— Да что ж это делается? Благородную даму да по лицу, как какого извозчика!

Следующий удар отбросил причитающую домовичку в сторону, и маленькая домашняя помощница расплакалась. Кевин снова замахнулся на меня — прижимая к лицу носовой платок, я отступила так, чтобы между нами был диван гостиной.

Тот самый, на котором несколько минут назад Кевин лежал с какой-то растрепанной блондинкой в самой что ни на есть откровенной позиции. Когда я вошла, он как раз решил поставить блондинку по-собачьи, в свою излюбленную позу.

От стыда и горя мне хотелось кричать.

Все это время я, глупая, думала, что у нас счастливая семейная жизнь. Что мы искренне любим и уважаем друг друга.

И теперь все это смыло грязной водой измены, которую пока еще муж выплеснул мне в лицо.

Кевин никогда меня не бил. И вот ударил по лицу и по душе.

— Вот как ты, оказывается, навещаешь больную матушку! — бросила я, и Кевин даже зашипел от злости. — А я еще думаю, что она слишком часто начала болеть!

Госпожа Дорнан, моя свекровь, спустилась со второго этажа на шум как раз в тот момент, когда Кевин меня ударил. Сейчас на лице свекрови, которая наблюдала за скандалом, не было ничего, кроме нескрываемого удовольствия.

Она была счастлива. Торжествовала.

Старая дрянь ненавидела меня просто за то, что я жила на свете. Хорошо сказала обо мне только однажды:

— А, она свалилась с лестницы и чуть не расшиблась? Хорошо!

Я была незавидной парой для ее обожаемого сыночка — моя свекровь считала, что Кевин должен жениться как минимум на принцессе. Кроме титула, у меня был только маленький домик в деревне, да пекарня со скудным доходом. Но Кевину хотелось стать не просто солидным деловым человеком, но еще и лордом — а свадьба на бесприданнице была отличным выходом. Принцессы-то на него не даже не оборачивались.

Он считал, что вытащил меня из грязи — и думал, что по этой причине я буду молчать и терпеть все, что он только захочет.

— Не тебе решать, куда он ездит! — прошипела свекровь. Блондинка, прикрывая пышные телеса покрывалом, отбежала в сторону — встала у лестницы, испуганно переводя взгляд с Кевина на меня.

Даже в спальню ее не пригласили. Хорошо хоть не на коврике у двери пользовали.

— Мне, пока я его законная жена! — отрезала я. — Но это ненадолго. Подаю на развод, сегодня же!

Кевин и его мамаша расхохотались, словно мне удалась особо смешная шутка.

— Развод? — повторили они хором, и Кевин продолжал: — Опомнись, дура! На что ты жить будешь? Я все тебе купил, начиная с панталон!

— Как будто до этого я ходила голая и босая! — парировала я. Да, мягко говоря, до свадьбы я не была богачкой — но и нищенкой, которая благодарит за сухую корку, меня бы никто не назвал.

На какое-то мгновение в скандале возникла пауза. Я схватилась за голову, благодаря Небеса за то, что мы не успели завести детей. Сейчас я могу уйти. Просто уйти и не оглядываться. Выбросить из жизни три года нашего брака и забыть их, как страшный сон.

— Решила разводом пугать? — свекровь уперла руки в бока, став не благородной леди, а бойкой бабенкой, которая когда-то торговала рыбой и чудом умудрилась охомутать финансиста и подняться выше Мингамунского рынка. — За брак надо цепляться! Обеими руками! Тем более за такого, как Кевин!

— За какого “такого”? — устало спросила я. — За того, который шлюх даже до спальни не доводит?

Девица пискнула было, что она не шлюха, но я посмотрела так, что она мигом заткнулась.

Нет, я не должна кричать о разводе — жене положено молча терпеть всю грязь, которую муж выльет ей на голову. В Минарском королевстве так принято: незамужняя девушка или разведенная женщина не считаются полноценным человеком. Нет, ты, конечно, можешь не выходить замуж или разводиться, никто не отнимает у тебя права на выбор — но будь готова к всеобщему презрению и осуждению. К поджатым губам соседок и закрытым дверям в порядочные дома. К исчезающе малой возможности устроиться на работу.

Я понимала, на что иду. Но знала: если сейчас я сделаю вид, что ничего не случилось, то дальше будет только хуже.

Кевин станет водить шлюх не в дом своей матери, а в наш. И будет бить меня еще сильнее, если я посмотрю на него не так.

Ну уж нет. Я это терпеть не собираюсь.

— У нас был деловой союз, Кевин, — устало сказала я. Сумела взять себя в руки, сжать душу в кулак и не плакать. — От меня ты получил титул, я от тебя — деньги. Брачные обеты — это официальный договор, и ты его нарушил. Как относятся к предателям в деловых кругах?

— Да кто ты такая, чтобы… — начала было свекровь, но я презрительно бросила:

— Вот именно. Я Джина Сорель, леди Макбрайд, подаю на развод и отзываю свой титул. Будешь снова господин Дорнан. Титул лорда ты утратил, когда залез на эту потаскуху.

Кевин все понял сразу — и рванул ко мне, чтобы новыми ударами выбить все мысли о разводе. Но споткнулся об упавшую домовичку, которая по-прежнему причитала на полу, растянулся на ковре, и я не стала тратить времени даром.

Вылетела из дома в ветер и метель, бросилась по дорожке к поджидающему экипажу. Свекровь — теперь уже надо называть ее бывшей — выбежала вслед за мной, но преследовать не стала: остановилась на ступеньках и заорала:

— Да ты с голоду сдохнешь без моего сына! Дрянь неблагодарная!

Я не ответила. Выбежала за ворота, почти прыгнула в экипаж и приказала:

— Вокзал Гатери, скорее!

И только потом, когда извозчик хлестнул лошадку, поняла, что у ноги жмется что-то мягкое.

Опустив глаза, я увидела домовичку, которую ударил Кевин — в черном платье с таким же черным передником, она была неразличима во тьме.

— Ты решила поехать со мной? — спросила я, стараясь говорить спокойно и ласково. Домовичка издала глубокий прерывистый вздох и откликнулась:

— Если вы возьмете меня, леди Макбрайд. Я буду вам верной помощницей, обещаю!

Я подхватила ее на руки, усадила на колени. Домовые и домовички похожи на изящных кукол — маленькие и аккуратные, они обладают домашней магией, которая помогает им хлопотать по хозяйству и в две руки делать то, что сделали бы трое слуг. На Макбрайдских пустошах люди живут скромно и небогато, все делают сами, лишь изредка нанимая прислугу, так что домовых я увидела только тогда, когда вышла замуж и приехала в столицу.

— Как тебя зовут? — поинтересовалась я. Домовичка всхлипнула и ответила:

— Элли, леди Макбрайд. Элли из дома Черники.

— У меня небольшой домик в поселке Шин, Элли, — ответила я. — Для тебя там найдется место.

Раз уж я отправляюсь в родные края изгнанницей, разведенной женщиной, которой изменил муж, то лучше ехать не одной. На пустошах люди доброжелательны, мне не станут плевать в спину или показывать пальцем — но лучше все-таки иметь компанию. Просто так, на всякий случай.

— Хвала Небесам! — воскликнула Элли. — Я буду вам полезной, даю слово! Я все-все-все умею!

На вокзале я зашла в круглосуточное банковское отделение и подала запрос на раздел нашего общего с Кевином счета, на который три года назад ушло мое скромное приданое. На раздел и перевод ушла четверть часа и, получив выписки и банковские книжки, я вздохнула с облегчением.

Должно быть, Кевин решил, что я буду биться в истерике до утра — а потом приму его, склонив голову, как и полагается достойной жене. И он, конечно, не думает, что я не рыдаю, а действую.

Хотя, конечно, мне хотелось рыдать. Лечь где-нибудь, свернуться комочком и расплакаться, выплескивая всю боль, которая сейчас кипела во мне колдовским варевом.

Но я не могла себе этого позволить. Поэтому невероятным усилием воли сжала душу в кулак, улыбнулась банковскому клерку и спросила:

— У вас ведь можно подать заявление на расторжение брака?

Некоторые банковские отделения это разрешали, передавая бумаги сразу в суд, если у супружеской пары не было детей. Клерк вопросительно поднял бровь, потом усмехнулся так, словно удивлялся тому, насколько я дрянь, и положил передо мной лист бумаги.

— Заполните. И оплатите пошлину. Утром документы уйдут сразу в руки судье. Если заполните вот это заявление, то вас разведут даже без личного присутствия.

После того, как все закончилось, я вышла из банка, и мы с домовичкой побрели к вокзальным кассам. На наше счастье, поезд в сторону Макбрайдских пустошей уходил буквально через десять минут, а на Элли не надо было брать билет: домовых и домовичек считали видом багажа. Заплатив и получив билет, я со вздохом направилась в сторону нужной платформы.

Надо было все-таки заехать домой. Забрать хоть немного вещей, хоть смену белья, не говоря уж об украшениях. Но… впрочем, нет. Я все сделала правильно. Надо было думать о деньгах с семейного счета, которые Кевин обязательно увел бы куда-нибудь. На них я смогу приобрести все, что понадобится. Да и в домике на пустошах у меня остались вещи — платья, которые я носила до замужества. Будет, во что переодеться.

Я не была в родном доме уже три года. Вспомнились его стены из серого камня, острая крыша с рыжей черепицей, деревья маленького сада, которые по осени заметали все вокруг алыми листьями, а весной погружали дом в белые облака со сладким запахом. Сейчас зима — самое время варить глинтвейн, печь пироги и надеяться на лучшее.

Замуж я вышла весной. Весна это побег из дома, а осень и зима возвращение — так всегда было.

Вот и пришло время вернуться.

Когда мы с Элли поднялись в вагон и заняли место у окна, домовичка спросила:

— Что же вы будете делать, леди Макбрайд? Как жить?

На ее круглом личике с внимательными карими глазами отражалась искренняя тревога. Я ободряюще улыбнулась, стараясь не расплакаться, и ответила:

— В поселке Шин у меня есть дом. А еще — небольшая пекарня, весь поселок покупает там хлеб и выпечку. Мне есть, чем заниматься, Элли, и где брать деньги на жизнь. Я не нищенка.

Дому наверняка потребуется ремонт. За три года что-то обязательно пришло в негодность — так бывает во всех домах, которые покидают хозяева. Ну да ничего: я зажгу лампы, сварю крепкого кофе на маленькой кухне, а потом мы с Элли наведем порядок. И все обязательно будет хорошо. От предателя я избавилась, это самое главное.

— Ты будешь жить в моей детской, — продолжала я, и домовичка мечтательно вздохнула. Она и представить не могла, что когда-то у нее может появиться собственная комната. Обычно домовые живут в кладовых или погребах. — А я займу ту комнату, где раньше жили родители. В доме не слишком много места, зато очень уютно. Мы хорошо будем жить, Элли.

Поезд мягко качнулся и вокзал неспешно поплыл прочь. Элли прильнула ко мне, я обняла ее и, глядя, как уносится во тьму моя жизнь, все-таки заплакала.

Но слезы когда-нибудь иссякают, и надо браться за дело. А пока дел у меня не было, и я просто заснула.

И во сне мне явился незнакомец. Полностью обнаженный.

Проснувшись, я увидела, что Элли сладко спит рядышком, а солнце заливает знакомые пустоши, укутанные в белые зимние покрывала с разбросанными по ним крошками городов и поселков. Еще немного, и поезд прибудет в Макбрайд, главный город пустошей — там я возьму экипаж и поеду в Шин.

Мысли вернулись к сну — я редко их видела и не верила в то, что они приносят какие-то предзнаменования. Если снятся тебе вырванные зубы, то это болезнь родственника, приснится мальчик — будешь маяться, а как тогда трактовать то, что увидела я?

У незнакомца из моего сна было стройное сильное тело без изьяна, гладкая кожа и крепкие мышцы, но без той мясистой грубости, которая наполняет, например, бойца на ринге. Нет, он был, скорее, танцор или фехтовальщик — каждое его движение, осторожное и плавное, было уверенным и сильным.

Ну а то, что он стоял ко мне задом, красиво очерченным, упругим и плотным, означало, например, что жизнь повернулась ко мне именно этим местом.

Вот так всегда: не видишь снов, потом тебе приснятся впечатляющие булочки, а потом ты проснешься и увидишь их же, пусть и метафорически.

Впрочем, ничего. Нет повода переживать. Я избавилась от грязи в своей жизни, возвращаюсь домой, а если кто-то начнет шипеть в мою сторону, просто прикажу не продавать ему хлеба в пекарне. Пусть едет в соседний Бри за десять миль. Такие поездки зимой невольно заставляют думать, что можно говорить, а что лучше нет.

Элли шевельнулась и, сонно потирая глаза, спросила:

— Мы уже приехали, леди Макбрайд?

— Еще немного осталось, — ответила я.

Домовичка спрыгнула с сиденья, энергично растерла ладоши и похлопала себя по платью. Тотчас же расправились все складки, убралась дорожная пыль, а легкий ландышевый запах, который шел от маленького тельца Элли, стал прозрачнее и яснее. Довольно улыбнувшись, домовичка снова растерла ладоши и взялась уже за мое платье.

Несколько мгновений — и платье с бельем обрели идеальную чистоту и свежесть, а моя кожа сделалась такой, словно я только что вышла из ванной.

Надо же, как удобно, когда рядом с тобой домовой. Кевин держал в своем доме обычных человеческих слуг — ведь у лорда достаточно денег, чтобы это позволить, а если у тебя есть деньги, ты должен их показывать.

— Отличный способ привести себя в порядок в дороге! — поблагодарила я, и Элли смущенно улыбнулась.

— Спасибо, леди Макбрайд. Госпожа Дорнан никогда не благодарила своих домовых.

Я понимающе качнула головой.

— Она с вами не церемонилась. Всегда говорила Кевину, что для домового нет ничего лучше крепкого пинка.

Элли вновь издала прерывистый вздох.

— Мы слышали о том, что вы в своем доме не позволяете обижать слуг. И говорили, что и домовых не обидите, что у вас доброе сердце, — призналась она. — Как я хотела к вам попасть!

— Вот и попала, — улыбнулась я. — Теперь будем жить вместе.

Вскоре поезд остановился на знакомом вокзале, и, выйдя на перрон, я убедилась, что за время моего отсутствия здесь ничего не изменилось. Все то же угрюмое здание, покосившееся от времени, дождей и ветров, все те же часы, которые спешат на пять минут, но это никого не огорчает, все тот же почтмейстер дядюшка Спелл, который с важным видом принимает почту, готовясь развозить ее по поселкам. Мы с Элли были единственными пассажирами; увидев нас, дядюшка Спелл поправил форменное кепи и воскликнул:

— Лопни мои глаза, если это не Джина Сорель!

Я улыбнулась. Повезло же мне встретить главного сплетника: через час все пустоши будут знать о моем возвращении во всех деталях, и ничего не придется рассказывать самой. Люди еще и своего добавят сверху.

— Это я, дядюшка Спелл. Как поживаете?

— Да как поживаем, рукавом утираемся, небом укрываемся, — ответил почтмейстер. Понятно, у него по-прежнему привычка прибедняться. — А ты что к нам одна, без мужа? А это что рядом с тобой за кукла такая глазастая?

— Это моя домовичка, — ответила я. — А без мужа потому, что я в разводе.

Дядюшка Спелл присвистнул и сдвинул кепи на затылок.

— Ну, свезло дураку, что рот на боку, — произнес он и энергично подмигнул мне правым глазом. — У меня же родной племянник, Ричард Спелл, закончил свою академию! Сидит в центре Шина в лекарском пункте, а чего бы ему неженатому там сидеть? Ты как насчет стать госпожой Спелл?

От такого напора я даже рассмеялась. Мы с Ричардом ходили в одну школу, и в выпускном классе он прославился тем, что выпил десять пинт пива сразу, а потом пошел на урок физики, заснул на последней парте и пиво вылилось из него естественным путем всем на веселье. Нет уж, я, пожалуй, воздержусь от такого счастья. Хватит с меня дурных на голову мужчин.

— Я обязательно подумаю, дядюшка Спелл, — пообещала я, и мы с Элли пошли к экипажу.

Приехав в Шин, первым делом я решила заглянуть в свою пекарню: во-первых, надо было показать, что хозяйка вернулась, а во-вторых, хотелось перекусить и согреться — зима на пустошах это вам не столица, тут ветер пробирает до костей и выметает душу из тела. Раньше там были столики, за которыми подавали сэндвичи с ветчиной и сыром, кофе и выпечку, и я надеялась, что управляющий по имени Алпин, который присылал мне деньги и ежемесячные отчеты по продажам, оставил их на месте.

В поселке Шин ничего не изменилось за время моего отсутствия. Все те же домики из серого камня с рыжими крышами, те же улочки, вымощенные булыжником, знакомый шпиль церквушки, маленькие садики за аккуратными заборчиками и еловые венки с золотыми шарами на двери — я как будто никуда и не уезжала.

— А вот и моя пекарня, — сказала я, когда извозчик остановился в центре поселка. Пекарня пользовалась успехом: из дверей выходил народ, все окна были чисто вымыты, кренделек на вывеске хвастался подкрашенными боками, а на доске объявлений было выведено мелом “Сегодня заварные пирожные с вишневым кремом!”

А под этими словами почему-то был нарисован дракон. Он раскинул крылья, распахнул пасть, а в лапах нес круассан. В рисунке было определенное мастерство.

Элли даже ахнула.

— Заварные пирожные! — воскликнула она. — С кремом! Это же столичная выпечка!

— Пойдем попробуем, — пригласила я и поднялась по ступенькам к двери. — Хочу посмотреть, при чем тут дракон.

В пекарне царил яркий свет и идеальная чистота. Большая витрина состояла из двух частей: с одной стороны пирожки с разными начинками, с другой сладкая выпечка, за спиной продавца полки с хлебом. Почти все столики у окна были заняты: жители поселка лакомились теми самыми заварными пирожными, о которых сообщала вывеска. Раньше столиков было три, а теперь пять — значит, дела идут хорошо. Запахи клубники и вишни, свежесваренного кофе и хлеба, только что вынутого из печи, окутали голову и одурманили так, что я готова была съесть все, что только есть на витринах.

Пшеничные батоны, ржаные караваи, багеты с чесноком и зеленью, россыпи булочек всех цветов и размеров, треугольнички со смешным названием мясняшки, ягодные корзиночки, круассаны, профитроли… глаза разбегались, а рот наполнялся слюной.

— Госпожа Джина! — Алпин передал покупательнице пакет с хлебом и прижал руку к сердцу. — Счастлив, искренне счастлив снова видеть вас в родных краях!

Высокий, черноволосый, с подкрученными усиками и хитрыми темными глазами, одетый в модную белую рубашку, которая старательно выделяла каждую черточку сильного тела, Алпин был тем еще пройдохой. Когда-то он уехал учиться в столицу, вернулся с разбитой физиономией и без гроша в кармане, и с тех пор работал на меня.

У него отбоя не было от поклонниц, которые в день всех влюбленных засыпали Алпина бумажными сердечками, но вот что удивительно, дело никогда не доходило до каких-то скандалов с нарушением девичьей чести. Ни один отец не бегал за ним с вилами, ни один парень не приглашал выйти раз на раз.

Чудеса.

— Добрый день, Алпин! — улыбнулась я, стараясь не обращать внимания на взгляды любопытных.

Посетители пекарни мигом оторвались от тарелок и чашек и уставились на меня. Еще бы, Джина Сорель вернулась! Интересно, почему она без мужа? Что тут за история?

— Как ваши дела, как поживаете? Сегодня у нас еще круассаны с клубничным джемом! Новинка! — важно сообщил Алпин. — Как раз собирался выйти на улицу и написать новое объявление! А кто эта милая леди?

Домовичка даже раскраснелась от такого комплимента: никто в столице, даже слепой, пьяный и душевнобольной, не назвал бы ее леди.

— Элли из дома Черники, — с достоинством ответила она и сделала книксен. — Я домовая.

Народ в пекарне зашумел и заговорил, поражаясь такому диву в наших краях. Алпин тем временем собрал на большую тарелку круассаны с шоколадом, пирожные с кремом и треугольные сэндвичи с ветчиной, сыром и маринованными огурцами и ослепительно улыбнулся.

— Ваш кабинет по-прежнему вас ждет, госпожа Джина! — произнес он. — Кофе сейчас сварю.

Вот и замечательно. Я обошла витрины, направляясь в сторону лестницы на второй этаж, где был мой кабинет и несколько комнат, и бросила взгляд в основную часть пекарни, где стояли печи. Большой Джон Ибхардссон, гном из Подгорья, по-прежнему работал с хлебом: сейчас он как раз выкладывал на противни новые батоны, чтобы отправить их в печь. А за отдельным столом стоял незнакомый мужчина и месил тесто для круассанов.

Я замерла — потому что это было все, что угодно, но не работа с тестом.

Магия. Любовь. Страсть.

Он был высоким и стройным, вьющиеся темные волосы прятались под тонкой полупрозрачной шапочкой, которую всегда надевают повара и кондитеры. Узкое лицо с прямым носом, острыми скулами и внимательными черными глазами выглядело сосредоточенным и напряженным. Идеально белая рубашка и такие же белые штаны мягко окутывали тело — а руки, сильные и в то же время нежные… да, как я и заметила, руки месили тесто.

И делали это так, что я смотрела и невольно представляла себя на месте теста.

Потому что незнакомец прикасался к нему так, как мужчина, всей душой погруженный в любовь, прикасается к своей женщине.

То легко, почти невесомо. Трепетно. С восторгом, который заставляет волосы подниматься дыбом.

То с той силой, которая пронзает все тело обжигающей сладкой судорогой.

Невозможно было смотреть на эти руки и не думать, как они могут обнять. Как они скользят уже не по тесту, а по твоему телу.

— Это еще кто? — спросила я, стараясь говорить спокойно и безразлично. Большой Джон поставил поднос в печь, обернулся на мой голос и поднял руку, приветствуя.

— О, госпожа Джина вернулась! — улыбнулся он. — Как ваше ничего?

Незнакомец и бровью не повел, словно вообще не услышал ни моего вопроса, ни слов гнома — он продолжал работать с той вдохновенной сосредоточенностью, которая окутывает художников и поэтов. Зато Алпин смущенно кашлянул и произнес:

— Как раз о нем я и хотел с вами поговорить.

Мы поднялись на второй этаж, я вошла в свой кабинет и с нескрываемой радостью поняла, что он не выглядит покинутым и заброшенным. На темной мебели, которую купил еще мой прадед, не было ни пылинки, ковер был идеально чист, окна вымыты, а шторы выстираны. Алпин поставил поднос на стол, и Элли тотчас же сцапала сэндвич. Я села в кресло, довольно вытянула ноги и только сейчас поняла, как сильно устала.

Вчерашний вечер и ночь в дороге выпили из меня все силы. Сейчас Кевин, должно быть, уже получил сообщение о разводе и разделе имущества. И он, разумеется, рвет и мечет — потому что развод из-за супружеской неверности это то, что способно разрушить не только мою репутацию.

Кто захочет иметь дело с человеком, способным на предательство? Это женщинам положено понимать и принимать — а партнеры отнесутся настороженно и на всякий случай станут избегать.

Ладно. В Пекло Кевина, у меня началась новая жизнь, и с ней надо разбираться.

— Так вот, его зовут Оран Боллиндерри, — сказал Алпин. — Педха уволилась, у нее дочь вышла замуж и родила тройню, ну и она рванула на родину, помогать с внуками… А тут этот парень. Я его нанял и не пожалел, но… вы только поймите меня правильно, госпожа Джина, от него же сплошной доход и в выпечке он не просто мастер, он бог!

— Этот круассан тоже он пек?

Я разломила круассан. Нежнейшее воздушное тесто, шоколадный крем, плотный и щедро положенный — это и правда столичное лакомство. А какой запах! Голова так и плывет.

— Да, — кивнул Алпин. — Вся сладкая выпечка это его работа, сюда за ней приезжают и из Бри, и из Хапфорта, и даже из Эшфорта заглядывают. Но… в общем, госпожа Джина, вы только не бойтесь, но… он дракон. И на нем проклятие.

Я вопросительно подняла бровь.

Дракон это явно не тот, кто будет печь круассаны в пекарне на пустошах. Они владеют банками и торговыми сетями и почти не общаются с людьми, потому что считают людей пылью на своих ботинках. Гордые, властные, заносчивые — все это о них, о драконах. И то, что один из них сейчас месил тесто внизу, было чем-то неправильным. Противоестественным.

Такого не могло быть, потому что не было никогда.

— Вы, наверно, обратили внимание, — продолжал Алпин. — Он странный парень, не от мира сего. Лепит пирожные, как автоматон, а мыслями где-то… я не знаю, где, и есть ли там какие-то мысли.

Да, я заметила, что Оран был погружен в работу так, что ничего не видел и не слышал. Но в нем я не заметила ничего от автоматона, механического человека, который стоял у станка на фабрике. Оран был охвачен вдохновением. Он искренне наслаждался тем, что делал.

Круассан в его руках был как маленькая картина.

— Ты сказал о проклятии.

— Верно, он проклят. Я не знаю, что там у него случилось с драконами его дома, Оран ничего не сказал. Он вообще не слишком-то разговорчив. Но вот тебе факт: его прокляли и изгнали. Когда он приехал в Шин и пришел в пекарню, я вообще решил, что это юродивый. Грязный, тощий, трясется… ну я, как положено, помог человеку. Накормил его, напоил, дал пару монет, а он попросился на работу.

Дракон с проклятием. Кажется, мои неприятности только начинаются.

Драконья магия особая, она не такая, как у людей или гномов — очень заковыристая, злобная и темная. Они проклинают тех, кто нарушил какое-то правило, изгоняют их — и беда в том, что ты никогда не знаешь, как проклятие заденет тех, кто находится рядом.

Испепелит. Превратит в лягушку. Покроет тело незаживающими язвами.

— И ты, сволочь такая, взял на приготовление еды дракона с проклятием?! Да тут все пустоши вымереть могли! — я так разволновалась, что даже хлопнула ладонью по столу.

Макбрайдские пустоши — это бесконечные лиги, заросшие вереском, с рассыпанными по холмам и полям городишками и поселочками. Народу здесь немного, жизнь не самая богатая и веселая, весь промысел — это добыча фейского волоса, минерала, который потом отправляют в столицу для фармацевтики.

Когда-то мои предки владели пустошами, потом родовые капиталы спустил распутный прадед, земли в итоге перешли в казну, и от прежних богатств и власти у моего дома остался только титул — звучит громко, но по факту ничего не значит. Но я все равно относилась к пустошам и людям, которые здесь жили, так, словно отвечала за них — этого было не истребить.

И сейчас во мне вспыхнула такая ярость, что даже зубы заныли.

Элли испуганно вжалась в угол дивана, стиснув в руках остаток сэндвича. Алпин вскинул руки примиряющим жестом.

— Нет-нет, госпожа Джина! Его проклятие не на руках, а на душе! — заверил он.

— Это он сам так тебе сказал? — угрожающе сощурившись, поинтересовалась я.

— Это и так видно, он не может обращаться и дышать огнем, — сообщил Алпин. — Ну и заверяющие бумаги при нем тоже были: он скован проклятием, которое никак не влияет на окружающих. Я видел. В ваш сейф положил. Госпожа Джина, ну не волнуйтесь вы так! Если бы что, уже давно бы все проявилось. А он два с половиной года тут бублики с кремом делает, и ничего.

— Вот именно, — пробормотала я. — И все о нем знают?

Алпин улыбнулся той улыбкой, за которой местные барышни бегут, сбрасывая панталончики.

— Ни одна душа! — заявил он. — Нет, ну знают, что есть повар, да. Что этот повар странный — тоже знают. А что он дракон с проклятием — об этом ни единая душа не в курсе. Я дракончика нарисовал просто так, для красоты. У мясника на вывеске выверна, а мы чем хуже?

— Виверна, — поправила я и пробормотала: — Странный повар. Не люблю я странных. А если он стекла в крем насует от своей странности?

— Ни в коем случае, — твердо заявил Алпин. — Выпечка для него это святое. Джон однажды какой-то бублик уронил, так у Орана чуть истерика не случилась.

Я со вздохом попробовала круассан и застыла, мечтательно прикрыв глаза. Это было, как поцелуй возлюбленного после долгой разлуки — сначала робкое, почти неуверенное прикосновение, а потом сладкая волна, которая все тело наполняет восторженной радостью.

— Хорошие круассаны, — сдержанно заметила я. Ни к чему показывать, в каком я от них восторге. А ведь еще и заварные пирожные надо попробовать! — Так за что же его изгнали и прокляли?

Алпин посерьезнел.

— За убийство сородича, — сказал он и я схватилась за голову.

В моей пекарне работает убийца! Прекрасно, черт возьми! Только этого и ждали.

Одна новость удивительнее другой.

— И кого он убил?

— Не знаю. Оран не рассказывал. Но в бумагах, которые были с ним, написано именно об убийстве сородича.

— Прекрасно, — пробормотала я. — Просто прекрасно. Шеф Ристерд о нем знает, надеюсь?

В Шине был полицейский участок, в который обычно притаскивали тех, кто перепил в пабе, чтоб проспались за решеткой и подумали о своем поведении. Шеф Ристерд, широкоплечий здоровяк с кулачищами молотобойца, умел произвести впечатление. Все бузотеры поселка знали, как крепко он может бить.

— Знает, конечно, но я сомневаюсь, что у него есть душа, — ответил Алпин. — Каждый день берет у нас коробку корзиночек с ягодным муссом, ну и всякое хлебное. Меру знает.

Ничего удивительного. В таких местах полиция всегда кормится от народа.

— Как думаешь, он опасен? — спросила я. — Ты людей знаешь, я тебе верю.

Алпин печально улыбнулся.

— Не опаснее паучка. Госпожа Джина, ну вы сами понимаете: в наших краях дурные люди не задерживаются. Им тут ловить нечего, выгод и профитов нету. А он живет, не тужит. Я ему комнатушку выделил в конце коридора, вы простите за самоуправство.

— Ничего, — вздохнула я. Моя тревога, вспыхнувшая сначала, потихоньку стала успокаиваться. Ну да, дракон. Да, с проклятием. Ему тоже надо где-то жить.

А если его выпечка приносит пекарне солидный доход, то и слава Богу.

— Ты обещал мне кофе сварить, — напомнила я. — И позови этого Орана сюда, пожалуйста. Хочу с ним познакомиться.

Оран пришел через четверть часа. Встал в дверях и, глядя не на меня, а куда-то в сторону, произнес:

— У меня десять минут. Через десять минут надо вынимать бублики с яблоками из печи.

Я понимающе кивнула. Ощущение какой-то неправильной странности усилилось — и к нему добавилось чувство, будто мы с Ораном уже где-то встречались.

Хотя это, конечно, невозможно. Когда я приехала в столицу, он ее уже покинул. Но Оран казался мне знакомым, а не чужаком, которого я вижу впервые.

Это было необычное, теплое чувство. Оно будило во мне что-то давно забытое.

— Зависит от вас! — улыбнулась я. — Я Джина Сорель, хозяйка пекарни. И чем быстрее расскажете мне правду, тем быстрее пойдете к бубликам.

Алпин поставил на мой стол чашку кофе и встал в дверях, оттеснив Орана в середину кабинета — так, чтобы он понял: выйти просто так ему не дадут.

— Я всегда говорю правду, — ответил дракон тем же отстраненным голосом, и мне вдруг сделалось жаль его.

Он потерял все. Дом, друзей, семью — а у драконов очень устойчивые семейные связи, почти как у гномов.

Он жил со своей потерей. Нашел отдушину в труде. Пытался выстроить мир заново.

— Тогда кого вы убили? — поинтересовалась я.

Лицо Орана дрогнуло, и в нем из-за отстраненности каменной статуи вдруг проступило что-то очень живое, горячее и печальное. Потом оно растаяло, Оран по-прежнему смотрел не на меня, а в сторону со спокойным равнодушием.

Словно маску приподнял и тотчас же вернул на место.

— Это мое дело и моего дома, — ответил он. — Все документы я предоставил, прочее никого не касается.

— Касается, еще как, — хмуро сказала я. — Вы убийца, а я вас подпускаю к еде. Вдруг отравите весь поселок? Шеф Ристерд мигом притянет меня за соучастие.

Оран наконец-то посмотрел мне в лицо, и в его глазах заполыхала ярость. Мне впервые сделалось жутко — я поняла, что все это играла с огнем. И откуда мне знать, как крепки цепи, которые удерживают его от оборота?

— Не смейте мне такого говорить, — отчеканил Оран. — Вы не имеете права! Как вам вообще могло такое прийти в голову?

Алпин легонько, но очень выразительно толкнул его в спину.

— Ты не забывай, голуба душа, с кем разговариваешь, — посоветовал он. — Леди Макбрайд захочет — и выкинет тебя из поселка. И ни один дом на пустошах не откроет тебе двери. Забыл, как сюда пришел, голый и босый?

— Я ничего не забыл, — отрезал Оран. Сейчас он даже сделался выше ростом. — И вам советую не забывать: я никогда не испорчу то, что готовлю. Слово чести.

— А она у тебя есть? — удивился Алпин, но я махнула на него рукой: помолчи.

— Хорошо. Но я должна знать. Это не выйдет за пределы моего кабинета, — я сделала паузу и добавила: — Слово чести.

Оран молчал. Воцарилась тяжелая, очень болезненная пауза — и Элли, которая все это время сидела в уголке, спрыгнула с дивана и подошла к дракону.

— А вы настоящий дракон? — спросила она с нескрываемым интересом. Оран кивнул, не говоря ни слова.

— А как вы решили печь пирожные? Ну просто драконы обычно ворочают крупными делами, у них колониальные компании, золотодобыча… а у вас пирожные. Они очень-очень вкусные, правда! Госпожа Джина, скажите!

— Правда, — кивнула я. — Вы замечательный кондитер, Оран, и я хочу дальше работать с вами. И доверять вам.

Оран нахмурился, словно наш разговор причинял ему боль. Словно каждое слово вонзало иглу в его душу.

— Кулинария это вид творчества, — нехотя ответил он. — Отражение души в чем-то, что ты несешь людям. Смею надеяться, у меня не самая плохая душа.

— И вы несете очень вкусные пирожные! — заверила его Элли. Она запрыгнула на его ботинок, встала на носочки и дотронулась до кончиков пальцев; Оран вздрогнул и сложил руки на груди, но домовичку это не обидело — Элли по-прежнему смотрела на дракона с теплом. — И я не верю, что человек, который печет такие пироженки, злодей. И леди Макбрайд тоже не верит. Ведь правда, леди Макбрайд?

Домовичка поняла, что я добрая госпожа — разговорилась, стала вести себя не так скованно, как столичный этикет предписывает слугам.

— Не верю, конечно, — согласилась я. — И не говорила, что вы злодей. Но мне нужна правда.

Оран тяжело вздохнул.

— Извольте. Я убил своего брата. Ударил его, он упал и разбил голову об угол стола.

Мы с Алпином переглянулись. В глазах Элли появился страх. Такого поворота никто не ожидал.

— Почему же вы поссорились? — спросила я, когда справилась с волнением.

— Мой брат владел фармацевтической компанией, — нехотя ответил Оран, по-прежнему глядя куда-то в сторону. — И поставил в больницы лекарства с упущенным сроком годности, не желая тратить деньги на их отзыв и переработку. Несколько человек погибли… за это я его и ударил. Я не хотел убивать. Но и сдержаться тоже не смог.

Я помнила тот случай — газеты шумели несколько месяцев о гибели людей от просроченных лекарств, но драконам это было как с гуся вода. Не хотите брать лекарства у драконов — лечитесь святой водой и молитвой, можете еще подорожник приложить. Потом это дело замяли, как обычно заминают все, в чем участвуют большие деньги.

— Получается, вы герой, — сказала я. — Вам нечего скрывать и нечего стыдиться. Спасибо, что рассказали.

— Бублики подгорят, — ответил Оран и повернулся к дверям. Алпин отступил в сторону, дракон вышел и почти бегом бросился по лестнице вниз.

— Ну вот видите, какой он, — вздохнул Алпин. — Со странностями парень, но булочки у него просто огонь.

Я понимающе кивнула.

— Ладно. Будем жить дальше. Принеси-ка мне пока отчеты за этот год.

Что ж, пора браться за дело всерьез. Как раз не останется времени на печальные мысли.

Вручив Элли ключи, я отправила ее в дом, чтобы все там привести в порядок. Домовичка убежала, вернулась через час и сказала:

— Я прибрала, кухню отмыла, печь протопила, белье простирала, коврики вытряхнула, окна блестят!

— Какая же ты умница, — искренне похвалила я. — Как мне с тобой повезло! А ты умеешь готовить еду?

Элли заверила меня, что способна приготовить все, что угодно — я дала ей немного денег, поручила закупки и обед, и домовичка исчезла. Вернулась она через два часа с глиняным горшочком, в котором аппетитно что-то булькало.

— Мясо с картофелем в бульоне! — заявила она, поставив горшочек на мой стол. — А там внизу толпа, и все зеленые! Это орки? Никогда не видела орков!

Конечно, я решила все увидеть своими глазами и спустилась на первый этаж. Первое впечатление было таким, словно нас снова завоевали орки — потому что их было столько, что в глазах зеленело. Алпин за прилавком едва успевал передавать им купленное и ссыпать деньги в кассу. Орки вопили, орали, топотали и едва не переворачивали витрину — так им хотелось выпечки с пылу, с жару.

— А ну! — рявкнула я. — Тиш-ша! Что разорались, как с голодного края?

Подхватив запасной фартук с гвоздика, я повязала его и встала рядом с Алпином. Услышав и увидев меня, орки перестали галдеть и напирать, выстроились в ровную очередь, которая убежала на улицу, и один из них, с доброй дюжиной туго заплетенных косиц, важно объяснил:

— Мясняшки же. Свеженькие. Мне десяточек, пожалуйста.

— Ребята дорогу чинят между Бри и Саммерфортом, — объяснил Алпин. — Всегда заходят пообедать. Увидели столичную барышню, вспомнили манеры.

Мясняшка — это традиционная еда на пустошах, треугольный пирожок из слоеного теста, щедро начиненный мясом, луком, картофелем и морковью. А орки испокон веков обожают все, где есть мясо и картошка. Я сложила десяток мясняшек в пакет, протянула орку, тот отсчитал деньги и спросил:

— А тут малявочка такая пробегала с горшком? Там тоже вроде мясо было.

— Было, — кивнула я. — Будете хорошо себя вести, и вам как-нибудь приготовим, — Алпин удивленно посмотрел на меня, и я добавила: — Спрос есть, будем создавать предложение. Почему бы не расширяться?

Оран и Большой Джон выкатили еще одну стойку с подносами, на которых ароматными горами громоздились мясняшки. Среди орков нашлись и гурманы: кто-то брал бублики с яблоком, а кто-то даже позволил себе заварное пирожное.

— Вроде бы орки не едят сладкое? — поинтересовалась я, передавая пакет. Орк расплатился, мечтательно улыбнулся и ответил:

— Это не сладкое. Это песня!

— Идите уже, — пробормотал Большой Джон. — Тоже, нашлись поклонники высокой музыки.

Гномы традиционно ненавидят орков. Когда-то, около тысячи лет назад, орки воевали почти со всеми свободными народами, и мир ложился под копыта их косматых лошадок. Но с тех пор прошло много времени, орки успокоились и обленились и полюбили хорошую еду вместо хорошей сечи.

А вот гномы нисколько не изменились с давних пор. Упрямые бородачи, они терпеть не могут орков за то, что когда-то зеленокожие варвары отняли у них часть Подгорья. Гномы давным-давно вернули себе утраченное, но так и не избавились от ненависти. Такие вот высокие отношения.

После того, как орки убрались с покупками, я призналась:

— Понятия не имела, что на пустошах чинят дороги. Особенно зимой.

— Вообще планируется нормально соединить пустоши с остальной частью королевства, — сообщил Алпин. — Чтобы не одним поездом добираться. Ходят слухи, что тут около Эшфорта нашли громадную жилу фейского волоса, будут развивать добычу. Народ понаедет.

Я задумчиво посмотрела на опустевшие подносы. Орки смели все мясняшки до последнего.

— А что, если нам и правда расширяться? — спросила я. — Не только хлеб и выпечка, но и еще горячее?

В пекарню вошла вдова Тимоти — модное пальто из дорогой темной шерсти туго обтягивало ее впечатляющую фигуру, в глазах искрилось злое любопытство. Увидев меня, она тотчас же сладко улыбнулась и спросила:

— Джина! Дорогая, неужели это правда и ты вернулась?

Я улыбнулась в ответ той столичной улыбкой, которая советует держаться подальше и не задавать лишних вопросов, но вдову этим было не пронять.

— Я вернулась, госпожа Тимоти. Вам булочки или ржаной хлеб с чесноком?

— Булочки, вон те, подрумяненные, — указала вдова. — А твой муж, Джина? Почтмейстер Спелл сказал госпоже Шульц, а она сказала Ирвингам, а они сообщили тетушке Кейл, а она сказала мне, что ты в разводе! Это правда?

— С вас пять крон, госпожа Тимоти, — ответила я. — Да, это правда, я в разводе.

Вдова приложила руку к высокой груди и с нескрываемой скорбью произнесла:

— Горе нам! К нам приехала распутница!

Началось. Вдова Тимоти это первый звоночек, а скоро начнется набат.

Поселковые кумушки начнут чесать языки, обсуждая мой развод, и решат, разумеется, что в нем виновата только я. Раз я вернулась в родной поселок, то это потому, что муж меня выгнал из дому. А почему выгнал? А потому, что застал с мужчиной!

А как иначе-то? Что еще, кроме измены жены, может разрушить семью?

Я предчувствовала такой прием. Что ж — буду сражаться.

— Вы бы последили за языком, госпожа Тимоти, — холодно посоветовала я и напомнила: — С вас шесть крон.

Брови вдовы взлетели к завиткам прически.

— С чего это вдруг?! — возопила она так, что Оран выглянул из глубин пекарни. — Минуту назад было пять крон.

— Минуту назад вы не оскорбляли меня, — холодно ответила я. — Это компенсация. Чем больше грязных слов в мой адрес, тем выше цена.

Вдова сперва побагровела, как осенняя свекла. Потом побледнела — я даже испугалась, не хватил бы ее удар. В наших краях это смертельное дело. Стайка девиц, впорхнувшая в пекарню, замерла, испуганно глядя на нас.

— Да ты должна даром кормить народ! — заорала вдова. — Бесплатно! Мы, порядочные женщины, будем входить в твое гнездо порока и разврата! Мы нуждаемся в компенсации за такое осквернение нашей чести!

— Десять крон, — отрезала я и хлопнула ладонью по прилавку. — Или пеките хлеб сами. Или катайтесь за ним в Бри, но тогда он будет вам стоить намного больше десяти крон!

— Это и правда бесстыдство, — сбоку госпожа Тоуль нарисовалась так, что не сотрешь. Они с вдовой были давними заклятыми подружайками, постоянно скандалили и грызлись, но в случае чего сразу же выступали единым фронтом. — Джина, ты разведенная женщина, брошенная мужем из-за своих пороков! Как не стыдно тебе так говорить с порядочной дамой, с матерью семейства?

Девиц как веником смело. Кажется, о хороших доходах и постоянных покупателях можно забыть. Это в столице скандал привлекает и в итоге выливается в деньги — а на пустошах все иначе.

— Дамы, вам лучше выйти отсюда, — посоветовал Алпин. — Остынете, успокоитесь и вернетесь. Это приличное заведение, мы не потерпим скандалов.

Рты возмущенных дам округлились алым напомаженным О. Несколько мгновений они стояли молча, пытаясь совладать с волнением, а потом заговорили хором и мы узнали, что:

— Джина, ты всегда была дрянной девкой!

— Твои достойные родители умерли бы со стыда!

— Вспомнить хоть, как ты отказала Питеру Пайну! Обвинила его в алкоголизме!

— А мальчик всего-то выпивал три пинты пива по вечерам!

— Дамы, дамы! — Алпин попытался было призвать скандалисток к спокойствию, но куда там! Их было не остановить.

— А твое поведение на выпускном экзамене! — голосила вдова, потрясая указательным пальцем. — Ты осмелилась засунуть шпаргалки под чулок! И подняла юбку, чтобы их достать!

— Ты всегда, всегда вызывала стыд у приличных жителей Шина! — поддерживала ее госпожа Тоуль.

— И сейчас ты вернулась с позором, пороком и скандалом!

— Если ты хоть как-то хочешь искупить свою вину, то просто обязана продавать хлеб даром!

Тут они прикрыли рты, чтобы отдышаться, и в возникшей паузе я отчеканила:

— Вон отсюда обе! Пекарня для вас закрыта навсегда!

Госпожа Тоуль и вдова Тимоти изумленно переглянулись. Видно, они ожидали, что я так потрясена, так сокрушаюсь, в такой стыд впадаю от своих грехов и пороков, что обязательно буду давать им что-то бесплатно, чтобы искупить вину перед обществом. А когда у дам в голове всплывало волшебное слово “бесплатно”, то их было не удержать.

“Совсем потерянные”, — устало подумала я. Нет, я, конечно, понимала, что без скандалов и склок не обойдется, была готова к ним, но все равно это оказалось страшно неприятно.

Я была верна своему мужу. Любила его. Это он проехался по нашей семейной жизни в грязных башмаках, а не я.

Но кому это докажешь? Люди всегда слушают тех, кто громче кричит, а не кто прав.

— И это касается всех, — продолжала я ледяным светским тоном. — Если кто-то думает, что сможет поливать меня грязью, а потом придет в пекарню и решит что-то требовать, то у него ничего не выйдет. Я лучше вообще закрою пекарню и сровняю ее с землей, чем продам хоть крошку хлеба тем, кто мне хамит.

Тройняшек Бримби, которые вошли в пекарню, как ветром сдуло — подхватили юбки и помчались рассказывать маменькам и папенькам о том, что Джина Сорель выставила ультиматум всему поселку.

— Ах ты дрянь! — выплюнула вдова Тимоти. — Мелкая! Гнилая! Дрянь!

И она ударила сумочкой по витрине с выпечкой так, что стекло разбилось и с печальным звоном осыпалось на бублики и круассаны.

В ту же минуту пекарню накрыло бурей — я не знаю, как еще это можно назвать. Все другие слова кажутся бледными.

Оран вылетел в торговый зал обезумевшей белой тенью. В несколько движений он скрутил вдову Тимоти, заломив руки ей за спину, и вытолкнул ее из пекарни, придав скорости пинком. Вдова слетела со ступеней и приземлилась в объятия дядюшки Спелла, который от неожиданности разронял стопку газет, и “Королевские новости” разлетелись по всему поселку.

От дракона шла тяжелая сокрушающая волна ярости. Мы с Алпином застыли, боясь пошевелиться — в такие моменты лучше притвориться мебелью и не привлекать к себе внимания. Госпожа Тоуль захлопала глазами, выставив вперед сумочку, словно щит. Оран обернулся к ней и она пролепетала:

— Нет-нет, не стоит мне помогать, я уйду сама, спасибо…

И вымелась из пекарни так быстро, что обогнала бы поезд.

Снаружи начал разливаться еще один скандал. Вдова голосила и причитала о том, что ее, приличную и порядочную женщину, едва не убили в пекарне распутницы Джины, что ее унизили, надавали пинков и едва не отправили на тот свет, а она лишь пробовала воззвать к моей совести, которой у меня отроду не было. Большой Джон прошел к дверям, высунулся на улицу и поинтересовался:

— А вы порядочной стали, когда второго мужа мышьяком отравили или когда первого на печи повесили?

Вдова обернулась на гнома и поперхнулась словами. Насчет мышьяка и повешения никто не знал точно, но мужья у нее не задерживались и умирали так, чтобы оставить законной половине все свои денежки. Незамужним девицам вдова всегда советовала выбирать мужа постарше, со слабым здоровьем и набитым кошельком.

— Или когда выгнали дочь второго мужа из дому? — Алпин вышел из пекарни и присоединился к скандалу.

— Нет, я ошибся: первого вы не повесили на печи, вы его в ней поджарили! — голос Большого Джона ревел на весь поселок. Гномы не сразу влетают в свару, но уж если влетают, то держись. Поскандалить они любят, а кричат очень громко.

Оран подошел к разбитой витрине и принялся вытаскивать стекло и подносы с круассанами, засыпанные осколками. Вид у него был по-настоящему трагический — как у художника, который создал величайшее произведение искусства, и оно было уничтожено у него на глазах. Не восстановить, не вернуть. Остается лишь убрать остатки и осколки.

Может ли еда быть искусством? Может. Глядя на Орана, побледневшего и сокрушенного, я и правда видела не пекаря, а художника.

И его сердце было разбито, как витрина.

— Мне очень жаль, — с искренним сочувствием сказала я. Оран вздохнул.

— Теперь все это только выбросить, — произнес он. — Вы знаете, со мной произошла одна история, когда я странствовал. Одна барышня бросила краюху хлеба на землю. А потом наступила на нее, чтобы не замарать туфельки в луже.

Он сгрузил стекло в мусорный ящик и с нескрываемой болью отправил туда выпечку.

— И это вас шокировало, — вздохнула я. — И не только вас.

Оран кивнул.

— Знаете, почему нельзя бросать хлеб на землю? — спросил он так, будто мой ответ был для него важен. — Портить еду?

Наверно, по той же причине, по которой нельзя было отправлять просроченные лекарства в больницы. Есть вещи, которые делать нельзя просто потому, что нельзя.

— Потому что хлеб это святыня, — ответила я. — И однажды его могут у нас отнять. И хорошо, если не навсегда.

Оран снова качнул головой. Принялся разбирать витрину.

— Верно. Для той барышни это была просто краюха хлеба, которого у нее много. А для меня — несколько часов жизни. И она бросила эти часы в грязь ради чистоты туфелек.

Мне сделалось жаль его. Очень жаль.

Оран потерял все, что у него было — и нашел то, от чего никогда бы не отказался. Он, дракон, существо с вершины мира, понял и принял всем сердцем то, для чего живут люди.

Простые истины, затертые так, что почти утратили смысл и суть.

Алпин вернулся в пекарню, оставив Большого Джона скандалить дальше — гном вошел во вкус и теперь перебирал всю родню госпожи Тоуль, раскладывая дедов и прадедов с точки зрения порядочности и общественной пользы. Со всех сторон выходило, что уж точно не женщине из семьи Тоуль делать мне замечания.

— Господа, наши дела полное дерьмо, — откровенно сообщил Алпин. — Вдова уже кричит о бойкоте пекарни. А почтмейстер задумался, не открыть ли собственное заведение.

— Пока он соберется да откроет, уже полгода пройдет, — вздохнула я. — У него дома маленькая печь, большие объемы не потянет.

Я потянулась было к одному из осколков стекла, что остался на витрине, но Оран выбросил руку вперед и сжал мои пальцы.

— Не надо, порежетесь, — произнес он.

А я замерла, забыв, кажется, как дышать.

Ко мне никогда не прикасался дракон. У него были сильные сухие пальцы, твердые и гладкие, и под упругой кожей текли струйки пламени. И что-то во мне вдруг пришло в движение и потекло навстречу этому огню — скрытому в далекой глубине, запечатанному проклятием так, что никогда не освободиться.

— Порежетесь, — глухо повторил Оран и убрал руку. Я невольно вздохнула с облегчением, не понимая, что это вообще было, и почему вся моя душа вдруг потянулась к этому прикосновению.

Пресвятые небеса, я давно не была так взволнована!

— И все-таки, — Алпин мрачно посмотрел в сторону дверей: Большой Джон продолжал скандалить возле входа в пекарню, отбрехиваясь от вдовы, и снаружи уже собралась приличного вида толпа. Кто-то поддерживал вдову, в основном, немолодые дамы, а кто-то был и на стороне гнома. Перепалка получилась, что надо. — Надо что-то делать. Если Спелл и правда решит открывать пекарню, к нему пойдут просто из вредности. А если его племянник, докторишка недоделанный, решит поучаствовать, то в наших булках найдут яд, которого там нет!

Да, все это выглядело очень похожим на правду. Я даже пожалела, что вернулась в Шин — теперь дело, которое должно меня кормить, может рухнуть.

Но я ему, конечно, не позволю. Справимся.

— Позови-ка Джона, — посоветовала я. — Хватит ему там глотку драть. Давайте лучше подумаем, что нам всем теперь делать.

Постепенно скандал утих, и люди начали расходиться по своим делам, поглядывая в сторону пекарни с самыми разными эмоциями на лицах. Оран и Алпин полностью разобрали разбитую витрину, и Большой Джон заметил:

— А у нее в сумке кирпич, не иначе. Как раз на такой вот случай. Ну ладно, я все починю, у меня руки нужным концом вставлены.

Гномы известные мастера, они умеют сделать любой ремонт, даже если никогда не работали, например, с камнем. Их ведет чутье мастерового человека — тоже в каком-то смысле творчество и талант.

— Так что там? — спросила я. — Дядюшка Спелл решил стать из плохого почтмейстера плохим пекарем?

Спелл всегда приносил измятые письма и газеты, которые выглядели так, словно на них переночевал горный тролль. О пунктуальности и доставке вовремя и речи не шло, но нам приходилось довольствоваться тем, что есть. Письма не вскрывались, посылки не потрошились, и на том спасибо.

— Ну, он предположил, — сказал Алпин. — Мол, выпечка хлеба выгодное дело, почему бы и не попробовать?

Я нахмурилась. Пока это предположил только Спелл с маленькой печью. А что, если об этом задумается, например, госпожа Монтегю? Она любит выпечку и с удовольствием ей занимается, печка у нее большая, да и денег много, чтобы развернуться.

— Давайте смотреть, что у нас есть, — вздохнула я, облокотившись о прилавок. — Качество — раз. Лицензии — два. Знания и опыт — три. Привычка людей покупать хлеб именно здесь… здравствуй, Мэри!

Мэри Лукас, моя одноклассница, вошла в пекарню. В руке она несла корзинку с сырной головой, бутылкой молока и ветчиной, завернутой в бумагу, за темную пышную юбку держались детские руки — близнецы Дил и Гил крутили головами, глядя по сторонам.

— Мам, тут длака была! — сообщил Гил.

— Привет, Джина! — улыбнулась Мэри. Отлично, еще не весь поселок против меня. — Как ты?

— Было грустно, но тут пришла ты, и все изменилось, — я улыбнулась в ответ. — Что тебе посоветовать?

— Ржаные багеты с чесноком и зеленью, — ответила Мэри и медленно проговорила, глядя на пустой прилавок: — А выпечка…

Я вздохнула.

— Выпечку разгромила вдова Тимоти, витрину будем менять. Но если ты подождешь, мы что-нибудь придумаем.

Оран кивнул, заглянул в пекарню и коротко ответил:

— Пять минут. Круассаны с шоколадом.

Мэри улыбнулась.

— Отлично, мой Бен их просто обожает. Джина, а это правда, что ты развелась?

Я кивнула.

— Да. Правда. Мой муж мне изменил, и я застала его… в процессе, скажем так.

Мэри сокрушенно покачала головой. Они с Беном были парочкой с первого класса школы. Пример любви и верности для всех, так их называли в Шине.

— Бессовестный какой, — вздохнула она. — Нет, что бы там ни кричали на улице, я считаю, ты правильно сделала. Сейчас он изменяет, а потом что? Колотить тебя начнет? Ничего хорошего уже не дождешься.

— Вот именно, — кивнула я. — Что там, дядюшка Спелл хочет стать пекарем?

Мэри рассмеялась и махнула рукой.

— У него всегда так. Он то пекарем хочет стать, то змееловом, лишь бы не работать, — она понизила голос и поинтересовалась, глядя на Орана, который выносил поднос с пряниками: — А правда, что Оран выкинул вдову Тимоти?

Я утвердительно качнула головой.

— Так и было. Он едва не вспыхнул, когда она разбила витрину. Скрутил ее, не хуже чем шеф Ристерд пьяниц в пабе скручивает!

— Вот нахалка! — воскликнула Мэри и добавила уже тише: — А знаешь, ты бы присмотрелась к нему. Он со своими странностями, но мне кажется, он очень хороший человек.

Оран ушел к печи за круассанами, и я услышала его негромкий разговор с Большим Джоном и Алпином. Присмотреться… ох, нет, лучше не думать об этом. Мне и так не по себе, когда он рядом. Все в душе так и поднимается, в ушах пробуждается звон колокольчиков и зима вдруг делается похожей на весну.

Оран… Такой странный. Такой загадочный и сильный.

— Спасибо, — вздохнула я. — Но мне надо опомниться после измены мужа и готовиться к разводу и суду. Я пока ни о чем думать не могу, какие уж тут новые отношения.

Да и не будет у нас никаких отношений. Я человек. Оран дракон, хоть и с проклятием. Между нами пропасть.

Оран вынес круассаны, Мэри понимающе улыбнулась и положила на поднос несколько монет. Я протянула ей бумажный пакет с покупками и сказала:

— Заходи к нам почаще. Буду очень рада тебя видеть.

— И ты тоже всегда у нас желанная гостья, — сказала Мэри. — Кстати! Ты же помнишь, что совсем скоро праздник Зимней ведьмы?

По легенде, Зимняя ведьма приходила с первыми снегами и морозами — заглядывала в окна, поднимала мертвецов из могил и пила кровь живых. Но были верные способы отпугнуть ее: выставить у каждого дома снеговика с морковкой вместо носа и ведром на голове, нарядиться каким-нибудь адским монстром, плясать и петь. Так Зимняя ведьма решит, что здесь водятся чудовища пострашнее, чем она, и уйдет подобру-поздорову.

В столице этот праздник не отмечается, но в сельской местности и на пустошах — другое дело. Возле каждого дома выставят целое семейство снеговиков, дети будут ходить по дворам и петь песни, получая за это конфеты, а уж надеть какую-нибудь страшную маску — от этого и взрослые не откажутся. Все поют и пляшут, катаются на санках и устраивают битвы снежками. Под такое дело можно и противному соседу окно разбить и за это потом не отвечать.

— Помню, конечно. Всегда его любила.

— А тогда придумай в пекарне что-нибудь зимнее, — посоветовала Мэри. — В стиле праздника, за неделю до и неделю после. Такое, какого ни у кого нет и не будет. И как бы люди ни сердились, они обязательно пойдут посмотреть! А где посмотрят, там и купят.

— Отличная мысль! — одобрила я. — Спасибо, дорогая выдумщица!

Потом заглянул шеф Ристерд, и в пекарне будто еще одну лампу зажгли — он был рыж, волосы стриг не по-форменному, а как придется, и больше напоминал не полицейского, а кулачного бойца. Темно-синяя форма едва не трескалась на широких плечах, а по сбитым костяшкам было видно, что шеф кого-то недавно приводил в чувство.

— Добрый вечер, шеф! — улыбнулась я. Алпин поклонился, даже Большой Джон выглянул, а Оран не счел нужным приветствовать полицию — даже не выглянул в торговый зал.

— Привет, Джина, — Ристерд провел ладонью по лбу, и Алпин сразу же протянул ему заранее заготовленный пакет с выпечкой. Большую его часть составляли мясняшки. — С приездом! Что, уже успела сцепиться с бабами?

Я устало вздохнула.

— Успела. Меня тут уже как только не обозвали. И такая я, и сякая, и растакая.

Шеф заглянул в пакет, довольно кивнул.

— Ну, бабью-то нашему лишь бы поорать со скуки. Ладно, оштрафую за витрину, сразу притихнут. Ты вот что скажи: из-за твоего развода у поселка будут проблемы? Староста Кимбер сейчас в Аркамере, спину лечит. Я вместо него, за всех отвечаю.

Я неопределенно пожала плечами. Кевин, разумеется, будет рвать и метать из-за того, что я откусила половину совместно нажитого. Но кто его знает, как далеко он зайдет?

— Смотря что вы подразумеваете под проблемами.

— Твоего муженька. Если он приедет тебя убивать или пришлет парней, которые убьют, я должен быть к этому готов.

Ристерд кивнул в сторону одного из столиков, я прошла к нему и, когда мы сели, шеф негромко произнес:

— По поводу своего пекаря ты в курсе?

Я снова пожала плечами. Пусть рассказывает, а я решу, в курсе я или как.

— Изумительные булочки, — улыбнулась я. — И круассаны хороши.

Шеф очень выразительно посмотрел на меня, будто советовал перестать кривляться и быть посерьезнее.

— Во-первых, он дракон. Во-вторых, с проклятием. В-третьих, братоубийца, — сообщил он. — В-четвертых, сам по себе странный тип. Угрюмый, ни с кем особо не общается, живет своей жизнью. Как думаешь, кого наймут тебя прибрать, если что?

Я развела руками.

— Вряд ли кого-то из местных, — ответила я, удивляясь: неужели всерьез обсуждаю с шефом полиции свое убийство?

Впрочем, незачем удивляться. Ристерд из тех, кто всегда готов к худшему — именно поэтому в Шине и окрестностях царит относительное спокойствие.

— Как знать! Если что, ему терять нечего, — сказал Ристерд. — В общем, намёк мой ты поняла. Веди себя спокойно, будь настороже, если что-то подозрительное, сразу же говори мне. Много ты забрала у мужа?

Я склонила голову к плечу с самым невинным видом.

— Шеф, ну с чего вы вообще решили, что я что-то забрала? Я приехала даже без чемодана!

Ристерд выразительно завел глаза к потолку, словно хотел сказать “Мне-то не ври”.

— Без чемодана. Но с банковским бумажным пакетом. А раз так, значит, заглядывала в банк — зачем? Отделила свой кусок. Ну и вообще, разве хоть кто-нибудь с пустошей когда-то упускал свое? Тут народ не такой. В сейф убери все, да закрой понадежнее.

— Спасибо, что предупредили, — вздохнула я. — И за заботу.

— Больно ты мне нужна, заботиться о тебе, — фыркнул Ристерд и кивнул на пакет с выпечкой. — У меня вон, три сопли дома, мал-мала меньше, и вдовею второй год. Есть, о ком заботиться. Но если тебя бывший муженек прибьет, не дай Бог, конечно, у всего поселка будут проблемы, у меня в первую очередь, что не уследил. А оно мне надо?

— Не надо, — согласилась я. — Спасибо. И соболезную вам. Не знала, что Эва умерла.

Ристерд вздохнул. Со своей Эвой, похожей на хрупкую тростинку, он встречался со школы и любил ее всем своим хмурым сердцем. Когда они гуляли вместе по поселку, то были похожи на сказочных Царь-гору и Березку, которая проросла среди камней.

— Тяжелые роды, — угрюмо ответил он. — Ее бы и в столице спасти не успели. Он, кстати, — Ристерд кивнул в сторону витрин, — отдал свой защитный артефакт, чтобы ее вытянуть. Драконий, мощный. Но нет, не получилось. Божья воля сильнее артефакта…

Я сочувствующе погладила его по тяжелой руке. В носу щипало.

— Мне правда очень-очень жаль, шеф.

А Оран меня приятно удивил. При всей его замкнутости и молчаливости, он сразу же пришел на помощь, как только это потребовалось. Драконы создают артефакты для привлечения денег, для роста сил, для укрепления здоровья — и Оран просто взял и отдал то, что, возможно, могло бы спасти его жизнь во время зимних болезней.

Он был хорошим. Чем больше я его узнавала, тем сильнее в это верила. И весь его отстраненный облик казался мне только маской — почему бы и не носить ее, если ты изгнанник с проклятием?

И нет, он не будет меня убивать. Теперь, узнав о смерти Эвы и отданном артефакте, я в этом не сомневалась.

— Знаете, что? — улыбнулась я. — У меня есть замечательная домовушка. Если вам нужна помощь по хозяйству, я разрешу ей приходить к вам по средам и воскресеньям.

Ристерд посмотрел так, словно я сумела его по-настоящему удивить.

— Домовушка? Что за диво такое?

Я позвала Элли — когда та с веселой готовностью прибежала на зов, шеф даже откинулся на спинку стула, рассматривая ее с нескрываемым изумлением. А домовушка замерла, глядя на него с испугом — наверно, никогда не видела таких высоченных людей.

— Это Элли из дома Черники, — представила я. — Моя домовая. Конечно, насовсем я ее вам не отдам, у меня же и свой дом есть. Но по средам и воскресеньям — извольте, она вам поможет.

— А ну-ка, барышня, изволь забраться, — Ристерд протянул лопату своей ладони, и Элли, дождавшись моего кивка, с легкостью запрыгнула на нее и сделала книксен. Шеф поднял ее повыше, рассматривая с любопытством ребенка.

— Ну, как есть кукла, — с улыбкой произнес он. — Что ж ты умеешь?

— Все домашние дела, — с достоинством ответила Элли и, подняв ручки, поправила фуражку Ристерда. Та сразу же наполнилась сиянием, небольшое пятнышко на ней растаяло без следа, а козырек засиял. — Вот, теперь чисто.

— Что ж, кукла, буду рад тебя видеть на хозяйстве, — Ристерд восхищенно покачал головой. — А малые мои просто в восторге будут! Приходи, будь как дома!

— С полицией надо дружить, — сказала я, когда Ристерд ушел, а Алпин встал за прилавок, чтобы продать школьницам связку бубликов. — Особенно сейчас.

— Это точно, — согласился Большой Джон, выйдя из основной части пекарни. Он закончил работу, снял шапочку и белый костюм, переодевшись в традиционную гномью одежду, куртку и штаны с богатой растительной вышивкой, и собирался домой. — Ловко вы придумали с ним поделиться домовушкой-то! Кстати, барышня! Как вы смотрите на танцы этим вечером? В пивной всегда пляшут.

Похоже, Джон обрадовался, встретив кого-то, намного ниже себя ростом, и не упустил случая покрасоваться. Элли, которая болтала ногами на одном из стульев, ответила сдержанно:

— Благодарю, но сегодня у меня много работы. День просто безумный! Так что как-нибудь в другой раз.

— Ну, воля ваша, — Большой Джон приподнял шляпу, прощаясь, и был таков. Алпин прошел к дверям, перевернув вывеску словом “Закрыто” и Элли отправилась в мой дом, а мы принялись подсчитывать содержимое кассы.

Дела шли хорошо. Пока еще хорошо. Я надеялась, что никто не станет вымазывать двери пекарни дегтем, показывая, что это гнездо порока и разврата.

— Мэри, кстати, права, — заметила я. — Надо нам придумать что-то такое, за чем люди будут заходить, что бы там про меня ни кричали. Хлеб, конечно, всем нужен, но скандал дело такое. Не хочется мне все закрывать из-за местных куриц.

— Ну, орки так и так будут заходить, — произнес Алпин. — Очень уж им мясняшки по душе. А если мы будем еще свекольный суп наливать, да подавать гуляш с картофелем, то их отсюда палкой не выгнать, я эту породу знаю.

— Кассу-то делают не только орки, — сказала я и Алпин кивнул. — Так что будем придумывать недельные новинки. Исключительно вкусные, необычные, и такие, какие можно попробовать только один раз.

И пусть вдова Тимоти кричит про меня, что захочет. Люди все равно сюда придут — потому что любопытство отличный двигатель жизни.

— Куда это ты собрался? — поинтересовался Алпин. Я обернулась и увидела, что Оран переоделся в скромное темно-синее пальто и такой же сдержанный костюм, взял тяжелую трость и даже вставил в петлицу веточку красноягодника, популярного зимнего цветка, который стоит в горшке на каждом подоконнике поселка.

По лестнице спустился не изгнанник с проклятием и не повар со странностями, а истинный джентльмен.

Почему-то мне сделалось неуютно. Оран выглядел так, словно собрался на свидание — почему бы и нет, у него вполне могут быть и свидания, и отношения, и личная жизнь. Но мне стало тоскливо, словно невидимые руки отобрали что-то очень важное.

Я мысленно стукнула себя по голове. Да, у меня отобрали что-то важное, вот прямо вчера. Мою счастливую семейную жизнь и надежды на будущее — выхватили, скомкали и швырнули в мусорный ящик. Я многое потеряла, мне есть, из-за чего переживать.

Весь день я прятала тоскливые мысли подальше и поглубже. Убирала их работой. Но вот пришел вечер, работа закончилась, и все, что случилось со мной вчера, снова поднялось из глубин.

А впереди меня ждет лишь тихий вечер в родном доме. Чашка чаю у камина в гостиной и сон в холодной пустой постели.

Смогу ли я еще заснуть, вот вопрос.

— Я на прогулку, — бросил Оран. — Вернусь к одиннадцати.

— А зачем вам трость? — поинтересовалась я. — Старый Мэггар все еще спускает своих собак, чтоб набегались?

Старый Мэггар жил на окраине поселка, обожал собак и раньше владел шестью тягловыми псами. Крупные, серебристо-серые, с голубыми глазами, они были исключительными дураками. Порода требовала нагрузки и бега, и Мэггар просто выпускал их за ворота.

Собаки носились по поселку на радость ребятне: никого не кусали, но были крайне игручими и приставучими, требуя гладить и играть с ними, желательно в бег наперегонки и валяние в сугробах. Дети радовались, а взрослые брали с собой трости.

Оран кивнул и вышел за двери. Наверно, когда он в таком изящном виде выходит за порог, все девушки поселка начинают прихорашиваться. Пусть повар странный, зато как хорош собой! И голодать с ним никогда не будешь. И пальцы у него такие, что ты невольно представляешь, как они скользят по твоей коже и проникают в самые тайные уголки...

— Прямо завидный жених, — улыбнулась я. Алпин только рукой махнул.

— Наши девицы тоже так считали. Но он просто неприступная скала. В общем, от него быстро отстали. Он гуляет каждый вечер, но я ни разу не видел, чтоб он так разнаряжался. Возможно, решил кому-то понравиться.

— Может, все-таки свидание? Ох, как бы нам не потерять нашего кондитера! — рассмеялась я, надеясь, что мой смех звучит естественно.

— Может, и так, — согласился Алпин и мы распрощались до завтра.

Я погасила в пекарне огни и вышла на свежий воздух. Ходьба всегда помогала мне успокоиться и привести мысли в равновесие. А собаки старого Мэггара… ну что ж, поиграю с ними, как в старые времена. Бывало, они даже катали меня на спине, когда я была совсем ребенком.

Вечер был темным и свежим. Недавно закончился снег — тучи ушли на юг, открыв небо, усыпанное крупными осколками звезд. Зима! Время наряжать елку и украшать дом, в пекарне скоро станут готовить глинтвейн и яблочные пироги с корицей, на площади каждый день будут танцы, и мы даже не заметим, какое это тоскливое и темное время года.

Я прошла по Большой улице в сторону церквушки и, по счастью, никого не встретила. Народ разошелся по домам. Вот и замечательно — меньше всего мне сейчас хотелось с кем-то разговаривать, отчитываться в делах своей семейной жизни и выслушивать слова обвинения или поддержки.

Нет, Кевин точно рвет и мечет. И шеф Ристерд прав, надо быть осторожной. У Кевина кишка тонка подослать ко мне наемных убийц, зато его мамаша всегда считала, что цель оправдывает средства. А уж с учетом того, что я забрала свои деньги, а с ее точки зрения, обобрала бедного мальчика…

Я зашла в открытые двери церквушки, поставила свечу и опустила несколько монеток в ящик для пожертвований. Ничего. Все будет хорошо. У меня есть дело, есть средства, есть те, кто на моей стороне. Я обязательно справлюсь со всеми бедами и горестями. Пройдет зима, а весной я уже и не вспомню о том, что увидела в гостиной свекрови.

Поселковая церквушка всегда действовала на меня умиротворяюще. Вот и сейчас, спустившись по обледеневшим ступенькам на улицу, я почувствовала себя намного лучше. Ничего! Мы, люди пустошей, всегда были сильными. И я…

Что-то кольнуло меня в шею за правым ухом, и мир померк и растворился во мраке.

Но в обмороке я провалялась недолго.

Тьма перед глазами развеялась как раз в тот момент, когда я услышала то короткое “Хрясь!”, с которым обычно палка врезается во что-то мягкое, вроде человеческого тела.

Я проморгалась и поняла, что лежу на заснеженной мостовой, а Оран чуть в стороне машет своей тростью.

Это было поразительное зрелище. Он двигался мягко и плавно, словно хищник, и тяжелая трость в его руке плыла так, будто была легкой, как карандашик.

Удар — и человек в темно-серой одежде, в вечернем мраке похожий на призрака, взлетает вверх и попадает под ещё один поцелуй с тростью, чтобы обмякнуть на земле и больше не шевелиться.

Второй удар — и другой верзила, который собирался напасть на Орана со спины, растекается по мостовой киселем.

Ещё один удар — и кости третьего хрустят, как орехи под кулаком.

Пресветлые небеса, да тут их целая банда!

И все они хотели напасть на меня? Получается, шеф Ристерд был прав, когда говорил о наёмных убийцах?

Нет, Кевин не мог так быстро сориентироваться и отправить сюда этих головорезов. У него не хватило бы скорости ума для такого. Значит, я попала в какую-то местную разборку. Возможно, вдова Тимоти наняла здешних выпивох, чтобы отомстить мне за обиду.

С нее станется. Когда-то она заплатила мальчишкам несколько монеток, чтобы они расколотили все окна в доме любовницы ее мужа. Муж, конечно, крутил пальцем у виска, но госпожа Тимоти была отмщена.

Но вряд ли у местных пьяниц будет трубочка для плевка и стрелка с ядом.

— Оран! — крикнула я. — Оран, нет!

Дракон, который собрался было отсыпать нападавшим славной добавки, остановился, тяжело дыша. На его лице выступили капли пота, взгляд горел гневным огнем и в какой-то момент я испугалась, что это пламя сейчас выплеснется на меня.

Оно бурлило в нем, скованное проклятием. Оно никуда не делось.

Никто не сможет погасить огонь в драконе.

— Оран, нет, — повторила я. — Надо звать шефа Ристерда и допросить их. Пожалуйста. Мы ничего не узнаем, если ты их убьешь.

Оран вздохнул и вдруг посмотрел так, словно увидел меня впервые. Словно только сейчас понял, где находится.

И я добавила, глядя ему в глаза:

— Спасибо, что ты меня спас.

В последнее мгновение я дернула головой, так что иголка с сонным зельем, которую в меня выплюнули, скользнула по коже и почти не подействовала — так, осталась легкая слабость, вот и все. Оран подошёл, протянул руку, помогая мне подняться, и спросил:

— Как ты?

— Вроде бы ничего, — откликнулась я. Мы перешли на “ты” — вот и прекрасно. Когда спасаешь человеку жизнь, то невольно с ним сближаешься.

Громилы, которых Оран отметелил тростью, со стоном возились на земле, в соседних дворах лаяли собаки, и хлопали двери: люди, привлечённые шумом, выходили узнать, что случилось. Очередной скандал готовился расплескаться по улицам поселка.

А Оран держал меня за руку, под его кожей плыл огонь, и я чувствовала эти пылающие ручейки так, словно они проникали в меня и будили что-то важное, но давно забытое. Что-то такое, без чего я не стала бы настоящей собой.

Мне казалось, что я вижу сон. Что стою на пороге невероятных чудес. Это предвкушение заставляло волосы шевелиться на голове — я сама не знала, чего жду, но ждала.

— Господь всемогущий! — воскликнул женский голос из-за соседней калитки, и я узнала госпожу Тоуль. — Тут кого-то поубивали! Насмерть поубивали! Что ж это делается-то? Люди, люди! Сюда!

Тотчас же на улицу выбежали несколько крепких мужчин с палками, и началась та суета, которая всегда возникает после того, как дело сделано. Толпа собралась за несколько минут, но Оран по-прежнему держал меня за руку, и я давно не чувствовала себя настолько спокойно и легко.

— На Джину Сорель напали! — воскликнул кто-то, и вдова Тимоти сразу же завизжала:

— А я говорила! Где эта распутница, там всегда одни проблемы!

— Шин тихое место! — поддержали её с правого фланга. — А приехала Джина Сорель и на тебе пожалуйста!

— Гнать ее отсюда!

— Из-за нее вон, парней отмутузили!

— Распутницу долой! Гнать ее из поселка!

— Это парни из банды Гироламо, я видел их ориентировки в газете, — Оран сказал негромко, но так весомо, что его услышали все — услышали и сразу замолчали. Потому что это говорил не странный кондитер из пекарни, а существо, способное обратить всех в пепел и осознающее свою силу.

И он держал меня за руку, и отблеск его мощи падал на меня, окутывая светом.

— Они похищают людей, чтобы родственники дали выкуп, — продолжал Оран, и кто-то из мужичков сразу же поддакнул, что тоже о таком читал, да и рожи у побитых знакомые. — Узнали, что леди Макбрайд вернулась домой и решили, что у нее много денег.

Оран пнул одного из громил, который завозился на земле, и добавил:

— Их нужно отвести к шефу. Вперёд.

Я никогда не видела, чтобы вперед шли так быстро, в ногу и не глядя по сторонам.

Сразу же нашлись помощники — бандитов подхватили и поволокли в сторону полицейского участка. Толпа поселян двинулась за ними, и в ней больше никто не вопил о том, что распутницу надо прогнать. Все выглядели испуганными и напряженными. Я ничего не знала о банде Гироламо, но упоминание о ней смогло произвести впечатление.

На Орана косились с опаской. Он спокойно шел сквозь зимний вечер, держа в руке трость, жар битвы угас в нем, и теперь это был знакомый кондитер — странный такой молодой парень с золотыми руками и идеальными круассанами. Но все помнили, каким он был несколько минут назад, и я знала, что теперь никто не рискнет связываться со мной.

Я была под надежной защитой. От этого даже дышалось легче.

Шеф Ристерд пришел через четверть часа после того, как бандитов Гироламо засунули за решетку. Народ высыпал на улицу — никому не хотелось лишнюю минуту стоять в полицейском участке, и я сказала:

— Спасибо еще раз. Не знала, что ты такой боец.

Оран улыбнулся — мягко и тепло, и ему очень шла эта улыбка. Она будто озаряла лицо изнутри.

— Всех драконов учат драться, — ответил он, — а не только дышать огнем. Просто не всегда есть возможность обратиться, не всегда можно использовать пламя… Нужно уметь защитить себя и близких.

Оран вдруг замолчал так, словно понял, что и без того наболтал уже очень много. Миг — и он укрылся в раковине, снова сделавшись замкнутым и отстраненным. А тут как раз и Ристерд подоспел — вошел в участок в мундире нараспашку и в фуражке набок и проворчал:

— Вот что ты будешь делать, только-только малых уложил, а тут скандал.

— Жениться вам надо, шеф, — пискнул лопоухий паренек, который был младшим офицером и служил на очень важной должности “подай-принеси-уйди-не мешай”. Ристерд посмотрел на него так, что паренек мигом стушевался и съежился за рабочим столом с видом предмета интерьера.

— Жениться… — пробормотал Ристерд. — Я Эве клятву дал в церкви, что буду ее всегда любить. Какая мне еще жена, кроме нее? И запомни, Питер, клятва это не то, что можно дать, а потом обратно забрать. Так-то!

Он поправил фуражку, вздохнул и, подойдя к решетке, стукнул по ней так, что с потолка посыпалась побелка.

— Ну что, сучьи дети? На мирных поселянок нападаете?

Бедные бандиты зашевелились на лавке, и один из них простонал, потирая бок:

— Бес попутал, шеф! Знали бы мы, что у вас так привечают, и близко бы не подошли!

Ристерд покосился на Орана и спросил:

— Это он вас так отму… кхм, откалибровал?

Оран сдержанно улыбнулся, а бандиты заголосили:

— Он! Он самый!

— Мы-то чего, а он вон чего!

— Палкой своей так отходил, что Господи, помилуй!

— Командир, я ля буду, у меня ребро треснуло!

Ристерд одобрительно усмехнулся. Он всегда любил хорошую драку и уважал тех, кто понимал в ней толк.

— У тебя сейчас и харя треснет, я уж постараюсь, — пообещал шеф. — Давайте, рассказывайте. Почему напали на леди Макбрайд? Выкупа хотели?

Бандиты умолкли. Некоторое время они сидели, рассматривая впечатляющие кулаки Ристерда — пожалуй, трость бьет намного легче. Потом один из них, долговязый, со старым шрамом через все лицо, пробормотал:

— Так нет, выкуп-то не при чем. Гироламо нашему стукнули сегодня через пушинку, что леди приехала в Шин. И если эту леди прибрать, то рыжья нам отсыпят — во! Можно промысел бросать да мирно жить, до конца дней хватит.

Мы переглянулись. Ристерд оценивающе посмотрел на меня, словно прикидывал, кто именно собрался столько заплатить бандитам за мою скромную голову. Потом сказал:

— Не знал, что у Гироламо есть пушинка.

Пушинка была дорогим и редким артефактом для мгновенной связи. Пишешь записку, кладешь на него — и она сразу же возникает в руках адресата.

— Как вы и говорили, шеф, — прошептала я.

Нет, неужели и правда Кевин решил со мной расправиться? Конечно, развод был для него немыслимым оскорблением — нищая девчонка с пустошей, у которой всех богатств лишь титул, должна была ему ноги мыть и воду пить, а не подавать документы на развод и уж тем более, не располовинивать счет.

Но убийство…

— Да я всегда правильно говорю, работа у меня такая, — ухмыльнулся Ристерд и снова стукнул по решетке. — Как звать заказчика?

Бандит со шрамом грохнулся на колени.

— Шеф, вот тебе круг святой, не знаем! Не нашего ума это дело, и Гироламо нам не докладывается! Сказал: идите в Шин. Выслеживайте там хорошо одетую белесую бабу со столичными повадками и чистыми руками. Как возьмете, можете с ней покуролесить, но чтоб к утру голову ее принесли. Вот, все. А кто заказал, сколько конкретно заплатит — это вот хоть пытай нас, не скажем, не знаем. Гироламо сказал, что человек серьезный, денег даст много.

Я с ужасом посмотрела на Орана, с трудом сдерживая дрожь. От какой страшной участи он меня избавил…

— Все с вами ясно, сучьи дети, сейчас будете подробности рассказывать, — Ристерд посмотрел в нашу с Ораном сторону и добавил: — А вы всё, давайте идите отсюда. На свежий воздух, пока барышня не сомлела.

Мы вышли на улицу — народ потихоньку расходился по домам, обсуждая нападение, и по обрывкам разговоров я поняла, что часть жителей Шина мне даже сочувствует. Кто-то из приятельниц вдовы Тимоти говорил, конечно, что так мне и надо — ну да я в их настрое на мой счёт и не сомневалась.

Если бы меня стали убивать на пороге храма, эти дамы подошли и спросили бы: чем помочь вам, добрые люди? Может, подержать покрепче, чтоб не брыкалась?

Нет, но Кевин! Ничего не скажешь, молодец, быстро подсуетился. Пока нас с ним ещё не развели, и если я умру, то он унаследует то, что я у него забрала. И заберет мой дом и пекарню — пусть по столичным меркам это мелочи, но терять свои деньги он не любит. Так не любит, что готов пойти на убийство.

Но все-таки нет, не верится. Кевин не из тех, кто заплатил бы за мою смерть такую сумму, чтобы бандитам Гироламо завязать с темным прошлым.

Мне очень повезло, что Оран отправился на прогулку. Очень. Только сейчас я окончательно поняла, какой опасности сумела избежать.

А впереди новые проблемы. Клиент банды узнает о провале нападения и обязательно закажет новое. И я умру, например, от отравления консервами или скоротечного разлития желчи.

— Спасибо тебе, — ещё раз сказала я, посмотрев на Орана, который молча шагал рядом. — Мне даже представить страшно, что...

Мы свернули на Фруктовую улицу и вскоре впереди загорелись огни моего дома — гостеприимное золото света среди белой тьмы сада. Элли похлопотала, чтобы дом встретил меня не пустотой и тишиной давно покинутого места, а теплом и уютом семейного гнезда, которое наконец-то дождалось моего возвращения. Кажется, там даже пахло чем-то съестным, вроде пастушьего пирога.

— Не за что, — откликнулся Оран, и из-за маски привычной отстраненности снова показался живой человек. — Ничего особенного я не сделал. Но тебе лучше позаботиться о безопасности.

Мы остановились у калитки, и я вдруг поймала себя на мысли о том, что хочу предложить Орану зайти в дом. Чашка чаю и имбирные печенья или бокал хереса — ничего особенного, просто благодарность за моё спасение и возможность согреться зимним вечером.

Впрочем, у меня там нет хереса. Это точно. Да и как Оран воспримет это приглашение... вдруг и правда решит, что я распутница, которая хочет отблагодарить его не чаем, а чем-то приятнее.

Мы знаем друг друга всего один день. Да и время уже не то для визитов.

— Но ты и правда должна подумать о безопасности, — заметил Оран. — Заказчик обязательно попробует расправиться с тобой ещё раз. А это место ему на руку.

Я посмотрела по сторонам и поняла, что Оран прав. Фруктовая всегда была тихой улицей. Жили здесь, в основном, старички с такими же старыми слугами. Быстро на улицу не выберутся, если вообще услышат, что меня тут убивают.

— И что ты предлагаешь?

— Первое — поживешь в пекарне, пока все не утрясется, — совершенно серьезно произнес Оран. — В твоём кабинете достаточно места для комфортной жизни. И я буду рядом.

Я недоумевающе посмотрела на Орана. Он хочет стать моим защитником? Ну, судя по тому, как он сегодня орудовал тростью, у него это получится...

Впрочем, ничего удивительного. Он добр, если судить по истории с отданным артефактом для Эвы. И готов прийти на помощь, когда она нужна.

Я вдруг растерялась, как школьница.

— А второе? — спросила я, задумавшись о переезде в пекарню. Там на втором этаже есть еще одна свободная комнатушка, к которой примыкает уборная. И в пекарне всегда тепло и я всегда буду на работе. Не такая странная идея, как может показаться сначала.

— Второе — ты сдашь мне комнату в своём доме, — невозмутимо ответил Оран. — Мужчин-слуг у тебя нет, на помощь прийти некому. А я буду рядом.

Я даже рот открыла от такого неожиданного предложения. Оран так спокойно говорил о жизни в моем доме, так уверенно, словно в этом не было ничего необычного.

Ну да, он просто хочет мне помочь. Спасти от наёмных убийц. И для этого готов заселиться в мой дом хоть сейчас.

Пустяки, дело житейское.

— Тогда твоя репутация рухнет, — сказала я, стараясь не подавать виду, что взволнована так, что мне бросило в жар среди холода зимнего вечера.

Оран усмехнулся.

— Ты и так знаешь, кто я. Дракон с проклятием. Убийца. Странный тип, влюбленный в кулинарию. Что мне может повредить?

— А мне? — спросила я, пытаясь сдержать дрожь. — Весь Шин будет болтать, как не успела я приехать, а уже нашла любовника.

— Пусть болтают, — усмехнулся Оран и добавил уже серьезно. — Твоя жизнь важнее любой глупой болтовни. Так что ты решаешь?

Я оперлась о калитку. Некоторое время стояла, глядя, как мелкие снежинки кружатся в свете фонаря.

Мы с Кевином уже были приглашены на новогодний бал к семье Эштон, знаменитым торговцам колониальными товарами. Кирк Эштон взял в жены такую же, как я — молодая, из всех богатств красивые глаза, пышные волосы и титул. Интересно, примет ли он Кевина без жены и уже не лорда? Интересно, вспомнит ли обо мне Ева Эштон, или я проплыла тенью в ее мире и растаяла без имени и воспоминаний?

Для своей матери Кевин заказал бриллиантовую парюру. Даже ювелир поражался: у него редко бывали настолько щедрые и большие заказы. Но Кевин не жалел денег, когда нужно было кому-то пустить пыль в глаза.

Утром портниха должна была принести мне новое платье: насыщенно синее, с открытыми плечами и серебряной вышивкой на лифе. Мне не очень нравился такой фасон, но Кевин настоял. Хотел показывать меня в свете, как свою игрушку, а игрушке надлежало быть красивой. Самой-самой.

Все это было моим миром еще вчера днем. Вчера вечером моя семейная жизнь рухнула и рассыпалась. А сегодня я стою на окраине королевства, меня хотят убить, снова идет снег, и отвергнутый дракон предлагает мне помощь.

Голове есть, от чего идти кругом.

— А что взамен? — спросила я. — Ты будешь меня защищать… и чем я могу тебя отблагодарить?

Я не привыкла, что помогать могут бесплатно. В столице так не было принято. Любая помощь имела свою цену, и лучше узнать ее прежде, чем примешь. Оран посмотрел снисходительно и грустно.

— Ничем, — ответил он, и его голос прозвучал очень искренне. — Я это делаю потому, что могу. Вот и все. Ну и не буду отрицать, ты кажешься мне хорошей женщиной. А хороших людей нужно поддерживать. Особенно в беде, такой, как у тебя.

Я вздохнула.

— Это полностью разрушит нашу с тобой репутацию.

Дракон неопределенно пожал плечами.

— Можно подумать, она у нас с тобой безупречна, как у его величества.

Послышался скрип, дверь открылась и на крыльцо выглянула Элли. Домовичка ежилась, стягивая на груди то, в чем я признала старую-престарую материнскую шаль.

— Миледи, не изволите ли зайти в дом? — спросила она. — Очень уж холодно!

— Да, на пустошах климат суровее, — согласилась я и вдруг почувствовала, что стою на проведенной кем-то невидимой черте. Перешагну ее — и жизнь изменится.

Оран прав. Если меня один раз попробовали убить, то и второй не заставит себя долго ждать. А местным сплетникам неважно, где я буду жить, они все равно придумают, как смешать меня с грязью.

— Фактически я еще замужем, — сказала я. — И мой муж может использовать против меня то, что мы с тобой живем вместе.

— Живем, — согласился Оран. — Но не спим же. Ты наняла меня своим охранником, после сегодняшнего нападения это неудивительно. Было бы странно, если бы ты решила жить одна в доме на тихой улице. Так каков будет твой ответ?

Я вздохнула.

— Проходи.

Мы вошли в дом, и некоторое время я просто стояла на пороге, глядя по сторонам. Весь первый этаж занимала большая гостиная, соединенная с кухней: когда-то мы готовили в этой печи и накрывали ужин на этом столе из темного дерева. Как тепло, как ярко горели лампы, которые зажигала мама, какими веселыми были истории и сказки, рассказанные отцом! А вот здесь, у окна, он ставил новогоднюю елку, и мы все вместе украшали ее красными бантами, пряниками в серебряной обертке и орехами, выкрашенными золотой краской! А на подоконнике всегда спал кот, старый толстый Томас, и я гладила его, а он сонно жмурился, зевал и мурчал.

Ничего этого не было — ни моего замужества, ни измены Кевина, ни покушения. Я просто вернулась домой, в свою юность, к тому свету, который наполнял ее раньше и почти погас за время в столице.

— Я приготовила картофель с горошком и медальонами из индейки, — сообщила Элли, открывая печь. Несколько движений пальцами по воздуху — и из печи выплыла сковорода, от которой поднимался такой ароматный пар, что в животе заныло.

— Оран теперь будет жить с нами, — сказала я, и дракон кивнул. — На втором этаже есть свободная комната…

— Лучше здесь, — перебил меня Оран и кивнул в сторону дивана. — Так я лучше услышу, если кто-то подберется к дому.

Элли понимающе кивнула.

— Я все устрою, — улыбнулась она. — А пока уделите время медальонам и картофелю. Приятного аппетита!

Провинциально сытный ужин был сервирован на наших тарелках со столичным изяществом. Умывшись и переодевшись в одно из платьев, которое я носила до замужества, я спустилась в гостиную и увидела, что Оран уже сел за стол.

Почему-то мне снова сделалось не по себе. Я никогда не думала, что в моем родительском доме появится какой-то мужчина. Особенно дракон. Особенно тот, кто готов меня спасать.

Все равно не понимаю, почему он это делает. Нет выгоды, которую Оран мог бы извлечь. И невелико удовольствие рисковать собой ради женщины, которую он знает всего один день.

— Кажется, я снова в столице, — улыбнулся дракон, когда я села и взяла вилку и нож. — Только там такая сервировка и такие завитки соуса.

Элли улыбнулась, и на ее щечках вспыхнул румянец. Домовичка ничего не сказала в ответ, но было видно, что добрые слова ей очень приятны. Не так уж много она их слышала раньше.

— Хоть бы ночь прошла спокойно, — поежилась я. За окнами царила тьма, на улице никого не было. На пустошах не принято вешать шторы на окна — мол, порядочным людям нечего скрывать и прятать от соседей — и сейчас мне было не по себе. Мы сидели в глубине дома, но все равно были открыты тому, что могло прийти из сердца ночи и увидеть нас.

— Надеюсь! — беспечно ответил Оран. Ел он спокойно, наслаждаясь каждым кусочком, и я тоже успокоилась.

Я не одна. И не сдохну с голоду, как бы этого ни хотелось Кевину и его мамаше. Все у меня будет хорошо. И в гостиной будто бы стало светлее.

Да. Точно стало.

Я удивленно отложила вилку, глядя на Орана. Он нахмурился, положил ладонь на грудь, и я запоздало подумала: это ведь дракон, он может весь дом спалить. Поди знай, как может сработать его проклятие…

— Что с тобой? — спросила я. — Сердце?

У драконов свои болезни, и в Шине точно не было специалистов по ним. А вдруг Оран сейчас умрет? Что я тогда буду делать?

— Нет, — Оран нахмурился, вслушиваясь в себя. — Нет, это…

Он торопливо расстегнул рубашку, и я увидела огненные отпечатки перьев у него на груди.

Их словно прочертили невидимым карандашом — перья наполнялись красно-рыжим пламенем, и я почти услышала треск.

— Ты горишь! — воскликнула я. Вскочила, схватила полотенце, принялась хлопать по Орану — началась та суета, которая приносит мало пользы. Огонь погас почти сразу, на груди дракона остался темный рисунок, похожий на татуировку.

— Больно? Что это? Что с тобой? Как ты? — я засыпала Орана вопросами. Тот смотрел на свою грудь с отстраненным спокойствием, словно это не он полыхал минуту назад. И больно ему не было.

— Немного давит, но ничего страшного, — откликнулся Оран. Принялся застегивать рубашку, приводить себя в порядок, и улыбка на его губах была, как у ребенка, который неожиданно столкнулся с чудом.

— Что это было? — спросила я. — Ты дом не сожжешь?

Оран негромко рассмеялся. Казалось, в его руках коробка с желанным подарком, и он не хочет его открывать, чтобы подольше продлилось ощущение волшебства.

— Я, честно говоря, и сам этого не ожидал, — сказал он. — Нет, я не подожгу дом, не бойся. Пойми правильно, я не шучу, это все очень серьезно.

Меня окутало холодом. Стул сделался неудобным, а старое платье тесным.

— Такой узор вспыхивает на груди дракона, когда он встречает свою истинную пару, — продолжал Оран. — Женщину, которая создана для него судьбой. Это в каком-то смысле магический феномен, истинных пар давно ни у кого не было. Мой отец говорил, что больше и не будет.

Я посмотрела по сторонам, как дура. В доме больше никого не было, Элли едва слышно ходила на втором этаже, и истинной парой дракона могла быть только я.

Ощущение было таким, словно меня стукнули по голове пресловутым пыльным мешком.

Я истинная пара Орана. Вот почему он так меня защищал, вот почему хотел быть рядом. Нет, все в мире знали об истинных парах, но именно как о красивой драконьей сказке.

Однажды ты встретишь того, кто полюбит тебя навсегда. Это будет чистая и искренняя любовь без тьмы и измен. Это счастье, которое Творец протягивает тебе на ладонях — возьми, и твой мир всегда будет озарен солнцем.

Кажется, я очень долго сижу молча. Хотя должна прыгать и плясать от радости.

— Получается, — произнес Оран, — ты моя истинная пара, Джина. Я понимаю, что это звучит странно…

— Да, — согласилась я. — Куда уж страннее.

— И теперь я могу спокойно жить в твоем доме, — продолжал дракон, — раз ты моя истинная. Никто и слова не скажет.

Я нервно рассмеялась.

— Готовься ходить без рубашки! Всем захочется посмотреть на этот узор. Всем будет, о чем поговорить.

Наверно, Оран ждал другой реакции. Наверно, мне следовало ликовать — но я сидела за столом и не знала, куда себя деть.

Слишком неожиданно. Я должна привыкнуть.

— Мы теперь пара, — сказал дракон. — Понимаю, это все очень неожиданно, и ты к такому не готова. Ну и я не готов.

— Что нам теперь делать? — спросила я. — Как проявится эта истинность? Я влюблюсь в тебя?

За влюбленностью далеко ходить не надо, особенно если вспомнить, как у меня замерло сердце, когда Оран взял меня за руку, чтобы я не порезалась. Да и вообще — посмотришь, как он работает с тестом, и пропадешь навсегда.

Но мне хотелось услышать, что он скажет.

— Да, — кивнул Оран. — Постепенно, я думаю. Рассказывали, что раньше она падала и ударяла по голове. И люди почти лишались чувств от любви.

Нет, этого я не хотела точно. Не нужно мне любовного безумия, и без него забот хватает.

— Вот и ответ на твой вопрос, почему я тебе помогаю. Потому что ты не просто хороший человек, ты моя истинная, — продолжал Оран спокойно и серьезно. — И с разводом теперь не будет проблем. Если дракон встречает истинную, то для них нет преград.

Я улыбнулась. Пусть Оран и изгнанник, он все равно остается драконом. И Кевин подожмет хвост — ну да, прокляли, да, запретили обращаться, но поди знай, как все может обернуться, вдруг дыхнет огнем, да и поминай, как звали?

— Будешь готовить мне шоколадные пирожные? — спросила я, подперев щеку ладонью.

— Буду, — кивнул Оран. — И буду спать тут на диване, пока ты не решишь, что мы можем…

Он стушевался и не договорил.

— Ты сейчас совсем другой, — сказала я. — Не такой, как днем.

В Оране что-то неуловимо изменилось. Вроде бы он по-прежнему был спокойным и сдержанным, но теперь за его равновесием скрывалась не тяжелая сосредоточенность, а просто воспитание джентльмена.

— Может быть! — откликнулся он. — И знаешь, что я подумал? Возможно, истинность поможет мне избавиться от проклятия. И я обращусь снова.

Будильник зазвенел в половине шестого.

Кевин никогда не вставал в такую рань. С чего это сегодня он решил подняться ни свет, ни заря? Я потянулась под одеялом, которое показалось непривычно тонким и грубым, и воспоминания нахлынули теплой волной.

Я дома, на пустошах. Подала на развод с мужем. Встретила свою истинную пару.

Жизнь изменилась полностью.

Сев на кровати, я выглянула в окно. Улица тонула во мраке, в окнах не было ни огонька. Ночью шел снег, и кругом было белым-бело. Скоро мы выйдем из дома и напишем шагами свою историю на этом нетронутом полотне.

И Оран всегда встает рано. Пекарня открывается в восемь, покупателей надо встретить свежим хлебом, только что из печи, а не вчерашними остатками. Это старая традиция.

При мысли об Оране мне сделалось тепло, хотя в старых домах на пустошах всегда гуляют сквознячки, как ты их ни утепляй. Душу наполняло предвкушение чего-то очень хорошего. До весны было еще далеко, но казалось, что сейчас со мной именно она. Обнимает теплыми крыльями, отрывает от земли и впереди только радость и свет.

Я привела себя в порядок, напевая старую песенку о трубочисте и барышне, нашла в сундуке теплое платье, которое носила еще в школе, и решила, что сегодня же выберу время и схожу к швее. Надо принарядиться. Надо выглядеть не просто приличной дамой, но леди.

Внезапно я поняла, что хочу прихорашиваться и наряжаться не просто так. Я снова делала это не только для себя, но и для кого-то.

Когда-то я пыталась стать первой красавицей столицы для Кевина — ровно до тех пор, пока его мамаша не сказала: “Сколько ни наряжай корову, она все равно не станет ланью”. Кевин при этом хихикнул, и с тех пор мое желание быть светской звездой как отрезало. Я, конечно, наряжалась по последней моде, как и желал Кевин, но не потому, что сама этого хотела — просто так было надо.

А теперь…

Подниму и уложу волосы вот так, вокруг головы. И не косами, как принято на пустошах, а изящно переплетая пряди так, чтобы создавалось ощущение легкости, воздушности и изысканного стиля. В столице прической знатных дам занимаются куаферы, но когда не хочешь ждать и сидеть в кресле несколько часов, то используешь расческу с чарами.

Вот так проводишь по волосам — и они покрываются искрящейся серебряной пылью. Через несколько мгновений она развеивается, волосы приходят в движение и вскоре у тебя голова не провинциальной растрепы, а настоящей дамы, хоть сейчас на картинку в модный журнал.

Закончив с прической и положив зачарованную расческу на подпитку от артефакта, я спустилась на первый этаж. Оран уже допивал чашку кофе, а Элли хлопотала у плиты, снимая с огня сковороду с яичницей и колбасками. На пустошах всегда едят сытно, это вам не столичный завтрак с полупрозрачным тостом, каплей джема и апельсиновым соком для стройности тела.

— Выглядишь… — Оран помедлил, подбирая слова. — Потрясающе!

Я улыбнулась. Невольно подумалось, что он давно никому не говорил комплиментов — а еще, что я ничего о нем пока не знаю. Как он жил, с кем дружил, что ему нравится, кроме кондитерского искусства, в кого был влюблен — ведь Оран не мальчик, он наверняка уже кого-то любил.

Впрочем, ничего. Постепенно разберемся. Если верить сказкам, в истинной паре нет лжи — и со временем я все о нем узнаю.

Мне хотелось узнавать. Не из любопытства — из желания стать ближе к Орану.

— Спасибо. Ты всегда встаешь так рано?

Оран кивнул. Допил кофе.

— Да. Пока придется и тебе. В пекарню будем ходить вместе, — произнес он. — Все должно успокоиться. Улечься.

Элли горестно вздохнула, шустро орудуя лопаточкой и перекладывая яичницу на тарелки.

— Вы думаете, милорд, что покушение повторятся?

Домовичка освоилась моментально: она смотрела на Орана как на моего мужа, а не как на гостя.

— Конечно, — кивнул Оран. — Надо быть настороже.

— Ужасно! — воскликнула Элли и ушла к печи.

Завтрак был выше всяких похвал. Оран ел аккуратно и быстро — сказывались воспитание и опыт скитаний, когда надо съесть краюху хлеба, чтобы ее не отняли или не выбили из рук для смеха. Я смотрела на него — изящные руки музыканта, привычно сосредоточенное лицо, взгляд, направленный куда-то в глубину, а не в мир — и ни о чем не думала. Просто любовалась человеком, который сидел напротив, и это было так спокойно, так чисто и правильно, что хотелось петь.

— Насчет твоего проклятия, — сказала я, когда Оран опустошил тарелку. — Почему ты думаешь, что истинность может его разрушить?

Оран мимолетным движением дотронулся салфеткой до губ. Откинулся на спинку деревянного стула, который сколотил мой прадед.

— Потому что обретение истинной пары это благословение Господа, — ответил он. — А богословы говорят, что оно разбивает все оковы, наложенные смертными.

— Ты знаком с богословием? — удивилась я.

Обычно драконы занимаются делами и деньгами, а не умственными изысканиями — от них дохода не получишь. Но Оран кивнул.

— Получил степень доктора философии, учился в университете святого Франциска, — ответил он. — Мой бывший дом владеет несколькими крупными музеями, и я готовился стать директором одного из них. Нужно было соответствующее образование.

— Музеями? Какими, например?

— Например, Генеральным музеем Минарского королевства, — ответил Оран, и я едва не присвистнула. Это была подлинная сокровищница минувших эпох. Чего там только не было — картины, статуи, мумии, драгоценности, посуда, мебель, мощи святых. И все поистине бесценно.

— Я всегда считала, что он государственный, — пробормотала я. Оран едва заметно улыбнулся — драконы всегда накладывают лапы на сокровища. Вот и музей присвоили, не объявляя об этом народу королевства.

— Уже много веков нет. Директором я не стал, но не жалею об этом. Ну что, нам пора идти.

Я кивнула, мы поднялись из-за стола, и в это время в дверь торопливо застучали.

Оран отстранил меня, прошел к двери и открыл.

Весь дом озарился светом, словно в нем вспыхнуло маленькое солнце. Но я даже не успела испугаться: почти сразу же сияние угасло, выпуская золотую птичку — та трепетала крылышками над протянутой ладонью Орана, открывая и закрывая длинный тонкий клюв.

— Быстро же, — пробормотал он, и птица пропела глубоким мелодичным голосом:

— Оран Боллиндерри, изгнанный из своего дома, проклятый, лишенный чести! Дом Боллиндерри узнал об обретении тобой истинной пары. Это во многом меняет отношение к тебе, но не отменяет его. Для отчета и доказательств тебе надлежит предстать перед советом драконьих домов, предъявить цепь истинности на коже и предоставить подробнейший рассказ об обретении. Подписано: Клив Боллиндерри, глава своего дома.

Птица умолкла, сложила крылья и опустилась на ладонь Орана, закрыв глаза. Я замерла, забыв обо всем. Рассматривала птичьи перья — новейший способ артефакторной связи, еще не всем доступный даже в столице. И вот птичку прислали в нашу глушь, чтобы отдать Орану распоряжения.

Великие и сиятельные драконы снизошли до изгнанника с приказами.

— Лихо командует Клив Боллиндерри, — негромко сказала я. Оран усмехнулся. Кивнул.

— Он мой дед. Четыреста пятнадцать лет, крепко держит дела дома в руках и не собирается их разжимать.

Мне сделалось холодно. Получается, Оран должен вернуться в столицу — а я, конечно, поеду вместе с ним. Пекарня временно останется без булочек и круассанов.

Его могут простить! Эта мысль вспыхнула в голове ярче прилетевшей птички-посланницы. С Орана могут снять проклятие, он снова сможет оборачиваться и летать! Он снова будет свободен. Станет не печь круассаны в пекарне на пустошах, а займет место директора Генерального музея, как и хотел когда-то!

— И… наверно, тебе пора собираться, — сказала я. — Вернее, нам пора.

Оран со вздохом прошел к вешалке. Обулся, надел пальто — я потянулась за ним. Он подал мне пальто, мы вышли в зимнее утро, похрустывающее морозцем и безмолвное. Птичку Оран держал в руках.

— И не подумаю никуда собираться дальше пекарни, — отрезал он. — И мы уже задержались. Пойдем быстрее.

— А как же приказ? — удивилась я. — Тебе же велено предстать перед советом!

Оран презрительно фыркнул.

— И не подумаю, — повторил он. — Меня прокляли и изгнали. Я ничего не должен своему дому. Пусть отдают свои приказы кому-то другому. Я не собачка, которой они могут командовать.

Птичка завозилась в его руке.

— Напоминаю: ответ должен быть получен от тебя сегодня, — пропела она.

Некоторое время мы шли молча, пока не добрались до пекарни. В окнах уже горел свет, дорожка и ступени были расчищены, и за окнами мелькала белая рубашка Алпина. Над крышей струился дымок — работали печи.

Оран остановился у ступеней и посмотрел так, словно моя поддержка сейчас была для него очень важна. Словно он ни на кого не мог положиться, кроме меня.

— Я останусь здесь, — произнес Оран. — Если совет хочет узнать подробности о моем чуде, то пусть приедет, поезда на Макбрайдские пустоши ходят регулярно. Я не раб и не слуга, чтобы прибегать по щелчку пальцев. Так и передай.

Он дунул на птичку — та развернула крылья, окуталась золотым сиянием и исчезла. Алпин, который тем временем вышел с доской объявлений на улицу, так и замер с раскрытым ртом.

— Ничего себе чудеса! — завороженно проговорил он. — Вы только нашим не показывайте, особенно оркам. Свистнут и глазом не моргнут. Орки еще и разберут, чтоб понять, как сделано.

Мы поздоровались, вошли в пекарню, и начался рабочий день. Может, есть смысл и правда какое-то время пожить здесь на втором этаже? Оран будет рядом со мной и с любимой печью, а я не буду просыпаться ни свет, ни заря.

Я вымыла руки, повязала фартук, и Алпин поставил передо мной свежесваренный кофе. Пекарня заработала: Большой Джон выкладывал на противни ржаные и пшеничные батоны и булочки, от печи шёл сытный дух мясняшек, и я заглянула из зала в основную часть пекарни и спросила:

— Джон, ты что, спать не ложился?

— Спать на том свете буду, — сказал гном. — Думал над блюдами в наше заведение, вот так!

Оран тем временем уже месил тесто, полностью отдавшись работе и не замечая ничего вокруг. Он сейчас был словно музыкант, окутанный вдохновением, погруженный в свое творчество.

Тесто в его руках казалось живой плотью. Вот Оран взял нож, разделяя его на два больших куска, и оно раскрылось так, как женская суть может открыться навстречу любимому, принимая его полностью до краешка.

— И что ты придумал? — спросила я, с усилием отводя взгляд. Ни к чему так таращиться, хоть мы и истинная пара друг для друга.

— А все просто! — ответил Большой Джон. — Мы заведем твёрдое меню. Так и готовить проще, и людям легче, никаких глупостей с выбором, и добро не переводится. На завтрак по понедельникам, например, пышный омлет с ветчиной и овощным салатом. На обед свекольный суп с говядиной, картофель с рыбой в пергаментной лодке и...

Он не договорил. Снаружи послышались голоса, потом в дверь застучали и заорали:

— Джина Сорель! Где эта распутница?

На ловца и зверь бежит. Я никогда не спутаю ни с каким другим голос женщины, которую до конца дней своих буду поминать тихим незлым словом "гадина".

— Это моя свекровь, — голос прозвучал глухо и тяжело, словно чужой. — Быстро же их принесло…

Кевин и его мамаша никогда не были дураками. Они бы держались как можно дальше от пустошей, если бы отправили ко мне убийц — а раз они все-таки здесь, то заказчик у банды Гироламо другой.

И нам теперь надо выяснить, кто именно так меня невзлюбил, что захотел мою голову.

Алпин вынул из-под стойки биту для игры в лапту, открыл дверь и, небрежно поигрывая своим оружием, рыкнул в утренний мрак:

— Это кто тут за ртом забыл проследить? Я ему сейчас зубы-то поправлю на сторону!

Правильно я сделала, что вернулась домой. Здесь не все против меня — есть и те, кто охотно выступает на защиту.

Свекровь, которая стояла на ступеньках, шарахнулась назад так, что чуть не слетела на землю. В стороне я увидела Кевина: тот шумно опорожнял желудок в снег.

Понятно. Так спешили сюда, что решили не добираться поездом, а проложили заклинаниями червоточинку в пространстве. Делаешь шаг — и вот ты на месте. Все бы ничего, но если ты прошёл вот так, тебя непременно стошнит.

А свекровь держалась, надо же.

— Ты! — тявкнул Кевин, вытирая губы и взбегая по ступенькам. — Я тебя размажу, ты, таракан!

В торговый зал выбежали Оран и Большой Джон. Гном небрежно поигрывал неким подобием кистеня, а Оран встал так, чтобы меня закрыть.

— Иди на второй этаж, — бросил он через плечо привычным сдержанным тоном. — Мы с ними разберёмся.

Свекровь справилась с волнением и заголосила так, что по всему посёлку завыли собаки:

— Разберётся? Сопли утри, деревня, разбиралка ещё не выросла! Ах ты, шлюха! Решила моего мальчика обобрать? Поделила, что тебе не принадлежит?

— Деньги мои верни, потаскуха! — поддержал её Кевин. — И ведь хватило ещё наглости обвинять меня в измене! Это твои хахали, да? Спишь с ними сразу или по очереди?

Большой Джон принялся раскручивать свой кистень, Алпин поднял биту, а Оран...

А Оран дохнул огнём.

Он весь преобразился в мгновение. Сделался шире в плечах, дернулся всем телом так, словно хотел выпустить из себя что-то огромное и бесконечно могущественное. Лицо дракона исказилось и заострилось, внутреннее пламя, скованное проклятием, закипело у самого горла.

Оран издал хриплый крик, похожий на птичий клекот — конечно, если бывают птицы размером со слона.

Конечно, он не исторг огня. Но впечатление произвел.

Кевин нервно заикал и мелкими шажками попятился к выходу. Свекровь пока ещё держалась на ногах, но по её виду было ясно, что встреча с Создателем не за горами.

— Джина Сорель моя истинная пара. Истинная дракона, — пророкотал он, и я качнулась и вцепилась обеими руками в витрину, чтобы не упасть. Смертное существо так говорить не может — это был глас трубы, которая поднимает грешников из гробов в День гнева. — И никто не смеет говорить о ней в таком тоне. Знаете, за что меня прокляли?

Свекровь ойкнула и принялась заваливаться в обморок. Кевин едва успел ее подхватить.

— За то, что я сжег таких вот негодяев! — рык сделался таким, что в пекарне зазвенели стекла.

И в мгновение все закончилось. Оран выпрямился, снова становясь собой, сдержанным и чуть отстраненным. На его посеревшие щеки медленно возвращался румянец. Оран обернулся ко мне и едва уловимо улыбнулся.

Он все сделал так, как надо, и наконец-то стал собой. Мужчиной, способным защитить любимую. Драконом, который может сражаться. Пусть Орана прокляли и лишили огня — сейчас это не имело значения, потому что настоящий огонь был в душе, и никто не смог бы его погасить.

Я прочла это в его глазах и смогла лишь улыбнуться в ответ.

— Вашу мамашу, началось утро! — шеф Ристерд в расстегнутом пальто поверх рубашки и в фуражке, криво сидящей на голове, поднялся по ступенькам. — Возился с этими уродами головожопыми, на часок забежал домой прикорнуть, а тут снова здравствуйте. Что орем, господа хорошие, что с крыш снег сносит?

Появление поселковой полиции, представителя власти, приободрило Кевина и свекровь. Та схватила шефа за рукав и, подпустив слезу в голос, заговорила так быстро, что и слова было не вставить:

— Как хорошо, что вы пришли! Нас с сыном сейчас хотел спалить вот этот… пекарь! Арестуйте его немедленно, он напал на нас! И ее тоже! Она ограбила моего сына, забрала половину денег с их общего счета и обвинила в прелюбодеянии! А сама-то живет тут с разными мужчинами, мы сами видели!

Кевин лишь кивал и бормотал: “Да… да…” Выступление Орана произвело невероятное впечатление и я подумала с нескрываемым злорадством, что скоро Кевин начнет мочить постель.

Шеф Ристерд поправил фуражку. Аккуратно отцепил свекровь от своей руки.

— А пройдемте-ка, господа хорошие, в участок, — произнес он. — Есть у меня ощущение, что проходите вы по одному очень неприятному делу.

Свекровь застонала и рухнула в обморок.

Большой Джон мигом принёс стакан ледяной воды и с нескрываемым удовольствием выплеснул его в лицо свекрови. Та застонала, приоткрыла глаза и пролепетала:

— Подонки...

— Вот спасибо на добром слове, — ухмыльнулся Ристерд и покосился на Алпина, который пока так и не выпустил биту.

— Сопроводить поможешь?

Алпин склонил голову.

— Разумеется, шеф. Это мой долг как гражданина.

И, набросив на плечи щегольский полушубок, он без всяких церемоний вывел незваных гостей из пекарни.

А шеф подошёл ко мне и спросил:

— Может, мне проще тебя за железную дверь закрыть? Как ты приехала, так все и закипело.

— Они не заказывали моё убийство, — негромко сказала я. — Будь иначе, не прилетели бы сюда, не стали подставляться. Сидели бы в столице тихо.

Ристерд пожал плечами.

— Ничего нового я из ребят не выбил, — сообщил он, и я заметила новые ссадины на его кулаках. Да, информация в прямом смысле выбивалась. — Но связался со всеми окружными отделениями, и сегодня мы возьмем банду Гироламо. Тогда и отследим по пушинке, кто именно тебя заказал.

Он сделал паузу и спросил:

— В тех деньгах, что ты отжала, было твоё приданое?

Приданого у меня было почти по пословице: коса, веник и пятигрошник денег.

— Четыреста крон, — ответила я. — То, что отложили родители. Остальное — совместно нажитое имущество, все по закону.

— Ну, я не мог не спросить, — вздохнул Ристерд. — Ладно, пойду беседовать с твоей бывшей родней.

Оран все это время стоял молча. Когда шеф покинул пекарню, я обернулась к нему и призналась:

— Я страшно испугалась, Оран. Думала, ты и правда сейчас плюнешь в них огнем.

Дракон дотронулся до горла. Вид у него был усталый и больной.

— Я тоже думал, что плюну. В какой-то момент забыл о проклятии. О том, что огня больше нет.

Я взяла его за руку — а потом обняла крепко-крепко. Оран обнял меня, и так мы стояли несколько долгих минут. Я слышала биение его сердца, чувствовала огонь, который тек где-то в глубине тела, и мне давным-давно не было настолько спокойно и легко.

— Спасибо, что заступился за меня, — негромко сказала я. Вот так бы вечно стояла в кольце его рук, в тепле тела, в чувстве защищенности от всех бурь мира.

— За это не надо благодарить, — откликнулся Оран. — Потому что поступить иначе невозможно.

Большой Джон выглянул в зал и напомнил:

— Прости, друг, что прерываю романтику, но ты забыл про свои круассаны.

Мы с Ораном разорвали объятие, улыбнулись, и я сказала:

— Займусь пока счетами. И обязательно подумаю в сторону меню!

— Подумайте в сторону прикупить еще одно помещение, леди! — посоветовал Большой Джон. — У нас маленький зал для такого размаха. Здесь бы оставить пекарню с кондитерской, а вот в домишке по соседству расположить кафе.

— Хорошая мысль, — согласилась я. — Но лучше давай пока думать о недельных новинках. Я что-то пока побаиваюсь вкладывать крупные суммы. Особенно с учетом бойкотов и конкурентов.

— Можно и о новинках, — Большой Джон никогда не спорил с начальством. — С завтрашнего дня можем устроить неделю тарта в сметанной заливке. Люди сами готовят с местной ягодой, смородиной да черникой. А я бы свистнул Триггви Триггвиссону, он мой кум, так была бы нам поставочка манго как раз на неделю. Как думаете, придут к нам?

Идея мне понравилась. Манго и в столице считалось деликатесом, а уж на пустошах народ сбежался бы просто посмотреть, не говоря уж про купить.

— Свисти, — одобрила я и громко спросила: — Оран, ты умеешь готовить тарт?

Оран вышел к прилавку с таким видом, словно я спросила, носит он ложку с супом в рот или в ухо. В глазах плескался гнев — искренний, настоящий.

— Хочешь меня обидеть? — поинтересовался он. — Спроси такое еще раз.

— Я же пока не знаю, что именно ты умеешь готовить, — вздохнула я. — Вот и спросила. И спрошу еще раз, если потребуется.

Оран вздохнул.

— Да, я умею готовить тарт с манговым пюре. Но люди здесь скажут, что это очень дорогое лакомство.

Да, обитатели пустошей берегли денежки и очень редко пускали их на баловство. Зачем тебе фруктовый открытый пирог, если на ту же сумму ты сможешь купить кусок мяса для всей семьи?

— Нужна история, — пощелкал пальцами Большой Джон. — Например, что каждый тарт обработан артефактом на крепкое здоровье до самой весны.

Я нахмурилась.

— У нас есть такой артефакт?

Гном завел глаза к потолку.

— У нас такого артефакта нету. Но можно подумать, тут народ в них разбирается! Скажем, что есть. У меня зуб камнешмыга хранится, скажем, что это артефакт.

— А если кто-нибудь потом все-таки заболеет? — я устало вздохнула. — И снова я буду во всем виновата.

Большой Джон нахмурился, но тут же просиял.

— Тогда скажем, что тарт зачарованный. Кто его съест, тот будет счастлив в любви. Если болезнь можно доказать, то любовная любовь дело такое, неуловимое. Ну что, попробуем?

Я дала добро, и Большой Джон вышел из пекарни сотворить заклинательное письмо. У гномов своя магия, они ее никому не показывают и не делятся наработками, но я не сомневалась: к вечеру манго будет уже в пекарне. Самое главное, чтобы его не стибрили.

— Придется нам недельку пожить здесь, на втором этаже, — сказала я. — Буду караулить манго, а ты — меня.

Оран улыбнулся, кивнул и ушел к печи.

Алпин пришел к восьми, перевернул табличку на двери стороной с надписью “Открыто” и мы принялись раскладывать по полкам свежевыпеченные батоны, булочки и караваи хлеба. Первый покупатель пришел только к девяти — господин Пибоди, местный кузнец, взял пакет с караваями и заверил:

— Я все равно тут буду покупать, что бы там бабы ни орали и не планировали.

— А что орут? — поинтересовалась я.

— Орут, что из-за тебя в поселке убийцы появились, — ответил кузнец. — И что если бойкотировать твою пекарню, ты разоришься и уедешь. Но ты вон, залезь на дуб да и плюй на них сверху, и глупые речи не слушай.

— Спасибо, господин Пибоди, — искренне поблагодарила я. — Завтра у нас будет очень вкусный пирог с манго, вам бесплатный кусочек за поддержку.

Кузнец довольно улыбнулся. Когда-то он дружил с моим отцом, и отблеск этой дружбы сейчас озарял пекарню.

Потом пришли сестры Лейн — взяли десяток круассанов с шоколадно-ягодным кремом и я невольно заметила, как они приплясывают у витрины, стараясь заглянуть в глубину пекарни.

— Что-то еще, Телли? — спросила я. Младшая Телли вздохнула и прижала руку к груди — когда она так сделала, то Большой Джон, который вынес связки бубликов, чуть не споткнулся. Грудь у нее была такой, что можно было поставить ведро воды, нести милю и не расплескать ни капли.

— Джина, а твой кондитер… — заинтересованно сказала Телли. — Вчера он дрался, как лев! Это было так захватывающе! Я хотела спросить… вернее, мы с Гелли хотели спросить, не хочет ли он зайти к нам сегодня вечером на чай?

Вот так. Разглядели героя. Я ослепительно улыбнулась и ответила:

— Вынуждена вас огорчить. Он дракон и нашел свою истинную пару, так что чаепитие не удастся.

Телли и Гелли фыркнули, схватили пакет с покупками и были таковы. Кажется, пекарня лишилась ещё двух покупательниц.

Вернулся Алпин. Встав со мной за прилавок, он поправил галстук и доложил:

— Что было! Я не мог уйти, пока не досмотрел.

Когда Кевина и мою свекровь привели в участок, шеф Ристерд запихал их за решетку, потому что всю дорогу они вопили и обзывали его деревенским держимордой. Так что пару суток за оскорбления представителя законной власти они заслужили. В столице Кевин вел себя, как джентльмен, но решил не тратить достойные качества на пустошах. Выяснилось, что они получили бумаги из суда, рвали и метали, узнав, как я разделила имущество, прикинули, куда я могла уехать, и под утро рванули в Шин.

Свекровь решила вспомнить молодость и порядки рыбного рынка и хотела повыдергать мне косу. Кевин собирался отобрать все, что я забрала. Ристерд послушал их вопли из-за решетки, добавил еще пару суток ареста за брань в государственном учреждении, а тут и коллеги…

— А вот они! — Алпин обернулся к двери: в пекарню входила сразу дюжина крепких ребят в полицейской форме, и вид у них был усталый. — Трудная ночь, офицеры?

— Да помереть не встать! — сказал смуглый черноусый здоровяк с капитанскими погонами. — Зато банду Гироламо накрыли одним ударом, ни одна тварь не сбежала.

Я вздохнула с облегчением. По крайней мере, с этой стороны теперь можно никого не бояться.

— Господа, прошу за столы! — гостеприимно пригласила я. — У нас мясняшки и свежесваренный кофе.

Большой Джон, который вынес целый поднос с мясняшками, посмотрел на меня очень выразительно, словно хотел изречь сакраментальное “Я же говорил, надо расширяться!” Полицейские заняли все столики, а капитан сказал:

— Мясняшки это вещь. А то устали, как собаки, и еще кишка кишке колотит по башке. Сколько с нас, хозяюшка?

— Сегодня нисколько, вы спасли наш поселок от грабителей и убийц, — ответила я, и Алпин вытаращил глаза так, будто хотел мне показать, что я схожу с ума. — А если будете приезжать к нам за хлебом и круассанами, то каждому дам именную скидку в десять процентов.

Пускай меня бойкотируют шинские куры, на здоровье. Найду покупателей в других местах, тем более, что в Шин ездят за выпечкой из соседних поселков.

— Я точно буду, — заявил один из полицейских званием пониже, который в один укус заглотил мясняшку. — Угощение просто огонь, хозяюшка! Нельзя ли добавки?

На лице Большого Джона почти проступили его сердитые мысли: полицейские известные обжоры, их только примани и разоришься через неделю.

— Добавку все возьмем, — сказал капитан, — но уже за ее цену. Угощением нельзя злоупотреблять!

Вот и хорошо. Господа офицеры смели почти все мясняшки и Джон торопливо взялся за новую партию, а в пекарню слетелась стайка покупательниц: девицы на выданье со всего поселка брали круассан на двоих или булочку и отчаянно кокетничали и стреляли глазками.

В общем, дело, казалось, пошло на лад, но ровно в половине двенадцатого в пекарню вкатилась вдова Тимоти, злобно зыркнула в мою сторону и пропела медовым голоском:

— Как хорошо, что здесь полиция! Наконец-то эту негодяйку арестуют за воровство!

Господа офицеры, которые расслабились в тепле, невольно собрались. Я устало вздохнула и сказала:

— За такие речи и ответить можно, госпожа Тимоти. Статья сто пятнадцать общего Гражданского кодекса, оскорбление личности при свидетелях. Статья двести два, там же: лжесвидетельство.

Вдова только фыркнула.

— Я все видела! Я все знаю! Из-за тебя двое порядочных людей сидят за решеткой! А Ристерд никого не слушает, видно, ты уже успела его умаслить! Господа офицеры, — вдова обернулась к столикам. — Она ограбила своего мужа! Забрала половину денег, а разве она их заработала? Сидела в столице нахлебницей, ногти полировала.

Неудивительно. Кевин и свекровь так орали, что теперь весь посёлок в курсе моих семейных дел.

Мне сделалось горько и обидно. Кевин разрушил нашу семью, унизил меня, что ж, по мнению вдовы Тимоти, я должна была уйти из его дома голая и босая?

— Это совместно нажитое? — поинтересовался капитан. Я кивнула. — Ну и о чем тогда крик? Что вместе нажито, делится поровну, исключая личные подарки. Да и вам, уважаемая, что за печаль?

Некоторое время вдова смотрела на капитана и пыхтела так, словно в ней закипал маленький чайник.

— Я законопослушная гражданка! — выкрикнула она. — Я не смею оставаться в стороне, когда кругом творятся преступления и царствует порок! Я..!

Она охнула. Застыла, открывая и закрывая рот. А потом заорала.

Никто не обратил внимания на Орана. Даже я. А он бесшумно вышел с ведром для отходов в руках и вылил на голову вдовы содержимое.

— Хулиганство, — заметил один из офицеров.

— Можете меня арестовать, — с достоинством откликнулся Оран. — Но я дракон, а она моя истинная. И я готов повторить этот номер столько раз, сколько потребуется.

Вдова, которая до этого голосила, как банши, что почуяла свежего покойника, осеклась. Стряхнула с головы яичную скорлупу и с нескрываемым ужасом уставилась на нас. Оран опустил ведро.

— И требую немедленных извинений, — холодно произнес он. — Моя истинная приехала только вчера, а уже столкнулась с фонтаном оскорблений и клеветы. Что вы там говорили о хулиганстве, офицер?

— А то и говорил, — откликнулся капитан. — У таких вот обличающих свое рыльце в пушку как правило. Сейчас и проверим, с чего вы на самом деле так взвились.

— Что значит “Она твоя истинная”? — спросила вдова, не обращая внимания на стражей порядка. Очередная стайка девиц, забежавшая за круассаном, застыла в дверях, переглядываясь и уже перекатывая на языках новую сплетню, потрясающую воображение.

А я надеялась, что приеду в родные края и буду жить тихо и спокойно… Не дождетесь!

— Как это истинная..? — прошелестел слабенький голосок кого-то из девушек.

Оран поставил опустевшее ведро на пол и расстегнул рубашку. За ночь узор из перьев на его груди потемнел и теперь был похож на татуировку, но стоило дракону показать его, как рисунок вспыхнул огнем.

— Вот доказательство, — ответил Оран. — Такой пламенный рисунок проступает, когда дракон встречает свою истинную пару, женщину, созданную для него небесами.

С кокетливой круглой шляпки вдовы слетела луковая шелуха, но та даже не заметила.

— Истинная пара, значит, — прошипела вдова. — Ну ничего-ничего! Найду я на вас управу!

— Сперва расплатитесь за разбитую витрину! — насмешливо заявил Алпин. — Ущерб я подсчитал, две сотни крон. Изволите выплатить наличными или чеком?

Вдова Тимоти сверкнула глазами так, словно проклинала ту минуту, когда вошла в мою пекарню, желая вытребовать бесплатное.

— Вы меня ещё не знаете, — прошипела она, тряся узловатым указательным пальцем перед носом Алпина. — Но вы меня ещё узнаете!

И вылетела из пекарни, едва не сбив орков, которые пришли за обожаемыми мясняшками.

Работа закрутилась. Я быстро убрала все, что натекло с вдовы, вымыла руки и присоединилась к Алпину за кассой. В её раскрытой пасти звенело весьма заманчиво: полицейские расплатились щедро. А орки сметали мясняшки так, словно не ели примерно никогда, так что я смогла подойти к Орану только, когда пекарня опустела.

— Спасибо, что заступился за меня. Это было впечатляюще.

Оран лишь улыбнулся с привычной сдержанностью. Сейчас тесто для бубликов и клубничный крем интересовали его намного больше.

— Джон предложил вылить на нее тесто пожиже. Но я не мог на это пойти, сама понимаешь.

— Понимаю, — я кивнула и, сжав его руку, благодарно прикоснулась губами к щеке. — Как думаешь, нас когда-нибудь оставят в покое?

Оран неопределенно пожал плечами.

— Поселковые сплетники. Мой бывший дом. Тот, кто хочет тебя убить, — перечислил он. — Многовато, чтобы рассчитывать на спокойную жизнь в ближайшем будущем.

— Но мы справимся, правда? — спросила я, уже зная ответ, и Оран кивнул.

— Обязательно. Когда рядом с драконом его истинная пара, они способны перевернуть мир.

— Вообще тут нет ничего особенного. Никакого секрета.

Ящики с ароматными солнечными снарядами манго появились в пекарне через несколько мгновений после того, как мы закрылись. Алпин подсчитал выручку, сегодня получилось на пятнадцать крон больше, чем обычно, и выглядел невероятно довольным.

— Я говорю некоторые слова, — продолжал Большой Джон, пересчитывая ящики. — И пишу пальцем в воздухе то, что хочу передать. Ветер подхватывает буквы и несет по течению магических полей. И послание возникает перед адресатом. Все!

Алпин смотрел на манго с таким видом, словно перед ним было воплощенное чудо. Плоды лежали в ящиках, в гнездах из мелко нарезанной мягкой бумаги и пахли так, что можно было сойти с ума. Жители пустошей, конечно, ели фрукты и ягоды, но только местные, манго видели в книгах, а не на столе — тарт произведет подлинный фурор.

— Все да не все, — сказал Алпин. — Какие слова ты говоришь?

Большой Джон презрительно фыркнул.

— Так я тебе и сказал! Это наша гномья тайна. А с посылками совсем просто: их передают через червоточинку. Пробросили, вот и все дела.

Я понимающе кивнула. Хоть бы выгорело дело! Манго стоили мне почти две тысячи крон, и если никто не пойдет покупать тарты, то на дверь пекарни можно вывесить табличку “Разорены и закрыты навсегда”.

— Ночуем сегодня здесь, — сказал Оран. — Вспышку червоточинки наверняка видел весь поселок. И всем сразу же надо будет знать, что тут произошло.

— Нет проблем! — заявил Большой Джон. — Я у печи устроюсь. Самое наше, гномье место. И спине полезно, спина моя любит, что потеплее.

Я подошла к окну, поправила опущенные жалюзи и выглянула на улицу. Народ еще не разошелся по домам. Девицы гуляли с кавалерами, запоздалые покупатели выходили из мясной лавки, и госпожа Тоуль что-то рассказывала компании дам, делая энергичные взмахи руками.

Хотелось надеяться, она не репетировала подбрасывание дровишек в мой костер.

— Как там, интересно, моя свекровь и Кевин, — вздохнула я. В полицейском участке горели все окна, у входа господа офицеры покуривали трубки. Вот мелькнула маленькая быстрая тень, и я узнала Элли. В крошечных ручках домовичка несла что-то похожее на кастрюлю, старательно укутанную в полотенце.

Сегодня воскресенье. Переделав все дела по дому, Элли отправилась на помощь шефу Ристерду. Ну вот и отлично, без горячего он не останется.

— Я сегодня прогулялся с одной барышней, — сообщил Алпин, и Большой Джон покачал головой: мол, наш пострел везде поспел. — И шли мы, так получилось, мимо участка. Было тихо. Видно, твоя бывшая родня решила не накрикивать себе новый срок.

— Когда ты только успеваешь барышень окучивать? — поинтересовался гном, но Алпин не успел ответить. Элли проступила из пустоты и с печальным вздохом сказала:

— Леди Макбрайд, позвольте умыться в пекарне. Я не могу убрать ущерб от хозяина чарами.

Мы так и раскрыли рты: бедная домовичка была щедро украшена соусом от рагу с картофелем и овощами. Большой Джон не упустил свой случай: подхватив Элли под руку, он повел ее отмываться. Вскоре домовичка, завернутая в белоснежное полотенце, как гусеница в кокон, вернулась в торговый зал, и я спросила:

— Что случилось, Элли? Кто так тебя?

— Я покормила ребяток шефа Ристерда и уложила их спать, — всхлипнула Элли. — И решила отнести шефу часть ужина, подумала, что он не ел толком со всеми этими приключениями. И вот я шла к шефу мимо решетки, а господин Кевин вытянул ногу меж прутьев и пнул меня…

Я сочувствующе погладила домовичку по голове. Элли вздохнула, а Большой Джон сжал кулаки и нарочито миролюбивым тоном поинтересовался:

— Алпин, братец, а не прогуляться ли нам до участка? Не вернуть ли этот пинок?

Ничего удивительного. Кевин поджимал хвост перед теми, кто был сильнее, чем он, но не церемонился со слабыми.

— Не надо никого пинать, — сказала я. — Этот арест и без того разрушил их репутацию. Элли, может, ты заметила в участке что-то интересное? Необычное?

Домовичка кивнула.

— Они не заказывали ваше убийство, леди Макбрайд. Это совершенно точно. Там отследили все по пушинке, к семье Дорнан нитки не идут.

Ладно. Почему-то мне стало легче. Не хотелось верить, что человек, который когда-то давал мне свадебную клятву, может оказаться убийцей.

Да, я любила Кевина. Всю мою любовь смыло тем, что я увидела в гостиной дома свекрови. Я не надеялась на хорошее и не ждала этого хорошего.

— И что теперь? — спросил Оран. — Их выпустят?

Элли пожала плечами.

— Может быть! Ох, леди Макбрайд! Я с вами два дня, а уже успела отвыкнуть от пинков и толчков…

— Забудьте о них, милая барышня, и никогда не вспоминайте, — посоветовал Большой Джон. — И если хотите, я все-таки заверну в участок. И заверну кое-кому рыло на сторону!

Гномы уважают своих женщин и в их семьях никогда не бывает того, что в полицейских сводках называют “Домашним насилием”. Конечно, семьи у гнома и домовички никогда не будет, но дружбу никто не отменял. Пусть Элли тоже чувствует себя защищенной.

Как я.

— И вот еще что! — продолжала домовичка. — Там рядом с участком стоял какой-то очень неприятный тип. Одет, как джентльмен, но смотрит так, словно хочет отрезать голову! И над головой будто красный туман собирается!

Мы переглянулись. Оран сощурился.

— Каштановые волосы, карие глаза, шрам на виске и бриллиантовые запонки в виде бабочек? — уточнил он. Элли кивнула и Оран добавил: — Это по мою душу.

Я испуганно обернулась к нему. Накатил страх — неприятный и липкий, он опустил руки мне на плечи и шепнул: ничего хорошего вас не ждет, не надейся.

— Кто это? — спросила я. Оран улыбнулся, но улыбка вышла натянутой и неживой.

— Дилан Боллиндерри, — откликнулся он с нескрываемой горечью. — Мой кузен. Это он наложил на меня проклятие.

Какие высокие отношения. Наверняка в детстве они играли вместе, бегали за бабочками с сачками, гоняли мяч… А потом один двоюродный брат проклял другого под всеобщее одобрение.

— Быстро же они… — пробормотала я. — Раз не хочешь идти сам, к тебе придут.

Большой Джон принялся деловито поправлять рукава.

— А и пусть придут! — сегодня в гноме так и бурлил воинственный нрав его народа: он так и хотел почесать об кого-нибудь кулаки. — Мы тут его встретим, как родного! В терему приветим, как дорогого родственника!

— Не шурши, — оборвал его Алпин. — Дракон дохнет, и полетим пеплом по ветерку. Оран, как думаешь, чего он хочет? Чего притащился?

Оран только руками развел.

— Могу только подозревать, что это оттого, что я попытался обратиться и дыхнуть огнем. Проклятие дало об этом знать своему создателю. И…

Снаружи послышался гул. Он зародился где-то наверху и теперь стремительно приближался — летело что-то огромное, переполненное яростью и гневом. Летело, чтобы разорвать на части. Уничтожить.

Оран изменился в лице. Только что он был относительно спокоен — и вдруг превратился в мертвеца, который все еще смотрел в лицо своей смерти, уже понимая, что обратной дороги в жизнь не будет.

— Бежим, — выдохнул он и, схватив меня за руку, бросился к дверям. — Бежим, это дракон!

Мы вылетели из пекарни как раз в ту минуту, когда с неба обрушился огненный кулак. Я не оборачивалась, но все равно каким-то странным чувством видела все, что произошло. Вот сгусток пламени падает на крышу пекарни и вминает ее, как хозяйка месит тесто. Вот поднимается грохот, гром и рев, и изо всех окон выплескивается пламя.

Кто-то закричал. Оран остановился, прижал меня к себе — он не хотел, чтобы я смотрела, но я все-таки обернулась.

Пекарня была охвачена огнем. Пламя с гудением поднималось до самых звезд. Большой Джон стоял рядом с нами, держа в руках один из ящиков с манго, Элли прижалась к моей ноге, дрожа всем телом, и кто-то сказал незнакомым голосом:

— Я кассу выворотил.

Алпин замер справа — тяжело дыша, с денежным ящиком кассы в руках. Со всех сторон бежали люди с ведрами, но драконий огонь простой водой не затушить. Он не погаснет, пока его цель не обратится в прах…

Я не сразу поняла, что плачу. Моя пекарня, мои деньги, купленное манго — все становилось пеплом, и отчаяние раздирало душу на части. Смотреть было тяжело и больно, но я не могла отвести взгляда. Внутренний голос говорил, что нам повезло, что все мы живы, что наличных в пекарне было не так много, а банковский счет и документы на собственность можно восстановить прямо завтра, но… Это было слабое утешение. Это вообще не было утешением.

— Ох ты ж, Господи! — вдова Тимоти сняла пальто, набросила на меня. — Джина! Джина, ты слышишь? Ох, бедняжка, она вся дрожит! Фляжка, люди! У кого есть фляжка?

Кто-то из полицейских протянул флягу с коньяком, и вдова тотчас же ткнула ею мне в губы. Я сделала глоток и не почувствовала вкуса. Ничего не почувствовала.

Хотелось лечь и никогда не открывать глаза.

— Бедная девочка! Ох, прости меня, я не хотела тебе такого зла! Люди, вы видели дракона? Здоровущий! Это где же такое видано: нападать на порядочных людей, сжигать их заживо с имуществом!

Как только я лишилась всего, вдова сменила гнев на милость.

Подбежал Ричард Спелл с докторским саквояжем, и меня качнуло так, что если бы не руки Орана, я упала бы в снег. Пекарня догорала. Драконье пламя поглощало ее, как обжора булочку.

Кончились наши булочки. Все кончилось. Я разорена.

Над поселком мелькнула огненная комета, и люди испуганно закричали, решив, что дракон пошел на второй круг. Кто-то бросился прочь, кто-то упал в снег, закрывая голову. Но пылающая капля рухнула, не причинив никому вреда, и вскоре к нам приблизился высокий темноволосый господин в дорогом пальто. Выглядел он так, словно завершил очень важное и нужное дело и теперь готовился получить заслуженную награду.

— А, дорогой кузен! — с улыбкой произнес дракон. — Вижу, мое проклятие на месте! А то я уж испугался, что ты сумел его сбросить.

Оран посмотрел на него с такой ненавистью, что причитавшая вдова Тимоти поперхнулась словами и умолкла.

— Если бы я сумел, то отбил бы твой огонь, — ответил он. — Ты плюнул пламенем, чтобы проверить? Не пожалел тех, кто внутри?

Спрашивать дракона о жалости было даже наивно. Им плевать было на людей — после случая с лекарствами я в этом убедилась. Если бы этому Дилану потребовалось, он сжег бы весь поселок.

— Мне нужна была правда, я ее получил, — с улыбкой откликнулся Дилан. — Пока мне больше ничего от тебя не нужно. Живи.

И он прянул в небо огненным шаром — я даже не поняла, когда успел обратиться. Пекарня догорала, в лицо дышал жар, и отчаяние расползалось в душе, останавливая сердце.

— Хрен тебе, — прошептала я, глядя на угасающий шар среди звезд. — Хрен тебе, гадина такая, я не сдамся. И поселок без хлеба не оставлю.

И разрыдалась во весь голос…

— Ох, да что же это такое делается! Просто так взять и спалить чужую пекарню! Совести нет вообще! Обнаглели!

Обнаглели, это мягко сказано. И управы на них не найдешь. Дилан Боллиндерри скажет, что это было дело драконьего дома, и мне посоветуют заткнуться, ничего не требовать и не искать приключений. Никакая полиция, никакие суды не захотят связываться с драконами из-за пекарни на окраине королевства.

Вдова Тимоти энергично махнула рукой и приказала:

— Укладывайте её скорее на диван, бедной девочке нужен покой и отдых. Ричард, где ты там возишься, бездельник! Где твои лекарства, когда они так нужны?

Оран опустил меня на диван в гостиной, и Ричард торопливо начал готовить успокоительное.

— Негодяй, вы только подумайте! — вдова пришла к плите, поставила чайник и принялась смешивать заварку, как было принято на пустошах, с сухими травами. По дому поплыл горьковатый бодрящий запах. — То они нас кормят просроченными лекарствами. То теперь без хлеба оставили весь посёлок!

Я выпила смесь Ричарда, и губы заледенели от мяты. Но и дышать стало легче, а сердцебиение улеглось. Сев на диване, я сжала руку Орана и твердо сказала:

— Хлеб будет. Говорю же, я не оставлю людей без хлеба.

— Десять мешков муки, — вздохнул Большой Джон. — Десять мешков муки пропало. Пшеничной! Ржаной пять мешков. Соль, сахар... эх!

Если бы я не располовинила свой с Кевином счет, то сейчас была бы полностью разорена. Нужно восстанавливать пекарню, закупать новые запасы, заказывать противни… Алпин аккуратно поставил ящик кассы на столик и выразительно показал кулак Ричарду, который сунулся было посмотреть, что там.

— На небольшую закупку должно хватить, — сказал он. — Если я отправлюсь сейчас в Бри на оптовый склад, то к утру все привезу. Они и ночью работают.

Вдова только рукой махнула.

— Сиди уже! Не хватало ещё, чтобы ты на нервах да по ночному времени свалился куда-нибудь.

Вот они, Макбрайдские пустоши. В спокойные времена люди находят развлечение, скандаля друг с другом, но если приходит беда, все свары прекращаются.

Меня поддержат. Все не так уж плохо.

Я справлюсь. Во всяком случае, в это хотелось верить — иначе можно было ложиться и умирать.

— Надо пойти на пожарище, — сказал Оран. — Проверить, может, твой сейф уцелел. Там и мои бумаги были.

— Я видела, шеф Ристерд этим занялся. Выволок сейф и понес в участок. Там ничего не пропадет, — вздохнула Элли. Маленькая и несчастная, она прошла на кухню и в несколько движений расставила чашки, тарелки и печенье.

Я шмыгнула носом, стараясь не расплакаться. Пекарня, моя пекарня… Она осталась мне от родителей — и этот дракон отнял ее просто потому, что мог.

Кевин с мамашей, наверно, пляшут от радости за решеткой. Чувствуют себя отмщенными. Приедут в столицу, пошлют в подарок Дилану Боллиндерри бутылку хорошего вина с богатыми закусками.

Нет, конечно, главное, что все живы. Мы каким-то чудом успели спастись. Но потрясение было так велико, что я никак не могла успокоиться окончательно. Не помогало зелье Ричарда, не оглушало меня так, чтобы я сидела фарфоровой куклой без чувств и эмоций...

— Я отправлю за мукой в Бри своего племянника, — сказала вдова. — Он все равно не спит ночами, все кропает какие-то стишки... вот пусть и займётся в кои-то веки нужным делом.

— А я составлю ему компанию, — Большой Джон поднялся с видом человека, который готов трудиться, не покладая рук. — Присмотрю за ним, а то эти поэты часто хватают, что плохо лежит. Был у нас в Подгорье такой, вирши сочинял про пышные перси прекрасных дам. И тащил к себе в дом все, что к полу не приколочено. Однажды даже дырявый башмак утащил — мол, в хозяйстве все пригодится. А в башмаке хозяин от жены заначку держал.

Вдова только рукой махнула.

— Нет, Уве не таков. Ума у него не хватит для подобных дел, он только про любовь писать горазд.

Велев мне попить чаю и немедленно ложиться спать, вдова с гномом покинула мой дом. Ушёл и Ричард. Оран принёс мне чашку чая, я сделала глоток и снова заплакала.

Проверка! Родственнички Орана просто его проверяли! Не нужна родня такая, лучше буду сиротой.

— Когда они приедут, мы будем печь, — сказал Оран. — Самый минимум, ржаные караваи. Печка у тебя маленькая, ну да ничего. Справимся.

— Орки без мясняшек останутся, — вздохнул Алпин. — Кстати, об орках. Парни-то они с руками и с инструментом. Договоримся с ними насчёт стройки. Они помогут, особенно если дело насчет еды.

Я лишь сокрушенно покачала головой. Сейчас мне не верилось, что мы сможем восстановить пекарню. Не сумеем, сил не хватит.

— Не будем горевать, — твердо сказал Алпин. — Напротив магазина Ошери стоит дом без хозяев. У старосты все руки чесались снести его. Попросим орков помочь с ремонтом, я знаю хорошего печника из Хотта, он сложит печь. И раз пошла такая пьянка, сделаем не только пекарню, но сразу кафе. Мы же хотели для орков свекольный суп да картошку с мясом подавать, вот и выдался случай. Госпожа Джина, как вам идея?

Оран был прав. Надо брать себя в руки и действовать. Незачем сидеть на развалинах и посыпать голову пеплом. Людям нужен был хлеб, а не моё отчаяние.

И драконам заодно надо нос утереть. Пусть не думают, что я способна только на слезы. Много чести.

— Ты прав, — согласилась я. — Давай прикинем, как все устроить.

Оран все-таки настоял на том, чтобы я поднялась на второй этаж и легла спать. Когда Алпин отошел к печи и о чем-то негромко заговорил с Элли, дракон сказал:

— Мне очень жаль, что так получилось. Мне стыдно. Ты все потеряла из-за меня.

Все это время Оран выглядел привычно отстраненным и непрошибаемо спокойным, но сейчас маска соскользнула в сторону, и я увидела, в какую глубину горя он погружен. Драгоценный кузен уничтожил пекарню, его дом и дело — Оран скорбел не меньше меня, но никому не показывал своих чувств.

— Не смей ни в чем себя обвинять, — сказала я, когда мы поднялись на второй этаж и остановились у двери в мою комнату. — Мы все живы, это самое главное. Кассу спасли, а документы восстановим, если они все-таки сгорели. Мы же с тобой истинные, нам не о чем переживать, правда?

Оран улыбнулся.

— Я рад, что тебе спокойнее, — признался он. Конечно, спокойнее не было. Я бодрилась, но в душе все рвалось на части. Впрочем, незачем Орану знать об этом.

— Мы с этим справимся, — откликнулась я, стараясь, чтобы голос звучал как можно бодрее. — Знаешь, отец всегда говорил, что любовь расцветает там, где пара идёт вместе через трудности, а не там, где все цветёт и накрыт стол.

Оран улыбнулся.

— Твой отец был философ. Жаль, что я не успел познакомиться с ним.

Я вздохнула.

— Ты бы ему понравился. И мама была бы очень рада.

— Связь истинной пары началась с испытаний, — сказал Оран, и я кивнула.

— Без них было бы не так интересно.

А потом мы поцеловались — внезапно, как школьники. Прикоснулись губами и отстранились, сами от себя этого не ожидая. Я даже рассмеялась, настолько чудесно и трогательно это вышло.

— Иди сюда, — произнес Оран. Он обнял меня прижав к себе крепко-крепко, и какое-то время мы просто стояли, не говоря ни слова. В груди разливался огонь, словно в ней вспыхнуло маленькое солнце, и я знала, что смогу справиться со всеми трудностями и бедами, пока оно горит во мне.

Мы поцеловались снова. И это было так, словно я никогда прежде не целовала мужчину. С Кевином все было иначе — и сейчас, почти сливаясь с Ораном в единое существо, я понимала, насколько пресным и глупым все было раньше.

По губам скользил огонь. Оран целовал меня то трепетно и нежно, то почти сминая, присваивая, ставя печать: эта женщина моя, а я — её, и этого никому не перечеркнуть.

Это был целый огромный мир, и он принадлежал нам.

Внизу что-то стукнуло. Мы отстранились друг от друга и рассмеялись. Поверить не могу: пекарня сгорела, я почти разорена, а мы с Ораном целуемся, смеёмся, и кругом весна, а не зима.

— Ложись отдыхать, — произнес Оран с тем сердечным теплом, которого я никогда не знала прежде. — Я проверю печь, прикину, сколько в неё можно загрузить. А тебе нужно отдохнуть.

Я улыбнулась. Благодарно сжала его руку.

— Спасибо. Буди меня, если что.

— Все будет хорошо, — заверил Оран, и мы расстались до утра. Я легла на кровать и почти сразу же рухнула в сон без сновидений. Драконье пламя еще дышало на моих губах, и жизнь, такая трудная и горькая, казалась лучше самого сладкого сна.

А утром я проснулась от того, что по всему дому поплыл аромат пирога с чем-то фруктово-нежным — таким, что волосы шевелятся в предвкушении радости, а душа пускается в пляс.

Быстро приведя себя в порядок, я спустилась на первый этаж и увидела, что стол полностью занят разномастыми тартами с манго. Элли хлопотала, поправляя тарты так, чтобы стояли идеально, а Оран вынул еще несколько форм с пирогом и сказал:

— Ну вот, осталось им остыть.

— Вы просто герои! — восхищенно воскликнула я. — А формы откуда?

Все формы были разного размера и точно никогда мне не принадлежали.

— Алпин принес от госпожи Монтегю, — ответил Оран. — Он с Джоном сейчас в ее доме, она разрешила нам пользоваться ее печью, сколько потребуется, и готова во всем помогать. Джон доволен: печь большая, огонь в ней такой, как надо. А сладкую выпечку я организовал здесь.

— А в молочной лавке нам выделили прилавок! — радостно сообщила Элли. — Это вдова Тимоти успела похлопотать. Не так уж она оказалась и плоха.

— Придется, конечно, побегать, — сказала я. — Горячего хлеба пока не будет, он остынет на улице. Но… у поселка будет хлеб! Я же обещала.

Сердце застучало быстрее от радости. Мы справимся! Мы уже начали справляться!

И пусть все драконы мира лопнут от злости — они нас не сломают.

Быстро позавтракав и оставив Орана с тартами, я бросилась к госпоже Монтегю и пришла к ее порогу как раз в тот момент, когда Большой Джон выносил противень с хлебом. Привычного разнообразия пекарни, конечно, не было: ржаной каравай да пшеничный багет, вот и все богатства, но у меня душа согрелась, когда я почувствовала запах свежевыпеченного хлеба.

— Уже семь противней отнесли в лавку Шольца! — госпожа Монтегю, высокая, иссушенная и чопорная, выглядела крайне довольной. — Он выделил там прилавочек, Алпин, как всегда, за кассой.

— Спасибо вам! — я прижала руку к груди. — Нет таких слов, чтобы вас отблагодарить.

Момент, конечно, был подходящий. Я потеряла пекарню, и госпожа Монтегю могла перехватить дело в свои руки, печь хлеб и продавать его прямо у своего порога. Но она этого не сделала. Благодарна? Я испытывала к ней чувство намного сильнее любой благодарности.

— Перестань, — женщина махнула рукой. — Это наше общее, поселковое дело. И ты наша, Джина, даже не сомневайся в этом. Мы тебя выбраним, если будет, за что, и мы за тебя заступимся, когда потребуется.

— Вот и секрет отношений на Макбрайдских пустошах, — улыбнулась я. Мы протянули друг другу руки, пожали кончики пальцев, и госпожа Монтегю добавила:

— Тебе нужна помощь, и все тебе помогут. А теперь беги скорее к Шольцу!

Молочная лавка располагалась в центре поселка, неподалеку от дома старосты, и, торопливо шагая по улице, я заметила пустующее здание напротив магазина Ошери, который продавал все, что нужно для дома. Когда я училась в школе, этот домина уже был заброшенным. Сада рядом с ним не было, и он стоял среди снега, как последний старый зуб среди челюсти. Окна были заколочены деревянными щитами, над крыльцом качался бумажный фонарик с молитвами — его задачей было не впустить нечисть в здание.

Хоть бы Кимбер согласился продать его! Я мысленно подсчитала деньги с располовиненного счета. Хватит и на покупку, и на ремонт. Мне вообще хватило бы этих денег, чтобы жить безбедно и счастливо — но я была леди Макбрайд и не могла оставить своих людей просто так. Бросить без хлеба.

Ладно. Поговорю со старостой, когда он приедет. И к шефу Ристерду заверну — надо узнать, что там с сейфом, который он выворотил с пожарища.

Жаль, что нельзя восстановить пекарню на прежнем месте. Там, где упал драконий огонь, больше ничего нельзя строить — разве что садик разбить.

Возле молочной лавки толпился народ. Шольц начинал утро с продажи свежайшего молока и творога от элитных коров, которых купил на сельскохозяйственной выставке в столице несколько лет назад и с тех пор гордился тем, что его коровки живут получше некоторых людей. Вот отошла немолодая женщина, неся корзинку с творогом, бутылкой молока и караваем и, увидев меня, помахала рукой.

— Госпожа Баркли! — я узнала свою учительницу математики, подошла. — Как ваши дела?

— Идут, — госпожа Баркли пристально сощурилась, как всегда, когда высматривала шпаргалки на контрольных работах. — Мне очень жаль, что все так случилось с твоей пекарней, Джина. Надеюсь, скоро все наладится.

— Я тоже надеюсь, — кивнула я. — Хочу выкупить вон тот дом под пекарню и кафе.

Госпожа Баркли посмотрела в сторону заброшенного дома и кивнула.

— Неплохой вариант, бойкое место, но с покупкой не получится. Хозяина не найти, а до передачи в казну еще лет двадцать. Так что лучше посмотри-ка вон туда!

Я перевела взгляд в сторону двухэтажного здания поселковой школы и увидела рядом с ним домик, в котором когда-то продавали канцтовары для школьников. Потом продажи монополизировал Ошери, и домик с тех пор пустовал.

Подхватив юбки, я бросилась бежать. У молочной лавки медленно, но верно разливался новый скандал: госпожа Тоуль решила, что раз она купила каравай утром и булочку днем, то ей полагается два куска мангового тарта, а не один.

— Тебе, дура ты старая, полагается карандаш от дядюшки Ошери! — вдова Тимоти уперла руки в бока. — Чтоб ты им губищу свою ненасытную закатала! Сказано: всем, кто покупал, по кусочку! От доброты и из благодарности!

— Так я и покупала! — госпожа Тоуль тоже уперла руки в бока, копируя позу заклятой подруги. — И утром, и сейчас! За покупку — кусок тарта! Так было сказано!

— Это на попробовать! — прогудел кто-то из мужчин. — Из дружбы и благодарности!

— Я и говорю! — обрадовалась поддержке вдова. — Попробовать, а не пузо свое наглое набивать тут за чужой счет! Ты хоть платила, интересно мне узнать?

— Женщины, женщины! — проскрипел Кимбер. — А ну утихните, утихните, я вам говорю. Что тут за пирог, что за пирог такой?

Оран протянул старосте бумажную тарелочку с куском тарта, посмотрел на меня и весело улыбнулся. Когда он так смотрел, когда в его глазах проплывали огоньки, мне хотелось петь от радости. Я начинала верить, что сломаю хребет любой проблеме.

— А вкусно, вкусно так пахнет, — одобрил Кимбер, поводя носом над тарелочкой. — Вы вот что: давайте-ка вот эти все порции берите, берите, да и несите мне прямо в дом, в дом. Власть надо уважать, уважать надо власть. И булочек вот этих дюжину, да, дюжину. И тоже ко мне в дом, да по пути никуда не заносить!

В воздухе начал разливаться дух народного восстания от тех, кто не успел отведать вкусного. Но со старостой в Шине никогда не спорили. Оран сложил в коробку оставшийся тарт, Алпин насыпал булочки в бумажный пакет, и племянники взяли упакованный товар и пошли за дядей. Когда Кимбер отошел подальше, вдова прошипела, как бинская плодовая змея:

— Вот что бы тебе, гадине, рот свой не зашить суровыми нитками?

— Это я гадина? Это ты от своего мужа с мельником гуляла! И от первого, и от второго!

— Да мельник и не глянул на тебя! Это ты не знала, с какой стороны к нему прибиться!

Вдова и госпожа Тоуль замерли, сжав губы в нить и глядя друг на друга, как соперницы на ринге. Но едва они открыли рты, чтобы осыпать вражину бранью, как в них тотчас же мелькнуло что-то цветное.

Вдова Тимоти сжала губы, и я увидела, что между ними стиснута яркая визитная карточка. Точно такая же возникла и меж губ госпожи Тоуль. Когда потрясенные дамы вынули их, я заметила нарисованный круассан, и во мне все похолодело.

Конкуренты. Знаю я этот круассанчик, видела в столице.

— Дамы! Вам никогда не придется спорить и ссориться! — женский голос был полон меда и расплавленного шоколада. — В сети пекарен “Вкус навсегда” достаточно выпечки, чтобы хватило всем!

Я стиснула зубы, чтоб не заорать. Знала я этот голос.

Все обернулись. У входа в пекарню стояла Женевьева Готье. Пышное платье под песцовой шубкой, бриллиантовые звездочки в ушах и высоко поднятой прическе, неприятно колючий взгляд — Женевьева, вдова известного столичного кулинара и делового человека, была старой знакомой моего мужа, и я прекрасно понимала, почему она решила развивать дело именно в Шине.

Кевин прислал. Чтобы окончательно втоптать меня в грязь, чтобы я никогда больше не поднялась.

– “Вкус навсегда”, он же “Вкусно всегда” — выпечка и хлеб, известные всему королевству! — продолжала Женевьева, разбрасывая визитные карточки непринужденными движениями дирижера. — И вот наконец-то франшиза приходит и на Макбрайдские пустоши! Довольно сидеть, перебиваясь черствыми бубликами местного ничтожества, пьяницы-кондитера! Вы достойны самого лучшего!

Оран не изменился в лице — он просто скользнул среди поселян быстрой смертоносной тенью, и Женевьева правильно оценила ситуацию и рванула прочь.

Визитки полетели за ней пестрым веером, а Оран двинулся следом, как лавина, которая движется быстро и неотвратимо. Я бросилась за ним, схватила за рукав — успела заметить, что глаза дракона побелели от гнева, и поняла, что столичной гастролерше не жить.

Дам не бьют, но Оран сейчас плевать на это хотел. Его обозвали пьяницей и ничтожеством, и он не собирался терпеть такое.

— Оран, нет! — воскликнула я, повиснув на его руке, и добавила, посмотрев на Женевьеву: — Беги отсюда, дура, он дракон!

Женевьеве не надо было повторять дважды. Она проворно отбежала подальше, а тут и мужики подоспели на помощь: тоже схватили Орана за руки, не позволяя наделать лишнего.

— Можете избить меня, но франшизу вы не остановите! — заявила Женевьева, встав в благоразумном отдалении. — Я купила права на все Макбрайдские пустоши, голубчик! Так что запивайте чем-то крепким ваше разочарование, скоро здесь откроется главный центр “Вкуса навсегда”!

Она метнула в Орана последнюю визитку и была таков.

А у заброшенного дома уже возились какие-то незнакомые люди в ярко-желтых жилетах с нарисованным круассаном, вывешивая на изгороди тканевую растяжку: “Скоро здесь будет вкусно”!

И это был мой конец.

Оран дотронулся до моего плеча и негромко произнес:

— Не отчаивайся. Мы ещё не проиграли.

Надо было держаться. Нельзя показывать, насколько сейчас больно и тоскливо, нельзя было разрыдаться — но очень хотелось.

Я сдержалась потому, что не хотела показывать свою досаду Женевьеве, ее помощничкам и жителям поселка.

- Что это ещё за франчуза такая? — задумчиво поинтересовалась вдова Тимоти. Визитку она так и крутила в пальцах — вероятно, прикидывала, есть ли в новом заведении что-то бесплатное.

Есть! Вырезаешь купон из “Вестника” и получаешь бесплатный пирожок с вишней при покупке от десяти крон.

— Франшиза, — сказала я. — "Вкус навсегда" это хлеб, выпечка и кондитерские изделия, а еще горячие блюда и готовые завтраки. Одинаковые по всему королевству по вкусу и качеству. В столице таких много.

— Столичная еда, значит, — протянул Большой Джон. — Как она, вкусная? Вы пробовали?

Какая разница, вкусная или нет? Крупная сеть, которая раскинулась по всему королевству, может позволить себе больше, чем маленькая пекарня. Например, установить цену на хлеб пониже, чем у меня. А народ умеет считать денежки, он пойдёт туда, где выгоднее.

— Да, — глухо откликнулась я. Народ заслуживал правды, а не моей горечи и уязвленной гордости. — У них вкусно. Несколько сортов кофе с молоком, бананом и карамелью. Пироги, пирожки, суфле и зефир. У них вкусно, да.

Можно было бы, конечно, сказать, что в этом заведении готовят из мышиных хвостов и рыбьих писек, но зачем? Кафе откроется, люди зайдут туда чисто из любопытства и убедятся, что я врала.

— Так, Джина, ну ты не переживай раньше времени, — подошла Мэри, сжала мою руку. — Они могут варить кофе хоть с лопухом, все равно не сделают его вкуснее, чем у Алпина.

Услышав похвалу, Алпин заулыбался, подбоченился и подкрутил ус.

— И ещё надо проверить, есть ли у них все разрешения, — продолжала Мэри. — А то свалились на нас, как снег на голову, а может, у них и есть нельзя.

Я благодарно посмотрела на старую подругу, попробовала улыбнуться, но улыбки не получилось. Кевин сделал все, чтобы меня растоптать.

Но я не позволю ему это сделать. Вот ещё.

Перебьется.

— Нельзя медлить, — сказала я, обернувшись к Орану. — Пойдём посмотрим, что там в домишке. Наметим фронт работ.

Когда Алпин забрал у старосты ключи и мы подошли к домику у школы, пошёл снег, и сумерки сделались непроглядно мрачными. Алпин открыл дверь, с усилием толкнул её и мы вошли внутрь.

Пылищи было — не передать словами. На какой-то миг я испугалась, что больше не смогу дышать, что эта пыль забила мне лёгкие. Но Элли скользнула вперёд, похлопала в ладоши, лихо свистнула, и от пыли и следа не осталось.

Большой Джон восхищенно поправил кепи и поинтересовался:

— Барышня, вашей маме зять не нужен?

— Она ещё прежнего не доела, — отшутилась Элли и сказала: — Смотрите, тут почти все, как у нас!

Домовые видят в любой темноте, а вот людям нужен свет. Алпин повозился у входа, зажигая лампу, и вскоре я увидела, что Элли права.

Бывший магазинчик канцтоваров был похож на пекарню: вот витрина и стойка для товаров за спиной продавца, вот дверка на склад — там можно разместить столы и печи — а вот и торговый зал.

Оран сделал несколько шагов среди пустых шкафчиков и сказал:

— Это можно выкинуть. Покрасим стены и рамы свежей краской, поставим столы.

Мы с Большим Джоном заглянули на склад. Небольшой — чарная печь тут не поместится. Джон с важным видом посмотрел по сторонам и сказал:

— Вот эту стену надо переносить и все тут расширять. Я кой-какой инструмент захвачу и займусь.

— Смотри, чтобы крыша не рухнула, — нахмурился Алпин. Большой Джон посмотрел на него с нескрываемым презрением.

— Я гном, — напомнил он. — У гномов никогда ничего не падает и не рушится. За ночь я тут все обгляжу подробно, смету прикину, ну и за работу.

— Орки готовы помогать, — осторожно сказала я, понимая, какую бурю это может вызвать. Джон скривился. Работать вместе с орками для него было, скажем так, сомнительным удовольствием.

— Строители из них, как из дерьма пуля примерно, — заметил он. — Но что ж делать, поработаем.

Я прошла по залу. Окна нужны другие, просторные и большие. И тесновато здесь все-таки. Мысль о том, что придётся перестраивать здание и времени, которое на это уйдёт, погружала меня в липкое отчаяние.

— Слушайте, а если вообще это снести? — предложил Оран. Мы удивленно обернулись в его сторону, и он продолжал: — Можем купить каркасный дом. Он собирается за несколько дней, как детский конструктор. Есть и жилые дома, и здания под магазины. Может, и пекарня найдется.

Большой Джон болезненно скривился. Гномы любят строить основательно, на века. Им не по душе сама идея, что можно взять и собрать здание из деталей.

— Можно попробовать! — обрадовался Алпин. — Я читал о таком. Дом потом укрепят чарами, он сто лет простоит!

Все обернулись ко мне. Я только руками развела.

— Даже думать боюсь, сколько это стоит, — призналась я. — Но это лучше, чем все тут перестраивать, а оно потом рухнет нам на головы. Давайте все начнем заново, в новом здании.

— Давайте! — живо согласилась Элли. — Я боюсь, что здесь завелись привидения.

Вечер мы потратили на телеграммы, журнальные каталоги и банковские дела на вокзале Макбрайда.

Компания “Собирайкин” предлагала несколько видов каркасных зданий под пекарни и кафе. Тот вариант, который я выбрала, включал всю мебель и чарную печь и безжалостно ополовинил мой счет. Когда пришла подтверждающая телеграмма, то я вздохнула с облегчением.

Выкуси, Женевьева! Ты здесь не воцаришься со своими брусничными пуншами и шоколадными коктейлями!

— Завтра утром будет поставка, и это на весь день, — сказала я. — Чек приняли, все хорошо. Сборку начнут вечером, обещают все сделать за четыре дня. То есть, через пять дней можем открываться.

В носу защипало, и я едва не расплакалась. Слишком много всего случилось, слишком многое было поставлено на карту. Я не могла сдаться. Не хотела, чтобы Кевин в столице с презрительной ухмылочкой рассказывал, что я предсказуемо провалила свое дело, потому что баба ни на что не способна. Сидела бы при муже, относилась с пониманием к его нуждам и слабостям — горя бы не знала!

— С ума сойти, — заметил почтмейстер. Он так и приплясывал от любопытства, пытаясь заглянуть в телеграмму и узнать все подробности. — Вот так раз-два и построят новую пекарню?

— Сама не верю, что все получится, — призналась я. — Но не могу же я оставить вас без хлеба, правда?

Дядюшка Спелл пожал плечами.

— Ну хлеб-то и я готов выпекать, — сказал он. — Хотя в пекарне, с хорошей печью, он всяко лучше получится. И что, вы прямо на месте той развалюшки будете строиться?

Перед тем, как отправляться на почту, я поговорила с Копилкой, и он сказал, что к утру от бывшего магазина канцтоваров и следа не останется. Мы договорились, что орки заберут себе все — а что потом будут делать с оконными рамами, камнем и досками, уже не моя печаль.

И орки сдержали слово. Ранним утром, шагая вместе с Ораном к молочной лавке с двумя корзинками круассанов в руках, я увидела просто пустую площадку на месте магазина. Ни соринки, ни пылинки — домика будто и не было никогда.

Кимбер, который растерянно стоял на мостовой, ошарашенно взирал на пустое место. Его племяннички застыли с разинутыми ртами. Увидев меня, староста обернулся и воскликнул:

— Это что, это что за дела?

— Сегодня на этом месте начнут возводить каркасное здание, — ответила я. — Через неделю открытие пекарни, как раз успеем к празднику Зимней ведьмы. Угостим чем-нибудь новеньким.

Оран кивнул, подтверждая. Кимбер даже подпрыгнул от злости — казалось, у него сейчас пар повалит из ушей.

— Я тебе только здание, только здание передал! — воскликнул он. — А разрешение на стройку не давал, нет, не давал!

Я мотнула головой в сторону заброшенного дома, на крыше которого уже возились люди Женевьевы в оранжевых жилетах, и спросила:

— А им дали? Успели отыскать пропавшего хозяина?

Кимбер засопел, и стало ясно: подмазали его очень щедро. У Женевьевы в поселке карт-бланш на любые дела.

— В конце концов, чей вы друг, мой или этих залетных? — спросила я и подняла полотенце, показывая содержимое корзины. — Круассанчик хотите?

Староста фыркнул на меня, но круассаны все же взял. Целую корзинку.

— Ну вот и будем считать, что дело сделано, — сказал Оран. Кимбер сощурился на него и поинтересовался:

— А правду, правду ли бабы говорят, что вы истинные, истинная пара?

За эти дни в поселке столько всего случилось, что разговоры о нашей истинности разлились не так широко, как могли бы. Мы с Ораном посмотрели друг на друга и улыбнулись.

— Правда, — кивнул дракон, и староста махнул рукой.

— Ладно, ладно, стройтесь.

Мы отнесли круассаны в молочную лавку: Алпин уже продавал там батоны первым покупателям. Увидев нас, он улыбнулся, дождался, когда немолодая дама выйдет из лавки и довольно сообщил:

— Вчерашняя раздача тарта вышла нам на руку. Сегодня люди платят три цены за каждый батон.

— Ждут еще чего-то вкусненького, — сказала я. — Может…

И не договорила. С улицы донеслись такие вопли, словно там кого-то резали, жарили и ели, причем одновременно.

Выбежав из молочной лавки, я увидела, что возле заброшенного дома мечется мужичок в жилетке, и голосит именно он. Женевьева стояла чуть поодаль — она устроилась в единственной гостинице Макбрайда и теперь была вынуждена рано вставать, чтобы добираться в Шин для контроля за стройкой.

— Сперли! — орал мужичок в жилетке. — Все сперли подчистую!

Женевьева увидела меня, развернулась и быстрым шагом двинулась в сторону молочной лавки. Я скрестила руки на груди с видом бывалого полководца и уставилась на нее с нескрываемым презрением.

— Твои голодранцы инструменты сперли? — поинтересовалась Женевьева, гневно сощурив глаза. Сейчас она была не столичной леди, а бойкой бабенкой, которой палец в рот не клади. Мысленно похвалив Копилку — а утащить инструменты конкурентов могли только орки — я невинно улыбнулась и сказала:

— Понятия не имею, о чем ты говоришь. В Шине нет воров. Но за вещами надо следить, раз ты такая жадная, что не наняла сторожа.

— Верни инструменты! — заорала Женевьева и шагнула в мою сторону, явно намереваясь проредить мою прическу.

И ее тотчас же отбросило в сугроб ударом невидимого кулака в плечо. Мелькнули несколько искр и погасли.

Я застыла, лишившись дара речи — а потом обернулась и увидела Орана.

Он стоял за моей спиной, подняв руку к лицу. Вокруг его пальцев кружили мелкие белые искры — отрывались от кожи, парили в воздухе, таяли. Шольц, который вышел на скандал, зачарованно смотрел на руку Орана и едва слышно произнес:

— Ты что, горишь, что ли?

Оран не шевелился. Мягкие отблески таинственного света плыли по его лицу, и я чувствовала, как в глубине драконьего тела просыпается огонь, наполняя каждую жилу.

Он тек, пытаясь найти выход. Но выхода не было.

Пока не было.

— Помогите! — завозилась в снегу Женевьева. — Помогите, убивают!

Большой Джон, который тащил поднос с новой партией караваев, даже бровью не повел. Зато мужичок в жилетке, который опешил от удара по госпоже, наконец-то ожил: подбежал к Женевьеве, помог подняться. Та отряхнулась и, отступив на несколько шагов, прошипела:

— Я убедилась, что тут воры! А тут еще и убийцы!

Оран по-прежнему рассматривал свою руку. Я дотронулась до его плеча, посмотрела в лицо, но он даже не замечал, что я рядом. Его взгляд был погружен в неведомую глубину, где огонь, извечная драконья суть, начинал свой рыжий танец.

Каково жить без огня, когда ты дракон? Каково забыть о небе, когда ты раскрывал крылья под облаками?

Даже подумать об этом было больно. Родня лишила Орана жизни.

— Кто тут орет про воров? — поинтересовался Ристерд. Позевывая, он подошел к молочной лавке, и я отметила, что вид у господина полицмейстера стал намного спокойнее и ухоженее.

Одно дело, когда ты сам следишь за собой, разрываясь на части между работой, хозяйством и детьми. И совсем другое, когда тебе помогают.

— Помогите! — Женевьева бросилась к Ристерду, схватила его за руку и прижалась так, чтобы напереть пышной грудью на плечо. — На моих работах сегодня ночью украли инструменты! Я пошла разбираться со здешней голытьбой, а вот этот долговязый меня ударил!

Ристерд нахмурился. Оран по-прежнему стоял в оцепенении. Полицмейстер подошел ко мне — я тотчас же придала себе самый невинный вид — и сказал:

— Ну, приличных поселян голытьбой называть — это вы поторопились. Они после такого к вашим суфле и близко не подойдут.

Женевьева заморгала, старательно призывая слезы в глаза. Ристерд очень выразительно посмотрел на меня и едва слышно спросил:

— Орки?

Я пожала плечами.

— Господин Ристерд, я живу в другом конце поселка. Едва сомкнула глаза сегодня, весь вечер и часть ночи были на станции в Макбрайде. Заказали у “Собирайкина” каркасную лавку, сегодня ее привезут и начнут строительство. Я понятия не имею, что тут вообще произошло.

Ристерд понимающе кивнул и покосился в сторону Женевьевы с весьма скептическим видом.

— Копилка, да? — уточнил он прежним, почти неразличимым голосом. Я кивнула. — Пусть все вернет.

Я снова кивнула. Ристерд кашлянул в кулак и спросил уже громче, указав на Орана:

— Он вас ударил?

— Он! — энергично закивала Женевьева. — И это была магия! Взгляните, господин полицмейстер, у него на руке остаточные искры! У вас тут темный маг!

Я снова погладила Орана по плечу. Он сейчас так глубоко погрузился в себя, что я даже испугалась: сможет ли вернуться? Что я буду делать, если мой дракон так и останется окаменевшим, бессловесным, лишенным разума?

Ристерд решил проблему с тем изяществом, которое вообще свойственно полицейским в глубинке. Подойдя поближе, он дал Орану такой подзатыльник, что тот содрогнулся всем телом, едва не свалился на снег и тотчас же очнулся.

— Здрав будь, барин! — насмешливо приветствовал полицейский. — Влип в веселое утречко, увидел больше, чем показывают?

Оран испуганно посмотрел на меня — по его глазам было ясно, что он вообще не понимает, что произошло.

— Что случилось? — глухо спросил он.

Ристерд кивнул в сторону плачущей Женевьевы и сказал:

— Вон дама говорит, что ты ее ударил. Магией. А ну, признавайся, есть в тебе магия?

Последние искры оторвались от руки Орана и растаяли. Дракон удивленно перевел взгляд на Женевьеву и пробормотал:

— Шеф, откуда во мне магия? Вы же знаете.

Его взгляд был полон неподдельного отчаяния и боли. Шольц, который все это время наблюдал за нами, откашлялся и сказал:

— Позвольте, господа, я читал давеча в “Вестнике”, что такое бывает. Даже если человек не маг, то он иногда может использовать магию. Перенапрягся там, испугался, разозлился — ну и вот она, голубушка!

Шольц с важным видом поднял указательный палец и произнес:

— Присоединение к мировому магическому полю! Вот так это называется! Видно, вы, дамочка, начали бычить на его невесту, а он и присоединился к полю по самое извините!

Ристерд кивнул — такая версия его вполне устроила. Мы с Ораном переглянулись.

— Оперативно-розыскные мероприятия начну сегодня же, — заявил полицмейстер. — Верну вам ваши инструменты, не сомневайтесь. Но и работягам своим скажите: если инструмент лежит на газоне, то считается выброшенным. А выброшенному тут всегда быстро руки и ноги приделают.

Он покосился в сторону пустого места там, где был магазинчик канцтоваров, и добавил:

— Вон, был дом заброшенный — увели, гвоздика не потеряли! Так что делайте выводы.

Женевьева мигом убрала из глаз слезы, кокетливо улыбнулась и, взяв Ристерда под руку, спросила:

— Можем ли мы с вами побеседовать наедине, господин полицмейстер? Я женщина слабая, в этих краях чужая. Могу рассчитывать только на стража порядка!

Ристерд утвердительно качнул головой и кивнул Шольцу:

— Собери-ка мне творожку свежего, сливок, да хлеба! Дама умеет варить кофе?

Женевьева сверкнула глазами и ответила:

— Дама умеет не только кофе. Идемте скорее!

Они удалились в сторону полицейского участка, и Шольц мрачно произнес:

— Все, пропал Ристерд. Сейчас она ему там омлет сообразит на завтрак, ну и все, пропал мужик.

Я с сомнением посмотрела на молочника: он выглядел полностью уверенным в своей версии. Под омлетом в народе подразумевалось не только блюдо из молока и взбитых яиц.

— Он же верен клятвам, которые дал Эве, — напомнила я. Шольц только плечами пожал.

— Да что там клятвы, когда тут столичное обращение? Ладно, пойдемте, зима кусается.

Он поднялся в лавку и о чем-то заговорил с Большим Джоном — я видела в окно, как гном показывает Шольцу каравай так, словно это был кусок золота.

— Ты правда ничего не помнишь? — спросила я, придержав Орана за руку.

— Правда. Просто выбежал на крики. Понял, что тебя могут ударить, обидеть и… — он сделал паузу. Добавил: — А потом пустота. Во мне что-то вспыхнуло. Очень странное ощущение.

Оран снова говорил отрывисто и коротко, как в день нашего знакомства.

— Похоже, ты был прав, — сказала я. — Твой огонь освобождается. Вдруг и правда связь истинной пары сможет снять проклятие?

Оран недоверчиво посмотрел на меня, словно я шутила с тем, к чему не имела права прикасаться.

— Вдруг это и правда так… — пробормотал он. — Послушай, Джина, я никому не позволю причинить тебе вред. Веришь?

Я улыбнулась. Когда он так говорил, когда так смотрел, душу озаряло яркое летнее солнце.

Если это не любовь, то где тогда она?

— Не верю, — сказала я, — а знаю. Вот бы наша связь и правда смогла снять твое проклятие? Ты бы снова смог летать.

В глазах Орана скользнула холодная лента тоски. Когда-то он учился, чтобы стать директором крупнейшего музея — а теперь пек круассаны на краю света и, наверно, забыл, как прекрасен полет, какой дивной может быть земля под драконьим крылом.

Но он все вспомнит. Он обязательно вернет себе небо и полет — а я буду рядом.

Человек не сможет лететь рядом с драконом крылом к крылу. Но можно же лететь на драконьей спине, вряд ли Оран станет возражать.

— Я даже мечтать об этом боюсь, — признался Оран. — Этого ведь может не случиться.

Я ободряюще улыбнулась и сжала его руку.

— Тогда мы с тобой просто будем жить дальше. У тебя будет твое кондитерское искусство. У меня пекарня.

— И мы будем друг у друга, — кивнул Оран и улыбнулся. — Отличный план, мне нравится.

Мы зашли в молочную лавку, а вскоре стали приходить и покупатели. Алпин, передавая пакеты с хлебом и круассанами, рассказывал, что сегодня начнется восстановление пекарни, и скоро она снова будет радовать поселян — пусть не в привычном месте, зато со знакомым ассортиментом. Вскоре Оран ушел заниматься новой партией круассанов, а со стороны заброшенного дома понеслись стук молотков и голос пилы: как выяснилось, ребята Копилки не все забрали с собой.

Я отправилась в мясную лавку и пришла как раз в тот момент, когда Шеймус начал закладывать в котел аккуратно нарезанные кусочки мяса. Внизу уже расположилась целая подушка из тонко нарезанного лука и морковки, и запах от нее поднимался просто сногсшибательный.

— Снова у вас лишние хлопоты, — вздохнула я. Шеймус только рукой махнул.

— Окстись, Джина, какие хлопоты, о чем ты вообще? Я вчера недельную выручку сделал на этих ребятах. Приходите еще, как говорится.

Он отправил в котел последние куски мяса и кивнул в сторону ведер с картошкой.

— Вот это добро сверху размещу, пусть лопают.

— Слушайте, как насчет усиленных поставок мяса в мою пекарню? — спросила я. Шеймус вопросительно поднял бровь, и я объяснила: — У нас там будет не только выпечка, но и горячие блюда. Котел бы я у вас тоже выкупила.

Шеймус кивнул.

— Хорошее дело. Я с тобой буду по-честному, с лучшим мясом без обрезков. Но и ты меня деньгами не обижай.

Я улыбнулась.

— Все будет в вашу цену, Шеймус, я торговаться не собираюсь. Одно дело станем делать.

— Вот именно, — кивнул мясник, закрывая котел крышкой. — Всему поселку хорошо будет, ну и нам с тобой. Что, твоя зеленая братва инструменты со стройки попятила?

Я рассмеялась. Хорошо звучало: моя зеленая братва. Джина Сорель, леди Макбрайд, хозяйка хлебов, владычица выпечки и атаманша орков!

— Ну, Женевьева Готье решила, что так и было.

— Так ей и надо, — бросил Шеймус. — Неприятная дамочка, липкая. Пусть прыгает, как хочет, ей тут все равно места не найдется.

Ободренная такими словами, я вышла на улицу. Светало, и день предстоял важный, наполненный делами. Сегодня приедет каркас пекарни и начнется сборка здания. А нам надо будет заказать плотные листки с меню — снова придется ехать в Макбрайд, договариваться с тамошней типографией. А еще…

Меня ударило в грудь и отбросило в сугроб. По телу расплескалась горячая волна, вышибающая дух, и кто-то в стороне завопил, зовя на помощь.

А потом пришел еще один удар — и вместе с ним тьма.

Я очнулась от того, что в руку кольнуло что-то острое, и Ричард Спелл произнес:

— Сейчас оклемается.

Меня кружило и качало, словно в самом центре водоворота. Открыв глаза, я увидела, что лежу на диване в своей гостиной, рядом стоит Ричард со встревоженным лицом, и Оран держит мою руку.

Дракон смотрел так, словно в нем оборвалось что-то очень важное. Словно весь его мир готов был рухнуть, но устоял. Тревога, волнение — все это были слова, которые никак не могли описать того глубокого, очень искреннего чувства, которое сейчас смяло лицо Орана.

Он сжимал мои пальцы так, будто жизнь зависела от того, насколько крепко он держит.

— Что это было? — прошептала я. Ричард, который явно столкнулся с такой проблемой впервые, только руками развел.

— Поди знай! Сперва думали, что в тебя стреляли. Но следов от пуль нет, выстрела никто не слышал. И крови тоже нет.

— Принесли вас сюда, — сказал Большой Джон, который стоял чуть поодаль, сокрушенно покачивая головой. — Я боялся, что гробовщика надо звать да батюшку. Но вы ничего, задышали у родных дверей!

— Как ты? — глухо спросил Оран, и его голос дрогнул. Я прислушалась к себе: ощущение было таким, словно я попала под тот молот, который на заводах плющит металл.

— Так как-то. Сильное притяжение к дивану, — попыталась пошутить я. — Что это было?

Если кто-то и мог объяснить, что со мной произошло, это был Оран. И он, судя по тому, как потемнели его глаза, прекрасно понял, что случилось.

— Это был Хлыст, — мрачно ответил он. — Заклинание, каким бьют драконы. Ты попала под двойной щелчок… — Оран провел ладонями по лицу и выдохнул: — Джина, то, что ты жива… это просто чудо какое-то. Обычно Хлыст убивает сразу.

Хлопнула дверь, в дом вплыл запах табака и неприятностей, и шеф Ристерд спросил:

— Жива?

— Жива, — откликнулся Ричард и наконец-то опустил руку со шприцем. — Я всегда говорил: пять кубов наметарина заведут любое сердце!

— Спасибо, — улыбнулась я и сообщила: — Шеф, меня тут снова пробовали убить.

— Я уж в курсе, — сварливо ответил Ристерд. — Опросил свидетелей, говорят, что из ниоткуда проступила огненная веревка с шариками и два раза ударила по тебе. Откуда такое счастье привалило?

Я вспомнила, как он спрашивал, не будет ли у поселка проблем вместе с моим появлением — да уж, проблем хватало. Это вот хлеба было маловато, а проблем — выше крыши.

— Это драконье заклинание, которое гарантированно убивает человека, — произнес Оран. — Значит, и в первый раз на Джину покушалась какая-то моя родня.

Ричард дернул бровью. Я задумалась: в поселке теперь знали, что Оран — дракон, а я его истинная пара, но никто почему-то не сплетничал. Неужели моя сожженная пекарня оказалась важнее? Или люди просто боялись болтать, чтобы и по ним не прилетело огня с неба?

Что ж, вот и хорошо.

— И чем Джина успела насолить твоей родне? — поинтересовался Ристерд. Оран расстегнул несколько пуговиц на рубашке, показал узор из перьев, и я удивленно ахнула: его черточки сейчас наливались огнем. Тихим, почти незаметным — но огонь был, он струился под кожей, и, наверно, только благодаря нашей связи я смогла уцелеть.

— Мы истинная пара, — ответил Оран. — Я был проклят своими родственниками и лишен магии и возможности летать. Но с тех пор, как Джина со мной, я чувствую, как что-то во мне пришло в движение. Я едва не плюнул огнем в бывшего мужа Джины. А сегодня утром отбросил чарами эту Готье.

Он умолк, задумчиво глядя куда-то в окно, в сереющее утро.

— Магия проснулась во мне, несмотря на оковы, — произнес Оран, и его лицо вдруг сделалось очень несчастным и очень счастливым, словно он надеялся на чудо и боялся, что чуда не случится. Что никаких чудес больше не будет, никогда. — Я думаю, это из-за обретения истинной пары, Божьего благословения, которое разрушает и отменяет любые проклятия. А мои родственники по какой-то причине не хотят, чтобы я снова мог летать. Поэтому они и решили устранить Джину.

Я поежилась. Вроде бы уже было покушение, мне следовало бы привыкнуть к опасностям, но как же жутко прозвучало это “устранить Джину”... Оран снова сжал мои пальцы, словно боялся потерять, и я улыбнулась.

— Ну, у них ничего не вышло. Значит, связь истинной пары меня защитит… ну и незачем тогда валяться здесь, сегодня привозят каркас пекарни, я все должна проконтролировать.

Я, конечно, очень сильно сомневалась, что вообще смогу подняться с дивана — но мне хотелось быть сильной. Сопротивляться чешуйчатым гадам, которые решили отправить меня на тот свет.

Да, мы истинная пара друг для друга, так что пусть смирятся с этим. Решили выбросить Орана за то, что он сделал хорошее дело? Ничего у вас не выйдет, он снова сможет летать. Сейчас я в этом не сомневалась.

— И даже не выдумывайте! Я вам как врач запрещаю! — воскликнул Ричард. — Вас надо перенести куда-то в более уютное место. А я буду за вами наблюдать и все записывать. Человек, который выжил после двойного драконьего удара, это же ученая степень!

Мы переглянулись и дружно рассмеялись. Шеф похлопал Ричарда по плечу и спросил:

— Что, Рич, своего не упускаешь?

— Ни в коем случае! — энергично воскликнул Ричард. — Всегда хотел заниматься высокой наукой. Вот и случай выпал.

Конечно, я расстроилась от того, что не смогу увидеть, как привезут конструктор, из которого сложат новую пекарню — но понимала, что вряд ли смогу долго держаться на ногах.

Шеф распрощался и ушел вместе с Большим Джоном: тот отправился к госпоже Монтегю трудиться над новой партией батонов и караваев. Мне не хотелось отправляться на второй этаж и лежать там в кровати, чтобы Ричард сидел рядом и описывал каждый мой чох и вздох, и я спросила:

— Можно мне пока побыть здесь? Хочу посмотреть, как ты готовишь.

Оран улыбнулся. Элли нахмурилась, а потом ее личико прояснилось, она щелкнула пальцами и воскликнула:

— Тогда давайте-ка сделаем поудобнее! Вот так!

Вокруг меня взметнулся кипящий снежный шторм, и, когда он улегся, я обнаружила, что переодета из платья в удобную пижаму и мягкий халат, диван уже застелен белоснежными простынями, а несколько подушек подложены так, что я могла и лежать и сидеть со всеми удобствами.

— Спасибо тебе огромное! — искренне поблагодарила я домовичку. — Как ловко ты все устроила.

Элли с улыбкой кивнула и сообщила:

— Я и детали новой пекарни смогу передвигать.

— Нет-нет! — сразу же воскликнула я. — Нет, и не выдумывай, пусть этим занимаются люди из “Собирайкина”. Им, во-первых, за это заплачено, а во-вторых, я не хочу на тебя наваливать столько дел. У тебя и так забот хватает.

Оран тем временем занялся тестом. Под его ладонями оно качалось, как живое: я завороженно смотрела, как он работает, и думала: вот она, настоящая магия. Чудо, которое не уничтожает и не пугает, а приносит нам то, о чем мы всегда мечтали. То простое и светлое, что украсит жизнь.

Раскатав тесто в длинный пласт, Оран быстрыми движениями воина нарезал его на треугольнички и принялся скатывать круассаны — и нельзя было смотреть, как спокойно и уверенно движутся его пальцы, и не представлять, как они могут скользить по коже.

Я вдруг обнаружила, что во рту пересохло. Торопливо взяла стакан воды, который Элли поставила рядом с диваном, быстро сделала несколько глотков. Тело так и обливало потоками жара, сердце стучало быстро-быстро, словно хотело сбежать.

И невольно хотелось протянуть руку и переплести пальцы с Ораном. Чтобы каждое их движение принадлежало мне, а не какому-то глупому тесту. Чтобы на меня он смотрел с такой глубокой, прожигающей до костей страстью, а не на эти дурацкие круассаны.

Оран поймал мой взгляд, и я поняла: сейчас его трепет, его увлеченность кулинарией на грани одержимости принадлежали и мне тоже — просто потому, что я была его истинной, и он не разделял свою страсть, а укутывал ею все, что было ему дорого.

Все, что он считал своим.

Сейчас я даже не думала о том, что едва не погибла. Оран был рядом, мы принадлежали друг другу, и никакие драконы, никакие заклинания не могли разлучить нас.

— А можно найти того, кто использовал Хлыст? — спросила я, пытаясь взять себя в руки и не растекаться по дивану влюбленным киселем.

— Даже не придется искать, — Оран нахмурился и принялся перекладывать круассаны на противень. — Я знаю, Хлыстом так бьет только Луавера. Одна из моих племянниц. Сейчас она возглавляет попечительский совет Генерального музея.

Вот как. Я усмехнулась: очередная родня моего спутника жизни терпеть меня не может. Но госпожа Дорнан хотя бы не пыталась меня убить. Просто ненавидела всеми силами души.

— Слушайте, а я немного недопонял, — сказал Ричард, обернувшись к Орану. — Ладно, ты дракон. Тебя прокляли, ты не можешь летать и дышать огнем. Ну и что с того, если ты снова сможешь? Кому ты этим навредишь?

Противней получилось целых три. Оран осторожно отправил их в духовку, поставил заслонку и ответил:

— Не знаю. Никому не собираюсь вредить.

— А что будешь делать, если проклятие падет? — не отставал Ричард. — Кого съешь первым?

Оран прошел к раковине и одарил доктора угрюмым взглядом через плечо.

— Не собираюсь никого есть, — бросил он. Снова начал говорить отрывисто, словно каждое слово пробивалось через преграду.

— Вообще Ричард прав, — сказала я. — Кто-то из твоей родни очень сильно тебя боится. Боится, что связь с истинной избавит тебя от их проклятия. Ты снова станешь драконом и потребуешь хотя бы свои деньги на бочку. Сколько у тебя было денег до этого?

Все драконы богачи. Дать в ресторане чаевые, на которые можно купить дом в Шине — да без проблем. И Оран наверняка не питался сухой корочкой до того, как с ним все это случилось.

— Достаточно, чтобы не думать о деньгах, — Оран вымыл руки и задумчиво уставился в окно. — Я и не вспоминал об этом. Но да, у меня был вклад, он ушел в пользование семьи после проклятия.

— Ты не думал, зато другие подумали, — произнес Ричард, и я невольно отметила, что после диплома он сделался на диво сообразительным и практичным. Вот она, польза образования. — Так что вспоминай, какой именно предмет на кону. Что ты можешь потребовать, когда вернешься.

Оран усмехнулся. Дернул плечом.

— Музей, конечно, — ответил он. — Главная сокровищница королевства.

Мы с доктором переглянулись.

Я не сильно разбиралась в культуре, но Генеральный музей это однозначно золотая жила. И если она у тебя в руках, то ты владеешь не просто предметами искусства. Не просто картинами и статуями, мощами святых и мумиями античности, драгоценностями и редкостями.

Ты держишь в руках историю. История бесценна.

А вот у каждого экспоната есть своя цена. И коллекция музея это не только то, что стоит на витринах и видно всем.

Есть еще и кладовые, доверху набитые сокровищами. И уже ты решаешь, сохранить их для потомков или, например, выгодно продать.

Неудивительно, что Орана прокляли и изгнали, хотя ситуация с его братцем была настоящим несчастным случаем. Такой, как он — добрый, светлый, даже немного блаженный — выбивался из ряда драконов, которые всегда думают лишь о себе и своей выгоде.

Стал бы он распродавать содержимое музейных запасников на благо своего дома? Ответ немного предсказуем.

А эта Луавера или как там ее, точно стала бы.

— Какой музей? — поинтересовался Ричард.

— Генеральный, — неохотно ответил Оран. Казалось, разговор причиняет ему боль. — Я готовился стать его директором.

Ричард даже присвистнул от удивления, и я прекрасно его понимала.

— Скажи спасибо, что вообще еще жив, — пробормотал доктор и кивнул в мою сторону. — И что она жива. Надо думать, что делать с этой ситуацией.

Я пощелкала пальцами и предложила:

— Может, ты напишешь что-то вроде гарантийного письма? Мол, клянусь оставаться в Шине, никогда не приеду в столицу и все в этом роде. Хватит такого письма Кливу Боллиндерри, чтобы он успокоился?

Оран улыбнулся так, словно я была наивным ребенком, который рассуждал о том, чего не понимал.

— Сомневаюсь, — вздохнул он. — Мой ответ они приняли за дерзость. Значит, захотят, чтобы я за него ответил.

Ричард покачал головой — видно, решил, что из-за меня поселок ждут новые беды.

— Ты мне вот что скажи, — произнес он. — Нам-то, обычным людям, чем это все может грозить? Сам понимаешь, я врач. Должен знать, что именно буду лечить. Ожоги там, магические раны… что еще?

Оран пожал плечами.

— Луавера уже знает, что у нее ничего не вышло. Связь истинной пары не дала убить Джину, а Хлыст очень мощное заклинание. Думаю, что скоро мой бывший дом приедет сюда в полном составе.

Ричард хлопнул ладонями по коленям. Поднялся, сделал несколько шагов туда-сюда, снова сел.

— И что нам всем делать? — осведомился он. — По подвалам прятаться? Хотя нет, дракон так дохнет, что никакой подвал не спасет.

Я понимала, что следующим номером программы может стать наше изгнание из поселка. Вот Женевьева-то будет торжествовать!

Меньше всего мне хотелось скитаться по королевству, переезжая из одного поселка в другой, потеряв все. И с драконами, которые мчатся по пятам, чтобы загнать нас с Ораном в гроб.

Ну уж нет. Не дождетесь.

— Никто ни на кого не дохнет, — сказала я. — В конце концов, пока в опасности только я. Это в меня тут то дротиками плюют, то Хлыст швыряют.

Ричард и Оран посмотрели на меня с одинаковым выражением.

— Все будет в порядке, — пробормотал Оран так, словно решался на что-то. — Нападений больше не будет. Это все из-за меня, из-за того, что я не подчинился сразу. Ладно, если дед хочет, чтобы я стоял перед ним на коленях, я встану.

Это прозвучало так обреченно и жутко, что от волнения я даже с дивана поднялась. Ричард тоже вскочил, с тревогой глядя на меня, и я подумала, что из него, пожалуй, выйдет хороший врач.

— Раз моему бывшему дому нужен отчет, я отчитаюсь, — продолжал Оран. Он прошел мимо печи туда-сюда, снял с крючка полотенце, снова повесил на крючок. — Мне надо было сразу сообразить, к каким последствиям может привести отказ. Я один во всем виноват.

— Прекрати, — сказала я. Оран искренне переживал за меня, он винил себя в том, что оказался слишком самонадеян, когда продиктовал птице тот отказ — что ж, ему хотелось щелкнуть по носу тех, кто его изгнал, я не смогла бы винить за это, да и никто не смог бы. Но…

— Не говори так никогда, ты ни в чем не виноват, — продолжала я. — Напиши письмо деду. Подробное, со всеми деталями. Скажи, что останешься в Шине навсегда и ни на что не претендуешь… ты ведь не претендуешь, правда?

Спрашивая, я готова была к отрицательному ответу. В конце концов, Оран дракон. И что ему этот Шин, где из развлечений можно сходить только на три буквы и за овин, когда он может вернуть себе весь мир? Он любит кулинарию — и его пирожные и круассаны смогут покорить все королевство, а не какой-то поселочек в медвежьем углу.

— Конечно, нет, — хмуро ответил Оран. — Я буду сидеть на пустошах и никуда не уеду. Не могу подставлять тебя под удар. Гордость проснулась… прости.

Он открыл печь и начал вынимать противни с круассанами. Лицо его было бледным и отчаянным.

Я устроила настоящую осаду Ричарда, и к вечеру доктор сдался и все-таки позволил мне встать с дивана и отправиться принимать каркасный дом от "Собирайкина". Поднявшись, я поняла, что переоценила свои силы, и спросила Орана едва слышно:

— Поддержишь меня, если что?

Он едва заметно улыбнулся, я взяла его под руку и подумала, что мы оба какие-то дураки. У нас гонора больше, чем здравого смысла.

Но я не могла бы по-другому. Надо если не быть, то хотя бы казаться сильной.

Женевьева хочет увидеть слабачку, которая сдалась на милость победителя и опустила руки. Представляю, с каким язвительным выражением лица её будут слушать Кевин и его мамаша. Ну уж нет, я не доставлю им такого удовольствия.

Да и жители поселка должны видеть, что я бодра, весела и занята делом, а не стонами на кровати.

Когда мы медленным шагом, с остановками, передышками и бубнежом Ричарда, добрались до расчищенного орками участка возле школы, то первым делом я увидела Копилку: орк стоял с разинутым ртом и смотрел, как там, где ещё вчера стоял заброшенный магазинчик канцтоваров, в воздухе мелькают зеленоватые искры.

— Это что за бесовщина? — потрясенно спросил он.

— Эта бесовщина стоит столько, сколько тебе и не снилось, — ответила я. — Вы зачем у конкурентов инструменты свистнули?

Копилка уставился на меня с самым невинным видом.

— Так они же просто на газоне лежали. Мы и подумали, что кто-то выбросил, а чего добру пропадать? — откликнулся орк с невинным видом первоклассника. — Кто же так вещички оставляет?

Ричард рассмеялся.

— Они тебе ещё и виноваты! Ввели во грех бедолагу.

— Так все и было, вот вам круг святой, — ответил Копилка и вдруг охнул: — Молнии! Ты глянь, что творится!

Над площадкой и правда начали сверкать молнии. Народ, который постепенно начал собираться на невиданное зрелище, на всякий случай сделал шаг назад.

— Эт-то еще что такое? — а вот и Женевьева подоспела: встала, уперла руки в бока, уставилась на меня с таким видом, будто хотела глаза выцарапать.

— А перед тобой отчитываться должны? — невинно поинтересовалась я. Накатила слабость, я оперлась на руку Орана, старательно скрывая, как сейчас кружится голова и мир плывет перед глазами.

— Обязаны! — прорычала Женевьева. — В моей франшизе никто не смеет открывать заведения рядом!

Вдова Тимоти, которая во всех скандалах была в первых рядах, даже поперхнулась от такой наглости.

— Хах! — воскликнула она. — Так прямо мы вас и послушали тут! Шиза это ваша, а не наша, и вы, голубушка, тоже пока не наша, так что проявите уважение!

Женевьева воздела указательный палец, фыркнула и прошипела:

— Я найду на вас управу! На всех вас!

— Смотрите! — воскликнул кто-то из мальчишек, и про Женевьеву с ее указявками тотчас же забыли.

Молнии засверкали так, что вечер превратился в летний полдень, и среди их сияния начали проступать очертания дома! Каркас здания выплывал из блеска и треска: вот крыша, вот стены с провалами окон и дверей, вот ступеньки и перила. Пекарню, конечно, надо было еще дорабатывать: вставлять оконные рамы и стекла, дверную коробку, доводить до ума внутреннюю отделку — но уже сейчас было ясно, что новая пекарня просто маленькое чудо.

— Это вот так теперь, что ли, можно строить? — испуганно спросил почтмейстер. — Посверкало и дом готов?

— Можно, — ответила я. — Но это стоит столько, сколько вам и не снилось. Старый способ дешевле, хоть и медленнее.

Сверкание молний стало затихать. Вокруг пекарни теперь мелькало некое подобие розоватых брызг. Всмотревшись, я увидела в них очертания человеческих тел: крохотные существа ростом в половину пальца деловито трепетали прозрачными крылышками, облетая здание, и Копилка восхищенно выдохнул:

— Ну чисто наш бригадир по повадкам! Такие же деловые!

— Строения от “Собирайкина”! — весело пропело одно из крылатых существ. — Гарантия сто лет на все здание, кроме фурнитуры! Защита от огня и воды, в том числе созданных чарами! Заказывайте дом мечты у “Собирайкина”!

Дополнительная защита вышла в копеечку, но без нее нельзя: пускание красного петуха конкуренту было в каком-то смысле традицией и народной забавой. А когда рядом Женевьева, готовая на все по пути к успеху, надо подготовиться к неприятностям.

К тому же, это мои орки сперли инструменты — можно считать, что я первая начала войну.

— Мы начинаем работу с каркасом здания, — крылатое существо порхнуло ко мне и приложило руку к виску, отдавая честь. Поселяне взирали на него с разинутыми от удивления ртами. — Нам нужно четыре дня на установку оборудования и мебели и дополнительное укрепление каркаса.

— Большое вам спасибо, — искренне поблагодарила я. Появление здания пекарни невольно придавало сил. — Чем вас кормить и где вы будете ночевать?

— Мы овеществленные заклинания компании “Собирайкин”, — ответило существо. — Мы не нуждаемся в еде и ночлеге, работаем круглосуточно без усталости.

Вдова Тимоти, которая смотрела на здание пекарни, как ребенок на новогоднюю елку, пробормотала:

— И дерете за это втридорога, я полагаю.

Я вздохнула. Если хочешь что-то быстро получить, придется раскошелиться. Каркасные дома, которые строят чарами, пока еще диковинка. Демонстрация возможностей магии и науки, а не то, что идет в массовое производство.

Но мне нужно было успеть. Обойти эту Женевьеву с ее франшизой и трехслойными пирожными.

— Еще раз благодарю вас, — улыбнулась я, чувствуя, как по телу разливается энергия и сила. — За работу!

Конечно, Женевьева не в силах была перенести моего грядущего торжества. Утром, когда я пришла к каркасу пекарни, то увидела рядом с ней тряпочную растяжку с надписью “Отравиться? Вам сюда!”

Так шли дела в столице. Хозяева магазинов и ресторанчиков подбрасывали крыс на ступеньки конкурентам или заказывали такие вот растяжки. Вдова Тимоти, которая шагала за горячим хлебушком и свежей сметаной, остановилась, прижала руку к груди и воскликнула:

— Господь мой свидетель, Джина, это не я!

Я усмехнулась. У вдовы на такой фокус не хватило бы денег. Местные не потратят и монетки там, где дело можно решить луженой глоткой.

— Я на вас никогда бы не подумала, — искренне ответила я.

Крылатые строители “Собирайкина” трудились, не покладая рук. Оконные рамы и стекла были уже вставлены, и возле каждого кружили едва заметные золотые искорки: работали защитные заклинания на тот случай, если кто-то решит запустить камешек. Я пришла как раз в тот момент, когда целая россыпь крошечных строителей размещала на стекле наклейку — изящный черно-белый рисунок. Чашка кофе, от которой поднимался дымок, багет и изысканное пирожное — а сверху извивались аккуратные буквы девиза: “Всегда тепло. Всегда вкусно”.

Так-то. У меня есть собственный девиз, а не то, что диктует франшиза. “Весело и аппетитно”, вы только подумайте.

Я поманила одного из крылатых и спросила:

— Краска найдется? Нам тут объявление прислали с ошибкой.

Краска нашлась. Кисточки тоже. Вот и замечательно. Кто нам мешает, тот нам поможет.

— Всю ночь работали, — сообщил Алпин, когда я вошла в молочную лавку. — Часть снаружи, часть внутри, мебель привезут завтра, и чарную печь тоже. Эти столичные оглоеды чуть своей злобой не давятся.

Я выглянула в окно. Растяжку с оскорблением уже поправили на “Обрадоваться? Вам сюда!”. Хорошо, этот раунд я выиграла, но ведь Женевьева не успокоится. Вот хоть охрану выставляй из зеленых ребят Копилки.

— Мне это место больше нравится, — заметил Шольц, расставляя на витрине аккуратные баночки со сметаной. — Теперь все рядом, покупателям не придется метаться по всему поселку. Купили сметанки — и за хлебушком. Я слышал, что в столице есть огромные магазины, где все под одной крышей. Отдел с молоком, отдел с мясом, отдел с хлебом. Правда, Джина?

— Правда, — кивнула я. — Но с этими магазинами всегда какие-то скандалы из-за чистоты.

— Вот и я про то же, — сказал Шольц. — Чистота в лавке это самое главное. Вот я чистюля, например, а если мой сосед по магазину грязи радуется? От него ко мне наползет всякое.

Шольц и правда был чистюлей. В его лавке можно было облизать витрину и не встретить ни единого микроба.

— Что планируете делать? — поинтересовался Шольц. — Первый раунд: ваши орки сперли инструменты. Второй — эта вывеска. Чем ответите столичным, госпожа Джина?

Я усмехнулась. У меня не было опыта конкурентной борьбы, и я не хотела кому-то осознанно вредить. С инструментами вообще очень некрасиво получилось, и это была полностью идея Копилки, а не моя.

— Даже не знаю, — вздохнула я. — Не в моем характере кому-то гадить, вот честно. Но эта Женевьева не успокоится.

— Я смотрю, высокие у вас отношения, — заметил Шольц. — Давно знакомы?

— Не особенно. Она знакомая моего мужа. Подозреваю, что это он посоветовал ей начать дело на пустошах, чтобы я разорилась. Маленькие лавочки редко могут устоять против большого зверя.

Шольц пожал плечами.

— Тут народ будет решать, где вкуснее, и народ на вашей стороне, госпожа Джина. Особенно после мангового тарта. Вот ведь! Не думал, что когда-нибудь вообще увижу этот манго, а даже попробовал.

Я улыбнулась. Поддержка никогда не помешает, а Шольц поддерживал чистосердечно. Народ на моей стороне, это правда. В отдаленных уголках не любят заезжих гастролеров, особенно таких нахрапистых и наглых.

Но надеяться только на народную любовь было глупо. Поселяне распробуют выпечку Женевьевы и ручеек продаж потянется к ней. А я захирею и в итоге буду вынуждена закрывать пекарню.

Нет, Женевьеву надо было выставить отсюда вместе с ее франшизой. И выставить так, чтобы она никогда не захотела вернуться.

— Кажется, я кое-что придумала, — сказала я, открыв дверь Большому Джону. Тот нес сразу две коробки с пшеничными батонами, и запах, который плыл в морозном воздухе, заставлял душу петь. Возьмешь такой батон, отломишь хрустящую горбушку, пахнущую солнцем и детством, положишь на теплую ноздреватую мякоть кусочек масла — и что тебе еще нужно, какие столичные лакомства.

Гном поставил коробки на прилавок и принялся выгружать батоны на витрину. Тут же появились покупатели: хозяйки пришли за свежим хлебом к утреннему кофе.

— В столице часто проводят конкурсы среди кулинаров, — продолжала я, глядя, как монеты сыплются в кассу веселым дождиком. — Предложу Женевьеве такой же. Ее франшиза против кондитерского таланта Орана. Кто проиграет, закроет заведение.

Одна из покупательниц, госпожа Зиверт, даже ахнула.

— Джина, не выдумывай! — воскликнула она, с ужасом глядя на меня. — Мы все ждем новую пекарню. Хороший хлеб важнее столичного баловства, а для сладких чудес у нас есть Оран.

Я хотела было поблагодарить ее за поддержку, но в это время кто-то в дверях деликатно кашлянул, привлекая к себе внимание, и произнес:

— Как раз об Оране я и хотел бы поговорить. Уделите мне пару минут, госпожа Сорель?

Вошедший был высок, светловолос и одет настолько шикарно, что сразу становилось ясно: перед нами дракон, только они могут позволить себе пальто с воротником из черного лунского песца, исчезающего зверя.

Выступление Дилана Боллиндерри ещё не было забыто: покупательницы бросились вон, Алпин схватился за кассу, а Шольц воскликнул:

— Так, заведение не жечь! Я йогурты в столицу вожу, я найду на вас управу!

Конечно, он отчаянно врал в лицо неминуемой беде. А я похолодела от ужаса — все во мне окаменело, превращаясь в лёд.

Я видела, как дракон выдыхает пламя. И сейчас всей своей крошечной застывшей сутью поняла, что незваный гость готовится сделать то же самое.

— Не собирался никого жечь, уважаемый! — рассмеялся дракон. — Не стоит так трястись, я не одобряю методы моего дома. Госпожа Сорель, так мы можем поговорить?

— Во-первых, леди Макбрайд, — холодно откликнулась я. — Во-вторых, кто спрашивает?

Сама не знаю, откуда во мне взялась эта смелость. Я стояла перед своей смертью и дерзила ей в лицо. Один выдох огня, и от меня и пепла не останется.

Дракон рассмеялся.

— О, конечно, простите мне мою дерзость, леди Макбрайд. Меня зовут Киллиан Гиавери. Мы получили ответ Орана, и вот я здесь!

— Но до этого ваша семейка ударила меня Хлыстом, — напомнила я. Киллиан посерьезнел.

— Да, и я хочу принести извинения. Моя кузина Луавера очень несдержана и предпочитает, скажем так, силовые методы.

— Извинения лучше подкрепить чем-то повесомее слов, — ответила я. — Эта ваша Луавера едва не отправила меня на тот свет.

Киллиан едва заметно улыбнулся краем рта.

— Конечно. Любая сумма, которую вы назовете, сегодня же будет перечислена на ваш счет. Когда драконам нужно, они не жадничают.

Шольц осмелел настолько, что показал мне большой палец. Знай наших! Люди с Макбрайдских пустошей ничего и никогда не упускают.

— Но до этого я все-таки хотел бы побеседовать с вами наедине, — произнес Киллиан уже жестче. Мы вышли на улицу, отошли в сторону от лавки и встали под фонарем. Дракон покосился в сторону моей строящейся пекарни и сонно прикрыл глаза.

— Итак, — сказал он намного холоднее, чем говорил в лавке. — Вы действительно истинная пара, иначе Хлыст оставил бы от вас только жирный пепел. В Оране сейчас много магии?

Я только руками развела. Страх начал потихоньку отступать — возможно, Киллиан умел его контролировать.

— Понятия не имею. Но он сумел отшвырнуть магией одну очень агрессивную даму.

Киллиан нахмурился. От него веяло очень хорошими духами, огнем и кровью — убийственное сочетание, которое могло любого человека вогнать в состояние вязкой покорности.

“Хоть бы Оран скорее принес круассаны в лавку! — взмолилась я. — Тогда он нас увидит. И поможет мне”.

— Узор из перьев на его груди, — продолжал дракон. — Он наливается огнем?

— Да.

— Вы уже сочетались браком?

— Нет. Я жду документы о разводе.

— Вы разделяли ложе?

— Нет, — невероятным усилием воли я сумела освободиться от навязанного подчинения и воскликнула: — Какое ваше дело? Джентльмен не задает таких вопросов даме!

Киллиан вздохнул, и мне вдруг сделалось легче, словно с горла убрали невидимую руку. Темное зимнее утро наполнилось красками, в нем проступили все оттенки синего и золотого.

И я поняла, что конкретно этот дракон не желает нам зла. Он приехал, чтобы разобраться в случившемся.

— Я не просто задавал вопросы, — сказал Киллиан. — Я анализировал в это время ваш энергетический фон. Надо было выяснить, насколько тесно связь истинной пары сумела переплести вас с моим несчастным родственником.

— Несчастным? — переспросила я. — Вы жалеете его?

Дракон повел плечом.

— Я всегда симпатизировал Орану. И не одобрил решение семьи. Он не заслужил проклятия и изгнания.

Я нахмурилась. Слишком уж мягко стелил этот родственник. Как бы не пришлось жестко спать.

И я ему не верила. После того, как дракон сжег мою пекарню, я вообще не верила драконам.

— Но его прокляли и изгнали. За то, что он дал пощечину мерзавцу, который травил людей и не видел в этом ничего плохого, — отчеканила я. — А еще за то, что надо было освободить местечко для этой вашей Луаверы. Оран не позволил бы распродавать коллекции Генерального музея, с его-то порядочностью! А она — всегда пожалуйста.

Я не знала эту Луаверу, но представляла ее исключительной дрянью.

— Вижу, вы не только привлекательны, но и умны, — улыбнулся Киллиан. — Да, Оран показал себя очень совестливым. Добрым — а для дракона доброта это то, что мешает делать деньги. И все сложилось так, как сложилось. Мой дом доволен и не хочет менять существующее положение дел.

— Мы тоже не хотим, — ответила я. — И без вас дел хватает, знаете ли.

Улыбка Киллиана сделалась шире.

— То есть, Оран настроен оставаться здесь? — уточнил он. — И вы не покинете Макбрайдские пустоши?

— Конечно, нет, — недовольно ответила я. — У Орана здесь любимое дело. И уважение. И…

— Ты?!

Мы с Киллианом обернулись. Оран неслышно подошел к нам с коробкой свежевыпеченных круассанов.

Его лицо было искажено болью.

Некоторое время бывшие родственники смотрели друг на друга, а потом Оран негромко произнес:

— Не думал, что это будешь ты.

Киллиан попытался улыбнуться. Видно было, что ему не по себе. Очень сильно не по себе.

— Напросился, — признался он. — Дед не хотел меня отправлять сюда, говорил, что я всегда был на твоей стороне, а отправлять одного приятеля на допрос другого это не лучшая идея. Но, как видишь, я сумел настоять.

Я замерла. Даже дышать боялась.

У меня не было причин любить драконов. Но Киллиан смог произвести на меня пусть не приятное, но хорошее впечатление. Не выглядел он змеем, гадиной, способной уничтожить важное и дорогое одним плевком огня.

— Я встретил истинную пару, — сказал Оран. — Возможно, истинность поможет сбросить оковы семейного проклятия. Мой дом боится этого, не так ли?

Киллиан кивнул.

— Верно. Особенно Луавера. Она первая почувствовала движения энергетических полей… и поспешила принять меры.

Лицо Орана обрело свирепую тяжесть, словно он хотел броситься. Я торопливо дотронулась до его запястья; он дернул головой в мою сторону, и жутковатое выражение несколько смягчилось.

Вспомнилось, как он расшвыривал бандитов тем вечером. Попади ему сейчас Луавера под руку, ей бы не поздоровилось.

— Заказать мою истинную наемным убийцам — это принять меры? — уточнил Оран с обманчивой мягкостью. Киллиан нахмурился.

— Я этого не одобряю. Вообще узнал об этом, когда дед созвал собрание всех членов дома Боллиндерри и зачитал твой ответ, — Киллиан печально усмехнулся и протянул руку. — Дружище, ты же знаешь. Я всегда был на твоей стороне.

Оран опустил коробку с круассанами в эту руку так быстро, что Киллиан едва успел ее подхватить. Покосившись в сторону молочной лавки, я увидела Алпина и Большого Джона: гном выглядывал из-за приоткрытой двери с обрезом в руках и, судя по свирепому выражению лица, был готов пустить его в ход.

— Раз ты на моей стороне, то отнеси коробку в лавку, — Оран мотнул головой в сторону дверей, и Большого Джона как ветром сдуло. — Потом поговорим.

Киллиан кивнул и пошагал, куда было велено — а Оран взял меня за руку и спросил:

— Все в порядке? Он ничем тебя не обидел?

— Все хорошо, — ответила я. — Твой родственник не похож на тех, кто способен кого-то обидеть.

— Верно. Но к нему могли прицепить какое-нибудь заклинание, — хмуро пробормотал Оран. — Мы с ним и правда дружили когда-то. Хорошо, что приехал именно он.

Мне снова сделалось тревожно, сама не знаю, почему.

Но я все же сумела совладать с собой. В конце концов, в Шин приехала не эта дрянь Луавера, а человек, который выглядит понимающим и адекватным.

— Что теперь будет? — спросила я. Киллиан, широко улыбаясь, вышел из молочной лавки, что-то весело бросил на ходу — кажется, успел за несколько мгновений познакомиться и понравиться.

Ладно. Кажется, все и правда не так страшно.

— Мы можем пройти куда-то, где я смогу осмотреть твой узор? — спросил Киллиан, подойдя к нам, и добавил: — У вас тут очень сердечный народ. Мне сразу плюшек предложили.

— Плюх, — поправила я. — Это меньше, чем люльцы.

— Я сразу понял, что все очень серьёзно.

До моего дома мы шли молча; госпожа Монтегю, которая встретилась по пути, посмотрела на нас едва ли не с охранительной молитвой на устах.

Войдя в дом, Киллиан осмотрелся и на его лице наконец-то появилось драконье выражение снисходительного презрения. Мол, как же низко пал его родственник, живёт в медвежьем углу, в грязной норе. Впрочем, это выражение почти сразу же растаяло, и Киллиан дружелюбно произнес:

— Очень уютный дом, леди Макбрайд. В стиле средневекового коттеджа, очень модно сейчас.

— Не будем тратить время на любезности, — сухо откликнулся Оран. Он сбросил пальто, быстро расстегнул рубашку и показал узор из перьев. Сейчас в нем не было ни искорки, и мне сделалось спокойнее.

Киллиан вынул из кармана подобие очков с доброй дюжиной линз и подошёл поближе. Стоило ему дотронуться до кожи Орана, как узор засветился, словно что-то в глубине откликнулось на прикосновение.

— Поразительно! — промолвил Киллиан. — Связь с истинной в самом деле разрушает проклятие! Ещё несколько дней или глубокое эмоциональное потрясение — и от проклятия следа не останется. Ты снова будешь свободен, сможешь снова летать. Твои силы к тебе вернутся.

Все во мне так и заплясало от радости. С Ораном поступили несправедливо и жестоко, и скоро эта жестокость будет отменена.

Он снова поднимется в небо. Обретёт свободу, которую у него отняли.

— Беда только в том, — хмуро продолжал Киллиан, — что я не знаю, как сильно отдача от разрушенного проклятия ударит по твоей истинной.

Мы с Ораном переглянулись.

Нет-нет-нет, я не согласна. На это я не подписываюсь.

У меня и так в жизни все очень весело, не хватает еще и отдач от разрушенного проклятия, чтобы почувствовать всю полноту бытия.

Нервный смешок поднялся откуда-то из глубины груди — мысли скомкались, душу окутало страхом. Я, конечно, хотела, чтобы Оран был свободен, вот только не ценой моего здоровья и жизни.

Драконьи проклятия — дрянная вещь. С ними просто так не справиться, от них можно долго и дорого лечиться, но так в итоге и не спастись.

— Прости, — сказала я, глядя на Орана. — Прости, я очень взволнована. Я хочу, чтобы ты снова мог оборачиваться и летать, но… мне страшно.

Оран перевел взгляд на Киллиана и спросил:

— Можно сделать так, чтобы с Джиной ничего не случилось?

Киллиан неопределенно пожал плечами. Его лицо сделалось напряженным и сосредоточенным.

— Разве что окружить тебя сетью заклинаний, чтобы отдача перешла в общее поле и развеялась там. Для начала скажи честно: ты собираешься вернуться в столицу?

Оран посмотрел на него, как на идиота.

— Конечно, нет. Хватит с меня наших общих родственников. Предпочел бы никогда их не встречать.

Киллиан вопросительно поднял бровь.

— Ты всерьез хочешь остаться в этой глуши?

— Здесь мое дело, — откликнулся Оран и посмотрел на меня так сердечно и тепло, что все страхи отступили. — Здесь моя истинная. Да, конечно, я останусь в этой глуши.

Кевин и его мамаша сейчас хором закричали бы: “Идиот!” Как в здравом уме можно желать остаться на Макбрайдских пустошах?

Но за время своих скитаний Оран успел многое понять. Например, что лучше держаться подальше от тех, кто способен разорвать тебя на клочки, проклясть и обречь на горькую судьбу бродяги. Даже если ты вернешься, даже если дом Боллиндерри простит заблудшего родственника, никто не забудет о том, что случилось.

На Орана свалят какую-нибудь очередную неприятность, и тогда проклятием дело не ограничится.

Так что лучше быть подальше от всего этого. Особенно, если у тебя есть дом, хорошая работа и человек, которого ты любишь.

Киллиан понимающе улыбнулся.

— Ваши дети, — сказал он. — Когда-нибудь они обязательно появятся. Дед хочет, чтобы они не принадлежали дому Боллиндерри.

Оран не успел ответить — я рассмеялась и воскликнула:

— Мы тоже этого хотим. Чем дальше наши дети будут от такой замечательной родни, тем лучше.

А ведь и правда: у нас с Ораном однажды родится ребенок. Мальчик с его глазами, девочка с моими кудрями… Сейчас я подумала о них, и душу окатило горячей волной счастья.

Мы построим свой маленький мир и будем счастливы в нем вдали от драконов, их власти и злобы.

Взгляд Орана сделался мечтательным, словно он тоже представил наших детей. Киллиан кивнул.

— Удивительное здравомыслие, леди Макбрайд, — произнес он. — Любая другая на вашем месте сейчас протестовала бы. Требовала для себя и детей достойного места и части состояния дома Боллиндерри.

— Любая другая на моем месте вытерпела бы измену первого мужа, — с достоинством откликнулась я. — Но ни мне, ни моим будущим детям не нужно тех благ, которые надо выгрызать у совести. А состояние мы создаем сами. Скоро, например, здесь начнется кулинарный конкурс. Я собираюсь победить.

Оран кивнул так, словно нисколько в этом не сомневался.

— Хорошо, — кивнул Киллиан, посерьезнев. — Итак, вы оба клянетесь, что отказываетесь от возвращения в столицу, притязаний на часть состояния дома Боллиндерри и законного места в драконьей семье. Верно?

Мы с Ораном дружно кивнули. Киллиан вынул из внутреннего кармана пальто мешочек из красного бархата и протянул мне.

— Тогда возьмите. Это сокровище дома Боллиндерри, фаланга святого Иолера.

Я осторожно приняла реликвию, и на мгновение показалось, что в мешочке что-то шевельнулось. Лицо Орана сделалось по-детски мечтательным — такое мягкое выражение я замечала в нем, когда он работал.

— Он был драконом, святой Иолер. Но любил и жалел людей, — объяснил Оран. — Его мощи оберегают от драконьего огня, черных чар и всякого зла, — он перевел взгляд на Киллиана и добавил: — Спасибо, что привез их.

Киллиан усмехнулся краем рта. Глаза остались серьезными.

— Выдержал целую бурю, но дед в итоге согласился. Разумеется, в обмен на то, что вы никогда не покинете пустоши. За исключением, разве что, лечения в столице.

Я тоже усмехнулась.

— Как гуманно с его стороны.

— Сам удивился! — развел руками Киллиан. — Но победил. И очень этому рад.

Какие бы ни были в жизни потрясения, она все равно движется дальше, и в ней полно дел, которыми надо заниматься.

Оран взялся за очередную партию круассанов, а я отправилась на стройку — посмотреть, как идут дела в пекарне, и поговорить с Женевьевой, если она высунет свой длинный нос в мою сторону.

Крылатые закончили с окнами, которые весело сверкали новенькими стёклами, и теперь хлопотали на крыше, укладывая несколько дополнительных слоев материала от протечек. Хорошее дело: зимы в наших краях снежные.

Я поднялась по аккуратным ступенькам, вошла в пекарню, и один из крылатых тревожно пискнул:

— Будьте осторожны! Мы ещё не все закрепили!

Я понимающе кивнула.

Зал пекарни был большим. Теперь это была уже не пекарня, а ресторанчик на десять столиков. А вот и стойка уже готова: изгибается, как волна, а за ней вывешена большая доска, на которой будет написано основное меню с ценами.

Я заглянула на кухню: чарную печь ещё не привезли, но сверкающие столы уже стояли. Скоро Оран будет готовить здесь свои удивительные заварные пирожные и круассаны, а вон там Большой Джон займётся хлебом.

И повар, нам ведь ещё повар нужен! Ладно, какое-то время я могу поработать: мама научила меня стряпать, и я смогу накормить орков мясным рагу, а остальных — пышным столичным омлетом, который качается, словно бело-золотое облако. Но до серьёзного уровня мне далеко.

Длинная палочка мела с остро заточенным носиком уже лежала на подставке: я взяла её и написала на доске: "Пекарня Джины: работаем для вашей радости". Пусть дракон сжёг её — она возродилась на новом месте. Уже в воскресенье сюда придут люди за свежим хлебом и выпечкой. Все начнётся заново, все всегда так и начинается.

— Готовишься к открытию?

Я обернулась и увидела Женевьеву. Она вошла в пекарню и замерла, рассматривая интерьер с таким лицом, словно её изящная туфелька угодила в коровью плюху.

— Ну да, чистенько, — снисходительно заметила Женевьева. — На сельский непритязательный вкус сойдёт. Но люди выберут меня в итоге, сама увидишь.

Я усмехнулась.

— Не помню, чтобы приглашала тебя войти, Женевьева. Но раз уж ты здесь, у меня к тебе есть дело.

Женевьева склонила головку к плечу, в ее взгляде скользнуло пренебрежение с нитью злости: ни дать, ни взять, змейка, которая готовится к броску.

Она приехала, чтобы победить. Чтобы уничтожить меня в моем родном краю. Возможно, Кевин спал с ней, а не просто приятельствовал.

— Хочешь, чтобы я уехала? — медовым голоском спросила она. — Я не уеду.

Я улыбнулась. Да понятное дело, тебя отсюда палкой не выбьешь. И нет, я не поддамся: понимаю, что ты хочешь, чтобы я вышла из себя и начала новый скандал — но нет. По-твоему тут не будет.

— Хочу предложить тебе пари, — сказала я таким же медовым тоном светской дамы. — Кулинарный конкурс, в три этапа. Хлеб, горячее блюдо и десерт. Моя команда против твоей. Кто победит, закрывает дело и уезжает из Шина навсегда.

Между нами искрились маленькие молнии, таким было нарастающее напряжение. Я почти видела их сияние. Напомаженные губы Женевьевы сжались в нить.

— Кевин говорил, что ты безумна, — проворковала она. — Отказаться от брака с таким мужчиной может только сумасшедшая, теперь я четко это вижу. Но ты еще глупее, чем я думала. Как твоя деревенская стряпня может сравниться со столичной кулинарией?

Точно, они с Кевином спят. Впрочем, если ей нравится грязь, пусть плещется в ней, сколько душеньке угодно. Я все равно не поддамся на провокации.

— Вот и посмотрим. Решать будут жители Шина. Если твоя столичная кулинария понравится им больше — я закрою пекарню навсегда. Даю слово.

Женевьева посерьезнела. Кокетливый налет светской стервы растаял: теперь передо мной была ушлая и бойкая девица, которая никогда не упускала ни своего, ни чужого.

— Я тебя уничтожу, — усмехнулась она. — Неужели ты думаешь, что твое хрючево, которым ты кормишь орков, сравнится с гранд-котлетками?

Как-то в столице я попробовала эти гранд-котлетки. Да, вкусно — но никогда не сравнится с хорошим карбонадом.

— Вот и проверим. Или ты боишься? Боишься, что вся эта франшизная шелуха окажется бессильной перед хорошей кухней?

Женевьева посмотрела по сторонам.

— А эта хорошая кухня, о которой ты говоришь… она сейчас здесь, с нами, в этом здании?

— Боишься, — сладко улыбнулась я. — И стараешься спрятать свой страх за язвительностью. Меня этим не пробьешь, даже не пытайся.

— Было бы, кого бояться. Деревенскую девку, которую отмыли и вывезли в столицу. А та упустила все шансы. Куда тебе конкурировать со мной? — Женевьева посмотрела по сторонам и добавила: — А это здание я, пожалуй, выкуплю, когда ты разоришься. Устрою здесь склад.

— Нет проблем! — улыбнулась я. — Для этого остались сущие пустяки: победить мою команду в конкурсе. Или твоя франшиза для этого слишком слаба?

Теперь во взгляде Женевьевы была ничем не прикрытая ненависть, и она не собиралась маскировать своих искренних чувств.

— Кевин всегда говорил, что ты дура. И бревно, — сказала Женевьева, и это было тем номером программы, за которым всегда наступает таскание соперницы за волосы. — Ему пришлось завести любовниц. Ты никогда не умела его удовлетворить. Какой же стылой жабой надо быть, чтобы не откликнуться на страсть такого мужчины?

Я вздохнула. Несколько дней назад эти слова задели бы меня — но сейчас я нашла своего истинного, и все прошлое не имело ни малейшего значения.

Да, Кевин изменял мне все время нашего брака. Каким же человеческим дном надо быть, чтобы идти к шлюхам от жены и поливать эту жену грязью?

Впрочем, ничего нового. Я успела убедиться в его высоких моральных качествах. Осталось дождаться документов из суда о расторжении брака.

— Я была его законной женой, — сказала я. — А все остальные шлюхами, которые добирали мои объедки. Не знаю, может, тебе и правда нравится собирать крошки с чужого стола, но… ты все-таки боишься. Потому что знаешь, что проиграешь.

— Хорошо, — кивнула Женевьева. — Пари так пари. Если ты проиграешь, то закрываешь пекарню навсегда. И не возродишь ее ни в каком виде.

— Договорились, — улыбнулась я и протянула ей руку.

Когда я рассказала товарищам о том, что нам предстоит сразиться в Женевьевой на поле кулинарной брани, они, мягко говоря, не обрадовались.

— Я, конечно, любой хлеб испеку, — заявил Большой Джон, с деловым видом передавая покупательнице последний батон. — Но у меня что, деревенские рецепты от прабабки и ингредиенты простецкие. А там столичное! Там, наверно, каждый батон такой, будто для него муку в экипаже на мягком диванчике привезли.

Я недоумевающе посмотрела на гнома.

— Слышу голос поражения. Неужели ты готов сдаться, даже не начиная?

Большой Джон пожал плечами.

— Сдаваться я не собираюсь. Гномы не сдаются, — с достоинством ответил он. — И есть там у прабабки пара таких рецептов, что эта столичная фифа подавится от зависти. Но дело трудное, я сразу говорю. Дело гиблое.

Он махнул рукой.

— Я-то что! Мое дело готовить. А вот народишко может и повестись на яркое да модное. Оно по глазам бьет, руки сами тянутся купить да нахваливать.

— Это точно, — поддержал его Алпин, который как раз закончил подсчет денег в кассе. — Я слышал, что в столице каждую булку упаковывают в особый пакет.

— У нас они тоже есть, — я кивнула на бумажную стопку рядом с кассой. Нет, неужели все готовы опустить руки, даже не начав сражаться?

Так дело не пойдет. Женевьева сразу почувствует, что мы готовы сдаться на милость победительницы.

— Наши немодные, — сказал Алпин, и Шольц, который зашел в магазин с коробкой свежего йогурта, согласно кивнул. — Вот если бы из белой бумаги, да с такой лентой, что можно затянуть и завязать…

— Неужели вы и правда думаете, что народ скинется на эти ленточки и рисуночки? — спросила я. — Внутри ведь хлеб, а вся бумага это мусор…

Шольц вздохнул.

— Вы, госпожа Джина, представьте себя в мешке из-под картошки и в модном платье, уж простите дерзкое сравнение, — поддержал он Алпина. — Где вы привлекательнее и приятнее глазу? Уж точно не в мешке.

— А ведь там и там вы одинаковая, — поддержал его Алпин.

Я вынуждена была согласиться с ними.

— Ладно, давайте закажем пакеты для хлеба. Салфетки с дракончиком. Яркие стаканчики для кофе, — начала я загибать пальцы. — Что еще?

— Еще надо думать над блюдами, — сказал Алпин и его глаза энергично сверкнули. — Я готов надеть фартук и вспомнить прошлое. Три месяца отстоял за плитой в рыночной харчевне.

Мне хотелось схватиться за голову. Идея конкурса, такая заманчивая вначале, сейчас казалась идиотской.

У нас был гном, который пек хлеб, повар из базарной забегаловки и целая россыпь ярких стаканчиков для кофе. Самое то для победы.

— Зря вы так скептически усмехаетесь, госпожа Джина, — произнес Алпин, задвигая ящик кассы. — В ресторанах, где едят лорды и леди, у повара есть лишь риск увольнения. Новую работу он найдет на следующий день. А если кому-то на рынке не понравится твоя стряпня, они выпустят повару кишки и не скажут “Ах” — а новых кишок у нас не выдают. К тому же, у нас есть ваша милая домовичка. Она будет мне помогать.

Я провела ладонью по лбу. Не хотелось, конечно, ставить Элли за плиту в пекарне, но пока у нас не было выхода. Алпин выучит ее рецепты, например, каре ягненка на ребрышках с соусом на основе красного вина и соте из местных овощей, и Женевьева проиграет.

Нет, лучше королевский окорок — кусок мяса, обильно начиненный картофелем, морковью и специями, и завернутый в слоеное тесто. Сочно, сытно, ароматно — это блюдо точно придется по вкусу поселянам. Не какие-то дурацкие гранд-котлетки из обрезков!

Кевин обожал сытно поесть. Элли знает эти рецепты и поделится ими. Представляю, какое будет лицо у моего бывшего мужа, когда Женевьева расскажет ему, как именно проиграла.

Тогда он пожалеет о том, как относился к своим домовым.

— А если без домовички? — спросила я. — Что ты можешь приготовить?

Алпин задумчиво посмотрел куда-то в сторону и ответил:

— Да хоть свиной антрекот! Промариновать мясо в душистых специях, прожарить, а на гарнир — печеный картофель и зеленая фасоль. У Гвинни Паттисон ее много, она с удовольствием со мной поделится.

Я знала эту Гвинни со школьных времен: она и снегом бы зимой не поделилась. Белый свет не видывал такую скрягу.

— Хочу посмотреть, как ты будешь ее уговаривать, — хмыкнул Большой Джон. — Она сквалыга известная!

— Увидите, когда я принесу с ее ледника пакет зеленой фасоли, — усмехнулся Алпин. — Я сумел найти подход и к Гвинни, и к ее припасам.

Хлопнула дверь — в молочную лавку вошел Киллиан с коробкой круассанов. За ним шел Оран — серьезный, погруженный в размышления. Передав коробку Алпину, Киллиан ослепительно улыбнулся и сказал:

— Плюх не надо. Плюшек тоже. Я никому здесь не желаю зла.

Большой Джон посмотрел с таким видом, словно хотел сказать: “Знаем мы, что не желаешь, а обрез вот он, всегда под рукой”.

— Вы, должно быть, скоро отправляетесь домой, — я взяла пакет и принялась складывать в него круассаны. — Вот, возьмите немного, перекусите в пути.

Оран рассмеялся — наверно, я выглядела очень решительной. Как и должна была: мне не за что любить драконов, и я хочу, чтобы все они держались от нас подальше.

— Пожалуй, вы рано начали упаковывать мой перекус, — произнес Киллиан уже серьезнее. — Я останусь здесь на недельку-другую.

Дни до открытия пекарни прошли быстро, и в них было столько дел, что мы с Ораном добирались до дома, падали в кровать и засыпали глубоким тёмным сном без сновидений.

Чарную печь установили вовремя. Отделений в ней было три: одно для хлеба, другое для выпечки, третье для горячих блюд. Печь была похожа на пузатое существо с кривыми ножками. Когда крылатые вывели трубу, то печь даже подпрыгнула и что-то заворчала.

— Сердится, — заметил приключившийся рядом Копилка. — Ну пусть, лишь бы мясняшки выдавала, как следует.

— Мясняшек будет много, — сообщила Элли. — И сельское рагу тоже, обязательно приходите.

Домовичка с удовольствием приняла на себя обязанности повара и учительницы Алпина. Я назначила ей хорошую зарплату за труды, и, услышав об этом, Элли некоторое время изумленно смотрела на меня — а потом бросилась, схватила за подол платья и воскликнула:

— Как же я рада, что тогда сбежала с вами, леди Макбрайд!

— А я-то как рада, — призналась я, подняв домовичку на руки. — Без тебя мы бы все пропали.

День открытия пекарни, которая теперь была ресторанчиком, выдался морозным и свежим. Мы заказали аккуратные книжки с меню, особые бумажные пакеты для выпечки, и, в последний раз проходя по залу перед открытием, я думала, что у нас получилось столичное заведение. Светлое, изящное, но без того пафоса, когда чувствуешь себя мухой в сметане среди богатых интерьеров.

Нет. У нас все было спокойно и уютно по-семейному.

Что касается семьи, то Киллиан снял комнату у господина Стоуна и жил в ней, особенно не отсвечивая. Стоун, конечно, хвастался на весь поселок: вот, мол, у меня дракон из самой столицы квартирует! Но каких-то подробностей для рассказов у него не было. Киллиан покупал газету по утрам, иногда выходил на прогулку, но никак себя не проявлял и вскоре о нем уже не говорили. Он сумел смешаться с жителями Шина так, словно был тут с рождения.

К тому же, поговорить и так было, о чем. Поселяне ходили посмотреть на пекарню и поделиться мнениями о том, какой хлеб там будут продавать. “Вкус навсегда” уже обзавелся вывеской, ремонт в здании заканчивался, и Женевьева, которая с раннего утра приезжала в Шин, ходила с таким царственным видом, словно готовилась присвоить здесь все от земли до неба.

Про наш кулинарный конкурс уже знали…

— Ну, пошла жара! — Большой Джон выглянул из кухни с довольным видом. — Наконец-то можно снова спокойно работать, а не гонять туда-сюда с коробками!

Чарная печь удерживала все запахи, кроме аромата свежевыпеченного хлеба. Его тонкие нотки сейчас плыли в воздухе, заставляя сердце замирать в предчувствии чего-то очень хорошего. Очень важного, того, что ты когда-то знал и забыл, а сейчас вспомнил.

— Два часа до открытия, — сказала я, и Алпин, который наводил последний лоск на пока ещё пустую витрину, важно кивнул.

— Вон, люди уже смотрят, — он мотнул головой в сторону высоких окон. Снаружи я увидела два знакомых силуэта: вдова Тимоти и госпожа Тоуль вышли на раннюю прогулку, разглядывая новое здание.

Я зашла на кухню. Столы сверкали, Элли порхала над ними, лёгкими движениями создавая заготовки и отправляя их в большой морозильный шкаф. Оран в новой белой форме стоял у стола и работал с круассанами.

Начинка была клубничной. От её густого сладкого запаха в воздухе разливалось предчувствие весны и любви. Оран был полностью погружен в работу, не видя и не слыша ничего. Его бледное сосредоточенное лицо было вдохновенно-отрешенным, как у поэта. Первая партия круассанов уже вышла из печи и легла на новый поднос.

— Привет! — окликнула я. Оран поднял голову и несколько мгновений смотрел так, словно не видел меня в своём мире. Потом его взгляд прояснился, дракон тепло улыбнулся мне и ответил:

— Привет. Волнуешься?

— Нет, — беспечно откликнулась я. — Не волнуюсь. Я трясусь от страха!

Оран вышел из-за стола, приблизился и обнял, крепко прижав к себе. В его объятиях было так спокойно и тепло, что звенящее напряжение, что наполняло моё тело, исчезло без следа. От Орана пахло свежей выпечкой, в глубине его тела бродил огонь в поисках скорого выхода и я чувствовала кожей каждое движение драконьих чар.

— У нас все получится, — негромко произнес Оран. — Верь мне.

— Не верю, — вздохнула я. — Знаю. Как твое проклятие?

Оран осторожно отстранил меня, заглянул в лицо.

— Ты что-то чувствуешь? — спросил он, и я призналась:

— Твой огонь.

Оран кивнул. Снова обнял меня.

— Он готовится выйти. Осталось совсем немного.

Скоро Оран избавится от проклятия и взлетит. Скоро он снова станет собой — и я верила, что тогда наша жизнь потечет теми спокойными и правильными путями, о которых всегда мечталось.

Ну а пока нам предстояло открытие пекарни. Это будет долгий, очень долгий день.

— Мне, пожалуйста, ржаные булочки с чесноком, десять круассанов, три бублика с начинкой и семь мясняшек!

— Мясняшки-то оставь! Куда ты их загребаешь, тут всем мясняшек хочется!

— Не напирайте, господа, мясняшек хватит всем! Ваш пакет, прошу! Ваш кофе — осторожно, стакан горячий!

— А мне три пшеничных батона, связку бубликов и две… нет, девять мясняшек, и шесть эклеров.

— Да ты лопнешь!

— Да ты отойди!

— Ты чего ломишься, как в театре в буфет?

— Каравай, пожалуйста! Нет… два каравая!

Мы сбивались с ног. Покупатели ломились в пекарню так, словно никогда не ели хлеба. Промокшая от пота рубашка прилипла к спине Алпина, витрину штурмовали, словно вражескую крепость. В кассе тесно было от купюр и монет.

Все столики были заняты. Я взяла на себя прием заказов: по раннему времени народу предлагался омлет с сыром и грибами. Элли готовила его по столичному рецепту: у нее получался золотистый полукруг с щедрой начинкой, а легкий овощной салат с оригинальной заправкой в сопровождении придавал ему некую пикантную нотку.

Салат с помидорами, огурцами и зеленым луком едят по всем пустошам. Но заправку с особым букетом приправ для него будут делать только в моем заведении — и люди станут приходить, чтобы попробовать его снова и снова: я это видела по довольным лицам.

— Джина, и что ж, правда, вся столица этим завтракает?

Шеф Ристерд привел всю семью: мальчик и две девочки мал мала меньше испуганно смотрели по сторонам, им еще не приходилось есть где-то вне дома. Но еда им пришлась по душе: дети опустошили тарелки за несколько мгновений.

— Да, правда, — кивнула я. — Как вам, нравится?

— Очень, — искренне ответил Ристерд, запивая омлет второй чашкой свежесваренного кофе. — Теперь будем у тебя завтракать. Скидку не прошу, наоборот: сверху прибавлю.

— И мы! И мы тоже будем завтракать! — поддержали его со всех сторон, и я улыбнулась.

Отлично. Во “Вкусе навсегда” подавали творожные сырники с ягодами, если я правильно помнила меню франшизы. Ничего, сырники мы тоже сможем, не хуже, чем у столичных. Как-то я завтракала во “Вкусе навсегда”: сырники там были очень мягкие, разваливающиеся. На вилку толком не подцепишь — соскользнет, и хорошо, если при этом упадет в тарелку, а не на пол.

Да и жарят сырники во фритюре, и они становятся излишне жирными. Нет уж, у нас к ним другой подход.

— Можно еще порцию омлета? И салатика!

— Четыре мясняшки, два эклера и пшеничный батон!

— А что на обед?

— Да что ты так прешь-то? Хлеба не ел никогда?

— Такого вкусного не ел. Мне два каравая!

— А на обед что?

— Индейка со специями и овощами, — ответила я. О поставках курицы и индейки с ферм Хапфорта мы договорились буквально позавчера. Первые тушки Алпин принял сегодня утром. — А на ужин буженина с картофелем и овощным салатом.

Да, я собиралась кормить всех сытно и вкусно. Кто-то из гостей издал натуральный стон, предчувствуя пир горой.

После завтрака, часам к десяти, стало полегче. Народ успел посмотреть обстановку в новой пекарне, закупился хлебом и сладостями, позавтракал и отправился обсуждать увиденное и съеденное. Когда основной поток схлынул, а Алпин ушел на кухню помогать Элли с рагу для орков, я заглянула в кассу.

Ого! Если так пойдет и дальше, я к весне уже отобью вложенные в строительство деньги. А к осени обойду Кевина в размерах банковского счета.

— Радуешься?

Я обернулась. Женевьева стояла в дверях, скептически глядя по сторонам. Стайка девочек, которая купила связку бубликов, посмотрела на нее с любопытством.

Ничего. У нас тоже есть красивые пакеты и яркие стаканчики.

— Имею все основания, — с улыбкой заметила я. Женевьева опустилась за один из столиков, с брезгливой улыбкой проведя ладонью по новенькому стулу, и я подумала: не поддаваться на провокации.

— Что на завтрак? — поинтересовалась она.

— Омлет с сыром и грибами и овощной салат, — ответила я. Женевьева усмехнулась.

— Так провинциально. Что ж, я закажу порцию. И кофе, пожалуйста.

Я улыбнулась и кивнула.

Конечно, Женевьева ждала, что я выкину её из заведения. На моем месте так поступила бы любая деревенская курица, которую выгодный брак поднял из грязи.

Вот только я не была курицей. И тоже собиралась посетить заведение Женевьевы — и поесть там, а не быть выкинутой.

Наша война будет на конкурсе.

— Что-то ещё? — спросила я. — Может, заварные пирожные?

Краем глаза я заметила, что Алпин, Большой Джон и Оран выглядывают из кухни, готовясь прийти ко мне на помощь. И Женевьева тоже это видела.

— Нет, благодарю. Не люблю сладкое с утра, — откликнулась Женевьева и я прошла на кухню.

Там Большой Джон похлопал полотенцем по широкой ладони и предложил:

— Может, ей слабительного сыпануть? Со снотворным вместе?

— Нет, незачем кровожадничать, — ответила я, и гном разочарованно отошел к столу. — Омлет, как всем.

— Хорошо, — кивнул Алпин. — Но я сделаю этот омлет не от души.

Вскоре Женевьева принялась за еду. В пекарню вошли две дамы, купили пшеничные булочки и забрали оставшиеся круассаны. Прибежал мальчик с запиской: пять мясняшек и два каравая.

Скоро придут орки. День шёл, жизнь постепенно возвращалась в привычную колею.

— Да, провинциально, — сказала Женевьева, когда её тарелка опустела. — В столице такой омлет ложится в тебя облаком. А этот падает гирей. Но для этих мест сойдёт.

— Не советую как-то проходиться по вкусам местных, — сказала я, поставив перед неприятной гостьей чашку кофе. — Они могут бойкотировать твое заведение.

Женевьева пожала плечами.

— Как только они попробуют настоящую столичную еду, так сразу же сделают правильный выбор.

Я улыбнулась ей так сладко, как только могла.

— Посмотрим, дорогая. Посмотрим.

“Вкус навсегда” открылся через два дня и, глядя на то, что устроила Женевьева, я чувствовала себя нищей сироткой перед каретой принцессы.

Из столицы она привезла два золотых шара артефактов. Теперь один крутился у входа, заливая Шин легкой классической музыкой, а второй выбрасывал в воздух призрачные сияющие рисунки: вот взлетела булочка, разрезанная пополам, и в нее лег лист салата, помидорная долька и плоская котлета. Вот стаканчики с чаем станцевали с пончиками. Вот батоны закружились с дольками картошки, жаренной во фритюре.

На такое диво все смотрели, разинув рты, и с заинтересованным видом шли в заведение. Выходили оттуда чаще всего задумчивыми, неся в руках пакеты с ароматной выпечкой, стаканчики с чаем и кофе, коробочки с булкой, начиненной котлетой.

— Мы пропали, — у Большого Джона было мрачное настроение с самого утра, и особенно оно усилилось, когда он смотрел на полку с хлебом, где сегодня купили всего один каравай. — Если тут эти фигурки так и будут дальше крутиться, у нас вообще никто ничего не купит.

Алпин, который сидел за одним из столиков, держа в руках чашку кофе, скорбно кивнул. Настроение было поминальным. Даже Оран трудился над своими круассанами с той отстраненностью, которая была печалью, а не погружением в любимое дело.

— Да, пропали, — кивнул Алпин. — Я с утра подсмотрел в окно, там ценники ставили. Батон хлеба у нее на полкроны дешевле, чем у нас.

— По качеству у нас лучше, — заметила я, вспомнив, каким был белый хлеб в столичном “Вкусе навсегда”. Никакого сравнения с тем, что выпекалось у нас. Мякоть казалась искусственной, корочка не хрустела, и послевкусие было таким, словно ты ел бумагу.

— Народ денежки считать умеет, — буркнул гном. — Пусть невкусно, зато полкроны сбережешь.

Я не могла с ним не согласиться. Франшиза может держать цены на низком уровне — а если я их тоже снижу, то работать придется себе в убыток.

Звякнул колокольчик на двери, и в пекарню вошел Киллиан. Разрумянившийся на легком морозце, веселый, он выглядел таким довольным, что настроение у меня сделалось еще хуже.

— Привет честной компании! — Киллиан поставил на прилавок большой пакет, из которого выглядывал длинный белый батон. Успел уже побывать во “Вкусе навсегда”. — Я заглянул в новое заведение, прикупил там кое-чего. Давайте сравним?

В пакете был белый хлеб, пончик с клубничной глазурью, несколько булочек с кунжутом и булка с котлетой. Все завернуто в белоснежную хрусткую бумагу с названием заведения, все такое модное, такое столичное, что я окончательно затосковала.

Нет, кто-то из поселян все равно придет к нам — просто по дружбе. Но остальные поведутся на блестящую мишуру. И я буду вынуждена закрыть пекарню и продать ее Женевьеве. И хлеб придется печь самой — в ее заведение я и под дулом пистолета не зайду.

А Оран? Кому он будет продавать свои круассаны и пирожные, когда все пойдут покупать эти наглые круглые пончики с глазурью?

Никому нет дела до души кулинарии. А вот свою выгоду каждый знает и помнит. Может, кто-то и вздохнет по круассанам Орана — а потом пойдет к Женевьеве.

Мы разделили содержимое пакета и стали пробовать. Большой Джон откусил от батона, прожевал и, с трудом проглотив, произнес:

— Хлеб грешно выплевывать, даже такой. Но это надо свиньям давать, а не людям.

— Издевательство! — рассерженно выдохнул Оран. Он попробовал пончик и скривился так, словно ему предложили душевно навернуть коровьего навоза. — “Вкус навсегда” по-прежнему экономит на ингредиентах, я еще в столице возмущался.

Он бросил недоеденный кусочек обратно в пакет. Я радовалась, что все мои друзья разделяют мнение по качеству еды у конкурента, но как это поможет, если поселяне захотят экономить, а заодно и смотреть на всякие чудеса, вроде летающих булочек?

Мне конец. Я могу закрывать заведение прямо сейчас.

Колокольчик снова звякнул, и в пекарню вошел Ристерд с детьми. Мы обернулись к нему, и шеф зычно произнес:

— Мы к завтраку не опоздали?

— А что ж так, шеф? — поинтересовалась я. — Во “Вкусе навсегда” не наелись? Я видела, как вы туда заходили.

Ристерд снял с детей тулупчики и шапки, усадил их за стол и ответил:

— Заходили, сырники попробовали. Мать моя всегда говорила, что детям творог нужен. Но они какие-то невкусные там. Я даже засомневался, не подгулял ли творог. Да вроде нет, но все равно ни о чем там сырники, без души.

— Я сейчас соображу вам сырники, — пообещала Элли, выглянув из кухни. Домовичка сегодня была печальной и удрученной: очень переживала, что никто не пришел на завтрак. — Хорошие, плотненькие!

— И не такие жирные! — попросил Ристерд. — А то с тех масло так и капает. Вот за что пятнадцать крон отдал, сам не знаю.

— За любопытство, — улыбнулась я. — Рада, что вы вернулись, шеф.

Вскоре Элли принесла тарелки с сырниками — крупными, плотненькими, упругими, щедро украшенными клубничным вареньем. Малыши Ристерда довольно взялись за вилки, а я надела пальто и сказала:

— Что ж, пойду навещу конкурентку. Посмотрим, как она будет меня потчевать.

— Я с тобой, — произнес Оран и стал развязывать фартук.

За несколько дней люди Женевьевы смогли сделать колоссальную работу. Заброшенный дом превратился в столичное модное место, точку сбора тех, кто не хочет месить деревенскую грязь, а готов приобщиться к чему-то современному, стильному и дорогому. Глядя на изысканный интерьер, очереди в кассу и занятые столики, я понимала, что влекло народ, особенно молодёжь, в такие места, как "Вкус навсегда".

Это было чувство принадлежности к большому миру. Люди по всему королевству ели такие же булочки с котлетой, пили кофе из таких же стаканчиков, перелистывали разноцветные странички в таком же меню. А когда ты живешь в медвежьем углу, для тебя это будет важным.

Оран сильнее сжал мои пальцы, и я поняла, что дрожу от волнения. Женевьева, которая скользила среди столиков очаровательным видением в платье по последней столичной моде, увидела нас и ослепительно улыбнулась.

— Конкуренты! — воскликнула она и, повинуясь движению ее брови, официант прошел к нам и проводил к свободному столику, на котором стояла табличка “Забронировано”. — Проходите, проходите! Прекрасно понимаю ваше стремление наконец-то отведать качественную столичную еду! Давно пора это сделать, я приберегла для вас лучший столик!

— Она специально тебя злит, — негромко сказал Оран, когда мы сели. — Не поддавайся на провокации.

Я улыбнулась, надеясь, что выгляжу независимо и беспечно. Полистала меню: “Сытный завтрак” с котлетой, картофельными оладьями и тостом, сырники, яичница с беконом на завтрак, котлеты “Большое барбекю”, ломтики курицы, зелень и помидоры, завернутые в тонкий блинчик — а вот и меню особое, для тех, кто любит посытнее: салат с копченым окороком и артишоками, опаленная говядина с клубникой и спаржей, мясная классика — стейк с томатами… Я отодвинула меню, заказала сырники и “Большое барбекю” и негромко спросила:

— Я не слишком бледная?

Оран вздохнул. Накрыл мою руку своей, но это меня не ободрило.

— Джина, не волнуйся ты так. В нашей пекарне все намного вкуснее, даже не сомневайся. А орки сюда и попробовать не зайдут.

Перед нами поставили тарелки — Орану принесли клубничный чизкейк, комплимент от повара. Я задумчиво ковырнула сырник вилкой — да, до той плотности, которую я люблю, ему далеко. Оран осторожно отделил часть пирога десертной ложкой и едва слышно заметил:

— На нас все смотрят. Я понимаю, что это невкусно, но давай никому этого не покажем.

Оран был прав. Все ждут, что мы будем кривиться от здешней еды — мол, у нас-то вкуснее, у нас-то лучше! Женевьева, например, так и делала — но мне надо быть выше Женевьевы во всем.

Я съела сырники — не так уж они и плохи, как жаловался шеф Ристерд, но наесться ими не получится, это не тот омлет, который подает Элли. Вообще, как я заметила, во “Вкусе навсегда” блюда были такими, что съев их, ты через час снова захочешь есть. Не было в них сытности, уж не говорю о духе хорошей кухни.

Так, перекус. А для перекуса дороговато. Десять раз в день перекусывать не будешь. А судя по ценам, не каждый будет заказывать блюда из особого меню.

— Как вам наша еда? — поинтересовалась Женевьева, лучезарно улыбаясь. Почтмейстер Спелл, который принимал на раздаче пакет с хлебом, замер, с любопытством глядя в нашу сторону — все посетители “Вкуса навсегда” сейчас таращились на нас точно так же.

Меня ударили у всех на глазах. И я должна была выдержать удар.

— Не буду лгать, что это невкусно, — ответила я, отодвинув тарелку с надкушенным “Большим барбекю”. — Думаю, эта еда вполне может состязаться с тем, что подают в моей пекарне. Но вот победить, — я сделала паузу и закончила: — Победить она не сможет.

Улыбка Женевьевы наполнилась ядом.

— Отлично! — воскликнула она. — Тогда давай проверим. Дамы и господа, мы с леди Макбрайд приглашаем всех на наш кулинарный поединок. На кону серьезная ставка: проигравший закроет свое дело в поселке!

Слухи о кулинарном конкурсе и уходе проигравшего уже ползли по Шину, но когда об этом объявили вот так, перед всеми, народ просто ахнул.

— Джина… — вдова Тимоти прижала руку к груди. От сочной свиной котлеты и картофельных оладий на тарелке перед ней остались только крошки. — Помоги тебе Господь…

Кажется, ей понравилась здешняя стряпня настолько, что вдова уверена в моем поражении. Ну и на здоровье.

Я поднялась из-за стола. Встала рядом с Женевьевой и отчеканила:

— В конкурсе будет три этапа. Хлеб. Горячее блюдо. Десерт. Первый этап начнется через неделю: нам надо подготовиться так, чтобы все зрители могли разместиться в помещении и попробовать конкурсные блюда. Победителя выберете вы, побежденный закрывает дело.

В зале воцарилась глубокая тишина. Я смотрела на поселян, прикидывая: пожалуй, всех желающих можно разместить в Зале собраний, где староста Кимбер обычно собирает народ, чтобы поговорить об урожаях и неурожаях.

— Так что добро пожаловать и всем приятного аппетита! — Женевьева скалилась в улыбке так, словно хотела перегрызть мне горло. — Пусть победит то, что вкусно всегда!

Первый этап конкурса был назначен как раз на день Зимней ведьмы, но о празднике мало кто вспомнил. Зачем какая-то мифическая злая колдунья, когда в Шин приехала ведьмища всем на зависть? Дети, конечно, накатали снеговиков, по улице прошла пара ряженых компаний с песнями про сладость или гадость, на этом дело и кончилось. Никакого размаха минувших лет, скукота.

За дни подготовки к конкурсу я заметила, что “Вкус навсегда” пользуется популярностью в поселке. Нет, ко мне, конечно, тоже заходили, все круассаны, пирожные и булочки, которые готовил Оран, разлетались без остатка, а рагу для орков понравилось и людям, но конкуренция не позволяла расслабляться.

В поселке нашлись те, кто умел считать деньги. Хлеб у Женевьевы покупали с удовольствием. Пусть на нем не такая золотистая корочка и нежный мякиш, зато на полкроны дешевле. Копилка смотрел на это скептически.

— Нет, мы с ребятами сразу сказали: никаких тамошних хлебов и котлет в булках, — заявил он. — Ни ногой туда! Знаю я такие штуки, Копилку не обманешь. Сейчас она все сделает дешевле, чем здесь. Потом вы разоритесь, а столичная госпожа поднимет цены в два раза. И все равно у нее будут покупать, потому что больше негде. Нет, Копилку не проведешь!

Я невольно удивилась орочьим познаниям в ценообразовании и конкуренции и поинтересовалась:

— Копилка это ведь кличка, верно? Как тебя зовут по-настоящему?

Орк опустил глаза, сцапал с подноса еще один треугольник мясняшки и ответил:

— Не скажу. Моя семейная тайна.

Я не стала настаивать.

В первый день конкурса народ начал сходиться к Залу собраний, когда еще даже не развиднелось. Подойдя к пекарне, которая уже работала вовсю, я увидела снеговика. Это были не просто три шара друг на друге, а целая снежная скульптура: приспустив штаны, снеговик показывал моей пекарне зад. Сразу понятно, кто руку приложил.

И ведь не разобьешь его прицельным пинком. Плохая примета.

Нахмурившись, я прикинула, что к чему, и принялась исправлять скульптуру. Вскоре от пекарни повеял сногсшибательный запах свежевыпеченного хлеба, а один снеговик превратился в целую семью: теперь уже было не разобрать, что и кому он показывает в такой толпе.

Я поднялась в пекарню и увидела, что работа кипит. Несколько подносов были заняты пшеничными батонами, накрытыми белоснежными полотенцами. Алпин раскладывал на витрине булочки, караваи и баранки.

— Госпожа Джина! — улыбнулся он и кивнул в сторону подносов. — Как думаете, этого хватит на всех?

Я оценила количество хлеба: там хватило бы на роту голодных солдат.

— Лучше сделать побольше. Все попробуют по кусочку, а потом пойдут покупать.

Хлеб и правда был хорош. Небольшой, как раз такой, чтобы семье хватило на обед или ужин, он был солнечно-ярким, как настоящее золото. Хрустящая корочка, ароматная мякоть — хлеб и сам по себе был хорош, а уж как вкусно намазать на его теплый край сливочного масла, добавить ломтик сыра и налить в сопровождение всей этой красоты чашечку кофе!

— Это какой-то восторг, а не хлеб, — сказала я. Вышел Большой Джон — сегодня он нарядился по-гномьи. Белоснежная рубашка, черный жилет с вышивкой, такие же черные штаны и белые чулки, а еще ярко-красные ботинки со звонкими каблуками — казалось, гном готов пуститься в пляс.

— Ну, получит у нас эта столичная, — заявил он. — Идем!

Зал собраний уже открыли: слишком уж напирал народ. Внутри все было украшено так, как будто здесь готовились праздновать свадьбу: расставлены столы, шторы на окнах усеяны бумажными цветами, с потолка спускались гирлянды из колечек, склеенные детскими руками.

Люди Женевьевы уже были внутри. Они принесли большие подносы с эмблемами “Вкуса навсегда”, и мне сделалось холодно.

Большой Джон приготовил обычный хлеб. Очень вкусный, самый лучший, но обычный.

А Женевьева принесла чибуан, столичную новинку. Длинный, сделанный в форме прямоугольника, он резко отличался от простого хлеба. Аромат его был насыщенным и ярким, мякиш пористым — увидев чибуан, Большой Джон откровенно приуныл.

Элли, которая не могла пропустить первый этап конкурса, сочувствующе погладила его по руке.

— Не переживай! — сказала она. — У тебя самый вкусный хлеб!

— Хотелось бы верить, — пробормотал Джон и погрузился в угрюмое молчание.

Постепенно в Зале собрались все жители поселка, от мала до велика. Пришла Женевьева — сбросила шубку в руки одного из помощников, прошла, показывая всем темно-синее платье с открытыми плечами, пошитое по последней столичной моде, встала там, где Кимбер приказал водрузить эмблему “Вкуса навсегда”. Я заняла свое место рядом с эмблемой “Пекарни Джины”, и в груди что-то зазвенело.

Нечего так улыбаться, дорогуша. Ты здесь не победишь.

— Друзья, друзья, поселяне! — Кимбер вышел к нам, поднял руку, и в зале воцарилась тишина. Едва слышно похрустывала бумага: Ричард Спелл вынимал заранее нарезанные кусочки сыра, чтобы не просто так уминать пустой хлеб, а соорудить бутерброд.

— Друзья, ну начинаем, начинаем, — произнес Кимбер. — Впервые, в первый раз у нас кулинарная дуэль меж прекрасных дам, да, прекрасных. Сегодня хлеб, хлеб, ну и то, что на него намазывают.

Я покосилась туда, где стояли Алпин и Оран: для намазывания все было готово, Элли трудилась всю ночь. Оран поймал мой взгляд, подмигнул — и я увидела, как над его руками проплыла целая стайка рыжих искр.

— Проклятие? — прошептала я так, чтобы Оран прочел мой вопрос по губам.

Он только рукой махнул. Улыбнулся: мол, давай делать дело, с остальным разберемся позже. Искры, которые порхали возле его пальцев, сверкнули ярче и исчезли.

— Дамы и господа, представляю вам столичную новинку — белый хлеб чибуан! — Женевьева обворожительно улыбнулась и взяла один чибуан с подноса, показывая всем. — Пшеничная мука, дрожжи, оливковое масло, низкая калорийность и оригинальный вид! К тому же, в тесто добавлен йод по рекомендациям лучших врачей королевства. Теперь вы не только едите вкусно всегда, но и поправляете свое здоровье в этих снежных краях!

Народ одобрительно закивал и заулыбался. Всем пришлась по душе идея не только уминать булку, но и оздоравливаться. К тому же чибуан стоил на три кроны дешевле батона в моей пекарне.

Чибуан нарезали и сначала дали каждому кусочек на пробу, а затем вынесли изящные баночки с разными намазками — не уминать же хлеб просто так, впустую. Вяленые помидоры с морской солью, паштет и просто ароматные ломтики сельди с красным луком.

Я смотрела, как народ уплетает предложенное за обе щеки. Настроение было скверным. Женевьева не прекращала расхваливать свой хлеб на все лады — уж он и вкусный, уж он и не черствеет, уж он и мягче обычного почти в два раза. Люди довольно кивали, и столичная гостья готовилась получить победу в этом этапе.

Не выдержав, я снова обернулась на Орана. Он был погружен в такое непробиваемое спокойствие, что и мне тоже стало немного легче.

Да, Женевьева может выиграть этот этап конкурса. Но это еще не значит, что она не победит.

— Госпожа Готье сказала много важных и умных слов о своем хлебе, — произнес Большой Джон, когда пришла его очередь представлять товар. — И это правильно. Хлеб это святыня всех свободных народов, и я рад, что все относятся к нему с уважением. Поэтому не буду тратить слова и расхваливать свой батон, а просто с поклоном предложу вам его отведать.

Гном поклонился и, подойдя к подносам, принялся нарезать хлеб с таким видом, словно прикасался к чему-то очень важному и бесконечно дорогому. Люди Женевьевы работали не так: они просто резали чибуаны на куски — но то, с каким трепетом Джон прикасался к хлебу, впечатлило всех.

То, что кладется на хлеб, тоже пришлось людям по душе. Тонкие ломтики домашней ветчины, свежее масло и ноздреватый сыр, паста из авокадо с каперсами и кусочком слабосоленого лосося — пир получился на весь мир.

После того, как все наелись досыта, а от батонов и чибуанов не осталось ни крошки, Кимбер предложил всем голосовать. В большую прозрачную чашу опускали цветные бумажки — за Женевьеву зеленую, за меня голубую.

Я вздохнула. Сжала и разжала кулаки, пытаясь расслабиться и выглядеть уверенно и независимо.

Это не просто кулинарный конкурс. Это моя судьба решается.

Постепенно даже невооруженным глазом было понятно, что голубых бумажек больше, чем зеленых. Мне стало легче дышать. Шеф Ристерд опустил голубой листок в чашу и сказал так, что услышали все:

— Мы люди простые. Нам надо такой хлеб, чтобы на нем побольше всего умещалось и ветчина с краев не свешивалась. И вкус у него привычнее. Правда, ребята?

Я заулыбалась от такой поддержки — ломтик ветчины того размера, который предпочитали на Макбрайдских пустошах, и правда не помещался на кусочке чибуана. А у Женевьевы, судя по всему, не вышло приготовить Ристерду омлет — шеф был верен своей клятве. Народ зааплодировал, а Кимбер принялся подсчитывать голоса.

— Ну что ж, что ж, — наконец, пробормотал он. — В первом этапе побеждает Джина Макбрайд, Макбрайд. Победа, победа местной!

Я оценила размер аккуратных стопок зеленой и голубой бумаги: моя была выше, но и Женевьеву многие оценили по достоинству.

Значит, мне придется сражаться.

— Поздравляю уважаемую соперницу! — в голосе Женевьевы был сплошной мед. — Посмотрим, справятся ли твои люди с мясным блюдом. Это не наваливать рагу для орков, это тонкая работа.

Она сощурилась и мечтательно пропела так, что все в зале замерли, боясь упустить хоть слово:

— Говядина, тушеная с травами и розмарином! Нежное сочное мясо в компании грибов и овощей — тушится два часа, подается с ароматным веером из четырех соусов. И попробовать его можно каждый день во “Вкусе навсегда”! Хоть сегодня!

— Зараза, — пробормотал Алпин и добавил уже громче: — Свиной антрекот с печеным картофелем и нежной зеленой фасолью! Не буду расписывать, каков он на вкус, попробуете завтра сами.

Он подмигнул Гвинни Паттисон, которая с задумчивым видом вытирала салфеткой пухлые пальчики.

И вид ее, честно говоря, мне не нравился. Гвинни выглядела так, словно задумала что-то дрянное.

Домой мы вернулись уже вечером. Конкурс конкурсами, а рабочий день никто не отменял. Поселяне курсировали между пекарней и заведением Женевьевы, прикидывая, каковы на вкус тушеная говядина с розмарином и свиной антрекот с печеной фасолью.

— Порции будут небольшие, — сказала Элли. — На пробу. Господин Алпин, вы уверены, что госпожа Паттисон поделится с вами своей фасолью?

Алпин усмехнулся, но лицо его осталось серьезным.

— Я обещал на ней жениться, — произнес он. — Так что поделится.

Мы с Ораном переглянулись и рассмеялись.

— Звучит так, словно тебя пугает женитьба, — заметила я.

Алпин отмахнулся. Я добавила с искренним уважением:

— Я всей душой ценю твое геройство, но, может, не стоит так рисковать своей свободой ради дела?

Алпин не ответил. В пекарню как раз вошли несколько покупателей и он взялся за продажу караваев, бубликов и круассанов.

Вечером мы с Ораном вспомнили жертву Алпина ради общего дела, и я задала тот вопрос, который исподволь озадачивал меня все это время:

— У тебя была невеста? Или возлюбленная?

Оран усмехнулся. Мы сели на диван, дракон обнял меня, привлекая к себе, и ответил:

— Я уже не мальчик. Конечно, у меня была возлюбленная. Но те чувства, которые я испытывал к ней, не сравнятся с тем, что я испытываю к своей истинной. Это как смотреть на мир через окно и просто выйдя на улицу.

Кажется, я понимала, о чем он. Я любила Кевина — той любовью, которую от женщины требует общество, которая возникает, когда зарождается долг. Но сейчас она и правда была похожа на взгляд из окна — довольно пыльного, кстати.

— Она тебя бросила, та девушка? — поинтересовалась я. — Или ты ее бросил?

Оран улыбнулся, но глаза его были темными, погруженными в прошлое, где жила печаль.

— После того, как на меня наложили проклятие, она спешно вышла замуж за другого. Кажется, сейчас они счастливы.

— Ну, это самое главное, — усмехнулась я. — Говорят, Господь создал человека для того, чтобы тот был счастлив. Ну и драконов тоже.

— Что такое счастье? — спросил Оран, и его взгляд просветлел. Я поудобнее устроилась в кольце его рук и ответила:

— Сидеть вот так с тобой. И пить хороший чай.

Что тут еще можно ответить? Я привыкла, что счастье в мелочах. В пустяках, о которых ты будешь сожалеть всем сердцем, когда их утратишь. Ты счастлив каждый день хотя бы потому, что можешь увидеть рассвет и закат. Кому-то это не суждено.

Вот только если говорят про счастье, то имеют в виду что-то бескрайнее. Огромное, словно море. Вот если бы я жил в королевском дворце, то был бы счастлив. А пока у меня просто домик и сад — разве это счастье?

— Дракон ответил бы иначе, — признался Оран. — Дракон сказал бы, что счастье во власти. В том, чтобы держать кусок мира в кулаке — вот где величайшее наслаждение.

Я улыбнулась. Чего еще ожидать от дракона? Конечно, они жаждут власти — больше и больше, еще и еще. Если ты паришь в небе, то не будешь довольствоваться мелочами, вроде спокойствия в объятиях любимого.

Тебе нужны победы. Новые и новые.

— Ты, мне кажется, не совсем дракон, — призналась я. Оран кивнул.

— Странствия меня изменили. Ты знаешь, я даже рад этому проклятию. Без него я бы не понял, что настоящее счастье нельзя сжимать в кулаке.

В дверь постучали. Я встала, чувствуя невнятную тревогу — слишком много народу колотили в эту дверь, приходя не с самыми приятными известиями. Но на пороге обнаружился дядюшка Спелл с конвертом в руке, и вид у него был солидно-потрясенный, словно ему пришлось доставлять депешу от самого государя.

— Джина, это тебе, — произнес он. — Из столицы, по скоростной почте!

Я взяла конверт, украшенный красными сургучными печатями. Верховный суд Минарского королевства… что это вообще такое? Закрыв дверь перед почтмейстером — до меня донесся разочарованный вздох, словно дядюшка Спелл хотел узнать, что же в письме — я показала его Орану и пробормотала:

— Вот ведь новости…

— Это о расторжении твоего брака, — ответил Оран. — Вскрывай скорее!

И то правда, о чем еще мне могут писать из Верховного суда? Я разорвала конверт, вынула плотный лист гербовой бумаги и от волнения не сразу прочла слова “Свидетельство о разводе”.

Пальцы задрожали. Свидетельство едва не выпало из них.

Свободна. Я свободна от Кевина — теперь уже по-настоящему. Теперь мы идем разными дорогами, и ничто нас не связывает. Пусть спит, с кем хочет, пусть перебирает доступных женщин — его грязь больше никогда меня не замарает.

Гора упала с плеч — нет, это не метафора. Я и правда готова была взлететь.

— Вот оно, счастье, — сказала я, улыбаясь, как дура. — Быть свободным от чужой грязи. Оран, я официально разведена.

Он поднялся ко мне, обнял — теперь не было ничего, что могло бы нас разъединять. Теперь мы оба принадлежали друг другу — безоглядно, навсегда.

— Джина, — теплое дыхание дракона щекотно прошлось по моим волосам. — Теперь я могу предложить это официально. Окажи мне величайшую честь, стань моей женой.

Я рассмеялась, а в носу защипало, словно слезы готовы были пролиться — самые счастливые слезы.

— Согласна, — ответила я. — Конечно, я согласна, Оран, как еще можно на это ответить?

И мы оба рассмеялись — а потом Оран прикоснулся губами к моим губам, и пламя истинности, которое соединяло нас в одно существо, вскинулось до самых звезд.

Мы с Ораном едва не опоздали на второй этап конкурса — после ночи любви хочется встречать утро, нежась в объятиях друг друга, а не бежать куда-то спозаранку — и вошли в пекарню, держась за руки, как раз в тот момент, когда Алпин под чутким руководством Элли отправлял формы со свиным антрекотом в разогретую печь.

— Два часа мариновалось, — с серьезным видом сообщила домовичка, а Алпин увидел нас и кивнул в сторону пустой корзинки — я поняла, что там были зеленые стручки фасоли. Точно, вон они — на отдельном противне, в компании лука, перца и картофеля.

— Свадьба завтра вечером, — произнес Алпин с самым отчаянным видом. — Все приглашены.

— Ты не выглядишь счастливым женихом, — сказала я. — Но Гвинни Паттисон не самый плохой вариант. Она серьезная, хозяйственная и не транжира.

— Это называется “жмотяра”, — скептически откликнулся Большой Джон. — Дружище, я искренне тебе сочувствую.

— Никогда не собирался жениться, — признался Алпин. — Мне больше по нраву нежные краски влюбленности, которые еще не потускнели от плотских порывов.

Мы с Ораном переглянулись. Большой Джон рассмеялся.

— Гномы в таком случае больше лука и чеснока едят. И с плотскими порывами все в порядке, по десять детей в семье.

Алпин посмотрел так, словно хотел испепелить гнома взглядом.

— Я в детстве в прорубь провалился, и это не причина для твоих хиханек, — ответил он и ушел к печи. Элли поспешила за ним, что-то успокаивающе воркуя.

Через час все отправились в Зал собраний — народ там уже поджидал за столами, вооружившись вилками и ножами и приготовив все, что нужно для пира. Принесли домашние вина, соленья и маринады, а вдова Тимоти даже расщедрилась на бутылку хорошего вина. Едва мы с Ораном вошли в зал, как к нам приблизился Киллиан — в руке он держал вилку с нанизанным маринованным груздем и выглядел так, словно решил никогда не возвращаться в столицу. Но когда он заговорил, в его голосе я услышала властные холодные нотки.

Дракон, что с него взять. Они всегда так говорят.

— У меня новости от деда. Дом Боллиндерри обсудил твое дело и разрешает тебе жить.

От этой фразочки у меня даже голова похолодела. Разрешает жить — вообще-то это право, право для всех! Но я держала Орана за руку и молчала. Сейчас мне надо было молчать.

— Проклятие не будет восстановлено, если исчезнет, — продолжал Киллиан. — Луавера дала Нерушимую клятву, что не станет покушаться на жизнь твоей истинной пары и твою. Но для этого ты должен пообещать за себя и свое потомство, что вы никогда не появитесь в столице и не станете вмешиваться в драконьи дела.

Кажется, мы легко отделались. Я наконец-то смогла дышать ровнее, а Оран ответил:

— Я даю это слово. Мы никогда не покинем Макбрайдские пустоши.

Киллиан рассмеялся и похлопал его по плечу.

— Лечение в столице и кратковременные визиты на срок не более дня вам дозволены.

Я хотела было посоветовать родственничкам моего истинного отправляться в Пекло да поглубже, но в это время в Зале появилась Женевьева, и мне пришлось пройти к своему месту. Увидев, какие подносища с тарелками волокут ее помощники, Элли побледнела и пролепетала:

— Госпожа Джина, я все испортила. Я подвела вас. Надо было делать большие порции, а не на пробу.

— Для больших порций у нас нет мяса, — попробовала я утешить домовичку, хотя на душе скребли даже не кошки, а тигры. — Это франшиза может позволить себе такие объемы, а мы нет.

— Друзья, сегодня “Вкус навсегда” приглашает вас отведать говядину, тушеную с травами и розмарином! — звонко провозгласила Женевьева. Вид у нее был торжествующий: судя по лицам поселян, которые оценили объемы мяса на тарелках, она победила в этом этапе. — Говядина довольно жесткое мясо, но особое тушение, которое предлагает “Вкус навсегда”, делает его мягким и нежным. Попробуйте, оно просто тает во рту! И такое мясо с такой же палитрой ароматных соусов, от легкого до жгучего, вы можете заказать каждый день!

Судя по лицам жителей Шина, говядина Женевьевы пришлась им по душе — да она и правда была хороша. Блюда из особого раздела во “Вкусе навсегда” готовили так, чтобы люди заказывали еще, а не отплевывались. А уж если их сопровождали местные маринады и настойки — ну да, мне уже сейчас можно признавать поражение.

Тарелки, на которых Алпин вынес свои антрекоты, казались игрушечными рядом с теми, что выставила Женевьева. Кусочки межреберного филе свинины, которые мы выбрали, были небольшими — а как иначе дать попробовать блюдо всему поселку?

— Обычно мясо жарят, — сказала я. — Но запекание превращает его из вредного тяжелого блюда в диетическое. У нас здесь маринад на основе лука и чианьского соуса, он размягчает волокна и делает мясо нежным. Естественная сочность, аромат настоящего мяса и легкое сопровождение — приятного аппетита, дорогие друзья и соседи!

Друзья и соседи взялись за вилки — и почти сразу же отбросили их с возмущенными возгласами:

— Джина, ты отравить нас решила? Это невозможно есть!

Женевьева язвительно ухмыльнулась. Я бросилась к первому же столу, выхватила вилку у одной из сестер Бинни и отправила в рот кусочек мяса.

По спине прокатился огонь, желудок содрогнулся, заявляя, что он этого не примет.

Мясо и правда было невозможно есть. Оно обрело горьковатый вкус, как будто его натерли полынью. С усилием проглотив кусочек, я попробовала овощи — то же самое.

— Во “Вкусе навсегда” вы можете быть уверены, что вас не отравят! — мелодичным голосом пропела Женевьева. — У нас строжайший контроль качества на всех этапах приготовления пищи. Все наши продукты свежайшие, без малейших дополнительных примесей.

Подбежала Элли — ее личико дрожало, домовичка чуть не плакала. Она тоже попробовала мясо и овощи, содрогнулась всем телом и вдруг замерла, пристально всматриваясь в тарелку.

— Фасоль! — воскликнула домовичка и прижала руки к щекам. — Тут невозможно было догадаться, госпожа Джина!

Она выхватила аккуратный стручок фасоли, понюхала его и показала всем.

— Вот, смотрите! Это не фасоль, это полынник! Фасоль и полынник можно отличить, только когда они на грядке, по ботве! А потом — ох, уже нет. Полынник абсолютно ничем не пахнет, но он придает блюду горечь!

Народ загудел. Все прекрасно понимали, что я не стала бы травить поселян и не знала о полыннике — меня подставили. От обиды у меня защипало в носу, и я сжала душу в кулак, чтобы не расплакаться. Женевьева и так торжествует, не доставлю ей удовольствия своими слезами.

— Подстава! — шеф Ристерд громыхнул кулаком по столу, и соседи поддержали его. — Подстава!

— Гвинни Паттисон! — я обернулась к Гвинни, которая сидела за столом с привычным надутым видом. — Что я тебе плохого сделала, что ты так поступила? Хочешь сказать, что не знала о полыннике?

Гвинни, упитанная девица с туго заплетенными светлыми косами и угрюмым выражением лица, откинулась на спинку стула и ответила:

— Не знала. Сама его ем.

Алпин, побледневший и решительный, шагнул вперед и отчеканил:

— Никакой свадьбы. Ни-ка-кой!

Гвинни на это только фыркнула.

— Не больно-то и хотелось. С мужьями только расходы. Очень оно мне надо, носки твои по всему дому собирать. Аж кушать не могу.

Я готова была поклясться, что все она знала и понимала — да только ей щедро заплатили за подмену. Так щедро, что Гвинни плюнула соседке в лицо.

— В пекарню можешь больше не приходить, — сказала я. — Ни крошки тебе не продам, так и знай.

Гвинни фыркнула. Я прошла к своему месту, обернулась на Орана и поняла, что все-таки расплачусь.

— Несчастный, несчастный случай! — Кимбер, объевшийся бесплатного мяса, вспомнил, что он, вообще-то, староста здесь, и решил взять дело в свои руки. — Это бывает, бывает. И я не дурак, нет, не дурак, я вижу, что тут подстава, пусть и ненамеренная, ненамеренная. Наша Гвинни та еще жадина: если за фасоль заплатила, то съест ее до капли, пусть она и полынник!

Люди рассмеялись. Жадность Гвинни давно вошла в пословицу — впрочем, сама Гвинни нисколько не переживала по этому поводу. Особенно теперь, когда могла положить в сейф деньги за мое предательство.

— Так вот что я постановил, — продолжал Кимбер. — Второй этап конкурса обнуляется, обнуляется. Победу госпоже Женевьеве не засчитываем, не засчитываем. Как и поражение Джине, Джине. Все решится на этапе десерта! Кто приготовит лучший десерт, тот и победил, тот и победил!

Женевьева сердито сжала губы в нить. Я подошла к Орану, взяла его за руку и попросила:

— Давай уйдем отсюда поскорее.

Он кивнул и принес мне пальто. Мы вышли на улицу — женщины с нескрываемым сочувствием смотрели на меня, Мэри подошла и обняла.

— Джина, ты ни в чем не виновата, — сказала она. — Я клянусь, Гвинни подкупили. Слышала, что такие козни не редкость на конкурсах.

— Я тоже об этом слышала, — вздохнула я. Поддержка подруги и сочувствие жителей Шина были словно объятие — да, меня подставили, но я не осталась одна.

— Ты не должна переживать. Вот пообещай мне, что не будешь, — потребовала Мэри, но ответить я не успела. На улицу вышла Гвинни, застегивая пальто, и Мэри тотчас же взяла ее за рукав и отволокла в сторону с самым свирепым видом.

— Не ври мне, Гиневра, ты никогда не будешь есть полынник, — проговорила она. — Сколько тебе заплатили за то, что ты отдала его как фасоль? Не прикидывайся дурой!

Мы всей компанией подошли сзади, и Большой Джон постукивал кулаком о раскрытую ладонь с самым отчаянным видом. Но Гвинни было все равно: она посмотрела на нас с отменным равнодушием и ответила:

— Никто ничего мне не платил. А если бы и платил, разве я рассказала бы?

Тоже верно: Женевьева щедро выложила деньги не только за полынник, но и за молчание. Ей ни к чему дисквалификация.

— Другой вопрос, откуда у тебя столько полынника? — спросила я. — Или это некоторая франшиза способна доставить сюда столько этой дряни, сколько потребуется?

Женевьева знала, какое блюдо мы будем готовить. И покрутилась в поселке достаточно, чтобы знать, у кого какие запасы. А потом заказала полынник из столицы так же, как мы заказывали манго, получила коробку и отнесла Гвинни.

— Не знаю ничего ни о каких франшизах, — ответила Гвинни. — Говорю же, сама его ем. Да, невкусно. Но не выбрасывать же.

— Чем в таз, лучше в нас, — пробормотал Большой Джон. — Ни крошки хлеба тебе, ни кусочка батона!

Гвинни только плечами пожала.

— В другом месте продадут. Сомневаюсь, что вы тут задержитесь.

— Завтра я буду готовить фруктовые торты с желе, — сказал Оран, когда мы направились в пекарню. — Они всегда у меня хорошо получались.

Даже если ты проиграл, то все равно нужно вставать и идти работать. Работу никто не отменял, люди уже стояли у дверей в ожидании и смотрели на нас с искренним сочувствием.

Что ж, у нас есть народная поддержка. Незачем сдаваться и опускать руки.

Женевьева выиграла битву — к тому же, нечестно, и все прекрасно это поняли — но не войну. Ей придется покинуть Шин, хочет она этого или нет.

— Давай, я куму напишу, — предложил Большой Джон. — Пришлёт нам лучшие ягоды.

Он мрачно покосился в сторону "Вкуса навсегда", который по-прежнему сиял всеми огнями, и полюбопытствовал:

— Интересно, что эти будут готовить. Кто у них кондитер?

— Я с ним ещё не успел познакомиться, — ответил Оран. — Весь персонал сейчас живёт в Макбрайде. Слышал, что они работают сменами.

— Так и есть, — хмуро ответил Алпин. — Живут в гостинице у вокзала, приезжают сюда ранним утром, работают месяц через месяц. Спелл рассказывал.

Большой Джон презрительно скривился.

— Вахтовики! Как от них можно ждать преданности делу, если сегодня они тут, а завтра там? Носит их по миру, нигде не задерживаются, ни перед кем не отвечают...

— Но это не значит, что они работают плохо, — сказала я. — У франшиз очень жёсткие стандарты качества. Не соответствуешь — пожалуй на выход.

— Мы тоже руки не забываем мыть. И хлеб у нас качественный, не говоря уж про сладкое, — важно откликнулся Большой Джон и спросил: — Так какие фрукты заказывать?

— Персики, — ответил Оран едва слышно и добавил уже громче: — Никакие, позавчера из Эшфорта прислали достаточно ягод.

Я мысленно усмехнулась. Отлично. Пусть Женевьева думает про ягодные десерты — а мы тем временем сумеем всех удивить.

Дальше день ехал к вечеру по привычной колее — покупатели заходили в пекарню за хлебом и круассанами, Алпин стоял за кассой, Оран инспектировал запасы, а я сидела в маленьком кабинетике, подбивая итоги. Вот удивительно — несмотря на соседство с “Вкусом навсегда”, в который поселяне захаживали несколько раз в день, у моей пекарни не было провала. Дела шли ровно.

Все-таки люди любят хороший хлеб, а не яркую обертку.

В дверь тихонько постучали, в кабинет сунул нос Копилка и произнес:

— Чего-то расскажу.

— Заходи, — пригласила я и, когда орк опустился на стул, спросила: — Пообедали уже? Как вам мясняшки?

Копилка довольно показал большой палец.

— Рагу употребили за здрасьте. И мясняшки огонь. Моих ребят зазывали во “Вкус”, прям так активно зазывали. Но мы нет, носом не повели в их сторону. Один раз зайдешь, потом не развяжешься.

— Так о чем ты хотел рассказать? — поинтересовалась я. Копилка посмотрел по сторонам и негромко сообщил:

— Во “Вкусе” завтра будут шоколадные пирожные.

Я вопросительно подняла бровь.

— Откуда ты знаешь? Вроде твои ребята туда не ходят.

— Конечно, не ходят, мы не дураки туда ходить, — ответил Копилка и даже немного обиделся на то, что я его заподозрила в походах во “Вкус”. — Но парни мои видели, как повара выходили на улицу. И говорили, что завтра придется повозиться с шоколадными пирожными.

— Оран приготовит торт не хуже, — ответила я. — У нас будут персики.

Копилка мечтательно завел глаза. Персики в это время года и в столице были редкостью, что уж говорить о пустошах.

— Не за то речь, что не хуже, это и так ясно, — откликнулся Копилка. — Они тоже не дураки насчет готовить. Надо как-то сбить ихние пирожные на лету. Показать, что мы тут не лаптем щи хлебаем, чтобы они обтерлись и ушли.

Я нахмурилась, припоминая столичные витрины. Во “Вкусе навсегда” пирожные подавались в бумажных коробочках, аккуратные и изящные. Но что, если…

— У нас будет не торт, а трифль, — сказала я и добавила, глядя на вопросительно поднятую бровь Копилки: — Десерты в стаканчиках, это сейчас очень модно. Осталось сообщить Орану о том, что у нас перемены. Спасибо, что рассказал.

Копилка улыбнулся — мол, всегда пожалуйста! — и я снова поинтересовалась:

— Как же тебя все-таки зовут?

Орк вздохнул и ответил:

— Ладно, вы, женщины, такой народ, что не отстанете. Сигизмунд меня зовут.

Я с трудом сдержала усмешку — нельзя было придумать более странное имя для орка. Копилка нахмурился и с самым серьезным видом пообещал:

— Но если кому проболтаетесь, подожгу пекарню, вот честное слово подожгу!

Я клятвенно пообещала хранить молчание, на том мы и распрощались. Убрав документы в сейф, который переехал в пекарню из хранилища вещдоков Ристерда, я вышла в торговый зал и попала в минуту передышки: одни покупатели только что вышли, а новые еще не появились.

— Нам нужны стаканчики, — сказала я. — Много-много стаканчиков. Оран, завтра ты готовишь трифли с персиками.

Оран выглянул из кухни, вытирая руки, и вид у него был озадаченно-хмурый.

— Трифли? — переспросил он, и я кивнула. — Никогда не делал их, честно говоря.

Вечером я ушла домой, но так и не смогла заснуть. Все во мне звенело от напряжения. Поворочавшись в кровати и так и не выбрав удобную позу для сна, я поднялась и стала одеваться.

— Куда это вы, леди Макбрайд? — спросила Элли, когда я спустилась вниз и стала надевать пальто. Домовичка выглядела усталой и расстроенной. В провале этапа конкурса не было ее вины, но я видела, что Элли глубоко переживает.

— Пойду в пекарню. Оран все равно там, а дома мне не сидится, — ответила я и добавила: — Элли, ты ни в чем не виновата. Вы с Алпином сделали все, что могли.

Домовичка вздохнула.

— Мне надо было распознать полынник. Какая я домовая, если не разбираюсь в простейших вещах? — она всхлипнула и поднесла руку к лицу. — Теперь вы выгоните меня за такое…

Вздохнув, я подхватила Элли на руки, как ребенка, и сказала, глядя в раскрасневшееся взволнованное личико:

— Я никогда тебя не выгоню, и больше не говори такого. Ты самая лучшая домовая. Всему Шину повезло, что ты у нас есть.

Элли шмыгнула носом и порывисто обняла меня. Некоторое время мы стояли просто так, а потом я сказала:

— Тебе нужно отдохнуть, это хозяйский приказ. Выпей сейчас чаю и ложись спать.

На том мы и расстались.

В пекарне горел приглушенный свет. Я открыла дверь, вошла внутрь и услышала, как Большой Джон рассказывает:

— И вот я повис в этой трубе, а концерт уже начался. И представь себе: зрители смотрят, актеры танцуют, а я болтаюсь над сценой, как сосиска в коптильне!

Я прошла через зал, обогнула стойку и ощутила укол горечи. Все было таким новым, таким хорошим — и все могло рухнуть завтра. Мне придется закрыть дело и остаться в Шине — просто напоминанием всем и самой себе о том, что у меня было и что я потеряла.

Как вообще с этим можно жить?

Большой Джон сидел у чарной печи, привалившись к ней спиной. На столе перед Ораном стоял целый полк маленьких стаканчиков — дракон был занят тем, что раскладывал в них бисквит. Работы было много.

— Джина? — удивленно спросил он, оторвавшись от бисквита. — Ты почему не спишь?

— Так, — я махнула рукой и опустилась на табуретку. — Что-то думки атакуют. Хочется завтра победить, но… страшновато, честно говоря.

Оран понимающе кивнул.

— Как ночь перед экзаменом, правда? Мне тоже не по себе. Тут всем не по себе.

Когда он признался, что ни разу не готовил трифли, во мне что-то упало. Вот и провал, вот и продавай свое дело… Но Оран нашел рецепт в кулинарной книге и взялся за дело с той энергией, которая охватывает ученого, когда тот вступает на неизведанную территорию. Сейчас, глядя на его лицо, озаренное вдохновением, я впервые по-настоящему поверила в то, что у нас все может получиться.

Мы победим. Пакуй вещички, Женевьева.

— Ты разобрался с рецептом? — спросила я. Оран кивнул.

— На самом деле он очень простой. На дно стаканчиков кладутся бисквиты. Сверху слой из сливочного сыра и сахара, я все это пробью в мешалке, будет, как облачко. Потом желатин, персики… все это смешивается и заливается в стаканчики.

— Стаканы не разбились? — спросила я. Большой Джон посмотрел так, словно хотел сказать, что здесь работают профессионалы.

— Триггви все доставил в лучшем виде! И стаканы, и персики! Теперь главное, чтоб морозильный шкаф справился и все заморозил.

— Времени достаточно, — ответил Оран, укладывая бисквит в последние стаканчики. — И получится вкусно, намного вкуснее, чем шоколадные пирожные.

Он задумчиво посмотрел на полк стаканчиков и пробормотал:

— И почему я раньше не готовил трифли? Выглядит интересно.

— Наверно, потому, что тебе нравится работать с тестом, — сказала я. Оран пожал плечами.

— Да. Нравится. Тесто ведь в каком-то смысле живое. Когда я к нему прикасаюсь, то это будто акт творения. Не просто круассаны, а настоящее творчество.

Я улыбнулась. Нет, он был не просто кондитером, мой Оран. В каждом движении его души была настоящая поэзия — именно она превращала круассаны и пирожные в произведение искусства.

В конце концов, круассаны подают во всех пекарнях королевства. Но нигде нет таких, как у нас.

— Ты, наверно, смог бы работать скульптором, — сказала я. — Ты оживляешь тесто, а они камень и глину.

— Киллиан, кстати, так и говорил, — признался Оран. — Мол, лучше бы я возился не на кухне, а в скульптурной мастерской. Но тесто кажется мне живее камня.

— Где он сейчас? — поинтересовалась я. — Уехал, передав послание?

— Я уговорил его остаться до завтра и попробовать трифли, — признался Оран и вдруг дотронулся до груди, там, где лежал узор из перьев. — И еще сказал, что, возможно… скоро все будет кончено. Проклятие развеется.

Я поднялась с табурета, подошла, взяла его за руку — так мы и стояли несколько долгих мгновений, окутанные своей надеждой и верой в лучшее.

— И ты снова сможешь летать? — спросила я. Оран улыбнулся, вдруг сделавшись растерянным и совсем юным, словно воспоминание о небе стряхнуло с него годы скитаний и боль этих долгих лет.

— Смогу, — кивнул он. — И обязательно покажу тебе небо. Но сначала давай победим.

Я все-таки смогла заснуть на диванчике в своем кабинете и поднялась уже утром, когда пекарню наполнил запах свежего хлеба, а на двери звякнул колокольчик — пришли первые покупатели. Приведя себя в порядок, я вышла и увидела вдову Тимоти: она заказала омлет с овощами и со вздохом уселась за столик у окна.

— Джина, Джина! — сказала вдова. — Ты сегодня обязана победить. Знаешь, почему?

— И почему же? — поинтересовалась я, принимая из рук Алпина чашку кофе.

— Потому что от свиных котлеток “Вкуса навсегда” у меня изжога! — призналась вдова. — Кто б знал, что они туда кладут, но изжога исключительная.

— Скажу вам по секрету, если все перестанут там заказывать, “Вкус” уйдет из Шина сам, — сказал Алпин, ставя тарелку перед вдовой, но та только рукой махнула.

— У них ведь вкусно. И вкус какой-то привязчивый, хочется еще и еще. А потом изжога, — вздохнула вдова. — Лучше бы их совсем не было.

— Ну, вы знаете, за кого тогда голосовать, — улыбнулась я и пошла к морозильному шкафу.

Оран сидел на табуретке, пил, судя по его виду, уже не первую чашку кофе и, увидев меня, признался:

— Сегодня десертов не будет, я устал с этими трифлями, как собака.

— Конечно, отдыхай, — я погладила его по плечу и заглянула в морозильный шкаф. Стаканчики с трифлями толпились в нем, напирая друг на друга, и каждый был произведением искусства. Нежный бисквит, плотное облако сырной массы с персиками и сверху прозрачный слой золотистого желе с аккуратно уложенными персиковыми кусочками — да, такого в Шине еще не видели.

— Даже не предлагаю включить это в меню, — сказала я. — Хочу видеть тебя дома… и не усталым.

Оран кивнул. Большой Джон потащил поднос с булочками в торговый зал, и я негромко спросила:

— Как ты? Как проклятие?

Дракон расстегнул несколько пуговиц на рубашке, открывая грудь, и я увидела, что каждый завиток, каждая черточка в перьевом узоре наполнены огнем. Он горел тихо и ровно, и я чувствовала, как его сила испепеляет узы, наложенные домом Боллиндерри.

Скоро Оран сможет летать. Совсем скоро.

— На всякий случай держись от меня подальше, — с искренней тревогой произнес дракон. — Боюсь, когда проклятие падет, я сразу же обращусь… и могу как-то задеть тебя. Ранить.

Я погладила его по плечу, стараясь передать этим прикосновением все свое тепло и надежду.

— Ты никогда меня не ранишь, — уверенно сказала я. — Но мы оба будем осторожны, правда?

Сегодня Зал собраний был полон: пришли даже те, кто пропустил первый раз. Вдова Тимоти, которая, разумеется, не видела стаканчики с трифлями, разболтала всему поселку, что Оран приготовил что-то невыразимо вкусное, потрясающее и сногсшибательное — и люди занимали места за столами в Зале, переговариваясь и прикидывая, у кого же все-таки вкуснее десерт.

Большой Джон, Оран и Алпин перенесли коробки с трифлями — работники Женевьевы выставили коробки с пирожными. Каждое было в своей отдельной коробочке, перевязанное лентой — просто венец изящества и столичного стиля. Женевьева смотрела в сторону наших трифлей с привычно презрительным выражением лица, но в глазах блестела тревога.

Отлично. Почувствовала, дрянь такая, свое поражение. Я приободрилась, улыбнулась ей и спросила:

— Ну что, ты готова паковать вещи и уезжать из Шина?

Женевьева хищно сощурилась и ответила:

— Еще посмотрим, кто уедет.

Ее помощники раздали всем пирожные, и некоторое время народ обменивался впечатлениями. Какая яркая коробочка, какая тонкая ленточка, как нежен запах шоколада! Я помнила эти пирожные, Кевин как-то принес пару — да, они были хороши.

Вот только в них не нашлось места для души. Для того, что превращает штампованную еду в чудо, озаряющее сердце своим светом.

— Дорогие друзья, позвольте представить вам пирожное “Шоколадный восторг”! — пропела Женевьева. — Никаких примесей, только шоколад, пирнский горький и хорнский твердый, и хорошее настроение! И не беспокойтесь о фигуре, это пирожное создано по новейшим рецептам, с минимальным содержанием того, что влияет на вес!

Зашуршали обертки, заработали челюсти. В воздухе повис запах шоколада — такой густой, что запершило в горле. Тот случай, когда слишком хорошо — тоже нехорошо; я услышала, как кто-то закашлялся и попросил воды.

— У меня для вас хорошие новости, — улыбнулась я, когда пришла моя очередь представлять десерт. — В этих трифлях нет ничего, кроме лучших ингредиентов, свежайших персиков и таланта кондитера. Приятного аппетита!

— Персики? — изумленно спросила госпожа Баркли. — В Шине, в это время года?

Народ заговорил хором, поднимаясь с мест и протягивая руки, чтобы получить стаканчики. Многие — да что там многие, почти все — видели персики только на картинках в учебнике, как и манго. Обитателям пустошей такое лакомство было не по карману, и сейчас, когда люди поняли, что отведают его, их охватил чистый восторг.

— Консервированные, наверно, — насмешливо бросила Женевьева. Я одарила ее ослепительной улыбкой и ответила:

— Самые настоящие персики от Триггви Триггвиссона!

— Джина, ну ты даешь! — воскликнул Ристерд. — Сначала манго нас побаловала, а теперь персики!

Он посмотрел на остальных и произнес, как полководец перед битвой:

— Налетай, ребята.

И ребята налетели. Я даже пожалела, что не оставила стаканчик для себя — ну ничего, Оран еще приготовит такой трифль — и много других потрясающих десертов.

Теперь мне было ясно, что мы победим.

Потом пришло время подсчета голосов: зеленые и голубые листочки ложились в чашу, поселяне довольно улыбались, и кто-то спросил, будут ли такие трифли в пекарне каждый день.

— У тебя денег-то хватит, Шеймус? — поинтересовался кто-то. Шеймус только рукой махнул.

— Я лучше картохи не съем, а чудо такое попробую.

Подошел Киллиан — улыбнулся, обменялся рукопожатием с Ораном и сказал:

— Вижу, что ты действительно на своем месте. Твои трифли это подлинный восторг, — он покосился в сторону чаши и добавил: — И судя по тому, сколько там голубых листочков, народ разделяет мое мнение.

Кимбер уже подсчитывал голоса, укладывая листочки в стопки. Женевьева побледнела так, что я даже испугалась: не хватил бы ее удар!

Она ведь старалась. Подкупила Гвинни, чтобы испортить мясо. Заказала лучшие коробочки и ленточки. И так и не поняла, что в еде важнее всего сердце и руки того, кто ее готовит, а не штамповка по единому образцу для всего королевства.

На мгновение мне стало жаль ее. Но только на мгновение.

— Люди, люди, спокойнее! — Кимбер поднял руку, призывая к тишине. Стопка голубых листочков была вполовину выше зеленой. — Ну сами, сами видите, кто тут победитель. Две, две победы у местной уроженки. Леди Макбрайд — победительница нашего конкурса!

— Я этого так не оставлю, — прошипела Женевьева. — Наш спор — просто глупое пари, юридической силы оно не имеет. Никуда я не уйду!

Это она сказала достаточно громко для того, чтобы услышали все. Кто-то заливисто засвистел, и в Женевьеву полетела коробочка от пирожного.

— Нет уж! — звонко крикнул кто-то из парней. — Проиграла — уходи!

— У нас таких не любят! — поддержали его мужчины.

— У нас все по-честному!

Я одарила Женевьеву ослепительной улыбкой и сказала:

— Ты можешь не уходить. Но у тебя просто ничего не будут покупать. Тебе же говорят: народ на пустошах любит честных. Так что умей проигрывать с достоинством.

Женевьева прошипела что-то неразборчивое, но определенно нецензурное, и выбежала из Зала собраний. Провожали ее заливистым свистом и веселыми возгласами. Когда хлопнула дверь и брань проигравшей оборвалась, то Мэри спросила:

— Джина, а у тебя в пекарне еще будут такие трифли?

Я с улыбкой посмотрела на Орана — тот кивнул и ответил:

— Трифли будут. С яблоком и ягодами. Вам понравится.

Не знаю, что в нем встревожило меня, но я вдруг схватила Орана за руку, ведомая тем глубоким чувством, которое, наверно, и было сутью истинной пары. Оран посмотрел мне в лицо и выдохнул:

— Прочь отсюда…

И выбежал на улицу, не оглядываясь. Я рванула за ним и, вылетев из здания, споткнулась и едва не упала, почти окаменев от страха.

В небо поднимался огромный дракон. Его чешуя была цвета старой бронзы, в глазах пылал огонь, а по мощной груди скользила полоса старого шрама. Вышло солнце — подсветило широко распахнутые крылья, превратив их в паруса волшебного корабля.

— Оран… — прошептала я, захлебываясь в невероятном, неведомом доселе восторге и облегчении.

Проклятие снято! Его больше нет!

Оран теперь свободен, наконец-то свободен! И мы сможем жить без оков, наложенных его родней!

На улицу высыпали поселяне — и закричали, замахали руками, принялись бросать шапки в воздух, приветствуя своего дракона. Я смотрела на бронзовую вспышку в небе, не в силах оторвать от нее глаз, и сердце наполняло то всеобъемлющее чувство, которое можно было назвать только любовью.

И это уже не было той любовью, которую дает суть истинной пары. Моя любовь проросла из дел — из поддержки, заботы, нежности.

И из общей работы, куда же без нее. Мы и дальше будем работать вместе — я собиралась сделать “Пекарню Джины” самой популярной на Макбрайдских пустошах, и никакие франшизы мне в этом не помешают.

Дракон сделал круг над поселком, начал снижаться, и я вдруг услышала голос Орана, звонко раскатившийся в голове:

— Держись! Сейчас мы будем летать!

Я и опомниться не успела — изогнутый драконий коготь подхватил меня за воротник пальто, под ногами раскрылась пустота, и земля вдруг оказалась далеко-далеко внизу.

Всюду был ветер. Я сразу же потеряла шапку, потоки ревущего воздуха поднялись и загрохотали в ушах, отхлестав меня по лицу. Дракон перехватил меня: теперь я не болталась, а была крепко и осторожно сжата в его когтях.

Наверно вот так в древности драконы похищали девушек из людских селений, чтобы взять их в рабыни.

— Не урони меня! — прокричала я, захлебываясь от восторга. Мир раскрылся подо мной весь, от края до края — лег горностаевой мантией: белым-бело, с темными мазками лесов и пятнами людских поселений.

С высоты он был бесконечно беззащитным и хрупким. И дракон, который мерно взмахивал крыльями, был его владыкой и хранителем. Тем, кто будет заботиться и оберегать всегда, как свою истинную.

Только теперь я поняла, чего все это время был лишен Оран — и что к нему наконец-то вернулось. И мы летели над Макбрайдскими пустошами вместе, разделив это возвращение на два сердца.

Конечно, Женевьева сдержала слово и никуда не уехала. “Вкус навсегда” продолжил работу, гостеприимно открывая двери для посетителей, вот только никто не входил в них. Поселяне встали дружным строем против обманщицы — на Макбрайдских пустошах не любят, когда кто-то не выполняет обещания.

К новому году “Вкус навсегда” закрылся. Из здания вывезли столы и стулья, стенные панели, витрины и печи, и оно снова стало тем, чем было — старой заброшкой. Какое-то время на ней еще болталась забытая ткань вывески с надписью “Здесь вкусно всегда!”, но в один прекрасный день она исчезла.

Я могла торжествовать и праздновать победу — но у меня не было времени на злорадство. Надо было работать. Люди привыкли завтракать и обедать в моей пекарне, а вечером устраивать в ней романтические ужины, так что дела шли хорошо.

— Вот теперь мне даже спокойней стало, — как-то раз признался шеф Ристерд, вытирая носы своей малышне. — Знаю, что они хорошую еду едят! Я-то разве повар? Да, хрючева какого-нибудь могу наварить, но детям-то не хрючево нужно. Ну, ребята, что надо сказать тете Джине?

— Спасибо! — хором пропела маленькая троица, и шеф поинтересовался:

— На свадьбу-то пригласишь?

Я улыбнулась.

— Конечно. Весь поселок будет гулять.

На пустошах всегда было так: ты делишь с людьми свое горе и обязательно зовешь их, когда у тебя радость. А свадьба была не просто радостью — обретенным счастьем для нас обоих.

Платье я заказала в столице, выбрав тот классический фасон, который равнодушен к переменчивой моде. Маленькие рукава-фонарики с тонким кружевом, россыпь жемчужин по аккуратному вырезу и поясок под грудью. Платье струилось легкими волнами, оно подходило к любой фигуре и, примерив его и посмотрев на себя в зеркало, я подумала: однажды моя дочь увидит его и скажет “Мама, ты настоящая фея!”

Не знаю, откуда пришло это видение. Я смотрела в зеркало и видела маленькую девочку с темными волнистыми волосами — она замерла, восторженно рассматривая меня и не замечая, как крошится круассан в ее пухлых ручках.

Видение было со мной несколько мгновений — но от его нежной хрупкости мне захотелось плакать.

День нашей свадьбы выдался снежным и вьюжным, словно все наши недруги хотели помешать нам с Ораном войти в храм. Мой дракон, одетый в торжественный темный костюм с маленькой розой в петлице, сжал мою руку и негромко сказал:

— Ты удивительно красивая, Джина. Слышишь, как метель воет?

Да что я — это весь поселок слышал. Жители Шина, которые входили в церковь, были похожи на веселых заснеженных медведей.

— У драконов есть поверье: если в день зимней свадьбы метель, то это к большому богатству, — продолжал Оран. — Каждая снежинка это золотая монетка на счет.

— Вот бы да, — улыбнулась я, и Оран кивнул, но вид у него был крайне серьезный.

— Конечно. Ребенку нужно приданое.

Я недоумевающе посмотрела на него. Машинально прикоснулась к животу и вспомнила девочку с круассаном. Она посмотрела на меня с тем бесконечным теплом, с которым могут смотреть только дети. Помахала ручкой: скоро мы встретимся! Совсем-совсем скоро!

— Что это ты имеешь в виду? — спросила я, уже зная, каков будет ответ. Мы подошли к алтарю, священник открыл тяжелый старинный том, и Оран ответил:

— Дракон-отец всегда знает, когда его женщина ждет ребенка. Между ним и… — он нахмурился, прикидывая, — и нашей девочкой сразу же закладывается связь. Тонкая золотая нить.

Я подозрительно посмотрела на него: шутит? Нет, совершенно серьезен.

— Значит, девочка? — уточнила я, и Оран улыбнулся.

— Да. Маленькая девочка с моими волосами и твоими глазами. Но потом надо еще пару девочек или мальчиков. У драконов большие семьи.

Я кивнула. Семья Орана узнала о снятии проклятия — Киллиан видел все своими глазами и рассказал в подробностях, вернувшись в столицу — и не задавала нам вопросов. Нас оставили в покое: видно, клятва Орана удовлетворила всех. В газетах упомянули, что Луавера возглавила музей — что ж, драконы всегда получают желаемое, это всем давно известно.

Главное, что дом Боллиндерри не интересовался нами.

— Возлюбленные дети мои, — произнес священник и в храме воцарилась благоговейная тишина. Даже вдова Тимоти перестала рассказывать соседке о том, как сама выходила замуж. — Мы собрались здесь, чтобы сочетать законным браком Орана из дома Боллиндерри и Джину Сорель, леди Макбрайд.

Мы с Ораном переглянулись. Волнение кипело в крови, словно я залпом осушила бокал южного вина.

— И я хочу спросить тебя, Джина, — священник посмотрел в мою сторону, и я некстати вспомнила, как наемники Луаверы едва не убили меня на пороге храма. — Согласна ли ты взять в мужья Орана из дома Боллиндерри, любить его, хранить ему верность в счастье и несчастье, пока ваш общий путь не прервется?

Вдова Тимоти всхлипнула и сказала, что вот так же ее спрашивали в былые времена.

— Согласна, — улыбнулась я.

— А ты, Оран? Согласен ли ты взять в жены Джину Сорель, леди Макбрайд, любить ее, хранить ей верность в счастье и несчастье, пока ваш общий путь не прервется?

— Согласен, — отчеканил Оран. — Другого ответа и быть не может.

— Тогда, перед лицом Господа нашего и достойных свидетелей объявляю вас мужем и женой! — произнес священник. — Любите друг друга, живите долго, живите счастливо!

Это стало знаком для поселян — нас сразу же принялись закидывать рисинками, на долгую и богатую жизнь. Мы с Ораном поцеловались — уже супружеским поцелуем — и я подумала: надо же, чтобы встретить свое счастье, мне однажды надо было застать мужа с любовницей!