Если следовать строгой хронологической последовательности, то любое жизнеописание следует начинать даже не с появления героя на свет, а гораздо раньше. Может, даже с пресловутых динозавров, бродивших по необъятным просторам будущей родины нашего персонажа. Для чего? А вдруг это как-то отразилось на его характере, мировоззрении, образе жизни. Тогда всё, может быть, станет понятней в его личной истории – запутанной и непредсказуемой, как, впрочем, и у каждого из нас… Никто точно не знает истины, но пофантазировать-то можно.

Что там было интересного, в эти доисторические времена? В том-то и дело, что ничего. Сплошная скукотища, и не за что зацепиться глазом дотошному биографу из будущего. Можно, конечно, повторяю, нафантазировать всякой ерунды, нагородить того, чего не было и быть не могло, но современного искушённого книжками и фильмами-фэнтези читателя этим не удивишь – сегодня любой, зная элементарную грамматику и таблицу умножения, может вполне наплести таких достоверных подробностей, что в конце концов и сам поверит в написанное. Однако читать этот словесный винегрет уже никто не станет, разве что самые близкие друзья и не очень далёкие родственники. И то из уважения, не более того.

Поэтому лучше начинать не с доисторических времён, и даже не с момента появления на свет нашего героя, ибо даже здесь не особо много любопытного, кроме разве что мокрых пелёнок и бессмысленного гугуканья. Лучше всего обмакнуть перо в чернильницу и вывести первую заглавную букву будущего шедевра именно с того момента, когда герой осознал себя личностью со всеми её прибабахами, открытиями и обломами. То есть стал не просто гомо, извините за выражение, сапиенсом по праву рождения, но и человеком, мыслящим самостоятельно – пускай не без врождённых или приобретённых стереотипов, тем не менее способным отличить белое от чёрного, сладкое от горького и доступное от недоступного, чтобы в итоге всё равно всё сделать по-своему.

Мой герой впервые ощутил себя человеком с большой буквы, как ни странно, именно тогда, когда за его плечами остались школа, дружба с дворовыми пацанами, первые поцелуи в полутёмных подъездах с местными девицами-оторвами, выпитый из горла дешёвый портвейн, подкреплённый водкой, склеенные ацетоном магнитофонные плёнки с песнями битлов и песняров… Да мало ли ещё что можно перечислять из того, что нашему читателю хорошо знакомо и вряд ли позабыто. Такое никогда не забывается и изредка вспоминается с теплом и нежностью.

Правда, всё же не лишне для полноты картины сделать маленькие раскопки в истории, которая, применительно к нашему герою, представляется не бесконечным полем чудес с закопанными в разных местах золотыми сольдо, а маленькой детской песочницей, и покопаться в ней – или даже не покопаться, а просто несколько раз зачерпнуть содержимое детской лопаткой. Это необходимо для того, чтобы протянуть тонкую ниточку из прошлого в настоящее, а потом в будущее. Это для нашего жизнеописания совсем не помешает.

Итак, звали нашего героя Яшкой… Фамилия? Ну, дадим ему, скажем, самую что ни на есть распространённую – Рабинович. Хоть герой наш и не совсем собирательный персонаж, как хотелось бы автору, чтобы придать сочинению некоторый оттенок эпичности, но и не будем долго ломать над этим голову. Фамилия у героя могла быть совершенно любой, но нам пока сгодится и эта. Не в фамилии суть, а в её носителе.

Своей родословной Яшка, к разочарованиям будущих биографов, почти не интересовался. Да и что в ней интересного, в этой родословной? Были бы там какие-нибудь генералы или политики, лорды или бароны, на худой конец, известные артисты и писатели, так ведь нет – один дед был сапожником в небольшом белорусском городке на границе с Польшей, второй – управляющим помещичьим хозяйством в Черниговской губернии. Такими предками толком не похвастаешься в тёплой компании! Лучше уж хвастаться не заслугами дедов, а успехами внуков. Именно это сегодня вызывает уважение у окружающих. Или зависть.

Но с чего-то ведь надо начинать, правда? Великие люди, судя по воспоминаниям современников, помнили себя чуть ли не с пелёнок. Яшка же, сколько ни пытался копаться в розовых клубах собственной памяти, ничего достопримечательного вспомнить не мог, кроме…

Сколько лет ему тогда было? Четыре или пять? Вероятней всего пять…

Итак, погнали вспоминать!

Когда в то утро Яшка вернулся из туалета, в купе за столом уже сидели военный с женой и тоже готовились завтракать. Перед ними лежало множество кульков и свёртков, жареная курица аппетитно выглядывала розовым бочком из пергаментной бумаги, а рядом с ней стояла стеклянная банка с крупной красной икрой. Яшка даже не обратил внимания на плоскую баночку шпрот с золотисто-чёрной ленточкой сбоку, а уж шпроты он любил невероятно, и папа иногда покупал их специально для него. Он и икру тоже пробовал, но это было всего один раз и давно. Так давно, что вкуса икры он почти не помнил, а запомнил лишь, как странно и необычно было перекатывать языком во рту крупные полупрозрачные икринки. При нажатии они упруго лопались и прыскали вязким горьковатым соком.

Яшка невольно сглотнул слюну и присел рядом с мамой. Сухая котлета, с которой сыпались обжаренные хлебные крошки, в горло уже не лезла.

– Чарку за знакомство? – хлебосольно предложил майор соседям и вытащил из сумки бутылку коньяка. – Дорога дальняя, а ночка лунная…

И тут Яшка обратил внимание на папу, который неподвижно сидел у окна и старался не глядеть на стол. Видно, ему тоже хотелось икры, но не просить же первому!

– Мама, я потом! – мальчик положил котлету на стол и выскочил в коридор. Пускай майор с женою завтракают без него. Глядеть на то, как они уплетают икру, было выше его сил.

Навстречу попалась вчерашняя девчонка с распущенными волосами, но уже без куклы. Девчонка опять вытаращилась на него и даже сунула в рот палец.

– Ты кто? – поинтересовался Яшка.

– Валечка.

– А едешь куда?

– Туда, – девчонка неопределённо махнула рукой и поглядела в конец коридора.

«Совсем маленькая», – решил Яшка и с запинкой выговорил:

– А мы в город… забыл, как называется. Там у нас дом. И бабушка с дедушкой.

– Тебе сколько лет? – спросила девчонка.

Яшка немного подумал и на всякий случай прибавил для солидности год с лишним:

– Шесть. А тебе?

– Не знаю, – девчонка пожала плечами, но всё же вытянула четыре пальца, потом прибавила ещё один. – Вот сколько…

И тут Яшка вспомнил про конфету, всё ещё лежавшую в кармашке, и миролюбиво предложил, разворачивая фантик и серебристую фольгу:

– Хочешь укусить?

– Не-а, – ответила Валечка. – Мама не разрешает брать конфеты у чужих.

– Вот глупая, какие же мы чужие! Мы уже знакомые!

– Тогда ладно, – девчонка зажмурилась и укусила конфету.

В руках у него остался только кончик облитой шоколадом вафли. Впору обидеться, а то и наказать нахалку, но он не успел: дверь их купе отъехала в сторону, и папа, не глядя по сторонам, быстро зашагал в тамбур. Лицо его было непривычно бледным, и в руках он сжимал полупустую пачку «Беломора».

– Подожди, я сейчас, – Яшка моментально забыл обиду и помчался за папой.

В тамбуре было темно и сыро. На заплёванном полу полно мусора, а из неплотно прикрытой двери между вагонами тянуло пронизывающим холодным ветром, и он зябко повёл плечами. За дверью под рифлёным выпуклым переходом проглядывались ржавые лепёшки вагонных буферов. Через равные промежутки времени они с лязгом бились друг о друга, и этот грохот перекрывал все остальные звуки в тамбуре.

Мятая беломорина в папиных пальцах дымила и потрескивала весёлыми искорками, а папа этого словно не замечал, прижавшись лбом к запотевшему стеклу. Мальчик осторожно потрогал его за рукав, и папина ладонь легла на затылок.

– Ничего, папа, – попробовал утешить его Яшка, – вот приедем домой, и тоже купим себе икры, правда? Будем есть, сколько захотим.

– Конечно, сынок, – еле слышно пробормотал папа, но в тамбурном грохоте его почти не было слышно, – обязательно купим…

Некоторое время они стояли молча, и Яшке было совсем не холодно, потому что папа заслонял его от ветра, потом дверь в тамбур распахнулась, и появился военный из их купе с папиросой в зубах. На нём была не застёгнутая на пуговицы гимнастёрка, на которой по-прежнему смешно топорщились крылышки погон. Из-под распахнутой нижней рубахи выглядывала крепкая волосатая грудь.

– Танюха отправила курить в тамбур, – жизнерадостно доложил майор, стараясь перекричать лязг буферов. – Ох, эти бабы, всё им не так, всё им что-то мешает! Особенно мы, мужики…

Мальчик плотнее прижался к папе и принялся исподлобья разглядывать майора. А тот вкусно затягивался папиросой, колечками выпуская сизый дымок и смешно оттопыривая нижнюю губу. С его приходом по тамбуру распространился сладковатый запах выпитого за завтраком коньяка.

– Слушай, браток, – майор неожиданно перешёл на ты, обращаясь к папе, – что-то лицо твоё мне знакомо. Мы, случаем, не встречались где-нибудь?

– Встречались, – неохотно ответил папа, по-прежнему глядя в окно. Его пальцы стиснули беломорину, и табак вместе с дымящимися искорками и угольками посыпался на пол.

– Вот и я про то! Глаз у меня намётанный! – обрадовался майор. – Только вот не припомню, на гражданке или… как?

– Не на гражданке, – ответил папа и полез за новой папиросой, но папирос больше не было.

– На, закуривай! – майор протянул раскрытую пачку «Герцеговины Флор», однако папа отрицательно покачал головой. – Так где же?

– Не на гражданке, – повторил папа. – В лагере, гражданин начальник. В вашем лагере…

– Вот оно что… – лицо майора вытянулось. Заломив руки за спину и нахохлившись, словно ворона на ветру, он разок-другой прошёлся по тамбуру и уже другим, деревянным, голосом спросил:

– Запамятовал я… Ты – по амнистии освободился или от доски до доски?

– Полностью, всю десятку отбыл.

– Пятьдесят восьмая?

– Нет, приговор особого совещания. С сорок второго года, с фронта ещё…

– Ясно, – лицо майора помрачнело ещё больше. – Ну, и как собираешься жить дальше? Небось, думаешь, что за десять лет окончательно искупил свою вину перед Родиной?

Папа ничего не ответил, лишь погладил сына по голове:

– Иди, сынок, в купе, здесь холодно, простудишься. И мама ждёт…

Яшке очень не хотелось уходить из тамбура. Он чувствовал, что у папы с майором очень неприятный разговор, и хоть не совсем понятно, о чём они толкуют, оставлять папу наедине с этим человеком не хотелось. А вдруг понадобится помощь? Но папа, не обращая внимания на кислую мину, выпроводил мальчика из тамбура и плотно прикрыл дверь.

Он остановился в коридоре у окна и принялся раздумывать о папе. Сразу вспомнилось, как ребята из бараков, в которых они жили на Урале, часто дразнили его: «Сын зэка, сын зэка, батька хмырь, а мать доска». В «зэке» и «хмыре» ничего обидного он не видел, потому что так друг друга обзывали многие, а вот за «доску» дрался смертным боем. И хоть в драках чаще доставалось ему, с поля боя он всегда уходил как победитель.

Яшка уже знал, что зэками называют заключённых, а заключённые всегда в чём-то виноваты. Папа тоже был зэком… Однажды он не утерпел и попробовал расспросить, но папа ничего не ответил и только грустно просидел весь вечер у окна, как и сегодня, непрерывно дымя папиросой, а мама, наоборот, страшно рассердилась и долго не разговаривала с Яшкой, но перед сном шепнула на ушко:

– Запомни, сынок, папа ни в чём не виноват. Стыдиться за него нечего…

После её слов он долго не мог заснуть в ту ночь. Как же папа, такой спокойный и справедливый, никогда ни на кого не повысивший голоса, умудрился попасть в лагерь, словно обыкновенный вор или бандит? Разве такое бывает?

Его ещё долго не оставляла мысль осторожно расспросить родителей, но он больше не решался. Может, когда-нибудь потом сами расскажут обо всём? Пусть не сейчас, а позже, когда он станет старше…

Кто-то тронул его за плечо. Яшка вздрогнул и обернулся. Рядом стояла всё та же девчонка, только волосы её были теперь заплетены в две тоненькие косички. Она снова была с куклой и грызла большое красное яблоко.

– Ты чего? – удивлённо спросила девочка.

– Ничего! – ответил он и вспомнил вчерашнюю конфету. – Дай укусить яблочко!

– Не-а, мама ругаться будет.

Такого вероломства мальчик не ожидал. Мало ему загадок с папой, так ещё эта, с косичками…

Он опрометью бросился в купе и забрался с ногами на постель. Ему хотелось зарыться лицом в тёплые мамины колени и рыдать от несправедливостей, обрушивающихся на него одна за другой именно сейчас, когда вокруг столько радостного и интересного. Но мама была занята штопкой, лишь сунула ему в руку недоеденную котлету с хлебом и чуть погодя пошла к проводнику за новым чаем.

Сухая котлета не лезла в горло, но он с остервенением жевал, словно хотел отомстить ей и за папу, вынужденного отвечать на вопросы самоуверенного майора, и за конфету, которую так неосмотрительно дал укусить девчонке, и вообще за всё, что пока никак не находило своего объяснения, и оттого казалось вдвойне несправедливым…

Он даже не сразу заметил, как в купе вернулся пахнущий табаком и коньяком майор, который, почесав мохнатую грудь, лениво сказал жене, словно никого, кроме них, тут не было:

– Представляешь, этот наш сосед – бывший зэк! Отмотал червонец без амнистии, а последние два года – даже в нашем лагере. То-то, думаю, лицо его мне знакомо. Да разве их всех упомнишь?! Сколько ж этих сволочей прошло через наши руки…

– Фу, как грубо! – поморщилась жена и без интереса спросила: – И давно он освободился?

– Говорит, шесть лет назад, когда я только-только майора получил. Даже это запомнил! Эх, времечко было золотое…

А домой едет лишь сейчас – раньше ему, сама знаешь, не положено было. Супругу себе из эвакуированных подыскал, и ребёнка сварганил – мастак…

– Зачем их только с поселений выпускают? – зевнула майорша. – Жили бы подальше от порядочных людей, пасли бы полярных медведей – меньше с ними мороки было бы. А то вон каким зверем смотрит! Я это сразу заметила. Того и гляди ножом пырнёт – ты уж поосторожней с ним…

– Вот ещё! Испугался я какого-то бывшего зэка! – хмыкнул майор и ущипнул жену за подбородок. – Они меня пусть боятся – им не привыкать. Да и не опасны эти ребята, особенно те, которые полный срок на нарах откуковали. Лагеря бесследно не проходят…

Яшка внимательно прислушивался к разговору и по-прежнему ничего не понимал.

– Смотри, как его пацанёнок глазами зыркает, – заметила жена. – Небось, всё доложит своему драгоценному родителю…

– Ну и что? – махнул рукой майор и сладко потянулся. – Его папаша теперь по гроб жизни от страха не оправится. Уж это я гарантирую! Не первый он такой…

Наконец вернулась мама и принялась поить Яшку чаем. Отпив полстакана, мальчик выскочил из купе искать папу. Он вовсе не собирался пересказывать услышанное, просто больше не мог находиться вместе с людьми, которые за спиной говорили всякие гадости, а в присутствии мамы сразу замолчали. Они и походили-то больше не на взрослых, а на мальчишек из бараков, дразнивших его сыном зэка. Хотя сами-то эти мальчишки – кем они были?

Папа по-прежнему стоял в тамбуре и смотрел в окно.

– Скоро приедем? – спросил Яшка.

– Сегодня ночью.

– А спать будем ложиться?

– Конечно, – улыбнулся папа. – Да ты не волнуйся, не проспим.

Впервые за сегодняшний день мальчик обрадовался: он приляжет только для вида и закроет глаза, чтобы мама не ругалась, зато ночью, когда нужно будет выходить, никто уже не заставит его лежать в постели. Он хитро прищурился и заглянул в папины глаза:

– Тогда пойдём и ляжем прямо сейчас. Ночь быстрей наступит!

– Иди, сынок, – ответил папа, – я ещё немного покурю и приду. Договорились?

– Только поскорей возвращайся, – сказал Яшка и помчался в купе.

Не глядя на майора с женой, он быстро разделся и залез под одеяло. Глаза долго не хотели закрываться, но потом всё же закрылись, и он незаметно уснул.

Ему снилось, что он с родителями едет в каком-то другом поезде, на столе перед ними большая банка, доверху наполненная икрой, и её ни у кого не нужно просить, зато есть можно сколько захочется. В купе к ним заходят разные люди – и сердитый проводник, и толстяк в сиреневой майке, и девчонка по имени Валечка, пожалевшая яблоко, и даже противный майор с женой, – и всем им он великодушно разрешает угоститься из банки. Он и себя не забывает – достаёт чайной ложкой по одной икринке, самой крупной и светящейся, долго рассматривает её на свет, потом отправляет в рот и перекатывает языком мягкий упругий шарик до тех пор, пока тот не лопнет. Жаль, вкуса икры во сне не разобрать… Впрочем, это не беда, главное, что все вокруг довольны, благодарят его и пожимают руку как взрослому. И никто больше не дразнит сыном зэка…

Потом в его воспоминаниях шёл некоторый провал. Видно, ничего запоминающегося за это время не происходило. Какие-то светлые и тёмные пятна – родители, дворовые мальчишки, отдельные разрозненные эпизоды, запомнившиеся ярко и, наверное, навсегда…

Вот, например, некоторые из таких воспоминаний.

В розовом детстве у Яшки были прелестные золотистые кудряшки, которые окружающим очень нравились. Всем хотелось почему их потрепать, хотя пальцы почти всегда застревали в них, и это было похоже на нечто среднее между нежным, но упорным тасканием за волосы и грубым раскачиванием из стороны в сторону бедной детской головушки на тонкой шейке. Ни то, ни другое ему, естественно, не нравилось.

Поэтому он жутко не любил, когда кто-то из взрослых приходил к ним в гости и первым делом говорил родителям набившие оскомину слова:

– Ах, какие прелестные волосы у вашего мальчугана!

Яшка прекрасно знал, чем всё закончится, и с рёвом убегал в другую комнату, так что родителям стоило больших усилий вытащить его оттуда и продемонстрировать гостям во всей красе.

В детском садике, куда он попал в самом скором времени после приезда, воспитатели тоже старались потрепать его по волосам. Им казалось, что таким образом они скорее установят контакт с ребёнком.

Хорошо, что его коллегам по горшку на это было наплевать. Им важнее было разобраться, можно ли новому пацану дать по шее и чем это будет чревато. Но Яшка их ни разу не разочаровал, потому что вёл себя в их понимании адекватно. Сдачи давал вполне по-пацански. Когда же количество соперников превосходило числом, то ревел низким противным басом. Однако на вопрос воспитательницы «Кто тебя обидел, деточка?» отвечал по-партизански «Не знаю!». С другой стороны, если удавалось всё-таки дать сдачи, мог рассчитывать на ответное джентльменское сокрытие свершившегося и будущего преступлений.

Короче говоря, всё у него было, как у всех. Разница состояла лишь в том, что родители, любуясь кудряшками, долго сына не стригли, а вот у остальных ребятишек на голове были уже стандартные мальчишечьи короткие ёжики, за которые не ухватишься, что предоставляло их обладателям несомненное преимущество в почти ежедневных гладиаторских боях.

Волосы вообще долгое время не давали Яшке покоя. Отдохновение души и бедной головушки наступало лишь тогда, когда его раз в пару месяцев водили в парикмахерскую на соседней улице и подстригали.

Легендарные парикмахерские стрижки «полубокс» и «канадка», различие между которыми он так никогда и не узнал, стали его самыми любимыми словами в то время. От них пахло свободой, мужеством и уверенностью, что в ближайшем бою сопернику не за что будет ухватиться, а значит, шансы на победу резко повысятся.

Самая большая Яшкина мечта при посещении парикмахерской была следующая: чтобы в конце стрижки его опрыскали каким-нибудь пахучим одеколоном. Выбор был небогатый, но ему всегда очень нравился «Тройной одеколон», чуть меньше – лосьон «Огуречный», которым часто пахло от нетрезвых мужчин на улице, однако вершиной парикмахерской парфюмерии он всегда считал одеколон «Шипр». Даже непонятное слово «Шипр» уже вызывало волнение в его крохотном сердечке. Он перекатывал это слово во рту как сладкий зелёный леденец, и ему казалось, что таким божественным ароматом может благоухать только очень уверенный в своих силах и удачливый человек. На худой конец, сгодится «Тройной одеколон» и, как крайний вариант, пролетарский лосьон «Огуречный», однако «Шипр» – это было нечто запредельное…

Уже потом Яшка узнал, что все эти ароматические жидкости весьма уважаемы пьющей половиной человечества, но тогда они были для него исключительно божественным нектаром, которым можно только пахнуть и восхищаться. Сегодня, когда он стал намного старше и перепробовал бесчисленное количество напитков более приятных и полезных для организма, чем дешёвые одеколоны, стало ясно, что восторгаться было особенно нечем, но это детское ощущение минутного счастья, когда именно от тебя разносится дивный парикмахерский аромат, осталось с ним навсегда.

Какой бы жизненный опыт с годами мы ни приобретали, наверное, самые яркие и незабываемые картинки дарит нам всё же детство, когда искренне веришь лишь в волшебное и хорошее, а всё плохое упрямо стараешься забыть, словно его не существовало. Цепкая детская память время от времени извлекает из каких-то своих потаённых недр такое, чему искренне удивляешься и даже не веришь, что такое могло с тобой происходить. И всё же это происходило.

Вот ещё некоторые из таких воспоминаний…

Наиболее запретное и оттого самое привлекательное место в Яшкином детском садике находилось на заднем дворе, куда детишки пробирались всеми правдами и неправдами. С точки зрения взрослых, ничего интересного там не было. Заросли лопухов и бурьяна, каких-то других одичавших растений, названий которых он так до сих пор и не узнал. Кроме того, там росли кусты смородины, которые кто-то давным-давно высадил, но так ни разу за ними не ухаживал. Как ни странно, но на заднем дворе всё росло и благоухало, постепенно превращая территорию в непроходимые джунгли, куда детей тянуло, едва они вырывались на улицу.

Стоило завязям будущих ягод налиться первой зелёной кислятиной, питомцы садика сразу обирали их и поскорее совали в рот, пока воспитатели не отобрали. Кроме смородины, на заднем дворе водились здоровые трескучие кузнечики, на которых можно было устраивать форменную охоту, и майские жуки, представлявшие уже меньший интерес в виду неповоротливости и лени. Были, конечно, и аккуратные блестящие божьи коровки, но их ловили в основном девочки, потом бабочки-капустницы и редкие, но хрупкие и желанные красавцы махаоны…

Здесь можно было играть в войну. Быть «немцами» никто не хотел, зато все хотели быть «русскими» или «партизанами». Для того чтобы «война» всё же состоялась, приходилось включать фантазию и представлять, что враги, которых необходимо истребить, скрываются в зарослях лопуха и бурьяна. Мальчишки вооружались тонкими прутиками или ветками, наломанными с близлежащих деревьев, и отчаянно рубили мясистые, разлетающиеся в пух и прах листья, потом боролись из последних сил с неподдающимся «саблям» бурьяном. Хотя чаще всего именно из-за своей неподатливости бурьян в качестве врага не годился. Как и смородина, на которой вырастало будущее ягодное угощение. Смородину бережливо не трогали.

Войну с лопухами воспитатели воспринимали более или менее спокойно, трудно было лишь после окончательной победы загонять ликующих победителей в помещение и разыскивать в потаённых уголках двора разведчиков и партизан, прячущихся среди оставшихся зелёных насаждений.

Сезон, когда начинала поспевать смородина, был для воспитательниц сущим наказанием. Мало того что ребятишек трудно было отогнать от кустов с неспелыми ягодами, так ещё приходилось разжимать крепко стиснутые кулачки, чтобы отнять уже сорванное и выбросить в мусорное ведро. Ведро потом тщательно охранялось, чтобы из него никто не похитил выброшенные ягоды. И хоть всем постоянно вдалбливали в головы, что нельзя ничего доставать из ведра и, более того, совать эту грязь в рот, тем не менее, сие действо было своеобразным актом героизма и неповиновения. И неосознанного протеста.

В качестве эксперимента ребятишки пробовали жевать даже божьих коровок, но они каждый раз оказывались безвкусными и к тому же щекотали нёбо и язык перед тем, как их разжуёшь.

Вкус неспелых ягод чёрной смородины Яшка помнил до сих пор. Всяких ягод и экзотических фруктов он перепробовал за свою последующую жизнь, но ничего вкуснее этих ягод детства так и не едал.

А божьи коровки, кажется, до сих пор щекочут нёбо – и отчего-то сразу выступают слезинки на глазах…

Со своими двоюродными сестрицами Яшка начал общение в четыре года. Сразу после того, как он и его родители приехали в этот город с Урала. Одной из сестриц было в то время восемь лет, другой – двенадцать. То есть одна была старше Яшки вдвое, вторая – втрое. Правда, со временем эта пропорция несколько нарушилась не в их пользу. Но Яшке поначалу они показались старыми нудными тётками, с которыми и разговаривать-то было не о чем.

Существовали у него и другие двоюродные братья и сёстры, но там были совершенно иные расстояния и пропорции, разбираться в которых было недосуг. Да и встречался Яшка с ними эпизодически, так что все они проходили мимо его внимания и не принимали никакого участия в его открытиях мира. С этими же двумя сестрицами они жили на соседних улицах и общались довольно часто. А куда денешься, если родители заставляют находиться с ними чуть ли не весь день, когда сами на работе!

Для сестриц Яшка всегда был мелюзгой пузатой, которая постоянно путалась под ногами и лезла в их девчачьи секреты. Поэтому они всячески демонстрировали свою неприязнь, что Яшку, естественно, не на шутку обижало. Ему очень хотелось доказать этим великовозрастным гордячкам и зазнайкам, что он тоже чего-то стоит, а кроме того, уже вполне состоявшаяся личность, с которой нужно считаться, а не только по принуждению старших делиться игрушками и защищать от уличных хулиганов.

И хоть его мало интересовали их бантики, фантики и тряпичные куклы, как и сестрёнок – Яшкины машинки и оловянные солдатики, он стиснув зубы пытался участвовать в их девчоночьих играх. Но самая жуть наступала, когда они принимались играть в великую во всех поколениях дворовую игру «классики». Беда состояла в том, что для этой игры Яшка был крайне неповоротлив и неуклюж. Искусство скакать на одной ножке и не заступать за обозначенную мелом черту так и не привилось ему до сего времени. Футбол с дворовыми пацанами давался лучше, но это уже не входило в сферу интересов аристократичных кузин.

Яшкины родители работали с утра до ночи, поэтому мальчика постоянно оставляли под их присмотром на весь день. Честно признаться, опека сестрёнок тяготила Яшку не сильно, тем более, они сами стремились под любым предлогом исчезнуть с его глаз, чему он не противился и за что был даже благодарен.

Предоставленный самому себе, он очень быстро понял, что любые его самые сумасбродные поступки ни наказанию, ни поощрению не подлежат, но только до тех пор, пока не стали известны взрослым с их крайне непредсказуемыми реакциями на совершённое. Поэтому он мог без опасения искать и находить себе занятия по душе. Даже без оглядки на сестёр, вынужденных опекать его. Впрочем, и у них были свои маленькие девчачьи грешки, о которых Яшка великодушно не рассказывал взрослым. Хотя иногда ох как хотелось добавить в их бочку мёда свою маленькую, но ядовитую ложечку дёгтя…

А когда, научившись читать ещё до школы, Яшка неожиданно для себя открыл, что книжки существуют не просто для красивого стояния на полках, но ещё и для чтения, и занятие это весьма интересное и нередко захватывающее, то резко ограничил контакты с сестрёнками. К всеобщему обоюдному удовлетворению.

Теперь до поступления в школу у него появилось неоспоримое преимущество перед ними. И Яшка этим неслыханно гордился. Им-то, беднягам, нужно ежедневно делать уроки, и девиц почти насильно усаживали на два часа за большой письменный стол в их комнате, наглухо закрывали дверь, чтобы «этот карапуз» не мешал своими вопросами и приставаниями. А «карапуз» то и дело с загадочным видом прохаживался туда-сюда у закрытой двери, прислушивался к тоскливым звукам, доносящимся изнутри, и душа его переполнялась восторгом. Он был предоставлен самому себе, а тюремщицы сами отбывали двухчасовое заключение!

– Так вам и надо! – язвительно шептали его губы, и с сознанием выполненного долга он возвращался к вольному чтению любимых книжек.

Но и тут он долго усидеть не мог, так как просто обязан был с кем-то поделиться своим счастьем. Однако чаще всего никого вокруг не оказывалось, а нарушение тишины не допускалось. И ещё неизвестно, как бы отнеслись взрослые, если бы он принялся кому-то рассказывать о переполнявшей его радости.

Единственная горькая мысль портила Яшкин ежедневный двухчасовой праздник: скоро и ему придётся идти в школу, и тогда его тоже станут запирать на иезуитскую процедуру приготовления домашних заданий. Только ведь сестрёнкам легче – их заперли вдвоём, и они могут хотя бы поболтать друг с другом, а ему придётся тянуть лямку в одиночестве…

Теперь одно из самых страшных Яшкиных детских воспоминаний.

Однажды для новогоднего утренника в детском саду папа купил для него маску жуткого мультяшного повара в скошенном набок колпаке, с подбитым глазом и раздутой от флюса щекой. Тогда ещё не показывали по телевизору диснеевские мультики с подобными страшными рожами, но фантазии отечественных изготовителей новогодних масок уже тогда были ого-го какими! Может, жить в окружении перекошенных физиономий – было их привычное состояние и ничего изобретать им не приходилось?

Войдя в тёмный подъезд, папа в шутку надел маску и позвонил в дверь. Ему открыла мама, и какова была её реакция, стало ясно по истошному крику. Выбежав в прихожую, Яшка увидел жуткую ухмыляющуюся физиономию в уродливом поварском колпаке, которая пыталась удержать папиными руками отбивающуюся в истерике маму…

Маску после этого надевать он так и не решился, а на утренник отправился в изготовленной собственными руками невинной маске кролика, вырезанной из толстой бумаги и раскрашенной цветными карандашами. Однако с тех пор стал немного заикаться, и эта ужасная поварская рожа время от времени снилась ему в кошмарных детских сновидениях. Она оказалась даже страшнее голливудских циклопов из фильма про Синдбада. Маска оживала, гнусно ухмылялась и пыталась схватить его невесть откуда взявшимися папиными руками, а Яшка отбивался, убегал и каждый раз падал в какую-то чёрную бездонную пропасть, кишащую всякой нечистью…

Современные резиновые маски-страшилки всевозможных зомби и космических монстров, увы, и в подмётки не годятся тому жуткому повару. Исчез в них, что ли, элемент неожиданности, а старые детские страхи, увы, ничем не уступают страхам взрослым, сегодняшним, реальным, после которых, если только заикаешься, то это ещё цветочки…

Но детские страхи, слава богу, остаются в детстве, хоть до конца и не забываются. В школе начиналась новая жизнь со своими радостями и неприятностями, открытиями и разочарованиями. Порой не всегда легко во всём этом разобраться даже взрослому человеку, а тут ещё и память с годами искусственно вытравливает из себя незначительное и мелкое, выстреливая иногда такими вещами, что дух захватывает. И ведь раньше этому ты просто не придавал значения, а вот сегодня…

Не раз уже Яшка обжигался на том, с какой беспечностью относился спустя некоторое время к событиям, в которых участвовал. Может, задумался бы сразу и сделал правильные выводы, тогда и жизнь сложилась бы иначе, но… стоило ли сегодня корить себя и ругать задним числом? Оставалось только вспоминать и грустно усмехаться…

А волны ностальгии, как ни странно, накатываются с годами всё чаще и чаще. Иногда кажется, что недалеко и до шторма, когда, сам не ведая, по какой причине, вдруг выступают горючие слёзы на глазах, сердце бьётся как сумасшедшее, места себе не находишь, неизвестно по какой причине… Пока очередной раз не прокрутишь в памяти эту свою старую киноплёнку от начала до конца и не встанет в глазах именно тот кадр, на который раньше просто не обратил внимания.

Однако вернёмся к нашему герою и посмотрим, как он поступил с письмами дальше.

Вернувшись домой, Яшка тайком от родителей достал письма и перепрятал к себе в школьный портфель. Он уже решил, что возьмёт для музея пару фронтовых треугольников. Мама пропажи не заметит, всё равно этих писем давно не перечитывает и вряд ли помнит, сколько их всего.

Хорошо бы отыскать в этих письмах какие-нибудь красивые слова о том, как непобедимая Красная Армия бьёт фрицев, как краснозвёздные ястребки бомбят вражеские эшелоны, как наши танки давят своими тяжёлыми гусеницами отступающего противника, который трусливо тянет руки вверх и сдаётся в плен нашим бойцам. Такими рисовали врага на многочисленных плакатах популярные в то время художники с несерьёзным именем Кукрыниксы.

Но ничего такого в письмах не было. Об этом папа, спустя какое-то время переводивший письма, ему и сказал. Неизвестный Яшке пехотинец по имени Марк писал маме о том, как тоскует по дому, как неуютно и тяжело ему в сырых окопах, но он надеется, что война скоро закончится долгожданной Победой, и все солдаты живыми и здоровыми вернутся домой к родным и близким. Всё это было не интересно и уж никак не годилось для школьного музея.

Повертев в руках письма, написанные на незнакомом языке, Яшка отложил их в сторону.

«Это, наверное, еврейский алфавит, – догадался он, – письма написаны на идиш».

Мама как-то рассказывала, что в детстве училась в еврейской школе в местечке, откуда была родом, и в их семье не только разговаривали, но и читали газеты и книги на этом языке. Однако прошло столько лет, смущенно добавляла она, и многое забылось, речь она ещё понимает, а вот сказать или прочесть что-нибудь самой уже трудновато. Отвыкла без практики. Яшка и вовсе не знал на идиш ни слова, да его никто и не учил. Вряд ли этот язык когда-то пригодится, считали взрослые, а вот немецкий, который изучают в школе, другое дело. С ним можно врага бить.

– Возьму всё-таки пару писем на идиш, – решил он, – прочесть их всё равно никто не сумеет, а я скажу, что они про войну, и написал их погибший герой. Ведь это действительно так…

Не дожидаясь, пока пропажу обнаружат, он помчался в школу к Моисею Захаровичу. Письма, бережно завёрнутые в газету, положил для пущей сохранности в учебник.

– Моисей Захарович ушёл, – сказали ему в учительской. – Если ты принёс что-нибудь для музея, то положи ему на стол. Сюда все складывают. Да не бойся, всё будет в целости и сохранности.

У школьного крыльца Яшка встретил Комодина, который волок большую картонную коробку, и на коробке почерком его отца было размашисто выведено: «В дар школьному краеведческому музею от дважды героя Советского Союза Павла Комодина».

– Комод, чего тащишь? – не выдержал Яшка. – Ну-ка, засвети.

Комодин-младший бережно поставил коробку на землю, демонстративно вытащил пачку «Казбека» и закурил, не опасаясь, что его увидят из школьных окон. Любому другому за это влетело бы по первое число, но с Комодом никто из учителей старался не связываться.

– Модель истребителя, на котором батя бил фрицев, – гордо сообщил он. Комодин знал, что этому экспонату будет уготовано в музее центральное место, но ему было всё же любопытно узнать, что принесут остальные. – А ты что тащишь?

– Фронтовые письма погибшего героя, – ответил Яшка. – Между прочим, Скворец притащил дедов орден. Сам видел на столе у Моисея Захаровича.

– Труба Скворцу, – со знанием дела заявил Комодин, – за такие фишки дед ему уши открутит! Батя бы меня просто убил!

Яшка пожал плечами и ничего не ответил.

– Ну, я пошёл, – не выпуская папиросу из зубов, Комодин поднял коробку и направился к школьным дверям. – Будь здоров, фронтовой почтальон!

Новую экспозицию школьного музея, собранную силами учащихся, было решено открыть через неделю, к концу учебного года и к началу каникул. Все эти дни Моисей Захарович ходил счастливый и праздничный, но никого из ребят в музей не пускал, обещая показать всё сразу, когда стенды и витрины для новых экспонатов будут готовы.

Неделю школа гудела растревоженным ульем. У всех было праздничное настроение, правда, его немного подпортил дед Юрки Скворцова, который приходил скандалить из-за ордена, и орден ему тут же вернули. Других инцидентов не было.

По случаю открытия музея провели торжественную пионерскую линейку, на которую пригласили Комодина-старшего. Не взирая на жару, герой нарядился в парадный полковничий китель со всеми наградами, страшно потел и постоянно вытирал багровую лысеющую голову мятым носовым платком. Несколько раз Комодин отворачивался и выжимал пот из платка, но платок был всё равно мокрый, липко шмякал по лысине, и это вызывало всеобщее оживление, особенно среди смешливых октябрят.

После нудных речей директора, Комодина и старшей пионервожатой завели гимн с потрескивающей пластинки из радиоузла. С последним аккордом Моисей Захарович торжественно распахнул двери музея, а сам был вынужден отскочить в сторону, потому что хлынула ребячья толпа, и классные руководители, как ни старались, сдержать напор не могли. Всем хотелось поскорее увидеть свой экспонат и то место, которое ему отвели на стендах.

Яшка оказался зажатым между Юркой Скворцовым и Светкой Левшаковой. Чуть в стороне от них пыхтел Комодин-младший, который особо не торопился, потому что и так знал, что с его моделью будет всё в порядке. Юркиного экспоната не было, но он давился со всеми за компанию.

– Вижу! – радостно захлопала в ладони Светка и указала на стенд «Быт местных крестьян XIX века». В центре стенда были аккуратно закреплены планочками старинные бабушкины пяльцы с куском вышитого полотна. Сама Светка вышивать не умела и не испытывала к этому никакого интереса. Так что с пяльцами, в общем-то нужной и полезной в хозяйстве вещью, её родители расстались без сожаления.

Яшка внимательно осмотрел стенды и витрины в обеих музейных комнатах, но своих фронтовых треугольников так и не обнаружил. Когда толпа поредела, обошёл музей ещё раз, но результат оказался тот же.

– Моисей Захарович, а мои письма? – почему-то краснея, спросил он у учителя, прохаживающегося вместе с директором и Комодиным-старшим.

Моисей Захарович остановился, зачем-то снял очки и с преувеличенным старанием принялся протирать их полой пиджака, потом близоруко прищурился и тронул Яшку за плечо:

– Я тебе объясню. Только попозже, не сейчас. Пускай все разойдутся, а ты задержись ненадолго, договорились? Я обязательно всё объясню…

Яшке показалось, что он что-то скрывает, и это его не на шутку озадачило. Что ещё за секреты?

Часа полтора он болтался на улице у школы, несколько раз поднимался в музей, но там всё время толпились ребята, и Моисей Захарович был занят. Потом Яшка сбегал домой пообедать, а когда вернулся в школу, двери музея были уже на замке. Что-то холодное и неприятное шевельнулось в его груди. Постояв минуту, он отправился в учительскую. Но и там Моисея Захаровича не оказалось. Не было его и в кабинете истории.

Впору бы заплакать от обиды, ведь невозможно поверить, что учитель обманул его и ушёл домой, так ничего и не объяснив. А ведь обещал же… Глядя под ноги, мальчик медленно направился к выходу и уже у самых дверей лицом к лицу столкнулся с Моисеем Захаровичем.

– Ты быстро проскочил мимо меня, и я не успел тебя окликнуть, – учитель, подслеповато щурясь, смотрел куда-то мимо него. – Поэтому решил тебя здесь подождать. Не хочется, понимаешь ли, чтобы нас слышали посторонние.

Яшка глубоко вздохнул, и вместе они вышли из школы.

– Вот эти письма, – Моисей Захарович достал из кармана треугольники. – Ты расстроился, что я не поместил их на стендах?

Яшка неуверенно пожал плечами.

– Пойми, всё это не так просто, – Моисей Захарович говорил все медленней и медленней, словно с трудом подыскивал слова. – Эти письма написаны на идише, и не каждый поймёт это правильно. Умный человек не предаст этому значение, а дурак? Стоит ли нам с тобой лишний раз дразнить дураков, которые не любят евреев? Ты взрослый человек и должен меня понять…

– Что в них плохого, в этих письмах? – не выдержал Яшка.

– Плохого ничего, но…

– Это настоящие фронтовые письма, – упрямо сказал он. – Тот, кто их написал, погиб как герой, мне дома рассказывали…

– Я прочёл их, – ещё тише сказал Моисей Захарович, – хотя, наверное, некрасиво читать чужие письма… Но я знаю идиш и не удержался… Это очень хорошие и добрые письма. Плохой человек таких слов никогда не напишет.

– Тогда в чём дело? – Яшка неожиданно разозлился и с силой пнул подвернувшийся на дороге камешек. – Какую-то авторучку в музее держать можно, а письма – нельзя?!

Учитель ничего не ответил, лишь как-то странно сгорбился и пошёл вперед, неловко переставляя ноги и не оглядываясь. Таким жалким и беспомощным Яшка его никогда не видел. Сначала ему хотелось догнать Моисея Захаровича и извиниться неизвестно за что, а потом он передумал и пошёл в обратную сторону. Необычное спокойствие и уверенность овладели им, даже собственная обида на учителя уже казалась ему мелкой и никчёмной.

Он поглубже засунул письма в карман и вдруг улыбнулся. Чему – неизвестно, но это уже было, наверное, совсем не важно…

– Кошмар! – возмущённо принялся размахивать руками директор музыкальной школы Григорий Николаевич. – Снова эта психопатка Нонна письмо прислала! Что ей неймётся в своём Израиле?! Ну, уехала, ну, отпустили её подобру-поздорову – чего, спрашивается, ещё надо?

Он вскочил со стула и стал нервно бегать по классу, задевая пюпитры.

Танька Миронова, первая скрипка квартета, незаметно ткнула смычком Яшку и шепнула:

– Во даёт! Полчаса теперь бухтеть будет, а урок-то идёт…

Яшка ничего не ответил, лишь опустил скрипку и стал прислушиваться к срывающемуся директорскому тенорку.

Во время репетиции струнного квартета, которым руководил директор, его неожиданно вызвали к телефону, и вскоре он вернулся взъерошенный и злой. Следом за ним в класс примчались парторг школы баянист Жемчужников и завуч Наталья Абрамовна.

– Что она, успокоиться не может? – истерически повторял Григорий Николаевич и тряс головой. – Шестьдесят пятый год уже, а она… Злилась бы на того, кто ей дорогу перешёл, а мы-то причём? Наш коллектив её, можно сказать, воспитал, выпестовал, а она – змея подколодная…

Не обращая внимания на четверых замерших за пюпитрами учеников, он метался по классу, словно у него неожиданно разболелись зубы.

– Что вам сказали по телефону? – вкрадчиво поинтересовался Жемчужников, моментально превращаясь из разбитного гармониста в строгого коммуниста-парторга.

– Товарищ Трифанков из райкома партии крайне возмущён тем, что на адрес школы снова пришло письмо из Израиля от этой… Хорошо, что компетентные органы вовремя отреагировали и передали письмо в райком. Вопрос поставлен прямо: а не стоят ли за этим письмом западные спецслужбы? Всё надо предусмотреть. Попади письмо в коллектив, опять пошли бы разговоры, и вообще… – Григорий Николаевич горестно вздохнул. – Товарищ Трифанков такой разгон мне устроил по телефону, что хоть с балкона… вешайся. Крайний я, что ли?! Нужны мне эти неприятности как телеге… пятая нога! В общем, пора принимать меры, чтобы впредь подобных безобразий не повторялось.

– Какие меры? – насторожился парторг, и его глаза сверкнули плотоядным огоньком.

– Нам поручено подготовить ответное открытое письмо, которое опубликует областная газета. Пусть общественность узнает о нашем негативном отношении к подобным провокациям, чтобы впредь неповадно было…

Танька Миронова подмигнула ребятам:

– Нормалёк! Пятнадцать минут до конца урока осталось.

Яшка её не слушал. Какая-то непонятная тоска поднималась в нём, стискивала грудь и застревала в горле твёрдым солёным комком. Всё происходящее его, естественно, не касалось. И в то же время касалось, потому что уехавшая чуть больше года назад в Израиль бывшая преподавательница музыкальной школы приходилась ему родной тёткой.

Нельзя сказать, что Яшка питал к ней большую любовь. Взбалмошная и грубоватая, она не часто вспоминала о своей не такой уж и дальней родне, но это Яшку устраивало. Чем меньше она его замечала, тем меньше его дразнили, а учился он хорошо и без её помощи. В Израиль Нонна подалась одной из первых в их городе, едва появилась возможность. Перед отъездом у неё была куча неприятностей и даже скандалов. Её мужа, дядю Борю, который отказался с ней ехать, вынудили затеять бракоразводный процесс, после чего всё равно исключили из партии и выселили из двухкомнатной квартиры. Помотавшись полгода по коммуналкам и общежитиям, он в конце концов уехал тоже, но что с ним, пока неизвестно, потому что писем он никому не писал.

Кто-то прослышал, что на таможне Нонну основательно прошерстили, изъяли почти все книги и ноты из багажа, в результате чего она уехала с одним лёгким чемоданчиком. Но ещё до этого по указанию райкома партии в школе было проведено собрание, на котором Нонну «гневно заклеймили», обвинили во всех смертных грехах и вдобавок публично заявили, что «как педагог она ноль» и всю жизнь «клепала бездарностей под стать себе».

Со временем, может, всё и улеглось бы, но тут пришло первое письмо. И не кому-нибудь из оставшихся друзей или родных, а прямиком в музыкальную школу. В письме Нонна хвасталась первыми успехами на новой родине, но не забыла пройтись и по тем, кто отравлял ей существование в последние месяцы перед отъездом. Григорий Николаевич недальновидно позволил прочесть письмо в коллективе, отсюда и начались все беды.

Выходило, что с отъездом Нонна не успокоилась и не забыла обид. Каким-то образом она проведала, что Григорию Николаевичу зарубили присвоение звания заслуженного работника культуры, а Переходящее Красное знамя, которым испокон веков награждалась школа, секретарь райкома Трифанков приехал и забрал самолично, не удосужившись создать для этого даже какой-нибудь формальной комиссии…

Урок подходил к концу, а Григорий Николаевич словно забыл о нём.

– Ох, эти евреи! – пыхтел он и брызгал слюной. – Сплошные неприятности от них. Чего им, спрашивается, здесь не хватает? Преследуют их, что ли? По погромчикам соскучились?

– Григорий Николаевич! – дрожащим голосом проговорила моментально покрасневшая Наталья Абрамовна. – Детей постыдитесь! При мне можете говорить всё что угодно, но при них… – она виновато взглянула на Яшку и на толстого виолончелиста Женьку Вилькинского.

– Да что они – не понимают?! – вспылил директор и в упор посмотрел на ребят. – Вот скажите, вы понимаете, о чём разговор?

– Понимаем, – в один голос ответили Яшка и Женька, хотя совершенно не понимали, чем провинились евреи перед директором.

– Вот я, к примеру, украинец, – с пафосом продолжал Григорий Николаевич, – всю жизнь живу в России, и никуда меня отсюда не тянет. Бывает, конечно, что какие-нибудь бездари хохлом обзовут – я же от этого не бросаю всё и не драпаю в Киев! А евреев, видите ли, только попробуй жидами обозвать – смертельная обида…

– Григорий Николаевич! – почти задохнулась Наталья Абрамовна и, опрокидывая стулья и пюпитры, выбежала из класса.

Насупившийся Жемчужников проводил её тяжёлым взглядом, потом рассудительно изрёк:

– Эмоциональная дамочка! Ишь, как нос воротит, на больную мозоль ей наступили, видите ли. Того и гляди, сама навострит коньки на историческую родину…

Яшка внимательно вслушивался в разговор и рассматривал невозмутимого Женьку Вилькинского, обхватившего лакированные бока виолончели своими толстыми коленками, затем перевёл взгляд на Юрика Сысоева, вторую скрипку квартета. Потом некоторое время изучал драный карман на пиджаке Жемчужникова, из которого при каждом движении сыпались серые табачные крошки. На брызгавшего слюной директора смотреть не хотелось.

– Значит, так, – спохватился Григорий Николаевич, – урок окончен, дети могут идти. А мы, – он кивнул Жемчужникову, – пойдём ко мне в кабинет и подумаем, что предпринять…

Из школы Яшка вышел вместе с Юриком Сысоевым. За ними увязалась настырная Танька Миронова, которая тут же попробовала взять на себя роль атамана:

– Может, в кино рванём?

– Мне домой надо, – поморщился Юрик и соврал для убедительности: – Старики в гости намылились, с сестрёнкой сидеть некому…

– А ты? – Танька ехидно посмотрела на Яшку.

Не успел Яшка и рта раскрыть, чтобы тоже наврать что-нибудь, как из музыкальной школы выскочил Григорий Николаевич в небрежно наброшенном на плечи пальто и кинулся к лавке, на которой расположились ребята.

– Где Вилькинский? – задыхаясь спросил он.

– Ушёл, – услужливо доложила Танька.

– Ты, – директор ткнул пальцем в Яшку, – задержись, а вы, ребятки, ступайте домой… Хорошо бы всё-таки ещё Вилькинского найти…

В директорском кабинете было шумно и накурено. Сам Григорий Николаевич не курил, и курить в своём присутствии не разрешал, но сегодня, в виду неординарности ситуации, правилу изменил. Из присутствующих нещадно дымили папиросами двое: Жемчужников и старожил школы, флейтистка Тамара Васильевна, сухонькая старушка с седыми старомодными буклями, похожими на парик Баха с портрета в коридоре. Кроме них в кабинете были всё ещё пунцовая Наталья Абрамовна, затем заместитель парторга и по совместительству завхоз отставник Ефименко, а также преподавательница музыкальной литературы Ольга Викторовна, дама с томными, словно приклеенными ресницами и очень короткой юбкой, из-под которой всегда выглядывало много такого, чему выглядывать не следовало бы. Яшку усадили на стул, и Григорий Николаевич, откашлявшись, начал:

– Ты, Яков, уже не маленький и понимаешь, для чего мы собрались. От твоей тётки снова пришло письмо из Израиля, и это плохо… В нём она, понимаешь ли, клевещет на нашу школу и порочит советский образ жизни. Так, товарищи? – обратился он за поддержкой к присутствующим, и те поспешно закивали головами. – Нужно дать ей решительный отпор в виде открытого письма, которое опубликует областная газета. Так вот, мы решили, что будет лучше, если это письмо напишут наши ученики, и совсем здорово, если – еврейской национальности. К примеру, ты и Вилькинский. Притом ты её племянник, а это большой козырь! Женя подпишет после… – Григорий Николаевич плеснул воды в стакан и залпом выпил. – Не волнуйся, написать мы поможем, для того и собрались. Вот бумага, ручка, начинай.

– О чём хоть Нонна пишет-то? – прокуренным голосом перебила его Тамара Васильевна. – Вы бы вслух почитали, чтобы знать, о чём речь.

– Это нам без надобности! – филином ухнул Ефименко. – Мало ли какую идеологическую грязь льют на нас западные радиоголоса и их прихлебатели! Всё у них на один манер, мать их так-перетак…

– Ну, вам, конечно, без разницы, – смерила его презрительным взглядом Тамара Васильевна. – Вам, простите, что метёлки, что письма…

– Попрошу без колкостей и намёков! – обиделся Ефименко и грузно заворочался на стуле. – Консерваториев мы не кончали, как некоторые шибко умные, зато экзамен на идеологическую зрелость на фронте выдержали. Вот!

– Причём здесь письмо? – вмешался Жемчужников. – Или вам хочется посмаковать подробности этой похабщины? Все присутствующие – люди грамотные, догадываются, о чём она написала. Ответ можно составить, не читая письма.

– Действительно, – прибавил директор, – с письмом нас пока не ознакомили, но нет оснований не доверять райкому…

– Тогда я отказываюсь принимать участие в этой угадайке! – Тамара Васильевна тряхнула буклями и с силой растёрла папиросу в пепельнице.

– Издеваетесь, да?! – взвился Григорий Николаевич. – Буду – не буду, хочу – не хочу! Это вам не бирюльки, а серьёзное политическое мероприятие!

– Во-во! – обрадовался Ефименко. – Умные какие, аж спасу нет!

Жемчужников почесал подбородок и примирительно пробормотал:

– Вообще-то не мешало бы и в самом деле ознакомиться с письмом. Может, позвонить в райком, попросить?

Григорий Николаевич молча махнул рукой, и парторг тотчас принялся накручивать телефонный диск, с минуту разговаривал с кем-то сладким, как патока, голоском и наконец сообщил:

– Готово. Можно прямо сейчас подойти и взять письмо под расписку, а через день вернём.

Некоторое время после его ухода стояла тишина, потом Григорий Николаевич, покосившись на Яшку, сказал:

– Ты сходи, погуляй пока, а мы покумекаем, что писать.

Из прокуренного кабинета Яшка вышел с облегчением и стал прохаживаться по пустому коридору, разглядывая выцветшие старые стенгазеты, потом, оглянувшись, наковырял с доски объявлений пластилина, скатал шарик и стрельнул в пыльный плафон на потолке. Ничего интересного больше не было, и он вернулся к кабинету.

– … Что в этом письме такого, если райком его только под расписку выдаёт? – донёсся из-за неплотно прикрытой двери голос Ольги Викторовны. – Бомба, что ли? Ох, мудрят наши райкомовцы…

– Бомбы ей не хватает! – возмутился Ефименко. – Слышал бы эти слова твой батя-покойник, однополчанин мой и фронтовик, он бы тебе так задницу надрал, что тошно стало бы. А то ишь, заголила ляжки перед малолетками, щеки свёклой накрасила – и бомбу ей подавай!

– Фу, как грубо, – сказала Тамара Васильевна. – Выбирайте выражения, вы же в педагогическом коллективе.

– Ой-ой, напугала! – загоготал завхоз. – Я человек простой, что думаю, то и говорю. Не то что некоторые пе-да-го-ги, – с издёвкой протянул он.

– Нашли время ссориться, – подал голос директор. – Лучше над текстом думайте…

– Я, между прочим, ничего против евреев не имею, – через некоторое время вздохнула Ольга Викторовна. – Наоборот, считаю их очень приличными и интеллигентными людьми. И хамов среди них меньше. Есть у меня знакомый, Гришей зовут, кларнетист в кинотеатре, перед сеансами играет. Самоучка, но любому с консерваторским образованием фору даст.

– Знаем мы этих кларнетистов, – совсем развеселился завхоз. – Ах, музыкант, ах, интеллигент! А что же он, если такой хороший, не женится на тебе? Небось, тоже в Израиль мылится, чтобы письма подмётные оттуда строчить? Ты ему там без надобности, он себе там какую-нибудь Сарру с машиной да виллой отыщет, а такие, как ты, ему лишь для одного дела нужны…

– Ох, мерзавец! – возмутилась молчавшая всё это время Наталья Абрамовна. – А ещё ветеран-фронтовик! Хоть бы женщин постеснялся…

– Это мне-то стесняться? Пускай они стесняются. К вам это не относится, хоть вы и еврейка. Вы замужем за русским и, насколько знаю, никуда уезжать не собираетесь. Или… – Ефименко сделал многозначительную паузу, – собираетесь?

– Причём здесь это? – только и ахнула завуч.

– Притом! Нечего нам баки забивать. Знаем мы, чем купил эту вертихвостку Гриша-музыкант! И какой кларнет у него в штанах – тоже знаем! Эх, был бы жив её батя, не стерпел бы такого позора…

– Молчать! – вдруг взвилась Тамара Васильевна. – Слышите вы… алкоголик!

– Но-но, – стул под завхозом угрожающе заскрипел. – За алкоголика и за оскорбление личности могу привлечь, свидетели есть… А то распоясались, аристократы хреновы, сионисты недобитые…

Многого из того, что говорилось за дверью, Яшка не понимал, но чувствовал, что там происходит что-то очень гадкое и постыдное. Слушать дальше не хотелось, и он отправился на улицу, присел на лавку у школы и стал ковырять рыжий дерматин скрипичного футляра.

– Вот ты где, – раздался за спиной голос Жемчужникова, – пошли, братец, накатаем ответ быстренько, и гуляй себе на все четыре стороны.

От густых табачных клубов в директорском кабинете с непривычки щипало глаза. Спор уже закончился, и все сидели молчаливые и надутые.

– Вот оно… – брезгливо, словно червяка, Жемчужников достал из кармана узкий заграничный конверт с весёлой елочкой авиапочты, оглядел присутствующих и приступил к чтению:

– Ишь, какой святошей стала! – вырвалось у Ефименко, но на него зашикали, и он замолчал.

– Оскорбления в адрес конкретных лиц не зачитывайте! – набычился Григорий Николаевич. – Откровенную похабщину пропускайте.

– Ну уж нет! – мстительно заметила Тамара Васильевна. – Читать так читать. Умный не обидится, а дурака, – она лукаво покосилась на завхоза, – не жалко!

И действительно, дальше в письме Нонна не обошла вниманием Ефименко:

– Сука! – от гнева Ефименко сперва покраснел, потом побелел как полотно. – Своими руками придушил бы гадину, если бы достал. Пусть меня потом судят…

– Ложь! – уверенно заявила Тамара Васильевна. – Ни разу я не цитировала ученикам партийные документы!

– Вы их на флейте играть учите, – вздохнула Ольга Викторовна и грустно опустила свои приклеенные ресницы, – а я обязана твердить, что главное достоинство бетховенской Аппассионаты состоит в том, что её любил Ленин…

– Между прочим, он её и в самом деле любил, – недобро напомнил Жемчужников и снова углубился в чтение:

– О, Ницца! – застонала Ольга Викторовна. – Хоть бы одним глазком посмотреть!

От такой откровенной хулы партийного начальства Жемчужников сперва зажмурился, потом покрылся липким потом и сразу же боязливо оглянулся.

– Ни хрена себе заявочки! – очередной раз вспылил завхоз. – Да за такие речи без суда и следствия… как врага народа! Ишь, какую змеюку на груди пригрели!

Красный, как рак, директор непослушными пальцами рванул галстук, вскочил и стал нервно метаться по кабинету.

– Может, дальше не читать? – жалобно застонал Жемчужников. – И так ясно…

– Читайте, – неумолимо повторила Тамара Васильевна.

И здесь Нонна попала в точку: по райкомовской протекции в её квартиру вселился Жемчужников. Если упоминание о казенном баяне и пьянстве он пропустил мимо ушей, то такого оскорбления стерпеть уже не мог:

– Баста! Больше такую клевету не читаю. И вам не советую!

Он подхватился и принялся носиться по кабинету наперегонки с Григорием Николаевичем. Все стали провожать их взглядами, лишь Яшка тайком поглядывал на брошенное на стол письмо, силясь разобрать оставшиеся строки, писанные корявым тёткиным почерком.

Вдруг раздался смех, и все перевели взгляды на Наталью Абрамовну. Смеялась она как-то странно: из глаз катились слезы, и она достала носовой платок, но прижимала его почему-то не к глазам, а к вискам. И вообще это больше походило не на смех и даже не на плач, а на какие-то нервные частые всхлипывания.

– Господи, – шептала она лихорадочно, – неужели надо уехать, чтобы увидеть, в какой грязи и мерзости мы живём? Почему? За что?..

Тамара Васильевна и Ольга Викторовна принялись её успокаивать, Ефименко демонстративно отвернулся, а Григорий Николаевич и Жемчужников разом остановились и стали изумленно её разглядывать.

– Вы это… перестаньте… – пробормотал директор. – Дайте ей лекарство какое-нибудь, и пусть идёт домой. Мы тут сами…

Женщины вывели завуча из кабинета, а через минуту вернулись и сели на свои места.

– Оно понятно, – философски изрёк Ефименко. – Правда-матка глаза колет. Будь я на её месте…

– Замолчите! – выкрикнула Тамара Васильевна. – Оставайтесь на своём месте и помалкивайте. И так наговорили больше, чем следует!

Григорий Николаевич подёргал себя за растянутый галстучный узел и уставился на часы:

– Перестаньте собачиться, ради бога! Лучше займёмся ответом, пока совсем не перегрызлись…

– Пиши, – похлопал Яшку по плечу Жемчужников.

Мальчик послушно придвинул к себе чистый лист, попробовал ногтем перо и вздохнул.

– Пиши, – повторил Жемчужников и принялся на ходу сочинять: – «Открытое письмо». Написал заголовок? Теперь с новой строки. «По поручению парткома, профкома, администрации и коллектива школы…»

Яшка механически записывал и не понимал ни слова. Перед глазами всё ещё стояла плачущая Наталья Абрамовна. Ему было жалко её, а всех этих людей, обидевших её, он просто ненавидел. Хотя нет, Тамара Васильевна наверняка не виновата. И Ольга Викторовна тоже.

Коллективного сочинения явно не получалось, потому что все молчали, и Жемчужников в одиночку складывал непослушные фразы, в которые никак не вмещались распирающие его злость и негодование.

Перо послушно поскрипывало по бумаге, и Яшка нисколько не следил за тем, что пишет, лишь раздумывал о тётке Нонне, которую сейчас называли всякими плохими словами. Может, оно и так, но это всё-таки его тётка, и ругать её со всеми вместе казалось ему предательством.

– Чего остановился? – Жемчужников заглянул через плечо. – Устал?

– Перышко засорилось, – соврал Яшка и с преувеличенным старанием стал тереть перо о клочок бумаги.

Минуты три парторг выжидал, потом присел рядом и жёстко притянул его к себе:

– Ну-ка, ну-ка… Вот оно что! Значит, ты не согласен с тем, что пишешь? Да или нет?

– Пиши, – глухо сказала Тамара Васильевна, отворачиваясь. – Так надо, сынок…

– Может, написать просто – «пионер»? – как за соломинку ухватился Яшка за последние слова.

– Пиши, как велят! – взвизгнул Жемчужников. – «…возмущённый вашим…» Учти, слово «вашим» не с большой буквы, а с маленькой! «… возмущённый вашим провокационным письмом, публично заявляю, что отрекаюсь от вас…»

Легкое поскрипывание пера оборвалось.

– Что такое «отрекаюсь»? – Яшка в упор разглядывал парторга.

– Неужели не понимаешь? А я думал, ты разумный мальчик и не хочешь неприятностей себе и родителям…

Но Яшка его уже не слышал и заплакал в полный голос. Он не видел ничего перед собой, кроме этого страшного слова «отрекаюсь», которое отсекало всё, что было раньше, а будущее – сулило ли оно теперь что-то хорошее?

– Сынок, – донёсся до него голос Тамары Васильевны, – ну, что же ты так?

Опрокидывая стулья, Яшка бросился к двери, и по пустому школьному коридору звонко зацокали подковки его стареньких, чиненых-перечиненных ботинок.

Уже на улице, глотнув холодного воздуха, он огляделся по сторонам и вспомнил, что забыл в директорском кабинете футляр со скрипкой. Ну, и не надо, подумал он, пускай себе забирают! Всё равно он больше сюда не придёт, как бы его ни уговаривали.

На знакомой скамейке возле школы сидела завуч Наталья Абрамовна. Сидела она странно и неестественно, не сводя взгляда с изломанных кустов жасмина у чугунной школьной ограды.

– Наталья Абрамовна, – тихонько позвал её Яшка и присел рядом.

Красными, но уже сухими и спокойными глазами завуч посмотрела на него и вдруг погладила по щеке подрагивающими, чуть влажными пальцами. Прикосновение было коротким и лёгким, но словно обожгло щёку. К горлу подкатил комок, и захотелось снова заплакать, но Яшка сдержался, лишь придвинулся к Наталье Абрамовне поближе и ткнулся лбом в её шершавый рукав.

– Не обижайся на них, – глухо проговорила завуч, – они и сами не ведают, что творят… Просто жизнь у нас так устроена, и эти люди вовсе не злые. Они просто несчастные…

– Я понимаю, – пробормотал мальчик, глубже зарываясь лицом в её рукав. – Понимаю…

Чем старше становишься, тем больше обращаешь внимание на разницу между тем, что происходит вокруг – на улице, в школе среди сверстников, при общении с незнакомыми людьми, и тем, что наблюдаешь у себя дома, при закрытых дверях, в разговорах с близкими и знакомыми. Между этими наблюдениями чаще всего зияющая пропасть. Хотя опять же, чем старше становишься, тем больше находишь в этом своеобразную логику. Чтобы искренне восхищаться происходящим вокруг, нужно быть законченным идиотом или изначально лживым и двуличным человеком. С другой стороны, чтобы всё-таки не выглядеть белой вороной и не отличаться от большинства, что весьма чревато, нужно носить маску – идиота или того же лжеца. Лишь дома её брезгливо снимаешь и отбрасываешь в угол. А назавтра снова натягиваешь на лицо, как бы этому ни противился.

Причина этому – вовсе не подпольное чтение запрещённых книжек или резкое отрицание существующей действительности, до поры таящееся в каждом из нас и пока не требующее выхода. Противоречие – даже не столько в природе человека, хотя естественное стремление каждого – не впускать в свой относительно обустроенный быт отвратительные и несовместимые с моралью реалии внешнего мира. Несовместимость между тобой и обществом существует всегда и на любом уровне, и чем старше становишься, тем пропасть становится шире и глубже. Преодолеть эту несовместимость, наверное, можно, но стоит ли? Не сродни ли это поражению?

Подобные размышления и сомнения характерны, наверное, даже для самого отмороженного апологета главенствующей идеологии, как бы он ни закрывал глаза на происходящее. Всё-таки законченных идиотов не так много…

Наш герой, как и любой его сверстник, естественно, оценивал это несоответствие как крайнее неудобство и постоянно пытался разобраться в причинах такого странного, с его точки зрения, явления, хотя и понимал, что однозначного ответа никто не даст. А вскоре и вовсе стал воспринимать это внутреннее противостояние как само собой разумеющееся. Рано или поздно жизнь расставит всё по местам, ведь неустойчивое равновесие – а оно есть, и ощущал его не один лишь Яшка! – рано или поздно закончится и наступит… А что наступит? Этого ни он, ни окружающие не знали. И когда наступит, тем более, было неизвестно…

Но все чего-то ожидали, словно сладкая крупка, иногда пробегавшая по спине, сулила перемены уже завтра…

Всё хорошее рано или поздно заканчивается. Никогда не бывает так, чтобы оно длилось вечно. Хоть эти неприятные фразы и давно навязли у всех в устах, но так, к сожалению, и есть. Беззаботные детские годы подходят к концу, и, какие бы проблемы и неудачи ни случались с нами в школе, всё это сущие пустяки по сравнению с тем, что ждёт нас впереди. Об этом тоже все прекрасно знают, даже несмотря на самые радужные ожидания.

Конечно, во многом подводят (ну, или кому-то помогают!) гены, заложенные в нас предками. Известны случаи, когда, предположим, в потомственных профессорских семьях вырастали откровенные негодяи, недостойные даже дедовского аристократического мизинца. Или в роду хронических алкоголиков и бездельников неожиданно расцветал гений чистой красоты и мощного интеллекта. Но чаще всего мы послушно наследуем основные качества предков. Как бы ни отнекивались от своих корней, но эти гены не выпускают нас за рамки, отведённые природой. Можем сколько угодно играть чужие роли, напяливать на себя чужие пиджачки, но ушки-то рано или поздно вылезают наружу.

Потому, наверное, и государство рабочих и крестьян, благодаря своим недальновидным и кровожадным вождям, истребив поначалу аристократию и интеллектуальную во многих поколениях элиту, терпело впоследствии постоянные политические, военные и экономические неудачи, даже не пытаясь разобраться в глубинных причинах провалов. Если чего-то государство и добивалось, то очень высокой ценой, кровью и невосполнимыми человеческими потерями…

Впрочем, так далеко в подобных рассуждениях Яшка не заходил ни тогда, ни потом. Поболтать об этом в тёплой компании под водочку и хорошую закуску он ещё мог, но не более этого. Его устраивало относительно устойчивое состояние, в котором он находился. Все свои победы он откладывал на будущее, если уж сейчас они особо не удавались. На поддержку предков особо не рассчитывал, так как твёрдо помнил, что ни великих деятелей культуры, ни политиков или полководцев в его роду не было, а кто же всё-таки был? Очень хотелось надеяться, что не было прохвостов, подонков или негодяев. В общем-то, так оно, по всей вероятности, и было. Но… кто мог утверждать такое с точностью? В том-то и дело, что никто.

Да и в Яшкином окружении, среди одноклассников и друзей, не было достойных внуков героических дедов, потому что в их провинциальном городе, разросшемся в конце девятнадцатого века вокруг большого рельсопрокатного завода, если и проявлялись какие-то знаменитости, то это были выходцы не из интеллектуальной элиты, а всего лишь из знатных рабочих династий. Гордиться принадлежностью к передовикам производства и стахановцам было скучно и неинтересно, как бы рабочий класс ни возвеличивали и ни называли движущей силой общества, благоразумно замалчивая, кто по-настоящему вершил, вершит и будет вершить народные судьбы. Иными словами, чем тут, спрашивается, гордиться?

А уж ему-то, еврею, хвастаться и вовсе было нечем. Были бы у него в роду хотя бы бухгалтеры, инженеры или продавцы дефицитных товаров – какие-никакие провинциальные публичные люди! – это ещё бы куда ни шло, но и таковых среди предков, по всей видимости, не было. С пролетариями была вообще форменная неувязка. Маловато евреев трудилось простыми работягами. Экономистами и заводскими руководителями, да, работали, но сколько стоило трудов пробиться на желанную звёздную должность…

По этой причине генеалогические исследования Яшку с некоторых пор почти не интересовали. А со временем и вовсе перестали интересовать. Того, что ему было уже известно, хватало вполне, и никак не могло отразиться на настоящем, так что лучше устремить свой пытливый взор не назад вглубь веков, а вперёд в светлое будущее. Не предки красят человека, благоразумно рассудил он, а потомки, которых ещё предстоит сварганить и направить на путь истинный…

Эта разнокалиберная, но такая сплочённая компания сложилась ещё до поездки на картошку, практически сразу, едва будущие кандидаты на гордое звание инженера перезнакомились между собой на вступительных экзаменах в институт. Сие наверняка произошло не случайно, а по велению рока (или рок-н-ролла!), посему Лобзик сразу же предложил это увековечить, то есть сперва выпить за знакомство, а потом создать собственную рок-группу, тем более это было по нынешним временам модно и привлекало внимание окружающих. Стоять на сцене в лучах софитов, слышать восторженные вопли фанаток, уклоняться от букетов, со всех сторон летящих тебе в лицо, записывать пластинки в крутых лондонских студиях и гастролировать по городам и весям – всё это, оказывается, было его голубой мечтой, а вовсе не скромная инженерная должность в каком-нибудь бюро за кульманом. Раздавать автографы, коллекционировать поцелуи поклонниц, проводить мировые туры, сниматься в видеоклипах – что может быть лучше этого? Становиться же по окончании учёбы никому не известным инженером, вкалывающим весь световой день на заводе за гроши и погружающимся каждую осень в подобное колхозно-картофельное болото, Лобзику, ясное дело, хотелось куда меньше. А точнее, совсем не хотелось.

С чего начинать вожделенное восхождение на Олимп? Да хотя бы с того, что, не откладывая в долгий ящик, уже сейчас приступать к музицированию! Потому и была прихвачена с собой в колхоз старая, дышащая на ладан гитара, с помощью которой Лобзик намеревался сочинить и отрепетировать десяток песен, а уже дальше, по возвращению с сельхозработ, приступить к триумфальному восхождению поначалу на сцену институтского актового зала, а потом, пробиваясь всё выше и выше, недалеко и до Карнеги-холла с мировыми турами, автографами и букетами.

И сразу же выяснилась одна крайне неприятная вещь – песни, которые принесут успех новоявленной рок-группе, сами собой в репертуар не придут. Нужно, оказывается, сперва написать музыку и слова. Кто это должен сделать? Сами исполнители. Перепевать чужие сочинения – нет, это не для них. Самому же Лобзику никакие мелодии в голову как назло пока не приходили. Триха и Аноха, побренчав на гитаре пару вечеров, тоже бессильно развели руками. Петя даже браться за это не стал, заявив, что не барское это дело – сочинять песни без соответствующей музыкальной подготовки, и максимум, чем он может помочь, это подыграть в будущей рок-группе на бас-гитаре. Этот инструмент казался ему самым простым и не требующим музыкального образования. Яшка заявил, что, так и быть, берёт на себя тексты будущих песен, но сочинять их вместе с музыкой – да что же в конце концов я вам Пол Маккартни какой-нибудь или Боб Дилан?

Услышав фамилии всеобщих любимцев не только студенческой аудитории, но остального просвещённого мира, Лобзик ухватился за подброшенную идею:

– Почему бы нам, братцы, не взять готовые мелодии, например, известных западных хитов, а Яшка сочинит на них русские слова, и мы их выдадим за своё творчество? Аранжируем по-своему, и никто их не узнает!

– А не наваляют по шее за кражу чужих мелодий? – осторожно предположил Петя. – Рано или поздно всё равно разберутся в авторстве.

Но Лобзик легкомысленно отмахнулся:

– Когда я их буду петь со сцены, никто не узнает в них оригинала! Гарантирую на сто процентов.

– Это точно! – в один голос подтвердили Триха и Аноха. – Мы их так сыграем и подпоём, что их не узнает даже настоящий автор музыки! Зуб даём, не узнает!

На том и порешили. Яшка принялся срочно сочинять тексты будущих хитов, но тут опять возникла некоторая закавыка. Писать-то нужно было стихи на какие-то хорошо знакомые мелодии, притом, чтобы они понравились всем членам зарождающейся рок-группы без исключения, а таковых мелодий оказалось очень немного. Более того, когда удовлетворяющие всех мелодии всё-таки находились, то вставала другая весьма неприятная проблема: главный вокалист Лобзик мог вытянуть голосом очень немногие вокальные партии. Несколько спасало то, что Триха с Анохой, охотно подпевавшие своему лидеру, искажали мелодию до неузнаваемости, как, впрочем, и обещали вначале. Тут и стараться особенно не приходилось. Но это всё равно был не выход.

– Ничего страшного! – пророчески рассудил Лобзик. – Вот поедем скоро на картошку, там ничто не будет отвлекать нас от творчества. На свежем воздухе среди грядок и коровников разгуляемся во всю ивановскую! Споёмся и отточим мастерство! Подготовим убойную программу! Берегись, Карнеги-холл!

И надо сказать, за оттачивание мастерства друзья принялись с гораздо большей охотой, нежели за вытаскивание убыточной социалистической экономики из глубокой… Впрочем, о проблемах, стоящих перед страной, никто из друзей не задумывался – музыка была несомненно важнее, потому что с помощью музыки можно было хоть как-то попытаться выбиться в люди, а вливаться в стройные ряды колхозных передовиков – ноль по массе, то есть здесь ты хоть разорвись пополам, все усилия пойдут псу под хвост, а толку не будет. И это понимали все, не только Лобзик с компанией.

Яшкины институтские дела шли ни шатко ни валко. Поначалу он исправно посещал все занятия, аккуратно вёл конспекты, вовремя сдавал лабораторные и курсовые работы. А потом понял, что всё это может подождать. Поглядеть на Лобзика с друзьями, так они вообще были редкими гостями в институтских аудиториях, а результаты их были точь-в-точь такие, как у остальных. Галка, правда, являлась на лекции чаще, но стоило в дверях показаться рыжим вихрам ветреного кавалера, как она тут же выскальзывала из аудитории, оставляя Яшку до конца лекции в гордом одиночестве.

Значит, дело вовсе не в усердии и не в постижении тонкостей изучаемых наук. А в чём же тогда? И тут же Яшка сам себе и отвечал на вопрос: в удаче! Но что это за штука такая, и почему Лобзику она сопутствует почти всегда, а ему – не очень? Даже на сессиях, где Яшка с великими трудами выцыганивал у экзаменаторов спасительную троечку, Лобзик спокойно и без особых стараний зарабатывал твёрдую четвёрку. О пятёрках, конечно, разговор не шёл, за исключением, может быть, Галки, которая всегда серьёзно готовилась к экзаменам и даже по самым несдаваемым предметам умудрялась получать высший балл.

Кроме Лобзика, на экзаменах везло ещё, как ни странно, Анохе. Каждый раз, готовясь к походу на экзамен, он надевал старенькую рубашонку, поношенные брюки, и вообще его внешний вид говорил о крайне пролетарском происхождении, наложившем на него свой неизгладимый порочный отпечаток. От этого сердце даже самого сурового преподавателя смягчалось, и, дабы не доводить несчастного парня до неминуемого самоубийства, тот вписывал в зачётку Анохи тройку, а то и четвёрку, даже не поинтересовавшись, знает ли тот что-нибудь из экзаменационного билета. Выйдя из аудитории Аноха мгновенно преображался. Распрямлял плечи, разглаживал маскировочную рубашку, победно цыкал через выбитые зубы и теперь уже напоминал совсем другой пролетариат – тот, что взял хитростью бастионы самодержавия, только что совершил очередную октябрьскую революцию, взяв Зимний и расколотив там ненавистную буржуазную вазу династии Цин.

У Трихи, постоянно пытавшегося повторить его крёстный путь, чаще всего этот трюк не проходил, потому что бедняга никак не мог скрыть от придирчивого экзаменатора свои вороватые цыганские глаза и ехидную ухмылку, отчего рука, раздающая отметки, невольно тянулась проверить, на месте ли кошелёк и документы, а вовсе не вписать в зачётку испытуемого спасительный балл.

Петя сдавал экзамены без особых проблем, правда, ему было далеко до Лобзика, порой даже не знавшего, какой предмет он пришёл сдавать, или Галки, которая действительно выучивала предмет на отлично. Более того, на четвёртом курсе он заболел и ушёл в академический отпуск, отстав ото всех на год, но такой крепкой дружбы в их компании к тому времени уже не было.

Экзамены экзаменами, и они были необходимой студенческой рутиной, без которой никак не обойтись, но самое интересное происходило как раз за стенами студенческих аудиторий, то есть в институтском актовом зале, где на сцене всегда была установлена аппаратура для вокально-инструментального ансамбля и даже существовал график репетиций для ансамблей с каждого из факультетов.

Пару раз в году в институте проводились музыкальные конкурсы и фестивали, притянутые за уши к каким-нибудь красным датам календаря, и, конечно же, Лобзик никак не мог пропустить подобных мероприятий. Собственных песен, как и прежде, у новоявленной рок-группы всё ещё не было, но пара разученных чужих песен со словами, худо-бедно всё-таки слепленных Яшкой, была уже отрепетирована. Немного спасало и одновременно вредило то, что обязательные песни советских композиторов, являющихся членами Союза композиторов, нужно было исполнять на этих мероприятиях первым номером, притом так, чтобы они хоть отдалённо напоминали оригиналы, исполненные телевизионными профессионалами. А этого, увы, как друзья ни бились, не получалось. Довольно слабенькие, но исключительно громкие вокальные данные нахального Лобзика тут уже никак не способствовали успеху. Ясное дело, что ухарское «Кант бай ми ло…», вдохновлявшее слушателей в кузове деревенского грузовика, здесь не прокатывало, и требовалось искать какие-то иные пути к вожделенному первому конкурсному месту. Второе или третье место из четырёх, а именно столько факультетов было в институте, и только по одному ансамблю допускалось к конкурсу от факультета, никого из Лобзиковой компании не устраивало…

И тут Яшка впервые изменил сложившемуся братству единомышленников, неожиданно и совершенно случайно подружившись с ансамблем конкурентов, члены которого оказались довольно музыкальными ребятишками, и у них получалось не только чисто петь, но даже сочинять собственные песенные опусы. Яшка случайно задержался в зале после собственной репетиции и до конца вечера, почти до самого закрытия актового зала, просидел в уголке с открытым от удивления ртом.

Прямо на глазах у него происходило чудо, то есть рождалась новая песня. Раньше-то он считал, что поэт приносит стихи к композитору, и тот, положив их перед собой, начинает перебирать струны гитары или клавиши рояля, потихонечку укладывая на рождающуюся мелодию. А выходило совсем иначе. Так, как он даже себе ещё не представлял.

– Мужики, послушайте, что у меня получилось, – присев на стул посреди сцены, вкрадчиво сообщил коллегам один из музыкантов и стал наигрывать на гитаре несколько довольно связных аккордов.

– Может, лучше сделать вот так, – тут же подхватил второй и стал тоже что-то наигрывать, слегка изменив ритм и отдельные ноты мелодии.

Усилители были пока выключены, поэтому до конца разобрать, что у них выходило, из глубины зала было трудно.

Некоторое время побренчав на гитаре, первый из музыкантов всё-таки включил усилители и микрофоны и под «лала-ла» наиграл уже довольно большой и складный фрагмент будущей песни.

К нему присоединился второй из музыкантов и, поглядывая на гитарные лады первого, тоже вступил. Следом включился третий с бас-гитарой, и самым последним барабанщик. И тут произошло действительно какое-то чудо, объяснения которому Яшка так и не отыскал: мелодия, довольно складная и певучая, неожиданно зазвучала от первой и до последней ноты. Осталось только придумать на неё слова и запеть.

– Про что хоть песня будет? – поинтересовался бас-гитарист. – Какие-нибудь слова на примете есть?

Гитаристы переглянулись между собой и отрицательно покачали головами.

– Вечно у нас так! – обидчиво протянул первый. – Как дело доходит до слов, то словно на стену натыкаемся!

– Я подумаю дома, – успокоил его второй, – может, что-то придумаю.

Барабанщик впервые подал голос из-за своих барабанов.

– У тебя вечно песни про розы-морозы, любовь-морковь! – загоготал он. – Скукота! Что-нибудь свеженькое бы, убойное…

– Думаешь у битлов песни про что-то иное? – надулся второй. – Та же любовь-морковь.

– Какая разница, про что у них! – веско заметил бас-гитарист. – Слушается-то классно! Это битлы…

– И всё это, потому что они поют на английском, – расстроился первый, – мы тоже могли бы какую-нибудь галиматью по-английски проорать, но кто нам разрешит? Выйди мы на конкурс с иностранной песней даже собственного сочинения – из института запросто попрут! Будешь потом в армии голосить строевые песни уже на одном-единственном языке…

Только что сочинённый фрагмент будущей песни был проигран ещё пару раз. И каждый раз он звучал всё стройнее и слаженнее, однако настроение от этого лучше не становилось.

– Надо что-то со словами придумывать, – вздохнул первый, снимая с плеча гитару.

– Может, я попробую слова написать? – неожиданно для самого себя подал голос из зала Яшка.

Музыканты принялись с удивлением его разглядывать, потому что даже не подозревали, что в пустом тёмном зале кто-то мог задержаться.

– Вообще-то, мы всё сами сочиняем, – почесал затылок второй гитарист, – как битлы…

– Неправда! – Яшка даже замотал головой. – На первых своих альбомах у них есть и чужие песни, где музыка и слова написаны не ими!

Это Яшка знал точно, потому что, как и многие его сверстники, заразился всеобщим тогдашним увлечением – собиранием иностранных пластинок, называемых в простонародье «дисками», с записями поп– и рок-музыки. Ему неслыханно повезло, потому что у него оказался в соседях морячок, привозивший диски из-за границы, и Яшка первым из знакомых являлся к нему за новинками. Стоило это удовольствие недёшево, но Яшка не скупился. Игра стоила свеч. Всего у него скопилось уже штук тридцать «фирменных дисков», и среди них, естественно, было несколько битловских. Помимо прослушивания, он часами изучал обложки, разглядывал волшебные фотографии кумиров, со словарём переводил тексты песен, напечатанных на обложках и даже – только это была великая тайна! – пытался рифмовать собственные тексты и укладывать на музыку оригинала. Даже самый близкий друг Лобзик об этом не знал…

Музыканты на сцене переглянулись, и первый вопросительно уставился на Яшку:

– Откуда ты знаешь такие подробности о битлах? Небось, сам только что выдумал!

– У меня есть их диски. Родные, английские. Не какие-нибудь магнитофонные записи-перезаписи.

– Точно есть? Не врёшь? А прийти к тебе в гости можно и их послушать?

– Нет проблем! Хоть сегодня!

Второй гитарист посмотрел на часы:

– Нет, сегодня уже поздно, давайте завтра. Все вместе и пойдём слушать. Твои старики возражать не будут?

Яшка только победно усмехнулся и ничего не ответил.

– Ну, а что будем делать с текстом нашей песни? – напомнил бас-гитарист и тоже поглядел на часы. – Не напишем слова – песня сдохнет, так и не родившись! Завтра уже музыку не вспомним.

Все невольно теперь уставились на Яшку, а он даже приосанился.

– У меня уже есть некоторый опыт, – приврал он, – писал тут для одних…

– Точно писал? Не врёшь? – усомнился второй гитарист.

– Не хотите, не надо! Не очень-то и хотелось навязываться! – Яшка безразлично отвернулся, хотя ему очень хотелось попробовать сочинить слова именно для этой мелодии.

– Пускай человек попробует! – примирительно махнул рукой бас-гитарист. – А мы посмотрим…

Ещё полчаса потратили на запись «рыбы», то есть заготовки будущего текста без слов, под ритмичное мычание в стиле «ту-ру-ру-бам-бам».

– Ты сильно не заморачивайся с текстом, – напутствовал Яшку первый гитарист, – если слова окажутся хорошие, то в конце концов можно под них и музыку немного подогнать. Главное, чтобы складно звучало и не сильно раздражало начальство.

– Какое начальство? – удивился Яшка.

– Мы готовимся к областному конкурсу патриотической песни, а там должны быть только песни про Родину, ну, и в придачу про всё остальное. Но обязательно на русском языке.

– Про Родину? – сразу сник Яшка. – Про Родину у меня может не получиться…

– Да ты не парься! С первой песней – патриотической – как-нибудь справимся. Возьмём что-нибудь уже готовое, тем более, на это никто особого внимания обращать не будет. Главное, галочку поставить. А уж остальные песни – тут должно быть всё классно. Как у битлов… Чтобы публика в зале на уши встала…

На том и порешили. Текст для новой песни Яшка пообещал сочинить к завтрашнему утру. Тем более, завтра они встретятся, и он устроит прослушивание великих битлов с оригинальных пластинок. В том, что эти музыканты станут отныне его друзьями, Яшка уже не сомневался. Общаться с ними – и он это сразу почувствовал – было намного интересней, чем с прежней компанией Лобзика. Те, конечно, тоже восхищались Яшкиными музыкальными сокровищами, но как-то вяло, без закатывания глаз и восторженных стонов. Будут ли эти музыканты воспринимать прослушивание с дисков иначе, он пока не знал, но надеялся, что новая дружба, а главное, написание песенных текстов окажутся более плодотворными.

Вернувшись домой, он не отправился спать, а долго сидел за письменным столом в своей комнате и писал. Зачёркивал, комкал и отбрасывал в сторону один листок за другим, и снова писал. В конце концов, где-то к двум часам ночи, текст песни был готов. Ещё раз промычав под «ту-ру-ру» написанное, Яшка аккуратно переписал слова на чистом листе бумаги и оставил посреди стола. Завтра, едва он проснётся, то первым делом перечитает плоды ночного творчества и непременно подправит одно-два слова, чтобы текст заиграл более яркими и сочными красками. Новые друзья непременно восхитятся им. Они просто не имеют права не восхититься!

Псевдоним себе он так и не взял. Собственная фамилия была ничем не хуже тысяч и сотен тысяч других фамилий – русских, украинских и прочих. Яшке казалось, что если он малодушно откажется от своей и возьмёт какую-нибудь придуманную, то этим как бы унизит отца, который носил эту фамилию, ни разу её не изменяя – ни в плену, ни все страшные лагерные годы, ни потом, когда жить стало едва ли легче. При этом отец ни разу не прогнулся перед антисемитами и о замене фамилии даже не думал. Может, и не вступал с ними в прямое единоборство, но и не шёл на поводу. А ведь тогда было жить куда пострашней, чем сегодня.

Сегодня совсем иное время, но… изменилось ли что-то? Изменились ли люди в своём отношении к евреям, да и не только к евреям, а к ближнему своему? Если тебя сегодня похлопывают по плечу и горячо дышат в ухо, мол, нам совсем не важно, еврей ты или нет, и, главное, чтобы сделанное тобой было талантливым и успешным, разве это гарантирует то, что те же люди за твоей спиной не прошепчут какой-то гадости в твой адрес? И это вовсе не какие-то обкомовские работники, от которых уже открещиваешься как от чумы, а те, с кем живёшь бок о бок, кому доверяешь и никогда о них не подумал бы ничего плохого. И ведь самое обидное, – и это Яшка воспринимал очень болезненно, – лично к тебе люди никаких претензий не имеют и, может быть, в самом деле испытывают к тебе самые братские чувства. Но всё это до тех пор, пока не заходит разговор о национальности! Что с людьми случается при этом, просто в мозгах порой не укладывается! Словно их подменили, зомбировали или включили в голове какой-то дурацкий тумблер с заложенной вековой программой ненависти…

Вместо запланированного часа второе отделение продолжалось больше двух часов, пока не выскочили, как чёртики из табакерки, разгневанные комсомольские комитетчики-организаторы и силой не утащили со сцены распевшегося Гришу. Его нового бардовского репертуара, конечно же, не хватало на два часа выступления, но публика из зала требовала некоторые песни повторить на бис, и он, может быть, впервые в жизни почувствовав такой неожиданный и грандиозный успех, почти каждую из армейских песен пропел дважды.

Это был успех не только его, но и Яшки. Он стоял за спинами зрителей в зале, и лицо его полыхало от восторга. Единственное, что ему не очень понравилось, это то, что авторство текстов было упомянуто всего один раз – в самом начале и то мимоходом, когда Гриша решил рассказать историю создания песен, однако из его немного хвастливого рассказа выходило, что именно он явился автором сюжетов почти для каждой песни, а сочинитель стихов, то есть Яшка, был всего лишь техническим исполнителем его идей. Это прозвучало, конечно, крайне неприятно, но выяснять, кто кого в действительности наталкивал на темы, Яшка сейчас не хотел. Не время, и не место. Может быть, потом, в личной беседе он что-нибудь скажет, и это будет неприятно для обоих…

Домой после выступления разошлись глубокой ночью, основательно выпив за успех проведённого концерта в подсобке, и выкуренные оттуда уборщицей, явившейся мыть полы в зале и наводить порядок.

– Ничего страшного! Никуда они теперь без меня не денутся! – сам с собой рассуждал Яшка по дороге домой, так и не поговорив наедине с Гришей. – Кто им, кроме меня, будет писать такие клёвые стихи?!

Про кого говорил он в множественном числе, было не очень понятно. То ли про привередливого Сладкова, снискавшего всенародный успех не без помощи Яшки, то ли про того же Лобзика, которого вполне устраивала песня про сусло и который так и не сумел сочинить музыку на Яшкины стихи. Но он теперь чувствовал, что наконец нашёл лазейку, и отныне его сочинения найдут достойное применение. Глядишь, о них проведают и какие-нибудь серьёзные музыканты, которые попросят его написать слова к их собственным профессиональным песням… А что тут такого? Всякое может случиться. Тем более, у него уже появился опыт!

Родители дома спали, и не с кем было поделиться своей радостью, но ничего – завтра утром он придёт в институт и там уже по полной программе насладится реакцией друзей на вчерашний концерт. А в том, что будет множество разговоров и бурных восторгов, он ни капли не сомневался. С тем и заснул, едва коснулся головой подушки…

На первую пару, а это была теоретическая механика, Яшка явился пораньше. В громадном амфитеатре будет сегодня весь поток, а это больше сотни человек. Как минимум пара десятков знакомых подойдёт к нему, пожать руку, кто-то похлопает по плечу, а уж сколько будет сказано слов и брошено завистливых взглядов, даже представить трудно. Да и девчонки будут наверняка поглядывать на него уже совсем не так безразлично, как раньше. Эти ожидания грели душу.

Никого из старой компании пока не было, но Яшка расположился на галёрке, где всегда было их место, и принялся ждать. Скоро появится Лобзик, следом за ним Триха с Анохой и Галка. Петя уже учился после академического отпуска на курс младше, поэтому его не будет, но в том, что и он скажет что-то умное и хорошее, Яшка не сомневался. Ведь на вчерашний концерт он пришёл и был со всеми вместе.

Первым в аудиторию явился староста потока, которого все звали почему-то Курочкой Рябой. Курочка Ряба был длинный как каланча и всегда грустный мужичок, намного старше своих сокурсников, поступивших в вуз сразу после школы. Он-то уже успел окончить до этого техникум, отбомбил два года в армии, и даже на лагерных сборах носил погоны старшего сержанта, заслуженные ещё во время срочной службы. Яшка с ним не особенно общался, потому что общих интересов у них практически не было, но сейчас Курочка Ряба неожиданно поманил его к себе:

– Подойди-ка сюда! Тут в журнал вложили записку для тебя из деканата, – он демонстративно раскрыл журнал посещений и вытащил узкую полоску бумаги. – Тебе необходимо незамедлительно явиться… Вот, сам читай, тут всё написано.

– Лекция же сейчас, куда я пойду? – удивился Яшка.

– Ничего не знаю. Мне велено передать, а там решай. Написано, чтобы явился срочно.

– В деканат?

– Нет. Тут написано, куда…

На узенькой полоске было напечатано стандартным типографским шрифтом приглашение явиться в первый отдел института и уже от руки вписаны фамилия Яшки и номер группы.

– Пропущу же лекцию! – Яшка сразу почувствовал, что назревает что-то неприятное, и пытался воспротивиться. – Итак у меня пропусков выше крыши…

– Что ты ко мне привязался? – обиделся Курочка Ряба. – Мне велено передать – я передаю. А дальше сам разбирайся.

– Одного меня вызвали? – ухватился за соломинку Яшка.

– Да отстань ты от меня в конце концов! – окончательно рассвирепел староста. – Одного тебя…

Что такое первый отдел института и чем он занимается, Яшка пока не знал. Его довольно часто таскали в деканат, отчитывали то за пропуски, то за успеваемость, но и сейчас наверняка хвалить не станут в этом загадочном первом отделе. Однако – что это за зверь, в самом-то деле? И кому он там понадобился?

– Где мне его искать, этот первый отдел? – уныло спросил Яшка, собирая разложенные тетради.

– В том крыле, где ректорат, партком и профком, – откликнулся Курочка Ряба. – Мой тебе совет: будешь там, веди себя поскромнее. Меньше языком молоти, больше слушай и головой кивай. Таких гоголей, как ты, там не сильно уважают и быстро окорачивают…

Курочка Ряба, пожалуй, единственный из всех студентов на потоке был членом КПСС. Поэтому и особо сближаться с ним никто не хотел, разумно полагая, что от интересов основной массы он крайне далёк, потому что эти массы до его интересов просто не доросли. А некоторые, такие как Лобзик и Яшка, не только дорастать не собирались, но и откровенно посмеивались над ним. Классовыми врагами не были, но и в качестве друзей не годились.

Все прекрасно понимали, что многим, хотят они того или нет, а вступать в партию рано или поздно потребуется по карьерным соображениям. Едва ли это случится по зову сердца. От этого ярма никуда не денешься, но случится это, хвала аллаху, ещё не скоро. Лишь такие правильные и до идиотизма исполнительные, как Курочка Ряба, вступали в неё по молодости и без корыстных побуждений. С другой стороны, тем, кто не замышлял делать карьеру, использовав для этого высокое звание коммуниста, партия особо и не помогала. Всё-таки в райкомах не дураки сидели, чтобы не задать подозрительный вопрос: что этому странному и ни на что не претендующему кандидату от неё понадобилось? Непоняток никто, ясное дело, не любил, а тут вопрос на вопросе.

Староста, наверное, всё-таки помышлял о будущей производственной карьере. Для того и поступил в машиностроительный институт, только о своих планах никому не рассказывал, хотя это было шито белыми нитками. Засмеют те же бывшие школяры, не нюхавшие пороха. Да и друзей среди них у него практически не было. Какие могут быть совместные интересы у зрелого, но пока холостого мужика, и у безусых пацанов, у которых молоко на губах не обсохло? Посему и выпивать ни в какие студенческие компании его не приглашали, и это старосту наверняка раздражало больше всего. В студенческой среде приглашение участвовать в совместных разгульных застольях – показатель дружбы, пожалуй, более веский, нежели отметки в зачётке или общественно-полезная деятельность…

Настроение было испорчено окончательно, и Яшка решил не оставаться на последние лекции, потому что кто-то обязательно поинтересуется, зачем его вызывали в первый отдел. Курочка Ряба непременно это растрезвонил уже по всему потоку.

Никуда идти не хотелось, поэтому Яшка отправился прямиком домой. Может, любимые битлы хоть как-то развеют навалившуюся тоску. Больше всего ему сейчас не хотелось, чтобы пришёл кто-то из друзей – тот же Гриша или вездесущий Лобзик.

Но никто в тот день так и не пришёл.

Уже позднее Яшка узнал от знакомых, что в первый отдел таскали и Гришу, и всех музыкантов из его ансамбля, но сам Гриша об этом упорно отмалчивался и даже словом не обмолвился о встрече с комитетчиком. Не избежал визита в первый отдел и Лобзик, который наоборот был страшно горд своей причастностью к этому легендарному, по его мнению, бардовскому вечеру.

Новая встреча с Карасёвым не заставила себя долго ждать. Но продолжалась она всего минут десять-пятнадцать, не больше. Комитетчик сразу перешёл в наступление. Начав со стандартных вопросов об учёбе и желании успешно окончить институт, он неожиданно принялся рассыпаться в похвалах аналитическим способностям Яшки и умении верно оценить ситуацию.

– Эту вашу небольшую оплошность с написанием идеологически невыдержанных стишков мы отнесём на временное помрачение рассудка, – иезуитски усмехаясь, рассуждал он, – разве я не прав?

Яшка лишь пожал плечами, но ничего не ответил.

– У вас, Яков, острый глаз и умение подмечать человеческие недостатки, ведь так? – Карасёв встал из-за стола и прошёлся вокруг сидящего Яшки. – Поэтому мне хотелось бы попросить вас о небольшой услуге, которая вам ровным счётом ничего не будет стоить. Если мы с вами станем встречаться, например, один-два раза в месяц, и вы, по моей просьбе, будете анализировать общую обстановку среди ваших друзей и знакомых, как вы это оцените?

– Стукачом предлагаете стать? – мрачно выдавил Яшка.

– Ну, зачем сразу так! – усмехнулся Карасёв и вернулся на свой стул. – Стукачи были в тридцатые годы, при Сталине и Берии, а сегодня…

– Юный друг милиции? – перебил его Яшка обиженно.

– А вот демонстрировать своё остроумие я бы не советовал в моём присутствии! – Карасёв тоже нахмурился, но тут же сменил гнев на милость. – В свою очередь, мы поможем вам без проблем окончить институт. Мы по многим вопросам сможем вам помочь и после института… Ну, что, согласны?

– Дайте мне подумать.

– Хорошо, жду вас завтра в это же время, не опаздывайте. Надеюсь, вы примете верное решение…

По дороге домой Яшка грустно раздумывал о том, что вот и он попал в эти жёсткие жернова. Вернее, даже в какую-то машину, безжалостно перемалывающую чужие судьбы, в том числе и его, только-только начинающуюся. Неужели нельзя было этого избежать? И вообще – способен ли кто-то отказаться от общения с конторой и остаться при этом незапятнанным?!

А ведь этот Карасёв даже не поинтересовался, хочет этого Яшка или нет. Он уверен, что отказаться этот жалкий дрожащий кролик не решится. Кому же захочется рисковать? С всесильной конторой не поспоришь. И ни при чём тут упоминаемые тридцатые годы со Сталиным и Берией. Вывеска сменилась, а вместо сердца по-прежнему остался пламенный мотор…

Вот бы сейчас куда-нибудь исчезнуть, испариться, чтобы никто его найти не смог! В тот же Израиль в конце концов уехать от всех этих карасёвых и его коллег. Но теперь, когда они в тебя вцепились мёртвой хваткой, чего доброго, ещё и не отпустят, если действительно подать документы на выезд. Многих и без всякого общения контора не очень-то выпускает из своих ласковых объятий, а уж его, Яшку, который у них на крючке…

Так ничего и не решив – а что тут решать? – он явился в первый отдел, как и обещал, назавтра. Попробовал бы не явиться! Карасёв, нисколько не сомневаясь в принятом им решении, протянул чистый лист бумаги и заявил:

– Пиши. Надеюсь, знаешь, что нужно писать? Не диктовать же тебе как первокласснику!

– Я никогда раньше ничего подобного не писал…

– Все, – усмехнулся комитетчик и выделил это слово, – все когда-то пишут первый раз. Напиши в произвольной форме, что согласен сотрудничать с областным Управлением государственной безопасности. Мол, обязуюсь выполнять задания, которые поставит передо мной куратор.

– Куратором будете вы? – зачем-то поинтересовался Яшка, хотя ему было совершенно безразлично.

– Нет, не я. Давай пиши, не тяни время. У меня, кроме тебя, ещё есть встречи кое с кем… Да, и ещё прибавь, что будешь впредь подписываться псевдонимом… каким, выбери сам.

Вот и приплыли, очередной раз подумал Яшка: не захотел выбрать себе псевдоним, чтобы писать песни, так тут уже чуть ли не насильно требуют, чтобы взял для того, чтобы писать доносы.

– Не знаю, какой псевдоним выбрать, – мрачно пробурчал он.

– Это простая формальность, – хмыкнул Карасёв. – Ну, тогда я предложу. Будешь ты у нас, к примеру, Абрамовым. Подходит?

– Почему Абрамовым?

– Ну не Ивановым же или Петровым! – уже в полный голос расхохотался Карасёв и покровительственно похлопал его по плечу. – Или Доценко и Прокопенко…

Чтобы уже закрыть не особенно радостные страницы Яшкиной жизни, связанные с всесильной конторой и заодно с учёбой в машиностроительном вузе, следует, наверное, вспомнить ещё несколько более или менее оптимистических эпизодов, завершающих его студенческую эпопею. Едва ли эти эпизоды оставили значительный след в памяти, но без них, наверное, полноводная и достаточно извилистая река Яшкиной жизни потекла бы совсем по другому руслу… Вот какие красивые поэтические образы всё чаще приходили ему в голову!

Связаны некоторые из этих эпизодов были с итоговыми экзаменами – на военной кафедре и на защите диплома. Кстати, вопреки тайным Яшкиным надеждам, всесильная контора никак не помогла, но и не помешала своему нерадивому информатору в этом щепетильном деле. Может, тамошние кураторы в конце концов раскусили его подлую двуличную сущность и довольно удачные попытки опошлить бессмертное дело стукачества, после чего решили больше ему не надоедать? Хотя… и раньше, кажется, не сильно помогали или вредили, а уж отвязались ли сейчас – большой вопрос. Время покажет.

Итак, перейдём к первому эпизоду, связанному с экзаменом на военной кафедре.

В одной из книжек, попавших Яшке в руки, он однажды прочёл некую философскую миниатюру, в которой не было, по сути дела, ничего особенного, но она отчего-то надолго врезалась ему в память. Гласила эта миниатюра следующее:

«Счастье – оно как зубы. В течение жизни трижды кардинально меняется.

Сперва оно молочное и недолговечное. Им лишь пробуешь, какие они на вкус, эти жизненные яства, годятся ли тебе для последующего длительного употребления. Может, и сгодились бы, да только не получается ими долго питаться. Несытно всё это, и хочется чего-то посерьёзней.

Далее – крепкое и прочное. Чтобы им, этим счастьем, можно было перемалывать, как жерновами, всевозможные жизненные коллизии, то и дело случающиеся с тобой, и делать тем самым свою жизнь по-настоящему полноценной и насыщенной. Жаль, что такое счастье со временем – как бы сказать поточнее? – изнашивается и превращает твоё существование в сущий ад. Можно, конечно, ставить на него искусственные пломбы, которые продлят срок, но… сам скоро начинаешь понимать, что это уже нечто вторичное, чужеродное, не своё.

И, наконец, последнее счастье – уже по-настоящему и без украшательств искусственное. Фарфоровое, металлическое или даже золотое, которому, кажется, сносу до скончания веков не будет. Ан нет, чтобы протянуть подольше, одного такого искусственного заменителя счастья явно недостаточно. Нужно что-то ещё кроме него, о чём мы не позаботились заранее, хотя должны были бы, окажись чуть прозорливей. Но что это – до сих пор не знаем… Однако время упущено, и остаётся лишь печально разводить руками…»

Хорошо, конечно, сравнивать счастье с зубами – красочные сравнения получаются. Много ещё можно было бы нафантазировать чего-нибудь подобного, если уж приходят на ум этакие красочные метафоры. Да только не всегда руки до них доходят, и – нужны ли такие красивости по большому счёту?

Эх, если бы всё в жизни было так просто и однозначно, как зубы, а ограничивалось лишь подобными сравнениями…

– Как дела у опалённого в боях комсомола? – каждое утро одинаково шутила Галина Павловна, едва Яшка являлся на ковёр. Похоже, настроение у неё с утра всегда было прекрасное, если казнить подчинённого было пока не за что. Конечно, можно подхалимски похихикать с начальством, глядишь, что-то обломится с барского стола нищему, как церковная мышь, заводскому комсомолу. Только Яшку это не сильно беспокоило и даже хихикать за компанию было неохота. Что-то во всём этом было порочное, искусственное, невзаправдашнее. Глупая игра в поддавки с тётками, на которых в студенческую пору он и не посмотрел бы…

– Всё нормально, – каждый раз заученно отмахивался он и переходил на казённо-административный язык, без которого невозможно излагать то, чем они с парторгом занимались: – Последнее комсомольское собрание прошло на высоком идейно-политическом уровне при почти стопроцентной посещаемости. Идею субботника, посвященного Дню защиты детей, заводская молодёжь восприняла с энтузиазмом…

– Так уж с энтузиазмом?! – не доверяла Галина Павловна и однажды даже прибавила: – Ты у нас прямо-таки Иоанн Златоуст – изрёк слово, и они тебя послушались, твои комсомольцы!

Откуда она знает про Златоуста?! Что-то раньше такой широты кругозора за парторгом Яшка не замечал. Она и художественную литературу вряд ли когда-то читала, разве что газету «Правда» – но просматривать этот печатный орган её обязывала должность. Всё равно деньги, уплаченные из собственного кармана за подписку, никто назад не вернёт!

Ах, да, тут же припоминал он, это наверняка результат общения со скандальным Петром Полынниковым, пресвитером местной общины евангельских христиан-баптистов, который работал на заводе кузнецом. Хочешь не хочешь, а вести атеистическую работу парторг была обязана, как бы это ни мешало ей жить. Вот Галина Павловна и ведёт. Только кто кого в свою веру перетаскивает – ещё вопрос. Необразованный кузнец, пожалуй, в собственной идеологии стоял на ногах куда крепче, нежели прочитывающая от корки и до корки газету «Правда» парторг.

– Куда они, мои комсомольцы, денутся с подводной лодки?! – беззаботно махнул в тот раз рукой Яшка. – Пускай попробуют не явиться на субботник, архаровцы!

– Ну, а не явятся, что с ними сделаешь? – Галина Павловна сквозь толстые стёкла очков разглядывала его ласковым взглядом сытого удава. – Ты уж того, Яков, без фанатизма. А то приходили ко мне на днях девчата из формовочного цеха, жаловались на тебя.

– На меня?! На Иоанна Златоуста?!

– На тебя! – передразнивала Галина Павловна. – Ну-ка, расскажи, как ты с них взносы собирал? Нет чтобы подойти к человеку, про здоровье спросить, поговорить по-хорошему, он тебе всё, что задолжал, до копеечки выложит, а ты, понимаешь ли, придумал хитрый ход! Перед зарплатой уселся рядом с кассиром и аккурат вычитал сумму взносов из того, что на руки выдавать положено. За такое можно и загреметь!.. Да что я тебе рассказываю, будто сам не знаешь! Это что – недоверие к людям?

– Какое недоверие?! – бурно запротестовал Яшка, а на душе уже кошки коготками заскребли. Значит, казнь или порку не отменили, а только отсрочили. – Просто это своеобразный сервис: не нужно людям время терять, бегать в комитет комсомола. Да и нам хлопот меньше. За один день взносы по заводу собираем. Когда ещё такое было? Чем плохо?

– Хлопот испугался? – голос Галины Павловны был всё ещё медово-ласковый, но в нём уже проскакивали знакомые металлические нотки. – Рано, дружок, лёгких путей ищешь… Ну, да ладно, надеюсь, учтёшь замечание. Извинись перед девчатами, скажи, мол, больше такого не повторится, и вообще. Мне потом доложишь… Я тебя, собственно говоря, вызвала по совсем другому вопросу. Нашему коллективу оказана высокая честь: мы должны выдвинуть своего кандидата в депутаты райсовета. По разнарядке кандидат должен быть не старше двадцати семи лет, то есть комсомольского возраста. Улавливаешь?

Галина Павловна всегда изъяснялась языком партийных документов. Наверное, и дома, когда необходимо позвать мужа обедать, она выносила соответствующую резолюцию. В этой канцелярщине она чувствовала себя как рыба в воде. Может, поэтому её, рядового экономиста из планового отдела, и избрали парторгом. А вероятней всего, другого кандидата не отыскалось: кому охота возиться с парторганизацией из пятнадцати коммунистов на заводике, где трудится всего около четырёхсот человек. Ведь писанины от этого ничуть не меньше, чем на солидном предприятии, где парторг освобождён, и народу в сто раз больше. Впрочем, и у Яшки на комсомольском учёте всего тридцать два человека. Ни Галина Павловна, ни он не освобождены от основной работы, но у какого заводского начальства, скажите, поднимется рука загружать государевых людей текущими производственными заданиями?

– Как один, отдадим свои голоса народному избраннику! – с чувством продекламировал Яшка, но Галина Павловна его иронии, кажется, не заметила:

– Мы вчера на парткоме решили, что наиболее достойная кандидатура – бригадир штукатуров из формовочного цеха Нина Филимонова. Как твоё мнение? Ты её лучше знаешь, она твоя комсомолка.

– Вам виднее, – пожал Яшка плечами, – хотя…

– Что – хотя? – Галина Павловна с интересом глянула на подчинённого поверх очков.

– Взносы эта Филимонова четвёртый месяц не платит, вот что. А с ней за компанию ещё трое комсомолок из её бригады. Дурной пример заразителен.

– Для этого ты и сидел вместе с кассиром во время выдачи зарплаты?

– И для этого тоже.

– Ну, и заплатили они взносы?

– Как бы не так! Увидали меня, сразу развернулись и ушли. Говорят, нам не к спеху, придём за зарплатой, когда тебя тут не будет.

– А остальные комсомольцы?

– Остальные заплатили. Задолженность только по бригаде Филимоновой.

– А чем твоя красотка занимается?

Красотка – это Ленка, незаменимый заместитель Яшки и одновременно заведующая сектором учёта. Все её ехидно дразнили сборщицей налогов, потому что это её основная и единственная обязанность, кроме, конечно, чертёжной работы за кульманом. С остальными комсомольскими делами успешно справлялся сам Яшка. Галина Павловна её терпеть не могла, наверное, из-за того, что Ленка была человеком независимым и могла, разозлившись, выдать в глаза всё, что думает. В Галине Павловне она видела не мудрого и непогрешимого партийного вождя, а простого экономиста из планового отдела, с которой, как и с остальными заводскими дамами, могла при случае поцапаться. Но у Яшки просто не было другого кандидата в сборщики налогов – должность не оплачиваемую и склочную, но позволяющую на законных основаниях некоторую часть рабочего времени филонить.

При упоминании о Ленке Яшка по привычке становился в позу:

– Между прочим, эта «красотка» каждый месяц без напоминаний обходит все бригады, и ни разу ещё не было задержки с отчётностью. Не вам объяснять, Галина Павловна, как нелегко выколачивать скудные гроши из наших комсомольцев. Уже четыре комсомольских билета вместо взносов вернули!

– Что же ты молчал до сих пор?! Почему об этом слышу только сейчас? Это же ЧП! Представляешь, какой скандал будет, если это дойдёт до райкома?

Некоторое время она сидела надутая, изображая из себя человека, которому нанесли смертельное ранение, потом всё-таки пошла на мировую:

– Ты уж за своей красоткой приглядывай, пускай меньше хвостом крутит и не курит в комитете комсомола. А то вы мне скоро всю комсомольскую организацию разгоните. И так уже… – она покопалась в бумагах перед собой и протянула лист. – На-ка, подпиши, пока я не забыла.

– Что это?

– Характеристика на Филимонову. Нужно срочно отвезти в райком партии. Мы же выдвигаем её кандидатом в депутаты, забыл?

– Ну и выдвигайте на здоровье. Я-то причём?

– Она твоя комсомолка, значит, характеристику должен подписать в первую очередь ты.

– Какая она комсомолка, если взносов не платит?!

– Ох, и бюрократ ты! Молодой да ранний! По-твоему, принадлежность к комсомолу исчерпывается только уплатой взносов? Не сумел собрать взносы – это твоя проблема, да и кого это вообще интересует в райкоме партии? Не смог нормально пообщаться с подопечным – свои деньги вытащи из кармана и заплати! А как ты, братец, хотел?.. Короче говоря, сейчас распишись, а я вызову её, поговорю, и она прибежит к тебе, как миленькая заплатит. Сколько там у неё набежало – рублей пять, не больше?

– Не в пяти рублях дело! Дело в том, что она плюёт на комсомол и заодно на партию. И, между прочим, на нас с вами! Разве не понятно?!

– Но-но, поосторожней! – нахмурилась Галина Павловна. – Разговорился, понимаешь ли… Такими словами не бросаются!

– Это не я бросаюсь, это она бросается! И не словами…

Вообще-то, с Яшкиной стороны было не очень красиво обвинять бригадиршу штукатуров в таком страшном богохульстве, за которое не так давно можно было лишиться не только бригадирства, но и головы. Однако он на эту Филимонову страшно злился и притом не первый день. Если бы она просто не платила взносы, шут с ней, как-нибудь пережил бы и не принимал всё так близко к сердцу. Но тут, выражаясь высокопарно, была задета его честь, и ни на какие компромиссы идти он не собирался.

Месяц назад, когда Яшка ещё не помышлял о сидении рядом с кассиром во время выдачи зарплаты, Ленка, как всегда, отправилась по бригадам собирать взносы. Но в бригаде Филимоновой – и не кто-нибудь, а сама бригадирша! – демонстративно послали её на три весёлых буквы. Ленка, безусловно, была знакома со всеми буквами алфавита, но с таким откровенным хамством столкнулась впервые. В слезах она примчалась в подсобку и категорически заявила Яшке, что в цех больше ни ногой. Дескать, с такой наглостью она никогда раньше не встречалась и мириться не собирается.

Что ему оставалось? Он поправил галстучек, одёрнул пиджачок и бодро отправился в бригаду отстаивать честь и достоинство ленинского комсомола. Само собой разумеется, его ожидала та же незавидная участь, только при большем скоплении народа, потому что коварная Нинка верно просчитала момент его появления и устроила в цехе цирковое представление. Вступать с ней в перепалку Яшка не стал и под всеобщий хохот гордо удалился в заводоуправление красный, как рак, и злой, как тысяча гадюк.

После всенародного осмеяния комсорга и его заместителя никакой активности Нинка Филимонова больше не проявляла, очевидно, решив, что цель достигнута, жадный до её кровных копеек враг повергнут, а лежачих, то есть Яшку и Ленку, не бьют. Можно было бы всё спустить на тормозах, ведь человек Яшка отходчивый и долго злиться не умел, но решил на всякий случай подстраховаться и во время следующей получки уселся рядом с кассиршей, чтобы потрошить своих должников в момент получения денег.

– Ну, чего раздумываешь? Подписывай характеристику, не тяни резину, – подгоняла Галина Павловна, – это пустая формальность. Если партком решил, что она станет депутатом, то так оно и будет. Или ты возражаешь против решения парткома?

И вдруг Яшка неожиданно для самого себя хрипло выдавил:

– Не буду подписывать никаких бумаг, и всё!

– Какая муха тебя укусила? – Галина Павловна уже не скрывала своего раздражения, и в толстых стёклах очков её глаза стали ещё больше. – Тебе неприятности нужны?

– Сказал, не буду, значит, не буду! – повторял Яшка в запале, выскакивая из парткома.

– Ну-ка, погоди, Яков, – понеслось ему в спину, – наш разговор ещё не закончен!

– Плевать! – хотел было вслух выдать Яшка, но поостерёгся и несколько раз повторил это, но уже в коридоре, а про себя прибавил кое-что покруче…

В конце рабочего дня в комитет комсомола всегда забредал шатающийся без дела Юрка Шустиков, которого все на заводе звали Шустриком. Он работал инженером в отделе снабжения и в общем считался неплохим добывалой. Зарплата рядового снабженца его не устраивала, и он уже несколько раз пытался уйти на более хлебное место, но руководство этому упорно противилось. Учитывая выдающиеся коммерческие способности и умение выцарапывать из-под земли самый наидефицитнейший дефицит, начальство перевело его на рабочую сетку с самым высоким тарифом, и по зарплате это было где-то на уровне начальника отдела, то есть почти в два раза больше, чем получал обычный снабженец. Юрка удачно использовал своё особое положение, ёрнически величал себя «авангардом» и «гегемоном», а посему косил под дурачка, но пуще всего любил при этом выставлять дурачками окружающих. За это его нигде терпеть не могли, но терпели, ибо снабженческая жилка в нём была всё-таки от бога. Особенно доставалось Галине Павловне, которая платила ему той же монетой. Вылетел бы он уже давно с треском, если бы не его особый статус.

Как ни странно, но в Яшке, хоть он и принадлежал к классу антагонистических противников, Шустрик нашёл задушевного собеседника и частенько являлся в комитет комсомола поболтать. На правах старшего по возрасту, он очень любил поучать Яшку, а тот всячески старался развалить замысловатые логические построения заводского смутьяна. Такая у них была игра, в которую оба играли с удовольствием.

Юрка усаживался на единственный стул в крохотной подсобке, без спроса вытаскивал что-то из наваленной на столе кучи бумаг и принимался читать.

– Тэк-с, – вместо приветствия провозглашал он, – чем занимается наш комсомольский лидер? Как всегда, груши околачивает?

Больше всего ему нравилось изучать какой-нибудь из многочисленных и абсолютно бесполезных отчётов, который в райкоме никто традиционно не читал, но его сразу же подшивали в одну из толстых папок, чтобы отчитаться перед вышестоящими инстанциями о проведённой работе. Юрка с интересом изучал шедевр канцелярской письменности и при этом каждый раз ехидно посмеивался.

– Слышал, что тебе ГэПэ прокачку учинила? – выдал он, явившись сегодня. – Отчитала за оппортунизм?

За глаза Галину Павловну все на заводе звали ГэПэ, и эта кличка приклеилась к ней с незапамятных времён, но она об этом, вероятно, не подозревала. Или делала вид, что не знает.

– Не умеешь ты, брат, ходить под начальством, чтобы волки были сыты и овцы целы. Или наоборот… – покровительственно изрекал Юрка. – Так и быть, открою тебе непререкаемую истину. Учись, студент, пока я жив… Начальству не нужны такие правдолюбы, как ты. Ему вообще никто не нужен, а нужно лишь задницу прикрыть перед вышестоящим начальством, и ты это должен по статусу обеспечивать. Чтобы всё было шито-крыто. Других целей перед тобой никто не ставит. Всё остальное мишура.

– Ну, и как ты это предлагаешь делать? – Яшку всегда немного коробило от Юркиной фамильярности, но это его обычная манера общения.

– Проще пареной репы. Слушай внимательно и мотай на ус, а то и законспектируй для изучения. Экзамен на владение темой будешь сдавать не мне, а в бою.

Яшка поудобней устраивался за столом и доставал пачку «Стюардессы». Юрка косился на сигареты, но отодвигал их в сторону и доставал свою «Приму»:

– Аристократических по классовым соображениям не курю. Мы уж своими рабоче-крестьянскими подымим… Итак. На любом уровне начальник тем лучше для подчинённого, чем примитивней. Самое ужасное – когда он идеологически подкован, имеет незыблемые принципы и заражён вирусом инициативы. С таким трудно ладить, но не потому что его невозможно надуть, а потому что он тупо гнёт свою линию, не взирая ни на какие обстоятельства. Идеальный вариант – когда каждый начальственный шаг можно предугадать. Тогда всё складывается как в шахматах, где послушная пешка неторопливо и гарантированно проходит в ферзи, а глупый конь или слон бесцельно прыгают по клеткам, пока ими не пожертвуют во имя чужих хитроумных комбинаций. Улавливаешь, студент? Скажешь, не мы выбираем начальника, а получаем уже готовенького? Верно, но всё равно есть возможность его воспитать и отдрессировать под себя, чтобы не было мучительно больно за бесцельно потраченные на него силы. Прикормленный шеф-дурак – мечта умного подчинённого.

– Для шахматных коней да слонов существуют хоть какие-то правила, а для наших начальников…

– Ошибаешься! У них, как у самураев, есть свои строжайшие негласные законы, которые ты должен просечь, чтобы, не дай бог, не влезть на чужую территорию. Пускай ребята будут находиться в полной уверенности, что ты готов пустить счастливую соплю от каждого их ценного указания. Независимость, которой жаждет мелкий клерк вроде тебя или меня, достигается вовсе не лобовым ударом и не отстаиванием собственной правоты, а длительной и кропотливой дрессировкой подопечного. Дразнить же начальство – удел вечного и трусливого раба. Это, кстати, камешек в твой огород…

– Складно глаголишь, Иоанн Златоуст, – невольно посмеивался Яшка над речами Шустрика. – Только, понимаешь ли, трудно сдержаться, когда начальство несёт откровенную пургу. Зубки иногда чешутся.

– А зачем? – Юркины глазки в такие моменты прямо-таки лучились от восторга. – Что ты этим выиграешь? Лишние тумаки?

– Через тернии к звёздам! – Яшка потихоньку переходил на Юркин язык, пересыпанный поговорками и прибаутками, порой злыми и нелицеприятными, но всегда меткими и точными.

– Учитывая, что ты пока мало поработал под эгидой орденоносного ленинского комсомола, только вчера оторвав свой тощий мальчишеский зад от студенческой скамьи, выдам тебе несколько прописных истин, без которых в наше традиционно непростое время никакой карьеры не сделать. Правда, сам я не работал в ваших поднебесных сферах, ибо там снабжение и без меня прекрасное, но люди-то везде из одного теста слеплены, – после столь длинной и витиеватой тирады Шустрик переводил дыхание и торжественно поднимал вверх указующий перст. – Никогда ничего не принимай за чистую монету. Любое начинание – как бы сказать точнее… – имеет несколько слоев. Первый слой – это внешняя оболочка, то есть то, что сразу бросается в глаза. Например, лозунги на знамёнах и транспарантах, грозный начальственный прищур, напоминающий козу из указательного пальца и мизинца, чеканные и проникновенные фразы на скрижалях соцобязательств и призывов. На первый взгляд, всё здесь однозначно и недвусмысленно, но зри в корень, ибо есть ещё и второй, более глубокий слой, который стоит за первым. Лозунги – это внешняя линия обороны, дань и оброк идеологии, этакая попытка убедить всех и вся в незыблемости идеалов. За грозным начальственным прищуром стоит вовсе не желание мобилизовать скрытые резервы на новые трудовые свершения, а всего лишь страстное желание переложить свою дурацкую ежедневную работу на плечи подчинённых. Бравурные соцобязательства – это верёвочка, привязанная к кольцу, вдетому в твою ноздрю. За неё тебя и потащат в нужном направлении…

– А третий слой? – невольно увлекался игрой Яшка.

– Третий слой самый глубокий. Суть его состоит как раз в том, во имя чего и ломаются все копья. Когда в этом механизме до конца разберёшься, для тебя наступят полная ясность и гармония. Разгадка пресловутого третьего слоя скрыта, как ни странно, в простой, но глубочайшей по философскому накалу истине: «абы чего не вышло». Никому на самом деле ничего не надо, всем всё по барабану, а высший идеал жизнеустройства состоит лишь в том, чтобы существующее положение вещей оставалось незыблемым. Хочешь на законном основании бездельничать, умей изображать вид бурной деятельности. Хочешь что-то сделать не торопись, а добейся, чтобы инициатива исходила сверху. Это высший пилотаж в умении устраивать свою – именно свою! – жизнь. Всё остальное – шелуха. Улавливаешь?

– Не очень, – честно признавался Яшка. – Уж очень лихо ты всё закрутил.

Юрка выпускал густую табачную струю «пролетарской» «Примы» и самодовольно улыбался:

– Когда въедешь, студент, в сказанное, для тебя откроется потрясающая по красоте картина бытия. Ведь ты и сам не понимаешь, что судьба неизвестно за какие заслуги поставила тебя на ступеньку, с которой можно легко шагнуть выше, но при обязательном условии принятия правил игры. В ином случае – незамедлительное падение в пропасть. До последнего времени ты по наитию шёл в нужном направлении, даже не представляя, как легко можно оступиться. Но сегодня решил, что тебе море по колено, взбрыкнул – и вот результат: прокол с такой мелочью, как копеечные взносы, взбучка от старших товарищей, пятно на репутации… Опять не вкурил мою гениальную по простоте мысль?

– Опять…

– Ну, хорошо. Демонстрирую на пальцах. Прикинь: смог бы наш драгоценный заводик работать без тебя и без твоего комитета комсомола?

– Конечно. Не велика была бы потеря.

– А если бы, не приведи господь, бесследно исчезла ГэПэ с её парткомом?

Яшка с опаской глянул на дверь и пробормотал:

– Ну, ты того… не перебирай. Мало ли кто услышит твою крамолу.

Но в Юрку уже вселился бес противоречия, и он продолжал всё громче и громче:

– Не трусь! Даже если мои богохульные речи дойдут до уважаемой Галины Павловны, она палец о палец не ударит, чтобы покарать вольнодумца. Уж я-то знаю. Но не потому, что ей безразлично, что про неё скажут, и вовсе не потому, что ей не по рангу связываться с таким гегемоном, как я. Просто она умело живёт по вышеуказанному принципу «абы чего не вышло» и не пошевелится до тех пор, пока дело не получит огласки. Даже если о моей крамоле ей доложат пять стукачей… Баба-то она априори не плохая и совсем не злая, только должность парторга заставляет её быть толстокожей. Если и злится на кого-то, то не искренне, а как бы по обязанности. Чужой крови не жаждет, но если уж приходится её пускать, то делает это без сожаления, хоть и без восторга.

– Это всё теория… Как всё-таки посоветуешь поступать в моём конкретном случае? Делать вид, что ничего не произошло и ждать следующей плюхи?

– А ничего и не произошло! Играй потихоньку в те же игры и не забывай, что это всего лишь игры. Но игры не на абстрактный интерес. Хуже всего, повторяю, нарушать придуманные не тобой правила и пытаться разобраться в потёмках чужих душ. Красть кошельки из чужих карманов куда безопасней… Подпиши характеристику на Нинку как требуют и забей на всё!

Первой объявление о предстоящем собрании прочла Ленка.

– Ну, и что ты задумал? Подумаешь, обидели его этой дурацкой характеристикой! Плюнь и разотри! – хмыкнула она безразлично. – Хочется наказать дурёху Нинку – влепи ей выговор, а убиваться-то самому зачем и сор из избы выносить?

– Какой выговор, какой сор – о чём ты?! – разозлился Яшка. – Из комсомола турну её за неуплату взносов. Первый раз в жизни поступлю по Уставу: не платишь четыре месяца – автоматически выбываешь. Катись колбаской вместе со своей ГэПэ…

– Это уже перебор! Тебе нужна эта морока? – Ленка поморщила лоб. – А вдруг собрание не проголосует за исключение?

– Да куда они денутся! Как миленькие руки поднимут! Нашей публике всё по барабану, лишь бы не трогали да пораньше домой отпустили.

– А ГэПэ что скажет? – Ленка начала волноваться уже не на шутку. Если на Яшку начнут катить бочку, то и её в стороне не оставят.

– Причём здесь ГэПэ? Собрание-то комсомольское. Пускай своими коммунистами командует. Небось, тоже все вопросы решает один на один со своим замом Ромашкиным, а остальные – статисты. Голосование – пустая формальность.

– Она тебя по головке не погладит.

– Ну и не надо! Что я – кошка, чтобы меня гладили? Хотя даже кошки коготки иногда выпускают…

– И это все твои коготки? – невесело усмехнулась Ленка, вытаскивая сигарету из Яшкиной пачки и щёлкая зажигалкой. – Глупо. В таких вещах я тебе не союзник.

– Слушай, – взорвался Яшка, – шла бы ты по своим делам. Не морочь голову, и без тебя тошно!

Единственный друг, на которого он мог положиться, и тот пытается слинять в сторону в трудную минуту. Жалко, конечно, но ничего не поделаешь.

Так ничего не сказав, Ленка выстрелила незажжённой сигаретой мимо пепельницы и выскочила за дверь…

Заместитель секретаря парткома Ромашкин уже минут сорок сидел в комитете комсомола и дожидался Яшку. Об этом сообщила секретарша Людочка, которую отправили на его поиски, потом об этом прогромыхал заводской селектор, а теперь с этим сообщением явилась Ленка, которая, пожалуй, единственная знала, где Яшку искать, когда он решал на некоторое время укрыться ото всех и спокойно выкурить сигарету.

Яшка сидел в закутке с множительной техникой, доступ в который посторонним был запрещён. Ключи от закутка хранились у начальника конструкторского бюро, но Яшке он давал их без разговоров. Вряд ли комсорг станет использовать множительную технику для чего-то противозаконного.

– От кого прячешься? – спросила Ленка без удивления.

Яшке очень не хотелось распространяться о своих бедах, но и молчать он не мог. Слово за словом выдал всё, что накипело на душе. Ленкино лицо неожиданно побледнело, а голос начал подрагивать, что было на неё не похоже:

– Ты действительно собираешься гнать Филимонову из комсомола? Это не шутка?

– Да. И этот вопрос больше не обсуждается!

– Как знаешь. Но… – она осторожно коснулась Яшкиного рукава, – может, не стоит? Они же тебя съедят после этого. Ты даже не представляешь, какая эта публика злопамятная!

– Я не из их числа. Но кое-какие вещи тоже не забываю…

Ленка на мгновение задумалась и вдруг выдала:

– Выходит, ты не только такой, как они, а ещё хуже их! Чего стоит твоё хвалёное правдолюбие, если ты нашёл крайнего и хочешь на нём отыграться? Не дали в начальничка поиграть, да? И за это ты обиделся на весь мир?!

От удивления Яшка даже выронил сигарету:

– Что ты говоришь?! С кем ты меня на одну доску ставишь?! Нинку пожалела? Ой, какая она несчастная, мать-одиночка, в общаге прозябает, мужика у неё нет… А то, что меня по её милости в дерьмо с головой окунули и высовываться не велят, это пустяк?

– Противно, – сквозь слёзы выкрикнула Ленка, – я даже не думала, что ты можешь быть таким! Тебя, кроме карьеры, ничто не интересует! Теперь догадываюсь, ты другим быть и не собирался…

Она рывком распахнула дверь и убежала. Некоторое время Яшка вслушивался в дробный цокот её каблучков и никак не мог унять противную дрожь в руках. И голова просто раскалывалась от боли. Чёртовы нервы, так можно и в психа превратиться!

Когда это всё кончится?! Нужно выпить таблетку. И ни в коем случае не возвращаться в комитет комсомола, где его дожидался Ромашкин…

А идти надо… С ума бы не сойти от головной боли!

Побитой собакой Яшка вышел из парткома и в коридоре столкнулся с Шустриком. На сей раз увернуться от Яшки ему не удалось.

– Что, правдолюб, доигрался? – привычно оскалился он. – Отхлестали по мордам за попирание основополагающих принципов? И поделом: будешь слушаться старших!

– Да пошёл ты! – огрызнулся Яшка. – Старший…

– Это ещё цветочки, – теперь уже не отвязывался Шустрик. – Так и быть, дам полный расклад по ситуации для студента-двоечника, который никак не врубается в правила, по которым живут взрослые парни. Первый грешок доблестный бюрократический аппарат великодушно тебе простил. Дал возможность одуматься и исправиться. Да он ничем и не рисковал, потому что ты никуда не денешься и будешь всегда на крючке. Но простил формально, ведь на твоей репутации уже появилось первое тёмное пятнышко, которое ничем не смыть. О нём будут помнить столько, сколько ты будешь маячить у них на глазах, и при случае тебя всегда им попрекнут. Стоит тебе сделать ещё один неверный шаг, тут-то безжалостный маховик и раскрутится. В итоге – экзекуция и показательная порка, притом обидная и не пропорциональная прегрешению, чтобы не только ты сам, но и все вокруг поняли – так поступать нельзя и даже задумываться об этом чревато… С нашим Петром аналогичный случай. Беда пресвитера вовсе не в том, что он баптист и не верит в животворные догматы марксизма-ленинизма, беда в том, что он строптив и непредсказуем. Можешь проповедовать всё, что угодно, нести любую ахинею про нашу идеологию хоть у дверей обкома. На тебя только покажут пальцем и повертят им у виска. Но стоит разок не подчиниться местным наполеонам – и всё, сам себе подписал приговор. Тебя уже больше не сочтут больным на голову или хулиганом, достойным лишь осмеяния или показательного наказания. Ты сразу перейдёшь в категорию ниспровергателей авторитетов, что равносильно самоуничтожению, и карается иначе… А Пётр перешагнул даже эту грань – вынес мусор из избы, заявив об этом на весь мир! Ты представляешь глубину его грехопадения?

– Его вынудили так поступить. Что ему оставалось делать – за колья хвататься, когда его и его людей из брандспойтов поливали, а самого в милиции избили до потери сознания?

– Кольями устоев не потревожишь.

– Но так нельзя! Как мириться с таким абсурдом?

– Конечно, мириться нельзя, но и сделать мы с тобой ничего не сможем. Мы для этой публики микробы – что в наших силах? Остаётся только ждать, пока абсурд дойдёт до своей наивысшей точки и сам себя сожрёт. Скажешь, не известно сколько ждать? А что поделать? Самое безопасное по нынешним временам – тихой сапой гнать свою программу, не обращая ни на что внимания, вычислять дурака-начальника и разводить его по полной программе. Извини, но своей демонстративной жертвенностью мир не осчастливишь. Этого никто просто не заметит… Вот посмотришь, как завтра Петра дружно раздолбают, притом свои же работяги, которые трудятся с ним рука об руку и ничего плохого сказать о нём не могут. Но ни одна живая душа ему не посочувствует, когда скомандуют «фас».

– По-твоему, уже и порядочных людей на свете не осталось?

– Осталось, и довольно много. Каждый из нас по-своему порядочный и совестливый человек. Где ты видел стопроцентного подлеца? Даже твой Ромашкин в чём-то душенька и лапочка… Только у большинства эта порядочность не на поверхности, а внутри. Так сказать, для личного употребления, как туалетная бумага. В наши судьбоносные времена ею, как и интеллигентностью, лучше при всех не пользоваться. Не поймут. Использовал – и сразу стыдливо выбрасывай в мусорное ведро…

– Глупости городишь! – возмутился Яшка. – Слушать такое противно. Если тебя устраивает барахтаться в болоте среди дерьма, то зачем тянуть за собой других?

– Ого, у нашего революционера прорезались зубки и колосятся усики под носом! – развеселился Юрка, но веселье его было каким-то показным, невзаправдашним. – Вольному воля. Большому кораблю большое плавание по бурным житейским водам. А он, мятежный, просит бури, как будто в буре есть покой…

Поглядеть на смеющегося Шустрика, так он очень сейчас напоминал китайский цитатник-дацзыбао – столько у него присказок и поговорок на все случаи жизни, а содержание их – пустота…

– Учти, вчерашний студент, – неожиданно сердито прибавил он, – на роль Павки Корчагина ты не годишься. Скорее на роль Павлика Морозова. Отжили подобные динозавры правдоискательства, потому что не умели извлекать выгоду из своих положительных качеств. Однослойные идеалисты во все времена людям мешали. Они или сами уходили, поняв всю тщету собственных потуг на справедливость, или их просто убирали. Зато выжили и расплодились соглашатели и те, чья хата с краю.

– Вот и славно! – Яшка даже развеселился, хотя особых поводов для веселья не было. – Мы разошлись с этими соглашателями, как в море корабли…

Шустрик молча раздавил каблуком брошенную дымящуюся «Приму», сплюнул и исчез.

Часто Яшке снится один и тот же сон. Притом в последнее время отчего-то всё чаще и чаще.

Будто он проваливался вниз головой в какой-то страшный бездонный колодец с каменными скользкими стенами и долго летел в чёрном свистящем пространстве, судорожно прижимая руки к груди и подтягивая колени к животу, чтобы не пораниться о стены. Единственное желание – отсрочить удар и наступление боли… Почти физически ощущалось приближение неподвижной масляной поверхности воды на дне колодца, в которой его наверняка ждёт мучительная гибель.

Никогда раньше никаких колодцев он не видел и никуда не падал, а тут привязалась такая напасть, и никак от неё не избавиться…

И всё-таки он решался и отчаянным рывком хватался за скользкие камни, впивался ногтями в едва заметные неровности и трещины. И тут же повисал вниз головой над самой поверхностью воды. Он её пока не видел, но чувствовал, кожей ощущал, как сырая и затхлая прохлада дышит в лицо, проникает в поры и волосы. Во всём этом было что-то отталкивающее и одновременно манящее…

Хотелось закричать, позвать кого-то на помощь, а голос, как назло, пропал. Голосовые связки непослушно хлюпали в горле, и тут в самый бы раз запричитать, заскулить и заплакать от бессилия и жалости к самому себе, на худой конец, хотя бы попробовать перевернуться в нормальное положение, но стенки колодца с каждым его движением, словно живой враждебный организм, стягивались всё уже и уже. Яшка уже понимал, что так и будет висеть вниз головой, пока хватит сил держаться. Кто его выручит? Есть ли у него настоящие друзья, которым он небезразличен? И хватит ли у него сил дождаться их помощи?

С трудом он наклонял голову и пытался глянуть вверх, где в кромешной темноте должен проглядываться полуразмытый светящийся край колодца, но ничего во мраке не было видно…

Руки и ноги всё больше и больше сводило судорогой, и он, отчаянно сопротивляясь, начинал сползать всё ниже…

Обычно в этот момент Яшка просыпался и потом долго не мог заснуть. Приснившийся страх даже наяву сдавливал виски и заливал глаза липким потом, и очень хотелось выть от бессилия и непонятного беспокойства. Если сон повторяется, размышлял он, с таким завидным постоянством, то, может быть, в нём есть какой-то знак, символ чего-то приближающегося? Но – чего?

Приходилось вставать, идти на кухню, чтобы выпить воды и выкурить сигарету, но от воды каждый раз тошнило и пахло гнилой колодезной сыростью, а сигаретный дым наждаком драл сухое, так и не смоченное водой горло…

После недолгих поисков он, по совету кого-то из знакомых, перешёл на работу на завод полупроводниковых приборов. Уж там-то, решил он, буду спокойно сидеть за тем же кульманом, чертить то, что скажут, и – никакой общественной деятельности. Хватит уже, сыт ею по горло! Всё равно от неё одни убытки и неприятности.

И пару месяцев Яшка действительно послушно приходил на работу, восемь часов исправно проводил на своём рабочем месте с редкими перерывами на курилку и походом в столовую в обеденный перерыв. Но не тот у него был характер, чтобы превратиться в тихого бессловесного исполнителя, каковых в его новом конструкторском бюро было большинство. О том ли он мечтал, подписывая обходной лист на прежней своей работе? Размеренная жизнь от зарплаты до зарплаты, бесконечные рулоны чертежей на его столе и маленькая цветная фотография любимых битлов, приколотая в правом верхнем углу кульмана… Лишь эта картинка напоминала ему о прошлой весёлой и разгульной жизни.

О прошлой ли? Расставание с комсомолом – неужели это конец пути?! И ничего интересного больше его не ждёт? Быть такого не может! Не тот человек Яшка, чтобы пойти на поводу у ситуации. Нужно, наверное, чуток выждать, не нестись неизвестно куда сломя голову, и тогда обязательно подвернётся что-то такое, что, если уже не изменит его жизнь кардинально, то хотя бы внесёт в неё вкус и цвет, без которых это божественное кулинарное блюдо – жизнь – кажется всегда пресным и безвкусным. Рановато ему ещё садиться на диету!

Наверняка и на новом месте немало интересных людей, с которыми стоило бы пообщаться, надо лишь поискать их. Раньше-то, на домостроительном заводике, их было не очень много, но они были – хотя бы те же самые сборщица налогов Ленка и мудрый снабженец Шустрик. А тут, в бюро, людей на порядок больше. Нужно присмотреться к ним. И чтобы они присмотрелись к Яшке. Но не торопить события…

Теперь каждое утро он прибегал к семи утра на железнодорожный вокзал и ждал электричку на которой добирался до завода. Второй вагон от головы поезда – в него садились все, кто ехал на завод. И вот там-то, в переполненном вагоне электрички, Яшка и завязал первые знакомства с интересными людьми со своей новой работы. И эти люди оказались по-настоящему интересными. Может быть, даже такими, каких у него в друзьях прежде не было. Ни в институте, ни на домостроительном заводе.

Сашка Мартьянов. Александр Васильевич, если официально. Небольшой, рыжий и юркий, как огонь. Сквозь толстые роговые очки он подслеповато смотрел на мир, но видел всё вокруг и всё зорко подмечал.

– Ты, чувствуется, парень нормальный, – сразу же нагловато заявил он, крепко стискивая Яшкину ладонь. Рукопожатие у него было железное, и ему очень нравилось, когда тот, кого он приветствовал таким рукопожатием, морщился от боли. – Будет обеденный перерыв, залетай ко мне в лабораторию, пообщаемся.

Лабораторией он называл небольшую изолированную комнату в сборочном цеху, в которой испытывали производимое на заводе оборудование. Сашка работал начальником этой лаборатории, и главным его сокровищем были проигрыватели, выпускаемые в качестве товаров народного потребления в придачу к сложному военному оборудованию – основной продукции завода.

Без разгона он сразу брал быка за рога:

– Слышал, что ты, парень, будто бы уже хвастался кому-то, что у тебя есть интересные диски – битлы и тому подобное. Приноси, послушаем, соответствующая аппаратура имеется. Наверняка у тебя дома такой нет.

– А на проходных пропустят с дисками? – усомнился Яшка.

– Скажешь, что несёшь в мою лабораторию для испытаний. Не поверят – прямо от них мой внутренний телефон наберёшь, и я с ними разберусь, – категорично обрубил Сашка и неожиданно спросил, словно выстрелил: – Спирт пьёшь?

– Ну, было дело… – замялся Яшка. – А причём здесь спирт?

– Будем слушать музыку – примем по рюмке! А как же без этого?! – ещё более категорично отрубил Сашка и отвернулся.

В вагоне электрички он знал всех работников завода, и все почему-то тянулись к нему с разговорами. Хоть Сашка был грубоватым и порой несдержанным, ему это прощали. Может быть, из-за того, что он был всё-таки каким-никаким начальником, а без такой, слегка фамильярной, манеры общения выживать в начальниках невозможно. Прежнее-то Яшкино начальство было куда помягче, но это ничего не меняло – хамства и напора у него было с избытком. Такой ли, как прежние начальники, был этот Сашка, предстояло ещё выяснить. Одно и успокаивало – Яшка не был в его прямом подчинении.

На следующее утро он пришёл на вокзал с пакетом, в котором лежало две пластинки. Сашка это сразу отметил и удовлетворённо кивнул головой, после чего заявил:

– Я перед обедом позвоню твоему начальнику отдела и скажу, чтобы прислал тебя ко мне.

– А причина какая, если он что-нибудь спросит? – усомнился Яшка в его могуществе.

– Какая может быть причина? – Сашка презрительно ухмыльнулся. – В вашем отделе проектировали для моей лаборатории испытательный стенд, вот и скажу, что с ним неполадки, а ты их исправишь.

– Но мой шеф может послать кого-то другого…

– Если я скажу, что нужен ты, он отправит именно тебя! – Сашка неожиданно вскипел. – И вообще, что-то ты очень много разговариваешь! Если я что-то сказал, значит, так оно и будет. Привыкай!

Яшка немного удивился такой откровенной наглости, но ничего не ответил. Всю дорогу до завода он ехал в электричке, отвернувшись к окну и не глядя на Мартьянова, оживлённо беседующего с кем-то из женщин. А тот тоже больше не обращал на него внимания.

Перед самым обедом на столе начальника отдела, тишайшего и забитого Сергея Петровича, и в самом деле зазвонил телефон. Некоторое время тот молча выслушивал говорящего, потом подозвал к себе Яшку:

– Начальник испытательной лаборатории Александр Васильевич просит, чтобы ты явился к нему незамедлительно. Что-то не так со стендом, который мы для них делали. Возьми папку с чертежами стенда и бегом к нему. Пока не наладишь, чтобы он остался довольным, не возвращайся… И не перечь ему – он очень влиятельный человек на заводе. Сам директор с ним за руку здоровается…

– А он директору тоже руку сжимает так, что остаётся только морщиться? – усмехнулся Яшка.

– О чём ты? – не понял Сергей Петрович. – Какую руку?

– Да так, ни о чём…

Пока Яшка доставал с полки папку с чертежами, на столе начальника снова зазвонил телефон.

– Яков, – позвал начальник, – Александр Васильевич тебя лично к телефону требует…

– Значит так, слушай внимательно, – в трубке загремел зычный Сашкин голос, – будешь идти ко мне, заскочи по дороге в буфет, возьми томатного сока и бутербродов с колбасой или салом. Не забудь прихватить с собой пустую бутылку – сок в стаканах выносить не разрешают, перельёшь.

Пустая бутылка из-под лимонада нашлась у кого-то из коллег. Сунув её в пакет с пластинками, Яшка вышел из отдела, но услышал, как кто-то засмеялся за спиной:

– А Мартьяныч-то себе нового приятеля завёл. Теперь будет с ним в лаборатории спирт потихоньку квасить и бутерами из буфета закусывать!

Как реагировать на это, Яшка не представлял, но решил, на всякий случай, быть с новым знакомым поосторожней. Что он за человек, пока неясно, но особо распахивать перед ним душу едва ли следовало. Он и так после прежней своей работы несколько изменил своё отношение к тем, кто напрашивается к нему в друзья, а теперь – тем более. Таких напористых и нагловатых людей в его окружении ещё не было.

В буфете, когда он попросил толстую улыбчивую буфетчицу налить в бутылку томатного сока, его ждал ещё один неприятный сюрприз.

– К Александру Васильевичу собрались, молодой человек? – поинтересовалась дама.

– Ну, как вам сказать… – замялся Яшка.

– Привет передавайте! – хихикнула она, но сока налила под самую пробку и завернула в бумагу бутерброды. – Что-то он сам давно не захаживал, только людей присылает! Совсем нос задрал.

Да уж, подумал по дороге в лабораторию Яшка, популярный он на заводе человек, этот Мартьяныч! И всё ему сходит с рук. Не даром с ним директор за руку здоровается. На домостроительном заводике он бы давно попал под раздачу с распитием спирта на рабочем месте…

У бывшего комсорга Яшки с его довольно щуплой комплекцией была и соответствующая худосочная комсомольская организация в тридцать два человека. В отличие от него, Женя Барков был громадным во всех измерениях парнем с комплекцией, в точности соответствующей численному составу комсомольской организации в двести с лишним архаровцев. Знакомству с Яшкой он обрадовался, словно встретил друга, которого давным-давно не видел. В этом было что-то противоестественное и наигранное, но выглядело со стороны довольно искренне и даже по-братски.

Он явился в Яшкин отдел, по-хозяйски прошёл между кульманов, кивая в ответ на приветствия конструкторов, без приглашения уселся на стул напротив Сергея Петровича и первым сунул ему свою пухлую ладонь с растопыренными короткими пальцами. Издалека было видно, что рукопожатие у него не такое крепкое, как у Мартьяныча.

– Как дела? Всё в порядке? – громко спросил он, и Яшка вдруг подумал, что на каждом заводе складывается своя особая манера общения между сотрудниками. Судя по Мартьянычу и Баркову, здесь в норме громкое и хамоватое обращение начальника к подчинённому. Хотя какой ему подчинённый начальник Яшкиного отдела?

– Да, спасибо, Евгений Николаевич! – пропищал Сергей Петрович. – А как ваше самочувствие? Как семья?

– Нормально! – Женя нахально подхватил какой-то листок на его столе и глянул в него краем глаза. – Мне сообщили, что у вас в отделе появился новый работник по имени Яков. Есть такой? Хотел бы на него взглянуть. Он же комсомолец? Нужно мне его в оборот брать по комсомольской линии.

– Наверное, комсомолец. Я этим вопросом не интересовался.

– Покажите мне его!

– Яков! – позвал начальник. – Подойдите к нам, пожалуйста!

Женя глянул в сторону Яшки своими на удивление маленькими розовыми детскими глазками и махнул рукой:

– Не надо! Я его заберу с собой ненадолго. Мне его надо… э-э… на учёт поставить. И вообще провести ознакомительную беседу.

Самоуверенность местного комсомольского вожака крайне не понравилась Яшке. Так бесцеремонно с ним ещё никто не обращался, даже Мартьяныч. После своего расставания с комсомолом ему хотелось так же, как некогда зловредная Нинка Филимонова, послать подальше каждого, кто обратится к нему от имени этого агонизирующего авангарда молодёжи. Но он решил раньше времени не обострять отношения, лишь молча встал и пошёл за Барковым.

Где находится комитет комсомола на заводе, он пока не знал, но наверняка у такого вальяжного и самоуверенного толстяка и кабинет будет соответствующий – с большим столом для совещаний, плакатами на стенах и какими-нибудь переходящими красными знамёнами за спиной.

Захлопнув за собой дверь отдела, комсорг неожиданно обернулся, хитро подмигнул Яшке, похлопал по плечу и рассмеялся:

– Чувствую, что ты подумал обо мне, – вон, какие глаза по полблюдца! Сразу говорю: я не такой, каким выгляжу, но с нашими людьми иначе общаться не получается. Необходимо надутого пузыря изображать. Статус такой.

Уважают только власть и силу, хоть и пищат о какой-то демократии… Пошли в курилку, поболтаем! Там нас уже Васильевич ждёт.

– Какой Васильевич? – удивился Яшка.

– Сашка Мартьянов. Вы же с ним вчера… познакомились. Он мне уже рассказал. Ты сегодня никаких дисков с собой не прихватил?

– Нет. Меня же никто не просил.

– Ладно, бог с ними, с дисками. Ещё будет время послушать. Пошли…

В курилке их и в самом деле ждал Мартьяныч.

– Ну, где вас черти носят? – закричал он, не обращая внимания на остальных курильщиков. – Я тут уже полчаса сижу… А работа стоит!

– Ну, давай теперь по-настоящему знакомиться, – Женя грузно опустился на лавку и достал пачку сигарет. – На, закуривай!

Яшка молча взял сигарету и присел с ним рядом.

– Мне сказали, что ты с крутым ансамблем сотрудничал, песни для них писал. Это так?

– Откуда вам это известно? – от удивления Яшка чуть не выронил только что прикуренную сигарету.

– Давай не на вы, а на ты, – рассмеялся Женя, – мы тут все свои… Правда, Васильевич?

– Правда, – Мартьяныч важно кивнул головой и поднял вверх палец. – Но это только между собой, а на людях – по имени-отчеству и на вы. Всё-таки я вам не пацан с улицы…

– Как скажешь, – ещё громче рассмеялся комсорг и повернулся к Яшке. – Ну, давай рассказывай, как дошёл до такой жизни.

– Откуда вам… тебе известно, что я с каким-то ансамблем работал и песни для кого-то писал? – повторил свой вопрос Яшка. – Не было никакого ансамбля…

– Ну… – хитро прищурился Женя. – У каждого свои источники информации.

– Да чего ты темнишь? – развеселился Мартьяныч, и уже Яшке: – У него дядька второй секретарь райкома партии, и он любую информацию на кого хочешь накопает. Даже из гэбэшников вытащит, если потребуется… А папаша Женькин – директор птицефабрики. Тоже не последний человек у нас в области! Так что гордись знакомством со столпами общества.

– Причём здесь мои дядька и папаша?! – сразу набычился Женя. – А я – совсем уже никто?

– А ты без них – ноль без палочки! И не сомневайся! – но, почувствовав, что так недалеко и до ссоры, Мартьяныч сбавил обороты. – Ладно, я пошутил! Ты же знаешь, что мы друзья, а друзья могут допускать некоторые вольности! Кто тебе, кроме друга, ещё правду скажет?

– Но с нами же тут новый человек, – Женя указал пальцем на Яшку, – что он про нас подумает?

– Кто новый? Яшка? – Мартьяныч развеселился окончательно. – Да он уже свой в доску! Мы с ним вчера битлов слушали и озверином вволю побаловались. Сочетание – незабываемое…

– А где я был вчера? – сразу забыл свои обиды Женя. – Меня почему не позвали? Тоже себе – друзья…

– Ничего ещё не потеряно, можно и повторить, – Мартьяныч хитро глянул на Яшку. – Готов к новому бою?

– Что мой шеф скажет? – забеспокоился Яшка. – Как-то неудобно ему снова про стенд впаривать.

Женя покровительственно похлопал его по плечу:

– Я же тебя забрал, чтобы поставить на комсомольский учёт. А это дело серьёзное, не на пять минут! Что-нибудь сделаешь не так – и всё, неизгладимый ущерб партии и его авангарду… Будет твой Сергей Петрович задавать ненужные вопросы – мы его быстро по партийной линии пропесочим. Мол, ставит палки в колёса. Они все у меня вот где! – Женя сложил свой громадный кулак в большой мясной шарик и помахал им перед Яшкиным носом.

Действительно, при таком вожаке связываться с комсомолом было себе дороже.

И всё-таки Яшке всегда везло на тёплые компании, где бы он ни оказался. Одиночество – нет, это не для него. Разные люди попадались ему на пути, и не всегда это были приличные и совестливые представители рода человеческого, но он подспудно чувствовал, что ему крайне необходимо для будущих литературных опусов, о которых он задумывался всё чаще и чаще, скрупулёзно исследовать самые разные характеры – не обязательно хороших людей, но и дурных, а следом за этим подмечать и копить в своих литературных запасниках какие-то индивидуальные чёрточки, сортировать в огромном человеческом гербарии заготовки для своих будущих персонажей. Как без этого написать что-то приличное? Не выдумывать же какие-нибудь небылицы!..

Через пару дней Женя заглянул к нему в отдел и сообщил:

– Помнишь, я тебя про ансамбль и про твои песни спрашивал? Ты ещё удивлялся, откуда знаю. Так вот, пришло время познакомить тебя с нашим заводским ансамблем. Нам нужны новые кадры. Не возражаешь?

– Так я же ни на каких инструментах не играю. Только если тексты песен…

– А играть и не требуется, там свои музыканты будь здоров какие. Играют в ресторане «Берёзка» – слышал про такой? Работают практически в полном составе на нашем заводе, и когда нужно какое-нибудь мероприятие озвучивать, то озвучивают. Дохода им от этого никакого, зато актовый зал и комната при нём всегда в нашем распоряжении. И репетировать можно в рабочее время. А это, можешь мне поверить, немало. Кстати, я в ансамбле на барабанах играю.

Яшка прикинул немалые габариты Жени за ударной установкой и даже усмехнулся:

– А как сочетается работа комсорга завода с работой ресторанного лабуха? Партийное начальство не попрекает?

Женя строго покачал головой и возразил:

– В ресторане у них свой барабанщик. Ясное дело, что мне играть там совсем не в кассу. Я – больше на заводских мероприятиях и на турбазе. Между прочим, наша заводская турбаза – отвал башки, если ты ещё не знаешь. Вот поедем туда, когда сезон начнётся, сам увидишь. Зимой там – фантастика, а летом – комарики с во-от такими зубами! Вот там-то я и могу оттянуться как барабанщик по полной программе… Зато в нашем, вернее, в моём распоряжении, повторяю, всегда актовый зал и репетиционная комната. Между нами говоря, я туда иногда даже девочек привожу…

– Да, нескучно у вас! – рассмеялся Яшка.

– Будешь хорошим мальчиком, и тебе ключи от комнаты давать буду, если потребуется… А девочки у нас тут есть – пальчики оближешь! Познакомлю. Ты ещё многого у нас не знаешь!

Настроение у комсорга сегодня, похоже, было превосходное. За неимением болеющего Мартьяныча, ему годился в собеседники и Яшка.

– В обеденный перерыв, – сообщил он напоследок, – ты не иди в столовую. Мы с ансамблем сегодня собираемся в нашей каморке обсудить кое-какие вопросы, там и будет что-нибудь перекусить.

– И выпить тоже? – Яшку даже передёрнуло. – Мне уже хватит. Не могу каждый день.

– Выпить тебе никто не предлагает. Просто познакомишься с ребятами, посмотришь, как мы живём. А там, глядишь, что-нибудь совместное придумаем. Комсомол нас поддержит обеими руками. Как предложение?

– Почему бы нет?!

– Хорошо, зайду за тобой…

Каждый год в конце августа на Яшку накатывало какое-то странное чувство тоски и полной безысходности. Словно вместе с угасанием летнего буйства красок к нему безжалостным бульдозером подбиралась недобрая осень, а следом за ней зима со своими холодами, сыростью, неприкаянностью, и бороться с этим наваждением было бесполезно. Всё для Яшки окрашивалось в это время в серый неприглядный цвет, и оставалось лишь стискивать зубы и набираться сил, чтобы переждать эту душевную непогоду.

Беда была в том, что с первыми сентябрьскими дождями приходила пора сельскохозяйственных уборочных работ, отвертеться от которых ни у кого, и особенно у городских жителей, не получалось. Нужно было бросать все свои неотложные дела, покидать семью и тёплый обжитый мирок с горячим чаем по вечерам, Пугачёвой по телевизору, толстым одеялом, под которым так хорошо спать длинными осенними ночами, – всё это необходимо было вычеркнуть из жизни и ехать убирать колхозный урожай, как всегда брошенный местными жителями на произвол природы, жить в помещениях, мало приспособленных для нормального человеческого существования. Но больше всего угнетали даже не эти физические неудобства, а бессмысленность и бесполезность предстоящих работ. Было бы это жизненно кому-то необходимо, так ведь нет же! Все это прекрасно понимали, но ничего изменить было невозможно, потому что даже руководители убыточных хозяйств, куда отправляли «трудовой десант» на подмогу, не были хозяевами своих угодий и ничего не могли поделать. Им заранее спускались заведомо невыполнимые планы, и над всем этим безумием стояло грозное райкомовское руководство, выжимающее из хозяйств последние соки. А над райкомовцами были свои начальники, над теми ещё кто-то, и так до самой верхушки иерархической лестницы. Да и что низовые бедняги-руководители могли сделать, если рабочих рук у них с каждым днём оставалось всё меньше и меньше? Старики потихоньку перебирались на погосты, а молодёжь уходила в армию, уезжала учиться в город и назад уже не возвращалась.

Грубость, хамство и полная некомпетентность царили над всем, и все это понимали, в душе осуждали, но и менять никто ничего не собирался. Идиотизм доходил до предела даже в мелочах, когда заходил разговор о более или менее сносных условиях существования для приезжих, если уж ничего нельзя было поделать с тем, ради чего их сюда присылали. Более того, у одуревших от вседозволенности местных бесправных царьков вызывало искреннее удивление, когда изнеженные городские жители требовали чересчур, по их мнению, многого, выражая протесты против скотских условий проживания, в коих веками прозябали и не роптали местные жители. И никто даже задумываться не собирался, отчего люди массово покидают свои родные неустроенные вотчины и перебираются в города, где тоже поначалу ой как несладко и приходится всё начинать с нуля. Беглецов никакими коврижками назад ни на посевную, ни на уборку теперь не затянешь. Кто как не они лучше городских жителей знали, сколько во всём происходящем заложено беспросветной глупости, самодурства и рабской покорности! Бороться с этим – всё равно, что идти в психическую атаку с перочинным ножиком на бульдозер. Потому люди и бежали, не собираясь возвращаться в свой разрушающийся дедовский дом даже на короткое время. Тосковали и переживали, но не возвращались.

Ещё со студенческих времён Яшка каждую осень уезжал на месяц, а то и до первого снега на эти пресловутые и ненавистные сельхозработы. Конечно же, это происходило не по своей воле, потому что повсюду, где бы он ни учился или работал, спускались с заоблачных райкомовских высот разнарядки, по которым молодёжь и все более или менее дееспособные работники обязаны были вырывать из своей жизни как минимум месяц, чтобы погрузиться по уши в неустроенность и грязь, сырость и бесполезную трату драгоценного времени. Часто пользы от их поездок не было никакой, но важно было отчитаться перед теми же верховными божками в отработанных человеко-днях и якобы убранных общими усилиями гектарах сельхозугодий. Не в тоннах заготовленной на зиму сельхозпродукции – а в гектарах!..

Тем не менее именно там у Яшки почему-то писались самые задушевные и пронзительные, как ему казалось, стихи. В кармане телогрейки он всегда носил блокнот или тетрадку, а однообразная и нелёгкая ежедневная работа, как ни странно, подстёгивала к сочинительству. Его голова была занята стихами весь день с самого пробуждения до отхода ко сну, а иначе… иначе от всего этого можно было, наверное, просто сойти с ума. Не известно, как с этим боролись остальные его коллеги, потому что никто ни с кем не делился своими соображениями, но у Яшки был только этот способ. Даже книги, которые он каждый раз привозил с собой в рюкзаке, чаще всего не спасали его от здешней тоски и безысходности – только стихи.

Центральная усадьба совхоза «Ленинский путь» располагалась в большом селе Пеклино. Добираться до него из города предстояло больше часа.

Яшка ехал на заднем сиденье в жигулёнке, забрызганном грязью по самую крышу вместе с парторгом Конюхом и бессловесным профоргом завода, фамилию которого так и не узнал. Вместе с ними поначалу собирался ехать и Женя Барков, но в последний момент отказался, опять сославшись на какие-то неотложные комсомольские дела. Яшке очень хотелось переброситься с ним хотя бы несколькими словами, но встретиться до отъезда так и не получилось. А может, Барков просто скрывался от Яшки и не хотел с ним объясняться?

За жигулёнком тяжело переваливались по размытой сельской дороге четыре автобуса с работниками завода. Пока шоссе тянулось от города до районного центра, ехали довольно быстро и по относительно чистому асфальту, но как только свернули на извилистую песчаную дорогу, ведущую к центральной усадьбе, тут-то и начались девятибалльная качка и скачки на ухабах.

– Будете, Яков, базироваться на центральной усадьбе с группой работников. Раз в два дня звоните мне на завод, отчитывайтесь о том, как идут дела, – напутствовал Конюх, без интереса поглядывая в окно на унылые обочины, заливаемые непрерывно моросящим дождиком. – Остальных расселите там, куда укажет директор совхоза, но к людям периодически наведывайтесь с проверкой. Пускай знают, что всё у вас на контроле. Особо спуску никому не давайте, а то сядут на шею. Народ у нас такой… Справитесь?

– А куда мне деваться? – усмехался Яшка, но ему было вовсе не до смеха. Сколько времени ему предстояло провести здесь, никто определённо сказать не мог, но, ясное дело, раньше конца уборочной уехать отсюда не получится. Ему уже казалось, что он спускается в какой-то ад, где ему предстоит долгое время жариться на адской сковородке, а когда удастся выбраться оттуда хотя бы в чистилище, никто даже предположить не может… Тьфу, какие жуткие аналогии!

Когда въехали на центральную улицу Пеклина, Яшка принялся с интересом разглядывать довольно справные кирпичные дома местных жителей, обнесённые высокими заборами. От души немного отлегло, потому что чувствовалось, что это не совсем глухая деревушка, в которой если что-то и оставалось из развлечений приезжим, то только пить водку и вкалывать до потери сознания с утра до ночи. Собственно говоря, и здесь развлечений не особо много, но всё равно это называлось центральной усадьбой.

Они проехали сельмаг, правда, закрытый, потом клуб с неряшливыми белыми колоннами «а-ля барская усадьба» по фасаду и остановились у длинного приземистого правления совхоза с замершим перед входом памятником вездесущему Ильичу с протянутой рукой. Чувствовалось, что памятник изрядно пострадал от погодных условий, и его регулярно подновляли то серебрянкой, то бронзовой краской, а в тех местах, где гипс крошился, краска, положенная в несколько слоёв, со временем отваливалась и прихватывала всё новые и новые куски гипса. Как ни странно, но лучше всего сохранилась ленинская рука, указывающая куда-то в поле, расстилающееся за последними жилыми домами.

Жигулёнок и автобусы притормозили, и первым вышел Конюх. Жестом указав, чтобы люди пока сидели в автобусах и не разбредались, он поманил за собой Яшку:

– Пошли в правление. Странно, что никто не вышел встречать…

Двустворчатые грязноватые двери оказались закрытыми на большой амбарный замок. Конюх потоптался в нерешительности перед ними и удивлённо посмотрел на Яшку:

– Что-то я этих местных не понимаю! Должны же были встречать нас или хотя бы дождаться, а куда они все подевались? Предупредили же их! – он глянул на часы. – Ещё и девяти утра нет! Неужели все уже в поле?!

– Нужно немного подождать, – почему-то стал заступаться за совхозное начальство Яшка, – может, опаздывают или начинают работу… позже!

Тем временем люди из автобусов всё же начали потихоньку выбираться наружу, а кто-то из мужиков уже помчался к сельмагу. Видно, не обратили внимание, что на его дверях тоже висел замок.

– Ну, и что будем делать? – Яшка покосился на Конюха, который почему-то больше не напоминал Азнавура, совершенно не вписывающегося в здешние сельские реалии.

– Подождём немного. А потом будем звонить в райком и жаловаться на здешних лентяев!

– Звонить? Откуда?

– Ну, когда-то же они придут в правление! Отсюда и позвоним!

– Я бы не начинал знакомство с местной публикой с жалоб в вышестоящие инстанции, – неожиданно выдал осторожную идею Яшка. – Сперва надо разобраться.

Конюх удивлённо покосился на него:

– А ты, братец, и в самом деле дипломат! Не ошибся в тебе секретарь райкома. Честно признаюсь, я был против твоей кандидатуры… Теперь думаю, что с местным начальством ты поладишь.

На похвалу Яшка не отреагировал, но решил проявлять инициативу уже без указаний Конюха. Парторг-то рано или поздно уедет назад в город, а Яшке тут жить неизвестно сколько времени. С местной публикой лучше раньше времени не конфликтовать. Они тоже могут наябедничать, но уже в свой райком.

Он хотел было зайти в ближайший дом и поинтересоваться у хозяев, где искать директора или кого-нибудь из правления, но не успел. В конце улицы показался пропылённый УАЗик, на всех парах несущийся к правлению.

Конюх приосанился и сдвинул брови:

– Я им сейчас выскажу всё, что думаю! Требуют людей, чтобы урожай помогли убрать, а как сами работают? Нет, всё равно позвоню в райком, пускай их поставят на место. А то потом будут кричать, что им шефы плохо помогают. Сами даже встретить их по-человечески не могут!

Из подъехавшего УАЗика выскочил молодой парень в поношенной куртке-болонье и брюках, заправленных в высокие резиновые сапоги.

– Здравствуйте, гости дорогие, – закричал он издалека, – Пал Егорыч послал меня вас встретить…

– Кто такой Пал Егорыч? – хмуро поинтересовался Конюх. – Директор совхоза?

– Не-е, бухгалтер!

– А где сам директор?

– В отъезде, вернётся только завтра. У него племянница замуж выходит, на свадьбе он в соседнем селе…

– Свадьба? Какая во время уборки свадьба, когда каждый световой день на счету? – проявил знание сельской жизни Конюх. – Как такое можно? Кто допустил?

– А кто может не допустить? – парень развёл руками и даже засмеялся. – Директор сам себе хозяин – хочет работает, хочет отдыхает. Он так и говорит всегда: шефы из города приедут и всё уберут, а мы им помогать будем. По возможности…

– Да уж, неплохо вы устроились! – проворчал Конюх. – А ты кто такой?

– Бригадир полеводов. Колькой меня зовут.

– Тёзка, значит, – немного оттаял парторг. – Ну, и что мы с тобой, Колька, будем делать сейчас?

– Как что? Расселяться по хатам. Сколько вас приехало?

– Сто сорок шесть человек. Пятеро подъедут позже.

– Ничего себе! – почесал затылок бригадир Колька. – Мы столько и не ждали! Пал Егорыч говорил, что нам человек пятнадцать-двадцать вполне хватило бы… Куда же я такую ораву расселять буду?

– Нам, что ли, в город возвращаться? Вы понимаете, что говорите? Да ваш Пал Егорыч просто вредитель какой-то! – лицо Конюха побагровело, но в голосе уже чувствовались нотки явной неуверенности.

Некоторое время Колька напряжённо о чём-то размышлял, потом махнул рукой:

– Отпустить домой я вас не имею права – нас потом за это по головке не погладят… Пошли в правление. Я оттуда позвоню нашему бухгалтеру, будем думать, что с вами делать. Я-то кто – всего лишь бригадир, и мне надо в поле с людьми быть, а не базарить в правлении с шефами из города…

Он быстро разыскал ключ от замка под половицей и открыл дверь в помещение. Вместе с Яшкой и Конюхом они прошли через небольшой закуток с пустым столом и старой пишущей машинкой на нём в большую нечистую комнату с низкими потолками, где кроме стола с телефоном и большого сейфа в углу ничего больше не оказалось. Вероятно, это был кабинет директора совхоза. На стене пылились развешанные диаграммы и старые выцветшие плакаты, на которых уже ничего не просматривалось, а кроме того какие-то графики и приказы, неряшливо отпечатанные на пишущей машинке.

Колька принялся накручивать диск телефона и с кем-то разговаривать. Конюх по-хозяйски расположился на месте директора совхоза и стал разглядывать какую-то оставленную на столе бумагу. Яшка некоторое время постоял посреди комнаты, потом вернулся в сени, где заметил жестяное ведро с водой и ковшик для питья. Выпив холодной, но чистой и вкусной воды, принялся ждать.

До него доносились голоса Конюха и Кольки, но он почти не вслушивался в опять вспыхнувшую перебранку, притом Конюх уже откровенно пугал, что сейчас всех развернёт и уедет в город, где сразу пойдёт в райком, а то и в обком партии, и там поднимет скандал, доложит о всех безобразиях, творящихся в совхозе. Пускай директор после этого пеняет на себя. Колька оправдывался и повторял в сотый раз, что ничего не решает, и дождитесь, мол, завтрашнего дня, когда директор вернётся со свадьбы, тогда и порешает все вопросы. Что же касается расселения, то и без директора что-нибудь придумаем.

Наконец Конюх, злой как оса, выскочил в сени и, вытягивая на ходу сигарету из кармана, поманил за собой Яшку:

– Значит, слушай меня внимательно. Сейчас подъедет этот их бухгалтер, который расселит на центральной усадьбе человек двадцать-двадцать пять. Больше тут расселить не получится. Остальных повезут по соседним деревням. Правда, тамошние жители пока не предупреждены, что у них будут жить постояльцы, но бухгалтер обещал сам с ними поговорить. Уверяет, что проблем с расселением не возникнет, а если возникнет, то у него есть свой собственный способ на селян надавить… Мне же сейчас необходимо возвращаться в город, и я заберу с собой все автобусы. Нужно их вернуть в автохозяйство до темноты, чтобы лишние деньги не переплачивать. Люди же пускай пока посидят на воздухе и подождут. Ничего страшного – пока не холодно. Их чуть позже развезут по местам на грузовике, который сейчас подойдёт.

– Как людям ждать на воздухе? – заныл Яшка. – Посмотрите, дождь какой! Промокнут же и простудятся, а кто потом работать будет?

– Пускай в правлении соберутся, – жёстко обрубил парторг, – мне их что – за ручку водить?!

– А с питанием что делать?

– Бригадир сказал, что у них столовая есть, и бухгалтер распорядился, чтобы на всех обед наварили. Повариха, правда, домой ушла, но её вызвали. Так что часа через два всех покормят… Что у нас ещё?

Яшка неуверенно пожал плечами:

– Не знаю. Нужно сперва людей расселить и накормить, а там видно будет.

– Короче, решай вопросы, теперь уже ты тут начальник, а не я… Меня время поджимает. Ещё в райком надо доложить, что всё у нас прошло нормально.

– Как это нормально?! – удивился Яшка. – Мы же ничего не решили! Вы обещали бочку накатить на местных за то, что так халатно к своим обязанностям относятся…

Конюх высокомерно глянул на него и принялся разъяснять прописные истины, с которыми Яшка был пока не знаком:

– Ты ещё, братец, совсем молодой и неопытный! Не знаешь, что жаловаться на эту публику бесполезно. И не только бесполезно, но и опасно. Пожалуешься – тебе же аукнется.

Всё равно наши городские райкомовцы ничего сделать не смогут, потому что они для совхозного начальства не указ. У него есть собственный райком, который за своих горой стоит и никогда в обиду не даст. Они всегда выкрутятся, что, мол, это мы, городские, приехали сюда и начали качать права не по делу. Заявят, что мы потребовали такие условия для проживания, каких нет даже у местных жителей…

– Но это же неправда!

– Этого никто проверять не станет, и поверят только своим. То есть в любом случае мы в дураках окажемся. Понимаешь?.. Небось, заметил, что, когда я их припугнул, мол, пожалуюсь в вышестоящие инстанции, они нисколько не испугались, потому что знают, что это пустые хлопоты. Сила на их стороне, поэтому и делают всё, что хотят.

– Как же мне тогда поступать?

– Дождись, пока начальство появится, и старайся с ним не конфликтовать. Людей сегодня они так или иначе расселят, не оставят на ночь без крова. Обед тоже будет, как пообещали. А завтра с утра ты обязан быть на оперативке в правлении, там все вопросы и порешай. Пожёстче, но палку не перегибай. Договорились?

В Пеклино Яшка решил оставить самых ненадёжных и молодых участников «трудового десанта» – тридцать юных особ, выпускниц профтехучилища, поступивших на завод совсем недавно и определённых в учебный цех на стажировку. Ясное дело, что особого доверия к этой дикой дивизии не было, поэтому лучше было в отдалённые деревни отправить публику постарше и посолиднее, которых контролировать почти не надо. А за этими девицами – и его об этом предупреждали ещё на заводе – нужен глаз да глаз.

Как следует вымотавшись в тот день, Яшка наконец вернулся в свою штаб-квартиру – так он теперь называл дом, в котором поселился вместе с восемью юными созданиями. Встретили его восторженно. Девицы в своём молодом начальнике души не чаяли, и уж неизвестно, как некоторые из них собирались строить с ним будущие производственные отношения, но Яшка сразу дал себе старинный мудрый зарок: не воровать там, где живёшь, и не жить там, где воруешь.

Хозяйка, совсем ещё не старая женщина, на пару с мужем, слесарем из местных ремонтных мастерских, решили тоже не ударить лицом в грязь перед начальником такой большой группы шефов, тем более, всем уже было известно, что каждое утро он обязан являться на пятиминутку в правление, а там будет разговаривать на равных с грозным директором и… мало ли, на что способен этот чернявый молодой парень? Лучше с ним не ссориться, а жить по возможности мирно.

С ужином, по собственной инициативе приготовленном хозяйкой и оставленным для него, Яшка решил не торопиться, а дождаться вечернего появления бригадира Кольки. Тем более хозяин, услышав о нём, сразу заявил, хитро усмехаясь:

– Этот, если пообещал, непременно явится! Да ещё бутылку с собой прихватит – как же без неё общаться-то?! Ты, начальник, своих подопечных спать отправь, чтобы не мешали разговору, а мы втроём посидим, повечеряем, да и я не бедный – тоже бутылку со своей стороны выставлю…

Закуток со столом и пишущей машинкой перед дверями в директорский кабинет уже не пустовал. На стуле восседала молодая русоволосая девица и, не обращая внимания на посетителей, красила губы ярко-красной губной помадой.

– Тебе чего в такую рань? – спросила она писклявым голосом, не глядя на посетителя, потом всё-таки соизволила взглянуть на Яшку и отчего-то сразу покраснела. – Ой, простите, я думала, что это… Впрочем, не важно. Григорий Иванович только подъехал и пока занят. У него Пал Егорыч, наш бухгалтер. Вы можете присесть и подождать.

Она указала рукой вокруг себя, но присесть было не на чем. Никаких стульев, кроме того, на котором она сидела, в закутке не оказалось.

– Когда пятиминутка начнётся? – поинтересовался Яшка.

– Пятиминутка? – переспросила девица и надолго задумалась. – Сейчас Григорий Иванович освободится, и я у него спрошу…

– Люська, – донёсся из-за двери низкий мужской голос, – ты это с кем там лясы точишь? Нет покоя от твоих женихов! Гони их сейчас же, пускай лучше отправляются на работу, а не просиживают в правлении!

– Я сейчас, подождите… – пискнула девица и юркнула в дверь.

Впрочем, отсутствовала она недолго, а выскочила сразу и торжественно объявила Яшке:

– Можете проходить, Григорий Иванович вас уже давно ждёт!

Она придержала дверь, пока Яшка проходил внутрь, и оставила приоткрытой, чтобы слышать всё, о чём будут разговаривать.

Хозяином кабинета оказался грубоватый большой мужик с коричневым волевым лицом, неуловимо напоминающий сказочного Карабаса-Барабаса, хоть никакой бороды у него не было, и одновременно плакатного строителя коммунизма с квадратными суровыми формами. Грубая бугристая кожа была хорошо выбрита, лишь редкие седые волосинки оставались в складках щёк. Пиджак, обильно посыпанный перхотью, мятая клетчатая рубашка – вот и весь портрет местного царька.

– Мне уже звонило начальство, – не здороваясь протрубил Григорий Иванович, – просило оказать всяческую помощь. Что ж, окажем – как не оказать! Как самого звать-то хоть?

– Яков Рабинович.

– А, так ты из этих… из евреев, что ли?

– Это плохо? – сразу насупился Яшка.

– Да нет, – отмахнулся директор, – мне всё едино – что еврей, что татарин – лишь бы человеком был хорошим и на работе не филонил!.. А ты, я вижу, парень с норовом. Слова тебе поперёк не скажи!

– Да уж какой есть! – Яшка решил больше не церемониться, без спроса сел на стул перед директором и закинул ногу за ногу. – Когда пятиминутка обещанная начнётся?

– А она уже идёт, – директор с любопытством уставился на него и даже открыл рот. – Сейчас подъедут бригадиры, агроном и остальные. Будем решать вопросы. Тогда и раздам всем задания. А что касается ваших людей, то, помимо всего, пять человек мне нужны на току, остальные – в полном составе на картошку… Да, и ещё. Есть среди ваших людей автомеханики и слесари?

– Ну, не знаю точно. Я пока со всеми людьми не познакомился. Поинтересуюсь сегодня, когда увижу…

– Странно у вас городских как-то! – недобро хмыкнул Григорий Иванович. – Я у себя в совхозе всех рабочих до единого знаю и даже членов их семей по именам-отчествам. Что у кого болит, и кто чем дышит. А вы даже своих соседей по лестничной площадке не всегда помните. Разве это по-людски?

На этот вопрос Яшка решил дипломатично не отвечать.

– Давай пока ваши бытовые вопросы порешаем, – директор сделал вид, что не заметил Яшкиного недовольства. – Может, какие-то просьбы или пожелания у ваших людей появились? Говори, не стесняйся. У нас тут всё просто – что можем, то сделаем.

– Даже пока не знаю, что сказать. Вот встречусь с людьми сегодня, поговорю, выслушаю их, а потом вам передам.

– Понял… Теперь по питанию. Те, кто живёт на центральной усадьбе, могут питаться в нашей столовой утром и в обед. Вечером столовая закрыта, поэтому столоваться будут у себя дома. А все остальные – только дома. Хозяйки квартир уже в курсе. И вот здесь-то ты должен будешь организовать им доставку продуктов.

– Я? – удивился Яшка.

– Не перебивай и послушай, что дальше скажу. У тебя всё время будет под рукой машина с шофёром, которую я закреплю за тобой до самого конца вашего пребывания здесь. На ней ты станешь получать картофель, овощи и ещё некоторые продукты со склада, а также ездить в Зеленино за мясом раз в два-три дня, потом развозить по хозяйкам, которые будут готовить еду вашим людям. Мы уже с ними, повторяю, всё обговорили… Сейчас придут счетовод и кладовщик, с ними и закроешь все вопросы. Нормы расхода продуктов на человека у них есть. Вы не первые приезжаете к нам на заработки…

– На какие заработки? – хмыкнул Яшка. – Разве у вас тут что-то заработаешь?

– Вот в тебе и заговорила твоя национальность! – сразу встал на дыбы Григорий Иванович. – Русский человек – он промолчит либо спасибо скажет за то, что дают копеечку лишнюю заработать, а вашему брату всё мало…

– Ну, на таком языке я с вами разговаривать не собираюсь! – тоже завёлся Яшка и подскочил со стула.

– Сидеть! – рявкнул директор. – Я тебя никуда не отпускал! А будешь мне тут хвостом вертеть, позвоню куда следует, и тебя живо окоротят!

Некоторое время они молча сидели друг против друга и только скрипели зубами, потом директор неожиданно пошёл на попятную:

– Ладно, хватит! Мы ещё работать не начали, а уже собачимся. Урожай надо убирать, а не морковками меряться. Давай разговаривать по теме…

Он что-то ещё долго и путанно говорил о том, что приехавшие должны делать и чего не должны, но Яшка его почти не слушал, лишь кивал головой и ждал, когда его отпустят из кабинета. То, что с этим человеком он никогда больше не найдёт общий язык, было ясно. Вот бы ещё встречаться пореже, а ведь, наверное, придётся. Сказано же было являться каждое утро на эти дурацкие пятиминутки…

– Эй, парень, ты спишь, что ли? – донёсся до него голос директора. – Я с тобой разговариваю или с кем?

– Я всё понял, – хмуро проговорил Яшка. – Могу идти?

– Куда ты собрался? А с транспортом ты определился? А с объёмами работ?

– По ходу дела определюсь.

Григорий Иванович с интересом принялся разглядывать нахохлившегося Яшку, потом вздохнул и пробормотал:

– А ты, парень, и в самом деле не промах, как вижу! Ладно, сейчас дождёшься бухгалтера, заберёшь у него накладные, и он тебе разъяснит, что дальше делать. Он у нас спец по всем делам, не только по бухгалтерии… Грузовик, который за тобой закрепляю, увидишь около входа в правление. Шофёра Василием зовут. Скажи ему, что я велел быть с тобой весь день до вечера, пока все дела не порешаешь. А дальше видно будет…

– Спасибо. Я могу идти?

– Разве я тебя отпускал? – Григорий Иванович встал и подошёл к сейфу. – Ну-ка, запри дверь, чтобы никто не зашёл…

Он вытащил из сейфа початую бутылку «Старки» и тарелку с порезанными, но уже заветренными огурцами и лимоном.

– Давай за знакомство! Хоть оно и не совсем правильно началось, но лучше дружить, чем ссориться. Согласен со мной?

– Согласен…

Из того же сейфа он вытащил два гранёных стакана и разлил «Старку».

– Прямо с утра начинаем? – не удержался Яшка и усмехнулся.

– Здесь у нас свои правила, – директор подхватил один стакан и протянул Яшке второй. – Давай, и не спорь! На селе я твоё единственное начальство, а когда начальство приказывает, то бросай всё и делай, что велят!.. Ну, поехали!

В дверь кто-то постучал, и директор сразу откликнулся.

– Я занят! – закричал он грубым голосом. – Освобожусь, тогда подходи!

Тонкий Люськин голосок в ответ пропищал:

– Старшой этих приехавших ещё с вами? Его дожидаются агроном, бухгалтер, и водители спрашивают, когда за людьми ехать и куда их развозить на работу…

– Через пять минут он выйдет! – ещё громче гаркнул директор. – Потерпите!

За дверями хихикнули, но замолчали.

Яшка молча поднёс стакан к губам, и его горло сдавил спазм. Но он пересилил себя и выпил тёплую «Старку» залпом.

– Вот это по-нашему! – оказывается, Григорий Иванович внимательно следил за тем, как он пьёт, и не спускал с него глаз. – Ты не обижайся, что я вашу национальность упомянул. Это я не со зла. У нас тут всё по-простому – что видим, то и говорим. Может, и не всегда умное. Зато у вас в городе люди двуличные – говорят одно, думают другое, а поступает совсем иначе… Будь здоров!

Он выпил свой стакан и отставил его в сторону.

– Значит, так, парень. Сейчас иди, решай вопросы. Если кто-то начнёт артачится, говори, что я приказал. Ослушается – утром на пятиминутке доложишь… Всё, гуляй!

И потянулись суровые трудовые будни Яшки и его ста пятидесяти архаровцев. Дни летели за днями, и он потихоньку втянулся в однообразную, но совсем не скучную совхозную жизнь. С утра к его дому подкатывал Васька на своём грузовике, и они неслись по делам, рассекая хляби и вконец раздолбанные дороги, до которых никому испокон веков не было дела. Кое-где в пределах села местные умельцы худо-бедно латали совсем уже непроходимые бугры и ухабы – засыпали песок, иногда привозили из дальних карьеров дармовой гравий, но всё это бухалось в образовавшиеся на дорогах болота, размывалось непрерывными дождями, и местный люд уже привык к этим неудобствам, почти не роптал, принимая грязь как данность. За спиной люди, конечно, потихоньку поругивали директора, но никто ему в глаза ничего не говорил. Он же, наверное, чувствовал это, но делал вид, что занят другими, более неотложными делами. Тем более, на носу были заморозки, которые традиционно уничтожали немалую часть урожая, но и с этим, как видно, местные жители давно смирились как с необходимым злом, бороться с которым бесполезно. Наверняка, если бы в необозримом будущем однажды удалось собрать весь урожай подчистую и без потерь, то встал бы другой неразрешимый вопрос: что с ним делать и где его хранить?

Раз в два дня Яшка исправно заезжал на склад, загружался провизией, потом ехал на мясокомбинат, где его ожидала пара-тройка только что забитых свиных туш, традиционно просил тамошних работников порубить их на отдельные куски для каждого дома, где жили его люди, и потом ехал развозить уже по местам.

Примерно через неделю после начала работы директор сообщил, что в ближайшие выходные к ним подъедет на подмогу дополнительный трудовой десант с завода. Люди поработают бесплатно, а заработанные деньги пойдут в зарплаты тем, кто приехал сюда надолго. Денёк приехавшие будут по-ударному трудиться вместе с основной группой и в тот же день уедут домой. Конюх в телефонном разговоре с Яшкой сообщил, усмехаясь, что приедут его навестить все заводские друзья, так что будет нескучно, пускай готовится к встрече.

И этот день настал. Распределив всех по работам, Яшка не поехал традиционно проверять людей на поля, а остался на центральной усадьбе дожидаться гостей. Кто же приедет из его друзей? Откуда Конюх про них знает? Наверняка ему выложил весь расклад Женя. Только приедет ли он сам? Что-то не очень верилось, что у Баркова не найдётся именно на этот день неотложных комсомольских дел. Тем более, ноябрьские праздники уже на носу.

Да и денёк выдался неплохой. Зарядивший с вечера и не перестававший всю ночь дождик к утру закончился, и даже выглянуло неяркое, но довольно тёплое солнце. Яшка попросил своего боевого ординарца Ваську слетать в магазин, купить пару бутылок аристократической «Старки», потому что, ясное дело, угощать гостей местным самогоном или спиртом-сырцом не дело. Да и гости, судя по всему, наверняка приедут не пустыми. Так что день предстоял весёлый. Хоть какое-то разнообразие в этой бесконечной рутине.

Ближе к обеду стало известно, что автобус ПАЗ с гостями застрял в пяти километрах от Пеклино. Его пытались вытянуть проезжавшие мимо грузовики, но ничего не вышло. Григорий Иванович распорядился отправить на выручку трактор.

Прошло ещё два часа, и наконец, надрывно завывая на ухабах, трактор притащил к правлению скромный заводской ПАЗик. В нём оказалось всего пятнадцать человек под предводительством парторга Конюха. В основном это были женщины, оставившие дома маленьких детей, и несколько человек из руководства. Среди них Яшка с удовольствием разглядел Мартьяныча, одетого в невесть откуда взявшийся тёплый лётный шлем и меховую кожаную куртку на застёжках, и Баркова в старом демисезонном пальто и вязаной шапочке, с трудом натянутой на его большую голову.

Вместе с Яшкой на крыльцо управления вышел встречать гостей и Григорий Иванович.

– В самый раз, товарищи дорогие, к обеду приехали! – затрубил он и широко распахнул объятья, будто собирался обнять всех пятнадцать человек сразу.

Конюх внимательно осмотрел Яшку, но ничего ему не сказал, и сразу отправился к директору.

– Ну-с, где тут у вас фронт работ для нашего трудового десанта? – улыбнулся он Яшке перед тем, как пройти в директорский кабинет, но его азнавуровские глаза оставались по-прежнему серьёзными и холодными.

– Фронт работ? – переспросил Григорий Иванович и весело подмигнул. – Да он подождёт, этот фронт. Успеете ещё продемонстрировать чудеса трудового героизма, день длинный. А мы сейчас с дорожки перекусим, чем бог послал, а дальше видно будет… Может, и без вашей помощи на полях обойдёмся.

– Как это обойдёмся? – продолжал улыбаться Конюх. – Мы сюда приехали выполнять план уборки на сто пятьдесят процентов, а вы, значит, все лавры собираетесь присвоить себе? Нет, так не пойдёт. Где тут у вас грядки с картофелем?

Пока они так демонстративно любезничали и расшаркивались друг с другом, Мартьяныч с Женей подошли к Яшке, стоявшему в сторонке.

– Ну, рассказывай! – Женя принялся обнимать и тискать Яшку, словно и в самом деле страшно соскучился по нему. – Как тебе тут живётся-можется на свежем воздухе с обильной едой и простыми добросердечными селянами? Небось, уже нашёл себе пышногрудую румяную крестьянку и таскаешь её на сеновал? Признайся, где тебе лучше – тут на природе или на заводе при искусственном освещении и спёртом воздухе?

Яшка исподлобья глянул на его широкую улыбающуюся физиономию и высвободился из объятий:

– Издеваешься, что ли? Какие крестьянки?! Я же с твоей подачи в этот «рай» попал!

– А с чьей ещё! Ты меня ещё благодарить будешь за протекцию! Отдохнёшь, окрепнешь, загоришь. С тебя поляна, а то… – он оглянулся на Мартьяныча, – с его казённого спирта у меня уже изжога!

– Тут тоже спирт есть, но местного производства, – невольно выдал Яшка, – в Бермудском же треугольнике живём.

– Так и я о том! Знаю я этот ваш спиртзавод, пробовал его продукцию, – ещё больше обрадовался Женя. – Куда зря друзей не отправляем. Говорю же, благодарить меня ещё будешь…

– Спасибочки тебе за всё, благодетель ты наш!

Выглядело так, будто Женя после его слов со всего размаха впечатался в каменную стену. Розовое его лицо моментально побагровело, губы затряслись, и он угрожающе спросил:

– Не понял… Значит, ты недоволен своим назначением? Между прочим, тебя поначалу не хотели брать на эту должность, а я поручился и дядьку попросил посодействовать…

Тут вовремя вмешался Мартьяныч и оттащил его в сторону:

– Ну, что ты на человека наезжаешь? Тяжело ему, пока не привык к работе с людьми. Погоди, освоится – будет всё щёлкать, как орешки.

– Э-эх! – махнул рукой Женя и отошёл от них к Конюху и Григорию Ивановичу.

Тем временем поклоны и признания в любви закончились, и председатель, сложив ладони рупором, крикнул людям, всё ещё толпящимся у автобуса:

– Товарищи, просьба занести свои вещи в правление, а самим проследовать в столовую на обед. Его специально к вашему приезду приготовили. Столовая недалеко, моя секретарша Люся вас проводит… Да-да, прямо сейчас. А через час собираемся у правления и подъедет машина, которая отвезёт вас на поле.

Из дверей сразу же, как чёртик из табакерки, выскочила напудренная и накрашенная Люська в новой мохеровой кофте с блёстками и с растопыренными пальцами, потому что на ногтях ещё не просох только что наложенный лак.

– А мы, товарищи, – повернулся директор к Конюху и Баркову, – сейчас проследуем вместе со мной. Отобедаем в моём кабинете и заодно обсудим некоторые насущные вопросы.

Не оглядываясь на Яшку с Мартьянычем, надутый, как клоп, Женя отправился следом за парторгом и директором. Люська повела людей в столовую, и спустя некоторое время Яшка и Мартьяныч остались одни у крыльца правления.

– Ну, ты ж погляди, какая сука! – неожиданно злобно выругался Мартьяныч и даже закашлялся от возмущения.

– Ты о ком? – спросил Яшка.

– Об этом борове Женьке! Какой он всё-таки козёл – отправился бухать с директором и Конюхом, а меня не позвал с собой! А ведь я не последний человек на заводе, могли бы и проявить какое-то уважение! – он сдёрнул с головы свой лётный шлем и смахнул со лба моментально выступившие крупные капли пота.

– Что ты от него хотел? – рассудительно проговорил Яшка. – Это наше партийное руководство, у него свои прибабахи, а ты, технарь, на их фоне не котируешься.

– Да и чёрт с ними! Мы без них не пропадём! А вот они без нас… – Мартьяныч выудил из внутреннего кармана куртки большую плоскую фляжку с «озверином». – Пошли, куда-нибудь присядем. Только чем бы закусить?

Домой к Яшке, где их ждал накрытый стол и две бутылки «Старки», идти он отказался, зато в сельмаге они купили банку рыбных консервов, пачку печенья и буханку хлеба, а луковицу и пару яблок продавщица подарила им от доброты душевной. Уходить далеко от правления они не захотели, но Яшка постучал в дверь ближайшего к сельмагу дома, и сердобольная хозяйка разрешила им посидеть на лавке под навесом. Проходить внутрь друзья не стали, и хозяйка вынесла им пустые стаканы и плошку с солёными огурцами и помидорами:

– Чем богаты, ребятки, тем и рады! Выпивайте на здоровье!

– У нас стол получился не хуже, чем у них! – Мартьяныч с ненавистью мотнул головой в сторону правления. – Я этому толстому cвину всё припомню! Он ко мне теперь в лабораторию придёт и попросит, мол, Васильевич, опохмели после вчерашнего, налей рюмаху. Хрен он у меня получит, а не спирт!

Но долго злиться он не мог, а когда они выпили по первой и закусили, совсем оттаял:

– Ну, как тут у тебя? Никто не обижает? Рассказывай.

– А что рассказывать? Тебя сильно интересует, сколько гектаров убрали и сколько тонн картошки в бурты закатали?

– Нет, конечно. Всё равно в отчётах напишут столько, сколько потребуется. Ещё пара недель, и заморозки начнутся, тогда картошка, которую не успели выкопать, в земле помёрзнет. Сколько сумеют выколотить из-под снега, столько и отвезут на спиртзавод. Ясное дело, гниль ни на что не годится, кроме как на перегонку. И чем больше будет гнили, тем больше родина получит спирта!

– Откуда ты всё это знаешь?

– Думаешь, я на сельхозработы не ездил? Пока начальником не стал, каждую осень, как и ты, в грязи и дерьме куковал до белых мух.

– Тебя же, я слышал, сразу начальником лаборатории на заводе назначили…

– И про это тебе боров наболтал… А ездил я в таком же качестве, как и ты сейчас, руководителем группы. Всякое бывало – и с местными конфликтовал, и со своими цапался…

– Я и не знал, – удивился Яшка – а то бы перед отъездом советов у тебя попросил.

– Какие тут советы? Ты за пару дней сам во всём разобрался…

Они выпили по второй, и Мартьяныч, закурив, спросил:

– Ну, люди тут как?

– Как везде, не лучше и не хуже. Сам не знаешь, что ли?

– Знаю. Тем не менее всё-таки дам тебе кое-какие наводки, чтобы ты впросак не попал. Эти местные ребята только с виду такие простачки и добрячки. На самом деле они по хитрости любому городскому фору дадут. Возможности отхватить кусок от твоего каравая никто из них никогда не упустит, так и знай. Будут тебе наливать, по плечу хлопать, в уважении и вечной любви признаваться – не верь ни единому слову. У них в голове калькулятор без перерыва все твои проколы и грешки суммирует, чтобы при случае выложить кому надо. Ничего у них бесплатного не бывает – ни выпивки, ни поцелуйчиков.

– Да я уже понял…

– Ничего ты не понял! – отчего-то разозлился Мартьяныч. – Вот скажи, например, каждый день твоим работникам закрывают наряды, так ты их проверяешь?

– Ну, проверяю иногда, когда встречаю бригадира Кольку.

– У каждой из твоих групп есть старший? Они свой учёт ведут?

– Старшие есть. Ну, наверное, ведут. Но я от них требую, чтобы отвечали только за дисциплину и выход на работу.

– А ты не стесняйся и заставь, чтобы записывали цифры из нарядов, которые твой Колька закрывает!

– Зачем?

– Вот тебе и первая закорюка! – почти злорадствовал Мартьяныч. – Бригадир записывает одно и даже продемонстрирует твоему старшему верные цифры, а что будет дальше с этими нарядами, ты знаешь?

– Он их сдаст в бухгалтерию, и там всё потом подсчитают, наверное…

– Наверное! – передразнил Мартьяныч. – Общую сумму к оплате они поставят такую, какую захотят. Вернее, такую, какую директор прикажет поставить. А все эти наряды – бумажки, которые даже никуда не подошьют. Ты меня понял?

– Понял… – губы у Яшки задрожали. – Что же теперь делать? Мы тут уже почти полсрока отбарабанили.

– Остаётся одно. Перед окончательным расчётом топай в бухгалтерию со своим калькулятором и требуй, чтобы перед тобой выложили все без исключения наряды. Именно те, что подписывали на поле. Будут упираться – настаивай и скандаль. Никуда не денутся, выложат, а ты сядь в уголке и всё, не торопясь, подсчитай, а потом выдай им итоговую бумагу… Они, конечно, найдут иной способ, на чём тебя надурить, но всё равно сумма будет уже не та, что тебе собирались подсунуть вначале… А лучше всего, закорешись с главным бухгалтером, выпей с ним разок-другой – самый верный способ. Тогда он покладистей будет, – Сашка разлил остатки спирта из фляжки и с жалостью потряс ею в воздухе. – Эх, маловато я прихватил для такой беседы… Давай допьём, и у меня ещё есть, что тебе сказать.

Вкуса последнего стакана Яшка даже не почувствовал, настолько был обескуражен словами друга. А в том, что Мартьяныч – настоящий друг, который не даст его в обиду и посоветует, как поступить, он уже не сомневался. Такой разговор может происходить только между настоящими друзьями. Барков его вряд ли завёл бы, даже если бы и знал все секреты местной бухгалтерии.

– Так вот. У тебя, наверное, есть ещё работники, которые работают не только на поле?

– Пятеро трудятся на току и ещё трое в ремонтных мастерских.

– Там тоже внимательно проверь количество дней и часов работы. Попроси людей самих записывать, сколько отработали, а потом сверь с тем, что тебе в нос сунут.

– Понял. А по питанию что скажешь?

– Тут самая большая закавыка. Что касается питания, то с ним, честное слово, чёрт ногу сломает! И ты вряд ли разберёшься до конца в количестве отпущенных продуктов и их ценах. Но под контролем всё равно постарайся держать. Килограмм плюс, килограмм минус – это ещё куда ни шло, но и тут надо изображать из себя понимающего. Если местные это будут видеть, то и надуют не так сильно…

– Вот оно как, оказывается… – Яшка поставил стакан на скамейку и печально опустил руки. – А ты, когда был старшим, докладывал после возвращения обо всех этих безобразиях заводскому начальству? Или в том же райкоме партии?

– Думаешь, кому-то это интересно слушать? Попробуй я заикнись о каких-то нарушениях, мне первому по шапке и дали бы. Нужно было всё на месте решать, а не заниматься теперь склоками и сор из избы выносить. Не нужно быть таким крохобором. Отработала группа без происшествий, отчитались перед райкомом, и всё – забудь этот совхоз как страшный сон… Но пока ты здесь, вот тебе мой совет: стой с местной публикой на своём, выбивай из них всё, что удастся по максимуму, но до скандала дело не доводи. В какой-то момент отступи и… забей на всё. Тогда останешься хорошим и для здешних, и для наших. А иного варианта существования никто пока не придумал. Ни ты, ни я перебороть эту дурацкую систему не сможем…

После отъезда в город «трудового десанта» Яшка совсем загрустил. Словно короткий осенний день стал теперь ещё короче, а грозовые тучи, висящие над крышами, опустились совсем низко.

Выходило, что Женя Барков, которого он до последнего времени считал своим товарищем, оказался не совсем приличным человеком, стелящимся перед начальством и не ставящим ни во что тех, кто питает к нему искренние симпатии, но находится ниже по рангу. Все эти песенки про завод, которые он просил написать Яшку, нужны ему лишь для того, чтобы подняться на очередную ступеньку в карьерном росте, не более того. По его понятиям другом мог быть лишь тот, с кого можно что-то поиметь. Яшка же после того, как отказался писать тексты для песен про завод, перестал быть нужным человеком. А что с него ещё можно было поиметь?

Такого откровенного пренебрежения к себе со стороны человека, которому хотелось искренне доверять, в Яшкиной практике ещё не попадалось. А вот Сашка Мартьяныч при всей его внешней грубости и хамоватом напоре как раз оказывался человеком по-настоящему отзывчивым и дружелюбным, желающим искренне помочь хотя бы советом, чтобы друг не сделал опрометчивый и ошибочный шаг. Такому человеку можно доверять и доверяться.

Две недели прошло без особых событий. С утра Яшка отправлялся на пару с шофёром Васькой то по бригадам на поля, то развозил по домам продукты, то ездил на свинокомплекс за мясом. Периодически появлялся на пятиминутках, проводимых нерегулярно, а через некоторое время и вовсе прекратившихся. Директору, вероятно, нечего было обсуждать со своими работниками. Все и так прекрасно знали, что делать. Проще было отдавать приказы, а потом спрашивать их исполнение. Так же и с шефами, приехавшими на помощь. Чем они лучше собственных работников?

– У нас всегда так, – объяснял Васька, – как дело идёт к концу уборочной, то жизнь потихоньку замирает. Все сидят по домам, никто на работу не выходит. Кому охота по дождю да по холоду носиться? Всё равно неубранное запахивать придётся. Больше или меньше убрали – какая разница?

– Как это запахивать? – недоумевал Яшка.

– Вот представь, что приедет к нам кто-нибудь из райкома, а вдоль дороги поля будут стоять неубранными да под снегом. Как он к этому отнесётся? Головы полетят. А мы в самом конце трактор пустим, чтобы прошёлся вдоль дороги и грешки припрятал. Любо-дорого посмотреть будет, всё чисто и прилично. Можно отчитываться о конце уборки и на печку лезть!

– А как же с планом, который спустили из райкома? – удивлялся Яшка, уже понимая, насколько его вопрос звучит смешно и нелепо.

– Кто этот план проверять будет? Главное, Григорий Иванович во всех отчётах напишет так, как райкому нужно для отчётов, и комар носа не подточит. Ещё перевыполнение укажет и грамоту за уборку получит от начальства…

А погода и в самом деле стала портиться не на шутку. Надоевшие проливные дожди почти прекратились, и на смену им пришли заморозки, а за ними первый снежок. Грязь и непроходимая слякоть на дорогах подмёрзли, и стало повсюду суше и чище, но это не особенно радовало, потому что на полях всё, как подразумевалось, промерзало, и значительная часть урожая оставалась традиционно не убранной. Люди выбивались из сил, мёрзли и простужались.

– Нам каждый год сверху спускают такой план, – философствовал Васька дальше, – что его никакими силами не выполнишь. Тут требуется хозяйство в два раза больше, а где нам в округе столько людей и дополнительные гектары набрать? Вот и крутимся, как чёрт на сковородке! Знал бы ты, как наш Григорий научился врать в отчётах райкомовскому начальству. Он об этом, конечно, никому никогда из наших не скажет, но мы-то не дураки, всё понимаем и всё видим…

Чувствуя, что дело идёт к концу, Яшка решил напрямую заняться нарядами, которые бригадиры сдавали в бухгалтерию. Подружиться с бухгалтером и выпить с ним, как рекомендовал Мартьяныч, ему так и не удалось. Не пошёл на контакт с городским местный бухгалтер. Видно, что-то его не устроило.

Вооружившись калькулятором и блокнотом с собственными записями, Яшка отправился в правление. Но перед этим, конечно, навестил старших групп и собрал их записи.

Как ни странно, особого ажиотажа его заявление о том, что он хочет перепроверить наряды и убедиться, что всё в них правильно, ни у кого в бухгалтерии не вызвало. Ему сразу выделили пустующий стол рядом со счетоводом и выложили на стол папки с подшитыми документами.

Не боги горшки обжигают, рассудил он, а значит, и мы разберёмся с этими бригадирскими каракулями. Зато люди потом спасибо скажут за правильно начисленную зарплату. От лишней копеечки ещё никто никогда не отказывался.

Конечно же, с самых первых отчётов он обнаружил химию, в которой выполненные объёмы почти ежедневно занижались. Кое-где вообще не учитывались сделанные работы и дополнительные часы… Короче, Яшка, пролистав, первые десять нарядов, сразу пошёл ругаться к бухгалтеру. Если уж переговоры с ним не заладятся, то он готов пойти и к директору.

– Послушайте, молодой человек, – вкрадчиво начал бухгалтер, – вы всё правильно делаете, но не понимаете одной простой вещи. Уборка на днях закончится, и вы уедете домой. Вернётесь к себе на завод, а там у вас стабильная зарплата, премии и прочие блага цивилизации. Для вас этот совхозный заработок, извините, тьфу и растереть. А нам? Всю зиму в совхозе почти никаких работ не будет, а значит, не будет у людей и никаких доходов. Как им выживать? Ну, хорошо, заплачу я вам строго, как указано в ваших записях, сколько это выйдет на человека? Чуть больше, чем сейчас начислено, но, поверьте, совсем ненамного! Вас это устроит? Самое большое удовлетворение для вас будет лишь от сознания, что вы этим совхозным лаптям нос утёрли и показали, что считать умеете лучше них…

– И всё равно, – заупрямился Яшка, – я не себе в карман хочу эти деньги положить! Как я буду перед людьми оправдываться? А ведь они спросят. Или, по-вашему, они тоже считать не умеют?

– Знаете, – ещё более вкрадчиво пропел бухгалтер, не обращая внимания на слушающего их счетовода, – давайте поступим так. Вы закрываете глаза на наряды, и мы оставляем всё, как есть. Ничего пересчитывать не будем… За это Григорий Иванович вас отблагодарит. Лично вас. Он человек благодарный и на добро всегда отвечает добром. Вы меня поняли?

На этот раз Яшка ничего ему не ответил, но ушёл, хлопнув дверью, долго бродил по подмёрзшей дороге и всё никак не мог успокоиться. Ему казалось, что он попал в какую-то совершенно омерзительную ситуацию, из которой выхода нет. Ему ещё ни разу в жизни не было так гадко и противно, как сейчас. Если он пойдёт на поводу у этих людей, то как ему потом уважать самого себя? Закрыть на всё глаза? Нет, он этого не сумеет…

Так ничего и не придумав, он вернулся домой, но решил, что больше нарядами заниматься не станет. Гори они синим пламенем. И в самом деле не стоит воевать из-за каждой копейки с этими совхозными крохоборами. Лучше он завтра займётся продуктами питания, ведь там наверняка уже не на чем будет хитрить – никакие ушлые бригадиры там нарядов не вели, и всё отпускалось строго в соответствии с накладными. Так что там наверняка всё будет проще и прозрачней… И совесть будет чиста. Почти чиста…

В первый рабочий день на свою новую работу в профессионально-техническое училище, готовящее сварщиков и автомехаников, Яшка ехал в электричке и немного волновался. Особого повода для волнений вообще-то не было, потому что ему грех бояться общения с молодёжью (ого, он себя уже записал в старички и отделял от молодёжи!). Повсюду, где бы он ни находился, он был среди молодняка – даже на своей последней работе, на заводе полупроводниковых приборов, всю осень до самых белых мух провёл на сельхозработах, и в группе, которой он командовал, было девяносто процентов вчерашних школьников и выпускников училищ. И как-то находил со всеми общий язык, а если уж с кем-то ссорился, то только не с ними.

В училище он поступил на должность преподавателя математики. После скандала в конце сельхозработ ему чётко дали понять, что на заводе жизни для него отныне не будет. Оказалось, что директор совхоза, в котором трудилась его группа, оперативно позвонил в свой райком с жалобой на строптивого руководителя шефов, якобы вымогавшего деньги, которые не были заработаны его группой, оттуда моментально перезвонили в городской райком, курирующий Яшкин завод. Начался разбор полётов, и сразу же всплыл очень неприятный эпизод с присвоением казённой свинины парторгом и комсоргом завода, замять который не удалось. По шапке, конечно, никому не досталось, за исключением, может быть, Яшки, которому прозрачно намекнули о его будущем на заводе… В принципе случай этот был далеко не единичный, и происходили подобные мерзости из года в год, но другой человек на месте Яшки, может, благоразумно промолчал бы и проглотил пилюлю, а Яшка не смог. Молодой ещё, как видно, оказался и неопытный. К тому же горячий. Был бы постарше да помудрее, глядишь, не стал бы подливать масла в огонь и промолчал, но не оказалось в тот момент рядом мудрого Мартьяныча с его советами или, на худой конец, самодеятельного философа Шустрика.

После разбирательств Конюха скинули с парторгов и перевели в начальники конструкторского бюро, в котором трудился Яшка. Это оказалось для функционера совсем неплохим понижением, если учесть немалое повышение зарплаты. Комсорга же Баркова трогать не стали – всё-таки племянник второго секретаря! – но для порядка влепили выговор без занесения в личное дело. Самым страшным наказанием оказалось то, что обиженный дядюшка не общался с ним почти две недели, пока не забыл своих обид и не простил племянничка. А спустя ещё некоторое время заводская жизнь вернулась на круги своя.

Но Яшке, естественно, жизни на заводе больше не было. Мартьяныч при встрече только разводил руками и извинялся, что отныне приглашать в лабораторию на прослушивание дисков и дегустацию озверина из любимой реторты больше не сможет. Он теперь, как близкий Яшкин друг, под колпаком у недоброжелателей, каковых на заводе не счесть даже у него. Но дружить с ним не перестанет и даже непременно зайдёт в гости с заветной фляжкой в кармане. Но только после работы.

С заявлением на расчёт Яшка отправился к Конюху, который теперь обосновался в кабинете начальника бюро, и тот, даже не глядя в его сторону своими прекрасными азнавуровскими глазами, молча подмахнул бумагу и отвернулся. Это Яшку вполне устроило, потому что пуще смерти не хотелось никаких новых разборок и выяснений, кто прав, а кто виноват. Неправ, как оказывалось в итоге, был только он один. Пресловутый вынос мусора из избы явился решающим аргументом.

Куда устраиваться на работу, он пока не представлял и почти до самого Нового года просидел дома, мрачно сочиняя стихи – уже не прежние весёлые и шуточные, а, как он сам их определял сегодня, «жизненные».

Но не такая у него была натура, чтобы долго сидеть в четырёх стенах, печалиться и ничего не делать. Писать серьёзные «жизненные» стихи – конечно, дело хорошее, но прокормить они его не могли, да и не хотел он становиться профессиональным поэтом. Скучным ему казалось это занятие и бесперспективным. И неподъёмным, потому что Мандельштама и Пастернака всё равно не переплюнешь, а плодить серые и никому ненужные рифмы – пустое занятие. И без него есть, кому этим заниматься.

Но ещё до начала работы в ПТУ в Яшкиной жизни произошли некоторые события, может быть, и не такие весёлые и оптимистические, как хотелось бы, но забыть про них он уже точно не мог.

Как ни странно, но при всём своём жизнелюбии и неисправимом оптимизме, он частенько задумывался о смерти. А кто из нас не задумывается? Чем ты моложе, тем страшнее она представлялась в фантазиях, но с возрастом как-то спокойней начинаешь относиться к этому неизбежному и закономерному финалу, тем более, то и дело вынужденно сталкиваясь с уходом из жизни кого-то из близких и знакомых. И чем старше становишься, тем чаще и чаще уходят те, кто тебе близок и без кого ты становишься по-настоящему одинок. Тут уже ничего не поделаешь…

Никто на земле не бессмертен, печально рассуждал он, и родители когда-то умрут, а дети, как заведено издавна, обязаны будут прочесть поминальные молитвы. Первое, что читают евреи над покойником – Кадиш, а следом за ним самую главную молитву – «Шма Исраэль». Это Яшка уже знал, и даже текст этих молитв где-то раздобыл. И хоть ему хорошо было известно, что «Шма» читают не только при таких печальных обстоятельствах, а более того, постоянно дважды в день, по какому-то странному суеверию этого не делал. Слышать, как читают, слышал, а вот самому повторить хотя бы шёпотом не хватало духа. Словно этим чтением он приблизил бы роковой исход, – свой или родителей, – хоть и понимал, что это совсем не так.

Ясно было, что однажды ему придётся, несмотря ни на что, глотая слезы, всё-таки прочесть эту молитву вслух. И сделает он это, потому что… Он и сам не знал почему. Просто будет нужно, и всё. Религиозным он не был, и вряд ли им когда-то уже станет, но в этих вопросах лучше идти проверенным дедовским путём. Ничего плохого в этом нет даже для такого светского человека, как он.

Подобные невеселые мысли не раз приходили к нему, особенно в детстве. Нередко по вечерам, едва все ложились спать, свет в доме выключали, и наступала тишина, не прерываемая лёгким поскрипыванием родительской кровати, когда те предавались любви, считая, что сын заснул, на Яшку накатывалась тяжёлая и удушливая волна тоски. Терпеть её было можно, только крепко зажмурив глаза и стиснув зубы, беззвучно скуля от какого-то непонятного бессилия, а больше всего от жалости к самому себе. Откуда бралась эта тоска, неизвестно, но приход её был неизбежен, и никто от неё не мог избавить, даже мама – самый близкий и родной человек. В эти моменты Яшка осторожно ощупывал себя – руки, плечи, живот, – и никак не мог представить, что когда-то умрёт. Его горячая, чуть влажная кожа станет холодной и сухой, кому-то будет неприятно прикасаться к ней, но вовсе не из-за отвращения к нему, а из-за брезгливости и страха перед неживой плотью. Но прикасаться всё равно будут, поспешно и с облегчением отдергивая руки, как от чего-то отвратительного и грязного. Правда, ему будет тогда безразлично…

Иногда даже вспоминалась давняя история похорон дедушки, к которому они с папой ездили на поезде. Их вызвали срочной телеграммой, и папа очень торопился и нервничал. Когда они вошли в дедушкину комнату, тот лежал на столе накрытый с головой белой тканью, и папа хотел заглянуть ему в лицо, но грустный незнакомый старик, который сидел на низком стульчике и следил за капающим со свечи воском, не разрешил. Оказывается, без нужды смотреть на покойника нельзя, и вообще по закону необходимо было похоронить деда ещё вчера, но ради их приезда похороны на день отложили.

Папа безвольно сел на низкую скамеечку, хоть в комнате было полно нормальных стульев, расшнуровал ботинки и снял их, словно у него разболелись ноги. Старик куда-то вышел, но вскоре вернулся с толстой растрёпанной книгой, заложенной в нужном месте красно-синим плотницким карандашом. Пока старика не было, Яшка не удержался и открыл лицо деда, чтобы в неверном свете свечи разглядеть пепельную бороду покойника, потом легонько коснулся впалой синеватой щеки, но тут же отдёрнул руку и стал тереть её о рубаху, словно хотел уничтожить само прикосновение.

Вернувшийся старик дал книгу папе и принялся недовольно ворчать, накрывая лицо деда и ревниво отодвигая мальчика подальше суетливыми несильными толчками. Непрестанно потирая руку о рубашку, Яшка сел на другую низкую скамейку в тёмном углу и неожиданно зевнул до ломоты в скулах, хоть спать ему не хотелось.

С дедом Яшка был почти не знаком, знал про него лишь по папиным рассказам. Поэтому на первых порах его смерть не опечалила мальчика. Было что-то другое: странное неудобство и неловкость, прилепившиеся к нему и больше уже никогда не оставлявшие. Может, впервые в эту ночь он по-настоящему столкнулся с миром взрослых, где есть несчастье и смерть, страдание и утраты, и никто не в состоянии от этого уберечься, каким бы сильным и независимым ни был. Никто от этого безжалостного мира не сможет защитить и сам защититься…

А минуту спустя застоявшуюся тишину комнаты прорезал высокий плачущий папин голос. Странные и непривычные слова, произносимые нараспев, слились в тоскливую древнюю мелодию, никогда ранее не слыханную и вместе с тем удивительно знакомую. Знакомую и близкую до спазма в горле…

– Шма Исраэль, адонай элогейну, адонай эхад… – тягучей маслянистой волной накатывалось на Яшку, и сладкая тревожная дрожь растекалась по спине. Он невольно зажмурился и всю молитву просидел с закрытыми глазами, не шелохнувшись.

Позже он узнал, что это не просто молитва, которую читают евреи, выполняя древний ритуал. Это страстный и торжественный гимн, не позволяющий им забыть, кем они были когда-то в незапамятные библейские времена, и для чего до сих пор существуют в этом неласковом мире. И если нет в этом гимне бравурной воинственности и грохота барабанов, то вовсе не из-за того, что не осталось у евреев причин для радости. Радость, горькая еврейская радость в ином – в бесконечном и непрерывном слиянии со своим древним Богом, единым и недоступным, незримым и вездесущим, указывающим путь праведникам и неминуемо карающим грешников. Дважды в день евреи напоминают ему о себе этой молитвой.

Последнее, что должен успеть произнести человек перед смертью, то есть перед тем, как перейти в иные миры, а не бесследно исчезнуть во вселенском хаосе, это молитва «Шма». Если не успел сам прочесть – ему её прочтут люди сразу после смерти. Это долг остающихся на земле, чтобы душа покойного, устремляясь в заоблачные сферы, очистилась, как в животворных ручьях, в священных древних словах. И только за гранью, очерченной этими древними словами, открывается какое-то новое пространство, заполненное первозданным светом, которого так не хватало человеку при жизни…

А случилось вот что. Всё, что происходило дальше, врезалось в его память навсегда и запомнилось до мельчайших подробностей. И не только запомнилось, но и, как принято говорить, наложило отпечаток на всю последующую жизнь…

Где-то к полудню улицы стали шумными и многолюдными, а воздух наконец потеплел настолько, что перестал морозно искриться в солнечных лучах. Прежде сумрачное настроение улетучилось, и эпизод у синагоги теперь казался Яшке мелким и несущественным. Да мало ли какие у людей обстоятельства, если им приходится стоять на паперти с протянутой рукой? Ему ли, жившему всегда в достатке и родительской любви, осуждать кого-то?

Без труда отыскал он извилистую неширокую улицу со знакомым пологим подъёмом, брезгливо поморщившись, прошёл мимо ларька, у которого по-прежнему толпились алкаши, поднялся, затаив дыхание, по широким ступеням и, прежде чем шагнуть в приоткрытую дверь, осторожно заглянул за колонны. Там уже никого не было.

После разгулявшегося солнца и уличной прохлады Яшка сразу окунулся в слегка затхлое тепло и золотистые неподвижные тени в пятнах неяркого света, проникающего сквозь узкие, забранные ажурными решётками оконца.

– Голову прикройте, – посоветовал ему кто-то, ещё не различимый в полумраке.

В руках Яшки оказалась чёрная матерчатая шапочка. Перед ним стоял невысокий бородатый мужчина в шляпе, белой рубахе без галстука и чёрном пиджаке, из-под которого выглядывали кончики каких-то кисточек.

– Спасибо, – смущённо пробормотал Яшка и пристроил на макушку кипу – так называлась эта крохотная шапочка. Потом прошёл в зал и сел на крайнюю у прохода скамейку. Кроме него в синагоге почти никого не было. Старуха со свирепым лицом и бритым синим подбородком по-матросски драила шваброй невысокий подиум с кафедрой, на которой были укреплены высокие витые подсвечники. Она недовольно косилась на трёх стариков, степенно расхаживающих по мытым плитам пола и не обращающих на неё внимания.

– Вы в синагоге впервые? – раздалось за спиной. Это был мужчина, давший кипу.

– Приходилось уже, – зачем-то соврал Яшка и покраснел. Мужчина сделал вид, что не заметил вранья, и грустно усмехнулся:

– Хорошо, что пришли. Каждый рано или поздно приходит в свой храм.

Не дожидаясь ответа, он прошёл вперёд, взял с подставки книгу с красивым тиснением на переплёте и принялся молиться, мерно покачиваясь и что-то негромко напевая.

Некоторое время Яшка следил за ним, потом решил, что, как только тот закончит молиться, обязательно подойдёт к нему и поговорит. О чём – пока не представлял, но поговорить было необходимо, он это чувствовал.

Как Яшка жил до последнего времени? Чем занимался? Была ли от этого польза кому-то по-настоящему? Сразу и не ответишь… Эх, какими все его труды выглядели со стороны несерьёзными и мелкими! Набраться бы решительности и сделать по-настоящему смелый шаг – переломать себя, отказаться от ерунды, навязанной обстоятельствами, разрушить сложившийся уклад жизни, который всегда казался ему неправильным, а там, глядишь, и покажутся на горизонте высоты, о которых мечтал. Целей-то он для себя поставил предостаточно, а как их достичь, пока не знает. Да и откуда знать, если он ни разу даже пальцем о палец не ударил…

Может, и попробовал бы однажды – так нет же, всё душилось на корню каким-то беспричинным страхом, дурацкой стыдливостью, неуверенностью в своих силах. А больше всего опасениями – как бы не лишиться того, что уже есть… Ни взлётов, ни падений – сплошная рутина и серость. Хоть и не голодно, но и не сытно. При этом – некоторая стабильность в своём незавидном положении. И ведь он по большому счёту всерьёз так и не задумывался о том, что когда-то всё равно нужно будет что-то поменять. До слёз обидно из-за того, что он по сути дела оказывался таким трусом и неудачником…

Яшка и прежде не раз размышлял о подобных вещах, но всегда впадал при этом в жестокую депрессию. Сейчас такого, на удивление, не случилось. Более того, он неожиданно вспомнил – к месту или не к месту – о том, как когда-то в детстве учился плавать.

Поначалу ему помогал папа, потом махнул рукой и сказал, что пока не пересилишь свой страх перед рекой и не поплывёшь сам, толку не будет. И Яшка, стиснув зубы, шагнул в воду. Долго и безуспешно отталкивался ногами ото дна, суетливо шлёпал по воде руками, но ничего, хоть ты тресни, не выходило. Он уже решил, что у него никогда так и не получится. Останется лишь со злостью выплёвывать воду, вытряхивать её из ушей и люто завидовать тем, кто оказался более способным пловцом… И вдруг наступил удивительный перелом – всё стало лёгким и послушным, вода – пружинистой и ласковой, и Яшка поплыл, поплыл без устали, полный восторга и вдохновения от покорения первой своей стихии. С замиранием сердца он чувствовал, что стал совсем другим, не таким, каким был раньше, а сильным и уверенным, немного уставшим, но победившим воду – достойного соперника…

Наверное, и сейчас следовало поступать как тогда, в детстве. Собраться с силами, отрешиться от всего, что мешает, дождаться благоприятного момента и – победить. В том, что этот момент обязательно наступит, не было никаких сомнений. Главное, быть готовым к победе.

От этого своего маленького открытия Яшка даже заёрзал на лавке. На первых порах и потребуется совсем немного стать самим собой. Это же такая малость, такое крохотное усилие, что даже странно, как он не додумался до этого раньше… Всё, решено! Он выйдет отсюда совсем другим человеком, в котором уже не будет прятаться вчерашний трусливый и сомневающийся карлик, пуще смерти боящийся косых взглядов и перешептываний за спиной.

Улыбаясь, он откинулся на высокую спинку скамейки и закрыл глаза. В ушах громыхали звуки, ещё не ставшие музыкой и скорее напоминавшие шум настраиваемого оркестра, а перед глазами, обгоняя друг друга, поплыли голубые, золотистые и зелёные сферы в крапинках искр. Теперь ему не терпелось поделиться своим открытием с кем-то – да хоть с тем же мужчиной, который по-прежнему сосредоточенно молился, раскачиваясь из стороны в сторону. Но не хотелось его пока отвлекать, лучше подождать удобного случая.

Постепенно синагога заполнилась людьми. Одни сразу принимались молиться, другие расхаживали взад-вперёд, тихо переговариваясь. К мужчине подошли, и он, оторвавшись от молитвы, что-то уже оживлённо рассказывал. Подходить при посторонних Яшка постеснялся, но взгляда с мужчины не сводил. Вскоре тот направился к выходу и, проходя мимо, подмигнул ему.

– Возьмите, пожалуйста… – Яшка протянул кипу, но мужчина махнул рукой и улыбнулся:

– Оставьте себе, вам она пригодится.

Его слова немного удивили, но Яшка ничего не ответил, лишь благодарно кивнул и водрузил кипу назад на макушку. Посидев некоторое время, встал и тоже направился к выходу.

Солнце на улице разгулялось вовсю. Было так светло и ясно, как случается лишь в самые последние дни сухой осени, перед наступлением дождей. Он распахнул пальто и спрятал шарф в карман, потом бодро зашагал по улице к перекрёстку.

– Ишь, пархатые ожили, волю почуяли! – донеслось от ларька. – Даже кепки свои не снимают!

Трое алкашей с банками в руках подозрительно глядели в его сторону и переминались с ноги на ногу. Оказывается, он забыл снять кипу, и теперь гордо шествовал в ней по улице. Рука невольно потянулась к затылку, но Яшка неожиданно передумал и, остановившись, в упор посмотрел на компанию.

«Господи, что я делаю?! – пронеслось у него в голове. – Один, в незнакомом месте…»

Драться он не умел, да ему и не приходилось никогда выяснять отношения с подобной публикой. Однако какой-то безрассудный и пьянящий азарт толкал навстречу опасности.

– Гляньте, – протянул один из алкашей, – ещё пялится! Сумасшедший, что ли? Того и гляди, горло перегрызёт…

– Я ему перегрызу, – насупился второй и, не сводя с Яшки взгляда, втянул в себя полбанки пива, – так перегрызу, что неделю всей синагогой отпевать будут!

Упоминание о синагоге больно резануло Яшку, и он, задыхаясь и сухо покашливая, выкрикнул первое, что пришло на ум:

– Ну, ты, ублюдок, заткнись!

– Во даёт! – переглянулись алкаши. – Совсем обнаглел! Нарывается…

Тем временем кустарник за ларьком зашевелился, и из него высунулась голова знакомой утренней попрошайки. Из-под съехавшего на затылок платка выбились серые растрёпанные космы, взгляд женщины рассеянно блуждал по сторонам. Заплетающимся языком, сюсюкая и пуская слюни, она проговорила:

– Мужики, пивка поднесли бы. Жалко, что ли?

Внимание алкашей тотчас переключилось на неё, лишь тот, который обещал перегрызть горло, продолжал сосать пиво, не сводя с Яшки мутного тяжёлого взгляда.

– Оклемалась. Сильна баба! Водка с пивом, а поверх вино – такое пойло и коня свалит, а ей хоть бы что!

Яшка с ужасом наблюдал за происходящим, а женщина плаксиво тянула:

– Жалко вам, сволочи? Как у меня чего заведётся, так все ко мне: не жлобись, Петровна, плесни пять грамм, – и каждому Петровна наливает. А как самой подперло… Волки позорные!

– Ну, зараза! – возмутился кто-то. – Да у неё снега зимой не выпросишь! Тюкнуть бы её по темечку, чтобы заглохла…

– Попробуй! – усмехнулся низкорослый небритый мужик. – Третьего дня хотел было заткнуть ей пасть, так её гадёныш – откуда только взялся?! – выскочил и зубами в руку вцепился. Еле оторвал. Пальцы, вон, гляди, до сих пор не гнутся… Небось, и сейчас где-нибудь в кустах пасёт свою мамашу. Задавить обоих – и весь шабаш!

Наконец алкаши вспомнили про Яшку, всё ещё неподвижно стоявшего неподалеку.

– Вали отсюда, жидовская морда, не подслушивай православных! – отмахнулся от него мужик с искусанной рукой. – Маршируй, пока ноги ходят! Усёк?

Яшка неуверенно отошёл, но вдруг развернулся и почти бегом бросился к кустам с женщиной.

– Хоть один человек нашёлся, – обрадовалась попрошайка, мотая головой из стороны в сторону и, естественно, не узнавая Яшку, – не даст помереть, опохмелит, родимый…

Яшка ухватил бессильно свесившуюся руку и потянул, но тащить было нелегко.

– Ты ещё здесь? – удивился кто-то из компании. – Тебе не понятно сказали валить отсюда?

– Не трожь человека! – повысила голос попрошайка и, пьяно икнув, прибавила: – Сами вы… жидовские морды!

– Наших оскорбляют! Бей их, братва! – крикнул кто-то, и все бросились к кустам.

Что-то скользкое и тяжёлое, кажется, бутылка, обрушилось на Яшкину голову. Прикрывая лицо от ударов, он выпустил руку женщины, которую уже выволокли из кустов и пинали ногами. Странный звон застыл в ушах, чёрно-красная пелена поплыла, покачиваясь, перед глазами, а зубы глухо клацнули, прокусывая кончик языка. Боковым зрением он различил, как из кустов вынырнула тонкая и гибкая фигурка мальчика и бросилась под ноги одному из мужиков, пинавших его мать. Тот матерно выругался и отшвырнул его в сторону.

Долго это продолжалось или нет, неизвестно. Когда удары прекратились, Яшка несколько раз попытался встать на ноги и не мог. Голова была тяжёлой и всё время клонилась в сторону, а тело не слушалось. Потом всё провалилось в душную бездонную темноту, но перестающую противно звенеть и пахнуть кровью из прокушенного языка.

Окончательно он пришёл в себя, когда рядом уже никого не было. Его предусмотрительно затолкали в кусты позади ларька, и сквозь них едва проглядывалась некрашеная фанерная дверь, из которой вышла продавщица в грязном белом халате с жёлтыми пивными разводами, равнодушно скользнула взглядом по нему, заперла ларёк на висячий замок и ушла. С трудом приподнявшись, он огляделся и увидел в нескольких шагах от себя лежащую попрошайку и мальчика, который сидел рядом на корточках и тупо разглядывал пожухлую вытоптанную траву в окурках и мятых картонных стаканчиках из-под вина.

Яшка подполз поближе и вздрогнул: женщина была мертва. Чёрная осенняя муха по-хозяйски копошилась в уголке её полураскрытого рта, старательно огибая струйку бурой подсохшей крови. Руки женщины неестественно заломились, из-под распахнувшегося пальто и мятого байкового платья виднелся голубоватый живот с отпечатком здоровенного мужского каблука.

С третьей попытки встать удалось. Словно не доверяя глазам, Яшка стал шарить в траве и вскоре нащупал кипу, отряхнул её от грязи, надел и опустился на корточки рядом с мальчиком. Некоторое время они сидели молча, потом Яшка положил ему руку на плечо, и тот пугливо пригнул голову, но не отстранился и даже подполз поближе.

И тут Яшку прорвало. Сперва еле слышно, а потом всё громче и протяжней он заскулил. Но не от побоев и не от обиды на то, что всё произошло так стремительно и нелепо. Ему было безумно жалко этот глупый окружающий мир и себя в нём. Захотелось даже представить, что он теперь где-то далеко. Так далеко, как и не мечталось, и у него теперь есть всё, чего не было раньше: солнце и молодая трава, море с ласковым берегом и тёплый ветер, лишь людей в этом мире почему-то не было – ни плохих, ни хороших. Откуда-то сверху, а может, не сверху, а изнутри тихий и приятный голос читал нараспев что-то давным-давно забытое и долгожданное, но отдельных слов разобрать не получалось. Хотя этого и не требовалось, настолько всё было знакомо и понятно.

А потом опять вспомнилось, как папа читал молитву над умершим дедом, и неожиданно, сами собой, стали подниматься из каких-то глубин памяти древние непонятные слова. Торопясь и запинаясь, он стал бормотать их, закрыв лицо ладонями и раскачиваясь из стороны в сторону, совсем как папа когда-то или как мужчина в синагоге. Краем уха он услышал, что рядом тоненько и жалобно заплакал мальчик, а потом и вовсе привалился к нему своим худеньким подрагивающим плечиком.

– Шма Исраэль, адонай элогейну, адонай эхад… – едва выговаривали губы, но Яшке казалось, что голос его грохочет и разносится во все концы необъятной вселенной. А может, так оно и было, потому что сегодня наконец-то стёрлась надоевшая грань между реальным и фантастическим, между действительным и ожидаемым, и открылась удивительная вещь: самая несбыточная мечта станет во много раз ближе к исполнению, только в неё необходимо по-настоящему поверить. И не откладывать на завтра.

Потом Яшка поднялся с земли, и следом за ним мальчик. Каждый размышлял о чём-то своём, сосредоточенно вслушиваясь в отголоски молитвы, а они никак не стихали и всё ещё колыхались над пыльными изломанными кустами. Произнесённые минуту назад слова словно повторялись и повторялись, отражённые запредельными далями космоса, заглянуть в которые, к счастью, пока никому не удалось. И никогда не удастся, но это, по сути дела, уже неважно.

Важно совсем другое. А что именно – Яшка уже чувствовал, но всё ещё не мог до конца сформулировать даже для себя…

Помимо учащихся, в профтехучилище, куда устроился Яшка, всех, кто в нём работал, можно было условно и негласно поделить на две большие группы – чистые, то есть преподаватели и администрация, и нечистые, то есть мастера производственного обучения и прочий обслуживающий персонал. Конечно, никто с таким делением открыто не согласится и вслух этого не скажет, ведь по статусу все в нашем обществе равны – и министр, разъезжающий на машинах с мигалками, и последний забулдыга, греющийся на трубах парового отопления. Формально равны со своими наставниками даже бедные, несчастные пэтэушники – дети, выбракованные нынешней школьной системой образования из рядов нормальных и послушных строителей светлого будущего. Оттого эти дети и были озлоблены, подозрительны и видели в каждом вступающем с ними в контакт потенциального недруга, несущего угрозу. Уже потом, после окончания ПТУ, если им удастся выбраться из порочного круга пьющего и матерящегося аполитичного плебса, они смогут превратиться в относительно инертную планктонную рабочую массу, но даже для этого необходимо приложить немалые усилия, а не всем этого хочется, и многим просто не по силам.

Тем не менее у каждого, даже самого забитого мелкого человечка, рано или поздно в голове возникает вопрос: что же это за «победивший пролетариат», если выбора в жизни ему не предоставлено, а значит, он, по сути дела, лишён будущего? Да и в настоящем он никому особенно не нужен. Удел выпускников ПТУ, в лучшем случае, – ишачить день-деньской на заводе, пить и скандалить, обзаводиться в конце концов семьями, чтобы плодить таких же, как сами, озлобленных хронических неудачников.

Конечно, были среди этих рано мужающих мальчишек и крепкие характеры, умеющие перебороть среду и подняться выше планки, положенной им по их незавидному статусу, но редко такое случалось, крайне редко. Проще и легче было оставаться среди затравленных и жестоких изгоев, поворачиваться спиной к которым не всегда безопасно…

Музыканты из нового дворцовского ансамбля восприняли идею Яшки довольно кисло. Впрочем, на иную реакцию он и не рассчитывал. Аппаратура – колонки, усилители, барабаны, музыкальные инструменты, – какими бы профессиональными ни были, рано или поздно требуют ремонта и вообще очень бережного отношения. Когда их касаются чужие руки, тем более руки дилетантов, то ничего хорошего в итоге не получается. А тут вообще руководитель с ума сошёл – предлагает допустить в святая святых каких-то будущих уголовников…

Спорить с ними и что-то доказывать Яшке не хотелось, потому что и в самом деле новая, совсем недавно полученная венгерская аппаратура была предназначена для профессиональных музыкантов, а для новичков сгодилось бы и что-то попроще. Но такой аппаратуры во Дворце уже не осталось. Хлам был отправлен в кладовую, чтобы через некоторое время быть списанным и благополучно выброшенным на помойку. Всё равно играть на нём уже невозможно. Да и некому.

Директор ПТУ, к которому Яшка отправился с просьбой приобрести комплект аппаратуры для ансамбля, сперва даже слушать его не захотел:

– Какая аппаратура? Мы уже покупали несколько лет назад колонки, усилители и гитары – где это всё сейчас?

– Ну, и где?

– Всё это было оформлено как спортинвентарь, и за неё отвечает учитель физкультуры. У него и спрашивайте! Хотя… Скажу честно, что я не сторонник всех этих трям-брям на гитарах. Нашим ученикам не этим заниматься надо, а свою основную специальность приобретать. А главное, благополучно дотянуть до конца три учебных курса без попаданий в милицию. Уйдут в армию – остепенятся, мужиками станут, и не будет у них желания глупостями заниматься…

– Значит, по-вашему, занятия музыкой – глупость? – нахмурился Яшка.

– Да поймите вы в конце концов, что мы тут готовим слесарей-автомехаников и сварщиков, а не гитаристов и барабанщиков! Для этого им нужно было поступать в музыкальное училище, а не к нам. Вы же сами видите, какой у нас контингент! Каждый второй – отпетый уголовник, уже готовый отправиться на нары, если его армия не успеет вовремя перехватить…

– То есть вы считаете, – упрямо повторил Яшка, – что заниматься музыкой им противопоказано? Лучше нам спокойно дождаться, пока они совершат очередное правонарушение, или, если карта выпадет, то сбагрить их в армию – так, что ли?

Чувствовалось, что директору этот Яшкин напор совсем не по нраву:

– Да не об этом я вам, Яков, талдычу! Пускай занимаются музыкой, живописью, скульптурой – чем захотят! Ну, нет у нас для этого базы!.. Сходите к физруку и узнайте про аппаратуру. Мы её получили всего два года назад, и что от неё, бедной, осталось? Разгромили и разломали эти вандалы! Разве не ясно было, в чьи руки она попадёт?

– Схожу и спрошу.

– Вот и идите! А потом поговорим, если у вас ещё желание говорить на эту тему останется…

Физрука, крепкого накачанного мужичка, которого никто никогда не называл полным именем, а только Толяном, Яшка разыскал в кабинете старшего мастера. Когда у него не было уроков, он проводил время именно тут у своего лучшего друга Николая Петровича, училищного старожила, отработавшего в училище, пожалуй, больше всех. Он и сам был некогда выпускником, сумевшим уберечься от сумы и тюрьмы, а затем вернувшимся в альма матер после армии и дослужившимся от простого мастера до старшего в течение двадцати долгих лет. Про своего лучшего друга Толяна старший мастер рассказывал каждому встречному-поперечному по великому секрету, что тот чуть было не свернул на кривую дорожку криминала, если бы он вовремя не подхватил и не пристроил парня, бывшего ВДВшника и буяна, обучать здешних пэтэушников физкультуре. А уж высшее физкультурное образование, без которого нельзя занимать такую должность, Толян получил, закончив пединститут заочно.

– Говорите, музыкальные инструменты вам понадобились? – переспросил он Яшку. – Ну, есть такие. Надо же было на кого-то их сбагрить, вот на меня и оформили. Да только толку от них никакого. Пацаны буквально за пару месяцев размолотили их в хлам. Я уже не раз завхоза просил, мол, давай спишем эти дрова, а он не соглашается, говорит, что нужно пять лет выдержать, пока по нормативам они не придут в негодность. Вот каждый год и приходится во время инвентаризации обманывать и записывать в ведомости, что вся эта лабуда изнашивается на пять-десять процентов… И на помойку их пока не вынесешь, потому что могут приехать из Управления и попросить продемонстрировать. И приезжают же проверять, хотя прекрасно всё понимают! Показываю им пустые коробки, в которых ничего нет, а они кивают головами и закрывают глаза…

Сперва Яшка хотел попросить показать ему эти пустые коробки, потом решил, что разглядывать их бесполезно – только себе настроение портить.

– Единственное, что осталось в более или менее работоспособном состоянии, – утешил его Толян, – это пара микрофонов и две колонки, которые пацанам на растерзание не отдали, а установили в актовом зале для проведения собраний. Всё это тоже на мне числится… А почему вы, Яков, интересуетесь аппаратурой? – он рассмеялся и оглянулся на внимательно слушающих их разговор мастеров. – Хотите на себя переписать? Так я это сделаю с превеликим удовольствием! Баба с возу – курам на смех…

Они и в самом деле сходили в актовый зал, и Толян показал ему в подсобке за сценой ящик, сваренный из толстых железных листов, в котором стоял плохонький, но работающий усилитель, навалены бухты проводов и лежала пара дешёвых микрофонов. Всё это худо-бедно работало, но ни для какого ансамбля, даже самого захудалого, естественно, не годилось.

– Ну, будете на себя переписывать эту с позволения сказать аппаратуру? – ехидно поинтересовался Толян, закрывая ящик и навешивая на него большой амбарный замок.

– Не буду – отмахнулся Яшка. – Для ансамбля это не подходит.

– Ого! – удивился физрук. – Так вы и в самом деле собираетесь ансамбль делать?! Серьёзно? А то тут люди разное говорят. Ну что ж, надежды вьюношей питают… Только вам, даже если бы у нас была самая лучшая аппаратура на свете, никто этого сделать здесь не позволит.

– Это ещё почему?

– Разве непонятно? Вы же забесплатно взваливать на себя такую ответственность не станете и потребуете ставку руководителя ансамбля, ведь так?

– Нет. Я даже не задумывался над этим…

– Пока не задумывались. Если дело пошло бы на лад, рано или поздно потребовали бы. А у директора лишних ставок нет. Место руководителя ансамбля уже занято.

– Кем?

Толян хитро прищурился и ткнул себя пальцем в грудь:

– Так я и сказал, кем!

– Значит, руководитель ансамбля есть, а самого ансамбля нет, – разочарованно протянул Яшка, – и аппаратуры фактически нет, хоть она и числится по документам. Абсурд какой-то, честное слово! Мёртвые души…

– Потому аппаратуру и не списывают в бухгалтерии, чтобы лишних вопросов не возникало. Хотя могли бы возникнуть, если бы кто-то очень захотел… Никому это не надо. Теперь вам понятен расклад?

– Как же вы, не имея никакого касательства к музыке, можете числиться в училище руководителем ансамбля?

Толян оскалился и жизнерадостно пропел:

– Цыганский принцип: кто первый встал, того и тапочки!.. Никто и не возражал против того, чтобы отдать эту ставку мне… А как вы хотели? Часов у физкультурника мало, вот и придумывают разные способы зарплату поднять… Да вы не переживайте, у нас многих оформляют чёрт те знает кем, лишь бы человека удержать. А иначе кто сюда пойдёт работать на голую ставку? Профтехобразование – это вам не Клондайк, где можно озолотиться…

Утром у входа в училище его уже ожидали два новых друга Сашка и Антон. Он и называл теперь их про себя не иначе как друзьями.

Яшке казалось, что, пообщавшись с ними вчера, он наконец почувствовал некоторую почву под ногами. Всё последнее время он словно находился в каком-то безбрежном холодном океане, где берегов не видно, не на что опереться, и каждая набегающая волна могла стать для него последней. Не только на помощь, но даже на элементарное сочувствие от окружающих рассчитывать ли приходилось. И неприятней всего то, что он даже не знал, куда плыть и к какому берегу стремиться. Однако произошло неожиданное: эти два маленьких несуразных человечка, по сути дела так же, как и он, нуждающиеся в помощи и поддержке, вселили в него надежду. Они наверняка, как и Яшка, не хотят становиться такими же инертными и бессловесными, как все вокруг Именно потому он и стал им интересен, и они теперь ждут от него реальной помощи. Тепло, что ли, какое-то почувствовали от краткого общения с ним…

Может быть, Яшка ошибался, и таких людей, как эти ребята, на самом деле вокруг много, просто он плохо искал, а они напоказ себя не выставляют. Хорошо, если бы так. Этому бы только порадоваться, но настроение почему-то не улучшалось…

Ребята принесли с собой завёрнутую в казённую училищную куртку старенькую семиструнную гитару со снятой одной струной. На шестиструнную переделали, усмехнулся про себя Яшка и махнул им рукой:

– Меня ждёте? Ну, пошли…

– Подождите, – остановил его Сашка, – возьмите гитару сами и отнесите к себе в подсобку. Мы не хотим, чтобы её наши ребята видели.

– Почему?

– Будут задавать лишние вопросы, – замялся Антон, – и потом, не очень у нас любят, когда кто-то общается с учителями помимо уроков. Думают, что стучит человек – своих же друзей закладывает…

– Ну, про ансамбль-то я при всех говорил. Что в этом плохого? Да и зачем мне выяснять чьи-то секреты – я же не инспектор из комиссии по делам несовершеннолетних!

– Всё равно не хотим, чтобы раньше времени увидели нас с вами. Так возьмёте гитару?

Яшка забрал гитару и понёс к себе в подсобку, но напоследок сказал:

– Значит, договорились, что после уроков зайдёте ко мне, хорошо? Посмотрим, что можно сделать.

– Договорились.

Уже в подсобке Яшка не удержался и развернул гитару, чтобы посмотреть на это сокровище поближе. Гитара была старая, в глуповатых немецких переводных картинках с улыбающимися женскими мордашками. Местами лады на грифе были стёрты, а лак на деках давно облупился. Видно, поиграли на ней вволю…

Ринат, заглянувший, как всегда, перед уроками, поинтересоваться, всё ли в порядке, увидел гитару и хмыкнул, но ничего не сказал и побежал по своим делам.

После их ухода Яшка ещё некоторое время посидел в одиночестве, потом тоже стал собираться. Неожиданно в дверь класса кто-то постучал. В такое время в училище уже никого из учащихся нет. Если из преподавателей кто-то задерживался, то только в учительской, а вот так, чтобы ходить по кабинетам…

В дверях стоял Ринат. Лицо у него было невесёлое, и таким его Яшка раньше не видел.

– Можно к вам? – спросил он. – Хотел бы по одному вопросу посоветоваться…

Чтобы мастер производственного обучения пришёл к нему советоваться, было неожиданно и странно. Наоборот, Ринат всегда поглядывал на Яшку несколько свысока, а многие вещи, которых Яшка не знал, с гордостью подсказывал. Да и училищные реалии он оценивал всё-таки более трезво, чем его классный руководитель.

– Заходи, – кивнул Яшка, – ты же знаешь, что я тебе отказать не могу. Что за проблема?

– Понимаете, – начал он, – не буду юлить, а скажу прямо. Это не с училищем связано… У меня в Казани осталась вся моя родня – отец, мама, братья и сестры. Да и все друзья в основном там. Здесь только жена и её родственники, которые меня терпеть не могут. Я уже слышал, как они за спиной напевают ей, мол, какая ты дура, что связалась с этим татарином – своего что ли найти не смогла? А я, – он в упор посмотрел на Яшку, – чем я хуже кого-то из них?

Яшка даже не ожидал, что он начнёт разговаривать об этом.

– Ничем не хуже! – убеждённо заявил он. – И даже лучше многих во сто раз, особенно тех, у кого в головах такие дурацкие мысли появляются!

– В том-то и дело, что с какой стороны ни посмотри, я по всем параметрам им вроде бы уступаю. Думаете, только они такие гадости говорят? Сплошь и рядом такое слушать приходится.

– Плюй на всё и живи, как тебе удобно! А дураки, они есть всегда и везде. В конце концов тебе не с ними жить, а с женой, которая тебя любит…

– Так ведь и она, – нервно перебил Ринат, – тоже потихоньку начинает в их дудку дудеть! Пока молчит и ничего вслух не говорит, но я-то вижу, не слепой… Хоть в петлю лезь от всех этих перешёптываний!

– Ну, это ты, брат, уже перебираешь! – Яшка похлопал его по плечу, и Ринат неожиданно сгорбился. – Нет на свете такой вещи, от которой стоило бы в петлю лезть… Лучше устрой им скандал, как мужик, постучи кулаком по столу выдай всё, что накопилось и что сам про них думаешь, но не прогибайся под них ни в коем случае. А жена, если на твоей стороне, то тебя обязательно поддержит. Не поддержит – тоже не беда. Значит, не твоя она половинка в этом мире…

– Легко вам такие вещи говорить! Я ведь живу на их территории, и они здесь хозяева. А поскандалю – выпрут в тот же день и ни на что не посмотрят. Куда мне тогда деваться?

Яшка почесал нос и предположил:

– Вряд ли такая ситуация случится, а если случится, то перекантуешься у кого-нибудь пару-тройку дней, а потом жена никуда не денется – прибежит как миленькая к тебе мириться, ещё прощение просить будет!

– Вы так думаете? – Ринат горестно опустил голову и пробормотал. – Ох, я не уверен… А ведь я уже подумал, что жизнь наконец наладилась, с любимой женщиной живу, правда, детишек пока не завели, но, может, при нынешней ситуации это пока преждевременно…

– Не знаю, что посоветовать. Тебе решать…

Ринат встал, тяжело вздохнул и вдруг спросил:

– А вы, Яков, не собираетесь в Израиль уезжать? Ну, не завтра и не послезавтра, а вообще когда-нибудь…

– Почему ты это спрашиваешь? – сразу насторожился Яшка. – Какая связь между тем, что ты сейчас рассказывал, и этим?

– Никакой совершенно… Просто был у меня когда-то в Казани лучший друг, которого Давидом звали. Я на днях звонил домой и с мамой разговаривал. Так вот, она сообщила, что Давид в Израиль уехал. Жалко, хороший человек был, а мы с ним даже не попрощались…

– Почему был? Если уехал в Израиль, значит, решил, что там ему лучше будет. Это его решение. А общаться – можно письмами обмениваться, по телефону звонить. Да и он ещё не раз в Казань на побывку приедет, а следом и ты к нему в гости в Израиль…

– Вот и я о том думаю, что человек ищет такое место, где ему лучше жить. А Давид… Не понимаю, чем ему плохо у нас было? Его никто никогда не обижал, а обидел бы – у него столько друзей, которые за него заступились бы. Да и для меня он всё-таки был самым лучшим другом. Впрочем, ситуации у нас с ним совершенно разные. Мне сейчас, пожалуй, похуже будет, чем ему… Пойду, что ли.

Яшка удержал его за рукав:

– Подожди, я попробую ответить, если уж ты спросил… Мой дом здесь, и ехать я пока никуда не собираюсь. А там, в Израиле… Да, у меня там есть и знакомые, и родственники. И мне очень интересно съездить туда, страну посмотреть, с людьми познакомиться. Но уезжать туда навсегда – не знаю, я ещё не готов. Моё место пока здесь.

– Пока? – переспросил Ринат. – А потом?

– Потом всякое может случиться, я ничего не исключаю. Но если уж когда-то соберусь, то это наверняка произойдёт не без боли, не без сожалений о том, что вынужден оставить. Веская причина нужна для такого поступка…

Ринат молча кивнул головой и, ничего больше не сказав, ушёл. Яшка некоторое время сидел неподвижно и раздумывал о том, почему всё-таки парня заинтересовал этот вопрос. Впервые сейчас он вдруг подумал о том, что любого человека тянет жить среди соплеменников, какими бы они ни были – хорошими или плохими. Гостеприимными или нет. Во всём этом что-то мистическое, неподвластное разуму и не поддающееся никакой логике. Но оно есть, и бороться с этим невозможно…

Так ничего и не решив, он собрался и побежал на электричку. Если на неё опоздает, то следующую придётся ждать больше часа.

А с Ринатом они непременно ещё пообщаются. Длинный это разговор, нелёгкий, не на ходу…

А ещё через месяц произошла действительно очень неприятная история, о которой Яшка старался вспоминать впоследствии как можно реже, но, увы, она всё время ярко стояла перед глазами. Не меркла, а со временем даже приобретала всё новые неприятные оттенки и краски.

Как-то утром он приехал в училище и на доске объявлений в учительской прочёл объявление о том, что сегодня после уроков состоится педсовет, на котором будут обсуждать персональные дела некоторых учащихся. Фамилий указано не было. Такое случалось время от времени, и Яшка на это внимания не обращал. Видно, кто-то опять залетел с правонарушением, и на педсовет явится уже знакомая каждому преподавателю и мастеру инспекторша из комиссии по делам несовершеннолетних. В этом уже давно ничего необычного не было.

Конечно, хотелось уйти домой пораньше, тем более, у Яшки были какие-то неотложные дела во дворце, но теперь придётся досиживать педсовет до конца, то есть лишних пару часов убивать впустую и лишь с сожалением поглядывать на стрелки часов. Чаще всего педсоветы собирают для проформы, так как все решения уже заранее приняты директором и завучем.

Закончив последний урок и закрыв свой класс, Яшка насвистывая отправился в учительскую. И вдруг остолбенел – в пустом коридоре не было никого, кроме Сашки и Антона, понуро стоявших у стенки и отворачивающихся от всех, кто проходил мимо.

– Что случилось? – Яшка быстро подошёл к ним и остановился. – Что вы здесь делаете?

– Нас вызвали на педсовет, – ответил Сашка.

– Что-то натворили?

– Было дело. Но мы не виноваты…

– Ну-ка, рассказывайте! – Яшка даже хотел отвести их в сторону, но не успел, потому что из дверей учительской выглянула Тамара Степановна и, недобро покачав головой, поманила его:

– Зачем вы с ними разговариваете? Заходите скорей, все уже в сборе, вас одного ждут.

В учительской собрались сегодня почти все преподаватели и мастера производственного обучения. Редко случалось, чтобы никто не отсутствовал, разве что в те дни, когда обсуждалось что-то действительно из ряда вон выходящее. Столы сдвинули в сторону, а стулья приставили друг к другу. За единственным оставленным посередине столом, своеобразным президиумом, восседала завуч и рядом с ней примостилась инспекторша из комиссии по делам несовершеннолетних – сухощавая черноволосая грымза в милицейском кителе и не по форме повязанном на шею тёплом вязаном шарфике. Видно было, что она сильно простужена и постоянно вытирала нос и слезящиеся глаза мокрым носовым платком. Время от времени она выжимала платок на глазах у присутствующих прямо на пол себе под ноги.

– Итак, теперь все в сборе? – для порядка спросила завуч, хотя прекрасно всех видела и уже пересчитала. Она вообще видела всё, всегда и повсюду и при этом каждый раз сетовала на свою тяжёлую собачью неблагодарную должность. Но уходить с неё, естественно, не собиралась. Разве что на пенсию, до которой оставалось ещё три долгих учебных года.

– Давайте уже начинать, – попросил директор, сидевший в первом ряду со старшим мастером. – Мне ещё в управление ехать…

– Они до пяти работают, – огрызнулась завуч, – а мы в любом случае раньше не закончим. Так что извините…

Возражать директор не стал, потому что и сам, вероятно, не хотел особенно связываться, зная скандальный характер Тамары Степановны. Но и в управлении работали дамы, не менее скандальные, чем она. Приходилось выбирать меньшее из зол.

– Итак, у нас на повестке дня один-единственный вопрос, – завуч взяла лежавший перед ней лист бумаги, но заглядывать в него не стала, потому что прекрасно знала его содержание. – Нам необходимо рассмотреть персональные дела двух героев, что сейчас стоят за дверями учительской. Вы их видели, когда шли сюда… На наше обсуждение приехала инспектор районной комиссии по делам несовершеннолетних Светлана Игоревна и привезла выписку из протокола, – она потрясла в воздухе листком, – где чёрным по белому расписано всё, что совершили эти два орла… – И тут же с неожиданной ненавистью кивнула в сторону двери.

Яшка сидел рядом с Михаилом, теперь уже официально утверждённым мастером в его группу.

– Слушай, – шепнул Яшка ему, – ты в курсе, что происходит? Что такого страшного совершили Сашка и Антон?

– Разве не знаешь? – покосился на него Михаил. – Ничего из ряда вон выходящего. Просто набили морду одному пацанчику, обычные их разборки. Я сам таким в их возрасте был.

– Зачем же тогда эту грымзу простуженную позвали?

– А её никто не зовёт – сама приезжает, когда родители побитого заяву в милицию подают.

– Ну, и серьёзно они отлупили его?

– Юшку из носа пустили и фингал под глазом смастерили. Стандарт… Беда в другом. У этого побитого пацанчика папаша – директор фосфоритного завода, шишка местного разлива. Вот и раскрутили дело. А хуже всего, что у Сашки и Антона отсрочки от приговоров и уже было по одному предупреждению. Сейчас будет ещё одно. Если педсовет не поддержит и отбоярится от них, то ребятишек спокойно могут отправить в спецучилище, а оттуда один шаг до колонии. Попадут наши пацаны на малолетку – всё, считай приплыли, назад дороги нет…

– Причём здесь педсовет? Как он может чью-то вину подтверждать или не подтверждать?

– Это стандартная процедура. Никого их судьба по большому счёту не интересует. Тут уже сыграют личные амбиции. Если составят плохую характеристику каждому, то всё – завтра же пацанов заберут от нас…

– Но ведь характеристику должны писать классный руководитель и мастер, разве не так?

– Наверное, так. Но кто же из начальства этим заморачиваться станет? У них уже всё под копирку писано…

Инспекторша со своего места недовольно покосилась в их сторону, а завуч тотчас прикрикнула:

– Что за разговоры? Вы бы, товарищи классный руководитель и мастер производственного обучения, лучше следили за своими подопечными до того, как они совершат правонарушение, тогда не пришлось бы нам собираться и тратить на них время!

– Прости, боярыня, больше не будем! – загоготал Михаил. – Повинуемся и замолкаем! Только голову повинную не руби!

Никому другому такого вольного обращения завуч не спустила бы, но Михаил как ветеран училища и участник заграничных командировок был на особом счету в Управлении профтехобразования, и ему многое сходило с рук.

– Слово предоставляется Светлане Игоревне, – пропела злым голосом завуч, – пусть изложит суть вопроса. Пожалуйста, вам слово.

Инспекторша последний раз промокнула нос, встала и одёрнула китель.

– Прежде чем выносить какое-то решение, предлагаю для начала обсудить поведение ваших учащихся Александра Савельева и Антона Переверзина, так сказать, внутри педагогического коллектива, – начала она глухим хрипловатым голосом, – а потом пригласим их самих сюда. Послушаем, что скажут в своё оправдание и как оценят совершённый антиобщественный поступок. Никто не возражает?

Никто, естественно, не возражал. Всем хотелось поскорее закончить педсовет и отправиться по домам. Заглянув в листок, взятый у завуча, она продолжала:

– 25 апреля сего года учащиеся вашего училища Савельев и Переверзин беспричинно напали на своего сверстника, ученика 10 класса школы № 24 Гурьева, избили его и поломали его велосипед. Родители Гурьева доставили сына в травмпункт, где были зафиксированы побои в виде нескольких гематом на лице и теле потерпевшего. В соответствии с заявлением родителей Гурьева, в детской комнате милиции заведено новое уголовное дело на Савельева и Переверзина. С учётом того, что у них уже были приводы в милицию, решено не ограничиться обычным предупреждением или штрафом, а дать делу дальнейший ход. Прокуратура, осуществляющая дальнейшее производство, вынесла частное определение по поводу слабой воспитательной работы в вашем училище, а также сочла необходимым рекомендовать провести этот педсовет, на котором необходимо утвердить характеристики на Савельева и Переверзина, и эти характеристики будут учтены на судебном заседании при определении меры пресечения этим злостным хулиганам.

– Ого, – не сдержался Михаил, – уже до суда дело довели! Небось, и дату назначили? Быстро же у вас всё происходит! Конвейер…

– Я вам делаю последнее замечание, – подхватилась со своего места завуч, – ещё одна реплика, и я попрошу вас удалиться с педсовета!

– Кто такой этот невыдержанный товарищ? – инспекторша удивлённо глянула на Тамару Степановну. С Мишкой она знакома ещё не была.

– Это мастер производственного обучения группы, в которой как раз и учатся Савельев и Переверзин.

– Ну тогда всё понятно, – недобро покачала головой инспекторша, – ничему не удивляюсь: каков мастер, такие у него и воспитанники. Яблочко от яблоньки…

– Слушай, – шепнул Михаил на ухо Яшке, – может, сделать так, чтобы нас с тобой выперли с педсовета? Страсть как не хочу подписывать приговор своими руками мальчишкам. Я себе потом этого не прощу. Будто сам себя наказываешь. А иного варианта нет – заставят подписывать…

– Ну уж нет! – стиснул зубы Яшка. – Я отсюда никуда не пойду. Если они и в самом деле виноваты, пускай получают по полной программе. А если нет, то я такой скандал закачу, что…

– И чего добьёшься скандалом? Пальцем на тебя, как на дурака, показывать станут!

– Нет, вы на него посмотрите, – неожиданно взвилась инспекторша, указывая мокрым платком на Михаила, – мало того, что ему уже сделали замечание, так он всё никак успокоиться не может!

– Может быть, вам здесь скучно, Михаил? – в тон ей принялась причитать завуч. – Вас никто не держит, можете идти… Даже при том, что сейчас решается судьба ваших воспитанников.

– А что от меня зависит? – Мишка встал и неожиданно громким голосом почти закричал. – Здесь я или не здесь – вы моим мнением, что ли, поинтересуетесь? Да у вас уже всё заранее решено! А мы тут сидим как болванчики и головой послушно киваем!

Он с грохотом отодвинул стул, на котором сидел, и решительным шагом направился к выходу.

– Михаил, остановитесь! – подал голос директор, который всё это время молча сидел на своём стуле и следил за перепалкой. – Вас никто не отпускал с педсовета!

Но Михаил уже никого не слушал, а только рывком распахнул дверь и, глянув последний раз на присутствующих с укоризной, так же рывком её захлопнул за собой.

Наступила минутная пауза, все сидели с раскрытыми ртами. Но завуч неожиданно выдала фразу, после которой раздалось недовольное ворчание уже многих, особенно со стороны мастеров, коллег взбунтовавшегося Михаила:

– Этим он как бы свою репутацию сохраняет, мол, моя хата с краю, и я ничего не знаю. Какое бы решение мы ни приняли, он всё равно окажется в стороне и не при чём… Некрасиво так поступать коммунисту! И недостойно… Ладно, давайте работать дальше. И без мастера всё решим. Классный-то руководитель здесь, – она указала инспекторше на Яшку, – этого достаточно.

И снова наступила пауза. Наконец директор поднялся со своего места и обратился к сидящим в президиуме завучу и инспекторше:

– Может, перед тем как принимать решение о характеристиках, давайте всё-таки заслушаем самих нарушителей? Что мы можем обсуждать без них? Ребята всё ещё стоят за дверями.

– В принципе, я не считаю, что это необходимо, – заныла инспекторша, – они уже сказали своё слово кулаками, избив невинного человека. Но если уж вы настаиваете, то пригласите их…

Завуч подхватилась и сходила за Сашкой и Антоном.

– Встали ровненько, – принялась командовать она, – сняли свои сумки и положили на пол. Ну, живо! А теперь рассказывайте, как всё было! Чётко и без заиканий.

Насупившиеся ребята молчали, а на глазах у круглолицего Антона даже выступили слёзы.

– Поздно рыдать! – ехидно процедила завуч. – Раньше надо было задумываться о том, что делаете. Тогда и лить крокодильи слёзы не пришлось бы!.. Ну, мы ждём, начинайте рассказывать! Столько людей собралось ради вас, а вы тут в молчанку играете…

Но ребята по-прежнему молчали.

– Давайте я вам помогу, – пришла на помощь инспекторша. – Какого числа это случилось? Ну, когда вы избивали Гурьева?

– Не помню, – подал голос Сашка.

– Ладно, я вам напомню. Это было 25 апреля. Что в тот день происходило до драки?

Сашка вздохнул и приступил к рассказу:

– Мы с Антоном гуляли. А потом увидели, как этот Костик со своими друзьями отбирает у мелкоты, среди которых был мой братишка, деньги, что им родители давали на школу…

– Стоп! Какой Костик? Про кого ты говоришь?

– Ну, про этого вашего Гурьева. А с ним было трое его друзей. И живут они совсем не в нашем районе, а приехали к нам на велосипедах, чтобы отнимать деньги у малышей.

– Уточни, сколько их было? – оборвала его инспекторша. – В заявлении написано, что Гурьев был один, и проезжал по улице на велосипеде, никому не мешая, но вы его остановили и попытались отнять велосипед. Когда он не захотел его отдавать, вы принялись его избивать, а потом ещё и велосипед поломали.

– Неправда! – глаза Сашки засверкали, и он сжал кулаки. – Я же говорю, и Антон не даст соврать, что было их трое, и все на велосипедах. Когда мы их увидели, то сразу подумали: что они делают в чужом районе? Мы же в их район не ходим… А они нас не заметили, и стали останавливать малолеток и выворачивать у них карманы.

– Странно! Заявление нам поступило только от родителей Гурьева. Никто больше на вас не жаловался… Хорошо, предположим, что их было трое или даже четверо, а может, и вообще десять человек, и все на велосипедах. И вы их, значит, избили за то, что они якобы отнимали у малышей деньги? Двое избили четверых? И всем четверым велосипеды поломали?

– Не всем. Ему одному. И было их, повторяю, не четверо, а трое.

– Ой, не верится мне, что вы такие силачи и защитники малышей! Напомню, что в заявлении родителей Гурьева чёрным по белому указано, что вы беспричинно напали на их ребёнка, жестоко избили и поломали его велосипед. Всё, точка. Им-то как раз доверия больше, потому что отец мальчика – уважаемый человек, директор фосфоритного завода. А как, скажите, поверить вам, уже имеющим приводы в милицию? Да вы совсем заврались… – инспекторша обвела присутствующих строгим взглядом и прибавила: – Мне кажется, что дальнейшее обсуждение поступка Савельева и Переверзина не имеет смысла. Просто время теряем. Может, их отпустим по домам, а сами примем решение, какую характеристику передавать в судебные инстанции?

– Давайте всё-таки послушаем их, – донеслись голоса преподавателей и мастеров, – как они сами оценивают свои поступки, и что от них ждать дальше!

Яшка сидел неподвижно и кожей чувствовал, как по учительской разливается какая-то ледяная волна ненависти и отчуждения к этим несчастным запутавшимся ребятам. Были бы у них такие отцы, как у этого неизвестного Гурьева, их наверняка никто не осуждал бы и не пытался ловить на вранье… Просто голова кружилась от этой намечающейся несправедливости!

– Давайте и в самом деле заслушаем, – согласилась завуч. – Что ты скажешь нам, Александр?

Сашка по-прежнему стоял насупившись и лишь теребил край куртки.

– Что сказать? – глухо проговорил он. – Простите меня… вернее, нас. Мы больше не будем…

– Что вы не будете?! – взвилась инспекторша и даже выронила платок, который не успела отжать. – Не будете нападать на каждого, кто проезжает мимо вас на велосипеде? Не будете избивать слабых и беззащитных?! Кто вам поверит?

– Короче, всё ясно, – завуч встала и даже хлопнула в ладоши. – Вы, господа бандиты, можете идти, мы вас больше не задерживаем.

После того как Сашка и Антон понуро вышли из учительской, все присутствующие зашевелились и начали перешёптываться.

– Тишина! – раздался голос завуча. – Педсовет ещё не закончился. Нам необходимо принять решение, которое запишем в протокол. Станет ли на защиту этих практически законченных уголовников наш педагогический коллектив или нет? Это нужно прояснить. От этого зависят характеристики, которые мы передадим по инстанциям. Лично я… лично я за то, чтобы написать им самые отрицательные характеристики. Не далее как сегодня утром я прошлась по их успеваемости и поинтересовалась их участием в общественной жизни училища. Сразу скажу: не блещут ребята знаниями, а общественную жизнь вообще игнорируют! Какое к ним может быть с нашей стороны доброе отношение?

– Секундочку! – прервала её инспекторша. – Вы сейчас собираетесь проголосовать за то, какую характеристику каждому из них написать – я правильно поняла? Уточню ещё раз, что если напишите характеристики отрицательные, то это прямой путь для них на скамью подсудимых. Без вариантов.

– А если положительные? – спросил кто-то.

– Тогда они останутся в училище продолжать обучение. До очередного правонарушения. Ну, и, конечно, будут у меня на учёте… Какое решение принимаете, товарищи?

– Разве они заслуживают хороших характеристик?.. Предлагаю приступить к голосованию, – завуч обвела строгим взглядом присутствующих. – Кто за то, чтобы…

– Постойте! – неожиданно для самого себя вскочил Яшка. – Как вы можете так легко решать судьбу этих двух молодых людей?! Ведь ясно же, что их подставили, и вы это прекрасно понимаете, только молчите. Вместо того чтобы наказать отнимавшего у детей деньги, за которых они заступились, толкаете ребят прямиком в тюрьму! Если бы не этот денежный папаша с фосфоритного…

– Ну, это не вам обсуждать, – окрысилась инспекторша, – вы кто – судья или народный заседатель?.. А кто вы, кстати?

– Это классный руководитель группы, в которой они учатся… то есть учились, – услужливо подсказала завуч.

– Какая разница, кто я?! Я – человек, но и они – люди, а не какие-то подопытные кролики. А вы в них только законченных подонков видите…

– Но-но, поосторожней с выражениями! – завуч теперь очень напоминала разозлившуюся инспекторшу. – Что за словечки?! Вы не среди уличной шпаны находитесь, а в педагогическом коллективе. Что вы конкретно предлагаете?

Яшка набрал побольше воздуха в лёгкие и выдал:

– Не надо им писать плохие характеристики! Я беру их на поруки и обязуюсь, что никаких правонарушений с их стороны до самого окончания училища больше не будет. И я лично за этим прослежу.

Наступила тишина ещё более глубокая, чем прежде. Взгляды всех, кто находился на педсовете, теперь скрестились на Яшке. Одни смотрели на него осуждающе, другие грустно, но ни в одном из взглядов не было заметно ни одобрения, ни поддержки…

– Вы-то сами осознаёте, какое бремя на себя взваливаете? – неожиданно тихим и глуховатым голосом проговорила завуч. – Ведь они вас подведут завтра же…

Упрямо мотнув головой, Яшка почти на выдохе прокричал:

– Если со стороны ребят будет хотя бы одно нарушение, можете меня увольнять с работы. Я сам тогда подам заявление. Значит, не справился и не сдержал своего слова… Всё!

– Так и записать, что ли, в протоколе педсовета? – завуч неуверенно поглядела на директора.

– Так и записывайте, – директор скользнул недовольным взглядом по Яшке и, посмотрев на часы, встал. – Никто его за язык не тянул, сам вызвался… Никакого голосования не надо. Закрывайте педсовет, а завтра характеристики мне на стол. И его реплику, – он кивнул в сторону Яшки, – указать не забудьте, это важно…

У дверей кабинета математики, куда Яшка вернулся, чтобы забрать пальто и свой рюкзачок, он встретил Сашку и Антона.

– Ну, вы хотя бы поняли, что натворили? – угрюмо спросил у них Яшка. – Какой музыкой мы после этого сможем заниматься?

Но ребята, казалось, его не слышали.

– Спасибо вам, – медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом, проговорил Сашка.

– За что?

– За то, что заступились за нас перед этими… – он нервно мотнул головой в сторону учительской, откуда всё ещё раздавался шум и грохот передвигаемых на место столов. – Мы не ожидали, что вы им такое скажете…

– Откуда вы знаете, что я сказал? Подслушивали?

– Да, мы стояли за дверями и всё слышали.

Яшка невольно покраснел, но не столько за себя, сколько за коллег-педагогов, ни один из которых даже не возмутился готовившейся расправой над мальчишками. И ребята, вероятно, это заметили.

– Да вы не переживайте, – неожиданно погладил его рукав Антон, – мы хорошо знаем, что они из себя представляют, наши учителя. И с этой стервой инспекторшей хорошо знакомы, уже приходилось встречаться… А вы… вы совсем другой, не такой, как они!

– Ладно, проехали, – засмущался от неожиданной похвалы Яшка, – просто всё нужно делать в этом мире по справедливости. Если бы я знал, что вы на сто процентов неправы, я бы не только не заступался за вас, а ещё и попросил бы о более суровом наказании…

– И всё равно спасибо вам, – повторил Сашка и потянул Антона за рукав к выходу.

Теперь, наверное, самое время рассказать об одном из Яшкиных друзей, с которым он подружился во Дворце культуры, но непосредственного отношения к вокально-инструментальным ансамблям тот не имел.

С Вовкой они были знакомы, дай бог памяти, уже лет двадцать, не меньше. Многие из Яшкиных увлечений в те весёлые студенческие семидесятые прочно и навсегда забыты, большинство лучших и необходимейших друзей, к сожалению, ушло в небытие или исчезло из памяти по элементарной ненадобности, а с Вовкой такого не произошло – встречаться они не переставали несмотря ни на что. Крепкой дружбой их теперешние отношения уже не назовёшь, но связывающая их ниточка, как видно, оказалась довольно прочной, и хоть тянулась редким, едва заметным пунктиром, всё же не прерывалась.

Чем интересен ему был Вовка? Почему он предпочёл его многим другим своим знакомым? Трудно сказать. Может быть, оттого что не вписывался в тот серый и однообразный мир, с детства окружавший Яшку? Это только с виду мир казался ярким и шумным, наполненным музыкой, весельем и дружескими застольями, а по большому счёту, ничего замечательного в нём не было – скука и рутина…

Вовка всегда был для него соломинкой, занесённой из блистающих таинственных далей в собственные надоевшие и до конца исследованные веси, и за эту соломинку стоило, наверное, держаться, чтобы не утонуть в трясине и не примириться с тем, против чего инстинктивно протестовал и в одиночку никак с этим справиться не мог… Его всегда удивляло, как Вовка умел противопоставить себя окружающему, и даже гордился этим. Когда над головой ежечасно висит дамоклов меч быта, очень трудно оставаться самим собой и быть романтиком до седых волос.

В те давние времена Вовка только окончил Строгановку и приехал в наш город с молчаливой черноглазой женой и двухлетним малышом – своим первенцем. Сейчас у него уже трое детишек, а тогда… В художественную студию, которую он открыл при Дворце культуры, Яшка стал захаживать в тщетной надежде научиться рисовать. У него и в мыслях не было стать живописцем, просто хотелось доказать себе, что он чего-то может добиться, если очень захочет. Он и стихи с сызмальства писал, и музыку пробовал сочинять, и ещё бог весть чем занимался – на многое хватало желания, времени и сил. В итоге всё ограничилось сочинением «антиармейских» песенок с Гришей Сладковым. Естественно, Яшка не очень полагался на собственную гениальность, но чем чёрт не шутит – что-то иногда и получалось удачно срифмовать или нарисовать очень похожий шарж…

Живопись живописью, но кусок хлеба Вовка зарабатывал всё-таки студией, а не продажей собственных шедевров, на что сильно рассчитывал поначалу. Да и кого мог заинтересовать застенчивый щуплый коротыш со смешной квадратной головой, к тому же слегка заикающийся, без каких бы то ни было связей и покровительств в местной художественной богеме? Правда, он несколько раз выставлял свои работы на областных и зональных выставках наряду с необъятными пейзажами и парадными механизаторскими портретами в золочёных багетах, писанных вальяжными бородачами, прочно оккупировавшими Худфонд и на корню пресекавшими любые поползновения чужаков покуситься хоть на кроху от их сдобного каравая. Не один год Вовка наивно пытался пробить хоть какую-то, пусть крохотную персональную выставку ходил на приёмы к влиятельным лицам, строчил куда-то бесчисленные письма, а потом постепенно остыл. О выставках уже не помышлял, но сумел настроить против себя всех до единого местных портретистов и пейзажистов. Ни с кем из них дружбы так и не завёл, но, как ни странно, в себе не замкнулся и камня за пазухой ни на кого не держал.

Яшку и нескольких его близких друзей это удивляло, и, когда в свободные вечера они собирались в студии за стаканом вина, каждый старался растормошить его, чтобы он наконец сбросил с себя личину страстотерпца и показал зубки патентованным бездарностям, ведь живопись – а Вовка в глазах друзей был настоящим художником, которого непременно когда-то признают! – зиждется не только на пейзажах родных просторов и портретах дутых стахановцев. Все искренне желали ему помочь, правда, как это сделать, не знали. Вовка же никого ни о чём не просил, ему наверняка хватало того, что близкие друзья его не забывают и ищут в дружбе с ним не каких-то материальных выгод, а чего-то другого, что не всегда выразишь словами. И дело здесь не в живописи, на почве которой они сошлись. Хотя и живопись, конечно, не последнее дело.

С появлением второго ребёнка, а затем третьего, жизнь Вовку взяла за жабры. На сто десять студийных рублей семью из пяти человек не прокормишь, и пришлось ему искать дополнительные заработки. Хорошо, что подвернулось предложение оформить спектакль в драмтеатре. Вовка сделал на удивление сильные эскизы декораций, которые сразу утвердили, и уже через полгода спектакль шёл с его фамилией на афише. Как ни странно, но о спектакле, в общем-то заурядном и ничем не достопримечательном, заговорили, и даже в центральной прессе появились неплохие отзывы. Сценография была для Вовки делом новым и незнакомым, но он с увлечением взялся за неё. Тем более, это хорошо оплачивалось, и два-три спектакля в год, которые он теперь оформлял по договору, были весьма неплохим довеском к его более чем скромной зарплате руководителя студии.

Возможностей собираться с друзьями по вечерам стало теперь меньше, потому что сразу после студии он мчался в театр на бесконечные репетиции и прогоны. Однако никто на Вовку за это не обижался – работа есть работа. В самой же студии среди традиционных мольбертов и тюбиков с красками теперь появились рубанки и гвозди, доски и рулоны ткани для декораций, а развешанные по стенам этюды и готовые полотна заслонялись причудливыми каркасами, порой обитыми тканью, порой голыми и прозрачными как этажерки. Этих каркасов Вовка почему-то стеснялся, а потом и вовсе стал завешивать их газетами от постороннего глаза. Яшка с друзьями долго не могли понять, для чего он это делает, и однажды кто-то напрямую спросил об этом. Вовка смутился и пробормотал:

– Не надо никаких вопросов… Или хотя бы делайте вид, что ничего не замечаете.

Все принялись наперебой уговаривать его не стыдиться новой работы, а Яшка даже заявил, что любое дело прекрасно, когда от него есть практическая польза. Вовку это неожиданно разозлило, и он закричал, заикаясь и брызгая слюной, что для художника не может быть иных прекрасных дел, кроме живописи, а если лучше удаётся что-то другое, значит, он не художник, а жалкий маляр. Яшка не ожидал такого взрыва и замолчал.

Больше в тот вечер Вовка ни с кем не разговаривал. Чувствовалось, что не на шутку разозлился. Ну и дурак, раздумывал Яшка по дороге домой, нашёл из-за чего дуться! Его собратья по кисти делают ему в тысячу раз больше гадостей, а он и не думает на них обижаться, а на него-то за что?!

Возможно, об этом неприятном эпизоде и вспоминать не стоило бы, только после того Яшкины отношения с Вовкой заметно разладились. Несколько раз он с друзьями ещё наведывался к нему в студию, засиживался до глубокой ночи, но прежней теплоты и сердечности в их дружеском застолье уже не было.

А потом встречи прекратились совсем. Спектаклей, оформляемых Вовкой, становилось всё больше, и свободного времени не оставалось. Его фамилия теперь красовалась почти на всех афишах драмтеатра. Ходили слухи, что по части сценографии он подаёт большие надежды, о его работах похвально отзываются критики, а потом стало известно, что какой-то столичный театр приглашал его оформлять спектакль, и там Вовкина работа была принята на ура. Ну и славно, размышлял Яшка, человек добился успеха, и это наверняка приносит ему удовлетворение, а какая в конце концов разница – в живописи или в театре? Успех – он всегда успех, и выбирать не приходится. Да и о детях ему заботиться надо, так что попутного ветра в паруса новому театральному художнику…

К тому времени Яшка уже перестал рисовать и сочинять музыку. Для этого, вероятно, необходимо иметь какую-то искру, превращающую ремесленника в мастера. А у него, судя по всему, таковой не оказалось. Лишь с сочинением стихов он никак не мог завязать. Правда, выносить серьёзные стихи, а не тексты для шуточных песенок, на суд посторонних пока не решался, да в том ли счастье? Из всего, что людьми зарифмовано, едва ли наберётся несколько процентов, годных для публичного прочтения, большая же часть написанного – для внутреннего употребления, то есть для себя, своих близких, не более того. Это Яшку пока устраивало, и он почти не переживал, что искусство и литература не скоро приобретут в его лице очередного поставщика шедевров.

Может, и старался бы он как-то иначе на поэтическом поприще, ведь кое-что из написанного выходило совсем неплохо, и то, что изредка рассылал по газетам и журналам, или печатали, или, уж если возвращали, то без особо разгромных отзывов. Только не очень-то весело было на душе, чтобы безоглядно парить в поэтических эмпиреях и не бросать озабоченного взгляда на грешную землю. Когда вокруг хаос и неразбериха, люди озлоблены и заняты поисками виновников окружающего безобразия, может ли быть спокойно на душе, внутри собственного маленького и пока что благополучного мирка?

Постепенно у Яшки по-настоящему открывались глаза на то, каким гнусным и лживым было наше прошлое и настоящее, но к этому окружающие и он вместе со всеми как-то уже приспособились и кардинальных перемен по большому счёту не ждали. Не все, конечно, но многие. Однако прежнее, устоявшееся безвозвратно летело в тартарары, а новое ещё не перебродило и не обрело своего законного места в сердцах. Оттого всё меньше оставалось привычного душевного равновесия, сопутствовавшего каждому из нас даже в самые дремучие «застойные» годы. Чеховские беликовы оживали в людских душах, и даже малейшее проявление чистосердечной радости и открытости вызывало теперь недоумение и невольную ассоциацию с пиром во время чумы…

И уже совсем необычной и удивительной оказалась случайная встреча с Вовкой на улице. Среди серых и понурых лиц Вовкино прямо-таки светящееся лицо выглядело нереальным и неестественным, словно его обладатель оказался пришельцем из иного мира, более счастливого и приветливого. Может быть, даже из того, откуда на нас, как из рога изобилия, сыпались в последнее время всевозможные летающие тарелки, снежные люди и прочие потусторонние чудеса.

Яшка и узнал-то Вовку не сразу, хотя внешне тот почти не изменился: такой же маленький и сутулый, в дешёвой вязаной шапочке на квадратном затылке, в старом длиннополом пальто, с шеей, обмотанной вытянутым коричневым шарфом. Но лицо его было уже каким-то другим – самоуверенным, как у удачливого купчика, чёрные, глубоко посаженные глаза тускло сияли и уже не прокалывали собеседника, как раньше, а только оценивали, словно вещь, которую можно купить или хотя бы прицениться. Первое впечатление было не особенно приятным.

Вовка жизнерадостно хлопнул его по плечу и потащил к ближайшей скамейке, энергично расчистил снег и первым уселся в образовавшуюся ямку:

– Ну, рассказывай, как живёшь. Тысячу лет тебя не видел!

Особенно хвастаться Яшке было нечем, он лишь пожал плечами и стал молча рассматривать Вовку. Уж больно он не походил на себя прежнего.

– А у меня, старик, дела в гору пошли, – сразу стало заметно, что его мало интересуют чужие новости, но очень хочется поделиться своими. Яшка невольно улыбнулся:

– Наслышан о твоих театральных победах. Рад за тебя. Театр – это, что ни говори, здорово!

– Да я не про то! – Вовка весело замахал руками. – Театр театром, никто не спорит. Да только сегодня не это главное.

– Живопись? – осторожно поинтересовался Яшка.

– Ну да! Помнишь, как в своё время ты поддел меня, а?

Яшка покраснел, словно это было только вчера:

– Ты меня тогда неправильно понял, я ничего плохого сказать не хотел…

– Я и не обиделся. А сейчас это и вовсе ерунда на постном масле. Что было, то было. Нынче совсем другое время и другие скорости.

– На скоростях работаешь? – ухмыльнулся Яшка. – Суетишься?

– Всё кипит и бурлит, старик. Приходится суетиться. Наведался бы в гости, посмотрел, чем дышу.

Ах, вот откуда веселье, догадался Яшка, у человека пошла любимая работа, и он, естественно, рад. Что ж, его можно понять: добиться успеха или, по крайней мере, удовлетворения в живописи так же непросто, как, наверное, выиграть миллион в лотерею.

– Обязательно загляну, – пообещал он, – только выберу время…

Ему почему-то не хотелось прямо сейчас идти к Вовке, хотя свободного времени было предостаточно, а посмотреть его новые работы, чего греха таить, интересно.

– Ну уж нет! – запротестовал Вовка и вцепился в Яшкин рукав. – Когда ещё встретимся?! Все мы люди занятые, тяжёлые на подъём…

Не отпуская рукав, он потащил его к троллейбусной остановке. Это было странно, ведь раньше такой настойчивости за ним Яшка не замечал. Вовка – и чтобы тащить за рукав!

Несколько остановок до Дворца культуры, где по-прежнему ютилась его мастерская, они проехали молча. О чём-то расспрашивать в переполненном троллейбусном салоне было неудобно, да и Вовка при посторонних наверняка не стал бы откровенничать.

Яшка вздыхал и смотрел в морозное окно: какие ещё неприятные откровения его ждут? На что-то иное он почему-то не рассчитывал. И не ошибся…

За то время, что Яшка не появлялся в мастерской, здесь почти ничего не изменилось. В незакрывающуюся узкую форточку с оторванным шпингалетом тянуло свежим ветерком с улицы, и этот ветерок, конечно же, не мог разогнать застоявшийся запах олифы и масляной краски вперемешку с кислым сигаретным дымом. В углу громоздились пыльные рамы декораций, кое-где уже обтянутые грубым размалёванным холстом. Вокруг небольшого столярного верстака в углу всё те же мягкие холмики душистой сосновой стружки. Изготовление рам Вовка не доверял никому. И хоть столяр из него был никудышный, и каждая рама отнимала у него кучу времени, перепоручать это хлопотное дело постороннему он упорно не хотел. Бесчисленные баночки с засохшей краской, облупленные маски и гипсовые головки, беспорядочно разбросанные альбомы живописи, старинное кресло с чёрной потрескавшейся кожей – все эти богемно-театральные атрибуты были хорошо знакомы Яшке ещё по давним временам. Казалось, исчезни они – и Вовка перестанет быть самим собой, настолько он и эти предметы сроднились и дополняли друг друга.

– Прошу! – широким жестом он обвёл свои владения, сбросил шапку и пальто, без сожаления стряхивая налипший снег на свои сокровища, и расчистил кресло. Книги, горкой сваленные на кожаном сидении, полетели в угол. Самое почётное место предназначалось гостю.

Пока он раздевался, Вовка притащил табуретку, застелил её листом ватмана, превращая в столик, и извлёк откуда-то из тайников початую бутылку водки и стаканы.

– Отметим встречу как в старые добрые времена! – он хихикнул и потёр ладони, словно замёрз. – Надеюсь, не отвык? Имеем же мы право позволить себе расслабиться не только по великим пролетарским праздникам?

Вовка и раньше «расслаблялся» не только по праздникам, однако никогда не акцентировал на этом внимание. Он всегда жил в своём особом мире среди книг, картин и стихов, и всё внешнее обтекало его, не проникая внутрь. А водка – необходимый атрибут для стимуляции творчества. Так уж сложилось у многих, ничего тут не поделаешь.

– Я тебя, старик, не просто так притащил в свою берлогу. У меня к тебе конкретное и, можно сказать, деловое предложение, – Вовка отработанным движением плеснул по стаканам водку. Сейчас он почему-то старательно играл роль энергичного дельца, обтяпывающего свои тёмные делишки с партнёром. Дай-то бог, чтобы это оказалось только ролью. Затем он присел в своей любимой позе, на корточках возле табуретки, и обхватил руками колени. – Давно хотел разыскать тебя, да текучка заела. Всё было недосуг.

Яшка вопросительно посмотрел на него, но решил пока помолчать.

– Понимаешь, – Вовка слегка запнулся и укусил ноготь на мизинце, – сейчас у определённого сорта публики живопись нарасхват. Ежу ясно, что в наши сумасшедшие времена деньги по кубышкам не хранят. Не так богат каждый из нас, чтобы не обращать внимания на девальвацию. Надёжнее всего вкладывать деньги в золото, драгоценности, дорогие вещи, произведения искусства. Усекаешь, куда клоню?

– Не очень, – честно признался Яшка.

– Ладно, зайдём с другого конца… Скажи, ты не собираешься уезжать на родину предков? – он пристально посмотрел на Яшкино лицо и неожиданно расхохотался. – Да не бойся, компроматы на друзей не собираю. Всё, что скажешь, останется между нами. Да и не нужны уже сейчас никому такие сведения…

– Тебе-то это зачем знать?

– Видишь ли, старик, это для меня не абстрактный интерес. Отъезжающие стараются потратить свои кровные рубли на что-то ценное и компактное. Притом на такое, что можно при случае реализовать на Западе. В частности, живопись… Это даже выгоднее, чем везти с собой доллары.

– Ты и мне хочешь что-то предложить, если надумаю уехать?

– Ну, вот и обиделся! – Вовка выплюнул откусанный кончик ногтя и покачал головой. – Нет ничего сверхъестественного в том, что евреи, да и не только они, уезжают. Будем откровенны: человеку всегда удобней жить среди соплеменников. Русским среди русских, литовцам среди литовцев, евреям среди евреев. Прости за покушение на духовные устои, но Родина у каждого там, где он по-настоящему свой и где к нему хорошо относятся. И обязательно должно быть при этом своё государство с армией и границами, флаг, гимн, ура-патриотизм… Так складывалось веками, и ничего тут не переделаешь. Мы же об этом почему-то всегда стыдливо умалчивали и в чьих-то попытках национального возрождения видели лишь плохое. Винегрет из человеческих индивидуальностей – не самое лучшее блюдо, да ещё политое липким маслом казенного интернационализма, смешанного со смертельным ядом взаимной неприязни…

Вероятно, Вовка изрекал не собственные, а где-то подслушанные или вычитанные мысли. Едва ли прочувствованное и выстраданное удаётся выдавать так складно и красиво. Но для Яшки сейчас важно было другое – куда он клонит? И зачем?

– … Не колоти себя в грудь, старик, что ты российский патриот и никогда даже не думал о том, чтобы дать отсюда дёру. Корабль тонет, и нет ничего странного в том, что не самые глупые животные – крысы – бегут с него. А люди – и подавно. Правда, не все, а самые решительные и без предрассудков… Тут любому из нас впору задуматься.

– Ты действительно считаешь, что корабль тонет и его не спасти? – Яшка даже забыл, зачем пришёл к Вовке. – И лучший способ спасения – удрать с крысами за компанию?

– Не совсем так. Рано или поздно всё образуется и вернётся на круги своя, ведь природа не терпит пустоты. Ни земля, ни оставшиеся на ней люди никуда не исчезнут. Только для того, чтобы здесь выжить и выдержать все испытания, нужно быть героем или борцом, а мы – какие из нас с тобой герои? Другой вариант выживания – превратиться в послушный бессловесный планктон или гумус. Это легче, но не очень хочется… Да и не спасать старое и привычное требуется, а новое строить. Давно пора бы уже это понять! Какое оно, это новое, увы, никто до поры до времени не знает, – Вовка поморщился и сглотнул слюну. – Смотри, что вокруг творится: вместо того, чтобы делать действительно полезные и нужные дела, люди играют в какие-то дурацкие игры, поделились на движения и партии, перегрызлись друг с другом, как собаки, а бульварные листки что ни день новые сенсации выдают. Каждый мало-мальски ухватистый функционер метит в пророки, одного послушаешь – вроде бы прав, другой – тоже не лыком шит, а третий – прямо-таки слезу вышибает своими причитаниями… А прав, наверное, лишь тот, кто молча землю пашет, как деды испокон веков пахали и по вековой темноте своей и забитости всех этих захребетников кормили-поили. Печально всё это…

Честно признаться, подобные разговоры надоели Яшке до тошноты. Был бы в них какой-то прок – так нет, бесконечное переливание из пустого в порожнее. Каждому хочется, чтобы его послушали, оценили эрудицию и знание современных проблем, но художнику Вовке это зачем? Хотя… стаканы с водкой весьма действенный стимулятор для подобного рода бесконечных и, главное, бесполезных бесед.

Не раз уже Яшка обжигался на таких разговорах. Непременно кто-нибудь в запале припоминал главных виновников царящего хаоса и глубокомысленно изрекал, что ни один исторический эксперимент над Россией не проходил без участия евреев. Наиболее радикальные сразу в лоб выстреливали: какое Яшка имеет право о чём-то рассуждать и что-то подсказывать, если его соплеменники за последние две с лишним тысячи лет так и не соизволили ассимилироваться среди народов, на землях которых проживали? Ни с кем так и не стали близкими, а если пытались стать, то от этого всем становилось только хуже. Разве такое положение вещей не настораживает?.. Всякий раз после таких напоминаний он уходил как оплёванный и зарекался никогда в жизни в подобных беседах больше не участвовать. И – снова участвовал.

– Знаешь, старик, я тебе немного завидую, – Вовка, вероятно, решил перейти ко второму раунду своих откровений и принялся за ноготь на мизинце другой руки. – У тебя есть хоть какая-то надежда на избавление от этого кошмара. Этакая заветная цель – далёкая райская страна с древними святынями, райскими кущами и квадратными помидорами. Может, никогда ты туда и не уедешь, но сознание того, что у тебя есть в запасе отходной манёвр, будет греть сердце. Как мечта, как идея-фикс, как ещё что-нибудь положительное – но будет. У других же – облом, никакого просвета…

Он говорил красивыми до пошлости словами, словно примерял чужой пиджак на свою поношенную клетчатую рубашку в пятнах краски. Этот искусственный пафос неприятно резал слух, и Яшка не выдержал:

– Может, мне когда-то и придётся уехать, но, прости, это будет не по моей воле. От хорошей жизни не бегут. И причина вовсе не в перспективах и не в тряпках… Подумай, радостным ли будет этот отъезд? Из огня да в полымя? С тем, что придётся оставить, расставаться наверняка не просто, а в новое и незнакомое въезжать – легче ли? И что такое это новое, которому ты позавидовал? Что мы знаем о нём? Красивые израильские брошюрки, которые то и дело попадают в руки? Прости, но ты же не судишь о России по рекламным проспектам с матрёшками и балалайками!.. Слухи о чьих-то успехах на Западе? Перешёптывания по углам, цитирование радиоголосов из разбитых «Спидол», самиздат на ночь?

– Ну ты, старик, и суровый материалист! – усмехнулся Вовка. – Неужели ты всё ещё отрицаешь, что есть нечто выше человеческого понимания, куда доступ нашему рациональному уму воспрещён, и это нечто зовёт твоих сородичей спустя две с лишним тысячи лет вернуться к своим библейским корням? В каких генах можно пронести такое?! Разве это возможно без высшей, недоступной анализу силы?

– Так ты о еврейской богоизбранности? Это уже из совсем другой оперы! – окончательно разозлился Яшка. – Не ждал я от тебя этого разговора, но, если желаешь, отвечу… Это только прекрасный поэтический образ, сохранённый Торой! Мечта об избавлении от мук любого – повторяю, любого! – человека. Выражаясь современным языком, внутренняя работа по самосовершенствованию. Нужно быть законченным мракобесом или иметь откровенно людоедские планы, чтобы воспринимать это буквально… Хочешь, давай покопаемся в моей «богоизбранной» душе. Ничего от тебя не утаю, всё выложу, как на тарелочке… Пресловутый железный занавес одинаково отделял от цивилизованного мира и тебя, и меня, и наших отцов, и наших дедов. Гениальная по абсурду идея уравниловки, задуманная коммунистическими жонглёрами от идеологии, получила конкретное воплощение в сегодняшних догматах интернационализма. При этом сомневающимся или недостаточно ретивым лихо рубили головы и гноили их по лагерям, нисколько не глядя на кривизну носа – русский ли ты, татарин или еврей. Все мы дети той кровавой эпохи. Всех нас она одинаково ненавидела и одновременно пестовала, потому что других детей у неё не было и быть не могло. Страхом своим, и потом холодным, и кровью дымящейся – всем этим мы породнились на долгие времена. Чем же, чёрт возьми, мы отличаемся друг от друга?! На какое такое «нечто», недоступное тебе, я имею право претендовать? Если правившая нами идеология скатилась в итоге в полный маразм и откровенный идиотизм, то виноваты в этом в одинаковой степени и твои, и мои сородичи, мирившиеся с ней и послушно кричавшие «ура» очередному кумиру на партийной трибуне. Почему мы об этом в нужный момент забываем?

– А кто, по-твоему, в действительности виноват? – Вовка исподлобья посмотрел на меня, и в его глазах засверкал ехидный огонёк. – Значит, вокруг лишь сплошные жертвы, и всем досталось поровну, а в палачи запишем какую-то абстрактную идеологию? Или проще покаяться всем дружно – повинную голову меч не сечёт, да? Извини, старик, так не бывает, всё гораздо примитивней и страшнее. Только очень мужественные или совсем уже бесчувственные люди могут спокойно и расчётливо дожидаться перемен, а остальные… Кому они в конце концов интересны, эти остальные?! А что касается евреев, то не будем растекаться мыслью по древу, скажем прямо: не от идеологии твои собратья бегут и не от страха назревающих перемен, а от элементарного антисемитизма, рабского по сути, но неистребимого и древнего как мир, пережившего не одну эпоху и не один социальный строй. Причина ему во все времена – элементарная зависть. Где бы вы ни жили, вам везде завидуют. Когда у человека нет реальной сверхзадачи, нет цели, к которой нужно стремиться, человек деградирует. Но вы и в этом отличаетесь от всех. Ваша религия не позволяет деградировать – это сгусток стремлений, великая, но достижимая цель однажды собрать свой народ в своей стране. Так, кажется? Эта мечта жила в вас всегда и не позволяла ассимилироваться. Она и заставила сохранять свою душу и свой род в чистоте для грядущего воссоединения. Другие религии обещают рай после смерти, а человека это не устраивает: дай ему хоть что-то при жизни! Вот вы и не стали дожидаться, а принялись отстраивать своё будущее уже сегодня на древних библейских землях. Как бы все окружающие этому ни сопротивлялись. Тем вы и отличаетесь от остальных. Отсюда – неприязнь и зависть…

Яшка не знал, как ответить, потому что совершенно не ожидал такого поворота. Хотя Вовка, по всей видимости, и не нуждался в ответе. Они лишь молча сидели друг против друга, и было слышно, как потрескивают и жужжат пыльные лампы дневного света на потолке.

– Давай лучше водку пить, – вздохнул Вовка и залпом выпил свой стакан. – Не хочу больше беспредметных разговоров. Вся эта болтовня уже давно сидит в печёнках… Но куда, чёрт возьми, деться от неё, ведь никто пока не придумал, как выбираться из этого болота!

– Расскажи лучше о театре, – попросил Яшка, надеясь, что Вовка выговорился, и дальше разговор будет не таким тягостным, – или о живописи. Ты же приглашал посмотреть свои последние работы. Честное слово, это интересней.

– И то верно, – Вовка встрепенулся, встал с корточек и полез копаться на стеллажах. – Кстати, совсем из головы вылетело: у меня же к тебе деловое предложение было.

Вытаскиваемые холсты он расставлял вдоль стены, а некоторые клал на пол, чтобы Яшка смотрел на них сверху. В основном это были столь нелюбимые им когда-то пейзажи, незамысловатые и скупые по исполнению, абсолютно нехарактерные для прежней Вовкиной манеры. Почти везде были изображены белокаменные часовенки и деревенские церквушки в обрамлении неяркой среднерусской природы, но людей, как ни странно, на пейзажах не было. Конечно, пейзаж вовсе не предназначен для изображения человека, но тут, как Яшке показалось, Вовка намеренно уходил от малейшего упоминания о нём. Многие работы были незакончены, но и законченные были какими-то пустыми и холодными. Яшка не особо искушён в живописи, но сразу понял, что ничего выдающегося в пейзажах нет, и, если бы не близкое знакомство с автором, не стал бы их разглядывать вовсе. Однако обижать автора не хотелось, и он выдавил пару дежурных похвал. Естественно, провести Вовку не удалось. Он был готов к такой реакции:

– Не ври! Ты отлично видишь, что это чушь собачья! Так может рисовать любой мой студиец, и не нужно здесь искать никакого подтекста, тем более – смысла. Это откровенная поточная халтура и, представь себе, даже планировалась быть халтурой! Ни больше, ни меньше.

– Зачем тебе она? – удивился Яшка. – Ты же в состоянии писать лучше… Или таким образом протестуешь против своего ненавистного существования?

– Глупости! Какое я имею право протестовать? Что я могу предложить взамен?

Яшка внимательно смотрел на Вовку, но его лицо оставалось невозмутимым.

– Для чего же ты это тиражируешь?

Вовка минуту разглядывал его, словно оценивал, стоит ли разглашать военные тайны, потом хитро прищурился и поднял палец кверху:

– Как раз об этом я и собирался с тобой поговорить.

– О халтуре?! – окончательно опешил Яшка.

– Именно о ней, родимой! – Вовка ухмыльнулся и посмотрел на него как на несмышлёного ребёнка. А может, просто радовался, что так быстро закончился разговор о судьбах России и художественных достоинствах его сегодняшней мазни. – Отъезжающие с удовольствием приобретают эту халтуру, и очень хорошо, что среди них мало настоящих ценителей. Ты только взгляни, какой ширпотреб продают в художественных салонах, и он, как ни странно, воспитывает вкус обывателя не меньше, чем, скажем, гениальные полотна Третьяковки или Русского музея. В галерею ты идёшь, заранее зная, что тамошние шедевры бесценны и никогда не украсят стены твоей убогой квартиры. Другое дело эти картинки – они любому по карману и издалека похожи на живопись. А кто станет разбираться – пошлятина это или нет? Главное, чтобы было дёшево и сердито…

Необычная самоуверенность Вовки, удивившая Яшку поначалу, теперь уже не на шутку раздражала. В разговоре об антисемитизме Вовка был куда естественней. Яшка насупился и недовольно буркнул:

– Не улавливаю связи между отъезжающими, Третьяковкой и твоей мазнёй!

– Обывателя вполне устраивают дешёвые картинки с родными до боли берёзками и растрёпанными колхозными стожками сена, – казалось, Вовка не замечал или не хотел замечать Яшкиного раздражения. – Это, видите ли, стало расхожим символом покидаемой Родины. На деньги никто не скупится: такая мазня здесь стоит копейки, а там продаётся за доллары… Так вот: может, у тебя есть на примете кто-нибудь из оформляющих документы? Такой публики сейчас много, и заказов у меня на полгода вперед, но в перспективе… Ты лишь намекни, что есть возможность приобрести по сходной цене пару-тройку оригинальных полотен. Пускай заглянут ко мне. Разумеется, с каждой проданной вещи тебе комиссионные. Обоюдная выгода – и мне хорошо, и тебе не помешает. Лады?

Определённо ему не терпелось закончить и эту столь чуждую для его утончённой художественной натуры финансовую часть разговора, ведь он пока не представлял, как приятель отреагирует на предложение. Ни разу, сколько помнится, между ними не было разговоров о деньгах, и даже выпивку они всегда приобретали сообща, сбрасываясь, кто сколько может. Деньги и Вовка – понятия несовместимые. Но так было раньше, а сейчас?

– Значит, ты попросту обманываешь людей? – Яшка всё ещё не мог прийти в себя, разглядывая грубые мазки, с трудом складывающиеся в изображения.

– Не совсем, – Вовка снова потянулся к бутылке. – Это честный бизнес…

– Бизнес?! – наконец Яшка выплеснул свою злость. – Морочить людям голову? И тебе не стыдно? Или ты пользуешься тем, что ценителей среди отъезжающих мало, а если кто-то когда-то выяснит достоинства приобретённого, то не сможет вернуться, чтобы плюнуть тебе в лицо? Удобная позиция!

– Во-первых, не такая уж это откровенная халтура, – огрызнулся Вовка, – а во-вторых… Думаешь, мне это без боли далось? Или я такой вампир, что только и мечтаю из людей кровь сосать? Мол, жизнь непростая, и нужно крутиться, чтобы выжить? – он закурил и стал нервно расхаживать по мастерской из угла в угол. – Самую первую картину я продал года три назад. У меня и в мыслях не было на этом зарабатывать. Тем более с театром дела пошли в гору, и острой нужды в деньгах не было. А живопись, она всегда была для меня выше всяких денег, это святыня, которую преступно совмещать с куплей-продажей. Я и работы-то свои показывал немногим, лишь тем, кому доверял… Кто-то, вероятно, подсказал отъезжающим обратиться ко мне. Поначалу я и слушать не хотел о таких вещах, но меня стали обхаживать, сулили суммы, которые мне и не снились. Глупо отказываться, нашептывали мне, едва ли ещё представится шанс так хорошо заработать. И тут меня словно бес попутал: слаб оказался, не устоял, да и самолюбие сыграло – никто никогда меня так сладко не уговаривал и не хвалил… Сперва я продал самую простенькую из своих работ, но, сам понимаешь: когда это выстрадано и выношено, не очень-то утешает, что у тебя остались полотна лучше и сильнее. Тут бы радоваться, ведь картину увидят люди, и она уже не пропадёт на чердаке среди ненужного хлама, так нет же – настроение было хоть вешайся, словно я предал товарища или любимой лишился! Несколько дней прощался я с картиной, задержав её якобы для окончательной доработки. А когда её забрали, первое время ходил как больной, и всё мне чего-то недоставало… Потом уже узнал, что люди, купившие картину, выгодно продали её за границей и весьма благодарны мне за это. И тогда всё пошло-поехало… – Вовка судорожно затянулся сигаретой и продолжал. – Среди тех, кто уезжает, слухи разносятся мгновенно, и меня начали одолевать совершенно незнакомые люди. Я ещё не до конца успокоился, тоскуя о своей первой проданной работе, а тут требуют новых. Каждый разговор с отъезжающими давался мне нелегко, но люди и слушать не хотели моих отговорок, их время поджимает, забот полон рот, а мне, если говорить честно, и сказать нечего – хоть малюй картины через трафаретку… С другой стороны, хоть и жалко расставаться с картинами, в которые столько сердца вложил, но глупое тщеславие заедает: тебя, чудак, оценили, может быть, впервые в жизни, а ты ломаешься. Танцуй, пока платят…

– Тебя послушать, так рыдать хочется! Оправданья себе ищешь?

Вовка минуту подумал и упрямо тряхнул головой:

– А вот и нет! Какие оправдания?! Ни в чём и ни перед кем я не виноват! Никому в карман не залез, и никого не обманул… И, кстати, почему ты незнакомых людей жалеешь, а не меня? Их халтура устраивает, они за неё платят – какие могут быть обиды?!

– Но ведь это халтура! А ты художник!

– Потому мне и больно расставаться с настоящей картиной! Ведь продавал-то я сперва не мазню, а настоящие вещи. Представляешь, каково чувствовать, что постепенно с ума сходишь, и всерьёз опасаешься, как бы на себя руки не наложить?!

– И вот нашёлся выход… – грустно усмехнулся Яшка.

– Нашёлся. Несложное вычисление: если лепить халтуру, то и расставаться с ней будет не жалко. А деньги – они не пахнут. Да и уровень подобного рода живописи за рубежом, как мне рассказывали, гораздо ниже нашего. Так что совесть моя чиста, никто из покупателей на меня не в обиде. Наоборот, повторяю, ещё благодарят.

– Тебе действительно не в чем себя упрекнуть? – Яшке почему-то хотелось уколоть друга побольнее.

– Не в чем. Кому была бы польза, если бы я чистеньким и благородненьким замкнулся в своей ракушке и штамповал шедевры, которых никто никогда не увидит? Прости, но все мы хотим кушать и у каждого есть дети, которые тоже хотят кушать. Художников-идеалистов в нашем материалистическом мире не осталось, обстоятельства рано или поздно их ломают… – он заметил Яшкину ухмылку и принялся сбивчиво лопотать: – Чем, скажи на милость, я хуже иных лауреатов? Те гонят халтуру квадратными метрами, но обманывают уже не отдельных людей, а всю страну, получая за это государственные премии, и никто их не осуждает!.. Чего не отвечаешь?

Яшка внимательно разглядывал его и никак не мог понять, разыгрывает он его или нет. Лучше бы разыгрывал… Прежний ли это Вовка, которого он знал, искренне любил и тайком подражал ему? Нет, перед ним сидел сейчас совершенно чужой, незнакомый человек. Ох, не нужно было им встречаться сегодня…

– Вот такие дела, – Вовка съёжился и говорил уже сухо и отрывисто, словно перекатывал во рту камешки. – А живописи с тех пор больше не стало. Поначалу много сил отнимал театр, потом – лихорадочные гонки, чтобы успеть закончить очередную картинку к отъезду заказчика. Свободного времени почти не оставалось, а когда появлялось, уже не мог сосредоточиться, чтобы написать что-то для души. Теперь и пробовать стал реже, всё равно без толку…

Он глядел на свои пейзажи, расставленные у стены и разложенные по полу, и наверняка их не видел. Ни досады, ни разочарования в его взгляде не было – только безразличие и усталость. Яшке даже стало его жалко: заблудился человек и не знает, как поступать дальше. Может, он надеялся услышать от друга что-то ободряющее? А может, и приглашал его совсем не для того, чтобы предложить картины?..

За окном стемнело, и Яшка стал собираться. Вовка его не удерживал. Присев у табуретки в своей любимой позе на корточках, он по-прежнему глядел на холсты и до самого Яшкиного ухода не проронил ни слова. Лишь когда тот вышел на улицу и, поёживаясь от вечернего морозца, пошёл по тротуару, над головой хлопнула узкая незакрывающаяся форточка с оторванным шпингалетом, и Вовкин голос, какой-то жалкий и неуверенный, прошелестел вдогонку:

– Так ты не забудь о просьбе, ладно? Комиссионные неплохие… И не поминай меня лихом – у каждого своя судьба. И свой бизнес…

Извечный гамлетовский вопрос «быть или не быть?», в еврейской интерпретации звучавший как «ехать или не ехать?», так или иначе вставал перед каждым ощущающим себя причастным к гонимому иудейскому племени. По поводу гонимого племени, правда, нередко возникал слегка ехидный вопрос: так уж ли оно гонимо на самом деле? – но дискомфорт всё равно существовал. Со временем вопрос стал более конкретным и прямолинейным – «ехать сейчас или завтра?»

Нынешняя Яшкина жизнь в принципе его устраивала. Жил он с родителями, стараниями которых в доме у них всё было. Отец, пока что работал и получал неплохую зарплату, мама день и ночь старалась, чтобы дома было тепло и уютно. А тут ещё родители неожиданно заявили, что появилась у них на примете симпатичная девушка, которая наверняка составит Яшке хорошую партию…

Ох уж эти еврейские свахи, которые от тебя не отстанут до тех пор, пока не добьются своего! Ну или для начала хотя бы простого обещания встретиться с перспективной невестой… Правда, в роли свах теперь выступали Яшкины родители, и даже папа, совершенно светский человек, всегда посмеивавшийся над замшелыми дедовскими традициями, уже откровенно намекал, что упускать такой шанс глупо.

– Давай, сын, познакомимся с семьёй этой девочки, – говорил он, – а там видно будет. Никто тебя не неволит и насильно женить не собирается. Просто познакомимся, а?

Яшка уже не помнил точно, но на какой-то из очередных пролетарских праздников их пригласили в гости дальние материнские родственники, и там среди гостей должна будет присутствовать семья претендентки на Яшкину свободу.

Будь что будет, решил он, и согласился. Приду в гости, немного посижу за столом, выпью со всеми за компанию рюмку-другую, а потом заявлю, что у меня какие-нибудь неотложные дела во дворце, – например, концерт, – и благополучно слиняю. Все эти сватовские штучки пускай проводят без меня. Я ещё не настолько пропащий, чтобы сам не смог познакомиться с девушкой, которая западёт мне в сердце…

Но, как видно, «замшелые дедовские традиции» оказывались иногда сильнее нас и наших представлений о знакомстве со своей будущей половиной. Семейные союзы всё-таки создаются в каких-то высших сферах, недоступных нам, а мы – мы лишь беспрекословно выполняем принятые ими решения…

Выпускной вечер – это всегда праздник, немного грустный и одновременно радостный, полный трогательных воспоминаний, новых надежд и опьяняющей свободы. К этому училищному вечеру Яшка готовился как когда-то к собственному выпускному. Хоть его сегодняшние выпускники и немало попили кровушки у своего классного руководителя, тем не менее уже стали ему почти родными, расставаться с которыми не хотелось.

Он даже пообещал директору привезти на празднество свой ансамбль из Дворца культуры, но попросил это пока придержать в секрете, чтобы сделать учащимся такой неожиданный и приятный подарок. Ясное дело, что веселиться под звуки магнитофона – это одно, а вот когда играют живые музыканты – это совсем другое. Что ни говори, но мальчишки это заслужили. Хотя бы уже тем, что никто из них не попал в колонию.

И сразу же он заметил, что особой радости по поводу выпуска из училища в выпускных группах среди ребят почему-то не заметно.

– Что происходит? – удивлённо поинтересовался он у Михаила, привычно заглянувшего к нему выкурить сигарету и посидеть в тишине подсобки.

– Не догадываешься? – без своей привычной ухмылки ответил мастер. – Всех пацанов сразу после выпуска призовут в армию, а ты сам видишь, что в Афганистане творится. Многих сразу отправят в учебку, а потом на войну, и, ясное дело, не все вернутся домой…

В училище на стенде с лучшими выпускниками Яшка уже замечал несколько раз, как время от времени появляются новые портреты с чёрными ленточками. Их было пока немного, этих погибших солдатиков, выпускников прежних лет, но они были…

– Даст бог, всё образуется, – только и нашёл, что ответить Яшка, но в сердце у него всё равно поселилась печаль.

Оказывается, и сам того не желая, он уже прикипел душой к своим воспитанникам, таким хулиганистым, часто неблагодарным и жестоким, которых порой после очередного проступка хотелось в запале растерзать и стереть в порошок, вот только по большому счёту ничего плохого он им не желал и всегда был уверен, что стоит лишь дать им немного повзрослеть, дотянуть ребятишек до армии, и они остепенятся, станут нормальными мужиками. А сегодня выходило, что именно в этой долгожданной и спасительной армий их ждёт самая большая опасность, уберечь от которой Яшка не в силах. Новые фотографии с чёрными ленточками рано или поздно появятся на стенде в училище, и неизвестно, окажутся ли среди этих погибших солдат его ученики…

Проклятая война, повсюду она нас достаёт, в каждом без исключения поколении – и среди тех, кто воюет, и среди тех, кому приходится оплакивать погибших…

Выпускной прошёл, слава всем богам, без особых происшествий. Конечно, были, как предполагал Михаил, и выпившие, но их удавалось вовремя изолировать и не допускать безобразий. Да ещё сам Михаил к концу вечера как следует перебрал дармового самогона, однако его вовремя подхватил директор, отвёл к себе в кабинет, где и оставил спать на диване до утра.

Наступили летние каникулы, и все преподаватели ушли в отпуск. Ездить каждый день в училище больше не требовалось, да и во дворце особых дел не было. Просто начались ежедневные мероприятия на танцплощадке в парке при Дворце культуры, и музыканты из ансамбля справлялись там без участия своего руководителя, а Яшка неожиданно загрустил.

Выходило, что всё время он куда-то торопился, всегда у него были какие-то планы и неотложные дела, и это было нормально. Сейчас же он день за днём просиживал дома и не знал, чем заняться. Догонять и перегонять кого-то пока не требовалось, и жизнь текла по каким-то своим неспешным законам. Даже с самим собой наперегонки не посоревнуешься, потому что не было впереди достойной цели, которую требовалось достигать. И от этого ему было почему-то крайне некомфортно.

Однажды к нему явились активисты из местной еврейской общины и предложили создать воскресную школу. Про то, что община существует Яшка, конечно, слышал, но почти не интересовался, чем она занимается. Однажды ему довелось побывать в маленьком частном домике в центре города, который стараниями местных старичков-евреев был переоборудован под синагогу. Ему там крайне не понравилось из-за убогости и забитости посетителей. Каждый раз, когда старички приходили молиться, они старались быстро прошмыгнуть внутрь, опасаясь, что кто-то их заметит и напишет донос в КГБ. На Яшкин вопрос, кому сегодня нужно преследовать мирных старичков, которые никаких правонарушений не делают, никто внятного ответа дать не смог. Да и страшная контора была уже далеко не такой, как раньше.

Активисты сообщили Яшке, что недавно в их город приехал настоящий раввин, которого они давно приглашали из столицы, и теперь еврейская жизнь начинает потихоньку возрождаться. Раввин, с которым Яшка непременно обязан познакомиться, оказывается, уже развил бурную деятельность и даже стал забрасывать городские власти требованиями вернуть общине их старую большую синагогу, отнятую ещё до войны и переоборудованную в какой-то филиал ДОСААФа. Сама по себе эта общественная организация была при последнем издыхании, и если вовремя не потребовать вернуть здание его прежним владельцам, то в него возьмут и поселят ещё кого-то, с кем придётся начинать заново бодаться. Двухэтажное каменное здание в самом центре города многим могло понравиться.

Но самое интересное для Яшки, по мнению активистов, должно было состоять в том, что раввин помимо всего решил создать воскресную школу для детишек, где те постигали бы еврейские традиции, знакомились с Торой, учили иврит и праздновали бы многочисленные еврейские праздники. Ну, а кто поможет создать эту школу, как не Яшка, уже освоивший работу учителя?

Предложение было неожиданным и заманчивым.

– Но ведь я же никогда не был директором школы и даже не знаю, с чего начинать! – на всякий случай принялся осторожничать он.

– Во-первых, не боги горшки обжигают, – выдали представители общины не совсем еврейскую поговорку, – а во-вторых, вы, молодой человек, кроме учительства уже работаете руководителем музыкального коллектива во Дворце культуры, а это кое-что значит. Опыт управления людьми у вас имеется. Да и раввин вам поможет – советом, книгами, финансами. Уверяем вас, он отличный парень, вы с ним наверняка подружитесь. Даже не сомневайтесь!

Яшка вовсе не был бессребреником, поэтому предложение стать директором новой школы его заинтересовало. Наверняка и зарплата какая-то будет положена – не на общественных же началах директорствовать!

На первый взгляд Моисей Гринберг выглядел ветхим стариком, и даже передвигался мелкими неровными шажками, однако от палки категорически отказывался, и было ему всего семьдесят с небольшим, то есть человеком он был по современным меркам ещё нестарым. Жил на окраине города в мрачном пролетарском районе, совсем ещё недавнем селе, которое после войны влилось в один из районов по мере разрастания и расширения городских границ. Народ тут жил пьющий и хулиганистый, но Гринберга никто не трогал из-за его безобидности и довольно непритязательного вида.

Ицик пойти к нему вместе с Яшкой по какой-то причине не смог, зато отправил Гершона, который тоже долго в гостях не засиделся и убежал по своим неотложным рыночным делам.

Моисей жил в однокомнатной старой квартирке с такой же ветхой, как и он сам, мебелью и несвежим постельным бельём на кровати. Это неприятно поразило Яшку, который к чистюлям себя отнюдь не относил, тем не менее всё-таки соблюдал некоторую чистоту и гигиену.

– Вы не смотрите, что у меня так грязно и не прибрано, – извинился старик и потащил его на кухню, где они сели пить чай из грязноватых чашек. – Сил на всё не хватает.

И тут Яшка заметил на столе пачку читанных-перечитанных газет на иврите.

– Откуда они у вас? – удивился Яшка.

– Я выписываю их. Сегодня это не запрещено. Правда, газеты коммунистические, а не те, которые в Израиле повсеместно читают, тем не менее хоть что-то…

Слово за словом Гринберг рассказал Яшке свою весьма любопытную историю, в которую очень трудно поверить поначалу, но, чувствовалось, что старик ни слова не привирает, и всё в ней чистая правда.

Родился он в большой еврейской семье в северном польском местечке, и перед самой войной, чувствуя, что скоро сюда придут немцы, и ничего хорошего евреев не ждёт, вместе с семьёй перебрался в Белоруссию, а оттуда ещё дальше, за Урал. А так как сам Моисей к началу войны уже достиг призывного возраста, то его забрали в армию, где он окончил курсы и прослужил до самой Победы санитаром в медсанбате. Был и на передовой, но, слава богу, уцелел в отличие от остальных своих братьев, судьба к которым оказалась не такой благосклонной, как к нему. Сразу после окончания войны его сильно поредевшая семья засобиралась назад на родину в Польшу, и Моисею стоило огромных трудов уговорить свою русскую жену, свадьбу с которой они сыграли совсем недавно, отправиться вместе с ним. В конце концов они всё-таки уехали, но в Польше ситуация оказалась совсем не такой, какую они ожидали. Местные жители возвращающимся евреям были не рады, и, спасаясь уже от реально назревающих погромов, они отправились дальше – в Палестину. Почему не сразу в Америку, как ехали многие из соотечественников? Английского языка Моисей не знал и учить не собирался, зато иврит учил ещё ребёнком в хедере. Оказавшись в подмандатной Палестине, они поселились в одном из только что образовавшихся кибуцев, где Моисей устроился рабочим на металлообрабатывающий заводик и проработал там без перерыва до середины пятидесятых годов. Он даже принимал участие в профсоюзном движении, набиравшем обороты в те годы в полусоциалистическом еврейском образовании, очень скоро объявившем себя государством Израиль. И всё у него до поры до времени складывалось прекрасно – и дом каменный построил, и деньги неплохие стал зарабатывать, и с языком никаких проблем не возникало, вот только жена всё время капризничала и ни в какую не хотела оставаться здесь до конца жизни. Всё для неё здесь было чужим и враждебным и в конце концов даже муж, постоянно пропадающий на работе или по профсоюзным делам, стал не в радость. Такая ситуация не могла продолжаться бесконечно, и однажды она собралась и уехала к себе на родину, в город, где они сейчас с Яшкой беседуют за чаем. Первое время, пока была возможность, и между Израилем и СССР существовали дружественные отношения, Моисей писал ей письма, отправлял деньги и постоянно звал вернуться назад к нему, а потом и такой возможности не стало. Границы закрылись, опустился железный занавес. Почти до середины семидесятых он прожил в своём большом израильском доме бобылём, а потом, почти сходя с ума от одиночества, продал всё, что смог, а остальное бросил, сорвался с места и отправился в Россию к жене. Приехал – и с ужасом узнал, что её уже десять лет как нет в живых. Детей же они так и не сподобились завести… Назад в Израиль его, естественно, никто уже не выпустил, вот он и поселился здесь тем же бобылём, только уже в небольшой съёмной квартирке на окраине и получил небольшую пенсию от государства, позволявшую худо-бедно сводить концы с концами. Да и много ли ему в его нынешнем положении нужно?.. Если дело со школой пойдёт на лад, и он будет преподавать иврит детишкам, то это окажется огромным подспорьем его очень скромному бюджету…

– А что же вы сейчас не уезжаете в Израиль? – поинтересовался у него Яшка. – Сегодня уже никто никого не держит.

– Сам не знаю, почему, – грустно пробормотал старик, – что-то уже перегорело во мне. Сил не осталось. Да и не смогу я третий раз срываться с места и начинать жизнь заново…

После разговора со стариком Яшка твёрдо решил про себя: заработает воскресная еврейская школа или нет, не столь важно, но несчастного старика без поддержки он не оставит. Грустно на закате жизни оставаться совершенно одиноким…

По настоянию Ицика он регулярно стал ходить в синагогу. Тамошние старички косились на него, собираясь по субботам на утреннюю молитву, и укоризненно качали головами, потому что молиться вместе с ними Яшка не мог, как не мог и отвечать, когда кто-то задавал вопросы на идише, и это, по их мнению, совсем уже не лезло ни в какие ворота для еврея. Но откуда же Яшке было знать этот дедовский язык, даже несмотря на то, что родители наверняка понимали его, но никогда даже между собой на нём не разговаривали? И не старались научить его идишу, считая, что ребёнку этот язык никогда не пригодится.

Яшка изредка вспоминал старую историю про фронтовые письма на идише, отнесённые в школьный краеведческий музей, но это воспоминание было, пожалуй, единственным, что связывало его с этим языком. Яшка даже называл идиш не иначе, как «этот язык», будто он был для него чужим, как, например, английский или немецкий…

Намного интересней было присутствовать после утренней субботней молитвы на обсуждении очередной главы Торы, которое проводил раввин. Странная и парадоксальная логика, с которой древние учителя исследовали каждую фразу, иногда даже отдельные буквы священного текста, поначалу поражали и даже шокировали Яшку своей необычностью и замысловатыми построениями, но скоро он вошёл во вкус, и порой дело доходило даже до того, что по завершении обсуждения текста становилось жалко обрывать развивающуюся мысль и хотелось продолжать, продолжать и продолжать… Однако Ицик, хитро и одновременно благодарно поглядывающий на своего разгорячённого ученика, жестом прерывал разговор, захлопывал толстый том и указывал на часы – хватит, пора отдохнуть…

Из общения с Ициком Яшка узнал о всемирном движении Хабад, про который раввин часто упоминал, а однажды даже подарил ему русский перевод книги «Тания» – главной хасидской книги, написанной двести с лишним лет назад основоположником этого учения рабби Шнеуром Залманом.

– Неужели не всё сказано в Торе? – недоумевал Яшка, взвешивая на руке довольно увесистый томик. – Понимаю, есть различные толкования, есть Талмуд с его бесконечными спорами мудрецов, разве этого недостаточно? Эта книга о чём? Какие ещё книги могут дополнить Тору?

– «Тания» – это вовсе не толкование и не комментарии к Торе, а скорее философские рассуждения по еврейской этике. Тут рассказывается, главным образом, о силах добра и зла в человеческой природе и в окружающем мире. Основная цель книги заключается в установлении абсолютной свободы воли для человека…

– Свободы воли? – усмехнулся Яшка. – Какая может быть свобода воли в нынешнем мире? А тем более в те времена, когда эту книгу писали? И для кого – для евреев, которые даже сегодня ещё не до конца вышли из египетского рабства? Сидят у пресловутых горшков с мясом и посмеиваются над теми, кому захотелось голодной сорокалетней свободы в блужданиях по пустыне. Погляди, какие люди вокруг нас…

Ицик недовольно покачал головой и заговорил ещё более нервно и чуть ли не задыхаясь:

– Свобода воли – это не физическая вседозволенность, когда ты можешь делать всё, что заблагорассудится, без оглядки на мораль и нравственность. Главное устремление еврея, да, наверное, и не только еврея, а любого человека, состоит в том, чтобы утвердиться в парадигме, согласно которой человек по существу создание безнравственное, то есть нравственное не в каком-то ограниченном и условном смысле, но во всей полноте абсолюта. Автор «Тании» рабби Шнеур Залман верил в то, что человек не только обладает полнейшей возможностью совершенной нравственной жизни, но и что её фактическая реализация вполне по силам среднему человеку, то есть мне и тебе. Тем не менее для того, чтобы быть в состоянии встретиться лицом к лицу с моральными испытаниями, выпадающими нам на каждом шагу в повседневной жизни, мы должны отдавать себе полный отчёт в физических силах, которые определяют наши побуждения и поступки, и, что превыше всего, каждый из нас должен быть убеждён в присущей ему моральной твёрдости. Каждый наделён определённой моральной силой, если только совершает необходимое усилие, чтобы подавить и удержать под контролем эти диссонирующие силы. Пусть и не удастся искоренить их окончательно, но рабби Шнеур Залман был абсолютно уверен в том, что гармония личности может быть достигнута, во всяком случае, во всей сфере действительной и практической нравственной жизни. А чего нам ещё не хватает, как только уверенности в своих силах?..

В тот день Яшка ушёл домой в глубокой задумчивости. Впервые в жизни он почувствовал, как что-то непонятное и могущественное по-настоящему вторгается в его душу, проникает во все её уголки и расчищает завалы скопившегося там мусора для чего-то нового, грядущего, о чём он до последнего времени даже не подозревал, но теперь, узнав об этом, уже не сможет жить по-прежнему. Вопросов, встававших перед ним, становилось ничуть не меньше, но хоть какие-то ответы, словно неясные лучики, забрезжили на горизонте. И это его радовало и вселяло в сердце надежду. Надежду – на что? Он и сам этого пока точно не знал.

Подаренная книга, казалось, грела сквозь рюкзачок спину, и это было приятно. Первый раз за всё время он подумал, что потихоньку освобождается от каких-то липких надоевших пут, долгое время не дававших вздохнуть полной грудью и поступать так, как давно уже следовало поступать. Мысли становились ясными, голова чистой – спасибо Ицику за это состояние…

Ему очень нравился ответ Любавичского ребе на вопрос: кого следует считать евреем? Ответ был предельно прост и по-своему гениален: еврей не тот, у кого дедушка еврей, а тот, у кого внук будет евреем. Множество раз на протяжении жизни Яшка убеждался, насколько эта фраза точна и верна. Но… как примерить эту одёжку на себя – соответствует ли он достаточно простым и в то же время очень непростым критериям мудрого старца? По части еврейского дедушки, бабушки и прочих предков никаких сомнений у него не возникало, но как быть с внуками? Сынишка, который совсем недавно у него родился, был ещё настолько мал, что даже задумываться о его еврейском воспитании было рано. А что будет дальше?

Только сейчас по-настоящему начиналось – и он это чувствовал – превращение его из совершенно светского и ни во что не верящего скептика в еврея. Не того забитого и галутного, который даже при упоминании своей национальности стыдливо опускает плечи и прячет глаза, а нового, гордящегося своими предками и готового строить для своего сына и будущих внуков государство, в котором они будут чувствовать себя хозяевами, и никто ни в чём не посмеет их в этом новом государстве упрекнуть. Пускай Ицик сейчас терпеливо и порой стискивая зубы от его непонятливости и упрямства разъясняет азы иудаизма, но с его помощью Яшка непременно доберётся до самой сути, каких бы трудов ему это ни стоило.

Самое сложно оказалось для Яшки – принять даже не философию иудаизма со всеми её тонкостями и хитросплетениями, а сделать практические выводы для себя. Сколько труда стоило Ицику, например, убедить Яшку постоянно носить если уж не традиционную кипу, то хотя бы обычную кепку – еврею необходимо прикрывать голову, даже если это не по нраву окружающим!

– Для чего такая показуха?! – трагически вопрошал Яшка. – К чему эта замшелая обрядность в современном мире?!

– Со временем поймёшь, – отмахивался Ицик. – Ты ещё спроси, например, для чего каждому нормальному еврею требуется совершать регулярные омовения в микве, если в любой квартире есть современная ванна!

Про микву Яшка ничего не спрашивал, так как до этой загадочной штуки они пока не добрались в его очень нелёгком приобщении к еврейству. Вполне хватало комментариев к Торе, которые худо-бедно укладывались в голове, но вопросов от этого становилось не только не меньше, а во много раз больше.

И вот как-то раз перед Ханукой, когда осенняя погода окончательно испортилась, стало холодно и пошли дожди, то есть хороший хозяин собаку на улицу уже не выгнал бы по определению, Ицик встрепенулся и сообщил:

– Сегодня мы с тобой должны обязательно пойти в микву, – потом выглянул в окно, поёжился и на всякий случай прибавил: – С Божьей помощью…

– Надо так надо, – послушно согласился Яшка. – А где у нас эта миква?

Как и всегда на их совместных занятиях, Ицик степенно поправил очки на носу, потеребил свою рыжую бороду и поднял кверху палец:

– Понимаешь, специально оборудованной миквы в городе пока нет, поэтому придётся воспользоваться природными водоёмами. Точно так поступали и наши праотцы во время своих скитаний по пустыне…

С одной стороны, Яшке, конечно, было лестно поступать так, как поступали праотцы, скитавшиеся по пустыне и находившие там водоёмы, но дух противоречия, который, как уже не раз замечал Ицик, заложен в каждом еврее с молоком матери, не позволял сразу соглашаться с предложением.

– Выгляни в окно и посмотри, какая погода на улице, – пробормотал Яшка, – а ты говоришь – природный водоём… Что мы будем в нём делать? Только не говори, что мы должны лезть в него в такую стужу!

– Именно лезть… вернее, не лезть, а совершать ритуальные омовения! Притом погружаться полностью с головой!

– С головой? – ужаснулся Яшка. – В такую стужу…

– Ты как хочешь, а я пойду, – решительно сказал Ицик, и в его глазах загорелся яростный огонь легендарных ветхозаветных пророков, упрямо разыскивающих в раскалённой пустыне природные водоёмы. – Видно, ещё не пришло твоё время становиться настоящим евреем!

Наверняка он чётко просчитал, чем уколоть Яшку побольнее. Ведь знал же, что после таких обидных слов тот непременно согласится и отправится хоть на край света, лишь бы его не упрекали в трусости и малодушии.

– Вот, возьми, – он протянул заранее приготовленный пакет и пояснил: – Это полотенце. Вытрешься после омовения. Я себе тоже взял…

На улице было по-прежнему мрачно и сыро. Хорошо хоть дождь стал реже и небо посветлело.

– Ну и где этот… природный водоём? – зябко поводя плечами, тоскливо спросил Яшка.

– Пойдём на речку, – Ицик улыбнулся и показал рукой вдаль. – Я присмотрел одно укромное место, где никто нас не увидит. Там есть всё, что нужно: чистая проточная вода, и не глубоко, но в самый раз, чтобы погрузиться с головой.

– Так ты не шутил?! – ахнул Яшка и беспомощно огляделся по сторонам.

– А ты думал, что нашим праотцам всегда светило солнышко и никогда не было холодно? Да если хочешь знать, природные катаклизмы – это самое малое из тех бед, что обрушивались на их головы! Но они, – в голосе Ицика послышался надрыв, – всегда оставались верны заповедям и никогда не искали причин, мешающих их выполнению!..

По дороге на реку дождь прекратился окончательно, а когда они вышли на берег, на смену тучам по небу поползли белые облака.

– Вот видишь, как хорошо всё складывается! – не преминул заметить Ицик и свернул в сторону от городского пляжа, совершенно безлюдного в это время года.

– Ты уже совершал здесь эти самые… омовения? – подозрительно поинтересовался Яшка, пробираясь следом за ним сквозь густые заросли орешника к крохотному песчаному пятачку на берегу.

– Конечно! – Ицик остановился и показал на какие-то сломанные сучки на деревьях. – Сюда повесим одежду, чтобы не испачкалась… И вперёд!

Яшка тоскливо присел у края воды и сунул в неё палец:

– И мы сейчас в неё полезем, да? Ты издеваешься?!

– Как хочешь! – пожал плечами Ицик и стал снимать плащ, за ним пиджак, брюки и шляпу.

Яшка молча следил за раздеванием, и по его телу то и дело прокатывалась дрожь от затылка до копчика. А доблестный раввин уже снимал рубашку и нижнее бельё.

– Ты это… совсем без ничего в воду полезешь? – спросил Яшка, отводя взгляд от обнажённого тела.

– Конечно! Во время омовения ничем нельзя прикрываться. Только кисточки цицит можно оставить. Ну и кипу на голове…

Со священным ужасом Яшка наблюдал, как он, придерживая одной рукой кипу, медленно вошёл в воду по пояс, потом глубоко вздохнул, что-то прошептал и вдруг нырнул с головой. У Яшки даже перехватило дыхание, когда он повторил это три раза подряд. Вынырнув последний раз, широко развёл руками и только тогда посмотрел на берег:

– Ну а ты чего ждёшь?

Дрожащими пальцами Яшка стал расстёгивать куртку…

После холодного и промозглого Домодедова, провожавшего Яшкино семейство холодным липким снегом, оседавшим и тут же таявшим на рукавах и воротниках курток, аэропорт Бен-Гурион встретил их игривыми солнечными зайчиками, отражавшимися от стёкол аэропортовского здания, и тёплым сухим воздухом с неуловимым лимонным запахом.

Яшка осторожно спускался по самолётному трапу, придерживая на руках трёхлетнего сынишку, крепко спавшего у него на плече после утомительного вчерашнего ожидания позднего ночного рейса, потом четырёхчасового перелёта во вселенском мраке бездонного звёздного неба, и вот теперь малышу предстояло сделать первый шаг по этой земле, пока ещё до конца не осознавая, что в прошлом для него остались снежные зимы с горками и санками, клюшки, которыми он гонял слепленную из снежка шайбу с такими же, как сам, трёхлетками. Для него останутся в прошлом бесконечные бабушкины походы по магазинам, чтобы найти для внучка что-нибудь повкуснее, и редкие купленные Яшкой и Ирой только что появившиеся в коммерческих ларьках вкуснейшие иностранные «Сникерсы», которые дома аккуратно резались на три части, чтобы растянуть дорогое удовольствие подольше. Вряд ли это останется в его памяти, а если и останется, то обрывками, бесформенными фрагментами и неясными ощущениями…

Теперь уже и у сына начинала складываться своя собственная история, начинающаяся с каких-то смутных воспоминаний, которые непременно придут к нему, когда он станет постарше. А сейчас его ждала новая жизнь, загадочная и непредсказуемая, как у всех нас, впервые ступающих на землю Израиля. Яшка, кровь из носа, приложит все силы, чтобы в его жизни было поменьше горя и разочарований. В доску разобьётся, жизнь положит, ради этого спящего на плече родного карапуза…

Каждый новый репатриант, приезжающий в Израиль, сразу попадает в ульпан. Так называют курсы, на которых преподают основы иврита. И хоть Израиль – страна многоязычная, и любого прекрасно поймут повсюду, на каком бы языке он ни общался, знать государственный язык всё-таки необходимо. Хотя бы по одной немаловажной причине – высокооплачиваемые работы, на которые безусловно претендует каждый из приезжающих, требуют умения читать официальные документы и бегло общаться с начальством, для которого иврит родной и единственный способ общения с подчинёнными.

В ульпане сразу же идёт незамедлительное погружение в языковую среду, и даже учитель совсем не обязан владеть каким-то иным языком, кроме того, который преподаёт. Так в своё время детишек учили плавать, бросая в глубокую воду, где те побарахтаются, побарахтаются – и выплывут. Утонуть им, конечно, не дадут, но и сильно помогать не станут – полагайся, братец, на свои силы.

В Яшкиной группе было около двадцати человек, и все русскоговорящие, за исключением одного. Это был пухлый здоровенный дядька, внешне очень похожий на известного голливудского киноактёра Омара Шарифа. Но наш красавец был отнюдь не из Голливуда, а из экзотического Уругвая. Звали его Давидом.

Поначалу среди «русских» он чувствовал себя довольно скованно по двум причинам. Во-первых, никто в группе не разговаривал по-испански, поэтому найти себе собеседника долгое время не удавалось. Во-вторых, оказалось, что иврит он учил ещё в Уругвае, до приезда сюда, и всё, что наши соотечественники постигали сейчас в трудах и мучениях, было для него давно пройденным этапом. То есть он просто откровенно скучал на занятиях. Вдобавок ко всему у Давида был громадный недостаток: из-за речевого дефекта он выговаривал слова крайне невнятно – раскатистые «р» тонули в вязкой шипящей каше остальных звуков. В итоге выходила какая-то размазня из слов, приправленная острым перчиком чили. Давид чувствовал это, и каждый раз, когда приходилось что-то говорить, его громадные маслины-глаза выражали неподдельную муку и страдание. Как у того же цивилизованного белокожего колонизатора, попавшего в племя диких африканских людоедов, каковыми в его глазах несомненно были мы.

Даже спустя месяц, когда все в группе худо-бедно уже извергали какие-то относительно связные фразы на иврите, его почти никто не понимал из-за этой словесной каши. Единственным, кому удавалось что-то разбирать в этом буйстве звуков, оказался, как ни странно, Яшка. Поэтому, когда Давид хотел кому-то что-то сообщить, всегда тащил его за рукав и жестами просил помочь.

Очень скоро все узнали его печальную историю о том, что в Израиль он приехал вдвоём со своим престарелым дядюшкой, который сейчас из дома почти не выходит, и всё хозяйство целиком лежит на широких плечах Давида. В Уругвае у него остались жена и дочь, которые ехать с ним категорически отказались из-за того, что терпеть не могли дядюшку-самодура. Бросить же родственника на произвол судьбы Давид не мог, и теперь с явным нетерпением ожидал естественной кончины старика, которая, по его мнению, была уже не за горами. После этого он моментально вызвал бы жену и дочь. Между прочим, Яшка до сих пор, спустя двадцать с лишним лет, изредка встречает Давида на улице, и каждый раз тот жизнерадостно сообщает, что дядюшка жив-здоров и, чувствует себя превосходно, хотя за это время так ни разу и не вышел из дома. Уступать своё место жене Давида он, по всей вероятности, не торопился. Да и Давид, как видно, привык к такому раскладу и ничего менять уже не собирается.

Несмотря на свою невнятную речь, Давид быстро освоился в группе и даже стал претендовать на роль всеобщего шутника и любимца. Ему нравилось долго и торопливо что-то рассказывать, при этом он непрерывно шевелил густыми мохнатыми бровями и сапожной щёткой смоляных усов, и это было действительно смешно и любопытно наблюдать со стороны.

Периодически, раз в неделю, приблизительно на день-два Давид в кого-нибудь смертельно влюблялся. Вероятно, он не мог жить без постоянного состояния влюблённости, и эта влюблённость была страстной, по-латиноамерикански темпераментной и одновременно по-старомодному галантной, но при этом всегда безответной. Иной по законам романтического, мыльно-сериального жанра она просто не имела права быть.

Происходило же всё следующим образом. Давид гарцующей походкой приближался к своей очередной избраннице, но не ближе, чем на расстояние вытянутой руки, и что-то страстно, с надрывом и завыванием принимался вещать по-испански, нисколько не обращая внимания на то, что его не понимают, а рядом с дамой находятся другие кавалеры. Его брови складывались в трогательный домик, на глазах выступали крупные слёзы, а руками он размахивал так, словно плыл или даже летел по воздуху.

Часто объектом его страсти оказывалась какая-то из замужних женщин в группе, и первое время оскорблённые мужья даже собирались чистить сопатку любвеобильному и несдержанному на проявления чувств Ромео. Но очень скоро убеждались, что Давид абсолютно безвреден и ближе, чем на контрольное расстояние вытянутой руки, к объекту воздыханий ни за что не приблизится. Максимум, на что отважится, это сбегать для дамы сердца за разовым стаканчиком кофе или пачкой сигарет в ближайший ларёк и потом будет до конца дня не спускать с неё восторженного взгляда, не обращая внимания ни на что происходящее вокруг…

Часто случалось так, что люди, познакомившиеся в ульпане, оставались добрыми приятелями на долгие годы и даже дружили семьями. С Давидом Яшка так и не подружился, хотя, как мы уже говорили, изредка встречался на улице и обменивался приветствиями. Дальше этого Яшка не шёл, потому что не было у них никаких общих интересов и точек пересечения. Книжек, как Яшка, Давид не читал и стихов не писал, а за сборную Уругвая по футболу, как он, Яшка не болел. Как, впрочем, и за все остальные сборные.

Но каждый раз, когда по телевидению или в разговорах упоминался Уругвай, Яшка непременно вспоминал потешного толстяка Давида, не спускавшего больших печальных глаз со своей очередной избранницы и выдававший торжественный спич из раскатистых «р» и шипящей вязкой звуковой каши. При этом сразу вспоминались длинные мыльные латиноамериканские сериалы, в которых, как оказывалось, персонажи вовсе не были придуманы сценаристами, а взяты из самой что ни на есть тамошней реальной жизни…

Время в Израиле течёт несколько иначе, чем в других странах мира. Впоследствии Яшка не раз сумел в этом убедиться. Ни быстрее, ни медленнее, а как-то иначе. Может быть, из-за того, что наши дела, которыми оно заполнено всегда под завязку, тоже делаются несколько иначе, чем повсюду? Трудно это объяснить, но что-то странное и необычное в этом всё-таки есть…

Рано или поздно три ульпановских месяца подошли к концу, а разнарядки на компьютерные курсы к Иосифу всё не приходили.

– Знаешь, – посоветовал он Яшке как-то, – поищи себе пока какую-нибудь подработку на стороне, на которой переждёшь время до курсов. Кто знает, сколько придётся ждать? И там, если будет возможность, не переставай учить иврит. Я бы ещё посоветовал найти книжку по компьютерам и потихоньку её осваивать. Не помешает, честное слово…

– Какую бы работу ты посоветовал, где можно сидеть и спокойно заниматься?

– Лучше всего для этого подходит ночная охрана. Поброди для начала по Старому городу. Там у хозяев небольших магазинчиков нет особых денег нанимать работников из профессиональных компаний, а такой человек, как ты, вполне сгодится. Да и курсов для получения оружия там проходить не надо, а то эти курсы, можешь мне поверить, ещё та морока…

Последнее слово Иосиф выговаривал с удовольствием, потому что оно напоминало название страны исхода собственных родителей – Марокко.

Конечно, перспектива ночь за ночью просиживать в каких-то мелких магазинах и ждать неизвестно чего, Яшку не очень вдохновляла, но ничего не поделаешь. В грандиозные планы по завоеванию достойного места под солнцем работа в охране не очень вписывалась, но никаких вариантов лучше пока не было. Действительно, нужно запастись терпением и ждать.

Он отправился в Старый город и уже буквально на третий день походов обнаружил то, что хотел. Это был магазин электротоваров, в котором требовался охранник на каждую ночь.

«После работы инженером, комсомольским вожачком, потом учителем и руководителем вокально-инструментального ансамбля, – усмехался Яшка про себя невесело, – работа ночным сторожем, этаким современным дедом Щукарём, как раз самое то, чего мне в моей пёстрой биографии так недоставало! Вот только не знаю, на сколько времени такая работа затянется. Неисповедимы пути… мои…»

Раньше время для Яшки тянулось быстро. И даже не тянулось, а стремительно летело, словно он постоянно бежал с кем-то наперегонки. Эта мысль постоянно крутилась в его голове и не исчезала. С кем он соревновался? Вероятней всего, как уже не раз об этом размышлял, с самим собой. Он оглядывался на других и видел, что никто никуда не торопится, а спокойно и методично добивается всего того, за чем ему, Яшке, приходилось гнаться. Удачливей его были эти люди? Неизвестно. Может, кому-то иногда и везло больше, чем ему, но никому он не завидовал. А зачем завидовать, если у каждого человека своя судьба, свои планы и цели, и примерять чужой пиджачок на себя – совершенно неблагодарное занятие…

Тексты, которые он упрямо и невзирая ни на что всё время писал, складывались со временем в почти готовые книги, но он не торопился кому-то показывать их или отправлять в издательства. Яшка даже придумал для себя своеобразную спасительную мантру: если написанное тобой стихотворение хуже, скажем, какого-нибудь пушкинского стиха, то кому его интересно будет читать? Лучше уж читать пушкинское. А если написать лучше… ну, на такое пока губки лучше не раскатывать. Но… отчего же не помечтать?..

Конечно, делиться с кем-то такими кощунственными мыслями было бы глупо и по-мальчишески нахально, тем не менее волшебная мантра заставляла читать и многократно перечитывать написанное, каждый раз что-то исправлять и переписывать, и новый вариант всё больше и больше ему нравился. Но… до следующего прочтения. До пушкинских строк всё равно было как до Луны…

Конечно, можно было уже сейчас худо-бедно составить сборник стихов или коротких рассказов, но кому предложить эту книжку? Серьёзных издательств, которые взялись бы выпустить книгу на русском языке в Израиле не было, а просто отнести текст в типографию, каковых предостаточно, заплатить деньги и получить готовый тираж, Яшка не хотел. Книжку должен делать профессиональный редактор, вкусу которого можно доверять, а где его найти? Отсылать отдельные материалы в местные газеты тоже не хотелось – что-то поверхностное и недолговечное было в газетных публикациях…

Предположим, рано или поздно он всё-таки сподобится выпустить книжку. В принципе, это вполне по карману любому, кто не замахивается на собрание сочинений или на миллионный тираж своей писанины, но… кто сегодня станет читать твой опус, если все вокруг только и поглощены добычей материальных благ? Не очень-то охотно народ разбрасывается деньгами на покупку книг. Есть более необходимые, как всем кажется, для жизни вещи… Может, по большому счёту это и не совсем так, как виделось, но среда, в которой он пока вынужденно существовал, оказывалась совсем не такой, на которую рассчитывал. Оставалось только надеяться, что всё впереди, и он успеет, догонит свой успех и свою звезду, о нём ещё узнают и заговорят, к книгам его потянутся как к живительному источнику…

А без этой веры, без этой надежды, без этих мечтаний, о которых он никогда никому не рассказывал, было бы совсем плохо и невыносимо…

Бег продолжался, и останавливаться или притормаживать, чтобы перевести дыхание, Яшка себе не позволял…

С этим малосимпатичным дядечкой Яшка познакомился тоже в отделении Министерства абсорбции, просматривая объявления о курсах для новых репатриантов. Его немного покоробило, когда дядечка, даже не представившись, обратился к нему, совершенно незнакомому человеку, на ты. Его реакцию дядечка сразу заметил и усмехнулся:

– Чего морщишься? Ты, приятель, наверное, ещё не знаешь, что мы, израильтяне, обращаемся не только друг к другу, но и ко всем подряд на ты? Сам-то, наверное, совсем недавно приехал в страну и ещё ни черта не врубился в наши суровые реалии?

– Ну, где-то так, – уклончиво ответил Яшка.

– А если так, то должен привыкать жить как израильтяне. Отвыкай от старых совковых привычек.

– От каких привычек мне нужно отвыкать? – заинтересовался Яшка, смерив его недоверчивым взглядом с головы до ног.

Дядечка высокомерно тоже смерил его взглядом и охотно продолжил:

– Советский человек, какой бы доход у него ни был, всегда живёт на широкую ногу. Даже если у него нет ни гроша за душой, то всё равно не отказывает себе ни в еде, ни в гулянках, ни в развлечениях. И это его главная проблема, потому что в Израиле нужно жить экономно и считать каждую копеечку, иначе…

– Что иначе? – не удержался Яшка и хмыкнул.

– Иначе тебе придётся совсем хреново. Вокруг тебя солнце, море, прекрасные девушки, масса соблазнов, а ты ходишь вокруг всего этого, облизываешься, как кот, но ничего не можешь себе позволить.

– А вы… ты всё себе позволяешь?

– Ну, как тебе сказать… Миллионером в Израиле я не стал, но и в долг жить не привык, потому что научился обходиться самым необходимым.

– Но море, солнце и девушек всё-таки себе позволяешь?

– напомнил Яшка его же слова.

– Солнце и море у нас бесплатно. Или почти бесплатно, – вздохнул дядечка, – а девушки… да ну их, девушек! У меня жена и сын… Нужно, повторяю, уметь жить экономно, тогда проблем не будет.

– И как жить экономно?

– Во-первых, меньше ходить по всяким магазинам и не реагировать на рекламные акции. «Купи три, а четвёртое получишь бесплатно» – ну зачем мне это четвёртое? Решил, предположим, закупить продуктов на неделю, составь список и иди в ближайшую продуктовую лавку. Приобрёл строго по списку – и дёру оттуда. А если станешь разглядывать товары на полках, то не удержишься и прихватишь что-то ещё. Во-вторых, та же картина с мебельными и одёжными магазинами. Не обязательно покупать себе новые электротовары и диваны со шкафами. Всё это можно в хорошем состоянии найти на помойках, куда перед каждым праздником израильтяне выставляют старые вещи. У них, видите ли, принято постоянно обновлять гардероб и мебель. Пуговка оторвана на блузке, немного облицовка поцарапана на кресле или уголок отбит у шкафа? Ничего страшного, руки у тебя есть, можешь сам подремонтировать, заштопать, приколотить. И всё будет как новенькое.

Увидев, что Яшка невольно поморщился, он поспешно прибавил:

– Эти люди прожили в стране лет по двадцать-тридцать и считают, что боженьку за бороду ухватили, вот с жиру и бесятся. Оттого и в долгах сидят, а грабителям-банкам это только на руку. И всех это устраивает, но только не меня. Принцип у меня такой – никаких ссуд не брать, в долги не влезать, минус на счету не допускать.

– Разве такое возможно? – усомнился Яшка. – Эти, которые по двадцать-тридцать лет в стране, в долгах как в шелках, но настроение у них прекрасное. А ты, брат, всегда в плюсе, и что-то не очень жизни радуешься… А ещё учить пытаешься, как правильно жить!

– Я ж тебе уже сказал: начинай экономить на всём, на чём можно. Свет без нужды не включай, лишнюю воду из крана не лей, общественным транспортом не пользуйся – пешком передвигаться полезней для здоровья, ну, а еда – на еде самая большая экономия…

– На еде?!

– Мы, например, всей семьёй съедаем максимум одну сосиску в день, и нам хватает! Сперва голодно было, а теперь привыкли. Посмотри, какая у меня фигура!

– Одну сосиску на троих?!

– Да, режем на три части, и каждому по кусочку. Три картошки варим – каждому по картошке. А вечером – чай с сахаром и печенье… Вполне здоровая и полезная пища. Не находишь?

После этих слов ни о чём разговаривать с ним Яшке больше не хотелось. А ночью после того разговора ему приснилась бедная сиротская сосиска, над которой они всей семьёй заносят острый нож, потом варварски разрезают на три части и едят, едят, едят её, терзают бедную зубами…

Утром же первое, что он подумал: может, существует всё-таки какой-то другой способ, кроме жёсткого и упрямого скупердяйства, стать успешным и самодостаточным в этой нелёгкой израильской жизни? Не экономить же в самом деле на сосисках!.. Способ, может, и существовал, только никто о нём Яшке пока не рассказал, хотя все вокруг что-то непрерывно советовали. А может быть, именно этот самый замечательный и верный способ держат в секрете.

Но с тех пор, когда Яшка ел сосиски, то старался их почему-то не резать, а откусывать и проглатывать побыстрее…

Так или иначе, но если человек изначально не планировал, получив все положенные выплаты от государства, малодушно слинять на сибирские просторы, наподобие Бориса, то волей-неволей обстановка заставляла переламывать себя и становиться настоящим израильтянином, какими бы необычными и странными ни казались поначалу местные жители и их нравы. Может быть, многие вещи, вполне привычные для коренного жителя, казались дикими и нелогичными репатрианту, но со временем становилась более понятна своеобразная философия средиземноморской восточной жизни со всеми её плюсами и минусами, а ещё спустя некоторое время уже начинало казаться, что это единственно возможный способ нормального выживания и комфортного существования. И, как ни странно, не только здесь, на Ближнем Востоке.

Постепенно и не без внутреннего сопротивления Яшка выводил для себя некоторые правила и закономерности, облегчающие жизнь в здешних реалиях. То, что поначалу казалось странным и диким, теперь уже просто веселило и вызывало улыбку. Но не отторжение.

Адаптацию бывших советских граждан к израильской действительности он для себя даже проиллюстрировал отношением новых израильтян к деньгам и покупкам.

Выглядело это примерно так:

Уровень 1 – цены переводятся в доллары, затем в денежные единицы своей прежней родины по курсу на момент приезда, в итоге ничего не покупается из-за кажущейся дороговизны. На горизонте начинает маячить та же пресловутая сосиска на семью в сутки, но, слава богу, до неё дело так и не доходит. А ведь в планах всё ещё стоит на первых позициях покупка квартиры, машины и поездки по европам. Короче говоря, выносится промежуточный вердикт: незачем пока размениваться на мелочи – набираемся терпения и выжидаем.

Уровень 2 – перевод цен заканчивается уже на долларовом эквиваленте, но серьёзные покупки по-прежнему не совершаются, потому что важней всего теперь не сама стоимость покупки, а рост или падения завтрашнего курса валют. На этом уровне каждый волей-неволей превращается в прошедшего огни и воды экономиста, мудро и печально поглядывающего с высоты своих несуществующих пьедесталов на копошащуюся у ног массу неразумных потребителей. Ну или проще говоря, наш человек превращается в прожжённого биржевого брокера-барыгу, старающегося не упустить перспективную маржу, но за неимением средств, взирающего на всё со стороны.

Уровень 3 – цены уже худо-бедно устраивают, потому что за долларом всё равно не угонишься, а хочется выглядеть не хуже соседа, приехавшего на пару лет раньше тебя и что-то уже успевшего. Пресловутая сосиска на семью в сутки забывается уже навсегда. Какие-то серьёзные покупки мало-помалу совершаются, а какие-то по-прежнему нет. Квартиры, машины и европы становятся чуть ближе, но всё равно пока недостижимы из-за отсутствия стабильной высокооплачиваемой работы, приносящей деньги в нужном количестве. На философский вопрос Остапа Бендера «Сколько вам, Шура, нужно для полного счастья?» ясного ответа пока нет, но циферки уже щёлкают во внутреннем калькуляторе.

Уровень 4, высший и почти финальный, – а вот теперь-то уже гребём всё подряд по-настоящему, потому что отыскивается более или менее приличная работа, а желание выглядеть не хуже других израильтян, даже тех, кто прожил здесь всю свою жизнь, оказывается важнее банковского курса и нередко затмевает здравый смысл и природную осторожность. Иногда неумеренный аппетит всё же тормозится нехваткой нулей в сумме на банковском счету, но и с этим наш человек начинает бороться весьма успешно. За неимением наличности покупает, покупает, покупает и покупает на кредитную карточку, пока неожиданно не выясняет, что она не резиновая. Однако финансовый крах пока не наступает, и всё рано или поздно устаканивается каким-то совершенно непонятным мистическим способом. Это вам, братцы, Израиль, а не какая-нибудь отсталая африканская страна… Сие долгожданное и немного запоздалое открытие подпитывало, подпитывает и будет подпитывать в дальнейшем наш неистребимый потребительский оптимизм!

И никаких других уровней больше не надо…

На мировом литературном небосклоне современный Израиль проявил себя довольно слабо. Если взять Нобелевских лауреатов в области литературы, то кроме Шмуэля Йосефа Агнона ни одного писателя Нобелевского ранга среди израильтян больше нет. Есть, конечно, лауреаты-евреи из других стран, но это, согласитесь, слабое утешение. К Израилю они не имеют ровным счётом никакого отношения.

Можно вспомнить, конечно, десяток-другой имён пишущих израильтян, известных мировой читательской аудитории, но говорить о том, что они входят в мировую писательскую элиту, увы, едва ли возможно. В их число, к сожалению, ни один русскоязычный автор не входит.

Если, скажем, поинтересоваться у какого-нибудь среднестатистического англичанина или француза о том, кого из израильских писателей он знает, тот недоумённо разведёт руками. Правда, среднестатистический израильтянин также не всегда сможет ответить, кого из современных английских или французских писателей он знает или хотя бы слышал. И это признание будет вполне искренним и чистосердечным. И ни в коем случае не в отместку. Не от каждого же мы требуем знание дифференциального исчисления в математике или хотя бы закона Ома в физике! А знания литературных имён – тем более.

Зато о внутреннем литературном рынке можно с уверенностью сказать, что количество поэтов и прозаиков на душу населения в Израиле гораздо выше, чем где-нибудь. Особенно среди русскоязычных авторов. Притом, в отличие от собратьев из литературной метрополии, рамками русской грамматики и стилистики они нисколько не отягощены и чувствуют себя в русской словесности как пресловутый слон в посудной лавке. То есть совершенно привольно и свободно, не обращая внимание на правописание и не заморачиваясь культурой речи и литературными традициями. Все эти условности оставлены ими как ненужный хлам на прежней родине.

Об этом Яшка догадывался ещё в России по попадавшим в его руки книжкам израильских литераторов. Хотя и среди исконных российских авторов, насколько известно, весьма редко попадались такие, кто писал бы абсолютно грамотно. Хочешь того или не хочешь, но сразу возникало подозрение в том, что предки этих грамотеев не сильно заморачивались чистотой славянской крови, и кого только в родословной не было намешано… Хуже всего, если выяснялось, что в их жилах побезобразничала струйка еврейской крови. Уж этого-то гордящиеся своим незамутнённым происхождением объездчики пегасов вынести никак не могли. Они вычисляли пресловутую еврейскую струйку друг в друге скрупулёзно и дотошно, дабы при случае побольнее куснуть конкурента. Если же после всех генеалогических перипетий карта успеха по-прежнему им не выпадала, то шли другим путём. Обладатели пресловутой струйки смело пользовались возможностями, открывающимися наследникам тщательно скрываемого еврейского дедушки. Когда в наличии волшебного дедушки убедить не шибко бдительный Сохнут худо-бедно удавалось, то автор, обойдённый вниманием российских издателей и читателей, незамедлительно отбывал на Землю обетованную, где, по всеобщему ошибочному мнению, свободному творчеству открывалась широкая зелёная улица. Коли стать пророком в своём суровом отечестве не удалось, то, может, на земле пророков пророчествовать окажется легче и сытней? А пророк в изгнании, сами знаете, котируется в определённых кругах интеллигенции куда выше, нежели пророк домашнего, израильского разлива. Как те же самые шотландские виски в сравнении со своим кустарным аналогом-самогоном…

В Израиле приехавшие авторы тотчас сбивались во всевозможные литературные группы, чтобы с удвоенной энергией вопить на каждом углу о засилии ивритоязычных бездарностей и о тотальной дискриминации великой русской или уже не совсем русской, а скорее русскоязычной литературы. Она, эта литература, как известно, якобы имеет глубокие библейско-еврейские корни, и эти корни непременно завянут на неласковой местной почве, если их не удобрять денежными вливаниями, дармовыми семинарами в курортных зонах, субсидированными изданиями и бесплатными помещениями для еженедельных творческих тусовок.

С первого дня пребывания в Израиле Яшка чувствовал почти физическое неудобство из-за того, что его литературные таланты до последнего времени оставались невостребованными. Впрочем, не он один испытывал подобные страдания. Творческий человек – он как клинок в ножнах. Если его не используют по назначению, то быстро ржавеет и больше не блестит на солнце.

Наверняка в его городе, предположил он спустя некоторое время, при достаточно большом количестве русскоязычного населения существуют какие-нибудь литературные студии. В управлении абсорбции ему дали телефон самого крупного городского литературного объединения, которым руководил местный поэт и расчётливый скандалист Вонтюковский, но сразу предупредили, что на вопрос Вонтюковского, состоит ли он в каком-либо другом литературном объединении, ни в коем случае не отвечать положительно. Ибо есть тут, кроме студии Вонтюковского, ещё одно активно действующее литературное объединение кавказских евреев, упоминание о котором вгоняет маэстро в чёрную меланхолию и буйное неистовство. На всякий случай Яшка взял телефон и этого объединения – мало ли как сложатся отношения с главным городским русскоязычным литератором.

Расчётливо прикинув, что с местным классиком лучше знакомиться на закуску, Яшка поначалу направил стопы к кавказским аксакалам-сочинителям. Несколько раз побывав на отдыхе на Кавказе, он полюбил этот благодатный край и его жителей за гостеприимство и хлебосольство. Вот уж с кем не будет никаких проблем общаться, мудро рассудил он, разыскивая студию в одном из старых кварталов города.

Искать пришлось долго, но в конце концов он обнаружил над белой бетонной будочкой бомбоубежища выцветший на солнце фанерный щит, на котором крупными неровными буквами было выведено «ЛИТЕРАТУРНАЯ СТУДИЯ ВЫХОДЦЕВ С КАВКАЗА им. МАХМУДА ЭСАМБАЕВА». Тяжёлая металлическая дверь оказалась запертой на большой висячий замок. Яшка в нерешительности потоптался около двери и огляделся по сторонам.

Бомбоубежище находилось посреди большого пустынного двора, окружённого стандартными четырёхэтажными коробками домов. Чахлые акации, казалось, прижимались к стенам, чтобы не сгореть до конца на раскалённом солнцепёке. Лишь щит не боялся израильского климата, символизируя, наверное, кавказскую несгибаемость и готовность зазеленеть молодыми побегами, едва на него когда-нибудь прольётся хоть капля скудной небесной влаги. Но небеса на влагу, как видно, в этом дворе скупились.

– Кого, дорогой, ищешь? – раздался за спиной женский голос.

Яшка оглянулся и увидел полную седую старуху в чёрной одежде и косынке, опирающуюся на крючковатую палку.

– Авраама Авраамова, – сказал он, сверившись с бумажкой. – Он, кажется, руководит литературной студией?

– Чем он руководит, мне не ведомо, – уклончиво ответила старуха, – но ключи у него, точно.

– А когда он придёт?

– Когда захочет, тогда и придёт! – казалось, старуха сразу утратила интерес к незнакомцу. – Он по вечерам тут собирается с мужчинами, когда прохладней становится. А сейчас он отдыхает…

– Адресок не дадите?

– Почему не дам? Дам… – старуха смерила его взглядом с головы до ног и, на всякий случай, перешла на вы. – А зачем он вам? Кто вы такой будете?

– Да так… – замялся Яшка. Уж очень ему не хотелось выглядеть в глазах старухи совсем зелёным репатриантом. – Мне в управлении абсорбции посоветовали с ним встретиться.

Минуту старуха размышляла, потом заорала во всё горло, не сводя взгляда с Яшки:

– Авраам! Авраам!

– Что тебе надо, женщина? – эхом донеслось с одного из балконов.

– Проверяющий приехал! Спускайся скорее!

– Сейчас!

Через мгновение из подъезда, как чёртик из табакерки, выскочил невысокий седой старик с чёрными по-чапаевски закрученными усами. Старик был в белой рубахе с длинными развевающимися рукавами, которую на ходу запихивал в чёрные брюки с расстёгнутой ширинкой. При этом он умудрялся в одной руке держать сандалии, а в другой – войлочную фуражку-аэродром с большим козырьком.

– Вах! – закудахтал старик. – Почему, дорогой, не позвонил заранее? Если бы я знал, что ты приедешь, людей собрал бы, шашлыков бы на мангале пожарили, музыку бы организовали. Почему не позвонил? Проверяющим мы всегда рады!

– Я не проверяющий! – смутился Яшка, которому этот колоритный аксакал сразу понравился.

– А кто тогда?

– Журналист, – неожиданно для самого себя соврал Яшка.

– Тем более! Для газеты про нашу студию писать хочешь?

– Нет, лично для себя хотел познакомиться с вами…

– Не обманываешь? – старик заправил рубаху, застегнул на ногах сандалии и водрузил на голову фуражку.

– Хотите документы посмотреть?

– Ай, документ своей любовнице показывай! Зачем сказал, что ты проверяющий?

– Я не говорил.

– Так чего ты тогда хочешь?

– Просто посмотреть, чем вы тут дышите, что пишете, и вообще…

Старик озадаченно стал копаться в собственных усах и наконец принял соломоново решение:

– Приходи вечером, дорогой, тогда и поговорим. С людьми познакомлю, посидим в компании, побеседуем… – он подозрительно посверлил его орлиным взглядом и не удержался, спросил ещё раз: – Так ты точно не проверяющий?

Окинув взглядом пустой двор, Яшка отправился восвояси. А за спиной старик громким шёпотом уже отдавал приказы старухе:

– На всякий случай, замаринуй мясо, сбегай за овощами и вином, а я людей предупрежу – что-то этот человек мне не внушает доверия! Точно его к нам подослал шакал Вонтюковский!

– Он сказал, – громко шепелявила старуха, – что его послало министерство абсорбции!

– Вот оно значит как! – радостно выдохнул старик и даже закашлялся. – Что же ты сразу не сказала, женщина?! Тогда я пойду сам мясо мариновать – тебе не доверяю. А за вином пусть сходит Эфраим, сейчас ему позвоню…

Он вытащил из кармана сотовый телефон и, с опаской поглядывая Яшке вслед, принялся отдавать дальнейшие указания по встрече дорогого гостя.

По всем параметрам вечер в литобъединении кавказских евреев имени Махмуда Эсамбаева обещал пройти на высшем уровне. Тяжёлая металлическая дверь бомбоубежища была распахнута настежь, и около неё посадили на табуретку седого аксакала абсолютно библейской наружности, чтобы отгонял собак, привлечённых вкусными запахами изнутри. У дверей на мангале жарились шашлыки, и стоял переносной столик, на котором уже знакомая Яшке старуха ловко резала овощи для салатов.

– Заходи, дорогой! – навстречу Яшке из бомбоубежища выбежал Авраам Авраамов, опять заправляющий рубаху в штаны, и заключил его в цепкие объятия. Яшка попытался высвободиться, но не смог.

Вход в бомбоубежище представлял собой небольшой тамбур с туалетом без двери. Спустившись по крутым ступенькам, посетитель мог видеть довольно ухоженный зал с полом, застеленным зелёным войлоком, белыми крашеными извёсткой стенами и громадными вентиляторами, разгоняющими душный сырой воздух. Посреди зала стоял круглый стол на толстых львиных лапах, вокруг которого в ожидании начала мероприятия уже сидело десятка полтора мужчин. Перед каждым лежала стопка листов, а посреди стола стояло несколько бутылок с соком и газировкой.

– С чего начнём, дорогой? – ласково пропел Авраам, выпуская Яшку из объятий. – Как скажешь, так и сделаем. Желание гостя – закон!

– Я не ожидал такого приёма, – засмущался Яшка. – К чему всё это?

– У нас всегда так! Ты на Кавказе был? Гостям мы рады, – Авраам хлопнул в ладоши, призывая к тишине, и провозгласил: – Сперва мы немного расскажем о себе, потом наши поэты почитают стихи, а потом… – он хитро подмигнул. – А потом познакомимся друг с другом поближе. Беседер?

Яшка уже знал это волшебное слово «беседер», которое в Израиле означает всё что угодно – от вопроса до утверждения, от восторга до угрозы. Вплоть до самых сокровенных твоих желаний. И если тебе вообще нечего сказать, то выдай его поэмоциональней собеседнику – и тебя поймут без лишних слов.

Он скромно присел на свободный стул у стены, но его почти силой пересадили во главу стола. Выдержав для торжественности минутную паузу, Авраам приступил к заранее заготовленной речи, которую наверняка произносил уже не раз и потому обходился почти без бумажки:

– Братья и сестры! Мы приехали сюда из снежных предгорий седого Кавказа строить… э-э… наше любимое сионистское отечество. Каждый из нас привёз сюда частицу души в горах… нет, частицу гор в душе… нет, ну, в общем, вы меня поняли, и эти частицы по-разному отражаются на нашем творчестве, вот! Литературное объединение имени великого сына Кавказа заслуженного артиста и, несмотря на это, хорошего человека Махмуда Эсамбаева…

– Простите, – подал голос Яшка, осмелевший в ожидании угощения, – а почему именно – Махмуд Эсамбаев? Насколько я помню, он танцор и не имел к литературе никакого отношения…

– Это потому, дорогой, – нисколько не смутился Авраам, – что до открытия нашей студии в городе уже существовал ансамбль танца выходцев с Кавказа имени Расула Гамзатова. Что нам оставалось делать? Вот мы и взяли себя имя другого замечательного сына гор. Он, дорогой, тоже поэт, только в танце!

– Но на Кавказе есть и другие поэты, – Яшка хмыкнул и блеснул эрудицией, – например, Сулейман Стальский…

– Ай, дорогой, о чём ты говоришь? У нас каждый второй мужчина – поэт! А отплясывают наши зажигательные танцы вообще все! – отмахнулся Авраам. – Лучше поскорее послушаем присутствующих авторов, а потом ты нам что-нибудь расскажешь о себе, о своей жене, детях, да? Свои стихи почитаешь, если захочешь…

– Давайте послушаем, – согласился Яшка.

– Первым я приглашаю выступить нашего уважаемого ветерана Эльдара Эльдарова, между прочим, бывшего заместителя начальника крупного строительного треста и большого ударника социалистического труда, а ныне заслуженного пенсионера и нетрудоспособного инвалида. Что вы нам прочтёте, уважаемый Эльдар?

Тяжело скрипнув стулом, встал пышущий здоровьем мужик в расстёгнутой до пояса рубахе, вовсе не ветеранского возраста. В наступившей тишине он почесал щетину на тёмных щеках, поводил под рубашкой боксёрскими плечами и неожиданно тонким голосом провозгласил:

– «Поэма о боевом генерале, который бьёт ненавистного врага, который хочет захватить золотой Иерусалим, который мы никогда никому не отдадим». Поэма читается на родном языке, но для гостя, который не знает нашего языка, я вкратце расскажу содержание. Так вот, жил-был боевой генерал, детство которого прошло в горном кибуце на Голанах. Однажды злые арабские террористы напали на его поселение, убили старика отца, а жену и дочь увели в рабство, чтобы глумиться над ними до тех пор, пока генерал не придёт к ним и не скажет: забирайте моего коня и мою саблю, только верните жену и дочь. Когда генерал узнал об этом, то опечалился – три дня и три ночи не ел и не спал, только пил вино и не хотел видеть никого из своих верных джиги… извиняюсь, солдат. А на четвёртый день вскочил на вороного жеребца и поскакал в главный город Ирака, где под крылом ненавистного Саддама Хусейна враги в глубоком подземелье держали его семью. Прискакал и говорит главному арабу: если ты мужчина, то выходи один на один, будем биться насмерть. Победишь – забирай коня и саблю, моя победа – возвращаешь жену и дочь и даёшь слово больше никогда не нападать на наш мирный кибуц на Голанах. Главный араб согласился, и бились они три дня и три ночи, пока генерал не разрубил его пополам своим булатным клинком. Остальные арабские террористы, увидев это, испугались и разбежались. Забрал доблестный генерал жену и дочь, и с тех пор они живут и радуются жизни в золотом Иерусалиме… Теперь я прочту то же самое, только на нашем языке.

– Может, не надо? – слабо запротестовал Яшка. – Я и так всё понял.

– Как не надо? – возмутился Эльдар Эльдаров. – Я рассказал вкратце, а на самом деле поэма в два раза длиннее!

Десятки глаз недоумённо уставились на Яшку, и он смущённо замолчал. Шевеля бровями и поигрывая мускулами, Эльдар завёл сказ про боевого генерала с Голанских высот, а Яшка, ничего не понимая, сидел и молча вслушивался в гортанные звуки незнакомой певучей речи. Остальные члены литературной студии с восторгом внимали отдельные моменты довольно эмоционального выступления, местами закрывая глаза от ужаса, а местами даже хлопая в ладоши и одобрительно топая ногами.

– Что скажете? – осведомился Авраам у Яшки, когда стихли последние громовые тирады воинственного Эльдара. – Вот это поэт с большой буквы!

А в дверях уже чёрная старуха махала ему мол, шашлыки остывают, пора заканчивать с болтовнёй и приступать к настоящему мужскому занятию – кушать и выпивать.

– Теперь, – невозмутимо продолжал Авраам, – я хочу пригласить выступить не менее уважаемого члена нашего литературного объединения Эфраима Эфраимова.

Из-за стола встал почти его двойник, такой же сухонький и маленький, с седым бобриком на затылке и чёрными усами, только не закрученными по-чапаевски, а грустно висящими над губой. Он обвёл присутствующих печальным взором, будто не понимал, как здесь оказался и что от него хотят, потом в его глазах полыхнул безумный огонь, и он вскинул руку вверх.

– Подожди, Эфраим, – вмешался Авраам, – дай скажу нашему гостю несколько вступительных слов про тебя… Уважаемый Эфраим был раньше редактором районной газеты «Дагестанский овощевод», и в ней же на полставки штатным поэтом. Весь Дагестан знал его строки, которые даже стали народной песней. Её, наверное, и сейчас там поют… Вот послушайте, я процитирую:

– Нет! – нервно взвизгнул Эфраим. – Это сегодня звучит совсем не так! Зачем ты меня обижаешь перед общественностью?! Поэта каждый может обидеть, а вот… понять…

– Что ты, дорогой, никто не хотел тебя обидеть! Мы же не налоговая инспекция! Прочти сам своё стихотворение, мы послушаем.

Эфраим снова воздел руку и, откашлявшись, прочитал:

Новую версию любимого народом стихотворения члены литературной студии приняли с большим восторгом. Да и Яшке она понравилась своей лаконичностью куда больше, нежели патриотическая поэма Эльдара Эльдарова. А больше всего ему понравилась строка про угощение.

– Как мнение нашего дорогого гостя? – льстиво обратился к нему Авраам. – Правда, замечательные стихи?.. Тихо, гость будет говорить!

– Ну, что я скажу? – Яшка, естественно, ничего не собирался говорить о промахах стихотворения, а то ещё лишат угощения, на которое он всё чаще поглядывал краем глаза. – Мне понравился в стихах… э-э… израильский колорит. В каждой строке так и чувствуется аромат кибуца. И вообще…

– Вам в самом деле понравилось? Слово мужчины? – не отставал от него Авраам. – А мерзавец Вонтюковский – кстати, вы с ним ещё не знакомы? – говорит, что у нас тут сборище графоманов!

– Он договорится! – подал голос мрачный Эльдар Эльдаров, понявший, что сегодня пальма первенства ускользнула от него к конкуренту Эфраиму.

– Друзья, хватит! – сразу нашёлся дипломатичный Авраам. – Закончим литературные обсуждения. В честь нашего гостя мы решили организовать скромное угощенье. Попрошу всех помочь накрыть стол… Где там женщины?

– Вот это другое дело! – обрадовался Яшка. – С Вонтюковским я, честное слово, не знаком. А после встречи с вами и знакомиться не собираюсь…

Каждый уважающий себя мужчина обязан хотя бы раз в жизни подержать в руках оружие. Помимо первичных половых признаков, демонстрировать которые в приличном обществе всё ещё не принято (или уже принято?), оружие в ваших руках достаточно ощутимый довесок к вожделенной брутальности, этому всё менее и менее востребованному реликту в век тотальной эмансипации и стирания граней между полами.

Своё первое личное оружие Яшка получил, когда устроился работать в серьёзную охранную фирму. Поначалу он относился к оружию с недоверием. Он помнил давние студенческие годы, когда на армейских сборах ему выдавали тяжёлый и неудобный автомат Калашникова со спиленным бойком и пустым рожком. Но это всё равно считалось боевым оружием, к которому следовало относиться с соответствующим пиететом, что немало веселило смешливых однокурсников.

Конечно же, Яшке доводилось стрелять и из настоящего боевого автомата. Но об этом остались только нехорошие воспоминания. Каждый автоматный выстрел больно отдавал в плечо, а пистолет Макарова и вовсе не слушался его. Хоть Яшке и удавалось наводить мушку на мишень, прыгающий в руках пистолет редко попадал в неё, чаще мазал. Не лучше результат был и из автомата. И это лишний раз как бы доказывало его мужскую несостоятельность. Правда, у некоторых его сокурсников были результаты и того хуже, но это служило слабым утешением.

После ульпана и компьютерных курсов Яшка во многие места рассылал свои биографии, ходил по конторам трудоустройства, но никакой, даже самой завалящей работы по новой специальности для него не находилось. Где-то не принимали из-за плохого знания иврита, где-то из-за того, что он «русский», но чаще вообще никаких причин не объясняли. Не подходишь – и весь разговор. Ни один работодатель не обращал внимание на то, что за его плечами местные компьютерные курсы и привозное высшее образование.

Наконец кто-то из друзей посоветовал закончить с бесполезным бегом по кругу и обратиться в охранную фирму, где местной публики почти не было. Какой абориген согласится работать по многу часов в сутки за минимальную зарплату, без всяких условий, да ещё на палящем солнце и на воротах в учебные заведения, где детишки – сами знаете! – оторви да брось. Ни вздремнуть тебе в рабочее время, ни газету почитать, лениво попивая кофе, только сиди да жди каких-нибудь пакостей то со стороны малолетних разбойников, то со стороны всевозможных контролёров. А ведь первые только и ждут, чтобы устроить охраннику какую-нибудь каверзу. Для них это развлечение, спорт, но упаси бог в ответ тронуть кого-то пальцем – наручники и полицейская каталажка тебе обеспечены. Плюс ярлык детского насильника на всю оставшуюся жизнь. Вторые же, естественно, проверяют тебя не с целью навредить или испортить репутацию. Их задача – держать тебя в тонусе, чтобы нюх не терял и бдел согласно букве закона. Правда, как истолкует закон очередной проверяющий, одному ему известно. Главное, быть начеку и не прокалываться. А уж прокололся – могут иногда просто выгнать с работы, а иногда и волчий билет выпишут да дело заведут в полиции, то есть даже в подобную охранную фирму потом устроиться не сможешь. Опять же пятно на всю оставшуюся жизнь. Хоть и небольшое пятно, но несмываемое, и приятного в нём мало.

Пистолет, который Яшка получил в охранной фирме, носил звучное название «парабеллум». Название почти легендарное, совсем как в старом американском вестерне или фильме про кровавую итальянскую мафию. От названия веяло историей и диким американским Западом, и хоть порой возникало желание прищуриться, как старина Клинт Иствуд во время перестрелки в ковбойском салуне, покрутить пистолет на указательном пальце перед тем, как сунуть в кобуру, и подуть в дымящийся после выстрела ствол, тем не менее парабеллум оказался вполне современным оружием. Правда, не новым, но и не таким допотопным, как у отчаянного Клинта.

На первых же учебных стрельбах он удобно лёг в ладонь, почти не прыгал и не давал такой сильной отдачи при выстреле незабываемого пистолета Макарова. Пули, выпущенные из него, аккуратно ложились в круги мишени, всё больше приближаясь к заветной десятке. Это было для Яшки удивительно и неожиданно. Выходило, что он способен не только носить оружие, как бутафорию, но и стрелять из него. Значит, он по-прежнему мужчина, который в состоянии защитить не только себя, но и при необходимости кого-то другого. Совсем немного, оказывается, нужно, чтобы чувствовать себя на этом свете поуверенней, если уж в каких-то других вещах не сильно везёт или тебя принимают совсем не за того, кто ты есть на самом деле.

Работать охранником Яшке на первых порах даже понравилось. Правда, стоять у ворот школы на солнцепёке и зорко следить – нет, не за появлением гипотетических террористов, – а за проверяющими, занятие не ахти какое интересное. Тем не менее ему украдкой удавалось почитать книгу, а чаще он строчил свои мысли в блокноте, раздумывал о жизни или слушал в наушниках любимых «Битлс».

Потом работа поблизости от дома закончилась, и его стали возить в поселения, далеко за черту города, где тоже были школы, иешивы и детские сады. Работать в поселениях оказалось легче, потому что народ там был более спокойный и дисциплинированный, чем в городе, да и проверяющие совсем другие – меньше обращали внимание на внешнюю атрибутику, а больше следили за качеством охраны. Оно и понятно: поселения находятся среди враждебных арабских деревень, и опасность проникновения террористов здесь достаточно высока. Тут уже не до показухи и внешнего вида охранника, было бы всё спокойно.

С первых минут Яшка стал с интересом наблюдать за местной публикой. Поселенцы – люди совсем не такие, как в городе. Поначалу ему казалось, что религиозные люди изначально замкнуты, неохотно идут на контакт со светскими, такими, как, например, он. А выходило наоборот. Недоверчивость и подозрительность к городским жителям здесь отсутствовали напрочь. Если уж ты появился в поселении и появился не просто так, а охранять детей в садике или школе, значит, ты не чужой. Было удивительно, что здесь никто не отворачивался при встрече и не проходил мимо, а обязательно останавливался, здоровался, перебрасывался парой-другой фраз, пускай ничего не значащих, но всё же… Это было так не похоже на город, где и знакомые-то тебя не всегда замечали. А иногда не хотели замечать…

И хоть в поселениях русскоязычной публики почти не было, Яшка не чувствовал себя чужим. Его убогий иврит местные жители воспринимали терпеливо, при случае помогали со сложной фразой и за спиной не крутили пальцем у виска, мол, ущербный ты человек, если так и не научился складно излагать свои мысли на языке предков.

И ещё, они безраздельно доверяли ему. Особенно в таких вещах, на которые при другом раскладе ни за что не отважились бы. Поселенцы, в большинстве своём носившие оружие, спокойно давали посмотреть свои тяжёлые «галили» и М-16, лёгкие, почти игрушечные, автоматы «узи», армейские пистолеты «иерихо» и браунинги. Яшка тоже показывал свой стёртый почти до блеска воронёный парабеллум в потрескавшейся старой кобуре. Многие посмеивались над его допотопным оружием, но великодушно махали руками, мол, дай-то бог, чтобы стрелять из него не пришлось, а уж если придётся, то пули в нём такие же круглые, как и в других пистолетах. Главное, не оружие, а то, в чьих оно руках…

Ох уж эти любимые репатриантские работы, от которых никуда не денешься, пока не отыщешь что-то более или менее приемлемое, пусть и не приносящее морального удовлетворения, но хотя бы не дающее опуститься на самое дно, когда начинается чёрная депрессия, выхода из которой нет! Впрочем, у каждого своя шкала ценностей: для кого-то ради покупки квартиры, машины и поездок по европам сгодится всё – уборка улиц, уход за стариками, всевозможные охранные конторы. Желание побыть калифом, если уж не на всю оставшуюся жизнь, то хотя бы на час, не даёт расслабиться и заставляет упрямо стремиться к желанной, но, увы, всё ещё недостижимой цели. Стремиться – по любому бездорожью и по любым ухабам…

Охрана – это, пожалуй, самое доступное и наиболее распространённое из того, что есть на рынке репатриантских работ. Хоть Яшка и не планировал задерживаться тут надолго, но пока ничего более приличного не маячило на горизонте, вот он, поскрипывая зубами, и терпел. А со временем даже немного обвыкся и уже находил некоторые прелести в этой незавидной работе.

Текучка в охране большая, потому что не всякий выдерживает такой график – по многу часов находиться летом на солнце, а зимой в холоде и под дождём. Про зарплату лучше не вспоминать… Местная публика – коренные израильтяне – больше месяца в таких условиях не выдерживает. Охрана – изначально удел тех, кому деваться некуда, или тех из аборигенов, которые ни на что иное не годятся. Как правило, многочисленные родственники или знакомые пристраивают их на более хлебные места. Работать в охране это уже финал, ниже опускаться некуда. Дальше – та же депрессия и полная безнадёга.

Худо-бедно Яшке удалось некоторое время назад купить машину – подержанную, но ухоженную и вполне на ходу, и это явилось громадным подспорьем в работе. Теперь он мог получать такие места, куда не добиралась хозяйская развозка, а он туда ехал самостоятельно. К тому же, в наличии собственной машины был ещё один громадный плюс – не каждая проверка добиралась до медвежьих углов, которые он охранял. Можно спокойно заниматься своими излюбленными делами – писать, читать, слушать музыку по плееру, любоваться живописными окрестностями…

Наверняка кому-то со стороны покажется такая работа лёгкой и необременительной. Сидишь себе в тени, любуешься пейзажами – никто тебя не трогает и не подгоняет. Но всё это обманчиво и совсем не так, как выглядит со стороны. Одно лишь сидение на нашем стандартном израильском солнцепёке, да ещё на открытом воздухе с горячим ветром и мелкой рыжей пылью, выматывает человека до предела. Многие из тех, кто работает на заводах или в закрытых помещениях под кондиционером, завидуют нашему вроде бы показному безделью, – сидишь себе на стульчике да покуриваешь сигаретку, и никто не заставляет тебя бегать взад-вперёд, таскать тяжести и рвать пуп, пучить слезящиеся глазки в компьютерные экраны, ссориться по пустякам с коллегами, сидящими, как и ты, безвылазно весь день под одной крышей. Никаких тебе пауков в одной банке…

На самом же деле, ни одна получаемая охранником копейка не платится задаром, без пота и усилий. В конце дня, уже дома, даже после длительного стояния под живительным холодным душем, ты всё равно похож на выжатый лимон. Или на увядшую банановую шкурку если такое сравнение кому-то ближе…

Как бы оптимистично по жизни ты не был настроен, рано или поздно приходится задумываться о том, что годы берут своё. Какие-то события происходят, и тебе кажется, что ты принимаешь в них самое непосредственное участие. И одновременно с горечью понимаешь, что это всё иллюзия. Что меняется в твоей жизни на фоне этих событий, кроме появления новых седин на висках и постоянно растущей стопки исписанных листов, на смену которым приходят компьютерные файлы, так же, как и бумажные листы, никому кроме тебя не интересные?

А настоящая реальность – это как раз то, что вокруг, и никуда от этого не денешься: не очень хорошо обустроенный быт, квартирка – правда, уже выкупленная, но вовсе не такая, о какой мечтал поначалу, машина – старенькая, но пока бегающая, а вместо круизов по экзотическим странам пара недельных поездок, выловленных на горячих распродажах туристических агентств в какую-нибудь Испанию или Чехию, за которые ты рассчитываешься по сей день…

Одно радовало Яшку по-настоящему. Незаметно подрос сын, и хоть Яшка всегда относился к нему с трепетом и вниманием, но всё равно умудрился пропустить момент, когда из нежного светловолосого карапуза он превратился во взрослого самостоятельного мужчину.

Он уже понимал, что если когда-то и напишет что-то серьёзное, то это вряд ли будет высосанная из пальца фантазия. Не его стихия придумывать фантастические истории. Вокруг столько потрясающих сюжетов, только бери и записывай. Главное, чтобы глаз не замаслился рутиной. При этом постарайся не бояться говорить самому себе правду. Только неуверенный в своих силах человек начнёт выдумывать, не доверяя собственным ощущениям и оценкам. Естественно, настоящий, живой материал сопротивляется – и чем больше это сопротивление, тем больше азарт и неистовое желание облечь его в литературную форму. Но именно тем он и интересен. Вот ради чего стоит попотеть…

Работа в охране – чем не россыпь самых невероятных и разнообразных сюжетов? Новые люди со своими характерами, новые места, порой экстремальные поступки, которые приходится видеть и совершать самому. Только… только включи воображение, если уж решил стать писателем. Вернее, даже не решил, а уже не можешь им не стать…

И Яшка с жадностью впитывал всё, что происходило вокруг. Блокнот распухал от записей, и это был уже далеко не первый блокнот…

…Ох, как гудела голова! Словно с перепоя в розовой студенческой молодости… Давненько у Яшки такого не было. С кем это его вчера угораздило? Мысли, словно тяжёлые липкие змеи, слегка подрагивали и шевелились, сплетаясь и расплетаясь внутри раскалывающейся от боли черепной коробки…

И вдруг Яшка вспомнил, как перевернулся на машине. Воспоминания были смутными и распадающимися на куски, которые никак не складывались воедино, и от них почему-то сразу виски начинали гудеть ещё сильнее и в придачу ломило в переносице…

Интересно, жив он или нет? Может, уже в окружении ангелов пребывает в раю? Вроде серным духом не попахивало, значит, точно не в аду. А может, выпив на собственных поминках, теперь пребывал в чистилище с благородным посталкогольным синдромом, от которого нисколько не легче? Где же он на самом деле?.. Впрочем, шутки в сторону, надо открывать глаза и определяться, на каком находимся свете.

Но прежде чем открывать глаза, не мешало бы потихоньку ощупать себя, всё ли на месте. Неприятно, что дожил до такого состояния полной беспомощности, но куда денешься…

Вроде бы, всё в порядке, даже руки шевелились, правда, с трудом… Откуда же такая слабость? И ещё – очень тяжело почему-то дышать…

Яшка чуть приподнял тяжёлые веки и поводил глазами из стороны в сторону. Так оно и есть: больничная палата, счастье пребывать в которой в качестве пациента его до поры миновало, но он уже приходил в сии скорбные покои кого-то проведывать давным-давно. Теперь будут приходить и к нему. Печально это… Он же планировал в самом скором времени оказаться дома, принять душ и лечь спать, а теперь вот здесь…

Яшка тут наверняка не один, потому что за серыми матерчатыми ширмами, ограждающими его кровать, слышались чьи-то приглушённые голоса. Но что там говорили, разобрать не удалось из-за противного нестихающего шума в ушах.

Теперь пора приподнять голову и осмотреться по сторонам. Почему-то осматривать себя хотелось в последнюю очередь. Оно и в самом деле, наверное, пока ни к чему: резкой боли не было, руки худо-бедно шевелились, голова, хоть и с трудом, приподнималась с подушки, вот только мешала эта странная усталость… И дышалось всё ещё с трудом. Хорошо, хоть из прозрачной пластиковой трубки била в нос свежая прохладная струйка кислорода. Совсем как ветерок из приоткрытого окна машины, когда несёшься на полной скорости по шоссе…

– Ну, как ты? – донёсся знакомый голос, и на Яшкин лоб легла влажная прохладная ладонь.

Это Ира. Она сидела на краешке кровати и неотрывно смотрела на него. Когда жена успела примчаться в больницу? Кто ей сообщил?!

– Нормально, – попытался сказать Яшка, но горло только издало какие-то сиплые булькающие звуки. – Кажется, я малость того… Вот отлежусь немного…

– Что же ты так неосторожно? – Ира всхлипнула, но руку с Яшкиного лба не убрала. – Сколько раз тебе говорила: не гони на трассе. Всё делаешь по-своему, никого не слушаешь…

– Я не виноват. Это какой-то ублюдок на дороге попался…

– Да уже знаем! – отмахнулась Ира. – Полиция его разыскивает. Правда, пока не нашла, но обещает.

Некоторое время Яшка лежал молча, переваривая услышанное. Шарики в голове прокручивались гораздо медленней, чем обычно, но это его не пугало. Он раздумывал совсем о другом:

– Что со мной? Почему я свободно дышать не могу?

– Сотрясение мозга, переломы руки, ноги и рёбер. Но это не окончательный диагноз. Будет ещё рентген, и врачи тебя повторно осмотрят, – в голосе жены появились металлические нотки. – Пока с ними не переругаешься в пух и прах, они и пальцем не пошевелят! Что же это такое творится?!

Яшка попытался её рассмотреть, но в глазах всё предательски двоилось:

– Я вообще-то не собираюсь здесь надолго задерживаться. Мне уже надоело.

– Это как врачи решат.

– Ты не могла бы на них снова надавить?

– Вот ещё! – фыркнула жена. – Пускай тебя вылечат до конца. Мне муж-калека не нужен. Заодно попрошу чтобы твою язву посмотрели. Сам же жаловался, что болит иногда…

– А вот это, матушка, уже совсем к делу не относится! – искренне возмутился Яшка. – Ты ещё врачей попроси маникюр мне сделать на поломанной ноге!

– И попрошу, если потребуется! – Ира убрала руку с его лба и встала. – Сейчас позову медсестру. Она просила сообщить, когда придёшь в себя.

Пока её не было в палате, Яшка попытался встать с кровати. Это почти удалось, вот только нога, закованная в гипсовую колоду, сильно мешала передвигаться. Да ещё рука в гипсе – словно держишь под мышкой толстое тяжёлое бревно, и никак его от себя не отбросить. Ну да ничего, привыкнем и к гипсу, и к этому дурацкому бревну, потом будет легче.

– Эй, есть тут кто-нибудь живой? – подал голос Яшка, так и не дотянувшись до ширмы.

Голос его незнакомо заскрипел, как несмазанная дверь, от чего он и сам вздрогнул. Уже потом, спустя некоторое время, ему рассказали, что когда он был без сознания и эскулапы накладывали ему на руку и на ногу гипс, то в горло для чего-то засунули пластиковую трубку. Наверное, чтобы мог дышать и не задохнулся от восторга по поводу внимания к своей скромной персоне. При этом голосовые связки повредили, но жизнерадостно пообещали, что скоро это пройдёт. Такое случается со многими пациентами травматологии. А пока и так походишь. Чай, не Паваротти. Кому надо, тебя и так услышит.

– Что ты хочешь, дорогой? – донёсся из-за ширмы скрипучий, но знакомый голос.

– Кто ты? – удивлённо просипел Яшка и вдруг вспомнил.

Пару дней назад шеф, собрав охранников перед работой, сообщил, что один из их коллег вместо того, чтобы чинно и благородно сидеть в отведённой ему для работы будке, стал скакать по камням и грохнулся, оступившись, в какую-то яму. Происшествие, конечно, выеденного яйца не стоит, да и жертва падения не заслуживает ничего, кроме выговора за излишнюю прыгучесть и членовредительство, но парень и в самом деле серьёзно расшибся и теперь находится в больнице. Если кто-то из коллег хочет навестить его, то навещайте на здоровье, только подвиг его не пытайтесь повторить.

Яшка прекрасно знал, о ком шёл разговор, потому что работал несколько раз в паре с этим самым несчастным и неудачливым человеком, притом не только среди охранников, но и, наверное, на всём белом свете. Грузинскую его фамилию никто правильно выговорить так не смог, потому и звали его просто – Ицик Швили. Впрочем, он за это не обижался. Ицику не везло даже в самых беспроигрышных делах, как, видимо, и положено хроническому лузеру. Судьба у него такая.

– Эй, кто-нибудь! – снова прохрипел Яшка в проём раздвинутой шторы. – Не дайте человеку умереть от жажды!

– Чего орёшь как бешеная обезьяна? – опять донеслось недовольное ворчание Швили. – У меня и так голова раскалывается, а тут ещё ты со своими криками… Сейчас подойду.

Раздалось какое-то непонятное шуршание, видно, Швили сползал со своего скорбного ложа, и тут же послышался удар, сопровождаемый стоном «у-у, шакалы!». Наверняка бедняга обо что-то приложился. Этого и следовало ожидать, ибо лузеру по определению не должно везти даже там, где никаких проколов для остальных людей природой не предусмотрено.

А вот и он нарисовался собственной персоной, но вид у бедняги был такой, что даже самое мужественное сердце при его созерцании исторгло бы потоки горьких слёз. На тощее тело была натянута фланелевая больничная рубаха с неожиданно весёлыми диснеевскими мультяшными зайчиками. Если сказать, что рубаха просто велика Ицику, то это не так – она была непомерно гигантских размеров, притом настолько, что воротник, застёгнутый на верхнюю пуговицу, всё равно свисал вульгарным декольте, обнажая тощие ключицы. Но не это привлекало внимание. Голова Швили представляла собой нечто похожее на лунную поверхность, сфотографированную с близкого расстояния. Кратер на кратере, бугры шишек вперемешку с ссадинами, залепленными пластырем, горбина на носу ободрана и посинела, а тонкие лягушачьи губы уже не улыбались, как всегда, виновато, а лишь страдальчески подёргивались, изрыгая горестные проклятья этому жестокому миру и какому-то пресловутому шакалу, преследующему Ицика.

– Кто тебя так разукрасил? – неожиданно хмыкнул Яшка, сразу забыв о желании срочно отправиться в туалет. – С местными санитарами подрался?

– Издеваешься, да? – Ицик смотрел на него исподлобья, но, видимо, оценив масштабы Яшкиного ущерба как более впечатляющие, миролюбиво указал пальцем на его гипс. – Болит?

– Нет слов! – признался Яшка. – А ещё в туалет подпёрло. Притащи мне костыли откуда-нибудь, а то я тут всемирный потом устрою.

– У тебя же есть пластиковый флакон для этого дела и утка под кроватью…

– И журавль в небесах, – прибавил Яшка, но Ицик в такие шутки не врубался. – Давай, тащи костыли!

Пока Ицик отсутствовал, Яшка раздумывал о том, что случится чудо, если беднягу не поймают на краже чьих-то костылей. Какая-нибудь бяка с ним непременно обязана приключиться, иначе быть не могло. Но, как ни странно, через некоторое время Швили всё-таки притащил пенсионерскую трость с резной деревянной ручкой, и погони за ним не было.

– В соседней палате какой-то дед дрыхнет, – победно доложил он, – и палочка ему пока не нужна. Потом вернём.

Во всём, что не связано с возвратом занятых в долг денег, Швили был патологически честен. Видно, жизнь научила, что не с его удачей лезть в космонавты. Вот он и не лез. Правда, занятые деньги никогда не возвращал, а обеспокоенных кредиторов успокаивал рассказами о том, что у него некогда были несметные богатства, которые вам, братцы, и не снились, так что о таких ничтожных суммах и говорить неприлично. Но он отдаст. Непременно отдаст, едва снова разбогатеет.

Швили помог Яшке подняться с кровати, и тот, опираясь одной рукой о стариковскую трость, другой о тощую ключицу, выглядывающую из декольте, наконец выбрался из своего зашторенного закутка. Голова кружилась уже меньше, зато начала сильно болеть нога в гипсе. Мельком глянув на Ициковы ссадины, Яшка прикинул: хоть они и выглядят страшней его поломанной ноги, но на них хоть не нужно опираться при ходьбе…

Под вечер обезболивающие таблетки уже перестали помогать, а спасительный морфий обещали вколоть только перед сном. Яшка лежал на своей кровати и уже не помышлял никуда выходить.

– Яков, ты спишь? – раздался в тишине сдавленный шёпот Швили.

– Нет, думаю.

– О чём? – Ицик не очень любил предаваться размышлениям, так как считал себя человеком действия. Почесав неизраненный участок головы, он приковылял к Яшке за ширму и уселся на край кровати.

– О жизни.

– О ней, дорогой, сколько ни раздумывай, всё равно ничего не придумаешь. Так уж она хреново устроена.

– А ты чего не спишь? – Яшка скосил глаза на друга, но его лицо оставалось непроницаемым.

– Не спится. Тоже о жизни думаю…

Уж кого-кого невозможно было заподозрить в подобных размышлениях, так это Ицика. Если он над чем-то действительно регулярно ломал голову, так только над тем, где бы перехватить очередную сотню-другую. Мысли о жизни и её превратностях – не его епархия.

– Тебя что-то в этой жизни не устраивает? – Яшка наконец повернулся к нему и даже включил лампу рядом с кроватью.

– А что меня в ней может устраивать? Живу как шакал последний, и просвета никакого не видно. Ни семьи, ни денег. И мама болеет… Хорошо, хоть сразу по приезду квартиру успел купить – и то банк платежами по ссуде замучил. Каждый месяц бегаю к ним и уговариваю, чтобы с очередным платежом подождали и большой процент на него не накручивали. Да ещё надо минимум раз в неделю идти к кому-нибудь из родственников на свадьбу или на день рождения. А как пойти без конверта, в котором наличными не меньше трёх сотен лежит? У нас с этим строго. В тетрадку приход записывают. Вот и пытаюсь выкручиваться. Не успеешь зарплату получить, а её уже нет…

Ицик печально пошевелил тощими ключицами, выглядывающими из декольте:

– А неприятности мои, поверь, начались не вчера. Я тебе никогда свою историю не рассказывал?

– Давай, рассказывай. Всё равно сейчас делать нечего, – Яшка удобно устроился на подушке и вдруг почувствовал, как боль в ноге заметно ослабла, а в голове стал светлей. Даже стало слышно, как кислород тихонько шипел в трубке, воткнутой в нос. Всё-таки общение с Ициком приносило какую-то пользу.

– Я не всегда был таким бедным, как сейчас. Ведь у себя в Кутаиси я работал таксистом – понимаешь, что это такое? Кое-какие деньги привёз оттуда. А приехал в Израиль, осмотрелся и думаю: зачем мне искать другое занятие? Таксисты везде нужны. Тут же устроился в одну компанию, поработал в ней несколько месяцев и понял, что это не Кутаиси. Можно вообще без штанов остаться. Сам посуди – ездишь на хозяйской машине, за смену устаёшь как последний шакал, а в конце дня больше половины выручки обязан отдать хозяину за аренду, да ещё сам оплачиваешь бензин, ремонт, мойку машины… Нет, думаю, надо, пока не поздно, своё дело раскручивать. К тому времени я уже почти все деньги растратил, что привёз с собой. Квартиру купил, да и мама разболелась – знаешь, сколько денег на лекарства для неё каждый месяц уходит?.. Но для раскрутки собственного дела большие деньги нужны, а где их взять? Не подумал я своей головой о том, что завтра может случиться, зато решил, что руки у меня есть, баранку вертеть могу – что ещё надо? Как-нибудь выкручусь. Другие же выкручиваются… Пошёл в банк и взял ссуду на покупку аж трёх мерседесов для такси!

– Как тебе дали такую большую ссуду? – удивился Яшка.

– Дали… – Ицик горестно махнул рукой. – Смеяться будешь, но начальник отделения банка свой оказался – грузин, и к тому же земляк из Кутаиси. Лучше бы был каким-нибудь аргентинцем или индусом, у которых зимой снега не выпросишь!

– Что было дальше, догадываюсь. Бывшие кореша по баранке из друзей превратились во врагов, так? Конкуренция… А ещё ссуду выплачивать надо и за квартиру отстёгивать. Ситуация знакомая, не ты первый в неё попал… Сам себя развёл на хорошие бабки!

– Всё так, дорогой, как говоришь! Кроме того ещё и со всеми родственниками перессорился, у кого денег в долг на бизнес занимал. У нас же принято своим помогать, не то что у ваших «русских». Не поможешь – обида на всю жизнь! Лучше бы уж, как ваши, не помогали…

– И как думаешь выкручиваться?

– Откуда я знаю? – Ицик печально развёл руками, и его тонкие лягушачьи губы растянулись, будто он вот-вот заплачет. – Мерседесы в итоге банк конфисковал, счёт до сих пор арестован. Да с него и снимать нечего – глубокий минус… Как ещё сам до сих пор хожу по земле?

Спустя некоторое время он неловко поднялся и тихо пробормотал:

– Ладно, хватит печальных историй. Пойду к себе, спать лягу. Поздно уже. А то поговорил с тобой и сам расстроился…

Эх, хорошо бы сейчас и в самом деле найти костыли, но таковых в пределах досягаемости не наблюдалось. Трость у Яшки утром отняли родственники старика, разыскивавшие пропажу по всему отделению. Похитителя Яшка не выдал, и все их упрёки принял на себя. Что ж, придётся пока обходиться без костылей и повторять подвиг легендарного лётчика Маресьева. Или, ещё лучше, вспомнить, как в безусом детстве скакал на одной ножке, играя в великую дворовую игру «классики». Хоть с тех времён у Яшки и несколько подрос живот, а мозг загрузился тоннами никому не нужной информации, он очень надеялся, что излишний вес не помешает ему продемонстрировать мастерство передвижения по квадратным плиткам больничного пола.

Яшка спустил ноги с кровати и попробовал встать, только не очень-то это получилось. К тому же кружилась голова и воздуха по-прежнему не хватало. Ей-богу, всё это напоминало давно забытый, но накануне померещившийся стойкий похмельный синдром в лучшем своём проявлении…

И тут шторка уползла в сторону, и появилась жена в сопровождении бодрой востроносой дамы в белом накрахмаленном халате. Это, вероятно, была медсестра – главная вершительница больничных судеб. Насколько Яшка успел заметить, настоящие врачи появлялись в палатах лишь в исключительных случаях. Если тебе приспичило с ними пообщаться, то их можно достать только в собственных кабинетах. И то если повезёт…

– Уже встал?! – заохала Ира. – Ложись и не смей даже думать о прогулках!

– А если мне на горшок понадобилось? – недовольно заворчал Яшка.

– Есть утка под кроватью. Окрепнешь – тогда топай куда хочешь. Дай косточкам срастись!

– Мне бы приятеля проведать. Он тут, за ширмой. А то умру в полном одиночестве, и никто мне на прощанье счастливого полёта в преисподнюю не пожелает…

Последние его слова почему-то вывели медсестру из себя, и она громко заверещала противным писклявым голосом:

– Перестаньте, больной, паясничать! Думаете, я по-русски не понимаю? Дома будете свои шуточки шутить, а здесь вам больница, а не цирк! Людям и так несладко, а тут ещё вы со своим кладбищенским юмором…

В чём-то она несомненно права. В больнице, юдоли скорби и страданий, шутить и в самом деле как-то не к месту. Хоть Яшка и абсолютно уверен, что любые невзгоды и даже боль легче переносить с юмором: он несомненно продлевает жизнь, а вот отсутствие его – как раз укорачивает… Однако вступать в идеологические споры с этой строгой дамой пока рановато. Она тут на своей территории и имеет право диктовать порядки. Пускай заканчивает необходимые экзекуции и катится на все четыре стороны. Дальше самостоятельно разберёмся, чем заниматься.

Яшка послушно улёгся на опостылевшие простыни, с трудом затянул гипсовое бревно поломанной ноги на кровать, и без интереса принялся наблюдать, как медсестра подкатила стойку с медицинскими приборами, измерила ему пульс, давление и ещё что-то. Движения её были точны, отработаны, и можно было бы что-то пошутить по этому поводу, только едва ли это было бы к месту. Она и без того на взводе от нетерпеливого Яшки и попрыгунчика Швили.

– Слушай, – попросил Яшка жену, – если уж мне тут париться неизвестно сколько времени, то принеси хотя бы мой ноутбук. А то со скуки помру!

Ира вопросительно посмотрела на медсестру, но та уже скорее по инерции отрицательно покачала головой. Что может быть плохого от ноутбука?

– Тогда дайте мне яду, – потребовал Яшка желчно, – чем медленно загибаться от безделья, лучше сразу…

– Долго загибаться не дадим, – впервые криво усмехнулась медсестра, – домой отправим. С вашим здоровьем вам ещё лет пятьдесят загибаться, не меньше. И, судя по вашему поведению, ровно столько же времени другим будете головы морочить.

– Вот спасибо, благодетельница вы наша! – Яшка попытался приподняться, но медсестра погрозила ему пальцем как непослушному ребёнку:

– А вот этого вам и в самом деле пока нельзя! Поймите же наконец, что кости неправильно срастутся, хромота на всю жизнь останется.

Аргумент, конечно, веский, не поспоришь. Убрав свой волшебный аппарат в угол, медсестра поменяла капельницу и величаво удалилась, а жена снова уселась на край кровати и попыталась водрузить руку на Яшкин лоб.

– Ой, не надо, а то заплачу от жалости к самому себе! – огрызнулся Яшка. – Ты же слышала, что сказала эта грымза: всё не так плохо, пациент будет жить. Лучше отправляйся домой, отдохни. Я уж тут сам…

Ира некоторое время молчала, потом согласилась:

– Хорошо. Я к тебе вечером приду, поесть принесу. Видела я, чем вас здесь кормят.

– И ноутбук захвати, а то я без него и в самом деле загнусь со скуки…

После её ухода некоторое время в палате стояла тишина. Яшка принялся снова раздумывать, где достать костыли. Но тишина в палате длилась недолго, потому что спустя минуту штора, отгораживающая Яшкину кровать от внешнего мира, отъехала в сторону, и к нему вместе с мыльной лужей вплыло жёлтое пластиковое ведро с водой, а следом за ним пожилая смуглая тётка с шваброй. Молча и не глядя на Яшку, она начала широко по-матросски драить пол, постукивая шваброй о стены и ножки кровати.

– Уважаемая, – окликнул её Яшка, – я где-то забыл свои костыли, не могли бы вы принести мне ещё одни?

Тётка исподлобья глянула на него, потом неохотно выдала на ломаном иврите:

– Русский нет, иврит нет, только испанский…

– Угораздило же! – пробормотал Яшка. – Как сказать костыли по-испански? А заодно и по-таиландски?

Закончив мыть, тётка молча удалилась, но штору за собой не задёрнула. И на том спасибо. Хоть какой-то луч света остался в тёмном царстве здравоохранения.

И вдруг жуткая мысль пронзила Яшку. Если жена не оставила его сотовый телефон, то это полная труба. Как же стало привычно, что этот крохотный аппарат всё время под рукой, и мы уже не можем обходиться без него даже самое короткое время! Наша жизнь так или иначе сегодня сконцентрировалась вокруг этого дурацкого и благословенного изобретения двадцатого века. Автомобили, ракеты, компьютеры, атомная бомба – всё это чепуха на постном масле. Мобила – вот главное достижение человечества! Многие из нас даже в туалете не могут расстаться с ним, а иначе там неуютно! Человеческое общение, без которого никто из нас не в состоянии прожить на этом свете, как бы мы от этого ни отнекивались, сегодня сузилось до бесед по этому аппарату. Отбери у современного человека сотовый телефон, и всё – он умрёт от одиночества…

Яшка дрожащими руками полез в тумбочку, и – слава всем компьютерным богам! – в пакете с яблоками и апельсинами обнаружил свой маленький и ненавистный, но такой любимый и необходимый мобильник. Теперь он на коне, сломанная рука и нога не помехи, ведь у него осталась возможность общаться со всеми, с кем только захочется! И телефон тоже обрадовался встрече со своим хозяином – тотчас разразился бурным ржанием моцартовского «Турецкого марша» – такой звонок Яшка установил на нём.

Но кому он понадобился спозаранку? Все последние дни никто не звонил, и вот…

– Аллё-у, – раздался вкрадчивый бархатный голос. – Яков? Ты меня узнаёшь?

– Нет, – признался Яшка честно.

– Это Мусса тебя беспокоит. Наверное, не ожидал?

Мусса – один из работников Яшкиной охранной фирмы.

Но не простой охранник, а старший над группой бедуинов, работающих у нашего шефа. На ответственные места, где необходимо находиться с оружием или есть вероятность прямого контакта с враждебными арабами, их, естественно, не ставят. И в религиозных поселениях их на дух не переносят, потому что поселенцы достаточно натерпелись от мусульман, изучая историю арабо-израильского конфликта не по книгам, а на собственной шкуре. Оттого и не идут даже на самый невинный компромисс с ними. Это понятно и объяснимо. Хотя бедуины – вовсе никакие не арабы. Даже несмотря на одну веру и один язык. С настоящими арабами они не очень-то ладят.

Шеф чаще всего ставит бедуинов на объекты внутри города – магазины, учреждения, увеселительные мероприятия в ресторанах. В городе к бедуинам относятся лояльней, чем на территориях, к тому же не везде в городе требуется оружие. И хоть шеф прекрасно общается с ними на арабском и берёт на работу только тех, кто прошёл службу в израильской армии, он тоже не доверяет им до конца. При кажущейся простоте и наивности, бедуины всё равно сами себе на уме. И тут ничего не поделаешь – свои суровые шейхи значат для них куда больше, чем самый разлюбезный хозяин со своими щедротами. К деньгам они относятся совсем не так трепетно, как остальные израильтяне.

Поначалу Яшка вёл себя с коллегами-бедуинами настороженно и старался их избегать. Что между ним и бедуинами, спрашивается, общего? Пресловутое братство народов, вдалбливаемое советскому человеку с детства, здесь не прокатывало никак. Если даже шефу, привезённому ребёнком из Марокко и впитавшему арабский язык и арабскую ментальность с младых ногтей, общаться с ними не всегда комфортно, то что говорить о репатриантах из бывшего СНГ? При этом наши даже между собой то и дело с завидным постоянством принимаются выяснять, кто «русский», кто «украинец», кто «кавказский», кто «бухарский», и выяснять вовсе не из дружеских побуждений. Что тогда говорить о бедуинах?!

Но коли уж мы вынуждены сосуществовать вместе, рано или поздно всё-таки приходилось определять место бедуинов в собственной шкале приоритетов. Что касается Яшки, то он успел не раз убедиться, что они не самые плохие экземпляры среди человеческих особей, встретившихся на его пути. К сожалению, попадались похуже и среди соплеменников…

– Как дела, Мусса? – поинтересовался он вежливо. – Давно с тобой не общались. Как живёшь, как здоровье?

– Всё нормально, – ответил Мусса. – У тебя, я слышал, проблемы? Сам в больнице, машину разбил… Как себя чувствуешь?

– Скоро, надеюсь, выпишут, – распространяться о собственных болячках Яшке не хотелось, тем более перед ним.

Мусса некоторое время помолчал, посопел в телефонную трубку, потом проговорил:

– Слушай, у меня к тебе небольшое дельце. Нам бы встретиться…

– Нет проблем! – беззаботно ответил Яшка, а сам уже помимо желания насторожился: какие у них могут быть общие дела, если они за всё время общались максимум два-три раза, не больше? – Вот меня выпишут, тогда созвонимся и встретимся.

– Нет, это поздно, – голос Муссы был всё ещё мягок, но в этой мягкости было уже не стремление к компромиссу, а всего лишь стандартная вежливость. – Ты не против, если я к тебе в больницу сегодня приеду?

– Такая срочность?

– Да, лучше не откладывать. В твоих же интересах. Договорились?

– Ну, если такая срочность, то приезжай. Друзьям я всегда рад.

– Вот и замечательно. Через час буду у тебя. До свиданья!

Что ему всё-таки от Яшки понадобилось? Странно всё это. Ничего общего у него с Муссой никогда не было, да и по работе они почти не пересекались. Но чего голову ломать: может, человек искренне сочувствует чужой беде или вообще по натуре добрый самаритянин! Бывает, наверное, такое в нашем жёстком и до предела рациональном мире. Даже среди совершенно посторонних людей…

А сам Яшка? Смог бы, например, посочувствовать постороннему человеку, попавшему в автомобильную аварию? Тому же самому бедуину? Позвонил бы, узнав о такой беде? Приехал бы в больницу его проведать?

Ох, лучше не задавать себе таких вопросов! Он и так не очень высокого мнения о своих достоинствах. Конечно, не при посторонних это будет сказано…

Наверное, Яшка немного прикорнул, потому что вздрогнул, когда над головой неожиданно раздался вкрадчивый голос Муссы:

– Я уже пять минут смотрю на тебя, а ты меня не заметил. О чём, брат, задумался?

– Ой, Мусса, привет! – Яшка попытался приподняться, но тот его жестом остановил. – Я и в самом деле, наверное, задремал и не слышал, как ты пришёл.

– Ничего страшного. Тебе сейчас надо много спать, чтобы поскорее выздороветь.

– Всё у меня почти в порядке, вот только с рукой и ногой не повезло, и дышать трудновато…

– Всё будет хорошо! – Мусса легонько покачнулся на стуле, неизвестно откуда взявшемся в палате. – Расскажи, брат, как у тебя всё произошло. Как ты попал в аварию?

– Ого, ты сюда раньше дорожной полиции явился, – улыбнулся Яшка, – следствие ведёшь. Только зачем тебе это надо?

Мусса тоже улыбнулся в ответ, и его смуглое широкое лицо посветлело. Но ответил не сразу:

– Напрасно смеёшься. Если надеешься, что дорожная полиция тебе в чём-то поможет, то ошибаешься. Максимум что они сделают, это подготовят документы для получения страховки. А потом через некоторое время закроют дело и забудут про тебя.

– Почему ты так думаешь?

– Так делается всегда. Ты не первый. И никого они разыскивать не станут. Бумажки – да, это они сделают.

– Ну, хотя бы бумажки…

– Думаешь, за твою старую машину тебе много по страховке заплатят? Копейки! Ты даже не сможешь купить такую же, как разбил!

Самоуверенность Муссы начала Яшку раздражать.

– Такую, естественно, не куплю, – запальчиво сообщил он, – но ведь что-то всё-таки заплатят? Заплатят! Добавлю и куплю что-нибудь поновее. В крайнем случае, возьму ссуду в банке… Но тебе-то какое дело до всего этого?!

Мусса снова улыбнулся, не отводя от Яшкиного лица взгляда. Его чёрные с коричневатыми белками глаза глядели в упор, и уже непонятно, сочувствовал ли он ему или, наоборот, за что-то осуждал.

– Сейчас полиция обещает найти машину, из-за которой ты пострадал. Тебе это сказали?

– Сказали.

– И, как ты думаешь, они кого-то найдут?

– Мне-то какая разница? Я ничьей крови не жажду. Мне б своё вернуть. Есть порядок, пускай его соблюдают.

– Это точно! Если найдут хозяина той машины, ты сможешь подать на него в суд, и тогда, может быть, получишь деньги от него и от страховой компании не только за машину, но и за ущерб здоровью. А это деньги немалые.

– Вот и отлично! Значит, пускай ищут. Это их работа.

Мусса торжественно выпрямился на своём стуле и поднял указательный палец кверху:

– Так знай – они никого не найдут!

– Почему ты так решил?

– Знаю! – Мусса снова ласково улыбнулся и почти нараспев выдал: – У нас своих не выдают. А как его полиция иначе сможет найти?

– Вот даже как! – теперь Яшка разглядывал Муссу почти враждебно. – И что ты предлагаешь? Ведь ты пришёл сюда вовсе не за тем, чтобы меня этим порадовать?

– Конечно, нет! – Мусса оглянулся по сторонам и почти вплотную наклонился к Яшке. – Давай выйдем в коридор. Там спокойно выкурим по сигарете и заодно поговорим…

В отличие от неудачника Ицика, он тотчас раздобыл где-то уже нормальные костыли, на которых Яшка довольно резво доковылял до выхода из отделения, а там они устроились на широких подоконниках напротив лифтов, и Мусса принялся неспешно излагать свой план:

– Мне не трудно было выяснить, кто этот шофёр, я даже знаю его семью и из какой он деревни. И могу назвать его имя в полиции… Как я это узнал? Я многое могу узнать, если понадобится… Главное в другом: если я его попрошу, то он сам придёт и всё расскажет в полиции. Напишет чистосердечное признание.

– Ну, и сделай так! – почти обрадовался Яшка. – Буду тебе по гроб жизни благодарен.

– Благодарен? – хитро прищурился Мусса. – Вот это другой разговор! На какой сумме сговоримся?

Яшка даже вздрогнул от неожиданности:

– Не понял… Я тебе что-то должен буду за это заплатить?

– А кто же выдаёт своих людей бесплатно? – Мусса зажмурился, как сытый кот, и выпустил изо рта круглое колечко табачного дыма. – Всё имеет свою цену. И потом, мне же нужно как-то уладить с его родственниками.

– Слушай, Мусса, – Яшка еле сдерживался от захлёстывающего его гнева, – тебе не противно говорить такие вещи? И своих сдавать – не омерзительно?

– А что такого? Обычный бизнес! – пожал плечами бедуин. – Что в этом странного? Ну, арестуют этого парня, два дня в каталажке продержат – что с него взять? Он бедный, у него ничего нет. Даже машина, на которой он тебя подсёк, чужая. Так что он ничем не рискует. А тебе в любом случае за разбитую машину страховая компания какие-то деньги заплатит. И за поломанную ногу и руку – Институт национального страхования… Но, чтобы это не растянулось на долгие годы и тебе не пришлось тратиться на адвокатов и бесполезные судебные заседания, нужно, чтобы этот шофёр, во-первых, сам пришёл в полицию, во-вторых, дал нужные показания. Ясно теперь?.. Так вот, ты мне выписываешь чек на сумму, скажем, десять процентов от того, что получишь в итоге, – это немного, – а я завтра же иду в полицию и сообщаю, что знаю этого парня… Есть даже свидетели – пассажиры такси, которые видели, как ты перевернулся. Они подтвердят.

Минуту Яшка размышлял над его словами, но ничего, кроме изумления, сейчас не испытывал. Даже злость куда-то испарилась.

– Всё у тебя просто и гладко, – только и пробормотал он осипшим голосом, – продумано и разложено по полочкам. Обычный, как говоришь, бизнес…

Мусса улыбнулся ещё шире:

– Если откажешься, те же пассажиры из такси сами придут и скажут в полиции, что этот несчастный парень не виноват, а подсекал его на дороге именно ты. Тогда вообще ничего не получишь. Более того, штраф заплатишь за неаккуратное вождение. Я понятно изложил?

Яшка медленно сполз с подоконника, опёрся на костыли, и вдруг глаза его застила какая-то чёрная пелена гнева. Горло, исцарапанное трубками, когда он был без сознания, захрипело ещё больше, но он изо всех сил закричал, да так громко, что люди в коридоре начали оборачиваться:

– Пошёл вон отсюда! Уходи, а то я за себя не ручаюсь! Видишь эти костыли – сейчас ты ими получишь!

Кажется, он даже попробовал замахнуться костылями, но тут же потерял равновесие и упал. И больше ничего вокруг него не стало, лишь какая-то удушливая вязкая слизь и воздух, которого теперь не хватало ещё больше…

Глава-то новая началась, но самого себя не переломаешь, верно? Яшка и не собирался ломать. Долго печалиться и сетовать на судьбу он не мог. Не тот у него был характер. Какие бы тучи над ним ни сгущались, рано или поздно, на его горизонте всегда выглядывало солнышко, а с ним жилось намного легче и веселее, и всё, за что ни берёшься, в руках спорилось. Это он уже прекрасно знал.

После больницы работать в охране он больше не мог Просто курс, который раз в году обязан проходить каждый охранник, он уже не осилил бы. Километровый бег на время, рукопашный бой – всё это осталось для него в прошлом.

Невозможность продолжать работу – это, конечно, было плохо, зато появился другой плюс – у него стало много свободного времени, когда в самый бы раз сесть и разобрать свои исписанные блокноты. А их скопилась довольно приличная стопка. Как раз именно то, что необходимо для будущего романа.

А параллельно – и это никак не помешает написанию романа – неплохо, наверное, было бы какое-то время поработать в газете. А что ему ещё оказалось бы по силам? Эта идея пришла в его голову совершенно случайно. Отточить, так сказать, мастерство и вообще – многие писатели начинали репортёрами или фельетонистами. Зачем изобретать велосипед?

Внимательно изучив подшивки местных русскоязычных газет, он решил, что работа в них ему вполне по плечу. Более того, прикинул, что прозябать на последних ролях, то есть в сочинителях коротких заметок и «репортажей с полей», ему не интересно, а лучше сразу замахнуться на журналистский Олимп. И даже способ достижения этого Олимпа он придумал: выбрал тему, отношение к которой в обществе уже более или менее сложилось, и разночтений вроде не наблюдалось, но сварганил статью с диаметрально противоположным и даже откровенно вызывающим взглядом на проблему. А так как способностью убеждать и пробивать он обладал ещё с комсомольских и музыкальных времён, то ему не составило большого труда уломать главного редактора одной из местных газет напечатать статью, правда, в разделе «Частное мнение». Вершиной его надежд был грядущий скандал, который непременно разразится через некоторое время и, соответственно, спровоцирует бурную газетную дискуссию с читателями. То есть он продуманно собирался вызвать огонь на себя, чтобы привлечь к своей доселе неизвестной персоне широкий общественный интерес. А дальше – куда кривая выведет.

Недели через две, когда он зашёл в редакцию, попахивая свежевыпитым в предвкушении будущей славы коньячком, его встретило гробовое молчание сотрудников.

– Как реакция масс? – жизнерадостно поинтересовался он у насупленного главного редактора.

– Никак, – ответил тот, – молчат массы.

– Так уж и молчат? – усомнился Яшка.

– Более того, – вдруг вспыхнул редактор, – газету практически перестали покупать! Ты знаешь, что это такое для нас?! Наши зарплаты! Наши спонсоры! Наше существование, наконец!!!

Яшка задумчиво почесал нос и неуверенно предложил:

– Могу написать ещё одну скандальную статью, но противоположного содержания. Тогда диаметрально иной подход к проблеме вызовет интерес у читающей публики. Начнутся споры…

– Да пошёл ты со своими скандальными статьями! – взвился главный редактор. – Вон отсюда! Чтобы ноги твоей здесь больше не было!

…На том и закончилась, так и не начавшись, бесславная журналистская Яшкина карьера. Лучше писать романы, здраво рассудил он, и работать на вечность, а газеты – это тьфу, разовое чтиво, которое завтра уже никто не вспомнит. Тем более, сейчас у всех Интернет, и газеты никто, кроме совсем уже замшелых пенсионеров, не читает.

Он был, конечно, совершенно не прав, но писать отныне в газеты больше не стал. Более того, даже перестал их читать…

Всё, сказал он себе однажды, хватит заниматься ерундой. Пришло время писать настоящую нетленку. Всё, что было до этого – подготовка, разминка, проба пера. А то – ни книги серьёзной, ни славы, ни денег. Изображаю из себя перед окружающими невесть кого, а если разобраться по существу, ничего ещё не сделал. Не только гениального, но и такого, за что кто-то просто похвалил бы. Та же самая супруга. А ведь она между прочим не раз уже замечала, мол, сидишь, как Ленин на пеньке в Разливе, что-то строчишь в тетрадку, называешь это романами и повестями, а разве это кто-нибудь прочёл? Или хотя бы согласился прочесть? Ты даже собственным друзьям преподнести себя не можешь!.. А издатели? Что-то не видно очереди к тебе из этих ушлых жучков, предвестников писательской славы…

Ничего другого по большому счёту кроме как писать, делать Яшка не умел. Если гвоздь забивал в стену, то обязательно что-то потом нужно было ремонтировать – или стену заново штукатурить, или отбитые пальцы мазать йодом и бинтовать. Если на работу куда-нибудь очередной раз устраивался, то вылетал оттуда со свистом самое большое через месяц-два, но вовсе не потому, что он человек склочный или бездельник, а из-за того, что у него, как говорила жена, голова вечно в облаках. И всё из рук постоянно валилось. Вот и прокалывался он на какой-нибудь мелочи, притом на глазах у начальства, а уж логика начальника проста: раз этот работничек способен накосячить в такой чепухе, то как ему можно поручить что-то более серьёзное и ответственное?

Короче, плюнул Яшка на всё и решил, не откладывая в долгий ящик, сесть и, не вставая, написать действительно гениальный роман, чтобы доказать: он – человек не бесполезный, и рано махать на него рукой. Не получится роман – выйдет повесть, по крайней мере, рассказ, которым будут зачитываться стар и млад. Да ещё книжку рвать друг у друга будут из рук.

Пожелание, безусловно, нахальное, но кто же садится играть, не надеясь на джек-пот?

Не может быть, чтобы не удалось. Должно же когда-то наконец повезти?! Диалектика утверждает, что количество обязательно переходит в качество. Яшка бы ещё прибавил, что количество его неудач давно перевалило критическую массу и сложилось в этакую высоченную пирамиду, на вершине которой осталось место только для потрясающего успеха и ни для чего больше. И он теперь обязан вскарабкаться на эту пирамиду до самого верха, кровь из носа.

И вот однажды он как следует выспался, заблаговременно сообщил всем друзьям и знакомым, чтобы не беспокоили, потому что он приступает к написанию шедевра. Затем сварил полный кофейник крепчайшей арабики, расположился на кухне и вперил взор в чистый лист бумаги. Гусиного пера у него под рукой, естественно, не оказалось, а здорово было бы начинать роман так, как это делали классики прошлого. Компьютер, ясное дело, выглядел бы сейчас не так торжественно. Но и он пригодится, когда роман допишем, перепечатаем, выправим ошибки и начнём рассылать по издательствам…

Ждать пришлось недолго. Стоило написать первую фразу – и понеслось.

Кто-то скажет, что существуют какие-то многократно упоминаемые муки творчества, когда тебя распирает от желания высказаться, перо торопится за мыслью, а она, подлая, тут же ускользает проворной змейкой, посему слова никак не хотят укладываться на бумагу ровными строчками. У Яшки – наоборот. Стоило ему лишь написать первое слово – и он сразу заводился, кровь закипала в жилах, пресловутая мысль помимо желания водила рукой, так что за один присест он запросто выдавал страничек восемь-десять текста. Уже потом, спустя некоторое время, первые пять страничек без сожаления уничтожались, а из оставшегося, если как следует вычитать и исправить грамматические ошибки, глядишь, что-то и получалось… Правда, до последнего времени с этим было туго. Всегда кто-то мешал или просто не хватало времени. А то и мысль изначально оказывалась неплодотворной и пустой.

Итак, Яшка уселся на кухне и принялся безостановочно писать. Однако не успел ещё добраться до заветной пятой странички, после которой начнётся действительно что-то стоящее, как в напряжённой тишине вдруг раздался оглушительный телефонный звонок.

Это оказался старый приятель Рафик. С ним Яшка познакомился ещё в самолёте по пути в Израиль, а так как никаких особых планов на обустройство у них не было, то и решили они семьями держаться друг за друга, поселились в одном городе, потом учили иврит в одном ульпане, вкалывали изначально на одной и той же стройке, не переставая искать более приличную работу для себя. Рафику повезло почти сразу – он устроился в мастерскую по ремонту компьютеров и, кажется, удовлетворил свои амбиции в поисках счастья. А вот Яшка ещё долгое время был в поиске. Да и сейчас – разве достиг желаемого?

– Слушай, ты в самом деле роман пишешь или как?

– Откуда ты знаешь?

– Все об этом только и говорят. Мол, был раньше пацаном правильным, а теперь крыша окончательно поехала – писателем заделался.

Такой ответ Яшке крайне не понравился, и он обиженно буркнул:

– Пишу роман. Тебя не обманули.

– Ну ты даёшь! – искренне изумился Рафик. – Разве на этом можно заработать?

– Ничего я не хочу на романе зарабатывать!.. Слушай, я же попросил всех, чтобы меня не беспокоили. Если тебя не предупредил, то сейчас говорю.

– Фу-ты ну-ты, ножки гнуты! – ещё больше изумился он. – Тоже мне Грибоедов! А я хотел тебе ценную идею подбросить. Когда мне сказали, что ты роман писать начал, я даже сон потерял, всё раздумывал, чем бы тебе помочь. Нужно друга выручать… хоть он по большому счёту полной хреновиной занялся. Мог бы и посоветоваться предварительно.

Вообще-то за такие откровения бьют морду даже друзьям, но Рафик был очень близким другом, и грех было на него обижаться. Откуда ему, технарю и электронщику, знать, что творится в душе у человека творческого, особенно когда его муза посещает? К тому же он не со зла такие вещи выдаёт, а только из самых добрых побуждений.

– Ну, и что ты мне собираешься предложить? – поморщился Яшка. – Только кратко говори, времени жалко.

– А хотел я тебе сказать вот что. Раз уж начал писать, то пиши голую правду. Всю, как есть. Не бойся употреблять крепкие словечки – сам знаешь, как они помогают в трудную минуту. Опиши нашу жизнь репатриантскую во всех её гнусных проявлениях, ничего не скрывай и не приукрашай.

Никого не бойся – гадов называй гадами. Пусть им тошно станет. Угрожать станут – помни, что у тебя есть друзья, которые за тебя постоят. Мы их всех порвём на лоскуты!

Яшке стало немного стыдно за то, что хотел лучшему другу морду бить в ответ за его нелестные высказывания о писательском труде. Выходило, что тот беспокоится о друге и готов за него горой постоять.

– Ты это о ком говоришь? – немного оттаял Яшка. – Кого имеешь в виду?

– Сам знаешь кого. Мне ли тебя учить? О дерьме напиши, которое мы тут не ложками – полными лопатами хлебали, пока худо-бедно куда-нибудь на приличное место не устроились…

– Это, брат, декламации! Кому про такое интересно читать? Тебе, что ли?

– Я, предположим, не стану, потому что знаю тебя как облупленного и в любой момент могу к тебе зайти с бутылочкой, чтобы по душам поболтать без всяких книжек. Ты мне и без того своими словами расскажешь всё, что написал.

– А другим репатриантам, которые не меньше нашего хлебнули, думаешь, стоит обо всём пережитом лишний раз напоминать?

– Им, может, тоже не нужно, а людям, которые ничего о нашей жизни не знают, наверняка интересно будет. Ведь для них Израиль – это море, бананы, Хава Нагила, пальмы, верблюды, знойные восточные красавицы… Пусть не строят иллюзий!

– Ох, не знаю, – вздохнул Яшка и посмотрел на часы. – Неподъёмная это тема – бананы да верблюды… Вообще-то я поработать собрался, а ты мне мешаешь!

– Фу-ты ну-ты, ножки гнуты! – обиженно выдал Рафик ещё раз и повесил трубку.

Благословенная тишина продолжалась ровно десять минут. За это время Яшка успел написать полстраницы, а потом телефон зазвонил снова. На сей раз он услышал голос ещё одного своего хорошего знакомого – бывшего тбилисца Георгия.

– Э-э, дорогой! – сочный баритон Георгия, казалось, не доносился из трубки, а бил из неё, как вода из брандспойта. – Почему со мной не захотел посоветоваться и спросить, о чём люди любят в романах читать? Я что, не человек?! Я, может, тоже читать люблю, только никому об этом не говорю. Один ум хорошо – а два лучше…

Между словами у Георгия был настолько маленький зазор, что вклиниться в него было невозможно, но Яшка всё же сумел:

– Если хочешь что-то посоветовать, то советуй сразу, а то у меня времени мало…

– Э-э, куда торопишься? Людей насмешить хочешь? Ещё вся ночь впереди – успеешь… Главное, пиши так, чтобы люди читали запоем и оторваться не могли. А потом чтобы по твоей книжке кино сняли и балет с оперой поставили…

В целом, Георгий – мужик нормальный, добросердечный и всегда на выручку придёт, если надо. Но очень уж прямолинейный и без полутонов. Всё, что ему нравится, любит до умопомрачения, а если что-то не нравится, то просто разорвать готов. Короче, настоящий кавказский джигит со всеми его плюсами и минусами.

– Герыч, дорогой, я не хочу, чтобы по моей книжке балет ставили…

– Дремучий ты человек, хоть и писатель! Ты хоть раз на балете был, а? – жизнерадостно захохотал Георгий. – Представь себе, главный герой твоей книги под музыку выбегает на сцену в одних колготках и тапочках, а навстречу ему главная героиня тоже в колготках и в короткой юбочке. Все смотрят только на их ноги, а что будет дальше, неважно. Пиши хоть пять томов… Как тебе?

– Я балетных либретто никогда не сочинял.

– И не надо самому – специалисты напишут!.. Под этой маркой ты детектив сочини, ведь детективов ещё никто не танцевал! И чтобы с ужасами, погонями и сексом… А сейчас я скажу тебе самое важное, о чём вообще никто из вашей писательской братии не додумался: детектив должен быть из нашей репатриантской жизни!

Яшка чертыхнулся про себя, мол, ещё один поклонник репатриантской чернухи нарисовался, но вслух пробормотал:

– Это в нашей-то скучной жизни – ужасы, погони и секс?

– А как же! Разве не знаешь, что всего этого у нас в избытке! Сам прикинь: на ту ставку, что тебе на стройке платили, когда ты вкалывал до посинения, кого-то из местных на такую работу заманишь? Да они за тройную ставку не пойдут! Это ли тебе не ужас?.. Погони? Вспомни, как носился за чиновниками из любой конторы, чтобы выколотить самую пустяковую справку. Вот тебе погони… Таких страстей никаким Конан Дойлам и Акуниным не придумать!.. Про секс вообще говорить не хочу. Разве так, как с нашим братом-репатриантом поступают, это не секс в самом извращённом виде?! Вот тебе и готовый роман, дорогой! Учись, пока я жив!

Возразить ему был нечего, и Яшка усмехнулся:

– Ну ты, брат, всё так ярко нарисовал, что тебе самому впору романы писать!

– И написал бы, только, сам знаешь, с русским языком у меня нелады, а иврит не настолько хорошо выучил, чтобы на нём книжки писать.

– На грузинском пиши!

– Что я тебе – Шота Руставели? – Георгий неожиданно вспыхнул и, перед тем как бросить трубку выпалил. – А ты, я вижу тоже не Шолом-Алейхем!

После разговора с ним телефон молчал почти полчаса, и Яшка успел написать целых две странички. В голову всё ещё лезла всякая чушь, но он знал, что спустя некоторое время, если никто не помешает, в голове посветлеет и начнёт складываться что-то стоящее. И если написанное окажется на уровне Гомера или Шекспира, чего Яшка вовсе не исключал, то он великодушно простит жену и друзей, убеждённых в его никчёмности и полной неприспособленности к жизни. Ведь история не упоминает, умели ли забивать гвозди в стену Гомер или Шекспир, зато они остались в памяти человечества благодаря совсем другим своим способностям… И он надеялся на то же самое.

Яшкины мечтания нарушил очередной телефонный звонок. На сей раз это оказалась Софа, подруга жены. После долгих мытарств на стандартных репатриантских галерах она наконец устроилась на престижную работу продавщицы в русском книжном магазине. Затем сразу же сделала умопомрачительную стрижку в дорогом салоне, купила модные очки-хамелеоны в золотой оправе и определила себя в крупные специалисты не только в области книгопродаж, но и в литературе.

– Муж сказал, что ты звонил и просил тебя не беспокоить, потому что пишешь книгу, – сразу взяла она быка за рога. – Я не ошибаюсь? Хоть каждый интеллигентный человек и знает, что нельзя отрывать автора во время творческого процесса, но ты уж прости, что я решила побеспокоить тебя и дать несколько полезных советов. Поверь, лучше меня никто не знает, какие книги сегодня покупает читающая публика. Чтобы ты время понапрасну не тратил и не писал всякую ерунду.

– Писать на потребу? – моментально взбеленился Яшка. – Ни за что на свете!

Софа хрипло хохотнула, будто он изрёк что-то крайне неприличное, сам не понимая, что сказал.

– Ты новичок в этом деле и не чувствуешь конъюнктуру! Твои любимые Гомер и Шекспир – можешь мне поверить как специалисту! – тоже работали на тогдашний рынок. Если бы их произведения не были актуальными, кому бы они тогда, спрашивается, были нужны? Кто бы их покупал, и на какие шиши они существовали бы?

– Их финансовое благополучие меня не интересует! – упрямо заявил Яшка. – Мне вполне хватает и собственных проблем.

– Так ведь и я про то! – обрадовалась Софа. – Финансовая часть дела – это следствие, а важней всего, чтобы тебя узнали, запомнили и стали покупать. Возможно, при жизни. Уловил мысль?

– Не очень. Хотя до тебя мне звонили Рафик с Георгием и вещали нечто подобное. Уже в копилку для сбора чужих пожеланий превращаюсь…

– Вот и замечательно! Умные люди глупостей не посоветуют. Ну-ка быстренько колись: что пишешь? И я скажу, станут ли покупать это или нет.

– С вами, советчиками, что-то напишешь! Мешали бы меньше и не отвлекали – больше толку было бы…

Но Софу так легко, как Рафика или Георгия, не отошьёшь. Свою линию она гнула, невзирая ни на что.

– Чувствую, ничего существенного у тебя пока не выходит. Оттого и злишься… Тем лучше. Меньше придётся переписывать… – она слегка замялась, но тут же перешла с нейтрального «ты» на безоговорочное «мы». – Будем писать сентиментальный роман в стиле латиноамериканских телесериалов, нон-фикшн и чернухи с рабочих окраин. На такое чтиво всегда повышенный спрос, и издатели на него слетятся как мухи… И не возражай!

От подобной перспективы у Яшки моментально началась икота. А ещё от того, что уже нашёлся соавтор, критик и цензор в одном лице, хотя от гениального романа пока не существовало ни одной строки. Уже написанное, естественно, не в счёт. Софа его, не читая, забракует.

– Сюжет возьмём такой, чтобы пробирал читателя до самой печёнки. Из жизни униженных и оскорблённых. Но бразильские фазенды, бедные рыбаки и обманутые адвокатами деревенские дурочки уже всем надоели. Другое надо…

Яшка припомнил советы Рафика и Георгия и ехидно предложил:

– Есть ещё несчастные репатрианты в Израиле…

– Вот-вот, самое оно! – обрадовалась Софа. – Это свежо и необычно. Такой категории униженных и оскорблённых мировая литература ещё не знала… Умница ты, сам всё сообразил! Хоть здесь тебе подсказывать не надо… Значит, так. Идём дальше и выбираем главных героев. Пускай это будет многодетная семья, приехавшая в Израиль, предположим, год или два назад откуда-нибудь из Бердичева или Жмеринки…

– Почему именно оттуда?

– А откуда же ещё им приезжать?..

Яшке показалось, что ещё минута разговора с Софой – и он или сойдёт с ума, или в самом деле согласится писать дурацкую мыльную оперу про многодетную семью. Помимо желания его рука потянулась к телефону, он размахнулся и швырнул аппарат о стену…

Теперь душа его была спокойна – никто не помешает работать. По крайней мере, идиотскими советами по телефону. А дверь открывать, если постучат, Яшка просто никому не собирался.

Он вылил остатки холодного кофе в унитаз и вернулся к своим листкам. Новый кофе потихоньку закипал на плите. Но – удивительное дело! – на ум ничего больше не приходило, и даже самую первую фразу на новом листке он почему-то уже не мог написать. Вдобавок сильно разболелась голова, а от выкуренных сигарет начало подташнивать.

Ничего не остаётся, печально решил Яшка, раз уж мои сердобольные друзья испортили всю малину, то никуда не денешься – пойдём спать. Толку уже не будет, как ни тужься. Завтра утром попробуем начать всё заново.

Заснул он сразу же, едва голова коснулась подушки. Сперва ему снились какие-то розовые облака, в которых он витал, и за руки его поддерживали пухлые ангелочки с крылышками. Босые пятки приятно холодил ароматно пахнущий голубой дымок. Фимиам, догадался Яшка. Какая-то стройная надменная дама, очень похожая на античную скульптуру из музея, большой белой птицей кружила надо ним и всё пыталась пристроить на макушку колючий лавровый венок. И без слов было ясно, что это Муза.

И вот летал он себе от облачка к облачку, и так ему комфортно было в компании с Музой и ангелочками, как никогда в жизни не было. Лавровый венок не жал, хоть и жутко кололся, фимиам приятно обдувал пальцы ног – спать бы так сладко до самого рассвета. Так нет, начали ему неожиданно сниться герои из будущего эпохального романа – многодетная репатриантская семейка из Жмеринки.

Папа – откровенный сталинист, сумевший пронести свою безумную веру через двадцать лагерных лет. Обхитрив таможню, в довесок к своей вере он провёз в Израиль комплект зубоврачебного оборудования и портрет Ленина в полный рост, который надеялся продать, чтобы безбедно существовать на вырученные деньги остаток жизни.

Мама – чисто одесская бандерша, которая никак не могла найти своё место в израильском обществе и потому вынуждена была сутками напролёт вкалывать на уборке вилл и уходе за богатыми стариками. И все её имели самым беззастенчивым образом. Конечно, в переносном смысле, потому что в прямом смысле имели её белокурую дочь от первого брака Оксанку, занимавшуюся древнейшей профессией ещё до приезда сюда. Она единственная, кто не изменил своей прежней специальности. В отместку за свою неудавшуюся карьеру мамаша беспрерывно пересыпала свою речь отборными одесскими хохмочками, при этом курила и пила крепкие алкогольные напитки, как лошадь.

Дед с бабкой, как и положено в их возрасте, пускались во все репатриантские тяжбы – копались на мусорных свалках в поисках сломанной японской бытовой техники, торговались на рынке с арабами за каждый грошик, экономили на транспорте – ходили на марафонские расстояния пешком и вдобавок всеми доступными способами нарушали святость Субботы.

Сын попал в банду буддистов-наркоманов и, обуреваемый идеями пацифизма, уехал в Катманду заниматься беспошлинной переправкой наркотиков в разные уголки мира, а там встрял в детективную историю с перестрелками и погонями. Убегая от неизвестно откуда взявшейся гонконгской мафии, долгое время скрывался в непроходимых джунглях Амазонки, где встретил прекрасную аборигенку, с которой беспрерывно занимался красивым безопасным сексом, потом построил из бамбука каноэ, на нём спустился по реке Хуанхэ в Индийский океан и уже оттуда приплыл на реку Иордан, чтобы наконец после долгих и нелёгких странствий явиться со своей суженой в родимое общежитие центра абсорбции новых репатриантов для воссоединения со своей большой дружной семьёй.

Младшая дочь, как и положено, стала очередной жертвой богатого негодяя-адвоката, который конфетами, бусами и зеркальцами склонил девушку к внебрачной связи, после чего бросил её, не заплатив даже половины обещанного. Плюс ко всему он нагло нарушал параграфы израильского законодательства об оплате проделанной работы в соответствии с минимальным почасовым тарифом.

Остальные дети оказались жертвами всеобщей компьютерной грамотности, запросто взламывали секретные коды Пентагона и Моссада, в результате чего едва не разгорается конфликт между Израилем и республикой Конго со столицей в Браззавиле. Сюда же можно приплести какого-нибудь шпиона, работающего на Афганистан или, скажем, на Буркина-Фасо, который подбивал к ним клинья как к талантливым программистам…

Вот какие персонажи помимо желания родились в Яшкином воспалённом воображении этой ночью.

Конечно, он не полный фраер и прекрасно понимал, что из этой дурацкой идеи не только гениального романа не слепишь, но даже не напишешь и средненького, за который не стыдно было бы перед собственной женой, Рафиком и Георгием. Про Софу и говорить нечего – для неё шаг влево и шаг вправо – расстрел за уклонение от выбранной ею темы…

Впрочем, не хотелось больше об этих доброжелателях вспоминать. Творчество – процесс индивидуальный, почти интимный и коллективного участия не терпит, как бы этого добровольным помощникам ни хотелось.

А роман, пусть и не гениальный, а просто хороший, Яшка рано или поздно напишет. Кровь из носа, напишет. И тему найдёт без посторонней помощи…

Только о чём же, скажите, ещё писать, как не о своих братьях – новых репатриантах? Даже возразить никому из советчиков было нечего – выбора-то нет. Придётся садиться и писать…

Но уже не бежать, а писать наперегонки с самим собой – без остановки, уже до самого конца…

Неужели так, на полуслове, нам и заканчивать наше повествование? А где финальная сцена с катарсисом или, того хуже, с моралью и прописными истинами? Читатель перелистнёт последнюю страницу, зевнёт, похлопает ладошкой по рту и отложит книгу, чтобы больше к ней никогда не возвращаться…

Финал романа долгое время не давал Яшке покоя. А потом на него неожиданно снизошло откровение: а ведь никакой финал и не нужен! Ни катарсис, ни мораль… Помните, друзья, чем закончилась последняя четвёртая часть романа замечательного чешского писателя Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка»?

А вот чем:

Мне возразят знатоки, что преждевременная кончина автора не позволила ему дописать книгу, а то бы он ещё дал жару. Может, оно и так, но мне почему-то кажется, что никогда не следует ставить точку в жизнеописании героя, который ещё жив, полон сил, энергии и, тем более, не собирается останавливаться в своём беге наперегонки с самим собой. Да он уже и не остановится никогда, потому что по-другому просто существовать не может.

…В завершение – любимая Яшкина фраза, кажется, из Талмуда:

А значит, флаг ему в руки. Потому и мы никогда не поставим завершающую точку в нашем повествовании. Максимум – многоточие…