«…В памяти остались одни розги, так называемые дежурства, где дневал и ночевал барабанщик со скамейкой, назначенной для этой потехи. Трудно только поверить, что не было другого исправительного наказания против шалости, лени, и даже в случае простой бессмысленной досады любого из числа 25 офицеров. Расскажу несколько случаев, которых я был свидетелем. По обычным преданиям, кадеты сообща устраивали в огромной обеденной зале в Новый год иллюминации, ставили раскрашенные и промасленные бумажные саженные пирамиды, освещенные огарками внутри. Какого труда и забот дело это стоило, особенно потому, что оно должно было делаться тайно! Дети прятались для того на чердаке и в других малодоступных местах, расписывая под охраной выставленных махальных бумажные листы вензелями начальников своих и наклеивали на лучинные пирамиды. Об этом, конечно, знали все офицеры, но не менее того, как всякая без изъятия забава или занятие, кроме научного, были запрещены, то в 1816 году офицер 1-й роты изломал в щепы и изорвал в клочки приготовленные к Новому году пирамиды. Не без слез, конечно, изготовлены были взамен вторые, по недосугу гораздо меньшие, и впоследствии, на самой иллюминации и маскараде, сами офицеры прохаживались по зале, любовались картинными вензелями своими на пирамидах, будто ни в чем не бывало.

Другой пример.

Директор наш, дряхлеющий адмирал Карпов, выживший уже из лет, заметил в сумерках, что кадеты расчистили себе на дворе каток и катаются, немногие на коньках, другие скользя на подошвах – приказал купить и раздать на каждую роту по десяти пар коньков. Казалось бы, затруднение и самое запрещение этим было устранено, и раздачу коньков нельзя было принять иначе, как за поощрение; а между тем, если кадета ловили на такой забаве, которая считалась в числе шалостей, если они не успевали скрыться через бесконечно длинные галереи, то их непременно секли. Иногда нельзя было не подумать, что люди эти не в своем уме. То же можно сказать о лейтенанте Калугине, вертлявом щеголе и ломаке. Всякого кадета, который смел при нем смеяться, он допрашивал под розгами: о чем ты смеешься, вероятно, подозревая, что смеются над ним. Последствия такого воспитания очевидны. Не было того порока, который бы не входил в обиход кадетской жизни. <…>

Но что сказать о науке в корпусе!

Почти то же, что о нравственном воспитании: она была из рук вон плоха, хотя для виду учили всему. Марк Филиппович Горковенко, ученик известного Гамалеи и наш инспектор классов, были того убеждения, что знание можно вбить в ученика только руками или серебряною табакеркою его в голову. Эта табакерка всякому памятна.

“Там не так сказано, говори теми же словами” – и затем тукманку в голову. Это было приветствие Марка Филипповича при вступлении в бесконечный ряд классов.

3 марта 1819 года, после трех кампаний в Маркизовом море, мы выпущены в мичмана, и я по желанию написал Черное море в Николаев».

«…Была она сначала служанкой в жидовской корчме под именем Лии или под простым названием Лейки. Она была красива, ловка и умением нравиться наживала деньги. <…> Надо было переменить веру; с принятием святого крещения к прежнему имени Лия прибавила она только литеру “ю” и сделалась Юлией Михайловной. <…> В ее наружности ничего не было еврейского; кокетством и смелостию она скорее походила на мелкопоместных польских паней, так же, как они, не знала иностранных языков, а с польским выговором хорошо и умело выражалась по-русски».

«Между тем я почувствовал, что причиною шалости этой есть бездействие мое, скука, недостаток занятий; я почувствовал необходимость в основательном учении, в образовании, дабы быть на свете полезным человеком».

«Конечно, мгновенное, так сказать, насильственное преображение России могло дать кафтанам нашим иной покрой, могло всю наружность нашу уподобить образованности народов, у коих просвещение уже веками процветало, но образование сие плод привитой, оно не произошло от корня и соку русского, мало согласуется с первобытными нравами, обычаями русских».

«Поэзия наша есть поэзия иноземная, переодетая только в слова и выражения русские. Я не хочу этим сказать, что она походит на щеголеватого француза в русском кафтане, с шапкой с заломом и с подвязанною бородою (по крайней мере не вся), но осмелюсь спросить: в чем состоит истинная красота поэзии для каждого народа, в особенности красота поэзии такой, которая могла бы нравиться людям всякого состояния, ежели не в характере национальности, соответственно коему изображен тот идеальный мир, в который хотя никто из нас наяву никогда переселиться не сможет, но к которому мечтами обольщенное воображение иногда летает, как будто в отдаленный, но родной край!»

«Их поэзия соответствует их национальному вкусу и характеру. Напротив того у нас, русских, народной поэзии нет, а прекрасный язык русский, имея неистощимый источник славянского богатства, исторически необходимого для поэзии, ждет своего Гения».

«Там, где обще-Европейское совпадается с нашею особенностью, там родится просвещение истинно руское, образованно-национальное, твердое, живое, глубокое» (Европеец, 1932, № 1).

«Итак, родная словесность, без которой не может быть и самобытного писателя в высшем значении слова, требует родного духа и родного языка. Первый появится, когда всё русское сделается нам доступным, сделается своим, родным; тут необходимо полное и совершенное знание русского ума и русского сердца; знание русского – не одного простонародного – быта, духовного и телесного. Для второго, для языка, надобно знать основательно все русские слова и выражения, надобно знать русский язык гораздо короче и лучше всех других; надобно мыслить, думать по-русски, тогда и обороты и склад языка будет русский. Надобно подобрать и обусловить русские слова, надобно привыкнуть к русскому складу».

«Я очень хорошо познакомился с Жуковским… Он меня принял с отверстыми объятиями (в обоих смыслах), полюбил как родного <…> Жуковский очень прост в обхождении, в разговоре, в одежде, так что, кланяясь с ним, говоря с ним, смотря на него, никак не можно предположить то, что мы читаем в его произведениях. <…> Сюда еще приехал один ежели не поэт, то большой стихотворец: кто бы ты думал? Илличевский».

«Пётр меня спрашивает: как читает лекции Паррот? Это человек необыкновенной учености, сильно любящий свою науку; говорит весьма точно и весьма пространно… часто возвышается даже до поэзии… при всякой оказии делает опыты <…> Мне весьма понравились его уроки; я Петру обещаюсь прислать сюрпризом его “Разговоры о физике” <…>

Всех более из профессоров меня восхищает Эверс; его лекции составляют самую приятную, можно сказать амврозическую, пищу моего ума: читает просто, ясно и необыкновенно выразительно; его искусство выражать характеры людей очень сильно. Когда он говорит об Годунове, то я признаюсь, что до тех пор никогда не думал, чтоб можно было так подействовать на мое воображение рассказом очень простым. Достойно замечания, что он признает Димитрия I Иоанновича самозванцем. Теперь я вижу, что эпоха самозванцев может служить богатым предметом для историка, и жду с нетерпением Карамзина <…>

Перевощиков читает историю русской словесности… и очень хорошо: он человек копотливый, рассказывает всю подноготную ясно и даже иногда красноречиво. Язык русский – по крайней мере, на словах – знает очень хорошо и никогда ни на шаг не отдаляется от своего предмета».

«Если мы, в шаловливом порыве своем, мстили непомерно дорогому переплетчику, зазнавшемуся сапожнику или обманувшему нас на прикладе портному тем, что обменивали ночью их вывески, или надписывали на них, вместо настоящих имен ремесленников, приданные им по какому-либо случаю забавные прозвища, если привешивали к малому оконцу огромный ставень и наоборот, если обменивали таким же образом два деревянные крыльца, приставив, вместо маленького крылечка и лесенки, к полуразвалившемуся домишке огромное крыльцо со львами и резными перилами, запрудив таким образом вход и выход, то шалость эта, без всякого прекословия, вина виноватая, но не злобная, не злонамеренная, не коварно умышленная: мы на другой же день, проспав хмель шалости и необузданной шутки – а другой хмели в нас не бывало – готовы были справить всё опять своими же руками…»

«Однажды, вскоре после нашего приезда в Дерпт, мы слышим у нашего окна с улицы какие-то странные, но незнакомые звуки: русская песнь на каком-то инструменте. Смотрим – стоит студент в вицмундире; всунул он голову через открытое окно в комнату, держит что-то во рту и играет: “Здравствуй, милая, хорошая моя”, не обращая на нас, пришедших в комнату из любопытства, никакого внимания. Инструмент оказался органчик (губной), а виртуоз – В. И. Даль; он действительно играл отлично на органчике».

«И вот вам главная квартира! Целый город красных шатров и палаток, рядами, улицами, кварталами, огромный базар, гостиницы, сапожники, портные, даже часовщики… Пушечная пальба день и ночь раздается за горою, а всякий занят своим делом или бездельем, не оглянется, не прислушается, хоть земля расступись. Всюду мирные занятия, гостиные разговоры, как будто майдан военных действий в тысяче верстах; а о войне и ни слова! О, привычка!..

Главная квартира расположена была верстах в трех от крепости; мы прошли гористое пространство это в полчаса, и Силистрия явилась перед нами как на ладони. Черепичные кровельки, высокие тополи; из числа каких-нибудь двух десятков минаретов или каланчей стояли только две; прочие были уже сбиты. Батареи наши заложены были на прибрежных крутостях и на противолежащем острове; редкая пальба шла в круговую и очередную, то с нашей стороны, то с острова, то с канонирских лодок, которые выказывались, стреляли и снова прятались за возвышенный лес, ниже крепости. Каждое ядро, попавшее в город, обозначалось тучею пыли, которая в жаркую и тихую погоду медленно и лениво проносилась по городу… Мы взобрались на покинутую, старую батарею и глядели во все глаза. Два солдата, стоявшие ниже, во рву, только что успели предостеречь нас, сказав, что на днях полковнику, стоявшему неподалеку нашего места, оторвало ядром руку, как увидел я на обращенном к нам бастионе крепости дым и вместе с тем прямо на нас летящее ядро, или, как после оказалось, гранату, чиненку, которую могу сравнить по оставшемуся во мне впечатлению с черною луною».

«Как грустно, милый друг, знать тебя больным и окруженного больными. Даже и страшно. Я только тогда буду покойна, когда тебя увижу… Возвратись, утешь друга –

твою Катерину Мойер».

«Милый друг!

Могу сказать, что утешил меня, мой добрый Даль, своим письмом, а ежели бы ты его видел, как его отделали на почте – всего искололи, изрезали, как лихова Татарина… Мы все рады, что ты с нашим милым добрым Зейдлицем, вам вместе ловчее воевать… А это очень хорошо, что вы много пушек отняли, туркам нечем будет по вас стрелять. Как я не люблю пушек, такой неприятный звук я только тогда слыхала, когда полицмейстер стрелял в коронацию Императора. У вас, я думаю, громче бывает. Скажи мне, пожалуйста, познакомился ли ты с какой-нибудь девочкой турецкой… У нас живет твоя добрая матушка и делает милость учит меня по-немецки и еще чему-то да не скажу, это будет тебе сюрприз. Маменька твоя у нас довольно часто бывает, она здорова, также и братик твой Павел. Ждем сюда скоро и Леона. Но когда я дождусь моего Владимира? Все уверяют, что вы взяли уже Константинополь, но в газетах еще нет. Как бы я желала получить от тебя письмо оттудего. Не думай, дружок, чтоб я не умела читать твоих писем, мой друг, нет! Сударь, читать-то я умею, вот писать моя беда. Я начала учиться грамматике и чистописанию у доброго Пирогова, который меня с большим прилежанием учит… Прощай, мой милой Даль, описание твоего лошака очень меня прельстило, поглядела бы на него, красавца. Скажи от меня милому Зейдлицу, что я его очень люблю…

Покорная вам обеим Катерина Мойер».

«Бывало, на дневке где-нибудь соберешь вокруг себя солдат из разных мест, да и станешь расспрашивать, как такой-то предмет в той губернии зовется, как в другой, в третьей; взглянешь в книжку, а там уж целая вереница областных речений».

«Жадно хватая на лету родные речи, слова и обороты, когда они срывались с языка в простой беседе, где никто не чаял соглядатая и лазутчика, этот записывал их, без всякой иной цели и намеренья, как для памяти, для изученья языка, потому что они ему нравились. Сколько раз случалось ему, среди жаркой беседы, выхватив записную книжку, записать в ней оборот речи или слово, которое у кого-нибудь сорвалось с языка – а его и никто и не слышал! Все спрашивали, никто не мог припомнить чем-либо замечательное слово – а сло́ва этого не было ни в одном словаре, и оно было чисто русское! Прошло много лет, и записки эти выросли до такого объема, что, при бродячей жизни, стали угрожать требованьем особой для себя подводы». К этому месту составитель словаря дал примечание: «Живо припоминаю пропажу моего вьючного верблюда, еще в походе 1829 года, в военной суматохе, перехода за два до Адрианополя: товарищ мой горевал по любимом кларнете своем, доставшемся, как мы полагали, туркам, а я осиротел, с утратою своих записок: о чемоданах с одежей мы мало заботились. Беседа с солдатами всех местностей широкой Руси доставила мне обильные запасы для изучения языка, и всё это погибло. К счастью, казаки подхватили где-то верблюда, с кларнетом и с записками, и через неделю привели его в Адрианополь. Бывший при нем денщик мой пропал без вести».

«Для перевозки раненых было привезено из Петербурга множество закрытых и открытых экипажей без рессор и очень тяжелых. Нам пришлось-таки с ними помучиться на тамошних невозможных дорогах… Для закрытых экипажей, в которых можно было положить двоих больных, требовалось 4 лошади, кучер и форейтор. Открытые экипажи были вроде деревянных дрог, на которых помещалось человек восемь-десять здоровых, но поместить столько же раненых не представлялось возможности». Есть свидетельство В. И. Даля о госпитале в Адрианополе: «Здание было так велико, что в нем помещалось под конец десять тысяч больных. Но как они помещались и в каком положении находились – это другой вопрос… Несколько сот палат с кирпичными полами, без кроватей, разумеется, и без нар, и притом с красивенькими деревянными решетками вместо стеклянных окон. Дело походное, земля, в которой, при тамошних обстоятельствах, и соломки-то почти нельзя было достать, а ноябрь пришел… Сперва принялась душить нас перемежающаяся лихорадка, за нею по пятам понеслись подручники ее – изнурительные болезни и водянки; не дождавшись еще и чумы, половина врачей вымерла; фельдшеров не стало вовсе, то есть при нескольких тысячах больных не стало буквально ни одного; аптекарь один на весь госпиталь. Когда бы можно было накормить каждый день больных досыта горячим да дать им вволю воды напиться, то мы бы перекрестились. Между тем снежок порошил в окна и ветерок подувал».

«Тщетно искать в писаниях Полевого большой эрудиции, философской глубины, но он умел в каждом вопросе выделять его гуманистическую сторону; его симпатии были либеральными. Его журнал “Московский телеграф” пользовался большим влиянием, мы тем более должны признать его заслугу, что печатался он в самые мрачные времена. <…>

Полевой начал демократизировать русскую литературу; он заставил ее спуститься с аристократических высот и сделал ее более народной или по крайней мере более буржуазной. Наибольшими его врагами были литературные авторитеты, на которые он нападал с безжалостной иронией. Он был совершенно прав, думая, что всякое уничтожение авторитета есть революционный акт и что человек, сумевший освободиться от гнета великих имен и схоластических авторитетов, уже не может быть полностью ни рабом в религии, ни рабом в обществе».

«Даль… увидел неподалеку пустые бочки и предложил генералу устроить мост и перевести отряд на противоположный берег. Ридигер согласился. <…> Затем приступил он (Даль. – Е. Н.) к постройке моста. Понтонов не было; он употребил бочки, плоты, лодки и паромы и навел необыкновенный мост… Даль с отборной командой был отправлен Ридигером для уничтожения моста вслед за отступающими нашими войсками».

«Подходя к середине моста, Даль ускорил шаги, прыгнул на одну бочку, где заранее был припасен остро наточенный топор. Разрубив несколькими ударами топора главные узлы канатов, связывающих постройку, он бросился в воду. Бочки, лодки, паромы понесло вниз… Мост расплылся. Под выстрелами… Даль доплыл до берега и был встречен восторженными кликами нашего войска».

«Отца привезли в великолепную гостиницу… Отец лежал без сюртука, вдруг дверь к нему с шумом отворилась, и вошел Бенкендорф или Дубельт – не знаю, ибо, поминая об этом, отец всегда выражался “Бенкендорф – Дубельт…”. Генерал намекнул о каком-то пасквиле на императора, который ходил по городу и сочинителем которого сочли отца.

– Кто же будет моим судьей?

– Сам государь император будет вашим судьей!

– Знаю, что он наш общий судья, но не станет же он заниматься такими пустяками.

– Да, да, пустяки!.. Так знайте же: пока я вот здесь говорю, пасквиль, в котором вас обвиняют, и сказки ваши поданы государю, и он сличает слог обоих.

– Тогда я спокоен! – воскликнул отец.

На следующий день тот же генерал влетает с нежными восклицаниями и поздравляет отца с освобождением. “Разве вы читать не умеете, разве вы сами не могли видеть, – было написано рукой его величества на поданном ему пасквиле, – что одно написано даровито, другое безграмотно”.

Суд государя так тронул отца…»

«Скоро два месяца, как я нахожусь в Уральске. Причина моего пребывания здесь, может быть, вам известна: это опять-таки волнения казаков Урала – и сначала дело было очень серьезное… Злонамеренным людям удалось взбунтовать народ и восстановить против местных властей».

«Состоящему при мне чиновнику особых поручений коллежскому советнику Далю… предписываю гг. исправникам, городничим, кантонным, дистаночным, султанам и прочим частным начальникам, горнозаводским, гражданским и земским полициям и сельским начальствам оказывать всякое содействие, по требованию его доставлять без замедления все необходимые сведения, давать потребное число… лошадей и в случае нужды из башкирских и казачьих селений рабочие и конвойные команды. Генерал-адъютант Перовский».

«Я здесь со вчерашнего дня. Насилу доехал, дорога прескучная, погода холодная, завтра еду к яицким казакам, пробуду у них дни три…»

«Обстоятельства вынуждают меня вскоре уехать на 2–3 месяца в мое нижегородское имение – мне хотелось бы воспользоваться этим и съездить в Оренбург и Казань, которых я еще не видел».

«И. М. Снегирёв, профессор латинской словесности и древностей, был очень замечательною фигурой во многих отношениях. Вкрадчивый, тонкий, но в то же время циничный, бесцеремонный, с нами добродушный – он разбирал римских писателей так себе, тоже с одной только лингвистической стороны, мало знакомя нас, как Ивашковский, с духом и историею древних. Кажется, ему до них мало было дела, а нам мало было дела до него. Он, как иногда казалось мне, будто притворялся знатоком римских древностей. Мы были друг к другу равнодушны и уживались с ним очень хорошо. Он же иногда умел сдобрить лекции остротами и анекдотами; балагурство было, кажется, господствующею чертою его характера. Он и в обществе имел репутацию буффона и наживал себе одним этим, кроме разных других проделок, много врагов. Он исподтишка мастер был посмеяться над всяким, кто попадется под руку, – и, говорят, нередко “лил свои пули” перед митрополитом Филаретом, у которого (и вообще у высшего духовенства) он был принят на короткой ноге благодаря более всего своим познаниям в русских, особенно в церковных, древностях, которые дались ему больше, чем римские». Другой современник, историк литературы А. Д. Галахов, писал: «В самой природе Снегирёва лежала наклонность к глумлению и передразниванью».

«Когда народ, освобождаясь от оков грубого невежества, начинает наблюдать и размышлять: тогда у него появляются плоды его наблюдений и размышлений в кратких, резких и замысловатых изречениях, кои обращаются в пословицы. Сии изречения людей, среди народа превосходных умом и долговременною опытностью, утверждаясь общим согласием, составляют мирской приговор, общее мнение, одно из тайных, но сильных, изкони сродных человечеству средств к образованию и соединению умов и сердец. В таких пословицах древние времена мира предали потомству правила нравственности и благоразумия, или достопамятные события, необходимые наблюдения о природе, и по тому самому сделались сии изречения важными для Истории ума человеческого; ибо в них отсвечивается внутренняя жизнь народа, отличительные его свойства и господствующие в нем мнения, тесно соединяется настоящее с прошедшим и будущим, семейный его быт с народностью, а народность с человечеством».

«Произведен в надворные советники со старшинством. 1834 г. 29 марта» и «При засвидетельствовании начальства об отличной усердной службе Всемилостивейше пожалован кавалером ордена Святого Станислава 3 степени… 1834 г. 3 июня».

«Лето провел в степи, сделал верхом я 1500 верст, а воротившись, захлопотался тем да этим, а больше ничем – а время прошло. Мы переходим на днях на новую избу. Дом, в котором мы жили, продают. Новое жилье наше нисколько не хуже старого: немного меньше, но чисто, опрятно, весело, со всеми угодьями и ухожами, и стоит только 400 руб. серебром в год. Здесь это большая редкость, и судьба нас балует наперекор другим.

Будучи удален от Питера, не могу сладить с печатью и изданием своих рукописей: время понемногу уходит, а Смирдин завален работою <…>, ему подавай: Жуковского, Пушкина…, да Крылова: их он издает ныне во всех видах и размерах. <…>

Не знаю, где теперь бедная наша маменька. Если у вас, то скажи ей, что я получил от Кнорре счет и 230 руб., из коего числа 200 следует Александре за откупленных на волю родителей Анны и Василия, а остальное маменьке, за проданные вещицы, оставшиеся после <брата> Карла. Деньги эти были увезены Кнорре в Москву, не застали там маменьку и воротились в Николаев. Поэтому он их послал мне. Я пошлю их или передам, как только узнаю, где маменька. Дай Бог ей добраться, куда собралась – кажется, по последним известиям, в Астрахань. Сделай одолжение, упроси ее, чтобы она взяла у вас взаймы, на дорогу, рублей триста; я бы послал их, да не знаю, будет ли она, наверное, у вас или нет… Хоть бы она доехала уж к нам, так бы успокоились. <…>

«Оказались затруднения со стороны начальства его: требовали, чтобы Перовский командировал на его место другого; а здесь некого, да и никому не будет охоты ехать туда. Здесь при нынешнем начальстве всякому лучше. Мы теперь на новой квартире: немного потеснее, но хорошо и уютно. Здесь так трудно найти жилье, особенно семейное, что такой дом, как у нас теперь, клад. Мы не должны с ним расстаться, покуда пробудем здесь, разве хозяин сам выгонит….

На весну мы уедем, думаю, опять в степь, месяца на два, а к этому времени жена будет нуждаться в помощи и присмотре. Я спокоен в надежде, что маменька будет к тому времени здесь. Если она пропустит зиму – то в распутицу уже не попадет к нам, и жена осиротеет. Зимняя дорога – если осенью не удастся ехать – стоит недорого. Нельзя ли маменьке ехать с каким-нибудь артельщиком или иным хорошим человеком? Издержки я принимаю на себя, а человек найдет здесь службу, если захочет, у Перовского, который людям своим дает хорошее жалованье и в порядочных людях нуждается.

Самому мне никак нельзя ехать теперь за маменькой, потому что приходит пора работы моей – зимою – которую здесь поручить некому… Да и дорого обойдется ехать нарочно. Скажи всё это, пожалуйста, маменьке и др. Сестре Александре пишу я также сегодня и посылаю 200 р. из Николаева. Недавно у нас была скачка, которой описание найдешь в “Пчеле”. На этой неделе поеду с Перовским на 5 дней в горы, на охоту, которая здесь так богата – расскажи это П. П. <Шлейдену> (муж Паулины. – Е. Н.) – знаю, не поверят люди, если об этом рассказывать: сотня зайцев на десять ружьев в одно поле, дело обыкновенное; привозили мы и по 150.

Ты упоминаешь о наградах моих, по службе – об этом я, кажется, не писал тебе ничего – скажу теперь вот что: два чина, которые здесь получил, следовали мне за выслужением срока. Это не награда; а получил я Станислава 3-й степени да теперь еще 2000 руб. денег. Но замечу, что я, при нынешнем положении моем, упираюсь руками и ногами противу наград. Еще прошлою зимою, когда Перовский был в Петербурге, написал к нему особое письмо, которое заключил таким образом, что принудил его сделать, чего мне хотелось, т. е. не представлять меня к наградам.

На это у меня свои причины, а именно: он и так уже сделал для меня много, и я хочу отслужить несколько и не оставаться у него в долгу свыше сил моих; во-вторых, у меня завистников довольно, знают же меня еще мало, а я не позволю никому попрекать себя, чтобы я получал более, чем заслуживаю, более, чем люди, которые работают более меня. Это чувство для меня в такой степени нестерпимо, что мне без всякого сравнения гораздо легче переносить обратное положение дел, которое я испытал довольно резко у Ридигера, во время Польской кампании. Но полно об этом, можно бы наговорить с три короба, да я не совсем охотно пускаюсь на этот предмет.

NB: скажи также П. П., что вальдшнепов бьем мы также десятками…

Напиши мне, не понадобится ли тебе что-нибудь из сибирских или китайских товаров? Я еду в феврале на Ирбитскую ярмарку…

Поверишь ли, что… цензура делает? Вымарала мне половину книжки, ни дай, ни вынеси! Запретила употреблять в сказке слово чудо – будто оно пригодно только для священных предметов; вымарала поговорку: видно ты в солдатах не бывал, руки не знаешь – не позволили князю Владимиру низко кланяться перед Полканом; словом, нельзя ни в каком уставе выразить тех придирок, которые цензура себе позволяет, а между тем, просить на них некому, да и пенять на них нельзя: обожжешься на молоке, будешь дуть на воду. У меня еще книжки две приготовлено запасу, да Бог знает, когда слажу напечатать. Если бы тебе случилось побывать у Ширяева – да нет; в Москве еще хуже печатать (нет даже порядочной типографии). От Ротгана нет еще ответа, хоть я просил два раза Алёшку сходить к нему поговорить… Словом, весь Петербург занят, а я в Оренбурге. И “бург”, да не тот. Теперь я занимаюсь приведением в порядок сведений о Средней Азии, показаний русских пленников, и пр., и едва ли кончу всё это прежде полугода.

Есть ли у вас в Москве тонкое верблюжье сукно? Мы здесь ходим, изволите видеть, в черкесках, а они шьются всего лучше и дешевле из самоцветного верблюжьего сукна… Я теперь два года, считайте, в Оренбурге и два или три раза надевал порядочное платье: за это Оренбург наш город золотой; ходи в чем хочешь: кто в шелку, кто в меху – никому нет нужды. Кажется, что до войсковых это не относится: те на вытяжку, как всюду. Но и сам Перовский ходит в казачьем мундире.

Для энциклопедического словаря я теперь ничего не работаю – до времени; я писал им, два раза, чтобы они объявили решительно, почем платят, и сказали, какие статьи обрабатывать, иначе я опять столкнусь в этом с другими, и работа пропадет; они же молчат и ходят – как пишут другие, – ходят с Гречем по бульвару под ручку. Это хорошо, но – дружба дружбой, а служба службой; я даром не намерен. В первом томе, если увидишь его, найдешь статеек пять, маленьких, моей работы, во втором – не знаю, что будет; а посылал я всего, на четыре первые буквы, статей до 50. Впрочем, первый том вышел лучше, чем можно было, по поспешности дела, ожидать. Во всяком случае, предприятие важное и достохвальное.

Прощай и присылай нам скорее маменьку.

«Имею честь поздравить: прибыл казак, 4-го марта в 8 часов утра. Такой же молодец, как и Ленька, который зовет его: “мой баць”; т. е. мой братец. Жена совсем здорова.

Сперва о деле: если Кистер еще у вас, то скажи ему вот что: Перовский, вопреки просьбе моей и сам от себя, представляет, чтобы Кистера перевели сюда в Оренбург на то же самое место, которое он занимает пока в Астрахани; об этом я ничего не знал, а услышал от него, когда уже дело было сделано. <…> …отказали; на это уже Перовский писал, с сегодняшнею почтою, и просил, чтобы его перевели по артиллерии или по армии, и дали ему по особым поручениям. Это и должно вскоре последовать. Когда Кистер будет сам здесь, то может занять первую вакансию, их и теперь уже немало, так что, кажется, место найдется. Это всё, что я знаю, и, уполномочен будучи самим Кистером, дал на это свое согласие.

Ширяев (московский издатель. – Е. Н.) на письмо мое не отвечал ничего; или ему некогда, или он одумался. Шиловского очень помню и люблю; не понимаю только, чего он от меня хочет в отношении ботаническом – я очень плохой ботаник и этим теперь не занимаюсь вовсе. Если придет к вам – кланяйся; он добрый малый <…>

“Георгий Храбрый”, сказка моя, напечатана в “Библиотеке”, но опять с такими исправлениями, что они меня вывели из терпения; я написал к Смирдину и требую, чтобы он отдал все рукописи мои и не печатал бы ничего моего в “Библиотеке”. Сенковский этот подлый, самолюбивый и нахальный человек, который оседлал теперь Смирдина и делает что хочет.

Я написал, по поручению начальства, “Памятную книжку для казачьих войск”. Я очень любопытен, как это получилось и как ее примут. Это народная книжка, написанная простым языком, в которой излагаются все правила и обязанности казака.

Жена, подле которой я сижу и пишу, кланяется; она весела и здорова; ей уже гораздо лучше, чем в первый раз, хотя и тогда было недурно.

Между тем надо кой-куда сходить за делом и за бездельем – а все-таки надо – и время уйдет; пора кончать. Прощай…

«Речка Белегуш, Башкирия.

Не до писем было; а я виноват перед тобою и перед Шиловским, и перед многими; сегодня отправлено вдруг до девяти писем!! Мы теперь на летней кочевке, в горах, живем весело в балаганах и кибитках; жена моя, маменька и дети в 30 верстах отсюда, у помещика адъютанта губернаторского Балкашина; вчера жена с детьми приехала ко мне, погостить; она раза четыре заболевала лихорадкой, но теперь здорова и в деревне очень поправилась. Дети тоже. Не знаю, нравится ли маменьке у нас, довольна ли она – кажется, не совсем. Бог знает, как это так сделалось – и я, и жена всё готовы для нее сделать, но, может быть, не умеем, делаем неладно, не вовремя. Мне, признаюсь, кажется, будто она с самого начала не совсем полюбила жену мою, которая, право, любит ее всею душою, но, может быть, не умеет это показать. Как это странно и нехорошо на свете, что иногда добрые, хорошие, благомыслящие люди не могут сойтись без всякой вины и причины. Впрочем, это одна догадка с моей стороны, и речей об этом не было никаких. Между тем она всё порывается в Астрахань, и я не знаю, как быть. Перовский говорит, что это было бы весьма неосновательно, если бы я ее отправил или увез туда, чтобы ей взад и вперед проездить; (слишком дорогая дорога) потому что перевод Кистера сюда ожидается с недели на неделю, Клейнмихель уехал, до сентября, в отпуск, и это может задержать дело; но (все говорят) не благоразумно ехать теперь в эдакий дальний путь с тем, чтобы воротиться опять через несколько месяцев; дорога трудная, дальняя, и хлопот и расходов было бы много. Другое дело, если бы Кистер оставался там, тогда бы я ее не держал ни дня.

“Памятная книжка” моя, о которой ты спрашиваешь, удостоилась полного Высочайшего одобрения и распространена во все казачьи войска; кроме того, поручено мне написать еще нечто подобное, более простое в виде… народного чтения для солдат. Это мне очень приятно; и это занятие, за которое я взялся бы охотно и с большим чувством самоуверенности; в этом роде я могу быть полезен.

“Мауляна” моя, хотя я три раза писал, чтобы ее отдали назад, но напечатана в “Библиотеке”».

«Мы с величайшим удовольствием прочли присланную нам недавно из Оренбурга “Памятную книжку для Императорских казачьих войск”, писанную, как слышно, по поручению начальства одним из лучших наших литераторов, живущих в этом краю. Простота и народность языка, коим объясняются в ней важнейшие нравственные и служебные обязанности казака, как человека и русского воина, обличает талант высокий, постигший искусство говорить понятно русскому необразованному человеку».

«…Трудно предположить, что после пяти оренбургских дней Пушкин не нашел времени с Далем встретиться: про одну встречу, за несколько дней до поединка, нам доподлинно известно. “За несколько дней до своей кончины Пушкин пришел к Далю и, указывая на свой только что сшитый сюртук, сказал: “Эту выползину я теперь не скоро сброшу”. Выползиною называется кожа, которую меняют на себе змеи, и Пушкин хотел сказать, что этого сюртука надолго ему станет. Он действительно не снял этого сюртука, а его спороли с него 27 января 1837 года, чтобы облегчить смертельную муку от раны”. Это писал историк при жизни Даля. Но само слово “выползина” раздвигает рамки этой встречи или предполагает предыдущую: “Незадолго до смерти Пушкин услыхал от Даля, что шкурка, которую ежегодно сбрасывают с себя змеи, называется по-русски выползина, – сообщает другой современник. – Ему очень понравилось это слово, и наш великий поэт среди шуток с грустью сказал Далю: “Да, вот мы пишем, зовемся тоже писателями, а половины русских слов не знаем!..” На другой день Пушкин пришел к Далю в новом сюртуке. “Какова выползина! – сказал он, смеясь своим веселым, звонким, искренним смехом. – Ну, из этой выползины я не скоро выползу. В этой выползине я такое напишу…”

Встречались, конечно, встречались, и не раз, должно быть, и не два»[6].

«Мы существуем как бы вне времени, и всемирное образование человеческого рода не коснулось нас. <…> Мы живем в каком-то равнодушии ко всему, в самом тесном горизонте без прошедшего и будущего. <…> Ведомые злою судьбою, мы заимствовали первые семена нравственного и умственного просвещения у растленной, презираемой всеми народами Византии»[7].

«Благодарю за брошюру, которую вы мне прислали. Я с удовольствием перечел ее, хотя очень удивился, что она переведена и напечатана. Я доволен переводом: в нем сохранена энергия и непринужденность подлинника. Что касается мыслей, то вы знаете, что я далеко не во всем согласен с вами. <…> Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист, что Византия была достойна презрения и презираема и т. п. Ах, мой друг, разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно? У греков мы взяли евангелие и предание, но не дух ребяческой мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство, до Феофана, было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма и, конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве. Согласен, что нынешнее наше духовенство отстало. <…> Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. <…> Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора – меня раздражают, как человек с предрассудками – я оскорблен, – но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал. <…> Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь – грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству – поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко».

«Переезд из Оренбурга до Уральска. В. князь в закрытой коляске. Я вместе с Перовским, сначала в тарантасе с Далем».

«Четыре года сряду тешила судьба нас житейским и семейным счастьем, и только изредка разве суетные случаи напоминали нам истину древнего изречения: нет счастья на земле! Вот и мое семейство познало горькую утрату, которую молодой и крайне чувствительной матери перенести тяжело; не велик человек, а дом теперь пуст! 18-го июня, в день маменькиного рождения, часу в 3-м ночи Святослав скончался. Я, по приказанию В. А. (Перовского. – Е. Н.), ездил за наследником в Уральск, воротился уже в тот же день, 18-го, в полдень. Юля теперь спокойна и вынесла всю беду лучше, нежели я полагал.

От самого приезда в Оренбург и по нынешний день, право, как-то всё делалось так спешно, густо и суматошно, что я еще не опомнился; зима пришла, весна прошла и лето проходит – а у меня не было еще свободного дня, где бы можно сесть и подумать и опамятоваться. Вот и теперь: пишу к тебе, а сам думаю о другом, передо мною лежит груда бумаг. То большое, то малое, но всё… а в голове так пусто и бестолково, что не “схаменешься”, как говорят на Урале.

Маменька здорова изрядно, у Кистера живет она хорошо и удобно, в особой отдельной комнате, и поэтому спокойна – насколько может оставаться; ей не годится жить среди семейства, среди хлопот и суеты житейской, где она видит и слышит все вздоры… <…>

Скоро уберемся мы, думаю, на кочевку, тогда уж будет, наверное, время просмотреть твои тетрадки, и пр., пр., и я это сделаю. Не нужно тебе посылать ко мне список с твоего перевода “Козьего пуха”, если не списала еще, – я увижу статью в С.-Пб. газете. Сейчас послал за… и если достану, то прямо… сделаю поправки, без которых нельзя передавать статью эту в ход; сделай также выноску или замечание, что статья эта была напечатана на русском с погрешностями и опечатками в именах и годах, которые здесь, по указанию сочинителя, исправлены».

«Принимаюсь за работу теперь – иначе опять пойдет на веки веков, потому что я скоро еду с Перовским по губернии».

«Давно, давно и очень давно, сестрица, не писал я тебе ни слова. Сперва почти некогда было, работал, сколько сил было, над отчетом за прошлый год, который следовало кончить к приезду В. А., потом то, другое, третье, – дело затянулось, я заленился и когда, проводивши наследника в Уральск, воротился я домой в обед на маменькино рождение, то нашел Святлашу своего – на столе. Долго не верилось нам с женой в беду и горе. Вот, так были мы избалованы в четыре года нашего брака счастьем; особенно для нее это было что-то новое, к чему она не привыкла. Меня уже не так легко удивить и сбить с толку – грусть и горе не гложет меня и не убивает через меру, а так, заставляет иногда только призадуматься на счет будущего и прошедшего и – предать дело воле Божией. Не миновать же того, чтобы умереть, ни нам, ни детям нашим; а коли оглянешься назад, поглядишь вперед, то видишь и тут и там одну только Вечность – то как-то совестно придавать муравьиному бытию моему такой вес и важность. Ничтожно и суетно привязываться к житейским заботам до такой степени, тогда как час, сутки, год и десять лет в сравнении с этою вечностью так же ничтожны, как один миг в жизни нашей. Коли Богу угодно сохранить и вырастить мне живого сына, то не стану плакать по мертвым.

Жена крепко порывалась куда-нибудь в деревню, ей летом в городе неимоверно скучно. Мне нельзя было ехать, и мы уже думали оставаться на всё лето дома, как В.А.П. вдруг собрался и поехал за делами, в Уральск, и мне велел ехать с собою. Поэтому я в этот же день отправил жену с Арсланом[8] к Циолковскому в деревню, где они живут, довольны и веселы, уже около месяца, а мы сидим в Уральске, откуда, однако, скоро отправимся домой.

Тогда надобно опять засесть на полгодика, до весны, и поработать.

Посылаю тебе, при открывшемся случае, книжку мою, которая, наконец, вышла. Кой-что выкинуто, но, спасибо, ничего не переменили. Она разослана во все казачьи войска. Теперь я приготовил “Солдатские досуги”, книжка, которая выйдет, если Правительству будет угодно, в несколько частей и которая назначена для солдатского чтения и заключает дельное и шуточное, забавное и поучительное, в коротких, перемежающихся между собою статьях. Не знаю, как она понравится.

Между тем написал я еще повесть “Бедовик” – мне она нравится больше всех моих повестей – и “Болгарка”, и “Подолянка”, два рассказа, которые, по-моему, менее важны. “Болгарка” будет, кажется, в “Наблюдателе”, но “Бедовик”, возможно, поступит прямо в читку. Сущая беда эти господа книгопродавцы, издатели да передаватели! Как только сам не на месте, то не добьешься никакого толку. Так по самой сути и новый мой издатель, заключив со мною условия и выдав половину денег вперед, замолчал и молчит. Я много заготовил запасов про дела, которые доныне деятся и творятся в Уральском войске, нрав и быт совсем отдельные, особые; обычаи и отношения мало известные, но замечательные и достойные любопытства. Заготовлено мною также всё для новой “Киргизской повести”, не так плачевной, как “Мауляна”, а более забавной – и смешная, шуточная, забавная сторона азиатского, степного быта, кажется, будет новой.

Всё это, и старания, и работа, и труды наши – всё это так пусто; всё пропадет (как есть) и, кажется, не стоило бы и начинать – но на что же дан человеку ум-разум и душа, если не на временное (творение)? Кто угодит на лучших современников своих, тот жил для всех веков и для потомства. А свыше сил своих никто не живет.

Прощай и будь, сколь можешь, здорова».

«Хоть на скорую руку, любезная сестра, черкну несколько строчек – давно, давно я тебе не писал. <…> Я всю зиму был завален работой и ничего для себя не сделал, а теперь, хоть и есть досуг, да как-то утомился, нет охоты.

В новый покой свой – большой, просторный – поставил я верстак и станок токарный, потому что сидячая жизнь меня убивает, а здоровье нужно не на один год или два, а если угодно еще пожить, то лет на десяток-другой. Поэтому я каждый день часа два работаю на станках своих до усталости и бываю здоровее и веселее.

Не забыть бы сказать тебе, что у меня 22-го февраля родилась дочь, кажется, буду звать ее Ольга или Софья (ребенка назвали Юлией. – Е. Н.). Первое имя от меня, второе от крестного отца. Жена здорова и весела; я продержал ее неделю в постели, а сегодня она встала. Ребенок тоже здоров. Арслан теперь, в эту минуту, не дает мне покою, заложил два стула, и приглашает меня садиться и ехать в Москву, к тете Павлине. Он весь дом ваш, не исключая никого, знает по именам и часто рассказывает, что вы делаете. Когда показали ему поутру сестру, то он очень обрадовался и уверял, что Бог опять прислал к нам Святославу. Он теперь всё с нею нянчится, кормит и поит ее и носит ей свои игрушки.

Не помню, писал ли я тебе о наших ”четвергах“. Нас собралось теперь десять человек, мы собираемся по четвергам поочередно у двоих, у меня и генерала Генса, и каждый по очереди занимает остальным вечер своим предметом. Тут один говорит об истории, другой о кайсаках и башкирах, третий о сравнительной анатомии, четвертый о Бородинском сражении, пятый о расколах, и пр., и пр. Затея очень хороша, идет досель довольно удачно, так что это можно и должно напечатать. <…>

Маменька теперь в здоровье своем не плоха; по временам случается, что и чего-нибудь непоздоровится, но вообще всё хорошо. Сестра – теперь совсем у меня в руках, я взялся пользовать ее гомеопатически, и первый опыт, в течение каких-нибудь 3-х недель, очень удовлетворителен. Она вдруг впала было в такое изнурение, что я, правду сказать, думал, доживет ли она нет ли до весны. Двадцатилетняя болезнь ее изнурила, и дело осложнялось изнурительной лихорадкой… Я настоял на совершенной перемене всей диеты, образа жизни, пищи и пр., и средства наши при этом действительно помогли; лихорадки нет, кашель и мокроты вполне умеренны, и дело идет к лучшему. Летом ей необходимо ехать в горы или в степь и пить кумыс; если это не пособит, то я другой помощи не знаю. Горе на этом свете да и только!

У нас в доме всё, слава Богу, очень хорошо, и нам собственно весело; я боюсь одного только: перемены; а она, кажется, не может быть к лучшему, потому что всё и так уже хорошо… Лучшего и более родного места мне нет; недостатка мы не терпим, а всего довольно; получаем теперь пять, шесть тысяч в год и более; служба мне по силе и по призванию; словом, всё хорошо. Но маменька – как-то не уживается; прежде ей у нас не нравилось, теперь у Кистера. Удивительное дело – горе на свете; она жертвует собою и живет день и ночь для детей своих, а между тем каждая безделица отзывается тяжело и, наконец, при этом возникают тягостные отношения. Прощай. В. Д.».

«Будучи в беспрерывных сношениях со всеми приезжавшими в Оренбург азиатцами, купцами и путешественниками, он не упускал ни одного случая обратить это на пользу географии и, расспрашивая каждого, извлечь из него всевозможные сведения о знакомых ему странах; после чего эти показания либо просто записывались в дневник, либо излагались в виде особых записок».

«Шлите всё, что есть у вас и у товарищей ваших вечеров: гг. Генса, Иванова, Ханыкова и Дьяконова, о них вы мне писали».

«Помощников в отделке словаря найти очень трудно, и правду сказать, этого нельзя и требовать: надо отдать безмездно целые годы жизни своей, работая не на себя, как батрак. Таких помощников или сотрудников у меня не было; мало того, по службе и жизни вдали от столиц, даже почти не было людей, с которыми бы можно было отвести душу и посоветоваться в этом деле. В сем отношении нельзя не помянуть мне, однако, двух дружески ко мне расположенных людей, в которых я находил умное и дельное сочувствие к своему труду: А. Н. Дьяконова, уже покойника, бывшего инспектора корпуса в Оренбурге, и П. И. Мельникова в Нижнем».

«Вот точно так же Александр Никифорович Дьяконов в Оренбурге ходил ко мне с Киршей Даниловым да с Памятниками русской словесности ХII века, и точно так же мы целые вечера просиживали над ними… Изучение старинных памятников утвердило тогда во мне намерение составить Словарь… Дьяконов поддержал меня».

«…У нас так мало хорошей поэзии… Поэзия наша есть поэзия иноземная, переодетая только в слова и выражения русские».

«…В чем состоит истинная красота поэзии для каждого народа, в особенности красота поэзии такой, которая бы могла нравиться людям всякого состояния, ежели не в характере национальности, соответственно коему изображен тот идеальный мир, в который хотя никто из нас на яву никогда переселиться не сможет, но к которому мечтами обольщенное воображение иногда летает, как будто в отдаленный, но родной край!»

«Но довольно; читатели могут сами развернуть Басни Крылова и заметить в них те красоты, о которых мы не сказали ни слова за неимением времени и места. Сделаем общее замечание о недостатках. Слог Крылова кажется нам в иных местах растянутым и слабым (зато мы нигде не заметили ни малейшей принужденности в рассказе); попадаются погрешности против языка, выражения, противные вкусу, грубые и тем более заметные, что слог вообще везде и легок и приятен».

«Если бы Вы, Василий Андреевич, знали, с каким глубоким и священным чувством я пишу это первое к Вам письмо – то Вы, конечно, не судили бы меня за пробел, которым начинаю письмо это, вместо обычного, общепринятого: ”Милостивого Государя“. Позвольте мне открыть душу перед Вами: условное и холодное начало это пугало и студило меня; между тем однако же не ставало у меня смелости и духу писать так, как просила душа, мне казалось это не прилично – и вот, частию по крайней мере, почему я остался виноват перед Вами, не написал вовсе, день уходил за днем и ушло дней уже много.

«Давно уже не писал тебе, любезная сестра, и это письмо, вероятно, дойдет еще, не торопясь – потому что повезло с попутчиком. Что писать? Всё ждал чего-либо хорошего и всё еще не дождался. Со времени родов жена всё больна, лежит уж более 2-х месяцев, и была очень опасна. Сейчас, кажется, лучше; но оправится она не скоро. Тяжелое было и для меня время, одурел совсем. Болезнь ее загадочная, тяжкая, обнаруживалась постоянным кашлем – при здоровом состоянии груди – и лихорадкой, которая, однако же, только по виду походила на обыкновенную лихорадку, а таилось что-то совсем иное. Обнаружилось страдание печени. Какое? Неизвестно. Всякий день собираются у меня все четыре медика здешние и советуются. Я не мог сам собою ни на что решиться. Вероятно, омеопатия пособила бы ей, как и помогла удивительным образом сестре – но у меня голова и сердце были не на месте, я ничего не мог делать, а притом еще и посторонние люди сбивали меня со всех сторон пересудами своими, и я передал больную во власть и волю другим. Но что эти совещания? Редко, редко выходит толк. <…>

Маменька опять у нас и ходит также за больною. Сестра удивительным образом поправилась после нашего омеопатического лечения и видимо поправляется после каждого приема, она была очень близка к смерти <…>

Спрашиваешь о Кистере. Место его хорошее, на беду ловчейший из подчиненных его примерный мошенник и негодяй; поэтому беспрестанная война и неприятности. Впрочем, Кистер тоже большой руки чудак; примерно упрям, примерно беззаботен относительно жены и семейства – хотя и ездит сам за говядиной и держит пять лошадей, на которых однако ж сестре нельзя выезжать, потому что ни одна не ходит в паре – и пр. и пр. Маменька, на беду, не может говорить ни о чем без горьких замечаний и колкостей, одевает всякое неудовольствие свое и других в эпиграмматический кафтан… вот на чем основаны недоразумения, о которых ты спрашиваешь. Иногда, если маменька соберется с духом, проходит несколько времени довольно спокойно, но отношения все-таки принужденные и напряженные. Теперь, во время болезни жены, маменька уж недели две у нас, заботится и хлопочет день и ночь, предупреждает каждое желание больной со свойственным ей самозабытием. Между тем, если жена выздоровеет, то маменьки скоро опять у нас не окажется. Я знаю, что и здесь опять обе виноваты, жена настоящий ребенок, не умеет вовсе подумать о ком-нибудь, угодить, приладиться и позаботиться – но это уже точно природа ее, и переиначить этого невозможно. Она же очень раздражительна и чувствительна и не терпит острот и колкостей – без которых, с другой стороны, не обойдется – и вот опять беда и разладица! Впрочем – всё это я описал тебе в самых черных красках потому, что и я как-то смягчать и скрадывать не мастер – сцен и приключений ни тут, ни там никаких не было, и всё, по-видимому, шито и крыто. Я говорю о том, что сквозит, о чем можно догадываться, и – не следовало бы, может быть, писать на бумаге; но не хочу остаться у тебя в долгу, перед тобой не потаюсь. Я, слава Богу, лажу со всеми, да больно на это глядеть.

Четверги наши кончились, все разъехались – а зимой, может быть, возобновятся. Маловато дельного народу. <…>

Я начал было, по просьбе твоей, пересматривать рукописи твои – не думай, чтобы они у меня завалялись – но сделал не много, и продолжаю, тем же пером, письмо. Устал. Это можно бы сделать на словах, а читая, надо писать недоумения на каждое слово, и все-таки не растолкуешь, чего хочешь. Комедийки твои хороши по замыслу и обстановке, но язык, слог не годится. У тебя всё заполнено германизмами, ты думаешь не по-русски, – а эдак писать нельзя. Необходимо думать на том языке, на каком пишешь, иначе выйдет перевод. Попробуй, пиши что-нибудь, но приневоль себя думать по-русски. Но переводами испортишь слог, переводить не советую; невольно следишь за подлинником; это бывает со мною и почасту. А Русский Язык упрям; его насиловать нельзя, не дается.

В. А. <Перовский> и половина города выехали. Мы на кочевку, видно, не попадем. Бог милостив, надеюсь, что жена понемногу оправится.

«…Жаль, что не вздумали вы о крестинах, когда я был в городе, я мог бы для этого остаться и лишний день; если откладывать вдаль нельзя, то сами назначьте на мое место кого хотите. – Грустно видеть, как туго поправляется Юл. Егор., – но можно решиться на терпение, лишь бы правда, что она поправляется».

«Не стану говорить вам, сколько тронуло меня горестное, хотя и не совсем неожиданное известие; я покойницу любил как сестру, а вас люблю как друга, и потому вдвойне чувствую вашу потерю. – Я думал бы, что вы сделали бы хорошо, если бы переехали теперь на житье сюда с Арсланом. Вам, ему и женщине при нем готова особая квартира; здесь были бы совершенно свободны, и мне кажется, что во всех отношениях было бы вам лучше? – Душевно жалею, что в последнюю поездку мою не удалось мне еще раз ее видеть».

«Жниво Господне готово, ему же созрети в день жатвы». На вопрос: «Почему не указано имя погребенной?» – отвечал: «Чтобы не ругались над прахом. Я и дети найдем ее, а больше никому не надо».

«И вышел другой Ангел из храма и воскликнул громким голосом к сидящему на облаке: пусти серп твой и пожни, потому что пришло время жатвы, ибо жатва на земле созрела. И поверг сидящий на облаке серп свой на землю, и земля была пожата. И другой Ангел вышел из храма, находящегося на небе, также с острым серпом. И иной Ангел, имеющий власть над огнем, вышел от жертвенника и с великим криком воскликнул к имеющему острый серп, говоря: пусти острый серп твой и обрежь гроздья винограда на земле, потому что созрели на нем ягоды. И поверг Ангел серп свой на землю, и обрезал виноград на земле, и бросил в великое точило гнева Божия».

«Не могу привыкнуть к одинокой жизни своей и едва ли когда привыкну, забуду прошлое и помирюсь с настоящим».

«Тяжело, сестрица, и не знаю, как быть, как привыкать. Люди, у которых горе вырывается наружу, которые могут рассчитываться в подобных случаях наружными знаками отчаяния, у которых всякая беда бьет в кость и в ноги – скоро отдыхают и забывают; тело изнемогает, временно, под бременем удара, душа рвется и бьется, и засыпает вместе с телом. Сон этот дарует новую крепость и силу, новые обстоятельства и отношения развлекают мысли и душу – и горе забыто.

Не так бывает у людей, которые не умеют заставить плоть, тело поработать вместо и на счет духа, у которых внешняя, наружная жизнь как-то всегда и при всех обстоятельствах довольно ровна и однообразна – здесь дух должен рассчитываться за духовное, и ему подставы нет.

Знаю, что миллионам суждено испытать то же, что и мне; что миллионам определено нечто более тяжкое – верую в Творца и в посмертную жизнь, понимаю суетность, бренность, ничтожество каждодневной жизни, этого вековечного муравейника, переношу смиренно всё и готов перенести еще более, не сломит меня никакое земное горе, не лишит меня – так я твердо уверен и надеюсь – рассудка: но если природа, создатель, вложила в меня потребность, нераздельную с сущностью моею, и если лишает меня в то же время навсегда средства утолить потребность эту, любить, донельзя любить жену – тогда не могу не сознаться, что это выходит сказка о Тантале в лицах. Терпеть могу; сносить, молчать – но не могу дать себе ни покою, ни услады – не могу даже понудить себя к бесчувствию, равнодушию, к этой преждевременной смерти духа; первой потребности, без которой нет спокойствия ни одной минуты в течение целых суток – нет; болей, колись и иди – что будет, то будет.

Живу опять на кочевке, где так хорошо, так хорошо, что не расстался бы век – горы, леса – новый вид на каждых ста шагах – и всё это упорно и насильственно напоминает мне только, как бы она радовалась всему этому и утешалась; а без нее и тут скучно, грустно насмерть. Впрочем, я думаю, никто этого не видит; я по наружности почти тот же человек, что и был; немножко более прячусь от людей, и то только иногда.

Зачем я всё это тебе пишу? Мне, может быть, от этого будет на время полегче, но тебе будет тяжело и лучше бы мне молчать.

В. А., вероятно, поедет зимою в С.-Пб.; если прикажет, то, конечно, и я с ним; но по своей воле не хочется, очень не хочется. Что я там буду делать? Сотни новых лиц, огромное знакомство, которое всегда было мне в тягость, а теперь и подавно. Развеяться, кажется, не могу. Надобно дать с год место покою и одиночеству, чтобы я переработал всё это сам, от себя и в себе, иначе не будет легче. Прощай, любезная сестра, кланяйся своим.

«В конце этого года (1835) я лишился нежно мною любимой матери, а в начале следующего я был обрадован рождением сына. Летнее и осеннее время мы проводили в деревне, а зимы – в Москве, куда мы приезжали в конце ноября… В Москве мы мало ездили… на балы и вечера; а преимущественно проводили время с добрыми приятелями Киреевскими, Елагиными, Хомяковыми, Свербеевыми, Шевырёвыми, Погодиным, Баратынским и пр. По вечерам постоянно три раза в неделю мы собирались у Елагиных, Свербеевых и у нас; и, сверх того, довольно часто съезжались у других наших приятелей. Беседы наши были самые оживленные; тут выказались первые начатки борьбы между нарождавшимся русским направлением и господствовавшим тогда западничеством. Почти единственным представителем первого был Хомяков; ибо и Киреевский, и я, и многие другие еще принадлежали к последнему. Главными, самыми исключительными защитниками западной цивилизации были Грановский, Герцен, Н. Ф. Павлов и Чаадаев. Споры наши продолжались далеко за полночь».

«Он действительно хотел жениться, только колебался в выборе. Ему нравилась Бекбулатова за красоту ее и за ее бархатный голос. Несмотря на свою недалекость, она поддавалась впечатлению минуты с увлечением гения; глаза ее поминутно меняли цвет, и выражение лица то и дело менялось. Вторая – восторженная Стерлинг, которую отец прозвал “высокою поэзией”. Наконец, моя мать, которую он прозвал “милой прозой”. Отец колебался, а Юлия Христофоровна (мать Даля) сразу угадала, на ком он женится. Она знала, что Бекбулатова ненадолго заняла его сердце, и потому не обратила на нее внимания. <…>

Но была в Оренбурге и такая особа, которая сама желала устроить свою свадьбу с отцом. Она стала бесцеремонно всех уверять, будто влюблена в какого-то грека. Сначала никто не обращал на это внимания. Ну, влюблена, что ж тут такого? Но после было ужасно смешно, когда она в отце узнала этого грека! Дело в том, что отец был одет на одном маскараде, в Петербурге еще, греком, – случилось быть на нем и этой барышне; увидавшись в Оренбурге, она и разыграла из себя роль удивленной, что этот грек – не в самом деле грек, а мой отец».

«…Коллежский советник Даль просит покорнейше о выдаче ему свидетельства в позволении сочетаться браком с девицей Катериной Львовной Соколовой, родившейся 2 марта 1819 года. Согласие матери на союз этот получено».

«Поспешаю препроводить вам требуемый вами вид, форму соблюдем после: нужно от вас прошение и согласие матери и самой невесты. – Я вполне одобряю и принятое вами намерение и выбор. – Намерение, потому что в ваши лета и с вашими правилами, вам невозможно было оставаться в Statu quo[13]; выбор, потому что он хорош, или лучше сказать, это единственный выбор, который вы могли сделать не только в Оренбурге, но даже во всем околотке, т. е. в окружности – 2 т <ысяч> верст. – Всё будущее говорит в вашу пользу, потому и не остается мне ничего более, как радоваться за вас. Я люблю вас и, вероятно, люблю более, чем вы предполагаете; вы не могли оставаться Гагештольцем и поступили согласно с законами природы, чести и общества, решились взять себе жену и дать матушке вашей дочь, а вашим детям мать».

«Сейчас нас всех, чиновников, занимает мысль, куда мы должны деться и где окажемся с женами и детьми, когда Перовский уедет, что произойдет наверняка скоро. Бог знает, куда судьба забросит каждого и где ему уготован кусок хлеба».

«Г. товарищ министра уделов при свидании со мной лично изъявил желание на перемещение в ведение Департамента уделов служащего при мне коллежского советника Даля согласно с его о том просьбою. Так как коллежский советник Даль причислен ко вверенному Вам министерству, то я счел нужным довести об этом до сведения Вашего сиятельства и покорнейше просить Вашего, милостивый государь, уведомления, не изволите ли находить каких-либо препятствий к перемещению господина Даля в ведомство Департамента уделов».

«Так как я не полагаю ограничить этим Ваше занятие в Петербурге, то сверх данных Вам моих поручений имею в виду еще некоторые другие, потребующие дополнительного там пребывания Вашего, то я прошу Вас, если бы Вы могли исполнить это до получения от меня последующих предложений, не выезжайте из Петербурга сюда обратно без особого моего на это предписания».

«Бывал также у Ивана Ивановича довольно часто Даль, человек очень умный, весьма натуральный, на ходули не ставившийся и приятный, живой собеседник, обладавший немалой дозой желчи».

«Я рассматривал новое издание сочинений Гоголя, где между старыми его вещами помещено несколько новых, например: “Шинель”, повесть; “Женитьба”, драма; “Разъезд из театра” и прочее. Пьесы эти я представлял комитету, и решено было их напечатать. Они напечатаны, осталось только выдать билет на выпуск их из типографии. Это совпало с моим арестом, и комитет остановил не только новое издание Гоголя, но и напечатанный уже роман Даля: “Вакх Сидорович Чайкин”.

Гоголь и Даль пишут повести, а первый и комедии, в которых нападают на современные гадости. Разумеется, тут действуют разные люди: помещики, чиновники, офицеры, так же точно, как и в “Горе от ума”, в “Ревизоре” и во многих других пьесах, напечатанных, игранных на театре, пропущенных самим государем, – теперь всё это сделалось преступным и запретным».

«Неожиданное и нелепое приключение, которое заслуживает подробного описания. Вчера утром, около двенадцати часов, я вернулся с лекции из Екатерининского института и, ничего не подозревая, преспокойно занимался у себя в кабинете. Вдруг является жандармский офицер и в отборных выражениях просит пожаловать к Леонтию Васильевичу Дубельту. <…>

Приехавший за мною офицер справлялся у меня о квартире Куторги, которого также требуют к Дубельту. <…>

Я приехал в канцелярию раньше Куторги; через полчаса явился и он. Нас ввели к Дубельту.

– Ах, мои милые, – сказал он, взяв нас за руки, – как мне грустно встретиться с вами по такому неприятному случаю. Но думайте сколько хотите, – продолжал он, – вы никак не догадаетесь, почему государь недоволен вами.

С этими словами он открыл восьмой номер “Сына отечества” и указал на два места, отмеченные карандашом. Вот эти места. Статья Ефебовского, под заглавием “Гувернантка”, повесть. Описывается бал у одного чиновника на Песках. “Я вас спрашиваю, чем дурна фигура вот хоть бы этого фельдъегеря, с блестящим, совсем новым аксельбантом? Считая себя военным и, что еще лучше, кавалеристом, господин фельдъегерь имеет полное право думать, что он интересен, когда побрякивает шпорами и крутит усы, намазанные фиксатуаром, которого розовый запах приятно обдает и его самого и танцующую с ним даму…” Затем: “прапорщик строительного отряда путей сообщения, с огромными эполетами, высоким воротником и еще высшим галстуком”.

– Так это-то? – спросил я у Дубельта.

– Да, – отвечал он: – граф Клейнмихель жаловался государю, что его офицеры оскорблены этим. <…>

Дубельт повел нас к Бенкендорфу.

Бенкендорф, почтенного вида старик, которого я видел в первый раз, встретил нас с лицом важным и печальным.

– Господа, – сказал он кротким и тихим голосом, – мне крайне прискорбно, что я должен вам объявить неприятную весть. Государь очень огорчен местами журнала, которые вам уже показали. Он считает неприличным нападать на лица, принадлежащие к его двору (фельдъегерь), и на офицеров. Я представил ему самое лучшее свидетельство о вас, говорил о вашей репутации в обществе – одним словом, сделал всё, что мог, в вашу пользу. Несмотря на это, он приказал арестовать вас на одну ночь».

«Гонимый нуждою и исполняя настоятельные требования матери, он по прибытии в Россию определился на службу в канцелярию министра внутренних дел, где попал под начальство известного этнографа В. Даля. Он пробыл тут недолго, потому что начальник его принадлежал к числу прямолинейных особ, которые требуют строгой аккуратности в исполнении обязанностей и уважения не только к своим служебным требованиям, но и к своим капризам… Тургенев невзлюбил начальника – собрата по ремеслу писателя – и скоро вышел в отставку».

«Встретил он меня без всяких особенных изъявлений, но ласково, без покровительственного оттенка. Он был высок ростом, худощав, ходил дома не иначе, как в длинном коричневом суконном халате, пристегнутом у пояса; меня особенно поразила худоба его лица и длинного заостренного носа, делившего на две части впалые щеки, не совсем тщательно выбритые, под выгнутыми щетинистыми бровями светились небольшие, но быстрые проницательные глаза стального отлива».

«Григорович также оставил слишком поспешное суждение о нраве Даля: “Характер несколько жесткий, педантический, далеко не общительный”, его “боялись… все находившиеся в его зависимости”, Григорович не припомнил отчего-то ласковой и долгой – не одноминутной – заботы Даля о нем, может быть внешне выразившейся “без всяких особенных изъявлений”, не припомнил, как старался “далеко не общительный” Даль ввести молодого писателя в широкий круг литераторов. Григорович дальше – глубже! – внешнего портрета не пошел. А Даль видел в нем наследника»[16]

«Казак Луганский… гораздо выше Гоголя и по образованию, и по взгляду на предметы, и по изложению, и по языку, и мы не простили бы себе, если б осмелились поставить Казака Луганского в параллель с г-ном Достоевским, которого “Отечественные Записки” на вакансию, очищенную Гоголем, произвели в гении!»

«Роман и новелла со страстью набросились на значительно более земной и вполне национальный предмет: на вампира русского общества – чиновника. Его начальник трусливо предал его литературе, в надежде, что ее атакам подвергнутся лишь низшие чины. Это новое направление, едва возникнув, уже имело исключительный успех. Одним из первых бесстрашных охотников, который, не боясь ни грязи, ни смрада, отточенным пером стал преследовать свою дичь вплоть до канцелярий и трактиров, среди попов и городовых, – был Казак Луганский (псевдоним г. Даля). Малоросс по происхождению (правильнее сказать: по рождению. – Е. Н.), он не испытывал симпатии к чиновнику; одаренный выдающимся талантом наблюдения, он прекрасно знал свой край и еще лучше свой народ. К тому же он имел все возможности познакомиться с ним. Будучи врачом, он исколесил всю Россию, затем служил в Оренбурге на Урале, долгое время работал в министерстве внутренних дел, – всё видел, за всем наблюдал и рассказывал об этом с лукавством и своеобразием, а временами с незаурядным комическим даром». А вот что написал И. С. Тургенев в рецензии, напечатанной в № 1 «Отечественных записок» за 1847 год: «Читателям “Отечественных записок”, может быть, со временем представится подробная и по мере возможности полная оценка сочинений В. И. Даля; теперь же мы намерены ограничиться общей характеристикой этого замечательного и самобытного дарования. Помнится, какой-то плохой стихотворец воскликнул однажды, что если б небо позволило ему избрать свой жребий, он пожелал бы сделаться не действительным статским советником, не миллионером – а именно народным писателем. Небо не всегда внимает молениям смертных; оно оставило стихотворца при его рифмах, а Казаку Луганскому, вероятно, без всякой с его стороны просьбы, определило быть писателем действительно народным… Далю и много дано, и владеет он свои талантом мастерски».

«Всё у него правда и взято так, как есть в природе. Ему стоит, не прибегая ни к завязке, ни к развязке, над которыми так ломает голову романист, взять любой случай, случившийся в русской земле, первое дело, которого производству он был свидетелем и очевидец, чтобы вышла сама собой наизанимательнейшая повесть. По мне он значительней всех повествователей-изобретателей».

«Это было тяжелое время для тогдашней образованной молодежи. С первых дней парижской февральской революции самые неожиданные события сменялись в Европе одни другими. Небывалые реформы Пия IХ отозвались восстаниями в Милане, Венеции, Неаполе; взрыв свободных идей в Германии вызвал революции в Берлине и Вене. Казалось, готовится какое-то общее перерождение всего европейского мира. Гнилые основы старой реакции падали, и новая жизнь зачиналась во всей Европе. Но в то же время в России господствовал тяжелый застой; наука и печать всё более и более стеснялись, и придавленная общественная жизнь ничем не проявляла своей деятельности. Из-за границы проникала контрабандным путем масса либеральных сочинений, как ученых, так и чисто литературных; во французских и немецких газетах, несмотря на их кастрированье, беспрестанно проходили возбудительные статьи; а между тем у нас, больше чем когда-нибудь, стеснялась научная и литературная деятельность, и цензура заразилась самой острой книгобоязнью. Понятно, как всё это действовало раздражительно на молодых людей, которые, с одной стороны, из проникающих из-за границы книг знакомились не только с либеральными идеями, но и с самыми крайними программами социализма, а с другой – видели у нас преследование всякой мало-мальски свободной мысли; читали жгучие речи, произносимые во французской палате, на франкфуртском съезде[21], и в то же время понимали, что легко можно пострадать за какое-нибудь недозволенное сочинение, даже за неосторожное слово».

«В 1846 году приехала матушка, и я поселился с нею на Крещатике. К этому же времени относится мое знакомство с Т. Шевченко, которое совершилось необыкновенно быстро. На другой же день мы говорили друг другу “ты”.

Когда я сообщил Шевченко о существовании общества, он тотчас же изъявил готовность пристать к нему, но отнесся к его идеям с большим задором и крайнею нетерпимостью, что послужило поводом ко многим спорам между мною и Шевченко.<…>

Собрались мы на квартире Гулака; был и Савич. Шевченко и я горячились, мечтали о том, как разрастется общество; Шевченко, по своему обыкновению, выражался не совсем цензурно о существующем порядке.

Между тем, за стеной сидел некто Петров и записывал всё, что говорилось; потом этот Петров сблизился с Гулаком, втерся в его доверие и, узнавши окончательно все подробности и план общества, написал донос в III Отделение».

«Явная работа той же пропаганды из Парижа; долго этой работе на Украине мы не верили; теперь ей сомневаться нельзя».

«…Я встретил еще несколько новых лиц и узнал, что в Петербурге есть более обширный кружок М. В. Буташевича-Петрашевского, где на довольно многолюдных сходках читаются речи политического и социального характера. Не помню, кто именно предложил мне познакомиться с этим домом, но я отклонил это не из опасения или равнодушия, а оттого, что сам Петрашевский, с которым я незадолго перед тем встретился, показался мне не очень симпатичным по резкой парадоксальности его взглядов и холодности ко всему русскому».

«Сегодня 22 декабря нас отвезли на Семеновский плац. Там всем нам прочли приговор, дали приложиться к кресту, переломили над головою шпаги и устроили наш предсмертный туалет (белые рубахи). Затем троих поставили к столбу для исполнения казни. Я стоял шестым, вызывали по трое, следовательно, я был во второй очереди и жить мне оставалось не более минуты. Я вспомнил тебя, брат, всех твоих; в последнюю минуту ты, только один ты, был в уме моем, я тут только узнал, как люблю тебя, брат мой милый! Я успел тоже обнять Плещеева, Дурова, которые были возле, и проститься с ними. Наконец ударили отбой, привязанных к столбу привели назад, и нам прочли, что его императорское величество дарует нам жизнь. Затем последовали настоящие приговоры».

«Я послал в “Пчелу” краткое жизнеописание Шипулинского. Мне говорят, что и здесь многое надо изменить; например: “Среди занятий своих по должности он не покидал литературы. Дела службы не погасили в нем чистой, благородной любви к литературе – любви, которая, возвышая душу, не только не препятствует исполнению других обязанностей, но, напротив, питает в нас рвение к подвигам правды и чести”. Чиновнику вменяется в преступление заниматься литературою – и этого места нельзя напечатать. O tempora! O mores![23]»

«При рассмотрении помещенной в десятом нумере “Москвитянина” повести Даля под названием “Ворожейка”, в которой рассматриваются разные плутни и хитрости, употребляемые цыганкою проходившего через деревню табора для обмана простодушной крестьянки и покражи ее имущества, комитет 2-го апреля остановился на заключении этого рассказа… Находя, что двусмысленно выраженный в словах: “заявили начальству – тем, разумеется дело кончилось” – намек на обычное будто бы бездействие начальства ни в коем случае не следовало пропускать в печать, комитет полагал сделать цензору, пропустившему эту неуместную остроту, строгое замечание. Таковое заключение комитета Государь Император изволил утвердить».

«Если сочинителя обвиняют в чем-либо, основываясь на сочинениях его, то ему позволено оправдываться тем же: своими сочинениями. Самые сказки мои, бывшие причиной стольких для меня бедствий, доказывают, по крайней мере, что я, по внутреннему убеждению, ненавижу гибельного стремления нынешнего Запада. Это, кажется, особенно видно в сказке пятой, где лжемудрым суждениям и умствованиям нынешнего века противопоставлены резкие, грубые ответы здравого смысла, в лице русского солдата и матроса.

Если угодно обратить внимание на “Памятную книжку для Императорских казачьих войск”, написанную мною по поручению Оренбургского военного губернатора и удостоенную Высочайшего одобрения; если угодно взглянуть на “Солдатские досуги”, написанные мною по собственному побуждению, – то, может быть, согласятся, что тот, кто написал две книжки эти, должен быть глубоко проникнут истиною изложенных начал безответного повиновения и преданности Богом данному Государю: иначе этот простой, народный язык едва ли бы стал убедительным и ясным.

Последние восемь лет, с 1833 года, я служил при Оренбургском военном губернаторе. Облагодетельствованный им во всё время это свыше всякой меры и заслуги, я, не выходя из пределов скромности, смею думать, что милость и доверие такого лица не могла пасть на человека, вовсе недостойного, неблагомыслящего.

Несправедливые, незаслуженные подозрения по делу, которое мы сызмальства привыкли считать главным и важнейшим после истин спасительной веры, должны убивать человека духовно, отравлять все минуты жизни его. Вот мое положение! Счастливый семьянин, обеспеченный милостью министра внутренних дел в домашних нуждах моих, я должен с безмолвною покорностью выслушивать оскорбительные для верного гражданина и подданного обвинения, должен молча отдать лучшую часть моего доброго имени, моей чести!

Чувства и помышления наши скрыты; человеку не дано средств разоблачать их перед судьями и свидетелями для убеждения в нравственной чистоте своей и непорочности; но человеку дана покорность в несчастии, терпение и непоколебимая вера в будущее».

«…Попадись тогда мои записки в недобрые руки, их непременно сделали бы пунктом обвинения Льва Алексеевича <Перовского>».

«Чудная эта земля Россия! Полтораста лет прикидывались мы стремящимися к образованию. Оказывается, что это было притворство и фальшь: мы улепетываем назад быстрее, чем когда-либо шли вперед. Дивная, чудная земля! Когда Бутурлин предлагал закрыть университеты, многие считали это несбыточным. Простяки! Они забыли, что того только нельзя закрыть, что никогда не было открыто. Вот теперь тот же самый Бутурлин действует в качестве председателя какого-то высшего, не главного комитета по цензуре и действует так, что становится невозможным что бы то ни было писать и печатать. Вот недавний случай. Далю запрещено писать. Как? Далю, этому умному, доброму, благородному Далю! Неужели и он попал в коммунисты и социалисты? В “Москвитянине” напечатаны его два рассказа. В одном из них изображена цыганка-воровка. Она скрывается; ее ищут и не находят, обращаются к местному начальству и все-таки не могут отыскать. Бутурлин отнесся к министру внутренних дел с запросом, не тот ли это самый Даль, который служит у него в министерстве? Перовский призвал к себе Даля, выговорил ему за то, что, дескать, охота тебе писать что-нибудь, кроме бумаг по службе, и в заключение предложил ему на выбор любое: “писать – так не служить; служить – так не писать”.

Но этим еще не кончилось. Бутурлин представил дело государю в следующем виде: что хотя Даль своим рассказом и вселяет в публику недоверие к начальству, но, по-видимому, делает это без злого умысла, и так как сочинение его вообще не представляет в себе ничего вредного, то он, Бутурлин, полагал бы сделать автору замечание, а цензору выговор. Последовала резолюция: “сделать и автору выговор, тем более что и он служит”».

«Неприятностей, кроме высочайшего выговора, мне не было; но, вероятно, будут со временем, когда захотят доброхоты припомнить, что он-де уже попадался. В чем – это всё равно; был замечен, и довольно».

«…в России поместили переводы его стихотворений – двадцатитрехлетний Ап. Григорьев (1823[29]–1864) в «Репертуаре и Пантеоне» Межевича, а девятнадцатилетний Мих. Михайлов (1826[30]–1865) – в «Иллюстрации» Кукольника. Эти два имени людей, которые оба погибли трагически и рано, почти в одно время, но совершенно по-разному, я связываю недаром, хотя житейски они по какой-то странной случайности не были связаны. Заслуги их по отношению к Гейне также на первый взгляд несоизмеримы, потому что Михайлов перевел очень много и до сих пор по качеству своих переводов не превзойден никем, а Григорьев едва успел коснуться Гейне, перевел в те годы всего четыре маленьких стихотворения. Тем не менее оба эти поэта связаны по отношению к Гейне тем, что пытались схватить и почти схватывали иногда его подлинный поэтический образ».

«…Три известных мне перевода “Гренадеров” (из них – два новых) ни в каком отношении не могут равняться с переводом Михайлова, и его “Гренадеры” сами по себе представляют такую большую ценность, с которой расстаться жалко».

«27-го в Севастополе произошло большое и главное дело. Я имел счастье и несчастье прибыть в город как раз в день штурма; так что я присутствовал при этом и даже принял некоторое участие, как доброволец. Не пугайтесь: я почти не подвергался никакой опасности. 28-е, день моего рождения, второй раз в моей жизни было для меня памятным и печальным днем: в первый раз, 18 лет тому назад, это была смерть тетушки Александры Ильиничны; теперь – потеря Севастополя. Я плакал, когда увидел город объятый пламенем и французские знамена на наших бастионах; и вообще во многих отношениях это был день очень печальный».

«Отец И. С. Кочетова был диаконом при одной из петербургских церквей. Выпущенный в 1814 г. из здешней духовной академии со степенью магистра, И. С. Кочетов до рукоположения своего в священника, занимал (с небольшим три года) в той же академии место бакалавра, сперва гражданской, а потом церковной истории. 1817 г. октября 7 посвящен в священника к Царскосельской придв. Церкви, и тогда же определен законоучителем в Императорский Царскосельский (ныне Александровский) лицей, и в бывший при нем Благородный пансион.

Прекрасно зная предмет свой, он давно уже снискал основательностью своей методы и постоянною ревностию расположение к себе высшего лицейского начальства, по распоряжению которого, с августа месяца 1844 г., независимо от класса Закона Божия, Кочетов читает в том же лицее курс психологии, логики и нравственной философии. <…>

1832 г. ноября 22 перемещен в Петропавловский кафедральный собор, с возложением на него должностей ректора Петропавловского духовного и приходского училищ, благочинного над церквами, состоящими в Петербургской и Выборгской сторонах, цензора проповедей, сказываемых подведомыми ему священнослужителями, старшего попечителя в СПб. Попечительстве о призрении бедных духовного звания, члена Оспенного комитета и депутата в Уголовной палате, при ревизии оного дел, касающихся до духовных лиц.

Быв в продолжении семи лет начальствующим лицом при Смоленской кладбищенской церкви, И. С. Кочетов, обратив заботливое внимание на архитектуру главной церкви Смоленской Божьей Матери, значительно обогатив ее утварью, ризницею, книгами и звоном и устроив при ней два придела, сделал ее весьма удобною для местных требоисполнений. Сверх того, вместо деревянной, крайне ветхой церкви архистратига Михаила, устроена его попечением каменная церковь о 3-х приделах. И всё это сделано им не только без пособий от казны, но даже без всяких со стороны Смоленской церкви издержек. Самое кладбище приведено им в возможное по местному положению совершенство: устроены щебневые дорожки с древесными аллеями, вокруг кладбища сделана приличная ограда; береговая его часть укреплена сваями, низкие места подняты земляною насыпью, и проч. При этом он не забыл обновить и поправить находящееся при церкви богаделенное заведение, весьма много поврежденное наводнением 1824 года».

«Собирателю надлежало бы пересмотреть и тщательно обработать свой труд, который, конечно, содержит в себе весьма много хорошего».

«По моему убеждению, труд г. Даля есть 1) труд огромный, но 2) чуждый выборки и порядка; 3) в нем есть места, способные оскорбить религиозное чувство читателей; 4) есть изречения, опасные для нравственности народной; 5) есть места, возбуждающие сомнение и недоверие к точности их изложения. Вообще о достоинствах сборника г. Даля можно отозваться пословицею: в нем бочка меду да ложка дегтю; куль муки да щепотка мышьяку».

«Через это смешал назидание с развращением, веру с суеверием и безверием, мудрость с глупостью…»; а также смешал «глаголы премудрости Божьей с изречениями мудрости человеческой» («сие не может не оскорблять религиозное чувство читателей»); «священные тексты им искалечены, или неверно истолкованы, или кощуннически соединены с пустословием народным». Священник был весьма невысокого мнения о своей пастве: «Нет сомнения, что все эти выражения употребляются в народе, но народ глуп и болтает всякий вздор».

«Пословицы и поговорки против православного духовенства, казны, власти вообще, службы, закона и судей, дворянства, солдат, крестьян и дворовых людей не только бесполезны, но, смею сказать, исключительно вредны…»

«За успешное окончание во вверенном ему Нижегородском удельном имении 11 частного рекрутского набора объявлена ему Департаментом уделов предписанием от 17 августа 1854 г. № 12061 признательность от лица его сиятельства господина министра уделов».

«В числе прочих объявлено ему Высочайшее благоволение за бездоимное окончание 11 частного набора, по участию его в деле поставки рекрут с Нижегородского удельного имения. Предписание Департамента уделов от 29 января 1855 г. № 15744».

«В числе прочих объявлено ему Монаршее благоволение за бездоимочное окончание 12 частного набора, по участию в деле о поставке рекрут с Нижегородского удельного имения. Предписание Департамента уделов 9 декабря 1855 г. № 17854».

«В 1856 году в числе прочих объявлено ему Монаршее благоволение за бездоимочное окончание общего по Империи набора, по участию его в деле о поставке рекрут с Нижегородского удельного имения. Сенатская ведомость № 36, 1856 г.».

«Объявлена благодарность Государя Императора за пожертвование 100 рублей серебром в пользу раненых чинов Черноморского флота. Предписание Департамента уделов от 14 декабря 1854 г. за № 8285»; «В 1855 году объявлена Высочайшая благодарность за пожертвование в пользу морских чинов и семейств их, потерявших имущество в Севастополе. Предписание Департамента уделов от 21 декабря 1855 г. № 18873».

«В моем собрании много таких, которые печатать нельзя, а жаль – они очень забавны».

«…отослал… сказки, стоп до шести, в том числе и много всякого вздору, А. Н. Афанасьеву».

«В настоящем выпуске… напечатаны сказки, собранные В. И. Далем. <…> Собрание В. И. Даля… заключает в себе более тысячи списков. <…> В заключение прибавим, что некоторые очень любопытные сказки из собрания В. И. Даля, к сожалению, не могут быть допущены в печать, ради нескромности своего содержания; героем подобных рассказов чаще всего бывает попов батрак. Здесь много юмору, и фантазии дан полный простор».

«Я думал, что день мой кончился; нет: только что я заснул, пришел от станового пристава рассыльный, разбудил меня и просил, впрочем очень вежливо, пожаловать к становому… Прихожу. Этот почтенный господин сидит в халате и пьет пунш с каким-то торговым мужиком.

– Почему вы, милостивый государь, не явились ко мне сейчас по прибытии в Ям-Мшагу?

– Да ежели позволите вам сказать откровенно, – отвечал я, – не имел ни желания, ни охоты, ни надобности.

– Я все-таки начальник, а к начальнику всегда должно являться; этого, наконец, вежливость требует.

Я видел, что начальнику не угодно было меня посадить, взял стул и подсел к столику; это его немного озадачило.

– Позвольте узнать, зачем вы сюда прибыли?

Я стал ему рассказывать, он не понимает, я ему показал письмо ко мне от редакции “Русской беседы” на бланке с печатью – он пришел в недоумение; но надо было видеть ужас “начальника”, когда я ему сказал, что Географическое общество, состоящее под председательством великого князя Константина Николаевича, посылает многих для этой же цели.

– А у вас есть какая-нибудь бумага от него?

– Меня не Общество отправило, но я все-таки имею от него предложение собирать песни, сказки и тому подобное (я в самом деле получил такую бумагу от Общества по ходатайству В. И. Даля).

– И подписана она Обществом?

– Нет, одним генерал-адъютантом Литке.

– Сделайте одолжение, доставьте мне ваши бумаги завтра поутру…

Я отослал. Жду час, жду другой; надо идти, а нельзя: бумаги не возвращены!.. Наконец я посылаю хозяина. Он возвратясь и говорит, что становой сам идет… Входит становой и экс-становой, которого я видал прежде…

– А я вас выпустить не могу-с!

– Это почему?

– А так-с! Позвольте осмотреть ваши вещи!

– С большим удовольствием: извольте…

– Нет, милостивый государь, один я не стану… Эй, сюда! – с этими словами в комнату ввалилось человек десять или больше народу. – А вот что: по посидкам ходите, ко мне не явились! Это понятые. Где ваши вещи?

Я ему указал на портфель: у меня только и было вещей, а остальные я оставил в Новгороде. Становой, спросив у хозяйских: всё ли? – стал рассматривать бумаги и читать их вполголоса…

Долго б эта история продолжалась, если бы становой не отыскал писем ко мне. Он хотел читать их вслух, но я решительно не позволил. Тут было между другими письмо от Куприянова и мое заготовленное письмо к Ч.[31]; первый ездил по Новгородской губернии с предписанием от губернатора, поэтому становой его знал, а к Ч. я писал накануне и, по счастию, с полным титулом на конверте. Это меня спасло от дальнейших бед. Становой сконфузился и стал отдавать назад мои вещи».

«Анекдоты, которые вы рассказываете (кроме об Анненкове), были в газетах, мы сами радовались им», а через три дня сообщил И. С. Тургеневу: «Получил на днях опять письмо от русского, что делать? – тают перед Александром Николаевичем. Уж и то находят геройским подвигом, что Анненков (frater[32]) отставлен за то, что в театре избил 1-й гильдии купца в Нижнем».

«А давно ли губернатор Нижнего Новгорода Анненков собственноручно бил купца, чуть ли не первой гильдии».

«Что делает в Нижегородской губернии полиция с крестьянами, этого не только правительство не знает, но и не поверит, если услышит о том, в уверенности, что в наш век и время, в самой середине России, в Нижнем, не может быть речи об ужасах, известных по преданию давно минувших лет. Не стану говорить теперь об отчаянно-буйном и самоуправном управлении Княгининского городничего Шугурова, который хозяйничает в городе, как в неприятельской земле, дела его вялы и ничтожны в сравнении с делами семеновского исправника Бродовского… Исправник, подобрав себе из подчиненных шайку, разъезжает по уезду и грабит, грабит буквально, другого слова помягче нет на это; он вламывается в избы, разузнав наперед, у кого есть деньги и где они лежат, срывает с пояса ключ и ищет запрещенных раскольничьих книг в сумках и бумажниках, а беглых попов в сундуках и, нашедши деньги, делит их тут же с шайкою своею и уезжает».

«Не говорите мне, что я затеваю ссору из-за безделиц… Из таких безделушек соткана вся жизнь мужика; у него нет тяжбы из-за наследства графа Шереметева; речь всегда только идет о напрасных побоях, о взятке за полтину, о самоуправном наряде подводы и проч.». Сановный Лев Алексеевич отвечал: «Вам необходимо наблюдать, чтобы крестьянские дела решаемы были на месте с должным беспристрастием и справедливостью» и поучал (в другом письме): «Смотрите на вещи с более прозаической точки зрения, менее пускайтесь в предположения и держитесь, сколько возможно, существующих постановлений».

«Мы с нетерпением ждем, когда г. Даль окончит свой обширный труд над русскими пословицами, и надеемся, что настоящая статья г. Буслаева послужит ему важным пособием и тем самым ускорит появление этого весьма ожидаемого издания».

«По поводу почетного помина обо мне в разборе пословиц г. Буслаева, в февральской книжке “Библиотеки для Чтения”, я бы желал объясниться гласно насчет того, что можно ожидать от моего сборника пословиц. Он встретил, уже в рукописи, столь различные взгляды и осуждения, что это, очевидно, менее зависело от самого дела, чем от точки зрения ценителей.

Пословицы и изречения всякого рода, – но не книжные, а ходячие, – собраны мною и расположены, насколько достало силы, терпенья и уменья, в смысловом порядке. Выгода этой работы – довольно хлопотливой и затруднительной – состоит в том, что я могу тотчас найти весь ряд пословиц и поговорок, относящихся до известного предмета; что можно довольно легко и скоро отыскать, что именно народ говорит: о бедности, о долгах, о законах, о родне, о торговле, о пьянстве и пр. Порядок азбучный едва ли не служит для того только, чтобы загадывать на память пословицы и справляться, есть ли они в сборнике. Очевидно, однако же, что принятый мною способ распределения допускает бесконечное разнообразие в исполнении и что, смотря по тесноте или обширности, частности и общности толкования пословицы, можно ее перемещать из одного разряда в другой, сколько угодно, и всё еще утверждать, что она не на месте.

Как бы то ни было, я отказываюсь от всякой заслуги по этому труду, кроме той, что гораздо более пословиц и изречений, чем находится в других сборниках, собраны мною и записаны. Расстричь их и расположить в азбучном порядке может всякий писарь. Будет ли мой сборник вскоре напечатан, это весьма сомнительно; но я надеюсь передать его в надежное место на хранение.

Покорнейше прошу гг. издателей “Библиотеки для Чтения” дать в ней место прилагаемому объяснению моему.

«Милостивый государь, Александр Васильевич!

Не люблю я отказывать никому, всего менее добрым людям, а и того менее решусь обещать и не исполнить. Я работаю теперь над словарем – дела будет годов на 20, стало быть, более, чем на всю жизнь мою; кроме этого я не пишу почти ничего, разве растормошат, как “Морской Сборник” и “Беседа”, – а что было лежалого товаришка, то отпустил тючками вот уже некак в три места! Не зарекаюсь, но и не обещаю, а теперь нет ничего подходящего.

О каком Вы говорите письме, будто писанном мною в марте в издание “Библиотеки” – не помню и не знаю; или письмо это не туда попало, куда было писано, или я об словарь отшиб себе память.

Сейчас я спросил детей, не помнят ли они такого письма, и они говорят, что оно было и написано по поводу какой-то статьи в “Библ.” о моих пословицах. Коли двое говорят, что пьян, так иди и ложись спать. В таком случае, если заблагорассудите, напечатайте тем же числом, с какою угодно оговоркой от себя.

Бывший издатель “Библ.” ославился человеком самоуправным, назойливым, бездушным ученым гаером, уважавшим исключительно самого себя. На здоровье!

Под Вашим пестованием будем ожидать иного духа и направления. Что-то вертится у меня в голове о пословицах, да не знаю хорошенько что. Их будет всего едва ли не втрое противу Снегирёва; расположены они, хоть и не совсем исправно, да уж от рук отбились, – в порядке смысловом, по разрядам – обращик был напечатан в “Современ.”, кажется, 1849; не придумаете ли Вы распределить их на год на 12 книг, да в то же время оттиснуть особым изданием?

Хоть это и не сочинение, а трудов было очень много, гораздо больше, чем за каким-нибудь сочинением; поэтому что-нибудь, хоть небольшое, хотелось бы выручить. Если надумаете, то предложите.

Прошу принять искреннее уверение в почтении моем и преданности.

«Над спорами, полезна ли грамота или нет, не следует смеяться. Это очень серьезный и грустный спор, и я прямо беру сторону отрицательную. Грамота, процесс чтения и писания, вредна».

«Толстой неузнаваем, и путь, который он пробежал в течение лета и осени, – просто огромен… Я с ним сошелся и, просто сказать, любуюсь им… Работа в нем идет страшная».

«Прелесть – Ясная. Хорошо и грустно. Но Россия противна, и чувствую, как эта грубая, лживая жизнь со всех сторон обступает меня».

«Репутация моя пала или чуть скрипит… Я знаю, что у меня есть что сказать и силы сказать сильно; а там – что хочешь говори публика».

«Г. Даль, добросовестный наблюдатель, обнародовал свои наблюдения над влиянием грамотности на народ. Он объявил, что грамотность развращает людей из народа. На наблюдателя посыпались неистовые крики и ругательства всех верующих в прогресс; решили, что грамотность была вредна, когда она была исключением, и что вред ее уничтожится, когда она сделается общим правилом. Это предположение, может быть, остроумное, но только предположение».

«Правда, что ни одному французу, немцу, англичанину не придет в голову, если он не сумасшедший, остановиться на моем месте и задуматься о том – не ложные ли приемы, не ложный ли язык тот, которым мы пишем и я писал; а русский, если он не безумный, должен задуматься и спросить себя: продолжать ли писать, поскорее свои драгоценные мысли стенографировать, или вспомнить, что и “Бедная Лиза”[33] читалась с увлечением кем-то и хвалилась, и поискать других приемов и языка. <…> “Бедная Лиза” выжимала слезы, и ее хвалили, а ведь никто никогда уже не прочтет, а песни, сказки, былины – всё простое будут читать, пока будет русский язык.

Я изменил приемы своего писания и язык, но, повторяю, не потому, что рассудил, что так надобно. А потому, что даже Пушкин мне смешон, не говоря уж о наших элукубрациях[34], а язык, которым говорит народ и в котором есть звуки для выражения всего, что только может желать сказать поэт, – мне мил. Язык этот, кроме того – и это главное – есть лучший поэтический регулятор. Захоти сказать лишнее, напыщенное, болезненное – язык не позволит, а наш литературный язык без костей; так набалован, что хочешь мели – всё похоже на литературу».

«И я стал сближаться с верующими из бедных, простых, неученых людей… Вся жизнь верующих нашего круга была противоречием их вере, а вся жизнь людей верующих и трудящихся была подтверждением того смысла жизни, который давало знание веры. И я стал вглядываться в жизнь и верования этих людей, и чем больше я вглядывался, тем больше убеждался, что у них есть настоящая вера, что вера их необходима для них и одна дает им смысл и возможность жизни».

«Он как-то вздумал сделать репетицию и стал нас спрашивать, спросил и Бодянского, сидевшего на задней лавке. Бодянский поднялся и стал отвечать, как по книге, и при этом беспрестанно опускал глаза на стол. Студенты засмеялись. “Он по книге читает”, – заметили они друг другу. Надеждин, вероятно, услыхал это и сам, заметя книжный слог ответа, сказал, несмотря на свою деликатность: “Извините, господин Бодянский, мне кажется, вы по книге читаете”. – “Нет”, – отвечал Бодянский и спокойно продолжал свой ответ. Надеждин, смотря на его опускающиеся глаза и слыша постоянно ровный книжный язык, сказал: “Извините меня, господин Бодянский, пожалуйте к кафедре”. Бодянский замолчал, послышался стук и топот: это Бодянский приближался к кафедре, стал перед нею и с невозмутимым спокойствием продолжал свой ответ, точь-в-точь как на задней лавке. “Сделайте милость, извините меня, – сказал Надеждин, – прекрасно, прекрасно!”

Бодянский был одним из самых дельных студентов, серьезно занимался историей и теперь занимает в области науки всем известное почетное место».

«Разборка пословиц кончена, надо переписывать… Словарем летом мало занимались: утром никогда нет досуга на это, всегда в конторе; вечером отдыхаем в саду, вдыхая воздух в запас на зиму».