже высшего ранга.

– Это значит, что наши дети будут расти в нормальном окружении. Главное было правильно спланировать маневр! Я ведь пошел насчет квартир, когда Маркарян уже распорядился срывать к чертовой бабушке общежития. У них просто другого выхода не было, свободная площадь в районе департамента была только в «Невских зорях»! Ну, дорогая жена? Я тебе угодил?

– Мама! Мама! – вдруг закричал Егорка. – Мамочка! Давай им скажем! Мамочка!..

Катя подхватила сына на руки и побежала прочь. Она заскочила в какие-то приоткрытые ворота, угодила во двор, посреди двора бульдозеры разравнивали землю, отгребали строительный мусор. В углу стояли штабеля дорогой гранитной плитки, громоздились чугунные скамейки, отлитые на старый лад, с завитушками.

– Егорушка, сыночка, если им сразу сказать, они не поверят, подумают, будто мы не в своем уме…

– Но мы же видели, мы же эту стенку трогали, мы же с Шуркой говорили!..

– Тише, тише, ради Бога, тише…

Главное было, чтобы Егорка не рассказал при всех, как она, Катя, сметаной шприцы заряжала. Марчук – он умный, он попробует разобраться, но Маруся с Наташей – балаболки, по всем окрестностям разнесут: Катерина Ерофеева умом тронулась. А Кузьмин первым делом притащит эту новость в департамент. Если бы можно было доказать, что в том блоке на первом этаже время от времени возникает почти прозрачная мембрана с крошечными дырочками… Доказать-то невозможно.

И что будет с Андреем? Что будет с их семьей? И с тем маленьким, который, возможно, уже поселился у нее в животе? Ведь так хотели, Андрей так просил…

– Мама!..

– Егорушка, я потом поговорю с папой, сейчас нельзя. Ты же сам понимаешь, что будет, если мы всем расскажем про Шуру. Ведь понимаешь! Нам не поверят…

– Тебе не поверят?

– И мне не поверят. Вот если бы Шура мог оттуда что-то передать, такое, чтобы все увидели и поверили…

– Мам, мы пробовали! Он мне гильзы хотел передать! И дырочка была большая! Я ему по кускам миндальное пирожное пропихнул, а он мне гильзы – нет, они не лезут, не получается…

Они шептались за штабелем плитки, пока во двор не пришел очень недовольный их бегством Андрей.

– Андрюша, мы потом обо всем поговорим, – пообещала Катя, – только не ругай сейчас Егора, пожалуйста. Видишь, он уже успокоился, он будет себя хорошо вести, правда, Егор?

– Правда, – буркнул сын, глядя в землю.

– Сынок, идем скорее. Кораблик ждать не станет, – сказал Андрей. – У нас места на верхней палубе, представляешь? Мы поплывем по каналу Грибоедова, под всеми мостами проплывем, а потом обогнем Галерный остров, я тебе покажу доки, где строят корабли, и яхтклубы покажу…

А Кате он пообещал ужин на палубе, с жареной дичью, с шампанским, потому что иначе праздновать свою победу он не соглашался.

– Если бы я знала, я бы оделась получше, – ответила Катя. – Что же ты не предупредил?

– Знаю я твое получше… Сегодня и так будет ладно, а потом я попрошу Василису, она пробежится с тобой по магазинам.

Катались чуть ли не до полуночи, развлекались всем, что мог предложить вечерний Петербург. Потом вообще отправились домой по воде. Стюард дал теплые пледы, чтобы закутать детей, и дети пригрелись, уснули. Так, спящими, их и принесли в общежитие. Катя тихо радовалась, объяснение между сыном и отцом откладывается. Утром Андрей уйдет рано, а днем что-нибудь само придумается.

Но совесть была нечиста, и Катя перед рассветом, внезапно проснувшись, тихо-тихо взяла в холодильнике сыр и колбасу, прихватила нож и спустилась на первый этаж.

– Шура, Шурик, – звала она. Пленка не возникала, мальчик не отзывался.

Катя сгрызла сыр и тихо пошла наверх. Она уже не знала, точно ли видела в той комнате мальчика лет пяти или шести, в ушаночке, завязанной под острым подбородком, в пальтишке невнятного цвета до колен … и эти рукавички на резинках, маленькие совсем рукавички…

Утром она приготовила мужу хороший сытный завтрак: залила жареную картошку тремя яйцами, взбитыми с куриным «Объедением». Ей нравилось смотреть, как Андрей ест – красиво, быстро, опрятно. Потом он обнял жену, прижал к груди властно и нежно, шепнул прямо в ухо, что любит. Катя улыбнулась, это был миг истинного счастья.

– Так ты начни собираться, – сказал Андрей, уже стоя в дверях. – Имеет смысл кое-что перевезти прямо сегодня. Там же в спальне встроенный гардероб два на три метра. Вот как раз бы поехали с Егоркой, отвезли все зимнее, постельное белье бы отвезли.

– А ключ?

– А с ключом вот что, там в двери есть место для замка, ты перед тем, как выезжать, набери вот этот номер, – он показал цифры на уже потрепанной распечатке. – Пока ты там будешь хозяйничать, приедет мастер, вставит замки. Если даже не вставит сегодня, тоже не беда, в «Невских зорях» есть консьержи, они посторонних не пускают.

– Как же меня пустят?

– А наши физиономии уже вывесили на сайте «Невских зорь». Заглянут, убедятся и пустят. Ну могут для первого раза документы попросить.

Проводив мужа, Катя полезла в Рунет и открыла сайт. Там был и план новой квартиры. Она посчитала площадь и ахнула: хоромы! Первая мысль была – позвать из Курска маму и подружку Аську в гости, есть где разместить. Вторая – это как же нужно теперь одеваться, чтобы соответствовать такой квартире? И третья, которую в словах не выразить, – ощущение невероятной благодарности Андрею, сделавшему своей женой, матерью своего сына, вытащившему из провинции, ведущему за руку все выше и выше, выше и выше, туда, где красивые люди живут красивой жизнью! Четвертая – Василисина модная прическа делается очень легко, если правильно подстричь челку, а выглядит просто роскошно, и надо, обязательно надо…

– Мама! – позвал проснувшийся Егорка.

– Иду!

– Мама, дай мне кефира, я больше ничего не буду.

– Это почему?

– Я потом поем. Сперва – к Шурке. Может быть, он там уже ждет. Мам, ты с папой поговори – не нужно никуда ехать. Если мы уедем, как он без нас? Понимаешь?

– Понимаю…

И качнулись качели. Только что Катя всей душой была с Андреем (и с новой квартирой, и со всеми радостями возрожденного Петербурга), а теперь она точно так же всей душой была с Егоркой. И опять резала на полоски сыр, и вскрывала упаковку спагетти, и заряжала шприц жидким клубничным джемом.

– Да постой ты! Хоть яблоко возьми! – с трудом удержав сына, Катя дала ему свежевымытое яблоко, послушала, как угасает топот быстрых ног в великоватых сандаликах, и села думать.

Требовался компромисс. Чтобы и волки целы, и овцы сыты, или наоборот…

– О Господи! – воскликнула Катя, вдруг поняв, что тут можно сделать. – Вот же дура, вот же ворона!

Она быстро переоделась в воскресное: юбка за колено, кофточка с длинными рукавами, на плечи – косынка-«сестричка». В Курске по воскресеньям всей семьей ходили в церковь. Хотя и не каждое воскресенье, но все-таки, хотя и не полностью выстаивали службу, но тем не менее. А в Петербурге пока было неясно, к какому приходу приписаться, Катя даже не заглянула свечку поставить в благодарность за взлет Андрея. Ну и как это называть?

Зная, что Егорка будет играть в том самом блоке и никуда не денется, Катя даже не стала предупреждать Марусю о своем уходе. Она выбежала из общежития и поспешила к часовенке. Эта деревянная, явно из вагончика переделанная часовенка стояла на набережной, а рядом уже росли стены каменной церкви. У открытой двери Катя быстро повязала косынку, скроенную, как давным-давно у сестер милосердия, спереди схваченную защипами, чтобы пышнее торчала, сзади – полукругом, а не уголком.

Священник был в часовне, сам протирал большой металлический подсвечник.

– Благословите, батюшка, – попросила Катя. – У меня такое дело… такая беда… и не знаю, как сказать, боюсь, подумаете, будто я спятила…

– А говори как есть, миленькая, – благословив, сказал седой и лысоватый батюшка. – Вот у меня тут лавочка, сядем, ты мне все расскажешь. С Божьей помощью разберемся.

Катя собралась с духом и рассказала.

– Вот я и думаю, может, привидение? Но ведь, если по-православному, привидений нет. Или все-таки есть? – спросила она. – И к тому же среди бела дня. Только, батюшка, не говорите, что это нечистая сила, а то, сами понимаете…

– А я и не говорю, – помолчав, ответил священник. – Есть много такого, что мы объяснить пока не можем. А Господь нам этих тайн не открывает. Но, миленькая, вот что я могу сказать: если допустить, что является чья-то душа, то это душа покойника, неотпетая, и просит, чтобы отпели. Такие случаи бывали.

– Поесть она просит, то есть он, Шурик. И что же теперь делать? Если общежитие разрушат, что с ним будет?

– С ним все плохое, что могло быть, уже случилось. Ты подумай, если в виде дитяти душа является, значит, именно ребеночку она принадлежала, или он – ей. Кабы дитя уцелело, выросло, когда-нибудь потом скончалось, то душа бы представилась вам человеком в годах. А то ребенок. Нет его больше, миленькая. А отпеть – отпою.

– А если этот Шура некрещенный?

– Знать мы этого не можем, и ты мне об этом даже не говори. Тогда многие детей тайно крестили. Так что отпою – и больше он вам являться не станет.

– А куда же подевались спагетти, и сыр, и сметана?

– Этого я знать не могу. Ты все боишься, что я сейчас бесов всуе поминать примусь. А не буду… – батюшка вздохнул. – Это Питер, в нем всякое творится. Все вместе увязалось, и праведность, и соблазны. Хотел бы я только знать, насколько запаса той давней праведности хватит…

– Сколько я вам должна, батюшка? За отпевание?

– Господь с тобой, миленькая. Какие тут могут быть деньги? Я ведь сам питерский, у меня матушка моя блокадницей была. Сестры умерли, она жива осталась. Да спрячь ты карту, сказал же, денег не возьму.

– Что же мне сыну сказать?

– Так и скажи, отец Леонид взялся Шурика отпеть. Объясни ему прямо, как есть, а то нынешние родители все деток берегут, про смерть им не рассказывают, и растет такой ангелочек – даже не подозревает, что смерть на свете бывает. Ты помолись, Господь вразумит, как с сыном поговорить.

Но не сложилась у Кати молитва. Отец Леонид потихоньку прибирался в часовенке, в конце концов принес швабру с губчатым валиком и протер пол, а Катя пыталась просить вразумления – только ответа не получала. То перед ней вдруг Андрей представал, радостный, довольный, то Маруся, пытавшаяся вразрез с молитвой что-то сообщить о новой квартире. И ведь были они правы – Андрей и Маруся!

Вроде и успокоил батюшка Катю, но настоящего облегчения ее душа не получила. Боясь разговора с сыном, Катя шла назад очень медленно, и в вестибюле столкнулась с Марусей. Маруся тащила сверху огромную полосатую сумку.

– А Саша что, не может? – спросила удивленная Катя.

– Дождешься от него! Он опять с метеобомбой воюет!

– С кем?!

– Он так департамент называет, этот, как его… Помоги, ради Бога! Какие-то лягушки для него на первом месте!

Катя впряглась в сумку, и вдвоем они вытащили это чудовище на двор. Одновременно подъехал желтый «автопилот».

– Отвезу на новую квартиру, пусть все видят! – грозно сказала Маруся. – Ты присмотри за моими. Я через час буду.

– Хорошо.

– И сама собирайся! Эта конура не последние деньки, а последние часы доживает. Чего ты еще ждешь? Чтобы тебе в окно ядро влетело?

– Какое ядро?

– Такое, на цепи, им в стенку колотят, стенка рушится, ты что, никогда не видела? Приезжает такая громила с двухэтажный дом ростом, становится напротив стенки – и ядром ее, ядром!

В круглых Марусиных глазах был яростный восторг.

– Ох… – только и могла ответить Катя.

Она представила себе, какой это будет праздник для маленьких Марчуков – смотреть на громилу и огромное ядро, слушать грохот и визжать от восторга при виде расширяющейся дыры в стене. А когда рухнет крыша и на полкилометра взлетят в небо осколки, это же будет лучше всякого фейерверка. Фейерверки за Петропавловкой каждую неделю, а как рушат настоящий дом – еще не скоро увидишь…

Егорка! Для них праздник, а для него? Увезти, увезти подальше, чтобы не видел!..

Сына она нашла в том самом блоке.

– Приходил? – спросила Катя.

– Совсем ненадолго. Зато дырка была знаешь какая большая? Вот тут, – Егорка показал на пол. – Хорошо, что у меня яблоко с собой было, я ему отдал. А он рассказал, что ходил к соседям, у них теплее, погрелся.

Катя осмотрела пол, яблока нигде не было.

– А знаешь, что я придумала? Мы с тобой можем поехать в Кронштадт.

– Что это?

– Город такой, на острове. Когда мы в новую квартиру переберемся, ты в садик пойдешь, ну вот хорошо бы съездить в Кронштадт до садика…

Катя сама слышала в своем голосе фальшь. И ничего не могла с собой поделать.

– Туда можно на автопоезде через дамбу, а можно на катамаране по морю.

– Что такое катамаран?

– Пойдем, посмотрим в твоей энциклопедии.

Как всякий шестилетний мальчик, Егорка был любопытен по части всякой техники. Катя помогла ему найти и катамараны, и яхты, и сюжеты из морской жизни. Убедившись, что сын нырнул в Рунет и не скоро оттуда выберется, она занялась делами.

Почему-то для новой жизни она покупала главным образом постельное белье. Его набралось десять взрослых комплектов и шесть детских. А следовало бы найти ателье мебельного проката, чтобы хоть на две недели взять стол, стулья, кровати. Потом, немного обжившись на новом месте, можно будето и свою мебель покупать. Катя отправилась в Рунет на поиски, нашла подходящую мебель, оформила заказ, перевела деньги, договорилась о времени. Потом она вызвала «Автопилот» и заглянула к Марусе попросить, чтобы соседка присмотрела за сыном.

– Ты пару раз загляни, убедись, что он в Рунете картинки смотрит. Я через часа полтора приеду.

– Слушай, если ты туда, захвати мой сервиз!

Пластиковая коробка с сервизом была величиной со стиральную машину. Маруся настроилась жить роскошно.

– Могу, – согласилась Катя. – А ты узнай, пожалуйста, когда именно приедет эта громила с ядром. Мне это очень важно.

– Мы до того дня уж точно переберемся. У вас барахла немного, мы старую мебель тут оставим, Кузьмины тоже в новый дом все новое купят, Мирзоевы – ну у них с коврами будет морока, они старинные ковры привезли…

– Ну пожалуйста! Ты же всегда все умеешь узнавать.

– Не все. Я вот никак и нигде не могу узнать, когда мой муж поумнеет, – внезапно помрачнев, ответила Маруся. – Меня твой предупредил. Ты, говорит, своему объясни, что с Артуром Свентицким ссориться не надо, Артур его сожрет, и вылетите вы в провинцию со свистом. Там, говорит, будете лягушек защищать.

– А Свентицкий – кто?

– Ты на новостные ресурсы совсем не лазишь?! Он из аппарата президента!

До приезда Андрея Катя сделала немало. Перевезла две сумки в новую квартиру, встретила машину с мебелью из ателье проката, расставила эту мебель, хотя и не слишком удачно. Кроме того, изучила торговый центр «Невских зорь», куда можно было спуститься в домашних туфлях, и галерею со всякими полезными женщине заведениями: парикмахерской, косметическим салоном, студией дизайна, бутиком с отличным бельем, диет-студией, студией моделирования фигуры, кабинетом консультанта по досугу.

В косметическом салоне она спросила, не нужен ли дежурный администратор. Когда узнали, что она занимает квартиру на шестнадцатом этаже, сразу пообещали сообщить о вакансии. Предложила Катя свои услуги и диет-студии. Нужно было, в самом деле, позаботиться о своем будущем, не дожидаясь, пока муж найдет место конторской девочки на побегушках. (Подспудно Катя хотела успеть устроиться в такое место, где не пришлось бы надевать обязательное платье чиновницы.)

В общежитие она приехала одновременно с Андреем. Он хотел поесть и съездить на вечернее собрание в партийный комитет.

– И тебе бы неплохо, – заметил он.

В другое время Катя нашла бы отговорку, но сейчас… сейчас ей захотелось сбежать из своего блока, потому что Егорка вспомнит про переезд и про то, что общежитие будет разрушено…

Она не знала, как объяснить сыну, что помешать невозможно.

Новый Петербург был таков же, как старый много лет назад: делал то, что считал для себя необходимым, лелеял искусство и красивые пейзажи, безжалостно отбрасывал то, что мешало двигаться вперед. Как когда-то его проспекты пролегли по плану наперекор старым улицам, лугам и огородам, так теперь новые проспекты подмяли под себя прежние, новые широкие набережные заменили стародавние. Вставать на пути у Петербурга, набирающего силу, вновь пришедшего к власти, было, пожалуй, даже опасно.

Он сохранял из своего прошлого то, что было прекрасно. Он возрождался как женщина, которая, проведя немало времени в забросе, чуть ли не в тюремной камере, вдруг получает волю, деньги и власть. Ни единого шнурочка она не оставит из прежнего своего потрепанного гардероба. Но у дамы был мужской характер, она мыслила огромными объемами, километрами, миллионами, и так же естественно, как более века назад. Можно ли убедить новый Петербург сохранить осколки невзрачного, устаревшего, отставшего от времени Петербурга? Катя и слов таких придумать бы не могла.

Отведя Егорку к Мирзоевым, потому что Маруся опять уехала в «Невские зори», Катя пошла с Андреем на собрание. Папа объяснил сыну, что это очень важно для мамы, и сын смирился.

Собрание оказалось интересным, шумным, даже веселым. Катя напрасно боялась, что увидит там кислые физиономии чиновников, стандартные серые костюмы и деловые платья. Пришла молодежь, обсуждали будущий парк, спорили о кукольном театре для малышей, потом вообще пошли пешком пить коктейли на Кронверкскую набережную.

Радость завершилась резко – Егоркиным взглядом. Он не спал, он ждал папу с мамой, и большие карие глаза безмолвно спрашивали: мама, что будет с Шуркой?

– Сыночка, утром поговорим, утром, – шептала Катя, укладывая сына спать.

И тут некстати заговорил Андрей.

– А послезавтра знаешь что будет? Приедет большая машина…

– Андрюша! – взмолилась Катя. – Ты его сейчас взбаламутишь, он не заснет…

– Я только хотел сказать, что ему будет интересно посмотреть. Такое наяву нечасто увидишь. Придут экскаваторы, придет машина вроде большушего автокрана, а на тросе ядро – вот такое здоровенное…

Андрей раскинул руки.

– Завтра, Андрюшенька, завтра!.. Егор, ни о чем не спрашивай и спи.

– Хорошо, мама, – с неожиданной покорностью ответил сын.

Коктейли и долгая прогулка над Невой сказались – Катя как легла, так и уснула. Разбудил ее Андрей чуть ли не восемь утра.

– Катюш, наш наследник куда-то сбежал.

– Не волнуйся, я знаю, куда он сбежал, – ответила Катя, села и сунула ноги в тапочки. – Включи чайник, я сейчас сделаю быстрый плов.

Она вскрыла вакуумную запрессовку, высыпала содержимое в миску, залила водой, сунула миску в теплокамеру кухонного агрегата, включила режим и реле. Потом надела теплый халатик и побежала вниз.

Егорки в блоке не было.

Катя обошла весь блок, заглянула в санузел – Егорки не было.

Она побежала к Марчукам – может быть, сына куда-то сманили маленькие Марчуки.

За соседской дверью шел настоящий скандал, Маруся слов не выбирала.

– Ты дурак, ты кретин! – кричала она. – Я тебя никуда не пущу! Ты понимаешь? Никуда!

Дверь распахнулась, выскочил Саша и кинулся прочь. Маруся встала в дверном проеме, глядя вслед. По круглому сытому лицу текли слезы.

– Какой дурак, какой дурак… – шептала она. – Что же теперь с Васькой будет?.. Господи, Господи… Катя, Катенька, что же делать?

Если уж деятельная Маруся растерялась, значит, причина была весомая.

– Марусенька, не стой тут, Наташка увидит, сплетни пойдут… – Катя затолкала соседку в блок. – Что у вас случилось?

– То случилось, что я вышла замуж за идиота! Если нас из Питера по его милости выпрут, что с Васькой будет?

– А что?..

– А то – у Васьки сосуды в мозгу никакие, операция нужна! И так уже дотянули, дальше некуда! Он чем старше, тем все хуже, может в любую минуту инсульт получить. Мы в очереди на операцию стоим, два месяца осталось, а этот баран уперся рогами – он лягушек спасает! Эколог хренов! А операцию только в Питере делают, а если уезжать придется… Ой, мамочка моя…

Маруся разревелась.

– Почему уезжать? Уезжать почему? – спрашивала ошарашенная Катя.

– Потому что он в департаменте со всеми разругался, его оттуда выпрут… И квартиру отнимут, и эту халабуду сломают, и куда нам?..

– Марусь, Марусь! Ты моего не видела? Он не с твоими?

– Мои вот они, – Маруся мотнула головой.

Младшие Марчуки сидели за столом с перепуганными рожицами.

– Марусь, извини, я к Кузьминым побегу!

Ни у Кузьминых, ни у Мирзоевых, ни у Федяниных на третьем этаже – вообще ни у кого Егорки не было. Катя выскочила на двор и принялась звать. Сын не откликался. Тогда она вернулась в свой блок и влетела на кухоньку с криком:

– Андрюша, он пропал!

– Так. Тихо, – сказал Андрей. – Прежде чем вызывать поисковый отряд, скажи честно, всюду смотрела?

Катя, волнуясь, перечислила, где была.

– Сейчас еще раз вместе обойдем дворы, – решил Андрей. – Как это все некстати…

Катя его понимала, поисковый отряд ребенка найдет, но какую кляузу пришлет он в департамент? Плохое исполнение родительских обязанностей – такой рычаг, каким и министра можно сковырнуть с поста.

Во дворах Егорки не было. Дворники, Айбар и Трофим, ничего не знали. Андрей скинул им на коммуникаторы Егоркин портрет и пообещал вознаграждение.

– Куда же этот паршивец сбежал? Может, ты его куда-то не пустила? – спросил Андрей жену.

– Сбежал?..

И тут-то обозначилась ниточка. В холодильнике недоставало припасов! Егорка взял вакуумные упаковки, весь сыр, все колбасы, пакет с гречкой, пакет с рисом. Словом, нагрузился основательно. Однако его любимый рюкзачок был на месте…

– Боже мой, какая я дура… – прошептала Катя. – Я должна была рассказать ему…

– Что?

Катя имела в виду то, что объяснил ей отец Леонид. Если бы у нее хватило ума, придя из часовенки, не бегать с сумками, а сесть с сыном, обнять его и впервые в жизни поговорить с ним о жизни и смерти, о Боге и о тайнах, для людей до поры непостижимых! Он бы понял, он такой сообразительный!

Но мама опоздала.

Мысль о том, что в мембране, разделявшей Петербург и Ленинград, вдруг вместо дырок, в которые можно просунуть яблоко, образовалась большая дыра, и что сын потащил туда припасы для своего Шурки, была логична. Только душа не желала ее принимать. Сын вошел, а выйти не смог, вот же и стреляные гильзы проклятая мембрана не пропускала…

– Мне нужен Марчук, – не своим, а каким-то жестяным голосом сказала Катя. – Мне срочно нужен Марчук.

– Поменьше бы ты общалась с Марчуками, – ответил муж. – У Сашки проблемы. Чудак он, ей-богу…

– Мне нужен Марчук.

– Думаешь, он знает, где Егор?

– Он должен знать!

– Странные вещи ты говоришь… Сейчас я его найду, – Андрей взялся за коммуникатор. – Саша? Тут моя жена хочет с тобой поговорить. У нас Егорка пропал…

Катя схватила руку Андрея, поднесла к уху браслет с коммуникатором.

– Саша, Анна Эдуардовна нашлась?

– Я не знаю, Кать…

– Саша, я должна ее видеть! И эту, как ее, соседку, которая с плакатом стояла…

– Ты сошла с ума?! – Андрей отнял у жены коммуникатор.

– Я должна найти Егора! Ты что, не понимаешь?!

Катя побежала на второй этаж, натянула штаны и кофточку – под руку подвернулась та, воскресная. Андрей поймал ее, когда она с сумочкой-планшеткой через плечо, с коммуникатором на руке уже бежала вниз.

– Ты куда собралась?

– Мне нужен Марчук!

Катя отпихнула мужа и понеслась прочь, куда глаза глядят. Главное было скрыться из виду. А тогда – вызвать «Автопилот» и ехать в департамент. Но «Автопилот» тащится, как черепаха, быстрее добежать, когда-то Катя хорошо бегала…

Марчука она изловила чудом у входа в департамент. Он разговаривал с какими-то парнями и девушками в зеленых пилотках.

– Саша, Сашенька!.. – закричала Катя. – Ты мне срочно нужен! У нас Егорка пропал!

– Этого еще не хватало. А ну, давай выкладывай, – сказал Саша. – Ребята, не уходите. Видите, тут проблема.

Катя не знала, с чего начать, только смотрела Марчуку в глаза, умоляя: да пойми ж ты без слов!

Он отвел Катю в сторонку.

– По-твоему, это может быть связано с Анной Эдуардовной и бабой-Любой? – прямо спросил он.

– Ну да, да… Как их найти? Саш, баба-Люба что-то знает, она подскажет!

– Что она знает, что подскажет?

– Саша, ради Бога, отвези меня к ней!

– Но что она может знать про Егора?

– Сашенька, не спрашивай, отвези меня к ней! Только чтобы Андрей не знал!

– Ого! Может, все-таки расскажешь?

– Саша, я должна ее видеть.

– Ну хорошо. Вадим! Ты ведь на роллере, бери эту прекрасную даму и вези на Плуталовскую, помнишь, где я раньше жил? Там спроси у стариков, они должны знать про бабу-Любу.

– Есть! Дама, пошли!

Невысокий крепкий парень сдернул с головы зеленую пилотку, нахлобучил шлем, висевший на сгибе локтя.

– Я с вами, – сказала девушка в смешном клетчатом комбинезоне.

Катя впервые в жизни неслась на роллере. Очень скоро она поняла, почему за Вадимом увязалась девушка Фиона. Когда с полицейского вертолета Вадиму на коммуникатор пришел сигнал сбавить скорость вполовину, Фиона послала сообщение, после которого от них отстали.

– У меня персональный код аларма, – объяснила она Кате, когда роллеры остановились. – Я доктор «Службы спасения». Ну пошли искать стариков.

Бабу-Любу отыскали на стройплощадке. Она сидела на раскладном стуле и следила за экскаватором.

– Я хочу знать… Я должна знать, куда пропала Анна Эдуардовна! – твердо сказала Катя.

– На что тебе?

– Я должна это знать. Она вернулась?

– Нет, не вернулась!

И тут Катя поняла, что идет по верному пути.

– Кто к ней приходил? Скажите, ради Бога!

– Сестра к ней приходила, сестренка. Старшая. Ее, Анечку, по Дороге жизни вывезли, сестренка осталась. В этом вот доме, – баба-Люба показала на котлован, – они и жили, Игнатьевы, Вера, Федя, Аня, Даша, Нина, Тимофей Петрович…

– Вы их помните?

– Как же мне их помнить? Я уже после войны родилась. А Анечка в тридцать восьмом. Она мне про них рассказала. И вот… убили…

– Она тоже сперва кормила?..

– Кормила. Вермишель просовывала, капусту тонко резала, оливковое масло через трубочку… И вот смогла как-то туда уйти… Я узнавала, у нее в холодильнике продуктов не осталось, все с собой забрала. Вот так-то… Сейчас я их помню. Веру, Федю – он на фронте погиб, Дашу, Нину – ее взрывом покалечило, Тимофея Петровича… А помру, помнить некому будет, так-то… Убьют они Ленинград и ничего от него не останется…

– Так это, выходит, в старых домах появляется такое?..

– Откуда я знаю? Вот у Анечки было окошко и закрылось. Одним окошком меньше… А ты откуда знаешь? – наконец-то догадалась спросить баба-Люба.

– Сыночка мой, Егор… тоже кормил… – Катя заплакала. – Ну куда мне идти, куда, чтобы его оттуда вытащить?!

– К президенту! – рявкнула баба-Люба. – Чтобы запретил дома рушить! Да ведь не запретит! Они все думают, старуха спятила, привидения видит! Я писала президенту! Прямо в Смольный написала. Знаешь, что ответят? Что письмо получено, меры будут приняты. Они иначе отвечать не умеют. Я и в центральный совет партии писала. Я во все департаменты писала! Мне теперь нигде веры нет. Вот, буду сидеть и смотреть, как все гибнет к чертовой матери!

– Пойдем отсюда, – сказал Вадим. – Нам еще сегодня в пикет.

– Зачем?.. – растерянно спросила Катя.

– Лягушек защищать. Слыхали, хотят сделать Питер городом солнечного неба? Чтоб никаких дождей и никакой сырости? Это же смерть биотопам!

– Надо что-то делать, пока они не доигрались, – добавила Фиона. – Саша у себя в департаменте выступил против этого проекта, у него же дело всей жизни – парк биотопов, чтобы всех мошек-таракашек сохранить, птиц, ужиков… Идем с нами!

– Я не могу… муж узнает…

– А, ну муж – это серьезно. Партийный?

– Да… – Катя надолго замолчала. – Вы думаете, я тоже не в своем уме? Нет! В своем! Я знаю, что нужно делать! Я поняла. Слушайте, вы же все здешние, где еще старая застройка? Покажите мне, ради Бога! Это очень важно – успеть. Да, деньги…

Вадим и Фиона переглянулись.

– Я с тобой пойду, все покажу, – сказала Фиона. – Садись ко мне на роллер. Вад, езжай обратно к департаменту, ну ты понял…

– Ага!

Андрей, потеряв из виду жену, сильно разозлился. Он не мог понять, зачем Кате понадобился Марчук. Ладно бы Марчук был чиновником высокого ранга или партийным комитетчиком, способным вызвонить кого следует в спасательных службах и организовать поиски ребенка без особого шума. Но Марчук понемногу становился опальным чиновником, и из-а чего? Из-за лягушек! На дружбу с таким человеком могли посмотреть косо…

В департаменте Марчука не было – уехал на объекты. Андрей вызвал его по голосовой связи. Марчук сказал, что местонахождение Кати ему неизвестно, Егорки – тем более, посоветовал найти Марусю, она уже знает всех окрестных мамочек и бабушек, может организовать поиски лучше любой полицейской дамы. Тут Андрей ощутил легкую панику – ему уже следовало сидеть в профсоюзном комитете на совещании, а предстояло мотаться неведомо где! Он, выскочив в лоджию, шепотом спросил Марчука, нет ли у того знакомых врачей, способных дать на день справку, всего на день по случаю расстройства желудка или мигрени, или чего угодно! Марчук, усмехнувшись, пообещал справку, и Андрей кинулся искать сына.

К вечеру стало ясно, что и следов не осталось. Хуже того, пропала Катя. Ночевать она не пришла. Андрей проконтролировал ее личный счет. Оказалось, что жена, обычно спрашивающая совета по каждой мелочи, умудрилась не только сама перевести все деньги на анонимную карту, которую тоже непонятно где взяла, но и влезла в резерв, причем основательно, под гарантию мужнина счета.

Ночевать она не пришла.

Член «Сильной России», освобожденный профсоюзный работник департамента строительства и экологии Андрей Ерофеев оказался без семьи.

Первая мысль, когда он осознал это, была не «почему?». Первая мысль была «за что?».

За что наказали его те вышние силы, которые он видел в церкви на образах в человеческом облике? Разве он обижал жену и сына? Разве все свои труды не посвящал семье? Разве не хотел еще детей? Честно хотел, и не только потому, что стабильность семьи была одним из партийных приоритетов.

Андрею в мечтах виделась Катя – красивая, довольная и хлопотливая мама троих, а не то и четверых, счастливая их счастьем и счастьем супруга. Все к тому шло, а вот оказалась же в Катюше какая-то червоточинка…

Он пошел к Марусе Марчук, но женщине было не до него. Он пошел к Зульфие Мирзоевой, но она тоже ничего не понимала. И только Наташа Кузьмина, та еще язва, сказала прямо:

– Катюха тебя боялась. Не понимаю, чем ты мог ее так запугать…

Да еще презрительно скривилась.

– Думаешь, что-то случилось, а она боялась мне сказать? – не хлопнув дверью, а смирившись перед унижением, спросил Андрей.

– Наверняка.

– Но что?!

В департаменте все же узнали про эту беду, пришлось писать заявление в спасательные службы, снабжать их портретами пропавших. Хорошо, на выручку пришла Василиса – именно она первая сказала слово «беда». Но сочувствие не должно длиться вечно.

Та же Василиса несколько дней спустя позвала Андрея к своей видеонише.

– Только тихо… видишь?..

– Вижу…

В глубине ниши толпились крошечные фигурки. У какой-то деревянной развалюхи стоял очередной пикет. В пикете были четверо, среди них – Катя с плакатом «Здесь убивают Ленинград!».

– Мне нужен транспорт, – сказал Андрей.

– Отвезти тебя?

– Да, пожалуйста!

Но к их приезду толпа рассосалась, и куда пропала Катя, никто объяснить не мог.

А она уже шла проходными дворами, чуть нагнувшись вперед под тяжестью рюкзака. Ее вели двое парнишек лет пятнадцати.

– Вот, – ей показали двухэтажный дом. – Отсюда всех уже выселили. На этом месте будет сквер с детской площадкой.

– Думаете, это довоенная постройка? – спросила Катя.

– А что думать, вон у Лешки там тетка жила, она знает!

– И что, срывать будут завтра или послезавтра?

– Совсем скоро будут срывать. Сегодня с утра уже приблудных гоняли. Тут семья какая-то поселилась – их на фургоне вывезли.

– А что было, когда люди отсюда переселялись? Хозяева квартир то есть…

Парнишки переглянулись.

– Да ничего такого не было…

Катя поняла, что врут.

Но допытываться она не стала.

– Я тут переночую, – сказала она. – Вы, ребята, утром загляните. Если я уйду, то оставлю записку.

Она скинула рюкзак и попросила подсобить.

Парнишки помогли ей забраться в выбитое окно, подали туда рюкзак с притороченным спальным мешком.

До чего же сиротливы комнаты, потерявшие своих людей, подумала она. И какую острую жалость можно, оказывается, испытывать к обреченным стенам и окнам, кто бы мог вообразить…

Она прошла по этим комнатам, оклеенным старыми обоями, с несуразной мебелью по углам: где-то одинокий стул, где-то скелет кровати, под низким потолком люстра о трех рожках, но с одним пыльным плафоном. Дом, похоже, немало повидал и готовился отойти в мир иной с чувством выполненного долга. Тут жили, любили, растили детей, в трудное время выживали, в спокойное радовались. Похоже, именно этот дом был нужен Кате – она ощутила присутствие большой, шумной, немного бестолковой, но дружной семьи. Такой, какой у нее никогда не было.

Катя разложила на кровати спальник, достала из рюкзака запрессовки с продуктами и нож. Потом уселась на кровать ждать.

Раньше ей было бы скучно сидеть вот так, ничего не делая, не имея перед глазами даже экрана, не то что видеониши, не слыша музыки и голосов. Она привыкла к фону и к постоянному притоку информации, работать с которой было даже не обязательно. Но сейчас ей требовалось другое – тишина.

Она училась думать и звать. Мысленно звать.

Ведь не просто так появился в блоке на первом этаже Шура. Егорка предпочел одиночество игре со старшими мальчишками, но одиночество – не для малышей, и он, наверно, звал…

И по ту сторону мембраны маленький мальчик звал…

Вот оно у них и получилось…

Кто ж знал, на что способны в последние предсмертные часы эти старые дома?!.

Так поняла все события последнего времени Катя. Может, так оно и было на самом деле. А может, иначе, и прав был отец Леонид: достаточно отпеть наконец тех, кого больше нет в живых, и они успокоятся, перестанут тревожить живых. И память, освободившись от воспоминаний, даже не собственных, а чьих-то чужих, ощутит облегчение.

А если Шурка выжил? Только потому выжил, что его удержал на самом краю Егорка? Вопреки всем законам бытия?

Но как это объяснить тем, кто строит блистательный Петербург? Тем, кто все лепит заново?

В самом деле, трудно, что ли, собрать для возрожденного города из старых кусочков новую память? Что-то выкинуть за ненадобностью, что-то подточить и подшлифовать, чтобы кусочки совпали? Кусочков-то у Питера много. Из одних и тех же можно собрать несколько совершенно разных картинок. Какой была настоящая, уже никто и никогда не узнает.

Катя замечталась – плохо зная Санкт-Петербург, она собирала свою картинку, как неизвестный дизайнер обертку для шоколада «Столичный». Город, состоящий из знаковых штучек, образовался у нее – город для туристов. Он и не мог быть другим, но должен был стать, должен был стать, должен! Потому что убежать из него уже нельзя, где-то тут Егорка… Значит, надо сделать так, чтобы конфетная бумажка поблекла, чтобы сквозь нее проступили проходные дворы и арки одна в другой, и облупленные стены доходных домов, темная вода каналов и цветы за пыльными стеклами окон, вечная дыра в ограде Смоленского кладбища, пустота ночных набережных, взглядом сверху плывущие по Литейному зонты, зонты, зонты…

Можно ли все это полюбить?

Есть же люди, которые любят…

Полудрема, полуявь… пелена перед глазами… мыльный блеск по пелене… что-то движется в пятне…

Там светло, а здесь темно… растекается пятно… ровно надвое оно делит малый куб пространства…

Уплотнилась пелена… от чьего, скажи, дыханья, прогибается она?

Там лицо, пока невнятно… и за прочной пеленой – мир февральский, ледяной…

– Девочка! – вскрикнула Катя. – Девочка, не бойся, иди сюда. Я помогу тебе! Тут где-то должны быть дырки, их можно нащупать!.. Сюда иди, сюда!

– Кто ты? – спросила девочка. Ей было лет тринадцать, но Катя уже знала, дети той поры были ниже ростом и уже в плечах. Значит, пятнадцать? Она была в потертой шубе с чужого плеча, замотана в большой платок, личико узкое и бледное.

– Я помогу тебе, – повторила Катя. – Я все тебе объясню! И ты мне поможешь. Это очень важно! Иди сюда, положи руку на мембрану, трогай ее, трогай, ты почувствуешь…

С той стороны легли на пленку две узкие ладошки.

И с другой стороны легли на пленку две узкие ладошки.

Они соединились – и из мира в мир потекло живое тепло. Туда и обратно, туда и обратно.

– Я не знаю, кто ты, я не помню, кто ты, я не могу это помнить, – говорила Катя. – Ты расскажи мне о себе, ты говори, говори… А я о себе расскажу, и мы поможем друг другу, мы спасем друг друга, слышишь? У нас еще есть немного времени, но мы успеем! Ты трогай мембрану, трогай, а я буду говорить. Сынок у меня, сыночка, Егор, ему шесть лет, он на меня похож, такие же брови и глаза, букву «эль» неправильно выговаривает… Сейчас, сейчас я тебе все расскажу… Господи, какая же я дура, ты же есть хочешь, сейчас, сейчас…

Катя кинулась к рюкзаку.

– Я знала, что ты придешь, – сказала девочка, – я знала, что кто-то обязательно поможет. Даже когда хлебные карточки потеряла. Значит, это будешь ты. Я тебя дождалась. Мы, ленинградцы, не сдаемся, понимаешь?

– И мы, питерцы, не сдаемся, – ответила Катя.

Октябрь 1929 г.

По Денежному переулку со стороны Арбата бежит черноволосый молодой человек в распахнутом пальто. Шляпу он то ли потерял, то ли вовсе не надевал. Дорогие твидовые брюки почти до колен забрызганы грязью, но бегущий этого не замечает. Черные лаковые штиблеты разбрасывают во все стороны воду из глубоких осенних луж.

Пот заливает ему глаза. Он по-рыбьи хватает ртом воздух, так, что видны металлические коронки передних зубов. Ноет раненая нога, словно почуяв приближение к тому месту, где он впервые узнал, что такое настоящая боль.

Одиннадцать лет назад он точно так же бежал по этому переулку. Наверное, даже быстрее, потому что был молод и здоров. А еще потому, что хотел предотвратить убийство, которое повлечет за собой множество других смертей.

Сейчас от быстроты зависит его собственная жизнь, и бегун – или уже можно сказать беглец? – не сбавляет скорости. Только бы добраться до дома, подняться на пятый этаж, зайти в квартиру и убедиться, что злополучной книги там все-таки нет, что Радек просто ошибся, перепутал.

Или пошутил? Он ведь такой весельчак, вся Москва смеется над его каламбурами и анекдотами. Но нет, некоторыми вещами, а также именами не шутят. Да и книга на самом деле была, хотя и пропала куда-то еще в константинопольском порту. А самое главное, Карл утверждает, будто бы Яков – так зовут беглеца – сам ему эту книгу показывал.

И вот тут начинается самое страшное. Тот кошмар, что преследует Якова уже одиннадцать лет, даже чуть больше, заставляя порой сомневаться в собственной вменяемости, вынуждая верить во всякую чертовщину. На самом деле Яков никому не показывал книгу. Он готов поклясться чем угодно, что и сам ее с тех пор не видел. Как не делал и еще многое из того, что ему приписывают.

Но что будет стоить его убежденность против показаний свидетелей? Особенно на Лубянке. Уж Якову-то, одному из старейших сотрудников ВЧК, прекрасно известно, как быстро там у людей меняются убеждения. И сам трюк с тайным посланием от врагов революции, якобы найденным в безобидной с виду книжке, тоже хорошо знаком. Но даже сожги сейчас Яков тот опасный подарок или не отыщи его вовсе, это уже ничего не изменит. Радек наверняка уже сообщил куда следует, Ягода или Трилиссер уже подписывают ордер.

От этой мысли ноги делаются ватными. Яков останавливается возле самого подъезда. С кончика мясистого иудейского носа падают тяжелые капли пота, широкая грудь пытается ухватить лишнюю порцию воздуха, в висках настойчиво бьется рефреном «уже, уже, уже». И только память еще не сдается, пытается выцепить из прошлого какую-нибудь подсказку. Что-то такое, чего раньше не заметил, не понял, не придал значения.

Июнь 1929 г.

Тот же самый человек неторопливо идет по константинопольской набережной Серкеджи. На нем такой же дорогой костюм. Голова мужчины так же непокрыта, но узнаешь его далеко не сразу – мешает ухоженная черная борода. Вокруг мельтешат уличные торговцы, посредники, сводники и просто попрошайки. Но торговец антиквариатом Якуб Султан-заде – именно так написано в его паспорте – не собирается ничего покупать.

Через сорок минут пароход отчалит от пристани, багаж давно перенесен в каюту, осталось только проститься с этим ярким, шумным, но удивительно спокойным городом. Еще раз напоследок насладиться ощущением свободы, собственной неприметности, неузнанности.

Там, куда он уплывает, его – под другим именем – знали все. О нем писали в газетах и даже слагали стихи:

«Человек, среди толпы народа

Застреливший императорского посла…»

Тяжеловесные строки, больше подходящие для эпитафии. И кому какое дело, что в действительности все было совсем не так. Люди верят написанному, но еще больше – придуманному ими самими.

Наметанный глаз Якуба улавливает в толпе нечто такое, отчего ощущение свободы сразу пропадает. Возле трапа терпеливо переминается с ноги на ногу пожилой человек с ярко выраженной славянской буржуазно-профессорской внешностью: пенсне на носу, бородка клинышком, летний костюм в полоску, тросточка и шляпа-канотье. Все это, включая лицо незнакомца, далеко не первой свежести. Типический эмигрант, у которого не хватило средств добраться до Парижа. И какого черта ему здесь понадобилось?

Десну под вставными передними зубами начинает дергать – верный признак надвигающихся неприятностей. Яков поспешно отворачивается, надеясь проскочить к недалекому уже трапу. Но тут же слышит звонкий, хоть и несколько дребезжащий возглас на русском языке:

– Доброе утро, Яков Григорьевич! Позвольте вас отвлечь на пару минут?

Отвлекаться молодому человеку совсем не хочется, уже потому лишь, что его сейчас зовут не Яковом Григорьевичем. Но гораздо неприятней другое – хотя внешность у настырного господина весьма характерная, Яков видит его впервые в жизни. И обстоятельства не располагают к новым знакомствам. Лучше сделать вид, будто это кричат совсем не ему, на незнакомом языке. Но проклятый старик не унимается:

– Яков Григорьевич, голубчик, куда же вы? У меня к вам важный разговор!

Притворяться дальше бессмысленно. Яков и так чувствует, как вокруг него образуется пустота, быстро заполняемая косыми любопытствующими взглядами. Кажется, даже минареты Голубой мечети и Айя-Софии вытянули шеи, чтобы получше рассмотреть странную парочку – молодого азербайджанского купца и пожилого русского профессора, что встретились случайно в константинопольском порту. Вот только случайно ли?

Яков разворачивается и раздраженно отвечает, подстраиваясь под старорежимные манеры незваного собеседника:

– Что вам угодно, сударь? Не имею чести вас знать.

Старика отбрасывает в сторону, он густо краснеет, словно только что прилюдно получил пощечину.

– Помилуйте, Яков Григорьевич, мы же недавно познакомились у Льва Давидовича.

Слова повисают в воздухе. Еще мгновение, и они вспыхнут огненными буквами, подобно пророчеству на пиру Валтасара. Теперь наступает черед Якова отшатнуться. С той лишь разницей, что молодой человек, наоборот, бледнеет. Речь, разумеется, может идти только об одном Льве Давидовиче, но его Яков не видел больше года. А это значит…

Провокация? Но чья, с какой целью? А вдруг это вернулось оно? Загадочное, необъяснимое, чему он так и не придумал названия, хотя сталкивался многократно. То, что мучило его долгие годы, но в последнее время за важными делами слегка подзабылось.

Началось все еще в перевернувшем вверх дном всю Россию семнадцатом.

Беспокойная память мгновенно отправляет Якова туда, куда он всегда стремился вернуться – в город солнца, моря и каштанов, в пору бесшабашной юности и дерзких мечтаний.

Ноябрь 1917 г.

Вот они – каштаны, только их пожелтевшие пальчатые листья давно облетели и аромат жареных плодов унесло ветром. А вот солнцем и морем даже не пахнет. Пахнет свежезамороженной рыбой, скользкой и противной, как этот уныло моросящий дождь. Что поделаешь, осень случается даже в Одессе.

Возле дома Навроцкого, что на Ланжероновской улице напротив Оперного театра, стоит коренастый еврейский юноша в потертом лапсердаке и с непокрытой головой. По этой привычке ходить без головного убора проще всего признать в нем Якова. Волосы промокли, струйки холодной воды медленно стекают за шиворот, но пухлые губы невольно растягиваются в улыбку. Он только что вышел из редакции газеты «Одесский листок» с гордостью в сердце и первым гонораром в кармане – два рубля восемь копеек.

Но деньги – ерунда. Куда важнее признание его таланта, исключительности. Еще третьего дня Левка Швехвель потешался над ним:

– Яша, дорогой! – говорил этот босяк. – Сделай мине приятно, прогуляйся по Ришельевской до кофейни Онипко. Кажется, у ней до сих пор не разбита витрина. Встань против нее, полюбуйся на свое отражение, а потом вернись и скажи откровенно: где ты там увидел поэта? Тебе не нравится работать у братьев Аврич, да боже ж мой, пойди и поработай у братьев Шаповаловых. Тоже почтенное занятие. А стишки сочинять – я тебя умоляю.

Одно время Яков и вправду работал на фабрике братьев Аврич, а про налетчиков братьев Шаповаловых по городу ходило не меньше слухов, чем про самого Мишку Япончика. Попасть в одну из банд мечтала чуть ли не половина парней с Молдаванки, две трети Слободки и вся Пересыпь. Потому как ни на что другое, кроме выпить водки и помахать кулаками, они в этой жизни не способны. А у Якова – поэтический дар. И это сказала не тетя Лея со Столбовой улицы, а редактор солидной газеты.

Ничего-то этот Левка не понимает! Яков не собирается соперничать ни с притчами царя Соломона, ни с псалмами царя Давида. Сейчас другое время, и нужны другие песни. Налетчиками нынче никого не удивишь. А вот стать певцом революции – первым и, значит, лучшим – это звучит гордо.

Размеренный цокот лошадиных копыт по мостовой неожиданно прерывается, и прямо перед Яковом останавливается пролетка. Четверо мужчин, наружностью напоминающих тех, о ком юный поэт только что думал, смотрят на него с откровенным неодобрением.

Яков отступает на шаг, оглядывается и понимает, что бежать некуда. Улица внезапно опустела, ворота соседних дворов закрыты.

– Яшка, дрек мит фефер! – кричит налетчик в кожаной куртке, из-за обшлага которой выглядывает рукоять маузера. – Мы полгорода проехали, все шалманы обошли, а он театр собрался смотреть. Садись скорей, Япончик ждать не любит.

Справившись с испугом, Яков вспоминает, как Левка однажды на привозе показал на этого человека и назвал его Меером Зайдером из банды Япончика. А потом начал хвастаться, что знаком со многими налетчиками. Яков тогда решил, что Левка по обыкновению привирает.

Выходит, что зря. Не только знаком, а еще и замолвил словечко за товарища. Иначе с чего бы вдруг Меер его позвал? И куда позвал-то?

– Я… я сейчас, – бормочет Яков и запрыгивает в пролетку.

– Очухался, – уже беззлобно ворчит Меер и вдруг снова хмурится. – А ствол твой где? У девочек позабыл?

Его спутники дружно гогочут. Яков смущенно молчит, как будто он и вправду обязан ходить по городу с оружием и ждать, когда его позовут на дело.

– Ладно, держи! – Меер протягивает ему тяжелый наган, а потом небрежно сплевывает на тротуар. – Но шоб это у меня в последний раз.

Яков благодарно кивает. А пролетка уже мчит его к родной Молдаванке. Но молодой человек не смотрит по сторонам, занятый новым волнующим ощущением зажатого в руке боевого оружия. Не замечает, как в хвост пролетки пристраивается еще одна, а за ней – запряженная парой чубарых кляч телега.

Караван останавливается на Дальницкой улице возле длинного бревенчатого сарая, в котором нетрудно распознать склад. Одетый в черное пальто коренастый брюнет с жесткими усиками и бульдожьим лицом командует налетчиками. Через мгновение все разбегаются в разные стороны, только Меер на ходу легонько подталкивает Якова в спину:

– Постоишь сегодня на шухере, шоб больше не опаздывал.

И молодой человек остается один на притихшей улице. Если бы не стук собственного сердца, Яков решил бы, что оглох.

Проходят томительные, полные бездумного, но тревожного ожидания минуты, и вдруг вдалеке раздаются чьи-то шаги. Из-за поворота показывается темная фигура в длиннополой одежде, останавливается и поднимает руку. Не иначе, как с пистолетом.

Яков неуклюже тянется рукой за пазуху, нащупывает холодную рукоять нагана и направляет ствол на прохожего. Тот, подобрав полы, дает стрекача вдоль забора за угол. Яков с запозданием давит на изогнутый зуб спускового крючка.

Тишина разлетается на обломки разнообразных звуков. В ушах, пропадая и возвращаясь, звенит эхо выстрела. Вдоль по Дальницкой и окрестным улицам проносится волна заливистого собачьего лая. За спиной скрипит дверь. Из сарая выбегают налетчики. Последним вразвалочку выходит усатый, и Яков догадывается, что это и есть Япончик.

– Шо случилось, Яша? – озираясь, спрашивает Меер.

Яков пытается объяснить, что он просто растерялся с непривычки.

– Там человек стоял… А в руке у него…

– Яша, сделай уже шо-нибудь своим нервам. В прошлый раз ты тоже шмальнул, когда не просили, но хотя бы попал.

Яков так растерян, что не слышит хохота налетчиков. Ведь не было же никакого прошлого раза! Кто сошел с ума, он один или все эти люди?

– Хватит ржать, жеребцы! – негромко, но жестко объявляет Япончик. – Дайте наконец выспаться трудовому народу. Быстро грузим добро и уходим. А потом к девочкам на Запорожскую.

Вдруг его усики начинают подтягиваться к щекам, а бульдожье лицо кривится в ухмылке.

– Ты с нами, Яша? – спрашивает он, но не выдерживает и хрюкает, задыхаясь от смеха. – Или уже отстрелялся?

Хохот возобновляется с удвоенной силой. Якову уже не хочется ни к каким девочкам. Но и отказаться, не вызвав новых насмешек, тоже нельзя. Он отправляется вместе со всеми в бордель, а там…

Там его ждет встреча с Глашей. С ее доброй, почти материнской улыбкой, молочно-белой кожей и выдающимися формами, что начинают волноваться словно море при малейшем движении. Глядя на них, так легко забыть обо всех тайнах на свете…

Июнь 1929 г.

Сколько их потом еще будет – городов, пистолетов, женщин. Ко всему можно привыкнуть, кроме этого загадочного и необъяснимого. Его можно только забыть. Но чем старательнее забываешь, тем больнее оказывается напоминание.

– …Он так тоскует здесь по родным, друзьям. По Родине. – Старик, разволновавшись, мелко трясет бородкой. – И тут вдруг вы. Это же подарок судьбы! Он целый день ходил под впечатлением. И очень сожалел, что не может вас проводить. Это был бы крайне рискованный шаг, и для него, и для вас. Сами понимаете, все, что связано с именем Льва Давидовича, вызывает повышенный интерес со стороны…

Яков прерывает словоохотливого собеседника:

– Если его имя опасно произносить, какого же лешего вы кричите на всю набережную? – Пожалуй, он и сам говорит слишком громко. – Я прекрасно вас слышу, но не совсем понимаю, при чем здесь я? Повторяю еще раз, не имею чести знать. Ни вас, ни вашего Льва Даниловича.

Профессор машинально поправляет: «Давидовича», но тут же догадывается, что ему морочат голову.

– Может, еще скажете, что вы и в фон Мирбаха не стреляли?

Вопрос застает Якова врасплох. Ему хочется крикнуть, что это неправда. Но как можно что-то объяснить со сведенными в судороге скулами и гудящей пустотой в голове?

Яков все-таки умудряется расцепить зубы и выдохнуть, но перед глазами уже плывут круги, очертания набережной растекаются, а в ушах мучительным эхом отдается перезвон колоколов Донского монастыря возле Шаболовки: стрел-лял… стрел-лял… стрел-лял…

Июль 1918 г.

Отгремели за окном последние выстрелы короткого и безнадежного левоэсеровского мятежа. Теперь в палату, откуда никакими сквозняками не выветрить тоскливый запах йодоформа, с улицы доносится задорный перезвон колоколов. Но Якову в нем слышится насмешка, терзающая куда сильнее, чем боль в простреленной ноге.

Он убеждает себя, что ранен именно в ногу, хотя у соседей по палате другое мнение. Но Яков не отвечает на незлобивые подначки. Он лежит на животе, потому что иначе никак, лежит молча, отвернув лицо к стене, и напряженно ищет ответы. Оборачивается лишь тогда, когда в палату входит Варя. Яков сразу отличил ее среди прочих сестер милосердия. Хотя, казалось бы, и не за что. Высокая, нескладная, немного сутулая. Серое платье висит, словно на вешалке. На здешнем пайке телеса не нагуляешь. Волосы коротко острижены, так, что из-под платка и не разглядишь. Зато темные круги под глазами хорошо заметны. Но это только когда она в сторону смотрит. А когда на него, то Яков уже ничего, кроме самих глаз, не замечает. Ах, какие глаза! Угли, а не глаза. Черные, но горячие. Так вот посмотрит, и пойдешь за ней хоть на край света.

Только далеко не уйдешь. Даже если бы не болела нога. Внизу в приемном покое и на обеих лестницах стоит караул. По улицам шастают туда-сюда патрули. Большевики еще не успокоились, продолжают ловить мятежников. Так что лучше бы ей не смотреть. Лучше бы Якову не оборачиваться, а лежать себе спокойно и страдать от ран, как и положено сознательному революционному бойцу, стремящемуся как можно скорее вернуться в строй. Но он все равно оборачивается, а она смотрит. И ненадолго становится легче. До тех пор, пока не стихнет перезвон и не побежит снова от палаты к палате встревоженный шепот: «Все ихнее цэка арестовали. Ага, и Спиридонову тоже – всех. Теперь ищут того, кто в германца стрелял. Как там его? Любкин? Лямкин?»

Яков не поправляет. Велика ли разница, как его назвали? Вот если бы можно было исправить главное!

Он действительно должен был убить Мирбаха. Сам разработал план акции, сам вызвался ее выполнить. Так приятно было чувствовать себя героем революции, на равных общаться с самой Марией Спиридоновой – живой легендой партии левых эсэров. Но однажды время пламенных речей заканчивается, и приходит осознание того, что завтра ты действительно станешь легендой. Только вряд ли живой. И поневоле задумываешься: а почему именно ты?

Прежде Яков считал, что ему просто улыбнулась удача. Сначала ЦК рекомендовал мало кому знакомого парня в «чрезвычайку». А там его сразу назначили на важную должность. Ничего странного. В конце концов Яков успел побыть начальником штаба Третьей Украинской армии. А что это была за армия и как она сражалась за революцию, кто станет разбираться? Потом сам Дзержинский поручил ему проверить безопасность германского посольства.

И только одно огорчало и тревожило Якова: всего за пару дней до покушения его вдруг отстранили от работы. Вслед за обидой появились подозрения. И бессонной ночью накануне акции они выстроились в строгую ровную шеренгу.

А что, если Дзержинскому известно о планах левых эсеров? Возможно, он сам каким-то образом и подбросил им идею покушения? И выбрал исполнителя, назначив Якова на такую удобную, как для заговорщиков, так и для слежки за ними, должность. А теперь, когда подготовка подошла к концу, Дзержинский не хочет, чтобы его имя было как-то связано с заговором.

Но тогда получается, что все это – чекистская провокация! Утром в посольстве Якова будет ждать засада. И пострадает не только он, но и все лидеры левых эсэров. Нужно предупредить Спиридонову. Она поймет и отменит акцию…

Коридоры Дома Советов на Моховой даже в этот ранний час походили на купейный вагон перед отправлением поезда. Вокруг суетились, шумели и толкались люди, только не с чемоданами в руках, а с папками и портфелями. А сама Спиридонова словно бы превратилась в проводника этого вагона. Все ее только что видели, но никто не мог сказать, где она сейчас находится.

Вдруг среди общего шума Яков различил произнесенное кем-то слово «фотограф». Он резко остановился и едва сдержал заковыристое еврейское проклятие. Уходя, он ни слова не сказал своему соседу по номеру Коле Андрееву, вместе с которым должен «идти на Мирбаха».

Сейчас Андреев наверняка уже проснулся и обнаружил, что Яков куда-то пропал. А Коля – парень впечатлительный, как бы не натворил глупостей.

Через мгновение Яков уже прыгал через ступеньку по парадной лестнице бывшей гостиницы «Националь». Обратно он домчался вдвое быстрее, но Коли в номере не оказалось.

Яков побежал дальше, к Лубянке. Сердце стучало, как колеса паровоза, а воздух вырывался из груди, словно пар из котлов, когда он наконец добрался до приметного дома на углу Варсофоньевского переулка.

– Ну вот, а говорил, что сегодня уже не вернешься! – улыбнулся знакомый часовой у входа.

Яков уже проскочил мимо, но какая-то странность в словах красноармейца заставила его остановиться.

– Погоди, Василь, а когда я тебе это говорил?

– Ишь ты, как заработался, – по-прежнему улыбаясь, ответил часовой. – Уже и не помнит ничего. Час назад это было.

Яков тяжело привалился к стене.

– Ты н-ничего не путаешь? Это т-точно был я?

– Ну вот, здрасте вам! Ты ж в двух шагах от меня в автомобиль садился. С этим, как его, фотографом…

– С Андреевым?

– Во-во, с ним самым. Я и подумал, чегой-то ты вернулся, да еще пешком?

И тут Яков вдруг вспомнил, как почти полгода назад, возле разграбленного склада на Дальницкой улице, выслушивал такие же небылицы о себе. О том, что в кого-то стрелял…

И он побежал дальше. На Арбат, к особняку немецкого посольства в Денежном переулке. Яков на ходу заскакивал в проходящие мимо трамваи, так же спрыгивал с них, один раз не удержавшись на ногах и до крови разодрав коленку, но даже не почувствовав боли.

Он уже падал от изнеможения, когда из-за угла выглянул двухэтажный посольский особняк, огражденный чугунной решеткой. Рядом стоял знакомый черный «Паккард», но кроме водителя в машине никого не было.

В этот момент из окон особняка донесся звук пистолетного выстрела. Затем еще один, и еще. Опоздал! Яков метнулся к ограде – так быстрее, чем через ворота. Он перекинул правую ногу за верхний край решетки, но тут в гостиной что-то гулко громыхнуло. Бомба!

Яков дернулся и зацепился брючиной за острый фигурный выступ. Развернувшись спиной к зданию, он начал высвобождать ногу, как вдруг что-то толкнуло его в правое бедро. Боль пришла секундой позже, тяжелой волной пробежав по всей спине, от поясницы к лопаткам. Перед глазами расплылись красные круги, Яков, напрягая последние силы, перевалился через острые выступы ограды и упал на мостовую.

– Яшка, чего разлегся? – услышал он голос Коли Андреева, и тут же чьи-то цепкие пальцы ухватились за его запястья. – Ходу!

Резкий рывок поднял Якова с мостовой. Стараясь не наступать на раненую ногу, он перенес всю тяжесть на другую и тут же подвернул лодыжку. Андреев сообразил, что дело плохо, и поволок стонущего от боли друга по брусчатке к машине.

Дальнейшее проходило уже без его участия. Якова куда-то отвезли, зачем-то обрили наголо и переодели в грязную солдатскую гимнастерку, потом попытались перевязать, и он потерял сознание. Очнулся уже здесь, в больнице на Большой Калужской. Вроде бы его привезла сюда на извозчике какая-то сестра милосердия. Яков, разумеется, не помнил ее лица, но почему-то решил, что это была Варя.

И все было бы не так уж и плохо, если бы не долетевшие с воли новости: на месте убийства германского посла найдены документы на имя Якова, и большевистский трибунал заочно приговорил его к высшей мере революционной защиты.

За больничными окнами постепенно темнеет. Вдоль коек медленно идет Варя. Одному поправляет одеяло, другому слегка касается лба, проверяя, не началась ли лихорадка, третьему просто ободряюще улыбается. Поравнявшись с койкой Якова, девушка едва различимо шепчет: «Через полчаса приходите в сестринскую, только чтобы никто не видел», и все так же неторопливо шествует дальше.

Яков поднимает голову и удивленно смотрит Варе вслед. Ай да девочка! Кто ж мог знать, какие отчаянные черти водятся в тихом омуте ее глаз? Вот только Якову сейчас не до того, чтобы с девками миловаться. Он и до уборной-то добрался с превеликим трудом.

Промаявшись еще с четверть часа, он с кряхтением поднимается. В коридоре темно, но из-под двери сестринской пробивается слабый огонек свечи. Яков оглядывается, не наблюдают ли за ним, и заходит внутрь. Варя стоит у стола в глубине комнаты. Но он не успевает ляпнуть какую-нибудь глупость, девушка первой прерывает молчание.

– Яков, вам опасно здесь оставаться, – взволнованно шепчет она. – Я слышала, завтра будут проверять документы у всех больных. Вот, – она показывает рукой на лежащий на столе сверток, – надевайте это платье и идите за мной. Я вас выведу.

Яков секунду-другую растерянно хлопает глазами, но подчиняется, не задавая лишних вопросов. И так все ясно. В больницу он поступил как красноармеец Георгий Белов. Если Варя знает его настоящее имя, значит, она знает все. А если не выдала до сих пор, значит, и не собирается. Вслед за девушкой он выходит из комнаты и направляется в сторону парадной лестницы.

Одинокий фонарь горит на площадке между этажами. Огромная уродливая тень Якова медленно ползет по стене. Она мало похожа на женскую. Скорее уж на монашескую, даже неумело повязанный платок больше напоминает куколь. Но это все не важно. Вряд ли часовые что-то разглядят в полумраке. Главное, не хромать, держаться в тени и не раскрывать рта. Варя что-то отвечает на незамысловатую шутку пожилого усатого красноармейца, но таким тихим измученным голосом, что дядьке становится неловко отвлекать двух уставших сестер милосердия. Та, что повыше, в косынке, так и вовсе едва на ногах стоит. Он с виноватой улыбкой отодвигается в сторону.

Яков и Варя идут по аллее к выходу из больничного сада. Там в будке сидит еще один караульный. Девушка сама окликает его, спрашивая, можно ли будет вернуться после полуночи. Тот недовольно ворчит, ему не хочется лишний раз просыпаться. Однако все-таки отпирает замок и пропускает женщин. За воротами Варя останавливается.

– Дальше вы пойдете один, – с легким оттенком сожаления шепчет она. – Мне нужно еще маму навестить. Прощайте, Яков. Храни вас Бог!

Якову многое хочется сказать девушке, но он лишь молча, почти по-братски целует ее куда-то между щекой и верхней губой и не оборачиваясь уходит прочь.

Июнь 1929 г.

Кто-то из спешащих на борт пассажиров задевает Якова локтем. Тот вздрагивает и снова видит перед собой не милое личико Вари, а морщинистую, обеспокоенную физиономию профессора.

– Что с вами, Яков Григорьевич? Вам нехорошо?

Яков отрицательно качает головой, но тут же подхватывает невольно подсказанный предлог для прекращения разговора.

– Да, что-то нездоровится. Позвольте мне пройти.

Профессор отступает на шаг и уже из-за спины растерянно спрашивает:

– А как же книга?

Яков облегченно вздыхает. Все-таки это обычный эмигрант, не имеющий отношения к спецслужбам. Слишком уж легко считываются с его лица эмоции. Профессионал обязан контролировать свою мимику, а этот… Разве что он гениальный актер, согласившийся сыграть такую нелепую роль. Что ж, Якову тоже не впервой лицедействовать.

– Что за книга? – деловито спрашивает торговец антиквариатом Якуб Султан-заде. – Если позднее семнадцатого века, то это не ко мне.

– Это совсем новая книга, – опять смущается старик и тянется рукой за пазуху. – Я должен передать ее вам по просьбе…

– Хорошо, покажите, – перебивает Яков. Его совсем не радует перспектива снова услышать имя Троцкого.

– Вот, – профессор протягивает увесистый том в твердой белой обложке, покрытой блестящим составом.

Яков с любопытством рассматривает подарок. Да, книга необычная. В России такого делать не умеют. Однако название на русском языке: «Авантюристы Гражданской войны». Имя автора ничего Якову не говорит, но не в этом дело. Какой бы странной ни была книга, ее главная особенность в том, что она передана Троцким.

– И что мне с ней делать? – с подозрением спрашивает Яков.

– Просто почитайте, – улыбается в ответ профессор. – Это очень интересно.

А Якову сейчас не до улыбок. Полученная от «врага революции» книга непременно заинтересует и кое-кого в Москве. Отношение к бывшему адъютанту Троцкого и без того настороженное. Нельзя рисковать из-за какой-то книжонки.

Но с другой стороны, от нее прямо-таки веет тайной. Это трудно объяснить, но то ли книга, то ли сам старик как-то связаны с другими загадочными событиями его жизни. Ради разгадки тайны стоит пойти на риск. Опасно? Да, смертельно. Но разве Яков когда-нибудь боялся смерти? Нет, только смерти случайной, по недоразумению, как могло произойти тогда, в Киеве.

Июнь 1919 г.

Яков медленно, шаркая ногами, поднимается по парадной лестнице бывшего Института благородных девиц. Ему не хочется подниматься. Страшно не хочется. В городе ходят слухи, что подвалы этого здания доверху залиты кровью. Обыватели, конечно, преувеличивают, но ЧК есть ЧК.

Однако выбора у Якова нет: с гноящейся раной на плече, кое-как перевязанной старым рушником, далеко не убежишь. Да и обложили его теперь с двух сторон – и большевики, и братья-эсеры.

Ужасно нелепо все получилось.

С приходом красных оставаться в городе стало опасно. Чекисты уже арестовали нескольких левых эсеров. И хотя никто из них не знал настоящего имени Якова, для всех он был Григорием Вишневским – лучше не рисковать и перебраться в Одессу.

И надо ж было ему проговориться о своих планах Лиде Сорокиной! Яков надеялся, что симпатичная девушка согласится уехать с ним. Даже собираясь на тайную эсеровскую сходку в лесу возле дачного поселка Святошино, все еще надеялся. Хотя бы на романтичное прощание.

А вышло романтичней некуда. Хорошо еще, что эти робеспьеры решили зачитать приговор предателю и провокатору Григорию Вишневскому. Он успел прийти в себя, сбить оратора с ног и скрыться в кустах. Семь пущенных вдогонку пуль просвистели мимо, а восьмая вроде бы и не больно цапнула за плечо.

Яков неделю скрывался на чердаке заброшенной дачи, не решаясь вернуться в город. А когда все-таки решился, услышал в трамвае много интересного: на днях эсеры средь бела дня прямо на Крещатике застрелили провокатора по кличке Живой и раструбили об этом по всему Киеву. Правда, еще через два дня они снова хвастались, что убили его бомбой, бросив ее в госпитальную палату. То ли в первый раз обознались, то ли действительно живучий оказался, падлюка, добивать пришлось.

Яков слушал эти разговоры да посмеивался. Кличку Живой он взял себе еще весной, после того как попал под Кременчугом в лапы петлюровцев, лишился передних зубов и лишь чудом не расстался с жизнью. Обмишурились вы, товарищи эсеры, кого-то другого подорвали. Но, выходит, его и в самом деле считают провокатором.

А тут еще одна неприятность – начала гноиться рана на плече. Нужно срочно показаться врачу, но любой эскулап, еще и практикующий в городе, сразу же сообщит в ЧК о пациенте с огнестрельной раной. Так зачем же тянуть?

Яков собирается с силами и заходит в приемную. Громко называет дежурному свою фамилию. Почему-то она не производит особого впечатления на этого недоучившегося студента. Он со вздохом поднимается со стула, бурчит себе под нос: «Посидите немного, я доложу», и заходит в кабинет начальника Киевской ЧК.

Проходит пять минут тоскливого ожидания, и тот же очкарик приглашает Якова войти. И вот он стоит перед большим письменным столом, с дальнего конца которого на него смотрят серые и холодные, как вода в Рижском заливе, глаза товарища Лациса.

– Что вы о себе возомнили, молодой человек?! – неожиданно гудит латыш сквозь густую лопатоподобную бороду. – Или вы считаете, что мы обязаны вас разыскивать по всему Киеву и окрестностям?

Откровенно говоря, Яков именно так и считает. Но на всякий случай помалкивает, пока не выяснится, к чему клонит Лацис. А тот продолжает горячиться.

– Революция простила вам прежние прегрешения не для того, чтобы вы праздно болтались по городу, – он бросает колючий взгляд на проступающую под рубахой Якова повязку, – и подставлялись под бандитские пули. Нашли время! Деникин рвется к Харькову. Положение крайне серьезное, у нас не хватает опытных командиров, а вы…

Мартын Янович густо вздыхает, проводит пятерней по бороде и говорит уже спокойнее:

– Значит, так. Ознакомьтесь с постановлением Ревтрибунала об амнистии, распишитесь внизу и марш в канцелярию за пропуском и мандатом. Приедете в Харьков, а там товарищ Антонов решит, как вас дальше использовать.

Яков в изумлении смотрит на гербовый бланк.

Конечно, странная речь Лациса немного подготовила его к неожиданностям, но все же не настолько. Казалось бы, нужно радоваться: в Москве пересмотрели его дело, ознакомились с признательными показаниями, учли явку с повинной и решили амнистировать. Вот только никаких показаний он не писал и с повинной пришел только сейчас, а не 14 апреля, как указано в документах. Тут какая-то путаница…

Или не путаница. Может быть, это опять оно? Необъяснимое. Ему снова приписали поступки, которых он не совершал, видели там, где его не было. Или был, но не он? Кто-то похожий, назвавшийся его именем. И этот кто-то вместо него стрелял в Москве в Мирбаха. И в Одессе бандитствовал с Мишкой Япончиком. Получается, он следует за Яковом по разным городам и везде выдает себя за него. Но какой в этом смысл?

– Да подписывайте уже! – не выдерживает у него за спиной Лацис. – У меня и без вас дел по горло. И загляните по дороге в лазарет. Не нравится мне ваше плечо…

И Яков подписывает. А что ему остается делать? Отказаться и героически встать к стенке, так и не выяснив, что за чертовщина с ним творится?

Июнь 1929 г.

Нетерпеливый пароходный гудок уже второй раз прокатывался по набережной, а Яков все стоит у трапа и рассеянно вертит в руках странную книгу. Профессору надоедает ждать ответа и он легонько, по-интеллигентски подталкивает молодого человека в спину:

– Да идите уже, Яков Григорьевич, а то опоздаете. Забирайте книгу и идите!

– Да-да… что?.. ах, да, – бормочет себе под нос Яков и, не попрощавшись, поднимается по трапу. Воспоминания не отпускают его, но Яков больше не позволяет себе окунаться в них с головой. И по грудь достаточно, чтобы все внутри похолодело и сжалось.

Он заходит в свою каюту, отпихивает ногой в сторону чемодан и садится в кресло возле иллюминатора. За стеклом суетливо проносятся чайки. Словно воспоминания…

Видимо, в этот момент, признав то, чего не было, он и переступил черту между слухами и реальностью. С тех пор все так перемешалось, что он и сам порой переставал понимать, где правда, а где вымысел. Вполне адекватные и достойные доверия люди в одно и то же время видели его в разных местах: в Германии и в Персии, в Забайкалье и в Крыму. А еще в Москве, где он напряженно, по ускоренной программе учился в Академии генерального штаба, а ночи напролет кутил в компании поэтов-имажинистов.

Якову приписывали и звериную жестокость в пыточных подвалах ЧК, и дерзкие, тщательно спланированные покушения. На кого он только, если верить слухам, ни покушался! На фельдмаршала Эйхгорна и адмирала Колчака, на гетмана Скоропадского и чуть ли не самого далай-ламу. А какими удивительными талантами он, оказывается, обладал! Временами Яков и сам готов был поверить, что читал кому-то по памяти стихи на фарси и спорил о стоимости бриллиантов с лучшими ювелирами Европы.

А потом накатывало отчаяние, желание раз и навсегда покончить со всеми загадками. И тогда… Пожалуй, слухи о его пьяных загулах были ближе всего к истине. Через несколько дней, протрезвев, он брался за изучение эзотерических книг, начиная от мадам Блаватской и заканчивая Абулафией и другими средневековыми каббалистами. Но и там не находил ответа.

Порой, чтобы хоть ненадолго избавиться от разъедающих душу сомнений, Яков разыгрывал из себя того маньяка-убийцу, каким нарекла его молва. Размахивать маузером перед носом окаменевшего от страха обывателя и в самом деле оказалось весело. Особенно забавно пугался при этом тщедушный и впечатлительный Оська Мандельштам.

А вот Сереге Есенину, наоборот, даже нравилось в подпитии заглядывать в черный глаз револьверного ствола. Вероятно, его тоже что-то грызло изнутри. Однажды, когда они вместе в «Кафе поэтов» заедали водку кремовыми пирожными, Есенин начал рассказывать о своих внутренних чудовищах, но Яков слушал невнимательно, а потом и вовсе оборвал на полуслове.

– Нет, это ты меня послушай, – заплетающимся языком сказал он, положив руку на плечо поэта. – Все твои переживания – чепуха на постном масле. Ты и представить себе не можешь, что такое настоящий рок, предопределение. Когда кажется, что все уже решили за тебя. Кто-то там, – он показал на хрустальную люстру над головой, – или там, – смачно плюнул себе под ноги. – И как бы ты ни дергался, все выходит так, как они решили. Даже если пальцем не пошевелил – все равно оказывается, что ты это уже сделал. Или какой-то другой человек. Черный. Помнишь, как у Пушкина, «мне не дает покоя мой черный человек»?

Есенин лишь что-то промычал в ответ, давно потеряв нить разговора.

– Вот смотри, – Яков порылся в карманах и достал какой-то смятый бланк. – Сидит вон за тем столиком человек, видный литератор. Как Оська его называл? А, неважно! Сидит он себе, пьет, разговаривает, строит планы на завтра. А кто-то там, в небесной канцелярии уже пишет на таком вот ордере… – он достал из того же кармана химический карандаш и крупно вывел поперек листа, проговаривая вслух, – рас-стре-лять! Вот так! И ставит печать. И все – нет человека. Понимаешь, Серега?

Молчание. Голова Есенина начала клониться набок.

– Вот и мой ордер уже подписан, понимаешь?

Серега уже ничего не хотел понимать. Но вдруг Оська, угрюмо пялившийся на последнее пирожное, вскочил, обежал стол и выхватил бланк из-под руки Якова.

– Это омерзительно! – кричал он, разрывая листок на мелкие части. – Это чудовищно. Это…

Тут Серега все-таки проснулся, схватил Оську за плечи и тряхнул как следует. А потом улыбнулся. Он так умел улыбаться, что все обиды забывались мгновенно. И Оська остыл, но обратно за стол не сел, ушел не попрощавшись.

Конечно же, и эта история потом обросла слухами. Ну и ладно, не в первый раз и не в последний. А Есенин… Эх, Серега! Если бы Якова тогда не откомандировали в Монголию – вот уж где был, там был, – может, ничего с Есениным не случилось. Посидели бы, выпили, поговорили. Глядишь, и отпустило бы. Но Есенин уехал в Питер один, и там…

Разумеется, и в его смерти потом обвинили Якова. Но на эту чушь и вовсе не стоило бы обращать внимания, если бы… Если бы не предсмертные стихи, которые Яков прочитал в жутко, почти на год запоздавшей в Ургу «Красной газете»: «До свиданья, друг мой, до свиданья…»

В своей жизни Яков не раз получал страшные, чудовищно неправдоподобные известия и, казалось, должен был уже ко всему привыкнуть. Но наткнуться на свои собственные стихи, написанные лет пять назад, когда его самого впервые посетила мысль о самоубийстве – стихи, никогда и никому так и не показанные – нет, это было слишком даже для него. Вот тогда-то и случился с ним дикий запой, в результате которого ОГПУ пришлось срочно отзывать Якова из Монголии. И еще долго не поручать каких-либо серьезных дел…

В дверь каюты негромко, но настойчиво стучат. Яков встает с кресла, кладет на стол так и не пролистанную книгу – на всякий случай форзацем вниз – и идет открывать.

Молодой помощник капитана с несколько встревоженным выражением на румяном лице прямо с порога заявляет:

– Капитан приносит вам свои извинения, господин Султан-заде, но вам необходимо срочно выйти на палубу.

– Что-то случилось?

– Вы только не волнуйтесь, – извиняющимся, но в то же время требовательным тоном отвечает помощник. – Скорее всего, это ложная тревога. Но мы обязаны обеспечить безопасность пассажиров.

– Да в чем дело-то? – не выдерживает его дипломатии Яков.

Румяный помощник вздыхает и заученно, вероятно, в двадцатый раз повторяет:

– В полицию поступило сообщение о бомбе, заложенной террористами в трюм нашего корабля. Пока идет проверка, пассажирам рекомендовано погулять по набережной.

– Надо же, террористы! – усмехается Яков. – Никогда не видел живых террористов.

От этой незамысловатой шутки настроение улучшается, и он послушно высаживается обратно на берег. Находит в каких-то ста шагах от трапа вполне приличную кальянную и неплохо проводит там время, лениво наблюдая за суетой на пароходе.

Когда он вернулся в каюту, книги на столе не было.

Октябрь 1929 г.

И вот теперь она появилась.

Это Яков знает уже наверняка. Он проносится через прихожую и коридоры, отбрасывает в сторону кальян, халаты, буддийские побрякушки и прочие ненужные вещи, преграждающие дорогу к мехельскому книжному шкафу. Вот она, стоит на самом видном месте.

Яков протягивает чуть дрожащую – от усталости, конечно же, – руку и снимает книгу с полки. Да, все та же блестящая обложка, та же расплывчатая фотография, то же дурацкое название.

Нужно срочно сжечь ее. Пусть это ничего не исправит, но зачем оставлять главную улику? А потом бежать отсюда. Но куда? К тому, кто еще ничего не знает. Может, к Лизе Горской? Нет, она узнает одной из первых. И об их романе в ОГПУ наверняка известно. Лучше он ей потом позвонит из безопасного места. Или попросит позвонить кого-то постороннего.

Ладно, это все по дороге можно обдумать. Главное, выскочить из дома незаметно. Но сначала сжечь книгу.

Вот так просто взять и сжечь? И даже не посмотреть, что там внутри? Яков раскрывает книгу, бегло листает, пропуская по десятку страниц за раз, пока не натыкается на фамилию Мирбах. И на той же строчке находит свою. Дальше просматривает уже медленней, механически отмечая знакомые имена: Георгий Белов, Григорий Вишневский, Лида Сорокина, Мартын Лацис.

Вот оно, значит, как! Вся его жизнь аккуратно вписана в несколько страничек. Ну, может быть, не совсем его, а та, которую Яков признал подлинной, расписавшись в постановлении об амнистии. Но неужели действительно вся? И даже… Он не успевает додумать эту мысль – фамилия Троцкий сама бросается в глаза, как будто написанная крупней остального текста. И рядом со Львом Давыдовичем скромно пристроилось слово «книга».

Яков ошеломленно трясет головой. Такого просто не может быть! В книге написано, что эту же самую книгу передадут ему, Якову. Бред! Мистика! Чертовщина! Но разве мало было чертовщины в его жизни?

Яков целую минуту стоит неподвижно, а затем присаживается на край дивана. Будь что будет, но он это дочитает. Чтобы узнать, что именно будет.

Стрелка больших напольных часов методично стряхивает с циферблата секунды. Перевернув очередную страницу, Яков находит фамилию Радек, а чуть дальше упоминается и Лиза Горская: «Горская, которой несколько месяцев назад было рекомендовано вступить в интимную близость с Блюмкиным, уговорила любовника спрятаться в ее квартире до утра, а затем сообщила о нем коллегам из ОГПУ».

Ах, даже так? Ну и стерва же ты, Лизонька!

Значит, с ней встречаться нельзя. Хотя, что значит «нельзя»? Если об этом уже написано, значит, он так или иначе попадет в квартиру Горской. А там его будут ждать с распростертыми объятиями.

И чем же, интересно, все кончится?

«По одной версии, Блюмкин перед казнью воскликнул: “Да здравствует товарищ Троцкий!” По другой – запел: “Вставай, проклятьем заклейменный!”»

Яков криво усмехается. Красиво, но глупо. Потом перечитывает еще раз. Ага, значит, все-таки «по одной версии – по другой версии». Хоть в чем-то право выбора – с какими словами умирать – за ним сохранили. А может быть, не только в этом? Раз уж невозможно помешать тому, что написано в книге, почему бы не попытаться изменить то, что в ней написано? Зачеркнуть? А поможет ли? Ведь не зря говорится, не вырубишь топором. А что если дописать «по третьей версии»? Что он, в конце-то концов, теряет? И коль пошла такая пьянка, приписать нужно что-нибудь гордое и героическое.

Яков подходит к письменному столу и достает из чернильницы перо, затем склоняется к книге и старательно, каллиграфическим почерком, как учили в одесской Талмуд-торе, пишет на свободном месте: «Согласно еще одной версии, расстрел Блюмкина был инсценирован ОГПУ, а сам он с секретным заданием отправился на Дальний Восток, откуда перебрался в Германию, выдавая себя за немецкого аристократа…»

Генриха? Или Отто? А если еще вычурней – Макса Отто? И обязательно добавить «фон» для пущего аристократизма.

«… Макса Отто фон…»

Черт, какую бы фамилию посмешнее придумать?

Яков распрямляет спину и долго смотрит в окно, рассеянно насвистывая мелодию неизвестно где и когда прицепившейся к нему песни: «Ду трахтнет ас ди регес штелс цу оп…»[1]

– Володя, тебе нужно остаться в Москве, – сказал Алексей. – Новосибирск подождет. Я понимаю, это твой любимый город, да и мой тоже, но… но тебе нужно остаться.

Сквозь стеклянную стену аэропорта виднелась взлетная полоса, на которую садился пассажирский стратоплан. Боголюбов невольно залюбовался красивой машиной, рядом с которой «Аны», «Илы», «Боинги» и даже «Ту-144» – сенсация Ле Бурже пятилетней давности – казались бочками с крыльями.

– Пойми, дело не в том, что мне грозит отставка, – продолжил Кузнецов, – это здесь вообще ни при чем…

– Я знаю.

– И все же полетишь?

– Да.

– Пленум через неделю, Володя. Я говорил, что на моих замов выходили люди из КГБ?

Боголюбов широко улыбнулся и прямо посмотрел в тревожное лицо друга.

– Думаешь, я убегаю от проблем?

– А что, нет? Выглядит именно так.

– Вот и отлично! Может, это успокоит слишком ретивых.

Боголюбов вновь смотрел на взлетное поле. Приземлившийся стратоплан уже скрылся из вида. «Скоро должны наш подать, – мелькнула мысль, – через пару часов буду в Академгородке».

– Надо играть на опережение, Леша. Я тут кое-что задумал, – он подмигнул, – небольшая конференция региональных руководителей в преддверии пленума. Соберу сибиряков, да и не только, покажу им наши достижения.

– Неплохая мысль, – проговорил Кузнецов. Тревога в его голосе сменилась задумчивостью. – Значит, едешь вербовать новых сторонников.

– Именно. А московские интриги… На этот счет у меня есть ты!

Рассмеявшись, Владимир хлопнул друга по плечу. Оставшееся до посадки время Боголюбов объяснял Алексею детали своего плана. «А ведь может получиться, – думал Кузнецов по дороге в Москву, – если промышленные регионы поддержат нас. Средмаш, конечно, нам не переманить. Но первые секретари крупных городов на нашей стороне: Ленинград, Киев – это точно…»

Телефонный звонок прервал его мысли. Секретарь сообщил, что в президиум Академии приходили «люди в штатском с красными корочками». Похоже, в первую очередь их интересовал рабочий график Боголюбова. Бесцеремонная акция в сердце административной машины Академии повышала ставки: видимо, на Лубянке решили поднять забрало. «Что ж, если так, если борьба становится открытой, – это хорошо, – подумал Кузнецов. – К такой борьбе мы привыкли – и я, и Володя».

Добравшись до кабинета и выслушав новости – главной была та, что он по-прежнему руководитель ГКМПС, – Алексей еще раз взвесил все как следует. Приняв решение, он подошел к окну, из которого виднелись Москва-река с пересекающими ее мостами, недавно построенный огромный стадион, а за ним здание университета со шпилем, плывущим среди облаков в синем небе. «Семи смертям не бывать, а одной не миновать, – весело подумал Алексей. – Начнем, пожалуй?»

Он вернулся к столу и нажал кнопку вызова.

– Соедините меня с товарищем Краюхиным… Да-да, я в курсе, что он на Луне. Если его нет на базе, пускай найдут. Скажите, срочное распоряжение от Кузнецова.

– Значит, он улетел в Новосибирск.

– Так точно!

Председатель КГБ СССР товарищ Зайков встал из-за стола и прошелся по кабинету. Предстоящий пленум должен расставить все точки над «i». Зайков мысленно усмехнулся: в кои-то веки КГБ и руководство КПСС выступали единым фронтом! Что поделать – общий враг.

За последнее десятилетие Академия превратилась в настоящую империю с целыми городами, по сути выведенными из-под партийного контроля. Какое-то время идеологический эффект от научных и технических достижений оправдывал ее особое положение, но всему есть предел. Успехи в космической акробатике – не повод пренебрегать законами развития социалистического общества в империалистическом окружении. А законы эти суровы. По границам Союза расположены базы НАТО. Мы строим планетолеты, американцы – авианосцы и новейшие подводные лодки. Да и полумиллиардный Китай становится серьезным игроком.

Это и есть реальность, забывать о которой нельзя.

Академию надо вернуть к задаче, ради которой ее создали – крепить обороноспособность страны. Похоже, это будет болезненный процесс, но ничего не поделаешь.

– Вызовите подполковника Горбунова, – приказал Зайков.

– Есть! – отозвался референт.

Председатель КГБ знал о любви Боголюбова к техническим новинкам и собирался сыграть на ней. В данном случае это будут стратопланы. За три года было построено семь машин, две из них курсировали по маршруту Новосибирск – Москва. Все экипажи прошли проверку в КГБ, не согласных сотрудничать с Комитетом отстранили от полетов. Руководил операцией Горбунов, боевой офицер, участник войны в Корее и событий в Венгрии.

Пришло время пожинать плоды. Боголюбов может сколько угодно вербовать себе сторонников, но в пленуме ЦК он участия не примет: со стратопланом возникнут технические неполадки, из-за которых академик не успеет прибыть в Москву. Все кадровые решения пленум примет в его отсутствие. Без слухов, конечно, не обойдется. Ну а когда их не было? Поговорят и успокоятся. А вскоре съезд утвердит новую линию партии, избавленную от идеалистического уклона.

Зайков был уверен в успехе.

– Мы посадим стратоплан на испытательном аэродроме под Омском, – доложил Горбунов.

– Кем охраняется, – спросил Зайков, – военными или нами?

– Нами.

– Условия проживания?

– Вполне сносные. Есть столовая, коттеджи для персонала. Туда мы и заселим пассажиров. Подержим сутки, потом военно-транспортным самолетом доставим обратно в Новосибирск.

– А если потребуется задержать на больший срок?

Горбунов пожал плечами:

– С технической точки зрения нет проблем. Политические риски я не могу оценить…

– Это не ваша забота, – прервал его Зайков.

Он открыл лежащую перед ним папку, просмотрел документы. Потом приказал соединить его с командиром «Объекта 08777/65». Закончив разговор, поднял взгляд на Горбунова.

– Когда вылетаете?

– Самолет через полтора часа, товарищ генерал-полковник.

Председатель КГБ поднялся, вышел из-за стола.

– Чаще всего проваливаются операции, которые считают простыми, – веско сказал он, – помните об этом.

– Так точно!

Зайков протянул подчиненному руку:

– Удачи. Если будут проблемы, связывайтесь со мной.

Стратоплан рейсом Новосибирск – Москва поднимался в небо.

К вечеру Боголюбов рассчитывал быть в столице. Утром открывался пленум, на котором он собирался выступать. Академик надеялся на успех: устроенная им для членов ЦК экскурсия по Новосибирску и его окрестностям удалась. Термоядерные ТЭЦ, дающие городу дешевую и чистую энергию, роботы-уборщики в метро и на улицах, экспериментальные агропромышленные комплексы на берегу Обского моря произвели впечатление. Даже скептически настроенный первый секретарь Свердловского обкома, прежде говоривший об «оторвавшихся от народа ученых», признал свою неправоту. «Все, что вы видели, мы можем сделать в каждом советском городе, – сказал Боголюбов на совещании, – но нам нужна ваша помощь». Он сказал, что промышленный потенциал Сибири и Урала позволяет кардинально улучшить жизнь людей, показать все преимущества социалистической экономики. Сказал, что надо смелее переходить к новым формам организации производства. Кое-кто воспринял выступление Боголюбова как начало борьбы за пост Генерального секретаря. Что ж, пускай…

Академик почувствовал, что перегрузка исчезла: стратоплан перестал набирать высоту. Небо оставалось синим, еще не приобретя характерный для стратосферы фиолетовый цвет. Что случилось?

– Уважаемые пассажиры! – раздался голос. – По техническим причинам наш стратоплан совершит промежуточную посадку. Просьба оставаться на своих местах…

Боголюбов подавил бесполезный страх: если машина неисправна, он все равно ничего не может сделать. Где же мы сядем? Вероятно, в Омске, там есть подходящая полоса. Возможно, до Москвы придется лететь обычным рейсом. Академик закрыл глаза и сосредоточился, новую ситуацию следовало обдумать. В первую очередь, кому позвонить из аэропорта.

Вариант, что он не сможет этого сделать, Боголюбов не рассматривал.

Краюхин проснулся к началу смены – многолетняя привычка делала будильник ненужным. В иллюминаторе плыла Земля – казалось, до нее рукой подать. Планетолет «Константин Циолковский», совершив десятичасовой марш с лунной базы, уже третьи сутки нарезал круги на околоземной орбите.

Краюхину приказали ждать. Как обычно, это было самым сложным.

По короткому коридору он добрался до рубки.

– Отдохнул? – осведомился штурман, уставившись на командира единственным глазом, вместо второго в глазнице блестел протез. – Ну как, скоро будем садиться?

Краюхин пробежался взглядом по пульту управления и буркнул:

– Проверь предварительную финиш-программу.

– С плавающим районом посадки?

– Да.

– Проверял десять раз.

– Проверь одиннадцатый.

Штурман крякнул с досады и провел рукой, на которой не хватало трех пальцев и половины ладони, по волосам. Указательный палец на изуродованной кисти казался непомерно длинным.

– Николай, может, хватит темнить? Почему я здесь, а не на пути к Марсу?

– Олег, я тебе все объяснил. Приказ председателя ГКМПС. Стартовать с базы «Звезда-1». Точка. Выйти на околоземную орбиту. Точка. Быть готовыми к маневрам со входом в плотные слои атмосферы и посадкой на поверхность…

– …Точка, – передразнил его штурман. – Нет, я, конечно, тоже рад тебя видеть, но все же зачем ты сдернул меня с «Курчатова»? Дабагян, небось, до сих пор тебя кроет последними словами.

– Не только Дабагян. У моего капитана тоже на него зуб.

Это сказал появившийся в рубке Слава Зорин – здоровый парень, любитель молодецких забав. Однажды он в одиночку на спор перетащил пятисоткилограммовый неисправный электромагнит из американского сектора лунной базы в советский, отремонтировал его и отнес назад. Слава торжествовал, а маловеры были посрамлены. Именно он спас Олега, когда того придавило транспортером, заскользившим по ледяному склону Олимпа. Машина перевернулась, и Слава тридцать километров нес на руках своего наставника, пока не встретил Краюхина, в нарушение всех инструкций покинувшего планетолет ради спасения товарищей.

«Возьми только тех, в ком уверен, – вспомнил Краюхин слова председателя, – если придется тасовать экипажи, не беда – я разрешаю. Скажи, Кузнецов разрешил. Не переживай, с технической точки зрения задание не будет сложным». «А с какой будет?» – спросил Краюхин. Кузнецов на экране видеофона поморщился. «Не знаю, – сказал он, – с человеческой, может быть. Может, все обойдется, и вы спокойно вернетесь на Луну. Может, возникнет необычная ситуация, в которой придется проявить инициативу. Понял?» Нет, захотел ответить Краюхин, но сдержался.

Под бурчание друзей он прикидывал, чем бы их занять. Послышался негромкий четкий звук – ожил закрытый канал связи. Голоса тут же стихли, воцарилась тишина, нарушаемая прерывистым сигналом зуммера. Под взглядами товарищей Краюхин подплыл к видеофону и ввел пароль в небольшом окошке снизу. Прочтя сообщение, Николай подтвердил получение. Немного помолчал, собираясь с мыслями, повернулся к друзьям и усмехнулся.

– Парни, – сказал он, – вы не поверите.

Все трое склонились над экраном бортовой ЭВМ. Программа распознавания изображений только что закончила обработку снимков, и теперь межпланетники видели карту Советского Союза, на которой ЭВМ нанесла положения всех семи стратопланов.

– Умничка, – с нежностью сказал Слава, – хорошая программушка, все нашла. А вы сомневались! Просто надо знать, как с ней обращаться.

– Эти в полете, – проговорил Олег, ткнув указательным пальцем на два размытых силуэта, – еще три в аэропортах. Кузнецов, очевидно, о них знает. Остались два – один под Омском, другой под Воронежем… Хотя постой, там вроде авиационный завод, может, регламентные работы?

– Сейчас выясним, – откликнулся Краюхин, – пошлю сообщение Кузнецову.

«Все-таки это случилось», – подумал Игорь Соколов, директор Вычислительного центра при ГКМПС. Леша Кузнецов, друг детства, а теперь начальник, пару дней назад в разговоре с глазу на глаз попросил быть готовым к внештатной ситуации. «Какого рода ситуация?» – спросил Соколов. «Срочная посадка планетолета класса “Венера” в заданном районе Земли. Потребуется финиш-программа как можно быстрее. Скажем так, в пределах получаса после того, как станут известны координаты. Справишься?» – «Постараюсь», – хмыкнул Соколов. – «Хорошо. И вот еще что, – хмуро добавил Кузнецов, – поставь на это дело тех, кому доверяешь». – «В каком смысле? – вскинулся Игорь. – Я всем доверяю». – «Тех, кто не сотрудничает с органами, – сказал Кузнецов, глядя в упор, – понял меня?»

Последнее условие напрягло Соколова. Он всегда отбирал сотрудников по профессиональным критериям, остальное его не интересовало. Несколько часов Игорь пребывал в непривычных раздумьях, пока его не осенило: есть такой человек! Если не он, ну тогда уж я не знаю… Возможно, он слишком молод, чтобы доверять ему траекторию посадки, но, с другой стороны, все тестовые задания парень выполнил на отлично. Так почему бы и нет? В конце концов, надо ведь готовить смену! Пусть ребята учатся на реальных задачах. Краюхин – опытный командир, подстрахует если что.

Игорь спустился в контрольную комнату, из которой управлялся суперкомпьютер ВЦ при ГКМПС. Возле одного из мониторов сидел худощавый густоволосый юноша, вперившийся в бегущие строки. Казалось, ничего вокруг он не замечает.

– Крутиков, – привычно позвал его Игорь, но тут же решил смягчить, – Миша…

Тот оторвался от экрана.

– Есть задача, – сказал Соколов, – расчет финиш-программы. Справишься?

Крутиков, взглянув на распечатку, откликнулся:

– Разумеется, Игорь Иванович. Ничего сложного…

– Сколько тебе понадобится времени?

– На одном процессоре – часа два…

– А если я дам тебе все? Ты ведь, кажется, просил об этом, помнишь?

– Все? Тысячу двадцать четыре?

– Да.

В глазах Крутикова промелькнул восторг.

– Десять, может, пятнадцать минут, – пробормотал он, – или даже меньше… если, конечно, ни один не вылетит…

Игорь кивнул.

– Считай, что не вылетит, – пообещал он и поднял трубку, – Илья, Соколов говорит. Слушай, тормозни-ка всех пользователей, кроме Крутикова… Да-да, я знаю, но у него срочная задача, ничего не поделаешь, вырубай всех… Вырубай, я сказал, потом разберемся. Да, под мою личную ответственность… хорошо, будет тебе письменное указание, будет. Ты что, меня не знаешь?

Положив трубку, он подмигнул Крутикову:

– Начинай, Миша. Сделаешь – считай, практику сдал.

Получив ответ, Краюхин повернулся к Олегу:

– Все-таки Омск.

Штурман уставился единственным глазом в окошко канала связи. Прокрутил на экране финиш-программу.

– Неплохо, весьма неплохо, – проговорил Олег, – надо же, за двадцать минут управились… Кто это у них там такой шустрый?

– Не знаю, – сказал Краюхин, – потом разберемся. Ошибок нет?

– Вроде нет.

– Будем садиться.

– Мы оба знаем, что вы лжете, – спокойно сказал Боголюбов, – вы и ваши коллеги из КГБ подстроили это. Стратоплан исправен, не так ли?

Ему хватило пяти минут, чтобы все понять. Их ждали, и ждали давно. Персонал базы был как будто готов к визиту. Пассажиров быстро и четко, как по заранее подготовленному плану, разместили по коттеджам, более похожим на комфортабельные тюремные камеры. Не особенно надеясь на успех, Боголюбов потребовал связи с Москвой.

– Товарищ Боголюбов, это режимный объект, – подчеркнуто вежливо ответил Горбунов, – я понимаю ваше недовольство, но порядок есть порядок. О происшествии уже сообщено в Москву, мы ждем указаний. До тех пор, – полковник изобразил сожаление, – вам, как и другим пассажирам, придется остаться здесь.

Послышался звук, похожий на отдаленный раскат грома. Он постепенно нарастал, становился ближе. Горбунов начал было очередную вежливую фразу, но его слова потонули в сильном прерывистом грохоте. Подполковник резко поднялся и вышел за дверь, приказав академику – уже безо всяких церемоний – оставаться в комнате.

Боголюбов, улыбаясь, подошел к окну. Стекла, снаружи закрытые стальной решеткой, сильно дрожали. Академик положил на стекло ладони.

– Лешка, ну ты даешь, – проговорил он, не слыша самого себя. – Ну, здравствуй, друг.

– Километрах в десяти сядем, – сказал Слава.

Краюхин кивнул:

– Если что, прокатимся на транспортере.

На экранах внешнего обзора кружился истребитель – он сопровождал планетолет последние минут пять. Краюхин коротко ответил на вызов, сообщив, что у него приказ председателя ГКМПС и отключился. Он рассчитывал, что военные стрелять по нему не станут, а КГБ вроде еще не обзавелся собственной истребительной авиацией.

Сели на песчаном пустыре, по краям которого поднимался невысокий редкий лес. Слава осторожно вылез из кресла и крякнул.

– Да, – пробормотал он, – тренировки тренировками, а матушка-земля тянет к себе крепко.

– Наверное, любит тебя, – откликнулся Краюхин, разминаясь, – готовь транспортер, может пригодиться.

Они заканчивали проверку спецкостюмов, когда на пустыре появились три БТРа, остановившиеся метрах в двухстах от планетолета. Из бронетранспортеров выкатились автоматчики.

– Так меня еще не встречали, – с восхищением сказал Олег.

– Почетный караул, – хмыкнул Слава. – Дождались-таки!

– Посерьезнее, ребята, – одернул их Краюхин.

Он приблизил изображение с экрана: офицер отдавал приказы, автоматчики четко их выполняли. Не прошло и минуты, как они установили периметр вокруг планетолета. Было видно, что солдаты понимали командира с полуслова.

– Резкий парень, – сказал Краюхин, – не наломал бы дров. Надо с ним поговорить.

– Ладно, – откликнулся Олег, – так и быть. Пойду прогуляюсь.

– Ты прямо голубь мира, – буркнул Слава, – с твоей-то физиономией. Может, лучше я?

Краюхин прикинул: Слава нужен ему здесь, без бортинженера никак. Пойти самому? Надо бы, но нельзя. Кто знает, что прикажет Кузнецов.

– Добро, Олег, – сказал Николай, – только не задирайся, ладно?

– Межпланетник Олег Кротов.

– Подполковник Сергей Горбунов.

Последние шаги дались Олегу особенно тяжело: земная гравитация не чета лунной. Отвык за полгода.

– Я присяду, а? – спросил он и, не дожидаясь разрешения, уселся на землю. Теперь Горбунов смотрел на него сверху вниз.

– Это секретный объект, – сказал он, – вам запрещено выходить за пределы оцепления.

– А я и не собираюсь, – ответил Олег, улегшись и подложив руки под голову. – Садись, подполковник, в ногах правды нет.

Растянувшись во весь рост, он скосил единственный глаз на офицера, выражая по мере способностей дружелюбие.

– Хорошо-то как, а! И небо такое голубое, не то что на Луне. Знаешь, там иногда не веришь в то, что Земля существует… Сергей, мы ведь не будем стрелять друг в друга, а?

– Для вашей безопасности будет лучше, если вы покинете район. И не сомневайтесь в том, что я исполню приказ.

– Послушай, Сергей, – проникновенно сказал Олег, – мы знаем, что Боголюбов здесь. И председатель ГКМПС знает, фотографии стратоплана уже у него. А скоро и другие узнают – видел истребитель? Думаю, через полчаса-час здесь объявятся военные. Вокруг них тоже выставишь оцепление? А на орбите у нас – «Академик Королев». Можем свистнуть ему если что. Короче, Сергей, замять такое дело вряд ли удастся. Я, конечно, не большой знаток партийной жизни, но думаю, пленум заинтересуется тем, что здесь происходит. Слишком много шума.

Кротов, кряхтя, поднялся на ноги.

– А насчет оцепления будь спокоен – мы за него не сунемся. Нам это не нужно.

Он выпрямился.

– Ну все, я пошел.

Олег подумал, не протянуть ли подполковнику руку. «Не стоит, – решил он, – пожалуй, будет перебор».

– Удачи тебе, Сергей, – попрощался Кротов.

Подождав, пока он отойдет, Горбунов рявкнул в рацию:

– Федюкин, дай мне Москву.

– Алексей Дмитриевич, – в голосе секретарши слышалось волнение, – товарищ Зайков у телефона.

– Спасибо, Ирина, – ответил Кузнецов, чувствуя, как спадает напряжение. Все, это победа, осталось только ее оформить. Если Зайков хочет с ним говорить, это означает одно: он не может разрешить проблему сам.

Ответив на сухое приветствие, Кузнецов сразу перешел к делу:

– Сергей Владимирович, мне сообщили о технической неисправности стратоплана, на котором член Политбюро товарищ Боголюбов летел в Москву. Думаю, «Циолковский» способен вовремя доставить товарища Боголюбова в столицу. Посадочная площадка в Жуковском может принимать планетолеты такого класса…