В 1896 году я танцевала в Милане. На зимний сезон у меня уже был подписан контракт в Лион, как вдруг я получаю через агентство Кароцци предложение выехать с балетной труппой в Нижний Новгород. Приглашал С. И. Мамонтов.

Для нас, итальянцев, это было событием. Россия казалась нам далекой и загадочной страной.

Наконец мы прибыли в Нижний Новгород. Нам объяснили, что надо будет переехать на другой берег Волги.

Волга поразила нас своими просторами. У нас в Италии таких рек нет. Вдруг мы увидели какое-то странное сооружение, похожее на мост. На нем уже было много людей и, что нас особенно удивило, – телеги, запряженные лошадьми, коровы, какие-то корзины с курами… Нам предложили войти на этот мост. И вдруг мост, к великому нашему изумлению и страху, поплыл… Это был паром.

Переправившись на другую сторону Волги, мы, смеясь и перекидываясь шутками, всей ватагой двинулись пешком к Николаевскому театру, который, как оказалось, был не достроен. Кругом сновали какие-то люди, рабочие таскали известку и прочий строительный материал. Это было для нас неожиданным сюрпризом, и многие из моих товарищей стали громко выражать свое недовольство. На площади поднялся шум!

Вдруг видим, издали, направляясь к нам, идет высоченный мужчина. Он приветствовал нас, размахивая шляпой, и беспечно и весело улыбался.

Артист Малинин, который встречал нас на вокзале, подвел к нам этого человека. Он был худ, немного нескладен из-за огромного роста, у него были серо-зеленые глаза, светлые волосы и ресницы, его широкие ноздри возбужденно раздувались, а когда он улыбался, обнажались крепкие и ровные зубы.

– Фёдор Шаляпин, – представился он. У него был приятный грудной голос. Малинин объяснил нам, что это молодой бас, которого С. И. Мамонтов пригласил на летний сезон. Нам было очень трудно запомнить его фамилию, и мы стали называть его: «Иль-бассо».

Молодой Шаляпин сейчас же принял горячее участие в нашей судьбе. Проводив нас в гостиницу, он заявил, однако, что здесь дорого, неудобно, что он советует нам переехать на частную квартиру, где живет сам, где замечательная хозяйка и где он, конечно, будет всячески ухаживать за нами. Все это объяснялось жестами, мимикой и было очень смешно. Все же мы с подругой Антоньеттой Барбьери решили остаться в гостинице.

Вскоре начались репетиции. Я познакомилась с С. И. Мамонтовым: удивительный это был человек, художник и знаток театра, он прекрасно говорил по-французски и по-итальянски, и нам с ним было интересно и легко разговаривать.

К открытию сезона готовили оперу «Жизнь за царя». Наш балет усиленно репетировал мазурку и краковяк. Но итальянец Цампелли, хотя и прекрасный балетмейстер, поставил танец в неверных темпах. На закрытой генеральной репетиции мы разошлись с оркестром и в смущении остановились; остановился и оркестр.

Скандал!!!!

И вдруг на весь театр раздался молодой раскатистый смех. В ложе сидел Шаляпин. Одна из наших подруг подошла к рампе и сказала ему громко:

– Cretino! (Кретин!)

Он опешил…

– Кто кретино?

– Voi! (Вы!) – ответила она.

Шаляпин страшно растерялся и с виноватым видом замолчал.

После этого случая нам предложили ехать домой – в Италию. Но тут уже заговорила во мне национальная гордость.

– Неужели, – думала я, – эта неудача опозорит всю нашу труппу?..

Я пошла в дирекцию и попросила дать нам русского балетмейстера. Дирекция согласилась, и мы исполнили мазурку с большим «брио»1.

Вскоре я заболела. Шаляпин спросил Антоньетту, почему я не прихожу на репетиции. Она жестами объяснила ему, что я больна. Тогда он сразу закричал:

– Dottore, dottore! (Доктора, доктора!)

На следующий день ко мне явился артист нашего театра, врач по образованию.

Я уже начинала поправляться, как вдруг Антоньетта заявила мне, что «Иль-бассо» пристает к ней с просьбой разрешить навестить меня.

И вот в один прекрасный день раздался громкий стук, и на пороге появился «Иль-бассо» с узелком в руке. Это оказалась завязанная в салфетку кастрюля с курицей в бульоне.

Как всегда, жестами, он объяснил мне, что это очень полезно и что все это надо съесть. И эта трогательная «нижегородская курица» навсегда осталась у меня в памяти.

Вскоре мы с Антоньеттой переехали на квартиру, где жил Шаляпин, и подружились с ним. Он рассказал о своем тяжелом детстве, и мы были увлечены его непосредственностью и обаянием.

В ту пору Фёдор был беден. Все его имущество заключалось в небольшой корзине, обшитой клеенкой. Здесь хранилась пара белья и парадный костюм: светлые брюки и бутылочного цвета сюртук. В особо торжественных случаях он надевал гофрированную плоёную сорочку и нечто вроде манжет а-ля «Евгений Онегин». Этот странный костюм ему очень шел.

Но самым интересным в его имуществе были две картины – пейзажи – подарок какого-то товарища. Он бережно возил их с собой. Гордился он и самоваром, выигранным за двадцать копеек в лотерее.

Однажды в ссоре со своим товарищем – артистом Кругловым – он порвал свой парадный сюртук. С виноватым видом пришел «Иль-бассо» ко мне с просьбой зачинить дыру в рукаве. Я была возмущена этой дракой, но сюртук все же починила.

Мы заметили, что часто, выйдя из нашего домика, Шаляпин, стоя на тротуаре, громким раскатистым басом что-то кричал на всю улицу. Слов мы понять не могли, и нам слышалось лишь:

– Во-о-о!..

После этого странного возгласа со всех сторон съезжались таратайки. Шаляпин садился в одну из них и уезжал.

Как-то мы с Антоньеттой спешили на спектакль. Мы вышли из ворот и хотели нанять извозчика, но такового не оказалось. Тогда, вспомнив, как это делал Шаляпин, мы стали, подражая ему, неистово кричать в два голоса:

– Во-о-о!

И вдруг, к великому нашему удовольствию, в переулке показался извозчик. Тут только сообразили мы, что Шаляпин кричал: «Извоо-озчик!»

Совсем не зная русского языка, мы с трудом понимали товарищей, и они объяснялись с нами преимущественно жестами и мимикой. Особенно утомлял нас Шаляпин. Как только мы появлялись в театре, он, размахивая полами своего сюртука, подлетал к нам и, громко смеясь и жестикулируя, старался разговаривать с нами. К вечеру у меня от его «стараний» распухала голова, и под конец мы с подругой, завидев его, с возгласами «Иль-бассо!» скрывались куда попало.

В театре репетировали «Русалку». Исполнив свои балетные номера, мы тотчас же уходили.

Наступил день спектакля. Мы с Антоньеттой сидели у себя в артистической уборной и гримировались, готовясь к выходу. Вдруг во время действия раздались аплодисменты. Антоньетта, выйдя в коридор, увидела бегущих к сцене артистов. В это время снова раздался взрыв аплодисментов. Тогда и мы побежали за кулисы. Акт уже кончился, и на авансцене, в каких-то лохмотьях, раскланивался с публикой старик со всклокоченными волосами и бородой. Мы не узнавали артиста. Вдруг взгляд «старика» упал в кулису, и безумец широкими шагами направился к нам, восклицая:

– Buona sera, signorine!.. (Добрый вечер, барышни!..)

– «Иль-бассо»! – Мы были поражены.

С тех пор я стала иначе относиться к Фёдору Ивановичу. Чем больше на репетициях я приглядывалась к нему, тем больше начинала понимать, что этот артист, еще только начинающий свой путь, необычайно ярко выделяется своим дарованием на фоне всего ансамбля очень талантливой труппы Саввы Ивановича Мамонтова.

Тогда я впервые поехала к папе «сухопутным» путём – поездом. С большим трудом удалось «схлопотать» документы на выезд, но в них было что-то не в порядке. От самой границы пришлось бы опять возвращаться в Москву для их дооформления. И вот, доставая документы для проверки, я случайно выронила небольшое фото отца, которое всегда носила с собой. Один из полицейских пограничников приостановил досмотор вещей и спросил: «А Вы знаете этого несравненного артиста?» – «Ещё бы! Это мой отец!» Полицейский извинился и сразу сказал: «Давайте Ваши документы, мы сами постараемся их исправить, ни о чём не беспокойтесь…» И действительно, минут через двадцать всё было улажено. И это благодаря всего одному портрету моего отца5.

Интерес к жизни и деятельности Ф. И. Шаляпина растёт без преувеличения день ото дня. И по увековечиванию его памяти сделано уже немало. Установлены бюст и мемориальная доска у дома № 25 по ул. Чайковского, где отец жил и работал с 1910 по 1922 год. Памятные доски есть в Уфе – на здании бывшего Дворянского собрания, где он пел в молодые годы; в Харькове – на месте бывшего Народного Дома, где в 1905 году звучала его «Дубинушка», в Горьком – на здании, где раньше была школа, построенная на средства Фёдора Ивановича. Вышло несколько книг о Ф. И. Шаляпине, в том числе и двухтомник воспоминаний и писем. Всесоюзная фирма «Мелодия» проделала огромную и сложную работу по выпуску полного собрания шаляпинских записей, и теперь миллионы людей в нашей стране и за рубежом смогут услышать народные песни, романсы и оперные партии в его исполнении. На Центральном телевидении создан документальный фильм о Шаляпине «Особняк на улице Графтио», который, несмотря на ряд недостатков, был тепло встречен зрителями. На днях «Правда» сообщила об открытии в Казанском доме-музее А. М. Горького большой экспозиции, посвящённой Фёдору Ивановичу. Немало документов, реликвий собрано в Музее музыкальной культуры имени М. И. Глинки. Но наиболее полно, на мой взгляд, о жизни и деятельности Фёдора Ивановича рассказывает экспозиция в Театральном музее имени Бахрушина. В своё время мы с матерью передали туда большое количество подношений Фёдору Ивановичу от почитателей его таланта – серебряные венки, папки-адреса, а также его артистические костюмы. Недавно я привезла в Москву костюм хана Кончака, в котором пел Шаляпин. Это подарок моей сестры Марины Фёдоровны. Я знаю, что и другие мои родственники – обладатели ценных реликвий. Много памятных вещей отца у моего брата Бориса Фёдоровича, художника, живущего в Америке. Он готов их передать в дар нашей стране. Но он хотел бы, чтобы эти реликвии не хранились в запасниках, а были бы доступны всем, кому дорого имя Шаляпина. Я хотела бы, чтобы вы поняли меня правильно. Дело не в адресате. <…>

Многие годы вокруг его имени царило неловкое молчание: искусствоведов отпугивала трагедия художника, оказавшегося в конце жизни на чужбине, вдали от горячо им любимой России. Я, его дочь, считаю себя не вправе судить его, это должны сделать другие. В этом им могут помочь документы, которыми располагаю я и другие исследователи. Но развеять легенды и небылицы, имеющие хождение до сих пор, я считаю своим долгом. Как раз сейчас я работаю над книгой, где расскажу о действительном, а не мнимом Шаляпине. Мне нередко приходится выступать с воспоминаниями об отце. Однажды во время выступления в Риге я получила записку такого содержания: «Вот Вы, товарищ Шаляпина, много рассказывали о том, как ваш отец любил искусство, вы лучше расскажите, как он любил деньги!» Я имею обыкновение отвечать на все вопросы – устные и письменные. Я прочла записку вслух. Публика возмущённо закричала: «Не отвечайте на такие записки!» Но я сказала: отвечу. Действительно, Шаляпин получал за свои выступления большие гонорары. Это знают все. Но гораздо меньше известно, что он построил на свои деньги школу для крестьянских детей в Нижнем Новгороде. В годы Первой мировой войны организовал и содержал на свой счёт два лазарета для раненых. Достраивал на свои средства Народный Дом в том же Нижнем Новгороде.

Мы жили в Чернышевском переулке (ныне улица Станкевича), в доме, что напротив английской церкви.

По рассказам матери знаю, что здесь я родилась и что почти накануне моего рождения – 8 февраля, в день именин отца, собрались гости: С. В. Рахманинов, В. А. Серов, К. А. Коровин, В. О. Ключевский и другие его товарищи. За дружеской беседой пили за здоровье Иолы Игнатьевны и будущего младенца. Фёдор Иванович обратился к Рахманинову с просьбой окрестить его «чадо». Сергей Васильевич согласился, но с условием: если родится дочь, назвать ее Ириной; это было его любимое женское имя, и дочку он назвал так же. Отец согласился. Вот почему меня назвали Ириной.

Тут, в Чернышевском переулке, отец много и плодотворно работал. Во время пожара в Солодовниковском театре каким-то чудом уцелел рояль фирмы «Detlaff», стоявший в фойе. Савва Иванович Мамонтов, который пристально и любовно следил за творческой жизнью отца, подарил ему этот инструмент. Это был первый рояль отца, за которым он изучил почти все партии своего обширного репертуара.

Мое первое воспоминание об отце связано с большим горем в нашей семье. Под Харьковом, на даче, где мы проводили лето, в три дня от аппендицита умер мой старший брат Игорь – первенец, любимец отца. Умер в 1903 году – четырех с половиной лет. Мальчик этот был необычайно даровит, обладал абсолютным слухом, удивительной для ребенка наблюдательностью, был разумен, кроток, ласков.

Потеря ребенка глубоко потрясла отца, в припадке отчаянья он чуть было не застрелился; страдания его были жестоки, он долгое время не мог прийти в себя.

В 1910 году наша семья так разрослась, что отец решил купить дом. Где-то на самой окраине, у Донского монастыря, ему понравился маленький старинный двухэтажный домик с мезонином. Верхние светелки были очень маленькие, с такими низкими потолками, что отцу приходилось стоять, наклонив голову; вообще все было крайне неудобно. Что именно тут привлекло отца – сказать трудно, но, недолго думая, он дал задаток. Довольный своим приобретением, Фёдор Иванович предложил матери съездить посмотреть покупку.

Мать больше всего интересовалась комнатами, где должны были жить мы, дети, и когда она поднялась по деревянной лестнице наверх и увидела комнатушки, почти совсем лишенные света и воздуха, то пришла в ужас. Но если отец что-нибудь решал, трудно было с ним спорить. Покупка этого дома была явно несуразна, хотя бы уже потому, что в любую гимназию нам пришлось бы ехать не один час, принимая во внимание московский транспорт того времени.

После долгих споров от домика отказались. Задаток пропал. Однако как только по Москве разнесся слух, что Шаляпин покупает дом, так сразу же посыпались предложения. Некие разорившиеся господа предложили купить их особняк на Поварской (ныне улица Воровского); впоследствии в этом доме был клуб анархистов. Особняк был роскошен и продавался с полной меблировкой за сравнительно небольшую сумму. Тут была и японская гостиная, и восточная комната, мраморные ванны и прочее. Но тут отец быстро согласился с матерью, что ни к чему артисту жить, подобно купцу, среди безвкусной роскоши.

С покупкой дома дело все еще не решалось, как вдруг кто-то из ближайших приятелей моего отца сообщил, что очень недорого продается особняк на Новинском бульваре. Место по своему расположению было прекрасно: дом выходил на тенистый, усаженный липами бульвар. Но самым главным достоинством этого владения был огромный, почти с десятину, сад. Этот дом и был куплен отцом в 1910 году. По своей архитектуре он ничего особенного собой не представлял. Типичный московский особняк, деревянный, оштукатуренный, на каменном фундаменте, одноэтажный со стороны фасада и двухэтажный – со двора.

Комнат было много. Внизу помещались комнаты отца и матери, далее гостиная, кабинет, бильярдная, столовая, зал. По деревянной лестнице можно было подняться на второй этаж, выходивший во двор. Здесь было несколько комнат. Кухня, как в большинстве старинных особняков, находилась в подвальном этаже. Тут была огромная плита и русская печь. Отопление во всем доме – голландское, чему был очень рад отец, так как паровое отопление вредно влияло на его горло.

Оказалось, однако, что ни водопровода, ни канализации в доме не существует; за водой надо было ходить на Кудринскую площадь, посреди которой помещалась водокачка.

Решено было эти недочеты устранить, а вместе с этим в ванную комнату и в кухню подвести газ от уличного газового освещения. По тем временам это было событием в Москве, и к нам впоследствии приходили любопытные смотреть на это новшество.

Комната отца примыкала к передней и залу; она была довольно просторна, с итальянским окном, выходящим во двор. Рядом с комнатой – умывальная; из нее по деревянной лесенке можно было подняться на антресоли, очень светлые благодаря двум окнам, выходящим в палисадник. Позднее отец велел перенести туда кровать и спал наверху на площадке.

Высокий, статный, мужественный – таким мне запомнился отец с детских лет. Двигался он пластично, мягко, но просто, без всякой позы, во всем была врожденная артистичность.

Он любил хорошо одеваться, но в этом не было подчеркнутости, франтоватости, а какое-то присущее ему умение красиво носить вещи.

Характер отца был таким, какой свойствен натурам с обостренной нервной системой. Одно настроение быстро сменялось другим. Он был подозрителен и доверчив, бесконечно добр и страшно вспыльчив. Впрочем, он быстро отходил, готов был признать свои ошибки, страшно мучился, если кого-либо незаслуженно обижал, и примирению радовался, как ребенок.

Ссоры его происходили обычно во время работы в театре. Отец был очень требователен не только ко всем участникам спектакля или концерта, но и к себе. По существу, он был почти всегда прав, но недовольство свое выражал нередко очень бурно, доходя до резкости. Впрочем, отец сознавал этот свой недостаток, он объяснял его тем, что не может быть вежливым за счет «искажения Мусоргского или Глинки». Многие не прощали ему его несдержанности и становились его врагами. В минуты усталости и раздумий он повторял в отчаянии: «Я один, я один…» Это, конечно, относилось к косному театральному окружению, к людям с мелким самолюбием, ставившим личные обиды выше вопросов искусства.

В доме отец был человеком, скорее, скромным: он не любил никакой помпы, сторонился торгашей, купцов, не любил он и так называемое «высшее общество». Его тянуло к передовой интеллигенции того времени; к людям искусства, к писателям, художникам, артистам.

Это были: М. Горький, И. Бунин, Н. Телешов, С. Скиталец, Л. Андреев, Е. Чириков, В. Гиляровский и многие другие. Часто встречался и с И. Репиным, гостил у него в Куоккала, любил и ценил В. и А. Васнецовых, В. Поленова, восхищался М. Врубелем, впоследствии был в дружбе с Н. Клодтом, А. Головиным, В. Мешковым.

С Н.А. Римским-Корсаковым (это был его любимейший композитор после Мусоргского) отец встречался реже, но очень любил исполнять его произведения. Из артистов был в дружбе с М. Дальским, И. Москвиным.

В последние годы в России отец сблизился с К. Пиотровским (народный артист СССР К. Петраускас). С Киприаном Ивановичем Шаляпин встретился в Мариинском театре. Обратив внимание на его незаурядный талант и музыкальность, он много с ним работал и выступал. Любил отец также и П. Журавленко, артиста Мариинского театра, и с ним также проходил роли.

Популярность отца была огромна, его всегда и везде узнавали, да и как было его не узнать, когда его портреты были выставлены во всех магазинах, конфеты продавались в обертках с его изображением, был одеколон «Шаляпин», гребенки с надписью «Шаляпин» и т. д.

Словом, всюду напоминали о Шаляпине. Где бы отец ни появлялся, на него всегда обращали внимание. Вышли мы с ним как-то из дома, пройтись по Большой Никитской до Никитских ворот; и вот во время всего нашего пути встречные люди то и дело здоровались с ним, называя его по имени и отчеству, отец каждый раз приподнимал шляпу и отвечал на поклоны.

Удивленная, я спросила:

– Папочка, неужели ты знаком со всеми?

– Нет, никого не знаю, – ответил он. – Это так, какие-то милые люди здороваются со мной.

Однако публика интересовалась им не только как артистом, но и подробностями его жизни, внешним видом, костюмом и т. д. Вот почему он часто старался скрыться от преследующей его публики.

Будучи в Крыму, – в Ялте, – мы с отцом зашли как-то в небольшой магазин на набережной. Он хотел купить себе шляпу. У магазина мгновенно собралась толпа народа. Оглянувшись и увидев сквозь витрину толпу, он встревоженно сказал приказчику: «Что-то, вероятно, случилось у вашего магазина, какое-нибудь несчастье?»

– Нет, Фёдор Иванович, это собрались на вас посмотреть! – улыбаясь, ответил приказчик.

Отец очень смутился и спросил, нет ли другого выхода из магазина. Выход нашелся, и мы потихоньку удрали.

Еще остался в памяти случай за границей, в 1928 году, когда я гостила у него на даче в St-Jean-de-Luz на Французской Ривьере.

Пошли мы с ним прогуляться. Вышли из калитки и увидели, что у нашей дачи какой-то автомобиль потерпел аварию, попав в яму: дорога ремонтировалась.

Шофер никак не мог вытащить застрявшие задние колеса. Недолго думая, отец засучил рукава своего светлого костюма, подвернул брюки и пошел на помощь шоферу. Стали они вместе вытаскивать машину, а в это время прохожие останавливались с удивлением, улыбаясь, посматривали на отца. Вдруг он, оглянувшись, увидел толпу зевак и сердито сказал по-французски: «Господа, что же вы нам не поможете?»

И все сразу кинулись к нему.

– Мы так загляделись на вас, что забыли, что надо помочь…

Машину, конечно, тотчас же вытащили, ко всеобщему удовольствию. Шофер крепко пожал руку отцу и даже подвез нас к городу.

С Рахманиновым отец познакомился в Частной опере Мамонтова, где в 1898 году Сергей Васильевич работал как дирижер. С самого начала их знакомства между ними возникла дружба.

Сергей Васильевич восхищался талантом отца, его поразительной музыкальностью, необычайной способностью быстро разучивать не только свою партию, но и всю оперу целиком.

Он с увлечением занимался с Фёдором Ивановичем, стараясь привить ему хороший вкус, помогая разобраться в теории музыки. Лето 1898 года отец проводил в имении Т. С. Любатович в Путятине, близ станции Арсаки Северной железной дороги, где обвенчался с моей матерью. Шаферами у Фёдора Ивановича были С. В. Рахманинов и С. Н. Кругликов (известный музыкальный критик). У Иолы Игнатьевны – К. А. Коровин и Сабанин – артист Частной оперы Мамонтова.

Венчались в сельской церкви. День свадьбы был жаркий, июльский, и Фёдор Иванович предложил своей молодой жене ночевать на сеновале.

Утром молодые проснулись от страшного шума. У сарая пели, били в какие-то жестянки – словом, изображали шумовой оркестр. Когда отец выглянул из сарая, то увидел всех своих товарищей во главе с Саввой Мамонтовым. Этим импровизированным «джазом» дирижировал Сергей Васильевич Рахманинов. Потом всей компанией отправились в лес по грибы.

К обеду вернулись с огромными букетами цветов, и впоследствии Фёдор Иванович вспоминал: «Было много вина и полевых цветов…»

В Путятине Фёдор Иванович работал над Борисом Годуновым, проходя роль с С. В. Рахманиновым, и внимательно прислушивался к его указаниям. Сергей Васильевич очень ценил отца, даже гордился им. Фёдор Иванович восхищался Рахманиновым не только как пианистом, но и как дирижёром и композитором.

Сергей Васильевич, как я уже писала, любил посмеяться, и, подметив у него эту чёрточку, Фёдор Иванович всегда старался придумать что-нибудь такое, чтоб повеселить своего друга.

Так, например, отец неподражаемо изображал, как дама затягивается в корсет или завязывает вуалетку. Это были любимые «номера» Сергея Васильевича.

Рахманинов, говорил отец, был единственный дирижёр, с которым ему не приходилось спорить. Он был совершенно спокоен, когда Рахманинов был за пультом: у него всегда было всё точно, осмысленно и вдохновенно.

Отец рассказывал, что лишь однажды у них с Рахманиновым случилась размолвка – это когда Сергей Васильевич написал музыку к «Скупому рыцарю». Музыка эта почему-то не совсем понравилась отцу. Он откровенно высказал своё мнение Сергею Васильевичу.

– Слова Пушкина здесь сильнее того, что ты написал, – сказал он. Рахманинов обиделся на Фёдора Ивановича. Но всё это продолжалось недолго, ибо оба они были истинными художниками и вопросы искусства ставили выше личных разногласий.

Дружба их вновь загорелась и согревала их обоих до конца жизни.

Не было у отца более любимого друга, чем Алексей Максимович Горький.

Они познакомились в Нижнем Новгороде, осенью 1900 года10, в ярмарочном театре. Отец пел Сусанина, Горький в антракте представился отцу:

– Вот хорошо вы изображаете русского мужика, – сказал он.

– Стараюсь возможно правдивее изобразить!

С этого дня и завязалась между ними долгая, глубокая и искренняя дружба.

Отец всегда интересовался нашими занятиями. Ему хотелось знать, как подвигается учение, каковы наши успехи в изучении языков, как проходят уроки музыки (мы все обучались игре на рояле).

Как-то раз я готовила уроки, сидя в нашей детской столовой; вдруг стеклянная дверь, выходившая на внутреннюю лестницу, открылась. Сначала высунулась голова – дверь была низкая, – а затем показалась и вся огромная фигура отца. Я обрадовалась его приходу и хотела сложить тетради, но он сказал:

– Погоди, Аринка, чем это ты занята?

– Учу геометрию.

– А много ли ты в ней смыслишь?

– Не особо, – призналась я.

Отец как-то смущенно кашлянул и вдруг спросил:

– Можешь ли ты ответить, что такое круг?

– Круг – это ряд точек, отстоящих на равном расстоянии от одной, называемой центром… – отчеканила я.

Отец даже с некоторым восхищением посмотрел на меня.

Не изучая никогда математики, он, как любознательный человек, интересовался всем, что в какой-либо мере было ему доступно. Определение круга он знал и хотел проверить мои познания.

Интересовался отец и тем, что мы читаем и много ли. Его всегда беспокоила наша судьба, наше будущее.

Вот еще одно воспоминание, относящееся уже к более позднему времени.

Среди ночи я проснулась от шороха в комнате.

– Кто здесь? – испуганно спросила я.

– Аринка, не бойся…

Повернув выключатель, я зажгла свет и увидела отца. Он стоял передо мной в халате.

– Знаешь, не спится что-то, гости разъехались, а мне скучно. Побродил по дому, все спят, даже Булька храпит вовсю. Давай поговорим.

Сонливость мою как рукой сняло, и я готова была вести любую беседу.

– Скажи, – вдруг спросил отец, – вот ты хочешь быть драматической артисткой, а можешь ли ты сыграть Орлеанскую деву?

Вопрос этот был совершенно неожидан для меня. Я растерялась…

– Не знаю, право…

Лицо отца несколько нахмурилось.

– Очень жаль, – ответил он, – а я думал, что можешь.

– Ты слишком многого требуешь от меня. Вот подожди, со временем, когда будет опыт, – сыграю.

– Вот в том-то и беда, что Орлеанскую деву играют в пятьдесят лет, а ей восемнадцать. Опыт – это, конечно, неплохо, но не в этом дело, прежде всего надо иметь талант, тогда и в восемнадцать лет сыграешь не хуже, чем в пятьдесят. Вот меня спросил мой первый антрепренер – Семенов-Самарский, – могу ли я в одну ночь приготовить роль Стольника в опере «Галька», и я сказал, что могу, и спел, как говорили, недурно, а было мне тогда восемнадцать лет. Ну, а работать, конечно, нужно всегда.

Он помолчал.

Возразить мне было нечего – отец был прав.

– Ладно… Пойду погляжу, как малыши спят. – И он пошел в детскую к младшим братьям и сестре.

Мы с сестрой Лидой вскочили с кроватей и побежали за ним.

В детской было тихо, горел ночник.

Отец подошел к кровати брата Бориса, ему было двенадцать лет. Это был любимец отца, очень способный к рисованию мальчик. Способность эта отцу нравилась, и он мечтал, чтоб Борис стал художником, что впоследствии и осуществилось.

Шаги отца разбудили детей, они хором закричали:

– Папа!.. – и тут же стали просить его рассказать сказку про «Мишку на деревянной ноге».

– Ну, что ж, сказку я вам, пожалуй, расскажу, только вперед хочу спросить Борьку, может ли он нарисовать мой портрет, да так, чтоб я был похож. Ну, можешь? – обратился он к сыну.

– Не знаю, – нерешительно протянул он.

– Вот в том-то и беда, что вы ни черта не знаете, – вдруг вспылил отец. – Надо знать!

Он нервно прошелся по комнате. Мы все притихли и замолчали. Заметив наше смущение, отец вдруг улыбнулся.

– Ну ладно, нечего нос вешать. Слушайте лучше сказку.

Он начал рассказывать старинную народную сказку о том, как охотники поймали в капкан Мишку. <…>

На шум и возню, поднявшуюся в детской, пришла снизу мать.

– Что у вас тут происходит, в чем дело? – Но, увидев отца, воскликнула:

– Фёдор, что это, ведь детям надо спать, да и ты устал…

– А ведь мать права, – ответил отец. – Айда все по кроватям!

На минуту мать зажгла свет, и вдруг отцу попался на глаза стоявший у нас в детской бюст Пушкина:

– А вот Пушкина я с собой возьму, пусть будет у меня в комнате. Вот мне уж и не будет скучно, – и, спев нам по-итальянски из «Севильского цирюльника»: «Доброй ночи вам желаю, доброй ночи, доброй ночи»… – он бережно понес бюст к себе в комнату.

Отец путешествовал много и часто. Можно сказать, что он объездил весь мир.

Был он и в северных странах – Норвегии, Швеции; был и на юге – в Италии, Испании, побывал в Африке и Австралии.

Но никакие ландшафты заморских стран не могли вытеснить из его сердца любовь к родному русскому пейзажу. Всегда, когда являлась возможность отдохнуть, отец стремился быть как можно ближе к природе. Наша русская деревня действовала на него всегда благотворно. Здесь ему легко дышалось, забывались условности «света», жилось просто и радостно.

Часто ездил отец к своему другу, художнику Коровину Константину Алексеевичу, на станцию Итларь Северной железной дороги. В трех верстах от станции, на берегу реки Нерли, в 1905 году Константин Алексеевич построил небольшую дачу, где он подолгу жил, писал картины, этюды, делал эскизы к декорациям и костюмам для спектаклей Большого театра.

Природа Ярославского и Владимирского краев необычайно хороша. Недаром сюда стремились многие художники.

Я еще застала время, когда делались облавы на медведей и волков, в чаще дремучего «казенного» леса водились глухари и тетерева, можно было напасть на лосиные тропы, где еще недавно, задевая могучими рогами за деревья, пробегали лоси. Заросшие тиной болота с легкой дымкой туманов над заводями, скрывавшие много диких уток, и небольшая, но богатая рыбой речка Нерль привлекали охотников и рыболовов.

Однажды, глубокой осенью, отец и Серов решили ехать в Итларь к Коровину на ловлю рыбы острогой. Взяли и меня с собой. Было мне тогда лет десять, но все осталось необычайно живо в моей памяти.

Как сейчас помню наш приезд в Итларь. Вижу Серова, Коровина и отца в меховых сусликовых куртках, в таких же шапках, в высоких охотничьих сапогах; они готовятся к ловле.

Помню холодную, темную ночь, извилистую причудливую Нерль с заледенелой у самого берега водой и медленно скользящие по ней плоскодонки с воткнутыми на носу железными трезубцами, на которых ярким пламенем горит «смолье», освещающее дно реки, где, словно застывшие, неподвижно стоят сонные щуки.

Ловким движением «рыболовы» – отец и Коровин – вонзают острогу в рыбу, вытаскивают ее, еще трепещущую, и сбрасывают на дно плоскодонки, а затем снова зорко вглядываются в поросшее травой дно, выискивая новую жертву.

Наловив много рыбы и основательно продрогнув, мы причаливаем к берегу, где нас уже ждет с тарантасом Руслан, как метко прозвал отец крестьянина деревни Любильцево Василия Абрамова за его статный рост, русую бороду, шапку кудрявых волос и синие, как васильки, глаза.

Но вот мы и дома. На даче уютно и тепло. Горят наскоро воткнутые в пустые бутылки свечи. От деревянных стен пахнет смолой, и так приятно напиться чаю с горячим молоком, а потом погреться у жарко натопленной печи.

Серов, всегда любивший подзадорить кого-либо, немного подсмеивается над умаявшимся, лежащим на железной кровати и укрытым овчиной Коровиным, беседующим о разных рыболовных делах с крестьянином Василием Князевым. И тут же, вдохновленный всей обстановкой и подстрекаемый отцом, Серов пишет чудесный этюд «Разговор о рыбной ловле и прочем», удивительно передав сходство Коровина и настроение момента.

Отца все больше и больше начинает привлекать красота природы, и наконец он покупает участок земли – «Ратухинскую пустошь», ныне именуемую «Шаляпинской».

Решив построить дачу, отец обратился за советом к своим друзьям-художникам, и вот в скором времени по рисункам Коровина и Серова строится дача…

Дачу решено было строить деревянную. Плотники – братья Чесноковы – привезли замечательный строевой лес, славившийся в Ярославской губернии. И началась стройка. Никакого определенного стиля она не имела. Здесь полностью властвовала фантазия художников, и получилось нечто совершенно своеобразное, а потому интересное: были и своды в стиле русских теремов, и много балконов, и терраса. Внутренние комнаты – большие, с огромными окнами, столовая двухсветная, с выложенным мамонтовской майоликой камином. Деревянная лесенка из столовой вела прямо наверх, на антресоли, куда выходила дверь из комнаты отца. Из окон террасы открывался чудный вид на речку Нерль.

Летом, живя в имении, мы, дети, всегда с нетерпением ждали приезда отца, который обычно в это время гастролировал.

Однажды, узнав, что отец скоро приезжает, нам пришло в голову устроить ему особую встречу; накупив ситца, мы сшили себе сарафаны, косоворотки и заказали на деревне сплести лапти.

В день приезда отца мы рано утром всей гурьбой отправились в лес, наломали веток, набрали хвои, сплели гирлянды из полевых цветов. Успели набрать полную корзину грибов и даже сбегали на речку, где наловили раков.

Зеленью и цветами украсили мы парадное крыльцо и входную дверь. А когда тарантас с запряженным в него любимым конем Фёдора Ивановича – Дивным – отправился за ним на станцию, быстро переодевшись в свои наряды, мы двинулись навстречу отцу. Миновав ближайшую деревню Старово, мы сели у дороги и с нетерпением стали глядеть вдаль. Наконец до нас донесся звон бубенцов и поскрипывание колес.

Вскоре на дороге поднялось облако пыли, а через несколько мгновений можно было уже ясно различить тарантас и сидящего в нем отца.

Мы бросились навстречу и загородили дорогу. Лошадь остановилась. Низко кланяясь, наша братва хором закричала:

– С приездом, Фёдор Иванович!

Первая подошла я – с корзиной, в которой еще шевелились живые раки.

– Не побрезгуй деревенским подарочком, прими, отец.

А за мной младшая сестренка Таня тоненьким голоском пропищала:

– А вот и грибочки, свежие, только что из лесу…

Мальчишки – Боря и Федя – вскочили на подножку тарантаса и, прежде чем отец успел узнать нас, бросились к нему на шею.

Отец был в восторге от нашей затеи. Целовал всех по очереди, называя сестренку Таню «Мочалкой» из-за ее русых волос, а братишек – «Пузрашками».

Посадив младших детей в тарантас, он хотел, чтобы и мы с сестрой Лидой как-нибудь уместились, но это оказалось невозможным, и мы убедили отца, что отлично дойдем до дома пешком.

Когда мы вернулись на дачу, все семейство уже сидело за чаем на террасе. На столе, покрытом кустарной скатертью, красовались «ярославские туболки» (пироги с творогом), свежая земляника, варенье. Почетное место занимала большая глиняная крынка с топленым молоком, рядом лежала деревянная ложка. Отец очень любил топленое молоко и просил, чтоб его подавали в крынке и разливали бы деревянной ложкой. Он говорил, что это напоминает ему детство, когда он жил в деревне Ометово под Казанью и где в праздничные дни мать угощала его топленым молоком.

После чая брат Борис сбегал к себе в комнату, принес пару прекрасно сплетенных огромных лаптей и торжественно вручил их отцу, который был в восторге от нашего подарка:

– Вот это вы меня уважили! Ну, а теперь и я вам кое-что принесу, я тоже привез вам подарки.

Забрав лапти, он ушел к себе. И вдруг на деревянной лестнице, ведущей из комнаты отца в столовую, в серой чесучовой косоворотке, подпоясанной шнуром, в онучах и лаптях появился русский мужик, богатырь в полном смысле этого слова. Это был отец.

Мы дружно зааплодировали ему, а он спустился к нам и стал раздавать подарки.

Кто-то из гостивших у нас друзей предложил сняться на память. Эти снимки сохранились и поныне.

Одним из наших любимейших деревенских удовольствий были пикники.

Рано утром к даче подавалась линейка, запряженная парой лошадей. За линейкой подъезжал тарантас-шарабан, плетеный, крытый черным лаком, набитый душистым сеном, в который впрягалась лошаденка нашего общего любимца деда Емельяна из деревни Старово.

На линейку усаживались малыши и гости; в тарантас садились отец с матерью, а на телегу, нагруженную всякими кульками, самоваром, посудой, вскарабкивались мы, старшие дети. И, наконец, все двигались в путь.

Ездили мы чаще всего на наше излюбленное место «Обрыв», где природа была необычайно живописна. Высокий берег реки Нерль круто обрывался. Река, извиваясь среди лугов, терялась вдали, где виднелся густой сосновый лес. Пахло хвоей, цветами, осокой.

Прямо на траве стелили огромную скатерть, на которую складывали все привезенное. Особенно любили мы ставить самовар. Для этого набирали сухих еловых шишек, а отец стругал лучинки, запаливал их, клал в самовар и, накрывая его сапогом, раздувал пламя.

Усевшись на траве вокруг самовара, мы с особенным наслаждением уплетали деревенские сласти, запивая их горячим чаем. Отец рассказывал нам были и небылицы, на что он был большой мастер.

Иногда мы просили его рассказать о своем детстве, о Казани. Тут он вспоминал, как ходил в «ночное» стеречь лошадей, или объяснял нам, как играть в игру «шар – мазло», «свайка».

Потом шли купаться. Все плавали довольно хорошо, но отец плавал как-то особенно красиво, «саженками». Выбрасывая вперед руки, он ловко ударял ладонями по воде, ритмично и четко. Накупавшись вволю, все снова шли к обрыву и, когда сгущались сумерки, зажигали огромный костер, через который с разбегу прыгали. Но отцу благодаря его огромному росту прыгать не приходилось, он просто перешагивал через костер, вызывая этим восторг всех ребят.

Когда становилось совсем темно, мы ходили собирать светляков и насаживали их в волосы отца и бороду деда Емельяна.

С обрыва уезжали уже ночью. Усевшись в свои экипажи, с шутками и смехом, усталые, но счастливые, мы возвращались домой под таинственный шум леса, веселый звон бубенцов и удалую русскую песню.

Любимым поэтом Фёдора Ивановича был Пушкин. Однажды пером нарисовал он Александра Сергеевича и подарил мне этот набросок с надписью: «Моей Аринушке дорогой дарю этот рисунок нашего величайшего художника, дорогого гения А. С. Пушкина. Октября 1913 года».

Фёдор Иванович превосходно читал Пушкина. Великолепно произносил он монологи из «Скупого рыцаря» и «Моцарта и Сальери»; даже К. С. Станиславский обращался к нему за советом, когда работал над ролью Сальери. Читать стихи отец научился у М. В. Дальского и часто говорил мне: «Вот Мамонт Дальский, как прекрасно он декламирует, знает он какую-то «штуку» – тайну выразительного чтения».

Иногда отец и сам пытался писать стихи, некоторые из них были напечатаны: так, в журнале «Друкарь» появилось его стихотворение «Заря».

Как-то, во время гастролей в Америке, Фёдор Иванович в театре зашел в артистическую уборную Энрико Карузо и написал на стене стихи, которые, переписав, прислал и мне в своем письме.

Особенно удавались ему шуточные стихи. Вот одно из них, посланное отцом Серову с припиской К. Коровина:

И вот еще одно стихотворение Шаляпина, опубликованное на страницах журнала «Огонек»12:

Вот Любочка напомнила наше житьё-бытьё на даче. Славное было время. Ничего этого не вернёшь… Отец вот иногда делал странные покупки. А тогда случилось целое происшествие. Спасибо Любочке, напомнила!..

Всем курортам мира папочка предпочитал нашу дачу, построенную по эскизам художника Коровина близ деревни Ратухино на берегу реки Нерли. Дача была уютная, комнат хватало и для нас, детей, и для гостей. Кругом лес, места чудные, папе было где поохотиться и порыбачить… Здесь он имел возможность отдохнуть от бесконечных репетиций, спектаклей, концертов, восстановить силы – всё это совершенно необходимо для оперного певца.

А как много для нас, детей, значила река, лес, поля! Сохранилась фотография, где мы гуляем с папой по лесу в лаптях. Федя и Борис в деревенских картузах на голове, в рубашках-косоворотках, перепоясанные кушачком.

Папа не хотел, чтобы мы особенно отличались от деревенских ребятишек. И нам такая одежда нравилась. В ней чувствовали себя свободно, легко. Можно лазать по деревьям, играть в прятки, не боясь перепачкаться…

Перед войной в нашей даче разместился дом отдыха. Судя по фотографии, это был 1912 или 13-й год. Снимал Борька, он тогда увлекался фотографией. На дворе июль. Папа ждал приезда Константина Коровина и директора Большого театра Теляковского. Он снял халат и облачился в элегантный белый костюм. Предстояли переговоры с Теляковским по заключению контракта на новый театральный сезон. Мама была в своей комнате наверху. Федя и Борька мастерили воздушный змей, около них крутились Любочка и Таня. Мы с Лидой для собственного удовольствия музицировали в гостиной за роялем. Глядя в ноты, играли пьесу в четыре руки. Вошёл папа. Стройный, элегантный. Стоя у нас за спиной, некоторое время слушал нашу игру, машинально легонько пальцами руки обозначая такт и ритм.

Мы с Лидой стали стараться играть получше, выбирая каждую нотку и невольно форсируя звук. Играли мы далеко не как вундеркинды и быстро сбились. Оборвав игру, переглянулись, прыснули от смеха. Лида ткнула пальчиком в ноты: «Давай начнём ещё раз…» Папа взглянул на нас как-то особенно снисходительно, потом слегка нахмурился и медленно отвернулся, одновременно переводя взгляд на потолок, и чётко, с придыханием, буркнул: «Енотовые музыканты…»

Скоро нам расхотелось музицировать. Пришла Любочка и стала нам с Лидой показывать, как она свободно может ходить на носочках, словно балерина на пуантах. Я тоже попробовала встать на носочки, но у меня получалось много хуже.

Появился папа. В руках у него была довольно большая кованая не то люстра, не то паникадило, поржавевшее, с изогнутыми завитками наподобие лебединых шей. Прибежали Федя с Борькой, и мы все гурьбой с любопытством обступили папу.

– Вот, купил по случаю для дачи, – сказал папа, водрузив люстру на табурет и поворачивая во все стороны. – Большой мастер ковал сие произведение! Вон какие загогулины. Это не каждый коваль может. Искусство художественной ковки, секреты мастерства передавались от поколения к поколению…

Папочка помолчал. Затем менторским тоном, хорошо поставленным голосом продолжил: «В Москве, Петербурге сколько сохранилось кованых ажурных оград, балконов, ворот. Кованое железо веками сохраняется в нашем довольно-таки холодном климате…»

Папа ещё что-то говорил по поводу художественной ковки, а мы слушали и во все глаза смотрели на железную люстру. Правду сказать, мне люстра показалась самой заурядной, непривлекательной, ржавой, похожей на железный репей, но я смолчала. Любочка, стоявшая рядом, насмешливо стрельнула глазами в мою сторону, затем на люстру… и тоже смолчала. Папа спора с ним по части искусства и эстетики не любил и из-за этого часто ссорился с Коровиным; ну, а о нас и говорить нечего.

– Бориска, Федька, принесите-ка из кладовки лестницу. Сейчас подвесим люстру вон к тому крюку, и я её покрашу.

Общими усилиями подвесили люстру, довольно высоко. Постелили на пол старые газеты, мальчики принесли банки с краской, бутылку с олифой, кисти. Любочка, видя, как папа принялся составлять колер, не вытерпела и пропищала: «Фёдор Иванович, снимите костюм-то – испачкаетесь…»

А Борька, с уже перепачканными липкими пальцами и даже носом, добавил: «А может, дождаться дядю Костю?»

– Чтобы покрасить люстру, не надо быть ни придворным живописцем, ни театральным художником, – назидательно пробасил папа. – Приучайтесь всё в жизни делать ловко, хорошо и красиво. Вот я сейчас так всё сделаю, что ни одна капля краски не упадёт на костюм!

И папочка принялся за работу. Расставил банки с краской и поднялся на несколько ступенек лестницы. То, что папочка не захотел снять свой элегантный костюм, нас с Любочкой очень развеселило. Мы чувствовали, что просто так дело с люстрой не кончится…

Папочка взял новую кисть с яркой этикеткой, обмакнул в широкую банку, удалил о край излишек краски и с потягом сделал первый сочный мазок по кованому завитку. Прищурился оценивающе. Взглянул на Борьку, стоявшего внизу с раскрытым ртом и заворожённо глядевшего на священнодействующего отца.

Папочка не спеша красил люстру, а мы наблюдали. При этом он ударился в воспоминания, он всегда умел интересно рассказывать:

– Когда мне было восемнадцать лет, я был отчаянно провинциален, но имел великое желание петь. Мой учитель пения Дмитрий Андреевич Усатов, превосходный человек и учитель, сыграл в моей судьбе артиста огромную роль. Он был особенно строг ко мне и, как я догадывался, по той причине, что любил меня несколько более других учеников. Усатов имел редкую и, пожалуй, благородную привычку говорить мне о всех моих недостатках и промахах с чарующей простотой, от которой у меня зеленело в глазах. Например: «Шаляпин, не шмыгай носом во время обеда, не чавкай», – говаривал он, когда я с аппетитом поглощал огромный кусок отбивной, сидя за прекрасно сервированным столом, накрытым белой скатертью, у него в доме. «Шаляпин, не бери в рот большие куски!»

Я жил тогда впроголодь, и учитель, узнав об этом, уговорил меня обедать у него.

За столом прислуживала девушка, подставляя разные тарелки, на столе лежали салфетки, ножи, вилки, и всем этим надо было уметь пользоваться… Вначале это было для меня мучительно трудно, но потом я понял, что это совсем не плохо и даже удобно. Только надо уметь.

Однажды подали кушанье совсем простое, но доселе не виданное мною, и я не знал, как его надо есть. В тарелке с зелёной жидкостью, оказавшейся приправленным куриным бульоном, плавало яйцо, сваренное вкрутую. Я стал давить его ложкой, оно, разумеется, выскочило из тарелки на скатерть, откуда я его снова отправил в тарелку, поймав двумя пальцами.

Усатов смотрел на всё это молча, хотя и неодобрительно. И я ему за это был признателен. Кроме того, я для себя сделал важный вывод: при людях надо всегда знать, когда можно немножко посмеяться, а когда и промолчать. Уверен, Усатову, глядя на меня, хотелось рассмеяться, но он пощадил моё самолюбие…

Надо сказать, что и этот рассказ об Усатове, и многое из того, что папа рассказывал друзьям за столом на даче, в Абрамцеве у Саввы Мамонтова, в своей квартире в Петербурге, он потом включил в свою книгу «Страницы моей жизни», а также «Маска и Душа», изданную в эмиграции в Париже. Должна заметить, что рассказанное папой было ярче, чем написанное позже. Да это и понятно: живая речь, как и пение, ближе всего к душе человеческой. Между тем, папочка продолжал вспоминать: «Учился я охотно, с большим желанием (это он сказал нам в назидание). Однажды Усатов объявил мне, что меня приглашают петь в концерте местного кружка любителей вокального пения. При этом было сказано, что если я и далее буду у них петь, то мне будет обещана небольшая пенсия, что было для меня в ту пору весьма кстати.

Усатов по такому случаю подарил мне свой фрак. Но он был маленький и толстый, а я – длинный и худой. По счастью, у меня были приятели портные. Они довольно ловко приспособили фрак к размерам моего скелета. И я стал похож на журавля в жилетке.

Наступил день моего первого дебюта. Я вышел на сцену и запел: «Борода ль моя, бородушка»… Публика засмеялась. Я был уверен, что смеются над моим фраком, оказалось – надо мной! Никаких признаков бороды у меня в ту пору не было…»

Покраска «чуда кузнечного искусства» подходила к концу. Свежевыкрашенная люстра весело отсвечивала снизу большим шаром с острым наконечником и таким же шаром в навершии и стала как новая… Папочка сотворил завершающие движения кистью. Придирчиво осмотрел люстру: не допустил ли где огрехи? Всё было превосходно! Только на постеленных на пол газетах было с десяток небольших капель. Чрезвычайно довольный проделанной работой, он аккуратно, изящным жестом положил кисть и, как бы прочищая горло, но далеко не в полный голос, пропел: «И будешь ты царицей ми…р…рр…а…аа!» И вдруг, к нашему всеобщему ужасу, делает шаг назад, забыв, что он стоит на лестнице!

Папа, обладавший хорошей реакцией, уже в воздухе успел сгруппироваться и поэтому как бы скатился на пол. Но грохот был ужасный! Сверху на папу упала лестница с краской. На шум сбежались мама и Лида, донельзя перепуганные: «Господи! Что случилось?»

А случилось то, что и должно было случиться. Папа медленно, слегка побледневший и несколько испуганный, потирая ушибленный локоть, поднимался с полу. Но в каком виде!

Его белоснежный костюм был обильно залит масляной краской, которая струйками стекала с пиджака на отглаженные брюки, образуя живописнейшие разводы и пятна. Папа оторопело и часто моргал белесыми ресницами, оглядывая себя со всех сторон. Перепуганы были все, но Любочка опомнилась первой. Коротко хохотнув, она, зажав рот рукой, стремглав выскочила в другую комнату и, трясясь от смеха, повалилась на диван.

Потом закатились громким смехом и мы все, кроме Иолы Игнатьевны и папы, пребывавшего в великой досаде на самого себя.

– Феденька, пойди переоденься. Ты ужасно выглядишь! – мама говорила с акцентом. Итальянский оставил след на всю жизнь. Почему-то её слова только усилили наш смех. Папа, дав затрещину и Федьке, и Борьке, предупредил: «Коровину не проговоритесь!» После чего поспешно вышел. Мы буквально зашлись от хохота. Смеялись долго, пока не обессилели окончательно. Наконец, мама позвала всех на веранду обедать. Она сидела у огромного блестящего самовара, шумевшего и выводящего «семейную» мелодию. Строго и одновременно по-матерински поглядывала на нас, делая замечания: «Ирина, сиди прямо! Таня, не щипай Федю! А ты, Борис, убери локти со стола!» Она считала, что дети всегда должны знать своё место и «ходить по струнке». Пошалить мы любили!

Последним к столу пришёл папа в белой рубашке и белых брюках, с широким полосатым поясом, который любил. Хмурясь, посмотрел на наши головы, уткнувшиеся в тарелки. Понял, что мы каждую минуту готовы вновь рассмеяться. Хмыкнул понимающе и вдруг широко и обезоруживающе улыбнулся.

– Мамуся, – обратился он к Иоле Игнатьевне, озорно блестя голубыми глазами, – когда приедет Костя, справься, нет ли у него чего-нибудь такого в его театральном реквизите, что бы срочно нуждалось в покраске? Тогда мой костюм пригодится ещё раз!

И мы все, на сей раз вместе с папой, вновь разразились громким смехом. Папочка смеялся громче всех и от всей души. Насмеявшись вдоволь, принялись за остывающую еду. Появился Константин Коровин в охотничьем костюме и высоких сапогах, с этюдником через плечо. Вспомнив строгое предупреждение папы «не проговориться Коровину», мы ниже пригнули головы, сдерживая душивший нас смех, рвущийся наружу. Папа, раздувая ноздри, почти угрожающе постукивал по столу пальцем.

Пощипывая бородку «а-ля Генрих IV», Коровин, прищурившись, справился о причине веселья, и папа, поначалу отвечавший уклончиво, наконец сдался и сам рассказал, как он красил люстру в белом костюме и чем это кончилось.

Рассказ позабавил Коровина. В особо интересных местах он с ехидцей уточнял некоторые детали, сказав в заключение: «В древности считали, что смех продлевает жизнь! Ты будешь долго жить!»14

Когда в 1914 году началась I мировая война, мы, как и все русские патриоты, старались быть полезными нашей родине. Ну, это выражалось, конечно, в небольшом… Скажем, мы собирали средства на подарки для воинов, посылали их на фронт, ходили в специальные учреждения шить разные вещи для фронта, вышивали носовые платки, полотенца. Это также всё посылалось на фронт. В это время отец находился вместе с нами в Москве. И вот однажды он решил дать концерт, сбор с которого пошёл для организации и оборудования двух лазаретов для нижних чинов, для солдат, в Москве и Петрограде. И вот на этом концерте мне пришлось быть и даже косвенно принимать участие. Это выражалось в том, что мы, дети Ф. И. Шаляпина, продавали программы в фойе Дворянского собрания (ныне Колонный зал Дома Союзов). И среди этих программ были и такие, которые были написаны рукой самого артиста. Их мы продавали за большие деньги, Надо вспомнить, что это был 1914 год, и государство было капиталистическим, и было много богатых людей и фабрикантов. И, конечно, на концерт Шаляпина билеты были очень дорогими. И мы, продавая программы, собрали тоже немалые средства. Нам на стол и на специальный поднос клали сотенки, золотые монеты, украшения из золота и др. – всё это шло в общий котёл, как говорится, всё шло для воинов. Вот мне очень хорошо запомнился этот концерт. Отец пел, как всегда, с большим воодушевлением и имел колоссальный успех. Пел он очень много и сверх написанной программы. И вот в самом конце, когда его вызывали на «бис», зал долго его не отпускал, отец вышел на эстраду и сказал: «Спою вам ещё романс Петра Ильича Чайковского на слова Пушкина – ”Соловей”»! И запел. Этот романс отец пел особенно проникновенно, вызвал бурю оваций, и на этом концерт закончился.

Прошло много лет с тех пор. И вот, не так давно, моя знакомая Ольга Андреевна Овчинникова побывала в Ленинграде, в том числе в Павловске в знаменитом дворце. Там директором работает её приятельница Анна Ивановна Зеленова. И вот что Анна Ивановна рассказала. Недавно она приехала из Парижа, куда ездила с группой на музейный симпозиум, где выступали руководители разных музеев. Наша советская группа, приехав в Париж, решила посетить могилу Фёдора Ивановича Шаляпина. И тут им рассказали интересную новость. В Париже на кладбище Батиньоль, где могила отца, объявился соловей. Ну, соловьи, конечно, существуют разные, но всё-таки они поют весной, а тут в Париже на кладбище… И парижане ходили слушать туда по вечерам этого соловья. Наша группа музейщиков, независимо от этих слухов, поехали на кладбище, но пока они разыскивали могилу артиста, наступил вечер. Они постояли у могилы, как говорится, в скорбном молчании, положили цветы и подумали: прилетит ли этот соловей, доведётся ли его услышать – или это всё байки… Соловья не было, а если и был, то он просто не пел. Они уже отошли от могилы и ещё раз взглянули на надгробие, и вдруг видят, что с дерева вспорхнула птичка… села на крест могилы Шаляпина. И вдруг они услышали пение соловья, который щёлкал, свистел, тянул на тысячу ладов, переливаясь, свою песню. Все были настолько поражены и взволнованы этим событием, что долго стояли молча со слезами на глазах…

Вот и я вспомнила, как отец пел этот романс: «Соловей, мой соловейко, птица малая лесная…» Вдруг откуда-то прилетела маленькая эта птичка и спела отцу на могиле… Всё это показалось мне каким-то необычайно значительным, даже знаменательным, я бы сказала… А в романсе есть такие слова Пушкина: «Выкопайте мне могилу во поле, поле широком… В головах мне посадите алы цветики-цветочки, а в ногах мне проведите чисту воду ключевую… Пройдут мимо красны девки, так сплетут себе веночки, пройдут мимо стары люди, так воды себе зачерпнут…»

Но… далека могила Шаляпина от родины, и не положат ему алы цветики-цветочки у изголовья, и не зачерпнут стары люди воды из Волги-матушки… Я вспомнила, что отец завещал похоронить себя на Волге, которую очень любил с детства… Ну, кто знает? Вдруг наступит такой день, когда вернётся Шаляпин на свою родину»15.

В начале 1917 года Фёдор Иванович решил поставить новый спектакль в Большом театре, чтобы вырученные деньги затем распределить между людьми, пострадавшими от империалистической войны.

Выбор остановился на опере Верди «Дон Карлос», в которой отец должен был впервые на русской сцене исполнить партию Филиппа II, короля Испанского.

Отец горячо принялся за работу по подготовке этого спектакля. Когда Фёдор Иванович загорался какой-либо идеей, то отдавался ей целиком, не щадя ни сил, ни здоровья. Так было и с «Дон Карлосом». Отец сам режиссировал, входил во все мелочи постановки, проводил общие репетиции, беседовал с художниками, обсуждал костюмы и т. д. С актерами он занимался отдельно. Иногда репетиции происходили у нас на дому, на Новинском бульваре.

Состав исполнителей был прекрасный: королеву пела молодая К. Г. Держинская, маркиза Позу – А. К. Минеев, Дон Карлоса – А. М. Лабинский, Великого инквизитора – В. Р. Петров.

Фёдор Иванович тщательно проходил с каждым исполнителем его роль, вникая в малейшие нюансы пения, наглядно показывая все сам, мгновенно перевоплощаясь в тот или иной образ. Когда он показывал К. Г. Держинской, как она должна двигаться, носить шлейф, делать поклоны, то можно было удивляться не только пластике движений, но и обаянию, женственности, которые вдруг приобретала его могучая, сильная фигура. Присутствовавшие на репетиции артисты невольно аплодировали отцу.

Не все исполнители сразу схватывали замечания Шаляпина, с иными приходилось ему долго и упорно работать, но труд не пропал даром. Постановка «Дон Карлоса» стала событием в театральном мире.

Десятого февраля 1917 года в зрительном зале Большого театра, несмотря на сильно повышенные цены, была, как говорится, «вся Москва». Но… «главная публика» в основном собралась на галерке – ее заполнили учащаяся молодежь, трудовая интеллигенция.

Увидеть отца в роли Филиппа II было и для меня событием. Всем, кто присутствовал на репетициях, было понятно, что Шаляпин раскроет здесь новые грани своего дарования.

В первой картине Шаляпин не участвует; начинается вторая.

В глубине сцены, среди деревьев, мелькнула чья-то тень, которая неожиданно выросла в зловещую фигуру. Холодом и мраком повеяло от громадного, одетого в черный бархат, с тяжелой золотой цепью на груди, истукана. Рука в белой лайковой перчатке властно опирается на палку; из-под полей высокой черной шляпы глядят словно застывшие, тяжелые свинцовые глаза. Лицо каменное и непроницаемое, рыжая с проседью борода, сурово сдвинуты брови. Царственная осанка повелителя и деспота.

Чем дальше развивалось действие, тем большим мраком веяло от этой фигуры, даже тембр голоса Шаляпина стал металлическим и резким. Зато как неожиданно мягко прозвучал он в шестой картине, когда Филипп наедине с самим собой проникновенным голосом поет о безнадежной любви к королеве.

Этот контраст дал образу новую окраску, и, несмотря на все отвращение к Филиппу, где-то в отдаленных тайниках души у зрителя проснулась к нему жалость. Так он заставил почувствовать все одиночество и трагедию короля.

Всех деталей спектакля я уже не помню, но Филиппа II, ведущего за руку через всю сцену королеву, я запомнила навсегда. В этой безмолвной сцене можно было прочесть все, что происходило в душе короля: трагедию его любви к королеве, его ревность к Дон Карлосу – все отражено было в его мимике выразительнее всех слов и звуков. Величественный жест, медленные повороты головы, четкость движений, умение носить костюм, мантию дополняли этот образ, как будто бы сошедший с полотен великих испанских художников.

В театре был праздник, как и всегда, когда выступал Фёдор Иванович. Спектакль имел большой успех. И хотя все артисты с громадным мастерством исполняли свои роли, один из известных критиков того времени писал:

«В исполнении Шаляпина старую оперу Верди следует назвать не «Дон Карлос», а «Филипп II».

После спектакля у нас в доме, на Новинском бульваре, отцом был устроен банкет в честь коллектива, принявшего участие в «Дон Карлосе». Здесь были солисты оперы, представители оркестра, хора и другие служащие театра. Среди гостей был С. В. Рахманинов. Было поднято много тостов за Россию, за родное искусство.

До самого утра не расходились гости, и мы даже успели сняться на память об этом замечательном вечере.

Через несколько дней отец послал письмо в редакцию газеты с отчетом о спектакле. Привожу его полностью по сохранившейся у меня вырезке из газеты:

10 февраля 1917 года мною был устроен с благотворительной целью спектакль в Большом театре. Шла опера «Дон Карлос». До сих пор обстоятельства, не зависящие от меня, лишали меня возможности сообщить во всеобщее сведение отчет об этом вечере. Сейчас препятствия миновали, и я обращаюсь к Вам с покорнейшей просьбой не отказать напечатать в Вашей уважаемой газете этот отчет.

Валовой сбор данного спектакля выразился в сумме 58 446 рублей 90 копеек.

Расходы следующие: уплата Дирекции бывш. императорских театров 5 255 рублей 55 копеек, взыскание военного налога 9 878 рублей 90 копеек. Кроме того, израсходовано по устройству спектакля: афиши, объявления в газетах, разъезды и прочие мелкие расходы – 712 рублей 45 копеек, а всего израсходовано 15 846 рублей 90 копеек.

Следовательно, за вычетом расходов, чистых денег осталось 42 600 рублей, которые мною и распределяются в следующем порядке:

1) Бедному населению Москвы (в распоряжение городского головы) – 10000 рублей.

2) Георгиевскому комитету для раненых воинов и их семейств –6 000 руб.

3) Театральному Обществу для убежища престарелых артистов в Петрограде – 4 000 рублей.

4) Беднейшим ученикам живописи и ваяния в Москве – 4 000 рублей.

5) Комитету, ведающему нужды студентов-беженцев, – 4 000 рублей.

6) В пользу политических ссыльных – 4 000 рублей.

7) На создание Народного Дома в Канавине (Нижний Новгород) –1 800 руб.

8) Народному Дому в с. Вожгалах (Вятской губернии и уезда) –1 800 руб.

9) На помощь беднейшим ученикам Шаляпинского городского приходского училища в Суконной слободе гор. Казани – 2 000 рублей.

10) Военнопленным нашим воинам, находящимся в германском плену, – 5 000 рублей.

А всего 42 600 рублей.

P. S. Очень прошу другие газеты перепечатать этот отчет».

У Шаляпина было много друзей, но были и враги. Это объяснялось не только несдержанностью отца, его непримиримым в вопросах искусства характером, но часто и завистью людей ко всему незаурядному. Сейчас во многом, что касается Шаляпина, восстановлена правда. Но представления об антиобщественном поведении отца у себя на родине еще кое-где живут. Не желая ни в какой мере идеализировать образ отца, я хочу лишь привести некоторые факты его отношения к общественному долгу.

Вот письмо одного из бывших студентов Московского университета.

«Глубокоуважаемая Ирина Фёдоровна!

Сообщаю Вам мои воспоминания о незабываемых для меня встречах с Фёдором Ивановичем Шаляпиным.

В период времени с 1909 по 1912 год я, будучи студентом Московского университета, состоял в Правлении студенческой кассы взаимопомощи Союза землячеств при Московском университете.

Эта касса существовала на средства, получаемые от ежегодных взносов самих студентов, землячеств, общественных организаций, редакций некоторых либеральных газет, а также от сборов благотворительных концертов и вечеров.

Все суммы, получаемые кассой взаимопомощи, шли на оказание материальной помощи и оплату за право участия нуждающихся студентов Университета, на содержание дешевых студенческих столовых и т. п.

По поручению правления кассы взаимопомощи мне неоднократно приходилось обращаться с просьбами об участии в благотворительных концертах и вечерах к Фёдору Ивановичу Шаляпину, участие которого в концертах обеспечивало полные и большие сборы.

С чувством глубокого волнения и благодарности вспоминаю до сих пор, спустя более сорока лет, то трогательное и любовное отношение, которое проявлял наш великий артист – Фёдор Иванович Шаляпин – ко всем нашим просьбам об участии в студенческих концертах, и ту неизменную готовность прийти на помощь нуждающимся студентам, которую мы всегда встречали со стороны Фёдора Ивановича.

Я могу смело утверждать, что сотни студентов того времени имели возможность окончить университет только благодаря той материальной поддержке, которую оказал им Фёдор Иванович своим участием в вечерах и концертах.

Евгений Львович Белостоцкий, г. Харьков, пл. Руднева, 17.

24. VII. 52 г.».

И это, конечно, не единственный сохранившийся у меня документ.

Фёдором Ивановичем были учреждены стипендии как в московских учебных заведениях, так и в одной из казанских гимназий для беднейшего ученика шестого городского училища имени Шаляпина, где в детстве учился он сам.

Пел он неоднократно и для Всероссийского театрального общества для поддержания престарелых артистов: в Доме ветеранов сцены была учреждена койка его имени.

Выступал он и на Сокольническом кругу в народных концертах.

Когда какое-либо бедствие постигало нашу страну, отец горячо отзывался на все нужды. Так, он не раз пел в пользу голодающих. 26 декабря 1911 года Шаляпин дал грандиозный концерт, исполнив шестнадцать произведений.

Чистый доход – шестнадцать тысяч пятьсот рублей – отец послал в шесть голодающих губерний, об этом было напечатано в газетах.

Во время войны 1914 года Шаляпин организовал на свои личные средства два лазарета: один в Москве на пятнадцать коек и второй в Петрограде на тридцать. Всю войну отец полностью содержал эти лазареты, в которых находились на излечении нижние чины.

На открытие лазарета в одном из флигелёчков, находящихся во дворе нашего дома в Москве, как полагалось, приехал городской голова. Увидев, насколько хорошо был оборудован лазарет, он предложил Фёдору Ивановичу предназначить его для офицеров, на что отец ответил: «Вот потому именно, что лазарет оборудован хорошо, здесь будут лечиться солдаты».

Так оно и было. Фёдор Иванович часто навещал раненых, беседовал с ними, рассказывал им забавные случаи из своей жизни, раздавал подарки. В этом лазарете всю войну работала вся наша семья, помогая чем возможно и ухаживая за ранеными.

В 1914 году, во время войны, сильно пострадало польское население. Отец немедленно высказал готовность выступить в концерте в пользу пострадавших. 30 ноября в Варшаве состоялся концерт Шаляпина при переполненном зале.

Как сообщали газеты, артисты польских театров перед началом концерта поднесли Шаляпину венки и приветствовали как художника-славянина, отметив единение России и Польши.

Шаляпин в ответ заявил, что он поступил так, как подсказывало ему чувство гражданского долга.

Находясь за границей в 1921 году, Фёдор Иванович не забывал о своей родине, которую вновь постигло бедствие – голод в Поволжье. Он дал концерт в пользу голодающих и собрал по подписке деньги, которые послал на родину.

В 1902–1903 году отец, будучи в Нижнем Новгороде, узнал от А. М. Горького, что дело народного образования в деревне поставлено крайне плохо, детям негде учиться; особенно плохо дело обстояло в деревне Александровке, около Мызы. Отец решил там построить школу. Это свое решение он выполнил. Корреспондент одной из московских газет дал подробное описание «шаляпинской школы»:

«В д. Александровке Нижегородского уезда давно существует народная школа им. Ф. И. Шаляпина…

…Внутреннее помещение школы меня поразило. Сколько здесь уюта, милой простоты, красоты и разнообразия.

Самая большая комната – класс, где в учебное время происходят занятия с тремя отделениями; вторая комната – для учительницы, а третья отведена под народную библиотеку, с отдельным входом…

Библиотека представляет небольшую комнату, но все в ней привлекательно, стильно и отличается изящной простотой; стильные шкафы, обстановка, мебель. Стены увешаны портретами классиков нашей литературы и современных писателей. В библиотеке имеется уже более 3000 томов книг.

Построенная на средства Шаляпина школа получает от него около 1000 рублей ежегодно. Крестьяне интересуются знаменитым певцом. 26 августа, когда он перед отъездом приезжал в школу, они обратились к нему с просьбой, не может ли он пустить их на свой концерт, который должен был состояться 27 августа в ярмарочном оперном театре по удешевленным ценам – «по рублику» с человека. Фёдор Иванович сказал им на это, что пусть они выберут двадцать человек, и он попросит антрепренера, чтоб он их поместил бесплатно в театре, на концерт. Крестьяне деревни Александровка и соседних деревень по жребию набрали не двадцать человек, а целых сорок, и пришли на концерт, который на них произвел сильное впечатление, хотя некоторые слыхали Фёдора Ивановича и во время своих посещений школы – он певал для детей и для них в школе».

Руководил школой учитель Степанов Григорий Николаевич, которому отец подарил портрет. Его мне показала дочь Степанова, когда я посетила Александровку в 1952 году.

Надпись гласила:

«Милый Григорий Николаевич, будем счастливы надеждой, что наша дорогая Родина будет радостно петь гимн солнышку и дорогой свободе.

Одно время Степанов за «вольнодумство» был арестован, а затем отстранен от работы. Умер он в Александровке. Крестьяне, очень уважавшие учителя, поставили ему памятник-обелиск напротив здания школы имени Шаляпина.

Эта школа существует и по сей день.

Портрет Шаляпина, подаренный им школьникам с надписью: «Милым ребятишкам Шаляпинской школы. Да здравствует солнце. Да скроется тьма» в настоящее время находится в Краеведческом музее города Горького.

Вероятно, мало кто знает, что Народный Дом в Нижнем Новгороде (ныне оперный театр имени Пушкина) достраивался на средства Фёдора Ивановича. Давал он через А. М. Горького и деньги на революционные цели.

Очень многим людям Шаляпин помогал. Некоторые же его старые товарищи, с которыми отец работал в свои первые сезоны в Уфе и Баку, – Пеняев и Грибков – часто жили в нашем доме. Будучи уже стариком, Пеняев жил у нас и ведал библиотекой отца.

Отец всегда боялся бедности – слишком много видел он нищеты и горя в свои детские и юношеские годы. Он часто с горечью говорил: «У меня мать умерла от голода…»

Грозной тенью перед ним всегда стояло прошлое, полное лишений, унижения и страданий. Он постоянно ощущал тревогу за будущее, за старость, за судьбу своих детей – сколько он видел тягостных примеров печальной участи многих людей в старой России, умиравших забытыми и заброшенными. Мысль, что и он может оказаться в таком положении, преследовала его.

– Вот состарюсь, потеряю голос и никому не буду нужен, и опять, как в юности, придется унижаться… – говорил он мне.

Зная гордую и независимую натуру отца, я понимаю, что он этого не пережил бы. Вот почему он стремился «ковать железо, пока горячо». А многие принимали это за алчность, за стремление к наживе, создавая легенды о шаляпинских богатствах.

Да, у отца, конечно, были деньги, заработанные великим трудом. Но он и умел их тратить – широко, на помощь людям, на общественные нужды.

Характерно, что после смерти Фёдора Ивановича никаких пресловутых «шаляпинских миллионов» не оказалось…

Партия Демона написана для баритона, и Шаляпину пришлось долго работать над ней. Влюбленный в образ Демона, Фёдор Иванович решил воплотить его на сцене, и, как всегда, когда он создавал новую роль, он обратился к своим друзьям-художникам. Фёдор Иванович просил А. Я. Головина сделать ему подходящий эскиз костюма. Здесь Фёдор Иванович проявил и свою инициативу: «падший ангел» – вот что легло в основу его образа, его костюма.

Золотой панцирь, перевитые ремнями ноги в сандалиях напоминали иконописного архангела. Поверх костюма на плечи был накинут весь изодранный в лохмотья черный шифоновый флёр, из-под которого почти по земле волочились куски белого и красного газа; издали они казались разорванными крыльями в огненных языках пламени.

Когда Демон двигался, легкое черное облако окружало его и становилось фоном для его статного тела и мужественного лица, обрамленного иссиня-черными кудрями. Гордый профиль, глубоко запавшие горящие глаза выражали страстную любовь и бесконечную муку…

В прологе, пригвожденный к скале, он казался вросшим в нее, окаменевшим.

Если внешний облик Демона подсказал Шаляпину Врубель, то внутреннюю силу и мощь он взял у Лермонтова.

Лучшим моментом в спектакле была сцена у врат обители. Исполнение Шаляпиным этой сцены вызывало такой бурный восторг у зрителей, что на «бис» она повторялась полностью.

Глубоко, властно и сильно произносил Демон: «Здесь я владею…» – и вдруг неожиданно мягко, с глубокой тоской и болью: «…Я люблю».

С какой сокрушающей силой звучали слова: «И я войду!!» И с каким стоном радости и торжества, как вихрь, исчезал он в дверях обители: «Она моя!»

Врываясь в келью Тамары, Демон останавливался, как изваяние. Горели его глаза на бледном от страсти лице, и Тамара в смятении отступала:

«Кто ты??!»

И вдруг тихо, таинственно, умоляюще начинал он петь:

«Я тот, которому внимала ты в полуночной тишине…»

И вот, наконец, клятва. Стихийной мощью звучала она:

«Клянусь… клянусь…»

Незабываемое впечатление производила фраза:

«Земное первое мученье и слезы первые мои…»

Да, это были впервые пролитые жгучие «человеческие» слезы…

Можно смело сказать, что «Демон» – одно из гениальнейших творений Шаляпина.

Самыми трудными днями для нашей семьи были дни концертов и спектаклей отца. В такие дни он очень нервничал, тут уже надо было стараться не попадаться ему на глаза. Нам, ребятам, в эти минуты иной раз доставалось ни за что ни про что. Но мы не обижались, зная, что причиной этого – сильное нервное возбуждение отца перед спектаклем.

Так было и в тот день, о котором я пишу. С самого утра он, «попробовав» голос, решил, что он не звучит; дальше пошли жалобы на «судьбу», на то, что никто его не понимает, не сочувствует, что публика ни за что не поверит его недомоганию: «Даже если бы я умер, все равно не поверили, сказали бы – кривляется».

Своему секретарю и другу Исаю Дворищину отец заявил, что петь не может – болен, и просил его немедленно позвонить в Большой театр и отменить спектакль «Борис Годунов». Исай в ужасе вышел из его спальни.

Увидев его в коридоре расстроенного, я спросила:

– Что случилось?

– Отказывается петь Бориса. Что же это будет?

– Исай Григорьевич, умоляю вас, воздействуйте на папу, вам это иногда удается лучше, чем кому-либо.

– Нет, сегодня ничего не помогает, никакие мои «номера» не проходят, сердится, нервничает… Удеру-ка я в Большой театр, но отменять ничего не буду, подождем до вечера.

И Исай – удрал!

Мрачно побродив по комнатам, подразнив Бульку и сыграв несколько партий на бильярде, отец успокоился и часа за два до спектакля подошел к роялю и стал распеваться.

Я потихоньку подошла к дверям зала, прислушиваясь. Голос отца звучал хорошо. Вдруг он встал, вышел на середину зала и спел первую фразу из партии Бориса Годунова: «Скорбит душа…»

Эта фраза для него всегда была камертоном к «Борису Годунову». Если она у него звучала, он спокойно шел петь.

– Исайка! – вдруг загремел отец на всю квартиру.

Я вошла в зал.

– Исая нет, он уехал в Большой театр отменять твой спектакль.

Отец растерялся.

– Неужели отменять?.. Знаешь, голос-то звучит недурно, я, пожалуй, спел бы, – проговорил он с виноватым видом.

– Ну и знает же тебя Исай! – рассмеялась я. – Представь себе, он спектакля не отменял, а просто скрылся с твоих глаз, чтобы ты его не терзал…

– Молодец Исай, – радостно воскликнул отец. – Ну, тогда… Василий, одеваться!

Через полчаса он был готов. У подъезда его ждала машина.

– Можно мне с тобой? – спросила я.

– Что ж, пожалуй, можно. Хоть ты и шестиклассница, а «рвань коричневая», – смеясь, шутил он. Я носила коричневую гимназическую форму.

Быстро сбегав к себе в комнату, я успела лишь надеть белый фартучек (парадная форма гимназистки) и побежала в переднюю. Отец уже выходил на крыльцо. Мы сели в машину и быстро покатили к Большому театру. У входа стояла громадная толпа, это были люди, не доставшие билетов, но все еще надеявшиеся попасть на спектакль. Накануне еще, проходя по Театральной площади, я видела огромный хвост – очередь в кассу; охраняя порядок, кругом стояла конная полиция. Были морозные дни, и народ, чтобы согреться, разводил около театра костры. Действительно, надо было обладать большим мужеством и огромной настойчивостью, чтобы выстаивать такие очереди, иной раз безрезультатно, так как, конечно, всех желающих театр вместить не мог.

Подъехав к театру со стороны артистического подъезда, мы увидели группу молодежи, которая шумно приветствовала отца. Он отвечал поклонами.

В артистической уборной все уже было готово к приходу Шаляпина. Костюмы аккуратно развешены, грим разложен на столе с трехстворчатым раскладным зеркалом. Рядом – стакан для чая и нарезанный кружочками лимон. Отец любил пить чай во время спектакля.

Нас встретил Исай Григорьевич. Фёдор Иванович пожурил его за то, что он исчез, но тот ответил, что все благополучно, все на местах, ждут лишь его.

Отец разделся по пояс и стал гримироваться. Рассказывая всякие забавные анекдоты, он начал накладывать на лицо грим, при этом он не разрисовывал его, а клал краски широкими мазками, точно лепил свое лицо. Кисточек он не признавал, пользовался растушевками и преимущественно накладывал грим пальцами – резкими контрастными мазками. Вблизи это казалось несколько хаотичным, но стоило отойти на несколько шагов, как лицо приобретало особую выразительность.

К этому времени появился в уборной Гаврила, парикмахер. Отец сам надел парик и стал приклеивать бороду, предварительно растрепав ее.

– Опять ты мне бороду как-то особенно завил кольцами, – сказал отец Гавриле.

– Старался для вас, Фёдор Иванович.

– Ну, и «перестарался», – добродушно посмеивался отец.

Вбежал Исай Григорьевич, взволнованный и красный.

– Фёдор Иванович, можно давать первый звонок?

– Можно, – но почему у тебя запаренный вид?

– Ой, холера на мою голову, – отвечал Исай, – ваши поклонницы меня замучили, те, что не достали билетов. Я их рассовал по всему театру.

– Ну да, мои поклонницы, – небось сам ухаживаешь, вот так тебе и надо, – шутил отец.

Но вот третий звонок. Я бегу в зрительный зал. Он выглядит сегодня особенно празднично. Публика самая разнообразная: в партере, ложах бенуара и бельэтажа – роскошные туалеты московских красавиц соперничают с блеском военных мундиров, торжественностью фраков и смокингов. Дальше идет менее нарядная публика, но более восторженная и взволнованная, а в верхних ярусах – студенты и курсистки, любимая публика Фёдора Ивановича.

Поднялся занавес, и под колокольный звон, «ведомый под руки боярами», из правой кулисы появился царь Борис.

Грянули аплодисменты, и вдруг сразу все замерло. Сотни глаз, биноклей, лорнетов, не отрываясь, смотрели только на одного человека: на Шаляпина – Бориса.

Царственной поступью прошел он по помосту, крытому красным сукном, дошел до середины и вдруг повернулся лицом к публике.

Мудрое, отмеченное какой-то еле уловимой скорбью лицо, лицо страстное и волевое, «черные волосы и борода, глаза молитвенно подняты к небу, в левой руке посох, правая опущена в смиренном жесте…»

– Скорбит душа… О праведник, о мой отец державный…

С первых же нот слышится в голосе Бориса – Шаляпина затаенная тревога.

Я вспомнила, как дома отец распевался на этой фразе, – теперь понятно было, что она действительно была ключом к роли.

Кончился пролог. Замолкли звуки оркестра, и снова загремел аплодисментами театр. Дрогнул занавес, и из кулисы, направляясь к авансцене, вышел Шаляпин. Ему устроили овацию.

Зная, что в последующих картинах отец не занят, я побежала к нему в артистическую уборную. Он уже «разоблачился», сидит перед зеркалом у стола в атласных шароварах и белой шелковой рубашке, с открытой грудью, на ногах мягкие сафьяновые сапожки, сшитые из разноцветных кусочков кожи – ичиги.

– Аринка?! Ну, иди, рассказывай, кто сегодня в публике, – обратился он ко мне, улыбаясь.

– Да самая разнообразная; не успела разглядеть, побежала к тебе.

– Да, можно передохнуть… Хочешь чаю?

– Нет, спасибо!

Он пил чай с таким наслаждением, как будто это был какой-то необыкновенный напиток.

– Знаешь, пока никого нет, давай сыграем в «шестьдесят шесть».

– Что ты, папочка, как можно? – смутилась я.

– Ничего-ничего, я тебя быстро обыграю…

И, оглядываясь, как проказник-мальчишка, он вытащил из столика карты.

Я была поражена: как же так – Борис Годунов и вдруг «шестьдесят шесть»?! Я посмотрела на него. Может быть, шутит? Нет, он быстро стасовал колоду и стал сдавать карты.

Сквозь грим Бориса я вдруг уловила столь знакомое лицо отца, оно было сосредоточенно. Ему везло, и он быстро обыграл меня «всухую». С радостным смехом бросил он карты на стол.

– Эх ты, не умеешь играть в карты, – дуреха!

А мне было приятно проиграть отцу.

Вошел китаец Василий, а за ним вбежал Булька. Булька был своего рода знаменитостью, его знала добрая половина Москвы, отец с ним не разлучался и даже возил с собой за границу. Отец начал забавляться с собакой, дразнить ее. В конце концов Булька залаял.

На пороге появился Исай Григорьевич.

– Фёдор Иванович, что вы делаете? Во-первых, лай Бульки слышен на весь театр, во-вторых, пора одеваться ко второму акту.

– Да, действительно, – спохватился отец. – А где же Гаврила?!

Как из-под земли, держа новый парик в руках, вырос Гаврила. Отец осмотрел себя в зеркало, надел парик, приклеил новую бороду, поправил грим, сделав себя несколько старше, и быстро надел поданный ему черный атласный, шитый серебром кафтан с малиновыми отворотами, подпоясав его широким кушаком. В этом костюме он был необычайно мужествен и красив.

– Ну, а теперь – тихо! – обратился он ко мне. – Я подумаю.

Он сел в кресло перед зеркалом. Сначала я не заметила ничего особенного, но постепенно его лицо начало меняться. Подозрителен и беспокоен стал его взгляд. Горькие складки легли в углах рта, сурово сдвинулись брови. Это уже был не отец, только что обыгравший меня в «шестьдесят шесть». Это был царь Борис…

Я не хотела мешать и потихоньку вышла из уборной.

Третий звонок. На этот раз я пошла в ложу дирекции. Я всегда любила близко смотреть акт в тереме. Особенно сцену с курантами – сцену галлюцинации.

Я заглянула в зрительный зал… Было в нем что-то торжественно-праздничное, было именно то, что нравилось отцу.

Вступил оркестр… Открылись внутренние покои царского терема. Царевна Ксения горюет о мертвом женихе. Царевич и мамка играют в «хлёст», развлекая царевну.

Внезапно распахивается дверь, и на пороге ее вырастает могучая фигура Бориса. Мамка бросается перед ним на колени.

– Аль лютый зверь наседку всполохнул! – с какой-то горечью произносит он.

Затем медленно подходит к дочери, ласково и бережно обнимает ее… «Дитя мое, моя голубка…»

После ухода Ксении обращается к сыну, берет его за подбородок, внимательно смотрит ему прямо в глаза: «Учись, мой сын!»… Он пел душевно, проникновенно и пророчески звучала фраза: «Когда-нибудь, и скоро, может быть, тебе все это царство достанется…»

Борис остается один.

«Достиг я высшей власти…»

Тихо начинает он этот монолог, как бы разговаривая с самим собой. Постепенно отчаяние охватывает его. Борис видит, что деяния его не привели к добру. «Глад, и мор, и трус, и разоренье…» Грудь его дышит тяжело, взволнованно ходит он по терему и в изнеможении падает в кресло: «О господи… боже мой!»

«Гонец из Кракова…» – доносит ближний боярин. После этой фразы артист что-то замешкался и, видимо, спутал реплику.

Помню, как грозно посмотрел на него Фёдор Иванович. Встав во весь рост, он властно стукнул кулаком по столу: «Гонца схватить!!» – и вдруг, неожиданно нагнувшись к боярину, сказал тихо, но так, что я, сидевшая в ложе у самой сцены, слышала отчетливо: «…И роль выучить!..»

Публика, конечно, ничего не заметила. Далее идет сцена с Шуйским.

Удивительно произносил Шаляпин при появлении льстивого царедворца: «Ага, Шуйский-князь!» Сколько было в этой фразе язвительности, горестной насмешки и недоверия.

Допрос Шуйского: «Слыхал ли ты когда-нибудь, чтоб дети мертвые из гроба выходили… допрашивать царей?..»

Яростно схватывает Борис Шуйского и в припадке неудержимого гнева бросает его перед собой на колени.

«Ответа жду!»

Шуйский растравляет душевную рану Бориса, повторяя подробности убийства Димитрия.

Из груди Бориса вырывается сдавленный крик: «Довольно!» Шатаясь, Борис едва успевает дойти до кресла и, почти теряя сознание, падает в него…

Небольшая пауза, – следует знаменитый монолог:

«Уф, тяжело!., дай дух переведу!..» Призрак убитого Димитрия преследует больное воображение царя.

«Что это… там, в углу… колышется, растет… близится…»

Здесь я услышала странный шум в зрительном зале, оглянулась и увидела, что многие встали со своих мест и устремили взоры в тот угол, куда смотрел Борис.

Как затравленный зверь, мечется Борис по сцене, ползая на коленях, сжимая в умоляющем жесте руки, защищаясь, бросает в угол попавший ему под руку табурет. «Чур, чур… не я… не я твой лиходей… воля народа… Чур!!!»

Борис на коленях, прижавшись спиной к столу, как бы пригвожденный к нему, с бледным, освещенным лунным светом, безумным лицом, подняв блуждающий взор к небу, молитвенно шепчет:

«Господи! ты не хочешь смерти грешника… помилуй душу преступного царя Бориса…»

Кончился акт. Не успел занавес опуститься, а в зрительном зале пронесся ураган от аплодисментов. Казалось, рушится театр. Занавес заколыхался, и, держа за руки своих партнеров, вышел на авансцену Шаляпин. Все зрители, как один человек, встали и долго, стоя, аплодировали. Это было торжественно, волнующе и незабываемо. На сцену вынесли огромные лавровые венки, украшенные лентами с надписями «Несравненному артисту…», «Гордости русского искусства», было много цветов, какие-то ценные подношения.

Я поспешила за кулисы и снова застала отца сидящим в кресле; ворот рубашки был расстегнут, крупные капли пота покрывали его лицо. Он был задумчив и сосредоточен. Я подошла к нему и обняла…

– Да, – протяжно произнес он, – беда!

– Что случилось?

– Не могут двух фраз выучить… Неужели это так трудно?

Я сразу поняла, что речь идет о «ближнем боярине».

– Ну, что же мне остается – ругаться? Нельзя, скажут: Шаляпин хам. Завтра во всех газетах сенсация: «Шаляпин скандалит». Значит, терпи, а я вот не могу! – Он порывисто встал и стал ходить из угла в угол.

Я постаралась перевести разговор на другую тему.

– Знаешь, кого я видела в театре? Коровина…

Отец сразу просветлел.

– Костю? Да где же он? Найди его!

В ту же минуту дверь отворилась, и на пороге появился Константин Алексеевич, а за ним целая группа людей.

– Костя, дорогой!

Отец поднялся навстречу Коровину, Константин Алексеевич прищурил глаз, окинул с ног до головы Фёдора Ивановича и со свойственной ему отрывистой манерой произнес:

– Великолепно, это черт тебя знает что такое! Дай, я тебя обниму.

Он крепко обнял отца и поцеловал его в губы. Потом вынул платок и вытер набежавшие на глаза слезы.

За спиной Константина Алексеевича я разглядела писателя В. Гиляровского – «дядю Гиляя», его казацкое лицо светилось улыбкой, он тут же сочинил какой-то экспромт – смешной, но слов уже не помню.

– Входите, входите, – обратился отец к остальным.

Вошло еще несколько человек – все друзья Фёдора Ивановича: критик Ю. С. Сахновский, артист М. И. Шуванов и другие. Поздравив отца с успехом, они задержались ненадолго, так как ему надо было приготовиться к последнему акту.

– Аринка, проводи гостей, – обратился ко мне отец.

– Ну, Федя, идем тебе аплодировать! – улыбнулся Коровин.

– До свидания, Фёдор Иванович! До свидания!..

Все вышли и вернулись в зрительный зал.

Последний акт начинается сценой в Боярской думе. Шуйский рассказывает боярам о галлюцинации Бориса. Неожиданно за сценой раздаются крики: «Чур, чур…»

И вот из глубины сцены на площадку лестницы, ведущей в верхние покои, спиной к публике, как бы отмахиваясь от кого-то, в страшном смятении выбегает Борис. Хватаясь за перила, он сползает вниз, к самой авансцене, медленно оборачиваясь к публике. Бледное, искаженное судорогами лицо, состарившееся и осунувшееся, растрепанные волосы, горящие безумным блеском глаза. Беспорядочны его движения, он никого не замечает.

«Кто говорит: убийца? Убийцы нет! Жив, жив малютка!» – почти шепотом произносит он… И вдруг, как будто что-то вспомнив, гневно восклицает: «А Шуйского, за лживую присягу, четвертовать!..»

«Благодать господня над тобой» – отвечает Шуйский.

Борис постепенно приходит в себя, видит, что он в Боярской думе. Испуг на мгновение охватывает его, но тут же, собрав последние силы, с трудом подходит к трону.

Подозрительно окинув взором бояр, он движением руки предлагает им сесть. В этом коротком жесте было все: и недоверие к боярам, и смертельная усталость, и царственное величие…

Сидя на троне, наклонившись вперед, жадно внимает Борис рассказу Пимена, как бы надеясь найти в нем успокоение своей измученной душе; но при первых же словах об Угличе, о царевиче Димитрии невыразимый ужас охватывает Бориса. Он откидывается назад, вытирает красным шелковым платком катящийся с лица пот и, доходя до высшей точки напряжения, вскрикивает: «Душно, свету!..» Срываясь, падает с трона на руки бояр: «Царевича скорей!..»

Речь к сыну полна мудрости:

«Ты царствовать по праву будешь…»

И снова мы улавливаем в оттенке голоса, в интерпретации этой фразы трагедию Бориса… («Я царствовал не по праву…»). Но вот звучит погребальное пение за сценой: «Святая схима, в монахи царь идет!»

Все ближе звучит хор.

«Повремените, я царь еще!..»

Отчаянием полна эта фраза. Борис цепляется за власть. В последнем предсмертном крике, роняя кресло, он поднимает кверху руки, как бы стараясь остановить приближающихся к нему монахов, падает и слабеющей рукой с трудом указывает на Фёдора:

«…Вот царь ваш… простите…» – шепотом доносятся последние слова…

Борис умирает.

Замолкают последние звуки оркестра. В зрительном зале мертвая пауза. И вдруг внезапно лавиной ринулась к рампе толпа. Из лож на сцену полетели студенческие фуражки, цветы… Овации потрясают театр. Публика буквально неистовствует. Без конца выходит на поклоны Фёдор Иванович. В последний раз он выходит уже почти без грима.

Потухают огни рампы, но медленно, словно нехотя расходятся зрители. И долго еще в полной темноте чей-то одинокий голос вызывает: «Ша-ля-пин!!!»

Я прибежала в артистическую уборную Фёдора Ивановича, она утопала в цветах. Отец снимал остатки грима. На столике, около зеркала, лежала целая стопка белоснежных салфеток и огромная банка вазелина. Набирая вазелин, он обильно накладывал его на лицо, шею, руки, после чего вытирал их, часто меняя салфетки. Стопка быстро таяла. Наконец, сняв весь грим, отец густо напудрился, смахнув с лица лишнюю пудру мягкой щеточкой. Смочив гребенку водой, он зачесал назад свои волосы и оглянулся. Я стояла у дверей.

В 1919 году я гостила у отца в Петрограде.

Шаляпин жил тогда в своем особнячке почти у самых «Островов», на Пермской улице, дом 2–6.

Время было тревожное. На Петроград наступали белые, и город находился на военном положении. Хождение по улицам разрешалось только до определенного часа.

В один из вечеров мы все, сестры и братья, отправились в кино.

Сеанс несколько задержался, и мы с опозданием возвращались домой. Нарушение правил военного положения не прошло даром: военный патруль забрал нас в милицию.

Когда все мы, еще почти дети, предстали перед грозными очами начальника отделения, он не смог сдержать улыбки.

– Так-так, граждане… Нарушаете порядок?! – обратился он к нам. – Предъявите документы.

Я была старшей и должна была отвечать на вопросы.

– А у нас нет документов, мы были в кино, сеанс окончился поздно, и мы не успели добежать до дому.

– Ваша фамилия? – снова обратился ко мне начальник (он что-то писал в это время).

– Мы все – Шаляпины, – ответила я.

Он резко вскинул голову и посмотрел на меня удивленно и недоверчиво.

– Это как же? Имеете какое-нибудь отношение к артисту Шаляпину?

– Да… все его дети!

– Так-так, снова повторил начальник, на этот раз широко улыбаясь. – А как вы докажете?

Мы молчали, озадаченные. Тут я нашлась.

– Товарищ начальник, позвоните по телефону и поговорите с отцом, он – дома.

Начальник протянул мне телефонную трубку.

Я позвонила, к телефону подошел отец, и, ни слова не говоря, я передала трубку начальнику.

– Алло!! Товарищ Шаляпин?.. Очень приятно. Говорит начальник милиции. Так что не беспокойтесь. Ваша семья в полной сохранности у нас… Да нет, не арестована, а задержана за прогулку в неурочный час… Как быть? Да… Придется вам, товарищ Шаляпин, их выручать и прийти за ними, поскольку они все без документов… Что?.. Все будет в порядке: пришлем за вами патруль… Есть! Привет!

С этими словами он повесил трубку и отдал распоряжение патрулю пойти за Фёдором Ивановичем, предварительно узнав у нас адрес.

– Можете подождать на балконе, – обратился он к нам, открывая застекленную дверь.

Мы всей гурьбой высыпали на балкон. Вскоре в самом конце проспекта мы увидели высокую, стройную, одетую во все белое фигуру отца. По обе его стороны шли солдаты с винтовками. Когда он стал приближаться к нашему дому, мы не выдержали и крикнули на весь Каменноостровский: «Папа!»

Он поднял голову и, увидев нас, строго погрозил пальцем.

Вернувшись в комнату начальника милиции, мы вскоре услышали тяжелые шаги в коридоре. Дверь отворилась, и на пороге появился отец. Мы все бросились к нему с возгласами:

– Папа, выручай нас!!

Начальник милиции встал и пошел навстречу отцу. Лицо его сияло от удовольствия.

– Товарищ Шаляпин, извините, что побеспокоил, но так хотелось познакомиться с вами, поближе на вас взглянуть, а другого случая, пожалуй, и не представится…

Крепко пожав ему руку, отец, однако, с укоризной поглядел на нас.

– Вы что же не подчиняетесь правилам. Ну, погодите, я с вами дома поговорю.

– Нет, что вы, товарищ Шаляпин, они, в сущности, не виноваты, – стал защищать нас начальник, – а я так очень доволен этому происшествию, и, будьте покойны, патруль вас проводит до самого дома во избежание второго «ареста».

Мы всей толпой двинулись домой, надежно охраняемые молодыми солдатами, которые не без удовольствия провожали отца.

Кто-то увидел Шаляпина на улице в этом окружении, и на следующий день по городу была пущена сенсация: «Шаляпин арестован!..»

В 1918 году рабочие Орехово-Зуева обратились к Шаляпину с просьбой дать концерт, сбор с которого пошел бы на устройство бесплатной столовой для рабочих и их детей.

Отец дал согласие, пригласив к участию в концерте своих друзей – виолончелиста А. А. Брандукова и пианиста Ф. Ф. Кёнемана.

В программе концерта было объявлено, что в случае ненастной погоды концерт отменяется, так как выступление должно быть на открытой эстраде.

Отец со своими партнерами поехал в Орехово-Зуево на машине, а мы с матерью – поездом.

По приезде в Орехово-Зуево нас проводили в здание школы, где и находились отец с Брандуковым и Кёнеманом.

Войдя в комнату, мы застали отца в разгаре беседы с представителями от рабочих: беседовали о быте и жизни рабочих, а потом и о предстоящем концерте, причем рабочие просили Фёдора Ивановича не забыть исполнить «Блоху» и, конечно, «Дубинушку». Отец был в хорошем настроении, шутил, смеялся.

Время незаметно шло, и час концерта приближался. Вдруг небо заволокло тучами, и неожиданно полил дождь. Положение становилось критическим: петь на открытой эстраде не представлялось возможным. У здания школы, где мы находились, стала собираться толпа, обеспокоенная тем, что концерт не состоится. Переносить концерт в закрытое помещение было бессмысленно, так как оно могло вместить лишь очень небольшую часть публики.

Начали поговаривать о том, чтобы концерт отменить, как вдруг явилась делегация от рабочих с просьбой к отцу перенести выступление на следующий день.

Отец согласился подождать до следующего дня, но просил начать концерт возможно раньше.

На следующий день, проснувшись рано, я первым делом заглянула в окно. Небо несколько прояснилось, и я с удовлетворением подумала, что концерт состоится.

Вскоре послышались звуки виолончели и пианино – это упражнялись Брандуков и Кёнеман; прошло еще немного времени, и раздались столь знакомые рулады – отец пробовал голос, который звучал превосходно.

Приближалось время концерта. Отец, одетый во фрак и заметно начавший нервничать (обычное его состояние перед выступлением), просматривал ноты, давая последние указания Брандукову и Кёнеману. Все было готово, и вошедший в комнату распорядитель концерта объявил, что лошади поданы.

Выйдя на крыльцо, я заметила, что хоть небо и было ясным, но в воздухе чувствовалась свежесть и даже сырость. Мы не на шутку стали беспокоиться за отца и высказали ему свои опасения.

Он махнул рукой и ответил:

– Пустяки. Когда я был помоложе – не в таких еще условиях выступал, авось не простужусь…

Когда мы стали подъезжать к саду, нам представилась грандиозная картина. Нескончаемым потоком шла толпа людей. Тут были и молодые, и старики, и женщины, и дети.

Мы попытались объехать сад так, чтобы возможно незаметно пробраться к эстраде. Отец всегда старался избегать публики перед выступлением.

Проводив отца, мы с матерью попробовали попасть в сад и пройти ближе к эстраде, но это оказалось совершенно невозможным. Тысячи рабочих заполнили все проходы, повсюду стояла стена людей. Пришлось вернуться обратно и пристроиться где-то около входной двери, почти на авансцене.

Концерт начался.

На эстраду вышел распорядитель. Гудевшая до того толпа мгновенно замолкла. Не успел он объявить о начале концерта и произнести имя Шаляпина, как раздался оглушительный взрыв аплодисментов, и, когда на эстраду вышел Фёдор Иванович и медленно стал подходить к рампе, кланяясь и приветливо улыбаясь собравшейся публике, – раздались крики: «Да здравствует Шаляпин!»

Отец сам объявил первый романс:

– Глазунов, «Вакхическая песнь», слова А. С. Пушкина.

Все первое отделение было принято восторженно.

В самом конце, когда после вызовов и аплодисментов отец уже направился к выходу, из дверей навстречу ему вышли дети: они несли большую шелковую подушку, на которой, как я потом разглядела, были вышиты колосья ржи и написано: «На память от детей Орехово-Зуева». Отец поднял на руки двух маленьких девочек, посадил их себе на плечи и унес за кулисы.

Кончилось первое отделение; никто и не подумал уйти с занятого места, да это было почти невозможно, настолько все стояли тесно, прижавшись друг к другу.

Отец пел много и все с возрастающим успехом; сейчас уже не помню всего, что было исполнено им, но особенное впечатление произвели романс Даргомыжского «Старый капрал» и «Блоха» Мусоргского.

Концерт должен был закончиться, но вдруг кто-то из толпы крикнул: «Дубинушку»! Тысячи голосов поддержали: «Дубинушку»! «Дубинушку»!

Фёдор Иванович подошел к самой рампе. Все смолкло.

– Я спою «Дубинушку», – сказал он, – но вы все подтягивайте мне. Это песнь хоровая.

Без всякого аккомпанемента он запел:

Фёдор Иванович побледнел, это всегда было признаком волнения. Публика, затаив дыхание, как загипнотизированная, смотрела на высокую, могучую фигуру человека, стоявшего на эстраде и певшего всем знакомую, близкую и родную песню. И вдруг сотни людей мощно и дружно подхватили:

От этого исполнения у меня навсегда осталось в памяти впечатление чего-то грандиозного, сильного и несокрушимого.

«Ура!»… – точно море бушевало передо мной, а над всеми на эстраде стоял отец, улыбающийся и взволнованный. Чувствовалась неразрывная связь его с радостно приветствовавшей толпой рабочих.

Трогательны были и проводы отца с концерта. Когда мы сели в поданную нам пролетку и выехали на дорогу, то увидели рабочих, стоявших шпалерами по обеим сторонам дороги, и так до самого здания школы. Они продолжали приветствовать отца и бросали ему цветы.

Как работал Фёдор Иванович?! – мне часто задают этот вопрос, и не скрою, что трудно на него отвечать.

Дело в том, что «работа» в том смысле, как мы привыкли ее понимать, то есть систематические занятия по определенному плану и методу, не свойственны были Фёдору Ивановичу; но вся его жизнь была насыщена творческим трудом, «движением неутомимым, беспрерывным»… Он учился у кого только мог и как-то своеобразно работал, пытливо и настойчиво, никогда не останавливаясь на достигнутом.

«Я помнил, что меня ждет у крыльца моя русская тройка с валдайскими колокольчиками, что мне спать некогда, – надо мне в дальнейший путь»… – говорил отец.

Учился он тогда, когда сидел за дружеской беседой в кругу своих товарищей-художников и когда посещал их мастерские, наблюдая за их манерой писать, класть краски, делать рисунок. Здесь он делал для себя выводы, обдумывая будущий грим или костюм. Непосредственность, смелость и яркость коровинской живописи Фёдор Иванович умел соединять с лаконичностью и четкостью рисунка Серова – вот почему он достигал всегда такой законченности и экспрессии в своем гриме, во внешнем образе своих героев. И Репин, и Васнецов, и Поленов – все они имели влияние на образы, создаваемые отцом. Об этом пишет сам Фёдор Иванович в своих воспоминаниях.

Но не только русские художники влияли на творчество Шаляпина. Тем, кто видел его в роли Филиппа II Испанского в «Дон Карлосе» Верди, было понятно, что Шаляпин не раз обращался к великим творениям испанских живописцев.

Много помогал отцу своими беседами и знаменитый историк Василий Осипович Ключевский.

Изучая драматическую сторону образа, Фёдор Иванович обращался к творчеству наших талантливейших артистов. Это тоже очень помогало ему.

Наибольшую помощь в работе оказал Шаляпину его друг – знаменитый трагик Мамонт Дальский. Это он научил отца разбираться в интонации и окраске слов, обратил его внимание не только на внутренний рисунок образа, но и на внешнюю его выразительность, учил его реализму и правде на сцене.

Учился Фёдор Иванович непосредственно у народа. Еще с детства привык он к русской песне. Ее пели мастеровые люди в Суконной слободе, в Казани, пели в деревнях на завалинках, «на речках, в лесах и за лучиной». Хорошо пела песни матушка Фёдора Ивановича – Авдотья Михайловна.

Русскую песню отец очень любил, но не все песни нравились ему одинаково. Некоторые, как, например, «Ухарь-купец» или «Коробейники», он никогда не пел, считая эти песни псевдонародными. Не любил он и частушек. Зато «Ноченьку», «Лучинушку», «Как по ельничку», «Эх ты, Ванька» и многие другие он пел удивительно задушевно, часто без аккомпанемента – так, как в былые времена пел их с матушкой Авдотьей Михайловной.

Иногда я заставала отца сидящим в глубокой задумчивости за письменным столом, с пером в руках; на простом клочке бумаги чертил он какие-то рисунки: лица, ноги, руки. В столовой за обедом иногда чертил обгоревшей спичкой прямо на скатерти. Это тоже была работа. Делая наброски, он обдумывал грим какого-либо персонажа, его внешний облик. Так он искал.

Мать рассказывала, что иногда, поздно ночью, когда все затихало в доме, Фёдор Иванович брал клавир и, лежа в постели, долго изучал его, напевая вполголоса все партии – как мужские, так и женские. Как правило, отец всегда ложился очень поздно; после спектакля он был в возбужденном состоянии. Иногда, поужинав, он одевался и выходил на небольшую прогулку. В такие моменты он сам признавался, что работает, то есть обдумывает роли, ищет новые краски или проверяет уже сыгранный спектакль.

Одним из основных свойств Фёдора Ивановича была его удивительная наблюдательность, умение подметить характерные черты, привычки людей.

В своих воспоминаниях Фёдор Иванович подробно описывает, какое впечатление произвел на него странник-бродяга, которого он встретил на ночлеге в деревенской избе, когда ездил рыбачить, и как это впечатление помогло ему впоследствии сыграть Варлаама в опере «Борис Годунов» Мусоргского.

Мать рассказывала, как где-то во Франции, в поезде, когда они с отцом ехали на курорт, в купе вошел католический священник. Погода была плохая, и он, видимо, не особенно хорошо себя чувствовал. Его шея была укутана длиннейшим вязаным шарфом. В руках священник держал зонтик, сильно намокший от дождя. Долго откашливаясь, он наконец стал разматывать шарф, и разматывал его очень долго. Отец пристально следил за ним, потом тихонько спросил мою мать: «Иолочка, можешь ли ты связать мне такой шарф?» – «Конечно, но зачем?» – «Узнаешь потом…» – загадочно ответил отец.

И вот в спектакле «Севильский цирюльник» Фёдор Иванович в роли дона Базилио, в последнем акте, выходит с мокрым зонтиком в руке и весь до глаз укутанный в шарф; этот шарф он долго разматывает, а уходя со сцены, снова начинает его заматывать, и шарф уже приобретает символическое значение. Ведь и сам дон Базилио гибок, изворотлив; он то делается маленьким, то вдруг вырастает в огромную, непомерно длинную фигуру, смешную и жуткую; он как-то складывается и раскладывается, «сматывается» и «разматывается» – это сущность его иезуитской души.

Но не только наблюдательность помогала отцу в его творческой работе. Обладал он еще какой-то необыкновенной интуицией, которая помогала ему так глубоко проникать в образ, что он начинал действовать именно так, как действовало бы данное лицо в данных обстоятельствах. Воображение – одно из главных орудий творчества. «Вообразить – это значит вдруг увидеть, увидеть хорошо, ловко, правдиво внешний образ в целом, а затем характерные детали», – говорил отец.

Вот так «увидел» отец образ Бирона в «Ледяном доме» Корещенко. Однажды, играя сцену ссоры с князем Волынским, Бирон – Шаляпин в припадке злобы оборвал на камзоле кружевные манжеты. В антракте к нему в артистическую уборную вбежал князь Сергей Михайлович Волконский, который в то время был директором императорских театров.

– Фёдор Иванович, преклоняюсь перед вашим гениальным исполнением роли Бирона. О вокальной стороне я уж и не говорю, но как замечательно то, что вы так детально изучили жизнь Бирона! Ведь это – исторический факт, когда Бирон в злобе обрывал кружева на своем камзоле, кружева, над плетением которых слепли крепостные кружевницы!

Отец проговорил в ответ что-то неопределенное, а когда после спектакля, вернувшись домой, рассказал моей матери этот случай, то признался ей, что ничего подобного он не вычитал и что сделал это совершенно случайно.

Это показывает, насколько верно действовало воображение Фёдора Ивановича и как правильно руководила им его чуткая интуиция.

К концертам Фёдор Иванович готовился особенно тщательно, проходил с аккомпаниатором романсы или арии (впрочем, арии исполнял редко), детально разрабатывая каждую музыкальную фразу, продумывая каждую интонацию; он умел голосом передать стиль, настроение, тончайшие оттенки и словно рисовал звуками.

Особенно владел Фёдор Иванович «светотенями» и от тончайшего пианиссимо умел довести звук до полного и мощного форте. При этом в голосе Фёдора Ивановича никогда не было ни одной расшатанной ноты, ни одного вульгарного звука. Неповторимый по красоте тембр придавал его исполнению особенную задушевность и законченность.

Но это лишь внешняя сторона. Что же касается внутренней, если можно так сказать – «духовной» стороны, то здесь Шаляпин подымался на недосягаемую высоту, волнуя слушателей каждой фразой, – и публика то плакала неподдельными слезами, то искренно смеялась.

В 1924 году мы всей семьей поехали в Париж на свидание к отцу, который гастролировал во Франции.

Остановились в гостинице «Балтимор» на авеню Клебер.

Как-то вечером, после продолжительной прогулки по Парижу, усталые, вернулись мы в гостиницу. Сели ужинать. Подали какие-то изысканные блюда с замысловатыми названиями, отец вдруг сказал: «До чего ж мне надоели все эти деликатесы и разные «птифуры». Поел бы я сейчас хороших щей с грудинкой, воблы и «вятских рыжиков», а потом попил бы чаю с молоком; вот кабы сейчас стояла на столе крынка с красноватым топленым молоком и эдакой, знаете ли, коричневой корочкой, и непременно бы разливать молоко деревянной ложкой! Да где уж тут!… Не только крынки, пожалуй, и топленого молока во всем Париже не найдешь!!»

Отцу взгрустнулось, и вдруг он предложил всем нам, детям: «Давайте-ка споем волжские песни. Я буду запевать, а вы подтягивайте!»

«Вниз по матушке, по Волге…»

Нас было пять человек братьев и сестер, и что было духу мы грянули: «по широкому раздолью…» Пели стройно и складно, а отец дирижировал.

Вдруг дверь в номер отворилась, и на пороге появилась Иола Игнатьевна; она была растеряна, даже перепугана.

– Вы с ума сошли! Боже мой, мы ведь в гостинице. Посмотрите, что делается в коридоре, там же полно народу. Впрочем, они, кажется, довольны, – уже смеясь, добавила она.

– Придется извиниться…

Отец выглянул в коридор. В ответ раздались аплодисменты:

– Браво, браво!

Больше мы в этот вечер не пели, но до поздней ночи говорили о России, о далекой, но всем родной Москве.

Последняя моя встреча с отцом была в 1932 году.

Я приехала к нему в Париж, где он жил последнее время.

Поезд прибывал рано утром. Я ожидала увидеть на перроне отца. Но, к моему удивлению, не только отца, но вообще никого на перроне не оказалось; я решила, что все проспали, как вдруг увидела бегущего мужчину, за которым, размахивая руками и что-то выкрикивая, бежали носильщики.

Я узнала своего брата Бориса, который мне кричал по-русски, что он пробрался на перрон вопреки всем правилам и что отец и родные ждут меня за оградой, где и полагается ждать встречающим.

Подходя к ограде, я сразу увидела отца. И мне вспомнилось, как А. М. Горький назвал отца «Колокольней». Он действительно был выше всех чуть ли не на голову.

Братья и сестры с громкими криками бросились мне навстречу, и мы шумно здоровались на удивление прохожим.

У меня в руках был большой букет васильков, которые мне принесли друзья на вокзал при отъезде из Москвы.

Отец вдруг заметил этот букет, лицо его просияло радостным удивлением:

– Неужели наши васильки? – спросил он. – Конечно, наши!

И он выхватил у меня букет и прижал его к груди. Мы пошли к выходу, сели в машину и быстро добрались до дома. Дома меня забросали вопросами. Я еле-еле вырвалась на мгновенье, чтобы привести себя в порядок. В мою комнату то и дело стучал отец, приговаривая:

– Ну, Аринка, скорее, черт тебя знает, сколько времени ты одеваешься!

Сели завтракать. Только тут я увидела, что отец постарел.

– Как хорошо, Аринка, – говорил он, – что ты приехала. Вот мне кажется, что ты кусочек Москвы с собой привезла. Скажу тебе откровенно, надоели мне все эти заграницы. Так хочется в русскую деревню… Вот бы, как прежде, с Костей Коровиным рыбку половить на «Новенькой» (мельнице). Знаешь, давай-ка сегодня соберемся у Борьки и устроим «эдакий» вечер. Позовем Сережу Рахманинова, Костю Коровина…

Так и сделали. Вечером собрались у брата. Наварили пельменей (любимое кушанье отца), достали русской водочки – и пошел пир горой.

Сначала пели под гитару, потом стали петь русские песни. Запевал отец, все семейство подтягивало хором, дирижировал С. В. Рахманинов.

Потом запели какую-то плясовую, и отец с Коровиным сорвались с мест и пустились в пляс. Было необычайно забавно и весело. Фёдору Ивановичу было тогда пятьдесят девять лет.

На следующий день отец встал рано. Я заметила в нем резкую перемену: он был грустен, сосредоточен и неразговорчив.

К вечеру он несколько оживился, подошел ко мне и сказал:

– Давай поговорим о Москве. Пойдем в гостиную.

Странное впечатление производила на меня эта гостиная в стиле Людовика XIV, с тяжелыми мрачными гобеленами на стенах; так не вязалась она с обликом отца.

Резким диссонансом казался висевший над камином портрет Шаляпина работы художника Кустодиева, где он изображен в меховой, нараспашку, шубе, на фоне русской ярмарки.

Отец сел в кресло, я – напротив.

– Ну, расскажи, – обратился он ко мне, – как работают в московских театрах артисты?

– Прекрасно.

– Да? А вот мне плохо. Приходится играть черт знает в каком окружении, в каких условиях. И декорации, и оркестр, и костюмы плохие. Как часто вспоминаю я своих московских товарищей и, главное, чудесный оркестр Большого театра…

– Поедем в Москву.

– Я бы с радостью, но боюсь…

– Чего же ты боишься?

– Сомнение меня берет, боюсь – отстал я от вас, от вашей жизни. Слышу, у вас новые пути, новое искусство. Вот молодежь, она меня не знает, никогда не видела. А вдруг покажусь ей устаревшим, отжившим. Не примут они, пожалуй, меня!

Я стала доказывать ему, что он ошибается, что надо ехать в Москву.

Он вздохнул.

– Не выполнил я своего назначения в жизни. Может быть, пел, играл неплохо, а вот театра не создал. Где мой театр?.. Там, в России…

Потом он вдруг спросил:

– А ты Есенина знаешь?

– Да, была немного знакома.

– Нет, не то, – стихи его знаешь?

– Знаю.

– Можешь прочесть?

– Могу.

– Прочти.

Я начала читать:

Когда я взглянула на отца, его глаза были полны слез.

– Ничего, ничего, это хорошо!.. Пойдем, послушаем Москву!

Мы подошли к радиоле, включили Москву, но был уже поздний час, мы услышали только бой часов Кремлевской башни… Отец обнял меня, и мы долго молчали…

Погостив некоторое время в Париже, я собралась обратно в Москву. Отец же должен был ехать на концерт в Англию, и я пошла проводить его на вокзал. Он показался мне еще более осунувшимся и печальным в этот прощальный час. Как-то порывисто схватил он меня за руку, когда настали минуты расставанья, и долго, взволнованно целовал. И вдруг мне показалось, что я больше никогда его не увижу… Отчаянье и страх охватили меня, но я сдержала себя, и, только когда поезд отошел от платформы и в последний раз в окне вагона мелькнуло его лицо… я заплакала.

Предчувствие мое оправдалось… больше я его не видела.

Прошло еще шесть лет…

Я получала письма от отца. Он писал часто. Он тосковал…

Последние годы его жизни отмечены постоянными помыслами о родине. Он был восхищен успехами строительства в России и все более глубоко страдал вдали от родной страны. Он понял всю трагедию своей жизни, осознал свою ошибку, но… поздно. Он был уже на пороге смерти.

Весь последний период жизни отца прошел под знаком неосуществленной мечты о возвращении домой, на родину, в Советский Союз! За год до смерти, несмотря на запрещение врачей, отец вышел из дома, чтоб посмотреть фильм «Петр I». «В прошлом году, – писал отец, – я читал первую книжку, то есть первый и второй тома Толстого, и скажу откровенно – был в восторге, превосходно написано. Все актеры в фильме играют очень хорошо… Перед картиной показывали Эрмитаж, Третьяковскую галерею, Музей Ленина и, главное, – канал Волга – Москва – раздавительно!»

Отец умер в Париже 12 апреля 1938 года от тяжелой болезни – лейкемии (злокачественное белокровие). Болезнь продолжалась около полугода, постепенно истощая организм и ослабляя сердечную деятельность.

Началась болезнь с того, что отец стал сильно задыхаться; в одном из писем он писал мне: «Я потерял вместилище груди, мне тяжело вздохнуть, когда я делаю несколько шагов, мне кажется, что я вбежал на десятый этаж…»

В другой открытке я прочла: «Мне кажется, что я медленно, но верно умираю…»

Было сделано все возможное для спасения, но ничто не принесло ему облегчения.

Приблизительно за неделю до смерти врачи уже не скрывали, что положение безнадежно, что от острого белокровия наука не знает спасения. Можно было лишь удивляться стойкости организма отца.

– Не плачьте обо мне, если я умру! – говорил он. – Я прожил большую жизнь…

Сестра писала: «Однажды, за несколько дней до смерти, ему было особенно плохо и он особенно тяжко страдал. По-видимому, он изо всех сил сдерживал стоны. В этот момент вошла к нему Дася. Он увидел ее, вдруг улыбнулся и, должно быть, для того, чтобы скрыть от нее свои страдания, стал рассказывать ей, как в детстве, сказку про Мишку на деревянной ноге…»

За несколько дней до смерти я говорила с отцом по телефону. Он просил меня приехать к нему.

– Я очень страдаю, – сказал он мне. – Не можешь ли ты ко мне приехать? Кого мне попросить, чтоб тебе разрешили это?

Я успокоила его, сказав, что хлопочу о выезде. Выехать мне, однако, не удалось…

Голос отца по телефону звучал прекрасно… но это был обман. Ему уже было очень плохо. Сестра впоследствии писала мне, что он старался изо всех сил говорить бодро, чтоб не испугать меня.

Тяжелые дни переживали мы с матерью. В день смерти отца я была у своих друзей. Предложили тост за выздоровление Фёдора Ивановича…

В ту же минуту неожиданно раздался телефонный звонок – мать вызывала меня домой. Тяжелое, горькое чувство сжало мне сердце. Я все поняла…

Мать встретила меня словами:

– Ириночка, Шаляпина больше нет…

Через несколько дней моя мать получила письмо от сестры Лиды. Вот что она писала: «Моя дорогая мамусенька, вот сейчас вырвала наконец минуту, чтобы написать тебе после того ужаса, что произошло.

Папа еще дома, его бальзамировали. Он лежит такой изумительно красивый, с совершенно спокойным лицом, даже немного улыбается. Хоронить его будут в понедельник утром.

Его гроб будет стоять некоторое время в «Опера», где будут петь артисты и оркестр будет играть.

Мы были с папой, стояли рядом у его кровати до последнего вздоха. Утром он метался и очень страдал, был в полусознании.

Часам к четырем с половиной мы снова собрались у его изголовья. Ему сделали множество уколов, чтобы успокоить его страдания. Его последние слова были о русском театре, и сам он спросил: «Где я? В театре?» Потом он замолк, его глаза смотрели немного наверх, в одну точку. Он лежал уже спокойно и дышал с трудом, потом… перестал дышать. Это был конец.

Умер спокойно, ни одной судороги. Заснул.

Я до сих пор не могу привыкнуть к мысли, что папы нет, мне все кажется, что он спит только.

Мир праху его и вечная ему память!

Целую тебя крепко, мамуся моя ненаглядная, все время думаю о тебе, и знаю и чувствую, что в этот страшный час ты с нами и с отцом.

Целую тебя и люблю. Твоя Лидуша.

Борис приезжает сегодня, бедный Федюша не успел».

Младший брат Фёдор прислал телеграмму: «Я с тобой». Эту телеграмму положили отцу на грудь.

Брат Борис поспел лишь на похороны и сделал рисунок с отца в гробу.

Париж устроил Шаляпину грандиозные похороны. Доступ к его телу был открыт для всех. Тысячи людей пришли отдать долг великому русскому артисту.

Французские рабочие принесли букеты полевых цветов. Со всех концов света были получены сочувственные телеграммы. Все газеты оповещали о смерти Шаляпина.

Похороны состоялись 18 апреля 1938 года. Гроб с телом Шаляпина был установлен в Гранд-Опера. Такой чести не удостоился еще ни один артист. Играл оркестр, пел хор Оперы.

Похоронили отца на кладбище Батиньоль.

Когда гроб опускали в могилу, кто-то из родных бросил в нее горсточку русской земли…

На медной доске было выгравировано на французском языке:

…мамин брат, дядя Масси, красивый и черноволосый, с небольшими усиками и сверкающими, как у мамы, белоснежными зубами, очень любил нас дразнить. У нас от папы осталось много открыток, где изображены типы разных народов в своих национальных одеждах, где итальянцы все похожи на нашего дядю Масси. Он всегда, как многие другие, судил о России как о снежной стране, где свободно гуляют волки и медведи, говорил, что они, наконец, съедят нас – так пугал нас, когда мы возвращались после лета к себе в Москву. Сам он был, как и все итальянцы, суетливый, вечно занятой и взъерошенный. Мечтал стать миллионером, но, несмотря на постоянную помощь отца, который даже купил ему фанерную фабрику недалеко от дома, разорился. Я хорошо помню эту фабрику, мы были зачарованы ею, она вызывала не только любопытство у нас, детей, но и страх своей большой и вечно дымящейся трубой, огромными машинами внутри. Дядя нас туда таскал и удивлял всякими чудесами. В конце концов он её продал в 1914 году, так и не сделавшись миллионером. Зато его преемники разбогатели, переделали фабрику и стали выпускать консервы для армии. Нам было жалко смотреть на дядю Масси, он был очень добрый и жизнерадостный, но весьма легкомысленный и увлекающийся. С дядями нашей семье не повезло <…> Дядя Вася, папин младший брат, был очень похож на папу, но он ростом был пониже отца, а тонкими чертами лица даже превосходил его. У него были те же густые белые брови, тот же цвет волос и бутылочно-зелёные глаза, тот же острый подбородок. Он так же, как отец, носил шляпу. Я никого не могу вспомнить, чтобы так красиво носили шляпу, как отец. Это была не шляпа, а настоящий элегантный головной убор. Дядя Вася умел носить костюмы, которые ему папа заказывал, как и себе, за границей, у него были изысканные манеры, осанка и благородная походка. Отец таскал его по своим гастролям и этим испортил его: он любил играть в казино в Монте-Карло и частенько проигрывал крупные суммы. Правда, при этом спокойно стоял во фраке и равнодушно наблюдал, как золото уплывает от него… Отец многое пытался сделать для него, но Василий ничем не увлёкся. У него был отличный тенор, хорошая фразировка и чувство музыки, но… всё было напрасно. Его сгубило пьянство…

Крым. Жаркие сияющие дни. Семья наша проводит это лето на курорте Суук-Су – так называли этот поистине райский уголок Черноморского побережья. Мы снимали прелестную виллу, которая стояла высоко над морем, откуда открывался вид на весь залив. В море отражалось солнце миллионами ослепительных звёзд; недалеко от берега возвышались два скалистых островка – Адалары. Слева гора Аю-Даг, а в середине самого побережья мысом выступала знаменитая Пушкинская скала-полуостровок, о которой и будет речь в моём рассказе.

Пушкин на этой скале, собственно, никогда не бывал, а своё название она получила из-за волн, яростно об неё разбивавшихся и производивших звук пушечного выстрела.

С утра, в купальных халатах, все весёлой гурьбой сбегали вниз на пляж. Отец впереди всех. Он на ходу сбрасывал халат и с разбега бросался в воду. Пловцом он был замечательным. Плавал быстро, «сажёнкой» – и впечатление было, что плавает он не в воде, а над водой, и сразу же исчезал с поля зрения, уплывая далеко, неведомо куда и надолго. Когда уже нам становилось за него тревожно, он вдруг появлялся у самого берега, как-то вырастая из волн морских, во весь свой могучий рост, искрящийся, радостный, как некий солнечный бог. А потом любил забираться на Пушкинскую скалу, полежать на солнышке и предаваться мечтам… Вот там-то и запала ему эта мечта глубоко в душу и сердце… А мечта претворилась в твёрдое решение эту скалу приобрести, построить на ней «дворец», куда со всех концов России будет съезжаться талантливая молодёжь, чтобы проводить там лето, не думая о завтрашнем дне, о хлебе насущном, чтобы могли они там работать и творить в спокойствии.

И чтобы посередине дворца возвышалась башня, на макушке которой будет жить он сам. Но как всё это осуществить? Захочет ли Ольга Михайловна Соловьёва, владелица всего курорта, продать эту скалу? Свою мысль он поведал нашей матери. Мама отнеслась к этому скептически, но и не отговаривала отца. «Она поймёт меня, – говорил он, – я уверен. Я её уговорю». Ольга Михайловна, так же, как и отец, принадлежала к крестьянскому сословию.

В молодости пришла работать к барину в этот самый курорт. Красива она была необычайно. Барин влюбился в неё без памяти, женился на ней и после смерти оставил ей громадное состояние.

Ольга Михайловна вела курорт твёрдой рукой и светлым разумом. А ведь не легко это было. Несколько гостиниц, большое казино, виллы, громадный парк, неисчислимый штат служащих и т. д. Везде она поспевала, всюду был её хозяйский глаз, во всём был порядок и благоустройство. Когда и как она всё это успевала – непостижимо. У Ольги Михайловны и речь, и походка, и движения были медлительны. Никогда никакой суетливости, и всегда приветливая улыбка, приветливое слово для всех. Была она ещё очень хороша собой: высокая, дебелая, с царственной поступью! Всегда и неизменно в день своих именин Ольга Михайловна объявляла всех жителей курорта своими гостями. Ели, пили, сколько душе угодно; шампанское лилось рекой, и никаких счетов – именинница угощала.

Устраивались всевозможные развлечения, вечером запускался сказочный фейерверк, на эстраде играл оркестр. Собирались, главным образом, перед казино, на большой площадке, в середине которой росло огромное дерево-мимоза, под сенью которой расставлялись столы со всевозможными яствами. Сама же хозяйка в боярском костюме, в кокошнике, усыпанном жемчугами, выступала павой, расточая свои улыбки и слова приветствий. Поднимались бокалы с поздравлением, и громкое «ура!» оглашало всё Суук-Су. Будучи поистине широкой натурой в жизни, в делах Ольга Михайловна знала место и цену каждой копейке.

Вот тут-то и нашла коса на камень… В первый же раз, когда отец заикнулся о продаже ему скалы, Ольга Михайловна смерила его, с ног до головы, удивлённым взглядом и просто ничего не сказала – рассердилась. Но отец не сдавался. При всяком удобном и неудобном случае он заводил разговор о скале. Ольга Михайловна упёрлась. Упёрся и отец. Как её уломать? Он был одержим этой мыслью. Предлагал баснословную цену за скалу, наконец стал подъезжать к матери нашей с просьбой: «Поговори ты с ней. Вы, бабы, может быть, между собой как-нибудь сговоритесь!» Но бабы не сговорились… Как только мать заводила об этом речь, лицо Ольги Михайловны, всегда приветливое, делалось каменным, и… полное молчание. Один только раз она ответила: «А ты, Фёдор Иванович, хотел бы, чтобы посреди твоего имения кто-нибудь выстроил дворец, или даже избу?»

Мы любили из Суук-Су ходить пешком в Гурзуф. Это была чудесная прогулка вдоль берега. Любила с нами ходить и мама, тем более что в Гурзуфе, перед Кургаузом, на эстраде выступал итальянский оркестр, и матери нашей, итальянке, приятно было послушать своих сородичей, а иной раз и поговорить с ними на родном языке. А люди они были милые, превесёлые и забавные. Однажды мы услышали там приехавшего на гастроли эстрадного певца, баритона Карло Феретти. Это был высоченный, лохматый, долговязый парень. Хриплым голосом, на ломаном русском языке, он объявлял название каждой песни, которую будет петь. Каково же было наше удивление, когда он запел.

О Шаляпине писалось много, о его даровании, личности, творчестве, о знаменитостях, с которыми ему приходилось встречаться. Мне же хотелось бы показать его совсем с другой стороны – не как артиста, а как человека. Рассказать о его будничной жизни. Правда, артист и человек сливались в нём, и, может быть, это как раз является самой характерной из его черт. У него не было границы между сценой и жизнью. Творчество окрашивало его каждодневную жизнь. Рассказчиком он был совершенно исключительным. «Играть» он не переставал никогда, но и выступления на сцене не были для него редким и выдающимся событием. В Париже он годами рассказывал моей младшей сестре Дасе придуманную им сказку о каких-то «северных и южных колдунах и о мохноногих»; при этом северные колдуны были добрые, а южные – злые, и все они обладали способностью обращаться в разные предметы, и между ними, конечно, шла борьба. Не только Дася, но и взрослые с увлечением заслушивались их необыкновенными приключениями.

Отец обладал неисчерпаемой детской жизнерадостностью, которая не покидала его до самых последних лет. Шутка была для него насущной потребностью. Сидим мы, бывало, и слушаем радио. Скучный голос вяло сообщает: «Сейчас ровно четверть десятого». И вдруг отец срывается с места, подставляет к стене стул и с жестами чрезвычайной поспешности и суетливого волнения переставляет часы, а затем медленно слезает со стула, еле переводя дух, и с глубоким волнением говорит: «Ну, слава Богу! Переставил часы». Конечно, пустяк, мелочь. Переставил человек часы. Но в коротенькую сцену, разыгранную для своих домашних, он, как артист, вкладывал не меньше искусства, чем в торжественные выступления перед публикой. И наша жизнь была полна таких экспромтов. Сижу я как-то раз в гостиной – было это в Париже, раскладываю пасьянс. В доме тихо, все разбрелись. Заходит отец в халате, посмотрел на меня и, ничего не сказав, вышел. Через несколько минут возвращается, смотрит на меня рыбьими глазами и произносит: «Пасьянс раскладываешь? Ну и я вот тоже пасьянс раскладывать буду…»

И, вытащив из-за спины колоду каких-то невероятно огромных карт (кто-то, кажется, подарил ему их в Америке), он вдруг начинает с шумом бросать карту за картой на стол, сопровождая каждое движение выразительной мимикой. Разыграно это было артистически, каждая мелочь продумана: и медленное появление, и бесстрастные слова, сказанные глуповатым тоном, и внезапные жесты, с которыми он клал огромные гротескные карты на стол рядом с моими обыкновенными картами, которые вдруг стали смешными по сравнению с этими великанами. Я, кажется, никогда в жизни так не смеялась. И отец был доволен – он любил отзывчивую публику. Он любил, чтобы всё, что он ни делает, было удачно, и привык к этому. Успех неизменно вдохновлял его. И вместе с тем он сам был благодарным зрителем. Михаил Чехов в роли Мальволио в «Двенадцатой ночи» Шекспира заставлял отца так хохотать, что ему едва не становилось дурно. Он продолжал смеяться даже по дороге домой и никак не мог насладиться полученным удовольствием. Впрочем, остро переживал он не только забавное. Реакция его была на всё творчески повышенная. Воображение его не потухало ни на минуту. Как-то мы были с отцом в Берлине на спектакле в театре миниатюр Я. Д. Южного «Синяя птица»22.

В программу вечера экспромтом снова включили «Помолвку» по рассказу Ш. Алейхема. И когда на сцену вышла певичка и запела «Бублички» (популярная тогда песня Я. Ядова (Давыдова)), где в последнем куплете поётся:

Казалось бы, чего особенного: вышла певица и поёт… Но на отца этот номер произвёл совершенно необъяснимое трагическое впечатление – настолько, что он вышел из ложи. Вдруг он всё это вообразил «по-человечески» в мировом масштабе, что вызвало у него непосредственное страдание23.

Идём мы с ним, гуляем по городу24. Вечером у него спектакль – «Борис Годунов», да ещё по-итальянски. Он по обыкновению страшно нервничает: «Ей-богу, пропал голос. Ну как я буду петь сегодня?» Он пробует голос и издаёт какие-то дикие звуки – то пискнет, то захрипит, то рявкнет. Не поймёшь, шутит он или нет! «А тут ещё, – говорит отец, – суфлёр с миланским акцентом. А если я его не пойму? Вот история, во-первых, потерял голос, а во-вторых, забыл итальянский!..» – «Ну, что ты! Забудешь по-итальянски – будешь продолжать по-русски», – сказала я, и это его сразу успокоило. Мы проходим по центральным улицам. Итальянцы узнают отца, громко шепчут: «Шаляпин, Шаляпин…» Мы подходим к галерее «Пассаж», и я начинаю рассказывать ему: «Знаешь мозаику посредине галереи, где изображён бык? Итальянцы считают, что он приносит счастье. Если ты готовишься к чему-нибудь важному – идёшь в любви объясняться или дом продаёшь, – надо наступить этому быку… ну, на одно место. Правда, городские власти решили, что это неприлично, и распорядились переложить мозаику, и теперь этот бык изображён с некоторыми анатомическими сокращениями, но итальянцев это не смущает, и они уверяют, что он продолжает по-прежнему приносить им счастье». И, заметив подозрительные искорки в глазах отца, я поторопилась прибавить: «Только ты этого не делай, а то неудобно, смотрят». Он воскликнул: «Что ты, что ты, и придёт же тебе в голову!»

Но когда мы приблизились к роковому месту, с отцом произошло нечто неожиданное. Он не только наступил на мозаику, но и начал с неудержимым весельем пританцовывать на ней, к великому восторгу окружавшей толпы. Затем, оглянувшись, он, как ни в чём не бывало, величественно проследовал дальше.

Из жизни в Милане запомнилась мне и другая сценка. Проходя однажды мимо церкви, мы остановились посмотреть вместе с толпой, что происходит. Из церкви появилась процессия во главе с прелатом в пышном фиолетовом облачении. Толпа начала аплодировать со свойственным итальянцам энтузиазмом. И вдруг отец тоже начал хлопать, но как! Можно было подумать, что он всю жизнь ждал этого момента, что ради этого он приехал за сотню километров. И вот теперь он стоит и аплодирует, и по лицу его проходит гамма переживаний. Я с изумлением смотрю на него. Неожиданно он поворачивается ко мне и говорит будничным тоном: «Ну, что же, пошли! Что же ты стоишь?»

Лицедейство было ему необходимо. Даже больше – жизнь его состояла в лицедействе. Ему надо было всё время выражать что-то, и каждый раз даже самый пустяшный образ его должен был быть убедительным.

Люди относились к нему непросто. Его, пожалуй, боялись, он внушал невольный трепет, и никто не был с ним естественным. Личность его подавляла и вызывала преклонение и страх – он каждую минуту мог вскипеть, рассердиться, и никогда нельзя было знать заранее его реакцию. Часто он начинал гневаться – именно гневаться, а не сердиться – от пустяков, и мелочь же могла привести его в самое счастливое настроение. Когда он сердился, всё лицо его белело, даже глаза делались у него «белыми» в такие минуты. Светло-бутылочного цвета, они становились тогда прозрачными и бесцветными. Брови – и те линяли, и всё лицо становилось таким опустошённо-страшным, что люди предпочитали исчезать.

Бывало, сидит за столом и медленно тасует карты. Пристальный взгляд его был тяжело переносим. «Ну, что же?..» – спросит он. И сразу же становилось не по себе. Взгляд его пронизывал насквозь. Казалось, он заранее знает, что ты подумаешь, что сделаешь.

Он был очень требователен к тем, с кого можно было спрашивать, и к тем, кто претендовал на многое. Зато скромность и старательность он ценил, даже если она не давала заметных результатов. Не терпел он только самоуверенности и апломба или, вернее, не давал таким людям спуску, требовал с них полной мерой, и надо сказать, что немногие это выдерживали.

Искусство не ограничивалось для него сценой. Он считал, что каждый может и должен, если берётся, быть в своём деле артистом. Я, Шаляпин, берусь петь – знаю, что я делаю, и пою, как следует. А ты вот, портной, берёшься костюм мне сшить и деньги дерёшь соответствующие, – я же тебя предупреждал: имей в виду, у меня одно плечо кривое (при своём безупречном сложении отец любил называть себя уродом: одно плечо у него было чуть выше другого), – так чего же ты, мерзавец, мне испорченный костюм приносишь, да ещё после двух примерок?

Была, впрочем, одна вещь, которая неизменно приводила отца в глубочайшее негодование – это недобросовестность. Неловкость, неумение, беспомощность – сердили его, но недобросовестность – возмущала, и он её никогда не прощал. К себе он был ещё требовательнее, чем к другим; он знал, что ему много дано, и сам взыскивал с себя строго. У него была настоящая страсть к совершенству. Нельзя было криво вешать картину, нельзя было некрасиво одеваться, – даже это вызывало у него раздражение, и относился он к таким вещам нетерпеливо и нетерпимо. Самому ему почти всё давалось легко. Он был прекрасным спортсменом, великолепно плавал, красиво ездил верхом, хорошо играл на бильярде. Не давался ему только теннис, движения его были неуклюжи, и это бесило его, самолюбие его страдало.

Самолюбив он был чрезвычайно и к тому же по-детски горяч и экспансивен. Как-то раз он предложил мне сыграть с ним на бильярде, других игроков под рукой не оказалось. Мне было тогда лет 13, я бильярдом очень увлекалась и проводила за ним, вместе со своими братьями и сёстрами, каждую свободную минуту. «Сыграем?» – предложил отец своим неторопливым голосом. И, не дождавшись ответа, прибавил: «Дать тебе, что ли, двадцать очков вперёд?..» – «Ну, давай», – ответила я на всякий случай. Я его обыграла. И тут он вдруг здорово рассердился. По-настоящему. И холодно заявил: «Это я нарочно, из вежливости». Но глаза его глядели не вежливо и даже недобро. Они были «белыми». Он привык быть первым. Установившаяся за ним репутация человека «с плохим характером» объяснялась, в значительной степени, той же требовательностью во имя совершенства. Вспоминаю одну из его гастролей в «Фаусте». В последнюю минуту певец, исполнявший партию Валентина, заболел и был заменён другим, который, конечно, страшно волновался перед выступлением. В сцене дуэли, при словах: «Вот крест святой», шпага у Валентина должна сломаться. Делалось это очень просто. Валентин нажимает кнопку, шпага ломается, его ранят, и он падает. И вот на спектакле Валентину в волнении никак не удаётся нажать на кнопку. Шаляпин ударяет его по шпаге – и ничего, опять – и то же самое. Публика начинает веселиться, драматический момент сорван, и на всю залу слышится выразительный бас отца: «Болван!»

Отец очень страдал, если ему случалось, не сдержавшись, обидеть человека, что иногда и бывало с ним в пылу творческой работы. Но прощать – за искусство – он никогда не научился25.

Отец любил с нами подурачиться. Уже в эмиграции, во Франции, когда мы – замужние и женатые – собирались на нашей вилле в StJean-de-Luz, казалось, что наши детские затеи продолжаются. Помню, пели мы хором совсем дикую песню, в которой каждый по очереди запевал: «Как у бабушки, у Варварушки, и на лавке козёл, и под лавкой козёл». Остальные подхватывали хором: «Хау! Рила, рила хау, хау хау рила, рила хау, хау, хау!» А потом вступал отец: «Здравствуй, Гаврила!» И снова все хором: «Рила, рила» и т. д. Конечно, песня разбивалась на голоса и каждый раз всячески варьировалась. А ещё на мотив песни «Разлука ты, разлука…» отец любил петь про какого-то сквалыгу. Пел он это каким-то пьяным, отвратительно трескучим голосом, с нарочито хамским завыванием. Пусть песня, если её таковой можно назвать, была странной, но образ отец создавал весьма жизненный: «Сквалыга ты, сквалыга – Совецка голова. Убью тебя, сквалыга, шестого сентября. Шестого дожидался, сквалыга не пришёл. С женой моей связался – её с собой увёл. Сквалыга ты, сквалыга – Буржуйска голова. Убью тебя, сквалыга, седьмого декабря. Седьмого я дождался – жена к нему ушла. Пошла за говночиста, детей с ним прижила. Россея ты, Россея – совецкая страна. Так будешь ты, еСеСеСеР, теперь моя жена!»26

Музыке я учился, но, как многие дети, ленился играть гаммы, упражнения, этюды. Жалел потом, что не получил настоящего музыкального образования. А вот петь очень любил. У меня был бас, ниже отцовского: отец легко шел вверх, а я – вниз. И вот однажды я попросил его послушать меня. Он был само внимание, когда я пел. А потом сказал: «Я тебе не советую делать пение профессией. Не потому, что голос твой не хорош. Нет. Но в нашем положении, в эмиграции, тебе лучше оставаться художником – в какой-то мере это искусство интернациональное. А петь по-русски, когда вокруг не знают языка, невыносимо трудно. Трудно, когда тебя не понимают… Ведь твой родной язык – русский, никогда, ни на каком другом ты не сможешь петь так, как на русском…28

Живи, учись, взвешивай, будь честен! Никогда не пей алкоголей. И благо тебе будет, и долголетен будешь, и будут любить тебя люди. Работу делай своим наслаждением. А я всегда люблю тебя, милый сын мой Борис! Твой Папуля. 1936. Проездом через Америку36.

– Брат Федя завтра приезжает, а маму и Ирину не выпустили из России. Папа сам говорил с ней за три дня до смерти по телефону»37.

«Я был очень тронут и тем, что Коненков повёз меня туда, и тем, что память отца чтут. Коненков ведь с юности был для меня богом. Учитель мой, один из колоссальных скульпторов мира. Это ведь он памятник Пушкину переставил, говорил: «Плохо, что Пушкину солнце светит в спину. Нужно, чтобы светило в лицо».

Сестра Ирина спрашивает:

– Сколько у тебя, Борис, отцовских портретов?

– Три или четыре…

– Где они?

– В разных концах света… Один в Париже, другой – в Колорадо-Спрингс… Вы знаете, сёстры и я, мы мечтаем о том дне, когда эти портреты, как и всё шаляпинское, будут собраны в Москве. Когда в Москве откроется музей Ф. И. Шаляпина, – тогда всё вернётся сюда… Именно это я и сказал министру Екатерине Алексеевне Фурцевой, которая с большой заинтересованностью, как мне показалось, встретила мысль о создании этого музея…

– А каким представляют музей дети Шаляпина?

– Он должен воссоздать жизнь и труд отца, – говорит сын, – гениальность русского народа, русского искусства. Естественно, мы надеемся, что музей будет в Шаляпинском доме, на улице Чайковского, в доме, где бывали все – Горький, Рахманинов, Глазунов, учёные, художники, общественные деятели. Бывали Луначарский, Демьян Бедный, Семён Михайлович Будённый…

– Такой музей, думается, может иметь мировое значение, – замечает Ирина Фёдоровна. – У меня хранятся горы афиш, программ, писем, фотографий – я буду рада передать всё это музею.

– И у меня для него кое-что припасено, – дополняет Борис Фёдорович. – Например, театральные костюмы отца. Не удивляйтесь, они сохранены… Многое берегут Лидия и Татьяна в США, Марфа – в Ливерпуле, Марина и Фёдор – в Италии…38

«Всем нам будет легче жить, когда ты будешь около нас… Именно теперь ты нам нужна более, чем когда бы то ни было… Ты наша единственная опора и заступница. Ты единственная, кто может оградить нас от покушений «папиной мадам» на наше благополучие…», а через месяц вновь зовет приехать мать: «Если ты будешь здесь, то и папа будет лучше к нам относиться, считаясь с тобой. А так он делает то, что хочет»39.

…Этот портрет начал писать отец сам в 1904 году. Он неплохо рисовал. Его рисунки, да и сам его дар художника требуют особого рассмотрения и, может быть, исследования. Во всяком случае, те из них (а это в основном автопортреты), выполненные чёрной тушью, карандашом, иногда просто пером, всегда всех поражали не только поразительным сходством с оригиналом, но и мастерским штрихом. Он свой профиль, особенно свою, как он называл, «волчью» шею, рисовал, не отрывая перо, в несколько секунд. Так вот, Константин Алексеевич Коровин посмотрел и стал продолжать портрет, а отец, стоя рядом, отвлекал его своими советами, едкими замечаниями и балагурами. Пришёл барон Клодт, посмотрел, отодвинул их обоих и начал писать сам. «Бросим, братцы», – сказал отец. Так и бросили бы, не приди к нам Валентин Серов. Он взглянул на их творчество, сделал всего несколько мазков, и случилось чудо: портрет сразу ожил, как говорится, «заиграл», стал произведением искусства. С тех пор он всегда висел у нас дома в Москве, позднее в Париже, а после смерти отца хранился у меня. Я давно хотел его привезти в Союз, мы с матерью и раму подобрали в цветах Большого театра: красном в золоте. Хотели бы, чтобы он там в фойе висел, но картина тяжёлая и трудно везти…41

Благодарить меня, наверное, не за что: это мой долг – вернуть на Родину произведения искусства, когда-то подаренные отцу друзьями-художниками. И я торопился это сделать… Я как бы продолжаю дело, которое начал мой брат Борис, художник, хранивший эти полотна. Он ведь в своё время переправил в Москву почти все театральные костюмы отца. Был привезён на Родину и портрет отца, который писали совместно Коровин и Серов. Борис подарил Москве и некоторые свои работы – об этом многие знают. Когда Борис в 1979 году умер, я специально съездил в США, чтобы подготовить эти полотна к отправке в Москву. Мне трудно было захватить всё, что я намерен перевезти в Москву. Мне придётся съездить туда ещё раз. Там остался портрет отца, который написал Борис и который я сам впервые увидел лишь полтора года назад. Есть там и такие вещи, как поленовский эскиз костюма Мефистофеля, который художник делал для отца; костюм Олоферна работы Серова (кстати, у отца долго оставалось ощущение, что ему чего-то важного не хватает в этом костюме, и полное удовлетворение наступило лишь после того, как однажды на одной из советских выставок за границей он купил бухарский халат); карикатура Серова на отца, некоторые его личные вещи, «балетные» рисунки Бориса и ещё кое-что.

Да, весёлое и счастливое было время моего детства. <…> Мама была гений семьи. Мы с друзьями: Юркой Слоновым, Пашкой Массальским спускались по перилам, прибегая с улицы, и стучались к маме, докладывая: «Боря!», «Таня!», «Федя!» и т. д., т. е. пришли с гулянья. Я страшно обожал эклеры и всё клянчил у матери: «Ма! Хочу эклер! Ма! Хочу эклер!», – на что мать, коверкая русские слова, отвечала мне: «Я тебя сейчас такой по морда эклер дам!»

Он воспитывался в православии, всё детство пел в хорах церковных, в последние годы много выступал с хором Афонского и пел, и записывал церковные песнопения, которые он исполнял в соответствии со своими чувствами. Известную домашнюю литургию Гречанинова он записал с органом и а капелла. Когда композитор услышал, то благодарил отца – так ему понравилось. А я присутствовал, когда отец эту пластинку проигрывал Рахманинову, который был в большом восторге и, конечно, искренне восхищался. Ведь эта пластинка завоевала «гран-при» на конкурсе. Однажды, когда мы слушали его «Покаяние», отец рассказал историю. Один хорист в церкви у них совершил какой-то проступок, и за ним пришла полиция в храм, когда он пел. И парень пел во время службы эту молитву, каясь перед Богом, слёзы душили его, а полиция ждала его у входа, чтобы арестовать… Да ведь отец очень хорошо знал все службы, участвовал в венчании своих дочерей: Ирины в Москве на Никитской улице, в храме, где венчался А. С. Пушкин, и в Париже на венчании своей дочери Марфы…

Я попытаюсь рассказать о новых, малоизвестных чертах личности моего отца как человека и как артиста. Единственной целью, которой я буду руководствоваться, излагая эти воспоминания, основанные на наших беседах и совместно пережитых событиях, конечно, не будет поиск чего-то сенсационного или особо живописного, и тем более – чего-то ошеломляющего и скандального, это было бы слишком лёгкой задачей. Я буду стремиться быть правдивым, выступая в роли психолога, сознательно стремящегося передать все грани удивительного характера, богатого неожиданными контрастами.

Мой дед был сыном простого «мужика»44. Мой отец, худой и сутулый парень (это было примерно в 1882 году), пел в хоре одной небольшой церкви, на фасаде которой теперь висит мемориальная доска в его честь.

В этот период его жизни пение вряд ли доставляло ему такое удовольствие, как, например, купание и лежание под ярким солнцем на берегу реки в те августовские дни, когда жара становилась невыносимой, в воздухе носились тысячи пылинок зерновых колосьев (шёл обмолот зерна).

Это беззаботное время, однако, скоро кончилось. Честолюбивый писарь хотел во что бы то ни стало сделать своего сына мастеровым. Поэтому он определил его учеником к сапожнику, общественное положение которого ему казалось прочным.

Юный Фёдор, однако, был другого мнения. Его мучило какое-то неясное беспокойство. После бесконечных споров с отцом он решил зарабатывать себе на жизнь своими руками. Он был то строгалем, то сапожником, то бог его знает кем ещё, и при этом желал только одного: работать у мастеров, которые пользуются маленькими и не тяжёлыми инструментами. Когда я спросил его, в чём причина такого любопытного предпочтения, он ответил: «Ты не понимаешь? Хозяева били меня по всяким пустячным и невероятным поводам. Для этого они использовали свои инструменты, которые были под рукой. Вот почему я был заинтересован в том, чтобы эти инструменты были маленькие и лёгкие».

Когда он жил вот такой тягостной жизнью, произошло чудо. Однажды товарищ по работе протянул ему розовый билет: «Держи, Федя! Дарю тебе входной билет на сегодняшний утренний спектакль». – «Какой спектакль?» – «В Городском театре! Сходи, старик, познакомишься с театром, а то мы совсем не знаем, что это такое». Мой отец последовал этому совету. Потрясённый увиденным, он купил билет на тот же вечер. Давали «Фауста»45. Он сидел наверху, на галёрке, сжавшись в комок и боясь пошевельнуться.

Об этом поворотном событии он часто рассказывал. «Я думаю, это было одно из самых сильных впечатлений в моей жизни, – доверительно рассказывал он мне. – Всё мне казалось нереальным, фантастическим: зал, публика и эта гигантская яма, в которой удивительные существа двигались, пели или печально обнимались. Они как бы принадлежали к иному миру, в который я не был допущен. Особенно поразил меня вид одного персонажа (позже я узнал, что это был Мефистофель) в чёрном плаще с двумя огромными перьями. Его глаза – чудо из чудес – сверкали, как глаза кошки тёмной ночью. Этот обыкновенный грим произвёл на меня колоссальное впечатление и усилил мою наивную веру в то, что все актёры существа дьявольские или божественные. Спустя несколько дней мои приятели показали мне на улице обыкновенного, нескладного человека, одетого в костюм табачного цвета: «Гляди, Федя, вот человек, который играл Сатану». Я остолбенел. Подождав, когда этот человек выйдет из булочной, где он делал покупки, я впился в него глазами с единственной целью – убедиться в том, что из его глаз действительно сыпятся искры пламени».

Несмотря на эту жестокую ошибку, увиденное мельком зрелище взволновало моего отца. Он стал вполголоса напевать грустные песни, которые наш народ передавал и передаёт из поколения в поколение (чему Бог свидетель). Потом одним погожим летним днём (ему было тогда 18 лет) он уехал, не сказав никому.

Он бродил без цели по дорогам, извивавшимся среди ржаных полей, и отдыхал под высокими, раскачивающимися на ветру вязами. Спал, где придётся: в покинутых шалашах, в стогах соломы, в заросших травой оврагах. Зарабатывал на жизнь, делая любую работу: таскал тяжёлые мешки на пристанях многолюдных городов, взвалив их на юношеские плечи, помогал крестьянам сгребать навоз деревянными вилами и даже пел на больших площадях провинциальных городов или вечерами у церквей. У него не было ни пристанища, ни хлеба в дорожной суме. Он был бродягой, но бродягой просвещённым, который имел цель, навязчивую идею: обратить на себя внимание какого-нибудь импресарио, ближе узнать тот мир, в котором глаза источают искры и где поют даже тогда, когда умирают. Однажды на кавказской дороге, ведущей в сторону Уфы46, он встретил другого бродягу – маленького еврея, сухого, но проворного, в «кафтане» настолько изношенном, что была видна изнанка. Седые волосы спутанными буклями свисали с его головы. Отец сделал этого странного человека своим спутником и всегда вспоминал о нём с редкой для него нежностью.

Не припомню сейчас его имени: то ли Арон, то ли Исаак, то ли Абрам. Знаю только, что это был интересный человек, принадлежавший к породе странников. От него исходила поразительная жизненная сила, и это принесло пользу моему отцу47.

В Уфе маленький еврей устроился гораздо лучше отца. Вскоре он нашёл в одной старой пещере заброшенный подвал и устроился там к своему удовольствию. Он великодушно предложил моему отцу разделить с ним сей очаг, но отец отказался, предпочтя свежий воздух затхлой атмосфере пещеры, где было полно всякой пакости. Днём отец бродил около театра, а ночью спал на какой-нибудь гостеприимной скамейке. В общем, он не мог жаловаться. В эту пору в Уфе разразилась эпидемия холеры. Спустя некоторое время, когда отец пошёл навестить своего приятеля, он увидел, что дверь подвала снята с петель, вход закрыт и опечатан. Холера не пощадила маленького еврея. Он ушёл из жизни отца так же неожиданно, как и появился. Отец оплакивал его: он был хорошим товарищем.

В Уфе отцу удалось поступить в театр хористом. Он оказался на подмостках сцены рядом с товарищами, загримированными, смотря по обстоятельствам, то под страшных бородатых мужиков, то под бравых усачей-военных. Как и все, он был доволен. Я спросил его, мечтал ли он тогда о том, чтобы стать знаменитым артистом. «Я об этом не думал, – ответил он. – В то время я думал только о том, чтобы стать простым хористом. Я был убеждён, что только эта роль в театральной иерархии мне подходит. Чтобы я стал думать иначе, было необходимо, чтобы однажды внезапно заболел один певец и мне предложили спеть его роль»48.

После продолжительного пребывания в театре Уфы отец решил попытать счастья в другом городе. Он вступил в украинскую труппу и приехал с ней в Тифлис. Там он внимательно наблюдал за хорошими певцами (или, лучше сказать, за теми, кто тогда ему казались таковыми), чтобы выведать их секреты и копировать их технику. Один из этих певцов – тенор Усатов, с которым он подружился, дал ему зачатки музыкального образования. Это было единственное музыкальное образование, которое отец получил за всю свою жизнь: в консерватории он никогда не учился.

В один прекрасный день он приехал на поезде в Петербург и объявился в Императорской опере, чтобы подвергнуться исключительно суровому вступительному экзамену, успех в котором мог открыть перед ним двери этого рая для певцов. Он стоял там – 23-летний молодой человек, сутулый и нездоровый, одетый в единственный свой городской костюм и рубаху с целлулоидной манишкой, в огромном зале, перед серьёзными и хмурыми членами приёмной комиссии. Он сразу спел им арию Мефистофеля49. Его приняли. Когда я спросил, какое впечатление на него произвело это радостное известие, он ответил: «Я сразу пошёл в типографию и заказал визитные карточки со словами: ”Фёдор Шаляпин, артист Императорского театра” – вот и всё». Но отцу недолго пришлось пользоваться этими роскошными визитными карточками. Однажды вечером знаменитый меценат Мамонтов, владелец частного оперного театра в Москве, пришёл в театр послушать Шаляпина50, навестил его за кулисами и убедил аннулировать контракт с Императорским театром и поехать с ним в Москву. Для тех времён это был шаг более чем смелый. Но он открыл отцу дорогу к подлинной славе: именно в этом Оперном театре Москвы он создал большую часть театральных образов, которые прославили его имя в Европе и во всём мире.

В течение своей исключительной и полной всяких приключений жизни моему отцу часто приходилось бывать в обществе императоров, королей и прочих глав государств. Он не любил рассказывать об этих встречах, проходивших как в виде торжественных аудиенций, так и в виде простых визитов, без свидетелей.

Конечно, некоторые из этих больших людей производили на него глубокое впечатление, которое он предпочитал ревниво придерживать для себя самого. Не забудем, что он принадлежал к тому довоенному миру, в котором дистанция между государями и простыми смертными была более длинной и непреодолимой, чем та, которая разделяла богов и простых людей в древней Греции.

Это чувство почтения, без сомнения, было в нём ещё более развито благодаря тому, что он был русский. Царь Всея Руси был далёк, очень далёк от своих подданных. Он жил, закрытый в своём дворце, под защитой своей армии и своего двора.

У моего отца, в его парижской квартире, была витрина, содержавшая самые ценные подарки, полученные им от высоких особ. Нажимаешь на кнопку – и вдруг внутреннее пространство этого своеобразного маленького святилища озаряется светом, и можно любоваться выставленными там предметами. Иногда, в долгие зимние дни, я заставал отца перед этой витриной: склонив голову, он нажимал на кнопку, играя со светом, с таким выражением на лице, которое было одновременно удовлетворённое и взволнованное. Пучки электрического света то вспыхивали, то пропадали, а его мысли в это время блуждали во времени, хронология которого менялась в зависимости от его воспоминаний в данный момент.

Став певцом с мировой известностью и Солистом Императорского театра Его Величества Николая II, он обычно избегал приглашений от высокопоставленных и скандально известных особ. В частности, он отказался от знакомства с Распутиным, который очень хотел с ним познакомиться и засылал к нему своего секретаря. Но, когда царская канцелярия направила ему приглашение на дворцовый обед, подчеркнув при этом, что Его Императорское Величество желают его видеть, отказаться было никак невозможно. Он отправился во дворец и занял своё место, согласно правилам дворцового этикета, в двойной веренице дворян, высоких сановников, с лихорадочным нетерпением ожидавших появления царя. Когда появился государь Всея Руси и медленно пошёл между рядами, обращаясь с ласковым словом к некоторым дамам, делающим реверансы, или к придворным, склонённым в почтительном поклоне, мой отец, остававшийся тонким наблюдателем даже в чрезвычайные моменты, был поражён простотой и естественностью царя: маленький, довольно хрупкий человек с бородкой и каштановыми волосами, продвигавшийся к центру всего этого великолепия, этой оргии цветов и огней, предназначенных для него, так робко, словно он делал это против воли. Неужели это тот полубог, перед которым все благоговеют и трепещут – от Казани до Нижнего Новгорода, от Одессы до Архангельска? Человек, который, казалось, находился в смущении. Обыкновенный человек. И мой отец, сын безвестного писца, был ему благодарен за эту ноту «человечности». После обеда царь подошёл к моему отцу и спросил, устремив на него взгляд своих детских глаз цвета незабудки: «Скажите, почему это оперная публика больше любит теноров, чем басов?» Этот вопрос, близко касавшийся его ремесла, сразу же рассеял смущение моего отца. Он снова обрёл свою непринуждённость и с живостью ответил: «Ваше Величество! Всё очень просто. Теноры почти всегда играют роли первостепенной важности – юношей, поющих о любви. А наша братия, басы, обычно воплощаем менее интересных персонажей». – «То есть?» – «Монахов, дьяволов, царей…» При этих словах на губах царя появилась слабая улыбка: «Да, Вы правы. Роль государя крайне неблагодарная, и не только на сцене», – добавил он, закругляя фразу моего отца51.

Рядом с часами, подаренными царём моему отцу, на знаменитой витрине лежит медаль – награда, полученная однажды отцом из рук Вильгельма II в Берлине. До войны мой отец часто бывал в немецкой столице, как, впрочем, и во всех больших городах Европы.

Он с определённым любопытством наблюдал и изучал немцев, темперамент и жизнь которых столь отличны от наших, но избегал выносить безапелляционные суждения на этот счёт. Он признавал и восхищался умением их императора внушать уважение.

Однажды вечером мой отец пел в Берлинском Оперном театре. Это был гала-концерт, который императорская семья почтила своим присутствием. Как всегда, отец не щадил себя, забыв обо всём ради того, чтобы слиться с воплощаемым образом. В конце третьего акта Вильгельм II неожиданно пригласил отца в свою ложу на время антракта. Входя в императорскую ложу через небольшую прихожую, он заметил в центре ложи характерную фигуру кайзера.

Хорошо сложенный, в военной форме, слишком короткая левая рука на эфесе шпаги, с которой он никогда не расставался, Вильгельм II, этот «несносный ребёнок» («анфан террибль»), сделал три быстрых шага по направлению к отцу и резко остановился: «Господин Шаляпин, Вы в хорошей форме. Поздравляю». После других подходящих для такого момента слов, произнесённых императором так, как будто это были команды, он взял медаль и хотел прикрепить её к груди отца. И тут возникло затруднение: у него не оказалось булавки. Вильгельм II повернулся к императрице: «У Вас случайно нет булавки?» – «Подождите», – сказала императрица. Пошарив рукой по одежде, она сказала: «К сожалению, у меня нет булавки».

Император, ненавидевший подобные нелепые ситуации, метал гневные взгляды вокруг себя. Прошло несколько тягостных секунд. Наконец, чтобы прервать молчание, отец сказал: «Ваше Величество! Медаль будет висеть на моей груди без посторонней помощи». С этими словами он взял орденскую ленту и прижал медаль пальцами к груди. Императрица заулыбалась. Только адъютант, присутствующий при этой сцене, сохранял очень серьёзное выражение лица52.

В 1922 году мы были в Соединённых Штатах. Это было второе артистическое турне моего отца по стране небоскрёбов. Он старался вычеркнуть из памяти первое турне, в 1906 году (в 1907–1908 гг. – сост.), успех которого оставлял желать лучшего. Отец был не виноват в этом. За океаном он был такой же, как в Европе. Просто музыкальная культура нью-йоркской публики в 1906 году была ещё в довольно зачаточном состоянии. Кроме того, шумная реклама, отвечавшая тогдашним вкусам американцев, совершенно оглушила публику, которая приготовилась слушать певца «с самым сильным в мире голосом». Итак, американцы тогда не поняли искусство моего отца. Второе турне проходило по-другому. Не было нужды ни в какой рекламе: имени Шаляпина было достаточно. Теперь публика уже знала, с кем имеет дело, и старалась быть достойной этого события. Всё проходило чудесно. Отца буквально засыпали цветами, криками «Браво!» и бурными проявлениями восторга, которые его немного утомили. Когда он вернулся в Нью-Йорк, чтобы в последний раз выступить в роли Мефистофеля в опере «Фауст», ему объявили в конце спектакля, что к нему за кулисы хочет прийти президент Кулидж53.

– Почту за честь! – сказал он. И вот он видит перед собой высокого господина в штатском. Худое тело заканчивается длинной шеей, на которой сидит продолговатая голова с длинным носом и лысым черепом. «Господин Шаляпин…» – «Господин Кулидж…» Президент казался ужасно смущённым: наверное, ему впервые в жизни случилось быть за кулисами. Его остекленевшие глаза смотрели то на дверцу люка в полу, словно он боялся, что может туда провалиться, то на отца, который был ещё в красно-чёрном плаще Господина Преисподней. Наконец, президент Кулидж взял себя в руки и сказал глухим голосом: «Как Вы поживаете? Как дела?» – и ушёл. «Вероятно, он испугался знакомства с дьяволом», – смеясь, рассказывал отец об этой встрече.

Мой отец обожал путешествия, но только во время отдыха. В этих случаях он совершал длительные поездки в автомобиле вместе с каким-либо приятелем, никогда не забывая при этом взять с собой хороший запас провизии и бутылку «Бордо». Шофёр получал указание ехать медленно, дабы разворачивающиеся перед нашими глазами пейзажи не мелькали, как молнии. Мы останавливались перед какой-нибудь горной кручей, и мой отец, большой любитель природы, со страстью восклицал: «Какая чарующая тишина!» Потом мы устраивали себе походный завтрак на обочине дороги или находили какую-нибудь старинную таверну, покинутую туристами, хозяева которой проводили нас в по-деревенски простую комнату, словами и жестами выражая свою радость.

Отец терпеть не мог поездов, ему в них было слишком тесно. Он никак не мог с удобством разместить там свои длинные ноги, а пища, подаваемая в вагонах-ресторанах, с трудом переваривалась его желудком. К пароходам он относился тоже без особой любви. Правда, там было более просторно и выбор блюд шире, но мог ли он этому радоваться, если, как только он появлялся в зале ресторана, к нему сразу бросался один из этих вездесущих журналистов с записной книжкой: «Ваши впечатления?» И на палубе он не мог появиться без того, чтобы какой-нибудь агрессивный незнакомец тотчас же не перегораживал ему путь: «Автограф, господин!»

«За славу надо дорого платить», – говорил отец. Мир – это движение, дым, шум, калейдоскоп постоянно меняющихся видов. Все города похожи друг на друга: станции, гостиницы, театры, где собирается шумная, алчная, ненасытная толпа, язык которой вы часто не понимаете, но которая вас хватает, оглушает, преследует по пятам, нахально заглядывая вам в лицо. Куда бежать? Как превратиться снова в обыкновенного человека – счастливого, безвестного, невидимого, который может двигаться, есть, дышать, как ему хочется, и не обязан разделять каждый момент своей жизни с миллионами незнакомцев, требующих его для себя? Сколько раз отцу приходилось удаляться через потайные двери, как преступнику, которого толпа хочет линчевать? Сколько раз он протестовал против ненасытной бестактности? Разве не ясно, что он чувствовал себя, как чемодан, который швыряют по разным фургонам и двигают, опрокидывают, поднимают грузчики и таможенники всего света?

К счастью, искусство помогало развеять этот кошмар, даруя моменты счастья и хорошего настроения. Когда я спросил его, какие свои успехи он считает наиболее важными для себя, он рассказал мне следующий эпизод. «Это случилось сразу после войны. Я возвращался в Европу после артистического турне по Южной Америке. Наше судно бросило якорь в бухте одного небольшого острова, чтобы пополнить запасы угля и пресной воды. Я сошёл на берег и пошёл прогуляться, чтобы размять ноги. Внезапно я очутился перед огромным деревом, листья которого были позолочены последними лучами заходящего солнца. Не знаю почему, но я вдруг запел. Наверное, никогда я ещё не чувствовал такого вдохновения, как в том затерянном в океанских просторах месте. Я уже собирался возвращаться на корабль, как вдруг увидел в соседних зарослях полсотни негров, лежащих на солнце. Они смеялись, обнажая ослепительно сверкавшие зубы. Сначала я разозлился: надо мной, что ли, смеются? Но вскоре всё стало ясно. Негры приблизились ко мне и потом, продолжая смеяться во всё горло, проводили меня до корабля. Я считаю, что это был самый поразительный успех, который когда-либо приносило мне моё искусство»54.

Трагикомическое происшествие случилось с моим отцом в Ницце, на съёмках фильма «Дон Кихот». Мы жили в отеле «Негреско». Моя комната находилась на третьем этаже, а отец жил на верхнем этаже. Однажды ночью, собираясь уже ложиться спать, я вдруг услышал прямо над собой звук быстрых шагов и громкие голоса. Этим людям плевать на то, что другие отдыхают! Но так как природа оделила меня глубоким сном, я продолжал раздеваться. Между тем шум, вместо того чтобы затихнуть, наоборот, усиливался. Может, это супруги бранятся? Чтобы призвать их к порядку, я взял свою трость, взобрался на кровать и постучал несколько раз в потолок. Но это не возымело никакого эффекта: шум продолжался. Спустя несколько минут я услышал истерические женские крики: «Помогите! Помогите!»

В моём воображении я увидел бородатого здоровяка, избивающего хрупкое и грациозное создание. Я схватил трость (её набалдашник был большой и крепкий) и через секунду уже стоял перед дверьми, за которыми раздавались крики. Я сильно постучал в дверь. Но и на этот раз на мои протесты никто не обратил внимания. Наоборот, крики стали ещё пронзительнее. Они выражали настолько искренний ужас, что я возобновил свой приступ, пытаясь взломать двери. Но двери были крепкие, и только на пятый или шестой «заход» они начали поддаваться. Сквозь образовавшуюся щель я увидел жуткую сцену: человек лет тридцати тащил женщину, взяв её за ворот платья, в дальний угол комнаты. Молодая женщина (ей не могло быть более 25 лет) была бледна от ужаса. Она пыталась вырваться из лап насильника, но безуспешно.

Человек не был ни здоровяком, ни бородатым, но красота женщины была несомненной. В этот момент открывается дверь одной из комнат на этом этаже, и я слышу громыхающий голос отца: «Что происходит? Что за шум?» – «Скорее иди сюда, – говорю ему. – Там убивают женщину!»

Без лишних вопросов отец бросился к дверям, как сошедший с рельсов локомотив, и навалился на них всем весом своего грузного тела. Напор был столь сильным, что уже шатавшаяся дверь не выдержала и рухнула вместе с моим отцом. Я ворвался в комнату, схватил женщину и притянул её к себе, размахивая тростью с угрожающим видом. Но человек ничуть не испугался, и я понял почему, когда он навёл свой револьвер на меня, в область живота. Меня пронзила мысль: если он выстрелит прежде, чем я его ударю, у меня не будет времени опустить моё оружие ему на голову. Но я ещё не успел сделать ни малейшего движения, как вдруг этот человек спокойно протянул мне свою «игрушку»: «Берите!»

Я сунул револьвер в карман, крикнул человеку что-то оскорбительное и выбежал в коридор, где, свернувшись в клубок, лежала на коврике несчастная женщина. Отец последовал за мной. При падении он повредил себе руку. Он орал на растерявшегося человека голосом, от которого могла бы рухнуть гора. Я взял на руки грациозную жертву и отнёс её к себе в номер. Там я её опрыскал холодной водой. На её красивом кровоточащем плече был след от укуса. Затем я позвонил портье. Через минуту я увидел около себя величественную фигуру отца, по-прежнему в ночной рубашке, а за ним – весь обслуживающий персонал гостиницы. На некоторых были ливрейные рединготы, накинутые, ради приличия, на ночные одежды. Врач оказал пострадавшей первую помощь. В комнату вошёл обидчик женщины, вид его был очень удручённый.

Он долго и очень нежно говорил со своей подругой, называя себя мерзкой скотиной, а её – ангелом небесным, и умоляя её вернуться к нему. В два часа утра я лёг спать, и мы все, взволнованные до слёз, слышали великую сцену примирения.

Позже нам объяснили, что у этого человека, неизлечимого морфиниста, иногда бывали такие приступы ярости, когда он принимал слишком большие дозы наркотика. Я заметил, что во время этого трагикомического происшествия никто, кроме меня и отца, не покинул свою постель, хотя шум стоял такой адский, что мог проникнуть сквозь самые толстые стены. Вместо этого, когда снова воцарилась тишина и, судя по всему, всё было кончено, постояльцы отеля покинули свои постели и прибежали, чтобы узнать новости, осмотреть сломанные двери и выспросить подробности.

Большой пузатый человек в красивой пижаме и в черепаховых очках сказал моему отцу с сильным еврейским акцентом: «Господин Шаляпин, я фабрикант консервов, рад с Вами познакомиться. Мне часто говорили о Вашем голосе, теноре, но, будучи вечно занятым, я не имел возможности его послушать. Но после Вашего геройского поступка я обязательно пойду на Ваш ближайший концерт».

Шаляпин – герой ночной схватки. Шаляпин – спаситель слабой невинной женщины. Можете себе представить эффект, произведённый этой новостью, распространившейся так быстро, как распространяются пылинки на ветру. На следующий день, в воскресенье, за утренним завтраком, мы сидели под огнём тысяч милых женских взглядов. То был наш бенефис. Мы получали записки с выражениями любви, подарки, к нам обращались с разными просьбами. Но нам было грустно. Наша протеже – эта откровенная, очаровательная и грациозная женщина – вскоре покинула отель, разумеется, вместе со своим мужем-мучителем.

Итак, это происшествие, которое могло бы иметь более серьёзные последствия, закончилось весьма прозаически.

Я знаю мало людей, которые были бы так далеки от политики и её последствий, как настоящие артисты. И когда история начинает играть с политикой, такие артисты оказываются ещё более одинокими.

Большая городская квартира. Живущая здесь семья многочисленная и богатая. Много детей, распространяющих вокруг себя радость и веселье. В просторных комнатах всегда царит суматоха, часто устраиваются приёмы, здесь ведут непринуждённые разговоры и смеются. Иногда организуются настоящие праздники. За длинным столом царит хорошее настроение, здесь хорошо едят и хорошо пьют.

В центре этого маленького мира, полного движения, живёт пожилой, но крепкий человек высокого роста. Он командует всеми и всем. Он хозяин дома. Он ведёт очень регулярную жизнь: встаёт в 9 утра, ложится в 11 вечера. Проводит день, совершая длительные прогулки и за нескончаемыми играми в карты. Иногда он берёт книгу, погружается в кресло и, нацепив на нос очки, слушает, что ему говорит незнакомец через посредство печатного слова. Но чтение быстро ему надоедает. После полудня он, как и все, отдыхает. Любит за бутылкой вина слушать болтовню приятелей и пикантные анекдоты – иногда такие, какие невозможно пересказать, – и смеётся вместе со всеми. В его жизни нет ничего необычного. Он никогда не поёт, редко говорит об искусстве или о театре. Единственная привычка, которая могла бы показаться странной незнакомцу, – это его долгие прогулки, более длительные и более частые, чем это требуется по соображениям здоровья. Иногда случается какое-нибудь маленькое происшествие – всегда такое, которое может показаться подозрительным: в иные вечера он отказывается от еды или ест очень мало, потом садится за фортепиано, за которое обычно никогда не садится, нажимает на какие-то клавиши и издаёт протяжные «а! а! а!»

Такой, наверно, представляется частная жизнь моего отца тому, кто ничего не знает о нём, даже имени. Такой человек, конечно, не имеет никакого понятия о певческом искусстве. «Но это невозможно, – скажете вы, – чтобы Ваш отец никогда не работал дома!» Не репетировал свои роли! В глубине души не испытывал муки, которые переживает всякий артист! Да, всё это было – но только во время прогулок, которые я назвал частыми и долгими. Чтобы составить себе ясное представление о том или ином персонаже, который ему предстояло воплотить на сцене, отцу нужно было побыть одному. Только в полном отрыве от круга друзей и знакомых, поглощённый целью, которую он поставил перед собой, – только тогда он начинал ясно видеть то, что хотел увидеть. Это была его манера исповедоваться, находить душевное равновесие и тот покой, ту безмятежность, которые ему были абсолютно необходимы для творчества.

Взгляды отца на пение в собственном смысле этого слова были очень своеобразны. Он полагал, что хороший голос – это дар небес. Его можно развить, сделать более гибким, более разнообразным, более широким, но создать его искусственными средствами невозможно. С другой стороны, он не придавал пению такого главенствующего значения, какое обычно ему придаётся. Хорошее пение никогда не ударяло ему в голову. Слова – вот что он считал существенно важным. Он всегда ругал певцов, уродующих или проглатывающих текст песни до такой степени, что они делаются непонятными. Музыка сопровождает слова, а не наоборот. Конечно, если текст имеет художественную ценность.

«Я считаю, – не раз говорил он мне, – что и с худшим голосом достиг бы тех же результатов. Публику можно заставить плакать как с помощью Страдивари, так и с помощью простой скрипки, лишь бы музыка была искренняя, человечная и великая». По его мнению, роль актёра выше роли «чистого» певца. Он всегда удивлялся, почему большинству оперных артистов не удаётся лучше играть на сцене – они даже не думают об этом. Он считал это большой, непростительной ошибкой. Он вспоминал свой ответ одной очень знаменитой певице. Это было три года назад. Она его спросила: «Мой дорогой Шаляпин, как это Вы исполняете романсы в манере, совершенно не похожей на наших коллег? В чём Ваш секрет?» – «Секрет очень простой, – ответил отец. – Другие поют только музыкальные ноты, тогда как я пою музыку. Когда я нахожусь на сцене, чтобы играть какую-то роль, я не играю чистой и голой комедии».

Размышляя над его артистическими особенностями, я видел, как в нём развиваются две противоположные черты: скромность в оценке собственных достоинств и требовательность по отношению к другим. Однако эти черты противоречили друг другу лишь внешне. Их общим источником была принципиальность, которую ничто не могло поколебать. Относительно того, как он рассматривал своё положение в иерархии певцов, он мне говорил так: «Я хорош, потому что лучших нет. А если нет лучших, то я бы не хотел называть себя плохим. Когда отправляешься ловить крабов и попадается только один, то радуешься и этому одному». Однако, когда он оказывался в таких обстоятельствах, когда был вынужден «петь», тон его менялся, становясь язвительным.

Однажды отец выступал в одном из самых больших и прославленных оперных театров Европы. Он гримировался в своей уборной, когда в дверь постучали. Это был директор театра, радовавшийся успеху и крупной выручке: «Г-н Шаляпин, Вы великий артист. Я знаю, что некоторые детали спектакля и нашей организации не вполне удовлетворительны. Не могли бы Вы дать мне совет, как реорганизовать и обновить наш театр, влить в него, так сказать, свежую кровь?» – «Мой дорогой директор, это труднейшая задача. Невозможно в двух словах сказать, что вам следовало бы сделать. Но я могу подсказать вам, с чего можно было бы начать немедленно. А когда вы это сделаете, можете приходить, и я скажу, что делать дальше». – «И что же нужно сделать немедленно?» – «Дайте два указания: во-первых, всех уволить…» – «Всех?» – «Да, всех. И я бы вам посоветовал проследить, чтобы этот приказ был выполнен. А второе вот что: обложите ваш театр соломой, облейте её бензином и подожгите. На следующий день можете приходить ко мне, и я скажу, что осталось сделать…»

Однажды директор одного из крупнейших оперных театров, человек напыщенный и очень несимпатичный, пригласил отца петь у него в театре. Зашёл разговор о гонораре. «Я прошу столько же, сколько и раньше, – спокойно сказал отец, – 3 тысячи долларов за концерт». – «3 тысячи долларов? – воскликнул директор в ужасе. Но это же огромная сумма! Самые знаменитые певцы никогда не получали в нашем театре более 15 тысяч лир за вечер. Вы сами до войны…» Услышав эту глупую фразу – «до войны», отец начал нервничать: «Послушайте, господин, мы живём уже в послевоенное время, не так ли?» – «Да, конечно», – пробормотал тот. «Я рад, что в этом мы с вами согласны. Теперь новые времена. Я мог бы петь у вас не менее, чем за 3.000 долларов, то есть 75 тысяч лир за вечер».

Директор предъявил свой последний аргумент: «Господин Шаляпин! Вы забываете, какую рекламу даёт Вам работа в нашем театре».

Тут мой отец, ненавидевший рекламу, пришёл в ярость: «Я думаю, что моё имя даст Вам ещё большую рекламу!»

И контракт был подписан.

Ясно, что с такими «отсталыми представлениями» отец с большим трудом согласился сняться в кино. Всё было готово, сюжет тщательно выбран, сценарий написан, продюсеры подобрали режиссёра, первоклассного оператора, великолепных артистов и располагали достаточными капиталами – то есть, ничто не могло прервать съёмки фильма в самую горячую пору. Одним словом, всё было продумано, рассчитано, утверждён план всех стадий съёмок. Не было только согласия моего отца. Подвергаясь настойчивым уговорам и вовлечённый в пляску астрономических цифр, он вёл героическую борьбу с самим собой.

Однажды, истратив уже все свои аргументы, Никола Фаркаш, которого отец очень любил, обнял его за плечи и повёл на студию. Задумчиво, с любопытством и робостью одновременно, отец разглядывал этот незнакомый ему мир, осматривал аппараты, рефлекторы, залезал в остеклённую кабину звукооператора и даже позволил Фаркашу снять себя, сделав несколько проб. После этого он ушёл, сгорбившийся и недоверчивый, как будто посетил кладбище. В тот же вечер, когда к нему пришли киношники, чтобы узнать, какое он принял, наконец, решение, он долго смотрел на них, обступивших его кресло со всех сторон, и начал решительно: «Вы, конечно, слышали, друзья мои, про древних пророков, которые вели образцовый образ жизни, к которым дьявол являлся обычно в виде очаровательной женщины. Святой Фома Аквинский открыто признал это в своих писаниях, рассказав, что каждый год Сатана являлся ему в виде дочери Евы – настолько соблазнительной, что она вновь и вновь являлась ему, несмотря на все его молитвы, хоть он и закрывал глаза. Так вот, я нахожусь почти в таком же состоянии. Я признаю только сцену (театра) и, несмотря на это, не могу забыть ваш адский цех, ваши одноглазые рефлекторы, ваш микрофон-искуситель и эту маленькую машину с колёсиками и рычагами, которую Фаркаш навёл на моё бедное лицо. Вы меня везде преследуете, я не могу заснуть, когда мне этого хочется. Я явно слабее Фомы Аквинского». И, поправляя очки на носу, он добавил: «Где этот ваш контракт?»

«Генштаб» киношников огласился радостными криками.

А вот смешная и грустная история Росинанта, коня Дон Кихота. Скольких усилий стоило его найти! Как известно, верный спутник странствующего рыцаря должен был, по Сервантесу, представлять собой тощую клячу. Нелегко найти такое четвероногое, которое могло бы ещё и двигаться, а тем более скакать, неся на себе почтенное тело рыцаря, выполняя тысячи требований киносъёмки. И всё-таки упорные поиски завершились успехом. Старая кобыла серой масти, с выступающими рёбрами, которая, как ангел, сыграла роль Росинанта с большим мастерством. Она продемонстрировала такую преданность моему отцу, что было трогательно присутствовать при рождении столь искренней привязанности.

Однако, по непостижимой воле Господа, в тот самый момент, когда съёмка сцены с Росинантом была в самом разгаре, погода вдруг испортилась. В течение трёх недель было пасмурно и мрачно, и мы пребывали в вынужденном безделье. Наше беспокойство нарастало с каждым днём. Наконец, солнце сжалилось над нами и соблаговолило показаться. Скорее приведите Росинанта! Вот она появилась, приветствуя отца радостным ржанием. Но, увидев её, мы остолбенели: за время этого долгого отдыха несчастная кляча отъелась и возмутительно потолстела! Её драгоценные рёбра, уже запечатлённые на сотнях метров киноплёнки, напрочь исчезли, обрубок хвоста превратился в мощный хвост, а её дрожащие бабки выражали теперь необыкновенную силу и эластичность. Это был теперь норманский конь или цирковая лошадь, сама округлость, а не Росинант – живой символ нужды и лишений. Что делать? На поиски другой подходящей лошади ушло бы ещё немало дней. К тому же, отец так привязался к своему Росинанту, что был решительно против этого. Положение спас Никола Фаркаш. «Не унывайте, господа! – воскликнул он. – Однажды с помощью хорошего грима мне удалось сделать из тощей женщины толстуху. Может, мне удастся проделать то же, только наоборот, с этим несчастным Росинантом?»

Мой отец, полный жизненных сил, очень подвижный, отдававший себя целиком всему тому, что ему нравилось, любил жизнь во всех её проявлениях. Среди тех вещей, которые доставляли ему наивысшее удовольствие, было выступать в роли хозяина и принимать гостей. В этом он уже следовал русским нравам. Среди устроенных им бесчисленных приёмов, на которых я присутствовал, один представляет особый интерес. Я имею в виду вечер, когда на своей вилле в Сен-Жан-де-Люз он устроил приём для очень ограниченного круга людей, среди которых были принц Уэльский и Чарли Чаплин. Это было летом 1922 года56. Вилла, на которой жили отец, мои сёстры и я, была построена в баскском стиле, излюбленном в тех краях. Вилла была окружена небольшим садом, а из её окон можно было увидеть море, сверкавшее вдали, между крышами простых домов. Чарли Чаплин, который в то время жил на Серебряном Берегу, часто навещал моего отца. К концу ясного солнечного утра у входной двери зазвонил телефон. Отец, одетый ещё по-домашнему, поднял трубку. На том конце провода раздался голос Чарли Чаплина – голос, почти незнакомый публике: «Алло! Это Вы, Шаляпин? Извините, что так рано Вас беспокою». – «Ну, что Вы, уже почти полдень!» – «Когда человек на отдыхе, полдень – это утренняя заря, Вам не кажется?» – Чаплин рассмеялся и продолжал: «Послушайте, я Вам скажу кое-что. Это Вам наверняка понравится. Представьте себе, вчера я познакомился с принцем Уэльским. Это поистине очаровательный человек. Мы с ним поболтали, как двое приятелей, а когда я ему сказал, что Вы находитесь здесь, он воскликнул: “Шаляпин?! А Вы не могли бы свести меня с ним? Я очень хочу с ним познакомиться“. Что Вы на это скажете?»

Мой отец, немного волнуясь, ответил, что был бы польщён, если бы Его Высочество согласился нанести ему визит; он бы тогда устроил обед в его честь, ну, а Чаплин, само собой, тоже должен быть у нас. «Прекрасно. Пойду прямо сейчас и сообщу ему. Ждите добрых вестей. До свидания».

На другой день на виллу пришёл джентльмен в штатском и спросил отца. Это был худой человек с седыми волосами и седыми усами. Его пустой рукав был заправлен в карман пиджака. «Г-н Шаляпин?» – «Да, это я». Джентльмен наклонил голову и представился: «Адъютант Его Королевского Высочества». Затем он добавил менее официальным тоном: «Принц поручил мне передать Вам свою благодарность. Он с удовольствием принимает Ваше приглашение, но желает, чтобы всё было очень просто и скромно». – «Вечерний костюм?» – спросил отец. – «Нет, нет… Его Высочество придёт провести приятный вечер как частное лицо, без всяких формальностей и строгостей стиля».

– А как нам к нему обращаться? Ваше Королевское Высочество? Принц?

– Нет, просто «сэр». Он предпочитает такое обращение. Кроме того, он будет Вам признателен, если среди приглашённых не будет никого, кроме членов Вашей семьи и г-на Чаплина.

За этим разговором последовал настоящий дипломатический обмен мнениями, завершившийся следующими результатами: принц Уэльский приедет с каким-нибудь близким другом, а отец сможет пригласить, кроме Чарли и его таинственной знакомой57, также музыкантов: Мишу Эльмана, Жака Тибо и венгерского цимбалиста Ниццу, которые будут аккомпанировать моему отцу, когда он будет петь в честь принца.

Настал час банкета. В столовой отец в последний раз осмотрел длинный стол, на котором мы забыли разложить карточки с обозначениями, кто где должен сидеть, что могло вызвать щекотливую ситуацию. Эльман и Тибо уже пришли, венгерский цимбалист расположился в углу комнаты со своим инструментом. С верхнего этажа доносились голоса моих сестёр, которые ужасно волновались и потому никак не могли закончить переодевание (в простые, страшно простые наряды!). Самая младшая, Дася58, получила разрешение не ложиться спать, чтобы увидеть принца Уэльского, и вихрем носилась по вилле и по саду, а я стоял на лестничной площадке и, куря сигарету за сигаретой, ежеминутно смотрел на свои часы, готовый дать сигнал о прибытии автомобиля с гостями.

8 часов.

– Они уже должны быть здесь.

8 часов 5 минут.

– Боже мой, дорожка, ведущая к вилле, ещё пустынна.

10 часов.

– Неужели случилось что-то неожиданное, помешавшее им приехать?

В этот момент меня позвал отец, и я вынужден был оставить свой наблюдательный пост. Минуты через две из сада стремглав примчалась Дася с победной вестью:

– Приехали, папа!

Мы выбежали в сад. У дома стояли два роскошных лимузина. Их хозяева уже миновали садовые ворота и бодро шли вперёд. Впереди шёл молодой человек в голубом костюме, без пальто и без головного убора. Увидев моего отца, он резко отделился от остальных, в два прыжка преодолел ступени, которые вели на лестничную площадку и, крепко пожимая ему руку, робким голосом извинился за опоздание:

– Право, не в моей привычке опаздывать, но нам с трудом удалось отыскать Ваш дом.

Другой голос сказал:

– Привет, Шаляпин! Как поживаете?

Это вышел вперёд Чаплин – в тёмном костюме, с растрёпанными светлыми волосами. Он улыбался.

Начались представления и знакомства. Принц Уэльский пришёл в сопровождении двух «леди», одного «лорда» (забыл, как его звать. Досадно, однако, иметь плохую память) и калеки-адъютанта, всё в том же штатском костюме.

Потом был «коктейль» – несколько добрых рюмок водки и бутерброды с икрой, после чего все сели за стол, так как Чаплин признался, что наши русские закуски вызвали у него волчий аппетит.

Сидя между одной из «леди» и одной из моих сестёр, я должен был время от времени поддерживать с ними разговор, но вместе с тем я старался запомнить все подробности этого редкого вечера и думал о моих приятелях-журналистах: чего бы они только не дали, чтобы застать вместе это трио – Принца Уэльского, Чаплина и Шаляпина – в тесном дружеском кругу!

Великий комик был душой вечера. Он был в ударе: веселил всех смешными историями, уморительно демонстрировал жесты и походку человека, за которым украдкой наблюдал, и с той же экстравагантной грацией повторял «танец булочек» – гвоздь одного из лучших его фильмов59. Весь вечер царила атмосфера искренней, непритворной и непринуждённой радости, какая бывает за любым столом, если за ним собрались здоровые и весёлые люди. Принц Уэльский и Чаплин вели себя просто, не следуя какой-либо заранее запланированной программе, делали просто то, что им нравилось, и потому оба ели и пили от души. Своими разговорами они поддерживали непринуждённое поведение других гостей.

В промежутках между кофе и коньяком были музыкальные паузы. Когда отец пел «Люблю я рога звук»60 и Жак Тибо вместе с Мишей Эльманом играли Баха, я немного обособился от остальной компании, чтобы понаблюдать со стороны. Принц Уэльский слушал музыку и пение, как настоящий знаток, выдвинув голову чуть вперёд, и то и дело вполголоса обменивался впечатлениями с соседями. Напротив него, в другой части зала, сидел Чаплин, казалось, погружённый в волны музыки. Он как будто дышал звуками (музыка – его пламенная страсть), глаза его излучали необыкновенный свет, и всё его худое и подвижное лицо лучилось. Затем начались танцы.

Принц танцевал сначала с одной из моих сестёр, потом с одной из сопровождавших его дам. Танцевал он с редким мастерством, скользя по паркету без единого лишнего движения. Чаплин же танцевал, как восторженный лицеист, смеясь и вскрикивая, угловато, делая рывки и дёргаясь, с трудом удерживаясь на ногах.

Я с удивлением заметил, что ко мне подходит принц Уэльский:

– Пожалуйста, сидите, – сказал он звонким голосом и, присаживаясь рядом, продолжал:

– Чем Вы сейчас занимаетесь?

– Мои интересы сейчас склоняются к синематографу. Вместе с отцом мы недавно сняли один фильм61.

– Да? Мне это очень интересно. Насколько я знаю, Ваш отец никогда не хотел играть для экрана. И в каком же сюжете попробовал себя Ваш отец?

– В «Дон Кихоте», сэр.

– Это действительно великолепный сюжет, – предложив мне сигарету, он продолжил тем же естественным тоном:

– Прежде чем ехать в Испанию, я брал у одного прекрасного профессора уроки по истории, языку и литературе этой страны. Если у Вас появится необходимость в каких-то технических деталях, я Вам советую обратиться к этому профессору. Хотите, я Вам дам рекомендацию, которая обеспечит Вам Ваши труды?

– Я бы никогда не осмелился…

– А Вы будьте смелее, это же Я Вам предлагаю рекомендацию, – он от души рассмеялся. – Кроме того, если Вам случится быть в Лондоне, приходите ко мне в гости. Я живу в Сент-Джеймсском дворце.

– Позвольте заметить, сэр, я бы не смог появиться у Вас без…

– Тогда сначала позвоните по телефону! Как видите, всё очень просто.

Сквозь сигаретный дым я видел, как вся компания уселась, поджав под себя ноги по-турецки, на подушки, разложенные по кругу. Моя голова казалась мне то тяжёлой, то лёгкой, в ушах звенело, но это не мешало мне слышать песни, которые, одна за другой, исполнялись хором: сначала «Очи чёрные», потом какая-то испанская песня, которую запел светловолосый молодой человек с бронзовым от загара лицом (неужели это был действительно принц Уэльский?), затем «О, Мари!» Живой, как ртуть, маленький седеющий человек жалобно затянул еврейскую песню, слова которой он часто забывал; потом все подхватили победную «Типперэри», под глухое сопровождение контрабаса.

Но это было ещё не всё. Маленький юркий человек вдруг поднялся и исполнил танец живота, имитируя своим губастым ртом звуки волынки. Потом он попытался было походить на руках, но это ему не удалось, и он грохнулся на пол.

– Эх, Чаплин! Как же Вы неловки, – воскликнул светловолосый принц с бронзовым от загара лицом. – Смотрите-ка!

И с этими словами он пошёл на руках с ловкостью и гибкостью акробата.

Неистовые аплодисменты!

Я рано вышла замуж. Отец жил в Париже, я – в Италии, но когда 3 года жила в Париже, отец каждый день звонил: «Где вы, черти? Что вы не приходите?» Он обожал нас всех очень. А мы, встречаясь с ним, рассказывали о нашем детстве, о наших играх. Он приходил в дикий восторг… Вот Дон Кихот. Кто-то стоит как деревянная скульптура Дон Кихота и падает, падает вниз. Мы по очереди изображали Дон Кихота, Санчо Панса и по очереди падали на диван. У нас были такие диваны, знаете, с «колбаской». Потом надоело Санчо Панса изображать, решили все быть Дон Кихотами. И вот стоим все на «колбасе», а потом все сразу падаем на диван. Ну, а я самая маленькая была, меня вытеснили, и я лбом вниз головой мимо дивана. Я на минуту, может, потеряла сознание. Открываю глаза, гляжу, вижу испуганные рожи сестёр и братьев: «Таня! Ты умерла??!» Смех. Папа так хохотал, когда мы ему это рассказали, уже будучи взрослыми: «Что ж вы, дурачьё, мне об этом раньше-то не рассказывали…» Он до слёз хохотал. Ну вот такие у нас были игры, странноватые, как мама говорила.

К отцу я приехала после звонка Сергея Васильевича, который сказал, что отцу очень плохо; но чтобы его не расстраивать, сказала, что проездом в Италию к друзьям, что побуду у него недельки две… А он очень обрадовался, но лежал и с кровати уже не вставал… Как всегда, старался шутить и по поводу донора Ле Шьена (по-французски – «собака»), что, мол, он теперь не петь будет, а лаять… и по поводу смерти, говоря, что не любит траура… Мы с ним и в карты играли…

Самой характерной чертой последних дней отца была какая-то кротость, примиренность. Он часто подзывал нас, то одну, то другую, к себе, ласкал нас, говорил нежные слова. А однажды, за несколько дней до смерти, был такой случай. Как-то ему было особенно плохо, и он особенно тяжко страдал: по-видимому, он изо всех сил сдерживал стоны. В этот момент вошла к нему Дася, наша младшая сестра. Он увидел ее, вдруг улыбнулся и, должно быть для того, чтобы скрыть от нее свои страдания, стал рассказывать ей сказку «Скырла». Это, надо вам заметить, наша семейная сказка, которую отец нам всегда рассказывал, маленьким. Мы, бывало, визжали от страха и прятались кто куда попало… Когда отец произносил медвежий рык «Скырррррла…. Скыррррла…», изображая, как скрипит у медведя деревянная нога, мы все кричали от ужаса… А потом, конечно, все смеялись…

Всё было обставлено так, чтобы не привлекать «чрезмерное» внимание людей, которые хотели почтить память великого артиста, и не тревожить закрытое Новодевичье кладбище.

…всё, что пишут о перезахоронении, неверно. Это касается решения нашего (тогда ещё живы были Борис и Лида) на его перевоз в Россию, основанного не только на нашем решении, но и на том, что в последнее время говорил отец. А именно, вот его слова: «А всё-таки, мне хотелось бы, чтобы меня похоронили в России». Когда он умер, сделать это было невозможно: «царствовал Сталин». Советское правительство нас «не уламывало», а просто предложило перевезти его прах в Россию. На берегу Волги, к сожалению, похоронить было очень трудно и сложно, но в России – да, так что у нас совесть чиста, и нам удалось исполнить его желание. Вот это, что никто не знает, а пишут всякую отсебятину.

…Спасибо за письмо и приглашение. Как знаете, мне 83 года и, к сожалению, путешествовать не в состоянии. Часть моей жизни принадлежит Кисловодску. Ваш чудный заснеженный Эльбрус и дача Обрезовой, где прожила часть революции. Помню, как куры бегали по гостиной, а у меня был маленький барашек, которого мне папа купил. Он ходил за мной повсюду. <…> Папа и мама уехали в Петроград, нас оставили, а через некоторое время границу закрыли, и мы остались жить в Кисловодске. После долгого времени папа устроил, чтобы нас перевезли в дипломатическом вагоне, запечатанном, через воюющие армии в Петроград… Пока существует Ваш чудесный Эльбрус и можно пить Нарзан – всё хорошо!72

У меня о Вас сохранились чудные воспоминания. <…> Жених мой чудный, добрый и честный. <…> Мне очень было бы приятно, если бы Вы нас мысленно благословили, чтобы наша жизнь была чистая и счастливая! Я Вам желаю счастья от всей души, чтобы Вас никто не беспокоил, и чтобы Вы прожили еще много счастливых дней. Всегда преданная Вам Марфа.

Милая деточка! После нашей встречи у меня также осталось о Вас самое нежное чувство, поэтому я с удовольствием и всей душой благословляю Вас и Вашего будущего супруга. Я очень хочу, чтобы Ваша совместная жизнь была, как Вы говорите, счастливой, а главное, чистой… Любите друг друга по-настоящему. До сих пор… я твердо верю в то, что нет выше этого счастья на земле. 18 ноября я буду с Вами в моих молитвах. Храни Вас Бог74.

…Многочисленная публика с нескрываемым любопытством смотрит как на новобрачных, так и на знаменитого артиста, который на голову выше всех. Он истово крестится, не может скрыть сильного волнения. По совершении таинства о. Г. Спасский с присущим ему красноречием обращается к новобрачным с прочувственным словом. Шаляпин три раза целует о. Спасского, горячо благодарит и просит митрополита Евлогия отслужить благодарственный молебен и благословить новобрачных на новую жизнь. Владыка с полным причтом собора служит молебен и благословляет новобрачных. Хор многократно поёт «Многая лета»75.

…что интересно, из всех внуков и правнуков самым поразительным образом похожа на моего папу внучка Кристина. Ей 25 лет. И живёт она сейчас в Коста-Рике, где работает в «Университете мира». Высокая блондинка. С папиными глазами и папиным носом. Вообще, если её одеть в мужской костюм, вылитый молодой Фёдор Иванович. Мои близкие разбросаны по всему свету. А дочка Катя, она врач, живёт неподалёку от меня. Катя, Катя Гарднер, баллотировалась, кстати, на последних парламентских выборах. От Компартии Великобритании, по ливерпульскому округу Риверсайд. Она не победила, но за неё было подано вдвое больше голосов, чем на предыдущих выборах. Я спрашивала дочку: кто же голосовал за тебя? Засмеялась: «Мои друзья, – говорит, и мои пациенты». Но вообще всё это было очень серьёзно. Я послала, кстати говоря, плакаты и другие материалы, касающиеся избирательной кампании дочери, в Ленинград Ирине Викторовне Евстигнеевой, директору Музея Шаляпина. Знаю, что её это заинтересует.

…Мы провели чудесное Рождение и Столетие здесь. ВВС сделала очень хорошую программу на радио о папе. Они решили справлять 11, я сказала, что очень хорошо, так как рождение моего отца занимало весь февраль! Шли несколько программ, но я участвовала только в одной. Сделал муж снимок (вытяжку) из этой программы. И когда пластинка будет готова, Вам пошлю. В газетах ничего интересного нету. Моя сестра Марина приезжала из Рима ко мне на рождение. Она виделась с советским послом в Париже, и когда она сюда приехала, мы ходили с ней к «нотеру залеголетировать» перевоз папиного праха в С.С.С.Р. Так что факт, что папа будет перевезён в скором времени в Россию. Я не знаю, как будет дальше, но думаю, что, может быть, приеду весной в Москву и, конечно, заеду в Ленинград, если дела здесь позволят…76

…обязательно приеду на открытие музея; вижу, походит на наш давно забытый дом – узнаю стулья столовые и лампу. Помню, девочкой со скуки за столом считала медные гвоздики… Насчёт оружия я думаю, что ваш художник прав. Это нужно, чтобы было собрано всё вместе… У меня до сих пор шрам в ноге, от кинжала, я раз его стянула со стены и куда-то побежала, и воткнула себе в ногу… Милый Юрий Фёдорович, теперь у меня к вам просьба. Когда я была в Театральном музее, то среди разных папиных вещей в стеклянной шифоньерке был один папин рисунок в полстраницы, рисунок с меня лет 6 и Булька, чёрный наш бульдог. Я бы очень хотела снять хорошую профессиональную фотографию с этого рисунка. И заплатить фотографу за это дело… Можно ли как-нибудь это устроить?.. Мне уже исполнилось 65 лет 14-го февраля… Я живу рядом с рекой Mersey и с пристанью Гарстон. Часто вижу наши русские теплоходы проезжают – их пристань рядом. И иногда капитаны и моряки приходят к нам в гости и мы на их пароходы. Встречи всегда уютные. Иногда они из Ленинграда, иногда из Риги или из Архангельска… Адрес Эди: E. O. Petzold P. O. Box 95 Plainfield N.J. 07061 U.S.A. Его жена умерла в декабре, он только что у меня гостил и посылает мне портрет мамы, написанный Борисом. Я думаю, у него найдутся интересные фото Фёдора Ивановича, он обещал мне прислать, что у него есть. Писать письма, как знаете, я ненавижу…

Благодарю Вас за любезную просьбу сказать несколько слов о моём отце. С моей стороны было бы не очень благоразумно, если б я попыталась описать его как артиста, но я надеюсь доставить вам удовольствие своими впечатлениями об отце в семейном кругу.

Западный мир по-настоящему узнал его в 1908 году, когда Дягилев привёз в Париж русскую оперу. Артисты, работавшие у Дягилева, – мой отец, Римский-Корсаков, Павлова, Рахманинов – были друзьями. Отцу было тогда 35 лет. Пройдя долгий путь от своего бедного домика в Казани на Волге, он был уже национальным кумиром. Отец рассказывал нам, что в Казани, когда ему было 12 лет, он услышал однажды, что некая труппа бродячих актёров даёт театральное представление. Он и один его приятель наскребли денег на два места на галёрке. Ребята были страшно возбуждены, ведь раньше они никогда не бывали в театрах. Всё здесь было для них таинственно и загадочно. Стояла тишина. Когда поднялся занавес, великолепие сцены приковало отца к месту. Он сидел как зачарованный, каждое движение этих великолепных артистов буквально завораживало его. Он пришёл в себя только, когда приятель подтолкнул его локтем: «Федька, закрой рот, ты капаешь слюной на людей внизу. Нас отсюда выгонят!» Бедного папу бросило в жар от стыда, и весь остаток представления он просидел, подперев подбородок рукой – на всякий случай, чтобы не забыться снова. По пути домой он всё время повторял самому себе: «Если жизнь может быть так прекрасна, то я не могу оставаться здесь, я должен уйти с ними». В конце концов он так и сделал.

Я была слишком мала и плохо помню «добрые старые времена», поэтому воспоминания мои начинаются с революции. В суматохе тех лет отец стал вспыльчивым и раздражительным. В политике он совершенно не разбирался. Он надеялся, что революция принесёт всем счастье и процветание, а вместо этого увидел вокруг себя только страдания людей, нищету и разруху. Как артист, он был в расцвете своих сил, и с ним обращались сравнительно хорошо, но он ненавидел тиранию и бюрократию, которыми обрастала революция, и не мог спокойно на всё это смотреть. Он стал беспокоить правительство, да и многих своих друзей, понимавших, что новый режим не подходит для отца. С их помощью, или, вернее, при их тайном посредничестве, летним днём 1922 года мы отплыли из Ленинграда77 в Штеттин, навсегда покинув родину. С собой у нас не было ничего, кроме поношенной одежды да пары сундуков с театральными костюмами отца.

В конце концов мы обосновались в Париже. В целом, отец был счастлив: он пел по всему свету, пользовался успехом, хорошо зарабатывал. Только иногда его охватывала ностальгия: он чувствовал, что никогда больше не увидит родную страну.

Немало написано о сенсационных сторонах жизни отца. Для одних он был великим Артистом, для других – человеком, обуреваемым сильными страстями, для третьих – отчаянным перфекционистом, т. е. человеком, во всём добивающимся совершенства.

Я хорошо помню его представление об идеальной семье как о некоем клане. Он обожал большие семьи. Нас было девять человек детей! Несмотря на это, какая-нибудь фотография в журнале, на которой, выстроившись в ряд, стояли мать, отец и человек 12 детей, могла полностью захватить его внимание. И он разглядывал её с выражением восхищения и зависти.

Отец жил в мире, где всё имело свою цель, а каждый человек – своё место. Мужчинам полагалось быть мужественными и дозволялась определённая свобода в отношениях с женщинами – конечно, в пределах разумной благопристойности. По-моему, отец был убеждён в том, что Бог создал женщину в самый последний момент для того, чтобы она стала спутницей мужчины. Ему нравились женщины полнотелые, статные и обязательно длинноволосые – чтобы, как он говорил, согревать своих мужей зимой.

Стоик по натуре, мама была строга с нами, детьми, так что организация прогулок и развлечений лежала на отце. Развлечения эти были трёх видов: цирк, зоопарк или хорошее представление негритянского джаза. Он выбирал именно эти развлечения, потому что сам их очень любил. А в оперу, на концерт или драматический спектакль отец редко нас водил: я догадывалась, что театр к тому времени потерял для него какую-то часть своего обаяния. Кино он не одобрял, не считая его искусством, но очень высоко ценил Чарли Чаплина как актёра.

Однажды, в один из очень редких наших походов в кино, мы с отцом смотрели «Бунт на корабле» с Чарли Лаутоном. Как только отец увидел на экране невольников, он тут же покинул зал, сказав, что для него просто невыносимо, когда мучения людей преподносятся так отвратительно открыто. А я осталась и в одиночестве наслаждалась всеми этими ужасами.

Отец считал варварством любое представление, где было насилие над человеком. Сюда входили футбол и бокс. Такая позиция была бы понятна, если б он сам был мягким по характеру человеком, но это было далеко не так.

Чтобы восполнить пробел в нашем образовании, когда мы уехали из России, мама наняла для нас гувернёра-англичанина. Это было свирепое существо, заставлявшее нас заниматься каждый день с утра до вечера. Отец жалел нас: он не был сторонником эмансипации женщин и скорее предпочёл бы, чтобы мы учились стряпать и шить.

Часто, поздним утром, наш слух улавливал доносившееся из коридора лёгкое шуршание отцовского халата. Мы с трепетом замирали, слыша, как звук его шагов приближается к нашему порогу. В подобных случаях он был благосклонен, нежен и полон интереса к происходящему, хотя сам не разбирался в «хитростях» геометрии или латыни. Он был великолепен, когда входил к нам в своём халате, умытый, чисто выбритый и слегка надушенный, заполняя комнату своей огромной фигурой. Было что-то наполовину робкое, наполовину любознательное в выражении его глаз, они будто говорили: «Мне хочется узнать, но, может быть, лучше не надо?» Атмосфера этих визитов очень напоминала ту сцену из «Бориса Годунова», когда царь неожиданно заходит в детскую и царившее в ней оживление внезапно прекращается. Возможно, отца смущала неизвестность: он не знал, чего можно ожидать от растущих детей и был немного сбит с толку своими отцовскими обязанностями. Как бы то ни было, в наших отношениях с ним была какая-то скованность. Нам было хорошо известно, как много он ждал от всех других: он считал, что повар только тогда повар, когда он хорошо готовит, а великий князь только тогда великий князь, когда он элегантен и полон достоинства. А поскольку мы для всех были просто «дети», то никто из нас не знал, как сделать так, чтобы он был нами доволен.

Социальные гарантии, по законам которых живёт английское общество, в России были совершенно неизвестны. По неписаному российскому закону, удачливый человек заботится о своих менее удачливых товарищах. Так поступал и мой отец, давая приют и кормя многочисленных приятелей и иждивенцев. Они естественным образом вливались в семью. После нашего отъезда из России у нас в Париже каждый день к обеду собиралось от 15 до 20 человек. Приём пищи был для отца священнодействием. Он знавал настоящий голод, и к обеденному времени относился с большим уважением. Обед поэтому был почти ритуальным действом. Отец, ещё в халате, занимал место во главе стола. Манеры его за столом были ужасны: он набрасывался на еду, словно лев. Ел, правда, аккуратно. Часто бывало так, что кто-нибудь из нас, страдавший отсутствием аппетита, начинал чувствовать его появление просто при виде того, с каким восторгом набрасывался на еду отец! Между блюдами отец разговаривал, он удивительно владел словом и был превосходным рассказчиком. Даже если в рассказе было много персонажей, он сам исполнял все роли. Мы слушали его как зачарованные. Мы были для него публикой, которую он развлекал.

Это в Париже дело было. Значит, нас повели на оперу в Париже – «Князь Игорь». И в одной сцене папа не участвует, так что он (а мы сидели в ложе) сидел сзади нас. И вот в этой сцене, как я помню, по-моему, он не пел князя, я не помню, кого он пел, пел Хана, наверное. Иногда он пел и князя, и Хана… А здесь он пел только Кончака, поэтому он мог сидеть с нами и смотреть, как дело шло с князем и с принцессой там на сцене… Такая сцена, что этот князь81 влюбился в эту несказанную красоту, а она на тахте лежит и… О, ужас! Сцена «True explice», такой скандал вдруг! Потому, что артисты в азарт вошли, и князь, и принцесса. И это было череcчур “explicit”, как у нас говорят в Англии, чересчур откровенно… Папа в такой злости был, побежал туда на сцену спускать на этих «влюблённых» занавес… А я была молодая, я ничего не поняла… Мама засуетилась, значит, там скандал за кулисами идёт, я ничего не понимаю… А когда приехали домой, я спрашиваю, так что же это было? Я ничего не понимаю. А папа говорит, это такое свинство, это люди, которые забываются в театре, они не актёры, они просто… им нужна только большая постель… И кто тогда пел князя и принцессу, я не помню… Помню только, что был большой скандал, как папа-Кончак побежал опускать занавес. Никто этого не знает. Это мама мне потом по секрету рассказала… Я вам никогда эту историю не рассказывала… А я до сих пор помню эту сцену в Париже. В газеты это не попало, так как публика ничего не заметила, как и я ничего тогда не поняла. Только папа решил, что это неприлично…

Он был человек старого закала. И у него были старомодные мораль и правила. Я должна вам сказать, например, он просто не любил интеллектуальных женщин. Вот моя Катя, которая страшный интеллектуал, коммунистка, политика у неё на первом плане, она член партии – этого он бы никогда не вынес… Она доктор, он бы этого не понял, он бы её пожалел… Это его идеи были такие, понимаете, старинного уклада человек, он бы совсем потерялся в жизни, теперешней жизни. Конечно, в политику он тоже не верил, и сам ничего в ней не понимал. Он был только артистом, и только у него были такие великие идеи. Вот у нас за границей говорят, что мой отец был какой-то Дон Жуан. Он никогда Доном Жуаном не был, нет. Когда я вижу теперешних Дон Жуанов, он бы просто удивился, откуда что берётся? У него такого донжуанства никогда не было. Он женщин любил, только не интеллектуалок, только не худых, а красивых, здоровых – таких он любил! Но с ними он всегда обращался, знаете, элегантно, с уважением… Это был такой человек, в общем, очень моральный, очень, и был благородный, потому что…

Я вам сейчас расскажу такую историю. У нас, при нашем государстве, в Англии, был один очень крупный «politishen», как это называется… Он организовал «фэчури», всё её делал, чтоб ему быть президентом. И вот, он был красавец, такое несчастье. Вышел против него скандал. Что у него оказалась жена, двое взрослых дочерей, но его секретарша оказалась его любовницей, которая была беременная и которой нужно было уже дитё рожать. Вот какое положение, значит, у нас в Англии – это большой скандал! Потому что это «политическое дело». И этот человек, называясь «политишен», то хотел выходить за неё замуж82, то не хотел… Одним словом, он отказался от своей любовницы, беременной любовницы, сказал, что теперь это не моё дело, но я буду платить за ребёнка, когда он родится… И я сказала тогда моим друзьям:

– Вот разница между артистом и политиком. Этот политик от своей любви, оставив ребёнка, отказывается. Мой отец этого бы никогда не сделал и не делал. Он сказал моей маме: «Если ты не родишь, то больше ты меня никогда не увидишь!» Вы видите разницу между политиком и артистом! Совершенно другая мораль! Тот говорит: «Я заплачу, только, пожалуйста, я с этим делом ничего иметь не хочу…» Видите, какая разница! И я нахожу, что у моего отца было колоссальное благородство и колоссальная мораль, а у этого «политишена» – бог знает что…83

…Это будет мой рассказ. Не знаю, я сейчас вот в столовой сидела и посмотрела сзади, и вижу вот этот «килыш», это сабля турецкая, да, и я вдруг вспомнила… Как, когда я маленькая была, иногда я чуть-чуть хворала или я боязлива была, как самая маленькая, мне казалось, что за этой круглой печкой какие-то чернявки бегают, такие какие-то дьявольчики потом меня щипают… В общем, я боялась темноты… И тогда папа и мама меня иногда укладывали спать вот на этот диван, который там до спальной комнаты, и там за диваном висел именно этот «килыш»… И мне страшно было интересно, я его трогала так, потом мечтала, думая и вспоминая рассказы всякие. Мне вообще нравились всякие заморские штуки. Я любила большой фантазией жить.

И как-то папа говорит: «Я тебе расскажу, как я получил этот “килыш“. Я был на Кавказе, ехал на экипаже таком один раз вечером, и к ночи подъезжали к Тифлису по Военно-Грузинской дороге. Я прогуливался, потом курил папиросу, и ехали потихоньку… Вдруг через дорогу останавливают нас в черкесках какие-то прекрасные красивые люди и просят меня сойти с экипажа… Берут у меня всё, что было со мной, и из кармана часы с цепочкой – вообще всё, что есть… Извиняются, но проводят: «Пожалуйста, следуйте за нами!» И завязывают мне глаза… Отец рассказывает дальше: «Я шёл по каким-то тропинкам, чувствовал, что пробираемся сквозь колючие ветки – в общем, не знаю, куда меня привели… Потом посадили и сняли с меня платок, которым были завязаны глаза. И я вижу, что нахожусь в замечательной палате, кругом чудные красивые ковры висят, всякие подушки на полу… И дивно, и красиво… и сижу один! Думаю: «Господи! Куда же это я попал?» Вдруг распахивается одна часть палатки, и входит красавец, какого я никогда не видел, прямо влетает! И говорит: «Ну, вставай! Я вижу по твоим бумагам, что ты называешься Фёдор Шаляпин. Конечно, мне очень жаль, что мы потревожили тебя. Вот, я принёс обратно всё, что мы отобрали у тебя, но всё же ты должен нам доказать, что ты Шаляпин и что эти бумаги твои… Ты нам должен спеть». И вот тут папа пел ему… И он сказал: «Меня зовут Селим-Хан, и я дарю тебе на память этот ”килыш”». Вот этот ”килыш“, который теперь здесь висит… Вот такие сказки папа мне рассказывал85.

И ещё, чтобы мне не было страшно, когда я там спала, он давал мне свои часы, снимал с руки, а я знала, что у этих часов есть маленькая кнопочка: нажмёшь и играет музыка… Вот я, значит, и занималась с этими часами…

Если бы папа не хотел, он никуда бы не поехал… Мама, конечно, волновалась насчёт нас, детей. Это были трудные времена, и школы были закрыты, и церкви, вши были повсюду… И был какой-то момент в двадцать втором году, когда можно было получить визу. И не то что мама отца увезла – папа с мамой вместе решили уехать. Но никто никогда не хотел уезжать на веки вечные. Да и как папе было хотеть? Это была его стихия. Когда я сегодня приезжаю в Россию, то физически ощущаю, откуда у папы такой голос. Этот русский ветер, колокольный протяжный звон, эти бескрайние просторы… Но ему нельзя было оставаться. Луначарский же его вызвал и прямо сказал: «Федя, уезжай. Они тебя доконают и потом убьют». Папе было очень грустно без России.

…Когда я прилетела из Неаполя, а я купила огромный кусок пармского окорока, который папа очень любил, в аэропорту уже увидела в руках кого-то газету, где большими буквами было написано: «Шаляпин – умер». Дома была большая толпа народа, папа уже лежал в гробу, такой тихий, милый и красивый, только очень худой… В доме было душно и тягостно. Вся комната утопала в васильках – люди знали, что это были любимые цветы Шаляпина. Дася всё время плакала, рассказала мне о последних минутах папы, который за несколько дней всего сам понял, что уходит… Целую неделю мы разбирали массу телеграмм и писем, всё ждали из Москвы Ирину с мамой, но… Папины друзья-артисты дежурили у гроба, священники делали свои дела, было очень тягостно. Я уже плохо помню – всё как в тумане…

Накануне отлёта все немного заболели от перепада погоды: сначала в Риме была несносная жара, потом резко похолодало, пошли дожди с грозами, и мы все заболели, но я сказала, жива или мертва – полечу в Россию, ведь я для дочери это делаю, она никогда ещё не была в России…

Меня всегда удивляло, что в России день рождения отца отмечают 13 февраля, папа очень не любил это число, тем более что на самом деле он родился 14 февраля96. Папа вообще-то не верил всяким суевериям, но иногда их придерживался. Так, он никогда 13 числа концерты не давал (?), и верил, что если в день выступления идёт дождь – это к успеху. Да, вообще у нас в семье была традиция – не знаю, от кого это пошло, наверное, от бабули: в новолуние все выходили на улицу, и девять раз надо было поклониться месяцу. Вот и я на старости лет придерживаюсь этого и пугаю своих римских соседей!

Из Уфы мне вот прислали подарочек – русскую водку «Фёдор Шаляпин»; я вообще-то люблю и попиваю иногда русскую водочку.

Нет, ничего от творческого наследия отца я не получаю, тем более что по нашим законам после 50 лет после смерти этого не полагается. Живу на пенсию свою и половину мужниной. Вот снимаю этот маленький домик рядом с дочкой – и мне достаточно.

Будет 70 лет, как я здесь, большая часть жизни. Хотя вся моя юность, всё воспитание прошли во Франции, где я жила до 26 лет, мне она ближе всех стран. Когда уехали из России, мне было 9 лет, а Марфуше где-то 11… Мы с ней абсолютные невежды были, сорванцы. Стелла и Эдя в России учились в школе, уже закончили её, а мы-то ничего! И всё пришлось учить с самого начала, с два плюс два – четыре! Потому что в Петрограде все школы не работали: эпидемии, голод, холод, все вшами покрывались, какая школа? Не только в школу – в церковь не могли ходить. Приходили домой с сыпным тифом. «Мы превратим весь мир в цветущий сад!» – говорилось тогда. Мамма мия! Далеко надо бежать от такого «цветущего сада». Так что мама послала нас в Англию, и мы целый год учились в английской школе. Когда мы родились, то по-русски и по-английски говорили одинаково. Поэтому и учились там легко. А когда мы позже переехали во Францию, мама тоже не хотела нам менять язык. Она говорила: «Милые мои, вы спутаетесь так, что будете ещё большими невеждами». Позже нас учили в балетной студии у Матильды Кшесинской, в Париже. Шесть лет я каждый день стояла у станка. О, это было трудное занятие, но я мечтала стать балериной. Я в своей жизни работала не так долго, каких-нибудь 8–10 лет, но училась невероятно много. Я всё время училась. Сначала у Кшесинской. Матильда Феликсовна была чудная! Во-первых, папа её называл «мышкой» или что-то вроде этого. Она была такая маленькая, удаленькая, «с перцем». И большим темпераментом. Весёлая. А с папой они, прямо как… Ну, он поднимал её, как куклу. И обожал её. Они приходили к нам часто с её мужем Андреем Владимировичем, который был такой чудный, милый, добрый, мягкий человек… Шесть лет было отдано балету: я занималась по 1,5–2 часа в день. И в воскресенье станок. И если больна – тоже станок, но уже дома… Кстати, папа сдержанно относился к моим занятиям балетом: «Ты дылда. Для тебя специально нужно театр строить, но что-то не видно желающих это сделать…» Потом сломала себе коленку, и всё кончилось. Дальше училась в Американской академии архитектуры и дизайна. Кисти, краски, всё очень строго. Училась строить. У них было отделение в Париже, и начинала я там, а потом доучивалась в Нью-Йорке. Это кончила. Потом языки. Я знаю русский, французский, английский, как русский, немецкий, но здорово подзабыла, потому что после войны говорить уже почти не приходилось. По-испански говорила тоже, но начала учить итальянский и забыла испанский, хотя всё понимаю. Ещё я знала финский и шведский, но эти уже совсем забыла. Знание языка очень в жизни помогает.

– Это действительно так. Лидия пела очень хорошо и преподавала в Америке, и обучала пению очень известных потом певцов. Боря прекрасно рисовал, а Марфа ещё лучше него, но потом не стала этим заниматься. А я вот двух палок нарисовать не могу. Я – балерина, я балерина лучше их всех. И, знаете, у нас все дети очень хорошо писали! Ну, как писатели просто. Это было у всех. Вы спрашивали, пела ли я? Да, пела, пела… Позор! (смеётся). В Париже мы жили в шестиэтажном доме, и наша с Марфушей комната находилась наверху, в бывшей студии с огромными окнами. Там до нас жила и работала какая-то художница. Вниз вела паркетная лестница с большим ковром. В нижнем этаже напротив лестницы жила Варвара Ивановна Страхова, которая с папой когда-то пела у Мамонтова. В молодости у неё был роман с Рахманиновым, но потом она вышла замуж за очень хорошего человека, который стал большим папиным другом. Своих детей у них не было. И Варвара Ивановна давала другим детям уроки пения. Её сестра, Анна Ивановна, тоже жила с нами, мы её называли Аннуля. Она за нами смотрела, как вторая мама, когда папа с мамой путешествовали. Это после революции. Она была золотой человек, наша Аннуля. И не только как пианистка, как наша учительница музыки, – они с сестрой друзья папины были испокон веков. Так вот, я бегала вниз к Варваре Ивановне петь, потому что хотела развить свой голос. У меня был очень некрепкий вокал. Когда же я сломала коленку, то стала думать, кем я буду. Актрисой, певицей? Папа говорил: «Тебя на первом ряду не услышат». И я старалась развить голос, бегала учиться петь. Было у меня колоратурное сопрано, и я распевалась: пела какие-то испанские песенки, неаполитанские песенки, даже Розину из «Севильского цирюльника». А папа-то не знал, даже не обращал внимания, чем я занята. Вот раз он спустился по лестнице вниз и, проходя мимо двери Варвары Ивановны, приостановился послушать, как её ученики поют. Прислушался и думает: «Господи, какой-то комар пищит», а позже увидел Вареньку и говорит: «Моя дорогая Варварушка, кто тот комар, что у тебя пищал?» – «Это твоя дочь, Феденька!» – улыбнулась она. Но я распевала колоратуру, чем папу очень забавляла. Это мне лет 18 было, как на этой фотографии (она всмотрелась в свой фотопортрет 1931 года, когда получила среди девушек-эмигранток титул «Мисс Россия»). Варенька чудный человек была. Вот она мне подарила (сняла с левой руки и протянула нам тончайший золотой браслет старинной работы). Я его всегда ношу. И такое же колечко подарила. Но кольцо я передарила моему ухажёру. Вернее, я за ним ухаживала. Это было что-то странное. Я дарю ему кольцо, а он мне говорит: «А ты – шалунья!» Он был австрийский принц, и я решила, что хочу, чтоб мы поженились, что буду принцессой. А он-то этого совсем и не хотел, хотя немножко и ухаживал. Красивый был и очень милый принц, но намного старше меня. Я подумала: «Подарю кольцо, чтоб его привязать». Да не вышло. Только кольцо потеряла. До сих пор горюю, потому что кольцо было с этой половинкой подарено, с Варенькиным подарочком. Я ей потом призналась. Смотрите, какая красота! Это браслет времён Людовика XV. В те времена носили очень изящные драгоценности. Вот это максимум, что какая-нибудь мадам Помпадур могла себе позволить. Он ещё тоньше был, но я укрепила, потому что часто ломался. Про принца я много думала. Почему-то молодые мне не нравились. Мой муж был старше меня на 17 лет. Говорят, что это рефлекс отца. У кого такие изумительные отцы, как мой папа, они ищут похожих на них. Потому мне всегда нравились те, кто старше97.

Период моей жизни – детство и ранняя юность – который я прожила с отцом, который он прожил со мной, навсегда останется сказкой. Не той сказкой, которой иногда называют жизнь, точнее, оставшиеся в памяти чудесные неповторимые годы. Моя сказка другая. Она слишком часто бывала страшной сказкой, фантастическим миром, которого я не понимала, которого не понимал отец, которого не знал и не понимал никто. Никто из нас не знал, из каких глубин подсознания поднимались эти фантастические существа, о которых рассказывал отец, когда приходил ко мне в детскую, садился на постель и начинал свою сказку. Мгновенно проваливалась действительность, в комнату входила фантазия и начинала в ней жить.

Появлялась очаровательная Дэзи, Бебешка-Сюсюшка и какая-то таинственная штучка, получеловек-полуживотное. Она жила, суетилась, бегала, пряталась, что-то делала, но что – никто не знал. Не знал, наверное, и сам отец. Впрочем, как я могла разобраться в этом причудливом мире, порой Сюсюшка была не только сказочным существом: иногда это была я, иногда – одна из моих кукол. То же самое случалось и с Дэзи: порой она выходила из сказочного мира и отождествлялась с моей матерью.

Я никогда точно не знала, о ком именно идёт речь. Для взрослого воображения это, может быть, казалось нормальным: отец создавал прекрасные фантастические образы и порой отождествлял с ними мать и меня. Но в мой детский мир – с его детской логикой и его детскими законами – такие отождествления вмещались с трудом. Я терялась, мне становилось непонятно – как это может быть, что один день Сюсюшка была сказкой и жила в сказке, на другой – становилась куклой, а на третий вдруг превращалась в меня и становилась для отца «ненаглядной дочуркой». Но Сюсюшка всегда оставалась доброй и хорошей, и, кажется, она была единственным персонажем из сказок, которого я не боялась. Я лишь боялась потерять себя и самой не стать частью сказочного мира моего отца.

Отец, конечно, ничего не подозревал. Он был гениальным артистом и замечательным рассказчиком. Он не был виноват, что произносимые им слова оживали, становились предметами, животными, людьми. Он сам жил в двух мирах, перевоплощался в каждом новом своём выступлении, перевоплощал всё, что его окружало. Так, наверное, случилось и с его сказками. К Бебешке-Сюсюшке откуда-то приходил огромный Северный Колдун, очень страшный и очень злой, и почему-то всегда воевал с Колдуном Южным, тоже нехорошим, но не таким нехорошим и злым, как Северный. И вот в этом царстве, становившимся постепенно моим реальным миром, наконец, появлялся Он – самый главный, Андраши-Кудряш. Он был замечательно красив и бесконечно добр: красив потому, что добр. Так хотел отец. У Кудряша всегда была большая и тяжёлая сабля: ею он защищал сказочный мир от всего нехорошего и злого. Но я боялась и его – он ведь тоже был частью отцовской фантазии, в которой всё больше и больше запутывалась я.

Теперь от всего этого в моей памяти осталось одно смутное, но назойливо живущее пятно: вторая реальность моего детства, вернее, та единственная, в которую годами сливались для меня повседневный и сказочный мир этих лет.

Так, каждый вечер, когда отец оставался дома, он приходил ко мне и продолжал рассказывать не оконченную накануне сказку. Сказка длилась, длилась, но конец так и не наступал, хотя рассказы продолжались годами. Впрочем, разве бывает конец фантазии? Вот я до сих пор и не знаю – что тогда было реальностью, а что фантазией. Наверное, и то, и другое. <…>

Даже в путешествиях, где-нибудь в Америке или Австралии, когда я ездила с отцом, меня преследовал этот воплощаемый отцом сказочный мир. Помню, в поездах, – а они шли иногда по два-три дня – когда вечером в вагонах уже тушили свет, отец садился у окна, брал меня на колени и каждый раз, когда появлялся лес, говорил: «Вот увидишь, скоро лес кончится, и на опушке появится маленькая-маленькая избушка, в которой живёт ведьма». Я испуганно всматривалась, и действительно – словно он предвидел – появлялась опушка, за ней полянка и на ней домишко. Он радовался и показывал пальцем: «Видишь, видишь?!» И мне казалось, что я вижу не только полянку и домик, но и входящую в него старую-престарую ведьму. Было немного страшно, но интересно. Так же бывало и в театре. Отец уверял меня, что за декорациями живут маленькие зверьки и иногда выходят наружу. Я всматривалась, и мне казалось, что я взаправду вижу такого вышедшего погулять зверька. Наверное, то была обыкновенная крыса.

Хорошо, что отца часто не бывало дома и что не всегда он брал меня в свои концертные турне. Но приходили письма. Мне их читали, когда я не умела читать, потом, когда научилась, читала сама, и сказочный ночной мир оживал и вытеснял из моей детской головы повседневный дневной. <…>

Меня пугали и колдуны, и крокодил. Моё детское воображение рисовало их в самых странных позах, и я не понимала, что все они делали и чего хотели. Я, наверное, прослушала, что отец описывал картины – им, конечно, придуманные, – но описывал так, как будто перед ним были живые существа и их видели Мамуля и Макс. Нормально, что их начинала видеть и я. Были и другие сказки, но уже не такие страшные. <…>

Отец прожил исключительно интересную жизнь, знал чуть ли не всех сильных и славных мира сего, и я даже не знаю – приняв во внимание его более чем скромное социальное положение, – с чьей судьбой можно было бы сравнить его воистину «дивную судьбу»? А как он умел держать себя в их, порой коронованной, среде, где царём был он, помазанник изначального Слова! Когда же он начинал петь, всё проваливалось и оставался лишь один, им творимый в процессе пения мир.

И вот теперь мне начинает казаться, что он должен был тяготиться своим окружением. Оно, безусловно, льстило его самолюбию, создавало ему «цену», не только, конечно, как певца, но и как человека, но в какой-то глубинной глубине его не удовлетворяло. Или даже не то, что не удовлетворяло, но требовало противовеса. И он находил противовес в любви ко мне и в тех сказках, которые он мне рассказывал или посылал в письмах – ведь он тоже в них жил, они тоже были частью его сложного внутреннего мира. На сцене и на приёмах была игра, непрестанный контроль над собой, над каждым своим жестом, каждым своим словом. В сказках и в письмах жили чувства, его бесконечная отцовская нежность, пусть даже меня пугавшая, но зато бесконтрольно вырывавшаяся из самого его сердца.

Вот другое письмо. Он прислал мне его из Нью-Йорка. Помечено оно 22 ноября, но года не стоит. Думаю, что мне было тогда лет пять-шесть, значит 1926–27 год100, но с точностью сказать не могу. Сообщил, что он посылает мне «кое-какие маленькие штучки из Америки» и что к Рождеству найдёт ещё «что-нибудь».

Однако надо начинать с начала. Точнее – с моего начала или даже до моего начала: с моей предыстории. Так вот, у отца было много дочерей – Лидия, Татьяна, Ирина, Марина, Марфа, – и понятно, что ему хотелось иметь ещё одного сына, кроме уже двух взрослых: Бориса и Фёдора. Отец крепко надеялся, что последний ребёнок будет сыном, и хотел назвать его Никитой или, по-своему, Микитой, а ещё лучше, Микиткой. Но сын родился дочерью. Что было делать? Мне рассказывали, что отец и Горький взяли святцы и стали искать подходящее имя. Как следовало понимать «подходящее», – по облику ли моему или по крику – я так никогда и не узнала. По всей вероятности, у таких особенных людей, какими были Шаляпин и Горький, на эти вещи были свои интуиции, свои соображения. Во всяком случае, нашли: преподобного Дассия, поминавшегося в тот же день, что и преподобный Косьма. И так как они были исключительными шутниками, Дассий тут же превратился в Дасю – чем не женское имя? – по всей вероятности, в силу того же таинственного процесса, который в воображении отца претворял быль в сказку.

Имя было найдено. Горький напросился в крёстные отцы, и, значит, ребёнка можно было крестить. Отправились к священнику. Тот руками замахал: «Никак нельзя! Такого в православной Церкви никогда не было и не будет!» Начал серьёзно объяснять, что Дассий – имя мужское, и крестить мужским именем младенца женского пола никак нельзя. Да и святой может обидеться, не захочет покровительствовать, и может случиться большая беда. Впоследствии, если девица пожелает пойти в монастырь, в монашестве её можно, да и то не сразу, назвать и мужским именем – Павлой, Иоанной – и, если будет угодно, Дассией, но младенца женского пола – никак нельзя: великий грех! Сколько времени длились прения, – потому что отец и Горький твёрдо стояли на своём, – история умалчивает, только вышло так, что священник согласился. Неотразимым аргументом оказались картошка и масло и, конечно, водка. «Бог простит», – вздохнул старик и окрестил меня Дассией. Я, по всей вероятности, единственная в мире Дассия, если моим именем не соблазнилась какая-нибудь монахиня. Но русских монахинь теперь мало, и я не рискую ошибиться, настаивая на моей не совсем обыкновенной единственности. Зато у меня вечные трудности с моим именем: никто ничего не понимает. А кто хоть немного знаком с русскими именами, из деликатности стесняется спросить – что это у меня за диковинное имя? Конечно, уменьшительное, но от какого?

Я родилась в Петрограде 17 июня 1921 года. Так, по крайней мере, утверждают бумаги. Мать говорит, что 18-го. Старшая же полусестра Стелла, моя крёстная, уверяет, что 19-го, тогда как Кашук, ходивший меня записывать, отметил мой первый земной день 17-м числом. Вот и разберись! Я, во всяком случае, моим трёхкратным рождением не тягощусь и не собираюсь его оспаривать, так как до сих пор им прибыльно пользуюсь.

Но это официальная версия. От отца я знаю другую. Он мне рассказывал, как однажды, под проливным дождём, он шёл домой через лес, и вдруг до него донёсся не то визг, не то писк. Он стал искать – откуда это могло быть. Посмотрел над собой на деревья – не запутался ли кто-то в их ветках? Но там никого не было. Идя на звук, он, наконец, приблизился к писку и увидел под большим красным грибом меня. У меня был большой длинный хвост. Он сжалился, поднял ребёнка и хотел положить за пазуху, но длинный хвост не укладывался и мешал. Тогда он его откусил и выбросил, а меня за пазухой принёс к мамуле.

Из рассказов матери я запомнила, что уехать из России нам посоветовал Горький, видя, во что превращается послереволюционная Россия. «Вам тут не место, – говорил он, – особенно Фёдору. Он артист, а не политикан. Вы должны уехать за границу». И действительно, то было исключительно трудное время, НЭП только начинался, и в стране свирепствовал голод. Семье с детьми становилось всё неуютнее. По городу ходили самые невероятные слухи, рассказывали настоящие ужасы. Об одном из них вспоминала мать. Она ехала в трамвае. Напротив, развалясь, сидели пьяные солдаты. Один из них, жестикулируя и хохоча, что-то говорил. Мать невольно прислушалась. Оказалось, он только что видел, как кого-то, какого-то человека, сжигали, не знаю – мёртвым или живым, но солдат сладострастно описывал, как человек страшно распух, «как беременная свинья», и лопнул под общее одобрение и смех. Солдаты весело гоготали. Пахло водкой. Мать говорила, что до смерти не могла отделаться от услышанного в трамвае. Ей казалось, что она сама видит, сама слышит, как он лопнул. «Как свинья! Пуф!» – хохотал солдат.

Трамвай был последним толчком. Мать поняла: Горький был прав – надо было уезжать. Уговорили отца, потому что он долго колебался, ему не хотелось уезжать из России. Но теперь решили бесповоротно, тем более что жизнь становилась всё труднее и невозможнее. Мать уже несколько месяцев работала настоящим бурлаком: с верёвкой и крючком в руках вылавливала в Неве брёвна для какого-то государственного учреждения. Приходила домой усталая, с отмороженными руками. Отцу за выступления платили мукой и картошкой. Мука была затхлой, а картошка мёрзлой. Разговоры, будто Шаляпину платили икрой и окороками, относятся к области легенд, так, по крайней мере, мне потом говорила мать. Может быть, до моего рождения и сразу после революции было иначе, но в мой «русский» год было так, как рассказывала мать.

Когда я родилась, молока у матери не было. Родители и домашние были в настоящей панике, пока мне – о, чудо! – не нашли козу. Таким образом, я в некотором смысле нахожусь в «молочном свойстве» с животным миром и с легендарным основателем Рима. Моя первая «кормилица» на всю жизнь привила мне любовь к животным, всяким животным: собакам, кошкам, ослам, лошадям, черепахам, ежам… и, конечно, – козам. И сейчас у меня в доме пять собак, а в саду живут две черепахи и ёж. Когда же в 1957 году мы переехали из Соединённых Штатов во Францию, мы с мужем купили для нашей восьмилетней дочери ослицу. Она звалась Жозефиной и теперь блаженно доживает свои старческие годы на французской ферме. После козы – когда и почему её уволили, не знаю – мне нашли уже настоящую кормилицу. Звали её Пашкой. Это была здоровенная баба с таким же толстым и здоровенным ребёнком, которого она всё время кормила, так что на меня, маленькую и чахлую, молока уже не хватало. Словом, трамвай, брёвна, мёрзлая картошка, толстый ребёнок – всё складывалось так, что надо было уезжать, и мы уехали. С визами было просто: отец часто ездил на гастроли за границу, и визы, выездные и заграничные, ему давали сразу. Что же касается семьи, то в те годы «романтического коммунизма» власть ещё не додумалась оставлять заложников: хочешь с семьёй – поезжай с семьёй! Уехали отец, мать, мои сёстры Марфа и Марина, полусестра Стелла и полубрат Эдя, который смотрел за мной и меня нянчил, как профессиональная нянька, несмотря на то, что с нами была ещё некая девушка Лиза. Она всегда жила в нашей семье в России и ещё долго продолжала жить за границей. Она была на роли, так сказать, упрощённой камергерши: исполняла мелкие поручения, сплетничала, стирала, шила, кажется, даже готовила. Была она эстонка и была замечательна лишь тем, что так же плохо говорила по-эстонски, как и по-русски.

В 1922 году подвернулся контракт в Германии, и мы уехали сначала в Штеттин, а затем в Берлин. Первое время очутились совершенно без денег, потому что всё, что было – деньги, драгоценности, – как им и полагалось, отобрали советские пограничники. Единственное, что удалось провезти, были три или четыре гобелена, которые добросовестные, но некультурные чиновники приняли за декорации опер, в которых должен петь отец. Слава Богу, гобелены сразу же удалось продать, и мы совсем неплохо зажили, а по переезде в Берлин отец сразу же получил несколько контрактов, сначала в Лондоне, а затем в Париже.

Берлин я помню очень смутно – ведь мне было чуть больше года. Врезалось только в память название отеля – «Эден». Он, наверное, находился возле зоологического сада, так как по ночам ужасно выли львы. Хотя, быть может, это было в Лондоне. Впрочем, это неважно: важно, что были львы и выли по ночам, и мне было страшно.

Из Берлина мы переехали отдохнуть в небольшое дачное местечко Бад-Гомбург, где я сразу же опасно заболела, и все решили, – не посоветовавшись, конечно, со мной, – что я непременно умру. Но в Бад-Гомбурге – это уже я помню сама – появился замечательный старичок-немец со столь же замечательными карманными часами. Они не только били, но наигрывали какую-то музыку, и так мне полюбились, что, слушая их, я выздоровела. Конечно, скептики будут спорить и скажут, что меня вылечили доктор и лекарства. Пусть они остаются при своём мнении. Но я твёрдо уверена, что с болезнью мне помогли справиться музыкальные часы старичка-немца. И как с детства я люблю животных, так с первых же моих сознательных лет я полюбила часы. Всякие часы – стенные, настольные, кухонные, карманные, ручные, до простых будильников и примитивных кукушек.

Так кончается та часть моей жизни, которую знаю лишь из рассказов и воспоминаний моих родителей: моя предыстория.

Я не пишу ни воспоминаний, ни мемуаров, тем более что могу перепутать даты и места. Я не хочу, чтобы мой рассказ – если когда-нибудь ему суждено выйти в свет – послужил «документом», по которому вздумается биографам Шаляпина дополнять или изменять уже написанное о нём. Мой главный источник – «память сердца», сохранённое из моего детства сердцем и чувством. Из них я восстанавливаю прожитые с отцом годы, которые по-своему я назвала сказкой. Меньше всего мои описания походят на газетный или журнальный репортаж, то есть самое скучное, что только может быть.

Из Берлина мы переехали в Лондон. Мне шёл второй год. В Лондоне же мне нашли настоящую няньку. Это была англичанка родом из Уэльса. Она долго жила в России в семье Щербатовых, где смотрела за их детьми и с ними же после революции выехала во Францию, а оттуда – к себе на родину. Но в эмиграции Щербатовы уже не могли содержать прислугу, и она каким-то образом попала к нам. Когда, уже в Париже, я начинала говорить и знала несколько слов и, конечно, – «няня», она строжайше запретила мне так называть её: «няней» она была только для Щербатовых, настоящих аристократов и настоящих людей. Я же – как и вся наша семья, прожившая под большевиками почти пять лет, мы были для неё только «большевик». Я, конечно, в этом ничего не понимала, но сейчас с лёгкостью могу понять эту бескомпромиссную и примитивную уэльскую душу.

В Лондоне мы прожили месяцев шесть, где общими усилиями меня отучили сосать соску. Для меня это было страшной обидой, своего рода высшей мерой наказания и настоящим посягательством на моё детское достоинство.

Из Лондона мы всей семьёй перекочевали в Париж, где нашли квартиру на рю Франсуа-Премье. Там снова были детские болезни, слава Богу, уже не «смертельные», и коляски, в которых меня возили по Елисейским полям и по Булонскому лесу. Но прожили мы там очень мало – месяцев шесть, во всяком случае, не больше года, и весь этот период я помню довольно смутно.

С Франсуа-Премье мы переехали на авеню д’Эйло, уже в собственный дом. Кажется, это было в конце 1923 года. Отец хотел отблагодарить мать за всё ею перенесённое и подарил ей этот особняк. Однако денег для покупки не хватило, и матери пришлось продать часть её драгоценностей. Теперь все и всё покупают в кредит. По всей вероятности, тогда это было иначе, да и отец кредита не уважал, вот и пришлось продать часть драгоценностей.

Итак, мы не только в Париже, но в собственном доме. Но надо было в нём побывать и увидеть, что это был за дом: три огромных квартиры, соединённых между собой длиннющими лабиринтообразными коридорами, причём кухня была так далеко от столовой, что, пока доносили еду, она уже остывала. Слава Богу, кто-то додумался купить передвижные столики, и можно было, наконец, есть горячую пищу. Зато для меня коридоры оказались настоящим подарком. Дело в том, что к этому времени отец прислал мне из Америки трёхколёсный велосипед. Почему из Америки, когда его преблагополучно можно было купить в Париже, я не знаю. Наверное, потому, что отец любил посылать мне подарки, когда отсутствовал, и отправка подарков входила в расписание его заграничных турне. Сначала я велосипеда побаивалась, но любопытство и необходимость «самоутверждения» взяли верх, – ведь никто, кроме меня, в семье такой диковинной штуки не имел! И я, в конце концов, довольно здорово попутешествовала на нём по нескончаемым лабиринтам нашего дома.

Обедало у нас всегда по крайней мере человек по двадцать, причём добрая их часть приходилась на нашу собственную семью: родители, сёстры Стелла, Марина и Марфа, пока последняя не вышла замуж и не уехала в Англию. Иногда, как снег на голову, сваливались братья – Фёдор и Борис. Эдя (Эдуард) уже давно уехал учиться в Соединённые Штаты и там остался.

Отец был сложным человеком, с трудным и противоречивым характером. Как положительный магнитный полюс существует лишь при наличии полюса отрицательного, так сразу же при воспоминаниях об отце всплывают в моей памяти и диаметрально противоположные картины, говорящие о его вспыльчивости и резкости. Так, например, было в Соединённых Штатах – уже точно не помню, то ли в Нью-Йорке, то ли в Чикаго. В отель, где мы жили, пришли представители «Кто есть кто?» Есть такая толстенная книга, где даются краткие сведения о знаменитостях и в которую пролезают такие нувориши, выскочки. Люди из редакции долго звонили и стучали, но отец был в плохом настроении и никого не хотел впускать. Но, так как они не унимались, он наконец открыл дверь и, узнав, в чём дело, окончательно вышел из себя и буквально спустил с лестницы двух здоровенных молодчиков. Так они ни с чем и ушли и больше никогда не возвращались.

Другая запомнившаяся мне история произошла в Париже, в нашем доме на авеню д’Эйло. Её героем оказался продавец самопишущих ручек «Ватерман», а пострадавшей стороной – мать. История произошла на моих глазах и врезалась в память, между прочим, ещё из-за очень красивого оранжевого цвета ручек. Отец брал у продавца ручки, пробовал ими писать, но, наверное, перья были не по нему, и он, сделав каждой лишь несколько штрихов, одну за другой бросал ручки в стену, как на ярмарках бросают в цель стрелы. Ручки, конечно, разбивались, а стена украшалась кляксами. Наконец какую-то из них он всё же выбрал. Само собой, он не знал, что матери пришлось заплатить чуть ли не за 16 ручек, не говоря уже о разукрашенной стене! Но что было поделать? Такой уж у него был характер.

Когда у него случались неприятности, он хмурился, ходил туча тучей и непременно дулся, всё равно на кого – лишь бы была точка приложения его дурному настроению. Главное же, почти всегда он дулся по совершенно ничтожным причинам, которые на следующий же день забывал, а иногда и безо всяких причин, как говорят, просто потому, что встал с левой ноги.

Он обожал мать и был очень ревнив. Может быть, дурное настроение вызывалось ревностью, причины которой, как у всякого излишне ревнивого человека, крылись в его собственном воображении. Воображение же у него было воистину гениальным – разве иначе он мог бы с такой лёгкостью перевоплощаться в каждой новой роли? Думаю, что часто он сам не знал, «какая муха его укусила», и сам себя настраивал на минор из-за какой-нибудь настолько ничтожной причины, что стыдился кому-нибудь в ней признаться. Когда в таком настроении он садился за стол, мы уже знали, что он непременно к чему-нибудь придерётся: масло объявит прогорклым, когда оно наисвежайшее, найдёт суп холодным, когда к нему нельзя притронуться, хлеб – чёрствым, когда он мягкий и т. д. Когда же были настоящие причины и настроение по-настоящему плохим, тогда нужно было ожидать неистовую грозу с громом и молнией. Тогда он начинал крепко ругаться и, если нас – детей – не было, поминать всю родню по восходящей линии. При нас же его лексикон ограничивался «скотиной» и в крайнем случае «сволочью».

Вот ещё несколько штрихов к его портрету. Нам, дочерям, он не позволял мазаться, разве чуть-чуть подводить брови. А на лице – чтобы не было никаких красок и помад. Даже невинный губной тюбик поджигал его, как пороховую бочку, и чего он только нам не наговаривал, словно мы были виновницами стихийного бедствия.

Но самое главное – это его как бы «моментальный» характер. Он вспыхивал моментально, в большинстве случаев даже не разобравшись в том, что произошло. Так, например, случилось при мне в Нью-Йорке в отеле «Ансония» не то в 1925, не то в 1926 году. В то время «Ансония» был очень хорошим пятнадцатиэтажным отелем и находился на Бродвее на самой окраине Гарлема. Мы там жили по возвращении из Австралии. Отцу что-то понадобилось взять в шкафу, который стоял у окна возле стенки. Он начал открывать шкаф, а шкаф не открывался. Отец был в плохом настроении и принялся изо всей силы трясти шкаф и бить по нему кулаками. Но шкаф упрямился и не поддавался. Тогда отец, уже не помня себя, повернулся к шкафу спиной и, по-шаляпински, изо всей силы лягнул его ногой. Стекло вылетело, с потолка посыпалась штукатурка, а шкаф наполовину вошёл в стену! Кажется, даже вышел на улицу – совсем как в фильме Чаплина. Шкаф, конечно, открылся, вернее, проломился, и отец достал всё, что ему было нужно, и успокоился. Но матери пришлось платить за шкаф, и за стенку, и за часть обсыпавшегося потолка.

А вот другой штрих к его характеристике, к тому, как часто менялось его настроение с плохого на хорошее, если только с ним умели разговаривать. Это уже из его отношений с нами, с дочерьми. Он не только следил за тем, чтобы мы не слишком «помогали природе» красками и кремами, но хотел, чтобы мы отличались самыми изысканными манерами. Запомнившийся мне случай произошёл, кажется, в Каркассоне. Мы сидели в кафе, что-то пили, и с нами была Марфа, которой тогда было лет шестнадцать-семнадцать. Она о чём-то оживлённо рассказывала и столь же оживлённо жестикулировала. Отцу жестикулирование не понравилось, и он начал довольно строго объяснять ей, что «разговаривать руками», да ещё молодой барышне, нехорошо и некрасиво, что это признак плохого воспитания. Для вразумительности нравоучения он стал передразнивать Марфу и сам жестикулировать и во все стороны размахивать руками. Выходило, действительно, не очень эстетично. Но, войдя в роль, он не заметил проходящего мимо официанта с подносом, на котором стояло чуть ли не тридцать стаканов и, конечно, угодил рукой в поднос. Угодил по-царски – стаканы торжественно рухнули на пол. Все замерли – что будет дальше? Не смутилась одна только Марфа, она была мудрой «вятской мужичкой» и знала отца не хуже матери. Она спокойно на него посмотрела и так же спокойно заявила: «Ну, вот, отец, и прекрасно. Так дальше и рассказывай. Так дальше и поучай!» Отец сильно смутился, как провинившийся мальчик, замолчал и больше уже не поучал. Марфа же, как ни в чём не бывало, начала какой-то разговор. Пришлось ли платить за стаканы, как за ручки и стену, не знаю. Кажется, нет.

Марфа вообще была настоящий уникум. Это моя старшая настоящая сестра. Большинство остальных – полусёстры: или дочери отца от его первой жены, или матери – от её первого брака. Тогда как Марфа – она наша, настоящая. Как и в моём случае, отец непременно хотел иметь мальчика, но получилась девочка и первые годы росла настоящим вундеркиндом: ей не было и двух с половиной лет, когда она совершенно свободно, почти как взрослая, говорила. Никакого блеяния вроде «бе-бе-бе» или сюсюкания – «сю-сю-сю» от неё уже нельзя было услышать. Но двухлетний ребёнок всегда будет двухлетним ребёнком, и кто его не знает, будет разговаривать с ним, как с двухлетним. И вот как-то – рассказывала мать – пришли к ней в гости две очень милые дамы – кто именно, я уже позабыла, помню только мамин рассказ. Одна из них, в большой широкополой шляпе, сидит в кресле, и возле неё копошится Марфушка, голубоглазая, курносая, курчавая блондинка. Мать представляет её даме и говорит: «Вот моя дочурка, Марфа», а дама, повернувшись к сестре, подзывает её к себе и присюсюкивает: «Ну, Марфусенька, моя милая, моя тю-тю-тюленька! Ой, какая же ты ду-ду-душенька!» Марфа перестала играть и, повернувшись к матери, с пресерьёзным видом отвечает: «Сама сидит под большой шляпой и ничего не понимает!» и, обратившись к даме: «Говори просто!» Словом, вышел настоящий конфуз.

А вот другой мамин рассказ. Это было в Петербурге, и у нас был какой-то большой приём. Приходят гости – и что же они видят? Наверху носится маленькая девочка и время от времени во всё горло кричит: «Что за безобразие – ни нянек, ни горшков!» Это опять была Марфа, ей было около трёх лет! Когда же её крестили, – а почему-то её крестили поздно, ей шёл уже четвёртый год – она вдруг начала допрашивать священника: «Дедушка, дедушка, что это ты там бормочешь себе в бороду?» Старик остолбенел: «Молчать!» Но Марфа не смутилась и, вместо того чтобы замолчать, стала священнику подпевать. Он произносит нараспев слова молитвы, а она ему подпевает. «Замолчи же, наконец», – шепчут ей, а она ноль внимания и продолжает тоненьким голоском: «Господи, поми-и-и-луй…» Так все крестины и пропела.

Раз уж речь пошла о сёстрах, скажу несколько слов о Марине. Марина – та совсем другая: настоящий Дон Кихот. Но здесь не без мистики. Когда мать ожидала Марину, Массне специально для отца писал оперу «Дон Кихот», считая, что никто, кроме Шаляпина, не сможет с такой похожестью и с таким совершенством исполнить роль благородного рыцаря. И вот Марина, как только начала немного соображать, – в четыре или пять лет – была образцом мечтательной романтической натуры, женским воплощением Дон Кихота. Уже тогда она влюбилась в Италию, наверное, спутав её с Испанией и, конечно, не зная, где она находится, эта её дон-кихотова Италия, на севере или на юге. По всей вероятности, она слышала рассказы о Дон Кихоте и о его подвигах, затем где-нибудь видела картинки Италии, соединила их вместе и влюбилась. Во всяком случае, влюблённость оказалась не кратковременным флиртом, а настоящей большой любовью, так как она в конце концов в Италию удрала и там нашла своё счастье: вторую романтическую душу, вышла замуж и до сих пор там живёт. Если для Марфы дважды два – четыре, то для Марины дважды два – Италия.

Сегодня поговорим только о моей матери. Потому что, не зная матери и её характера, нельзя понять и моего отца. Они жили исключительно дружно, и не было в мире человека, который бы так хорошо понимал отца, как понимала его мать. Она знала его малейшие привычки, чувствовала все оттенки его настроения, угадывала его желания, предупреждала шквалы и бури. И это особенно чувствовалось дома, где она была посредником между ним и остальной семьёй, между ним и прислугой, между ним и гостями и так далее, и так далее. И вовсе не потому, что она во всём ему подчинялась и исполняла все его капризы, было скорее наоборот: отец подчинялся матери и старался её не раздражать и ей не прекословить. Я очень хорошо её помню и знаю, каким она была замечательным существом. Помню её с самого детского детства, когда меня ещё возили в коляске, а я всё кричала: «Мамуля! Мамуля!», когда меня куда-нибудь от нее увозили… Я вообще редко видела родителей, а когда видела – ревела в три ручья, и мать меня нежно утешала и уверяла, что ей нужно уйти, но через полчаса она непременно вернётся и больше уже не уйдёт, будет сидеть со мной, и всё пойдёт хорошо. Но она редко возвращалась скоро, иногда проходили целые часы, иногда дни, бывали даже недели и месяцы, когда ей приходилось сопровождать отца в его вечных путешествиях. Я отчаянно страдала и, в сущности, прострадала всю мою жизнь, прожитую с родителями.

Вспоминая теперь мать, думаю, что она принадлежала к тем типам женщин, которые прежде всего жёны, а уж потом матери. Это вовсе не значит, что она была плохой матерью – матерью она была замечательной, но, как я уже сказала, – она прежде всего была женой своего мужа, моего отца, и лишь затем матерью своих многочисленных детей. Но иначе и не могло быть: такому человеку, каким был Шаляпин, нужна была женщина, которая могла бы отдавать ему всё своё время. Жить один он не мог, ему нужна была опора, и такой опорой была моя мать. Помню, как однажды он уехал петь, кажется, в Софию, и всего на два дня. У матери были какие-то дела в Париже, и она осталась с нами. Но в первый же день он уже звонил: «Маша, приезжай! Не могу без тебя». И он действительно не мог: с утра ходил мрачный, контакты и разговоры не удавались, ни деловые, ни дружеские. Всё должна была устраивать и улаживать мать. И здесь её роль была по-настоящему трудной. И так продолжалось всю жизнь, всю его и её жизнь. И продолжалось только потому, что она была с ним счастлива, как и он был счастлив с нею. Иначе и их брак, и наша семья давно бы распались.

Они-то были счастливы, но мы, дети, не подозревавшие всей сложности человеческих отношений, мы ведь тоже хотели иметь около нас нашу мать и горько переживали разлуки. Когда она бывала дома, она приходила по вечерам в мою комнату, чтобы поцеловать меня перед сном. За нею следовали все члены семьи. Такой уж установился ритуал. Но уже с пяти лет меня безумно тревожило – сколько у неё может быть денег, хватит ли у неё денег на нашу жизнь, на всех нас? Я её не отпускала и спрашивала: «Ты богатая? Сколько у тебя денег?» Она что-то бормотала, но я требовала точного ответа: «Скажи, сколько у тебя денег?», хотя ровно ничего не понимала в деньгах, да и считать-то ещё не умела. «Ну скажи – миллион франков? Два миллиона? Три?» Мать улыбалась и неизменно отвечала: «Успокойся, не меньше миллиона».

Сегодня мне вспомнились бесконечные бриджи и белоты в нашем доме. Отец любил карты и готов был просиживать за карточной игрой ночи напролёт. Мать же, хотя и не очень благоволила к такому времяпрепровождению, всё же предпочитала, чтобы отец играл дома, а не шатался с Иваном Мозжухиным по клубам и кабакам, тем более что у него был диабет и ему запретили пить. А партнёры – они находились везде и всегда, к тому же наш дом – это ещё из России пошло – кишмя кишел приживалками. Кто у нас просто жил, а кто приходил поесть и попить: двери были открыты широко. И вот существовал такой Кашук, Михаил Эммануилович Кашук, считавшийся отцовским импресарио. Импресарио он был неважным, но человеком милым и обходительным, которому нужно было чем-то зарабатывать на жизнь. И отец держал его на роли импресарио, хоть и прекрасно обошёлся бы и без его услуг. И вот – сознательно или бессознательно, – но на бедном Кашуке отец вымещал всю свою карточную страсть, и несчастному Михаилу Эммануиловичу приходилось иногда играть ночи напролёт до пяти-шести часов утра. Это для него являлось настоящей каторгой: он, ведь, в отличие от отца, должен был с утра работать, что-то делать, куда-то ходить. Когда сон щипал ему глаза и играть становилось невмочь, он шёл куда-нибудь минут на десять прикорнуть, возвращался, высиживал сколько мог, снова исчезал и, если не возвращался сам, за ним отправлялся отец, приводил обратно, усаживал на место, сдавал карты и каторга продолжалась. Ведь отец был настоящим тираном и диктатором. Я же рассказывала, как он обращался со мной, а меня ли он не любил, не обожал! Раз ему хотелось играть со мной – значит, и мне должно было хотеться играть с ним! Раз ему не спалось и хотелось играть в карты, значит, и Кашуку не должно было хотеться спать и хотеться играть в карты! Разница заключалась лишь в том, что, когда мне не хотелось играть, я от него убегала, несчастные же партнёры Шаляпина в большинстве случаев, как бедный Кашук, зависевшие от него, убежать никуда не могли. Значит, надо было повиноваться, мучиться и сидеть.

Так это было и во время поездок. Очень хорошо помню такую ночную игру в Неаполе. Отец там пел в театре Сан-Карло, который мне запомнился самым красивым в мире, маленьким, но удивительно изящным. И вот в свободное время отец сидел в отеле и заставлял играть с ним в карты злополучного Кашука и приехавшего вместе с ним его брата Иосифа. И, конечно, всю ночь. Сквозь сон я видела, как приходили какие-то тени, ложились минут на 10–15 на кровать, потом тяжело вставали и шли продолжать игру. И так до утра! Один спал, а другой играл. Но отец оставался бессменным всю ночь напролёт. Другие же валились, как мухи. Концертов в Неаполе не помню, но белот – очень хорошо. Пока я окончательно не засыпала, белот меня очень веселил. Ну, а театр – отец там всё время умирал: в «Борисе Годунове» – умирал, в «Русалке» – умирал, в «Дон Кихоте» – умирал. Хоть караул кричи!..

Одно из моих наиболее ярких впечатлений детства – пароходы. Я уже говорила, что мне часто приходилось оставаться дома без родителей, потому что мать всегда сопровождала отца в его концертных турне. Но иногда, на особо длинные путешествия, они брали меня с собой. Брали, как берут обыкновенный чемодан, не спрашивая меня и не интересуясь, нравится ли это мне или не нравится. Отцу нравилось, значит, должно было нравиться и мне! Такая уж в нашем доме действовала конституция. Но теперь, вспоминая пароходный период моего детства, я вспоминаю его с необыкновенной нежностью; так я полюбила морские путешествия. А были они по-настоящему кругосветные – из Франции в Австралию, из Австралии в Северную Америку, из Северной Америки обратно в Париж. В следующий раз из Франции в Китай, из Китая в Японию и через Соединённые Штаты обратно во Францию. На всё это уходила уйма времени. Ведь это теперь на «Боингах» можно из Старого Света в Новый перемахнуть за несколько часов, а тогда межконтинентальной авиации не существовало, и приходилось неделями плыть да плыть. Вспоминается мне одно такое плавание: дело началось в Японии, и мне уже было около пятнадцати лет, так что я немного забегаю вперёд, но я уже говорила, что не собираюсь писать классических воспоминаний: мне важно создать общее впечатление, пусть даже за счёт хронологии. Итак, мы были в Японии, которая мне начинала порядком надоедать, к тому же в Париже оставалась школа, школьные друзья, любимые вещи, словом, весь мой юношеский арсенал. По всей вероятности, я так всем надоела своими приставаниями, что – вещь совершенно необычная – отец в Токио остался один, а мы с мамулей решили вернуться в Париж. Доплыли пароходом до Лос-Анджелеса, оттуда поездом в Нью-Йорк, а из Нью-Йорка на «Нормандии» в Гавр. Путешествие оказалось во всех смыслах замечательным, самым замечательным из всех мною совершённых. Во-первых, на «Нормандии» плыли вместе с нами интереснейшие люди: автор знаменитой «Алисы в стране чудес» Льюис Кэрролл и чёрная богиня мюзик-холлов Жозефина Беккер. Вдобавок меня очень баловал капитан. На третий день путешествия он мило пригласил меня на капитанский мостик и самым пресерьёзным образом принялся объяснять, как надо управлять пароходом. Выходило – что совершенно просто, так что когда много лет спустя я стала учиться автомобильной езде, то водить автомобиль мне показалось много сложнее, чем такую махину, как «Нормандия». На какое-то время я превратилась в настоящего кормчего. Мне объяснили, как надо держать рулевое колесо, как поворачивать его налево и как – направо и на сколько градусов. Передо мною, как перед настоящим капитаном, были расположены все приборы: компасы, рычаги, кнопки, и мне даже казалось, что я разбираюсь в морских картах.

Однажды капитан показал мне каюту для сумасшедших. На «Нормандии» существовала и такая каюта! Она была обита чем-то вроде тюфяков, наверное, для того, чтобы буйные больные не могли себе повредить. Окон в ней не было. Когда мы её осматривали, в ней сидела одна с виду очень спокойная женщина.

С Жозефиной Беккер я разговаривала мало, но она показалась мне добрым и симпатичным существом, да и держалась она скромно и просто, совсем не так, как, по-моему, должна была бы держаться знаменитая кинозвезда. Я сидела как раз около неё в пароходном кинотеатре, когда показывали какой-то душераздирающе чувствительный фильм, и Жозефина горько плакала, так, что по её шоколадному лицу текли чёрные от туши слёзы. Видно было, что происходившее на экране причиняло ей большие страдания.

Так мы и доплыли до Гавра, откуда поездом вернулись в Париж.

В Японии я была два раза. Первый раз мы выехали из Марселя, и после остановки в Кобе наш пароход зашёл на полдня в Шанхай. Все, конечно, уже знали, что на пароходе Шаляпин, и местная русская колония устроила ему грандиозную встречу. Как известно, в Шанхае пароходы не подходят к самой пристани, и мы остановились в метрах пятистах от неё. И вот мы увидели на берегу огромное панно: Ш А Л Я П И Н. Оно состояло из отдельных букв, и каждую букву держал человек. Мы не высаживались, но к нам на пароход на многочисленных лодках направились всевозможные делегации с приветственными криками: «Шаляпин! Шаляпин!» Когда вся эта армада поднялась на пароход, началось что-то неописуемое. Мужчины и женщины наперебой целовали нам руки, вздыхали, охали и ахали от восторга, захлёбывались от волнения, не могли связно говорить. Такого, кажется, я не видела за всю мою жизнь!

Контракты в Японию и в Китай были подписаны в Австрии, в очаровательном горном местечке возле Инсбрука. Там и появился этот Строк, отцовский импресарио на весь Дальний Восток. Надо сказать, что к этому времени отец чувствовал себя очень неважно, и ехать куда-то за тридевять земель в Азию ему не хотелось. Но с деньгами было плоховато, и ехать пришлось. Отец очень хотел, чтобы на этот раз – ведь путешествие рассчитано почти на полгода – я поехала тоже, хотя путешествие мне не очень улыбалось: я была уже в третьем классе лицея, и в Париже у меня оставалось много друзей и подруг. Но родители уговорили – представлялся великолепный случай увидеть Японию и Китай, и надо было им воспользоваться. Так мы и уехали. Поездка длилась тридцать один день и оказалась замечательной. Хотя в Китае уже находился импресарио отца на Дальнем Востоке Строк, с нами увязался плыть и Кашук, не хотевший оставлять отца один на один со своим конкурентом. Вот только несчастный Михаил Эммануилович совершенно не выносил морской качки, а качало нас буквально в продолжение всего путешествия, особенно первые пятнадцать дней в Индийском океане. Качало днём и ночью. И всё это время бедный Кашук лежал на палубе, как труп. Вообразите короткое туловище, огромный живот и совершенно лысый череп, и вы получите Кашука в морском путешествии. Сначала его сторонились, но в конце концов привыкли и шагали через него, как через рыхлую колоду, к тому же он никого и ничего не замечал.

Назывался наш пароход «Хаконе-Мару». Он был очень удобным, не то, что те каботажные суда, на койках которых отец не помещался. В нашем распоряжении здесь была просторная каюта, с большой, по его росту, кроватью. На пароходе оказалось много молодых голландцев, и мы с ними весело играли в шахматы. Большинство из них были банковскими служащими и биржевыми маклерами, и все они по каким-то делам направлялись в Сингапур. Был среди них один очень молодой и очень милый, но столь же скучный человек по фамилии Родемакер. Помню его всегда с плиткой шоколада в руках. Мне кажется, что он был немножко неравнодушен ко мне. Из его слов я поняла, что он был уже настоящим банкиром, командированным его банком на нечто вроде стажировки. Родемакер отлично играл в шахматы, и они стали нашим любимым пароходным времяпрепровождением. Всё было бы хорошо, если бы к нам не присоединился отец, требуя, чтобы играли и с ним. Но я уже сказала, что играл он очень плохо и всегда проигрывал. Проигрывать же он не любил, и опять получались истории: даже мне и даже в шахматы проигрывать он не хотел.

Помню ещё двух англичанок, довольно молоденьких, которые тоже плыли с нами на пароходе. Они очень хорошо знали, кто такой мой отец, «упали» на знаменитость и завели с ним отчаянный флирт. Думаю, что отца флирт не только забавлял, но и откровенно ему нравился. Однако мать, которая была так же ревнива, как и он, сентиментальное развлечение отца переносила с трудом и, когда уже не могла сдерживаться, отчаянно ругалась. Мне же это всё казалось до отвращения противным – хоть караул кричи! В таком вот «амбьянсе»102 мы и доплыли до Кобе, с остановкой в Шанхае, где отцу была устроена торжественная встреча, о которой я уже рассказала. Кстати, среди встречавших оказался тогда и Вертинский. Японцы считали отца чем-то вроде божества, каким-то северным богом, вдруг появившимся на их жёлтом острове. Они называли его «Намбер уан бой»103. Главное же – что он был высокий и без волос на теле. При всяком удобном случае они носили его на руках: от порта до отеля, от отеля до поезда и т. д. В этом волосатому Карузо не повезло бы. Голос, конечно, был замечательный, но вот волосы – на руках, на ногах, на груди… Впрочем, я не знаю – был ли Карузо в Японии или нет.

В Кобе мы пробыли всего несколько дней, на два-три концерта, и поехали в Осаку. Там прожили недели три и поездом отправились в Токио. Это была живописнейшая из поездок. Поезд наш оказался дачным, плёлся как черепаха, и вдобавок останавливался на каждом полустанке. Оборудован же он был на американский манер: вагоны широкие и большие, с открытой платформой сзади, так что можно было стоять и приветствовать оставшихся. Шёл он чуть ли не четыре часа, причём на каждой остановке появлялась толпа японцев и по-японски пела «Эй, ухнем!», сопровождая пение тромбонами, фанфарами и барабанным боем. «Эй, ухнем!» на японский лад было что-то невероятное и исключительно колоритное. Отец должен был ко всем выходить, всем улыбаться, всех приветствовать. И так продолжалось все четыре часа, пока, наконец, не приехали в Токио. Там повторилась такая же церемония, но на этот раз «Эй, ухнем!» пели какие-то девицы, размахивая японскими флажками фирмы «Граммофон». Потом какие-то люди, тоже с флажками, подхватили отца и понесли его в отель. Не знаю, понравился ли ему такой способ передвижения, но нас, его «свиту», только чудом не затоптали и не сбросили на рельсы под поезд, ведь «свита»-то состояла из одних женщин, а женщины в Японии людьми не считаются. В Токио мы поселились в отеле «Империал», который строился каким-то знаменитым архитектором так, чтобы он мог выдерживать землетрясения.

Отель был действительно прекрасным, со светлыми просторными комнатами и даже с небольшим японским садиком внутри и считался лучшим в городе. И всё было бы хорошо, если бы он не был полон крыс, огромных серых жирных крыс. Крысы производили впечатление ручных, во всяком случае, почти не стеснялись людей и разгуливали по отелю, как по своему крысиному царству. Вначале мы от них запирались, но в конце концов они о нас пронюхали. Случилось же это так. Отец не любил ни ресторанов, ни кафе и всегда, если была возможность, предпочитал домашний стол, особенно же куриный бульон и курицу. Так как в наших комнатах не было ни кухни, ни, конечно, холодильника, то курицу мы ставили на окно. И вот с этого-то куриного окна всё и началось. Крысы открыли наше присутствие, и с этого момента их уже нельзя было выжить никаким способом. Они появлялись ночью, разгуливали по комнате, лазили по столам и по кроватям. Спасаясь от них, я легла на полу на матрасе, решив, что на кровати, которая стояла возле окна, я не смогу так хорошо видеть крыс и мне будет трудно от них защищаться. И вот я выследила, что крысы проникают через отверстие в потолке, где проходила труба отопления. На следующий день я позвала отельного мальчишку, показала ему на дыру в потолке и попросила чем-нибудь её зашпаклевать. Мальчишка что-то залопотал, заулыбался, потом взял газету и стал ею затыкать дыру. Я ему говорю, что нельзя же от крыс отгораживаться газетой! Они и дубовые доски перегрызают. Он опять заулыбался и принялся объяснять, что в Японии прогонять крыс не полагается, что это очень нехорошо, что крысы священные животные и им нельзя причинять вреда и тем более убивать. Я была немного ошарашена и ответила, что крысы могут укусить, заразить, т. к. питаются всякой падалью. Мальчишка выслушал, покачал головой и спокойно заметил, что в Европе это может быть и так, но в Японии крысы чистые и хорошие, потому что их кормят хорошей и чистой едой. Словом, мальчишку я не уговорила, и каждый остался при своём мнении, а спать даже среди чистых крыс было неуютно. К тому же продолжалось и воровство: поставишь курицу на окно, за чем-то выйдешь – и курицы нет как нет. Я снова позвала мальчишку, снова нажаловалась на крыс, и он снова отказался их преследовать и для большей убедительности рассказал мне, как однажды он попытался убить бежавшую по коридору большую крысу, схватил метёлку, размахнулся и… сзади угодил в какого-то важного американца. Крыса, конечно, не пострадала, но получился такой большой скандал, что он чуть не лишился места.

Жаловались на крыс не только мы. Жившая в соседнем номере дочь норвежского консула купила на день рождения своей матери какой-то невероятно дорогой торт. Оставила этот торт на кухне и пошла накрывать стол. Когда же вернулась за тортом, его с трёх сторон объедали три великолепные крысы!

Проживала в Токио знаменитая в то время певица по фамилии Массне, русская по происхождению. Она была женой сына известного композитора. В то время ей было лет шестьдесят. Она играла роль Таис, и я звала её «мадам Таис». На сцене же, в роли Таис, она очаровательно раздевалась. Наверное, с раздевания и пошла её слава. Я очень быстро с ней подружилась, и она начала учить меня японским танцам.

В Японии же произошёл довольно колоритный казус с отцом. В один прекрасный день он решил пойти в бордель, как я думаю, не для бордельных дел, а просто так, из любопытства. Ему непременно захотелось посмотреть, как это там у них, у японцев, устроено: как принимают клиентов, какие девочки… словом, приобщиться к тайнам японской экзотики в этой области человеческих отношений. И инцидент прошёл бы совершенно незамеченным, если бы отец не позабыл одной существенной детали: будучи знаменитостью, он шага не мог ступить без «ангела-хранителя» – журналиста и, по всей вероятности, полицейского, буквально всюду и везде ходившего за ним по пятам: в рестораны, в кафе, в кино, в официальные места, в частные дома, а в бордель уж тем более. Не успел отец переступить порога «храма наслаждений», как уж был сфотографирован. Подумайте только – какая сенсация: «Шаляпин, входящий в бордель!», «Намбер уан бой в японском борделе!» К несчастью для фотографа – по всей вероятности, он был не очень опытен в этом ремесле – отец заметил операцию, набросился на журналиста, вырвал из его рук фотоаппарат, ахнул его о тротуар и уже собирался учинить расправу над проштрафившимся «ангелом» и, наверное, поломал бы ему кости, если бы подоспевшие люди и, конечно, несменяемый Кашук, не остановили бы «избиение младенца». Впрочем, как мне потом рассказывали, отец быстро остыл, сам не хотел устраивать скандала, тем более что Японию и японцев очень полюбил.

Из Японии в конце февраля 1936 года мы отправились в Китай в сопровождении обычной отцовской свиты. Был, конечно, Кашук, камердинер Михаил Шестокрылов-Коваленко и молодой – ему было лет 26–27104 – аккомпаниатор отца Жорж Годзинский. Рейс предстоял небольшой – чуть больше двух дней, но попался нам какой-то уж очень маленький японский пароходик, именовавшийся «Нагасаки-Мару», с такими же миниатюрными каютками, что сразу испортило настроение отцу: он, бедный, не мог поместиться ни на одну койку. Ему пришлось стаскивать на пол матрац, примащивать к нему подушки, чтобы хоть как-то вытянуть ноги.

Итак, ночью ему приходилось спать на полу, а днём срывать своё раздражение на членах «свиты» – кто первый попадался ему под руку, на того и обрушивался его «державный гнев». Словом, днём и ночью он был в отвратительном настроении. И вот в это самое время у меня случился насморк. Насморк – дело пустячное, и я никогда о нём бы не вспомнила, если бы он не раскрывал ещё какие-то чёрточки отцовского характера и отношения отца ко мне.

Дело происходило за ужином. За столом сидела вся наша компания. Я кончила есть раньше всех, встала и хотела идти в свою каюту, когда отцу вдруг захотелось меня поцеловать на ночь. Зная, что ему надо через несколько дней выступать и что насморка он боится, как огня, я не пошла на его зов и сказала: «Не надо, не надо. У меня насморк, и ты можешь заразиться». Но отец почему-то решил, – он был полон такими фантазиями – что я его не люблю, не хочу, чтобы он меня целовал, не хочу вообще к нему подходить; сделался чернее тучи и принялся нас всех ругать, словно мы были в чём-то виноваты, были причиной его плохого настроения, того, что он на всех нас работает, а все мы бездельники и не хотим пальцем о палец ударить, с ним не разговариваем, ну и всё в этом же духе. Наверное, слишком много виски выпил, что из-за диабета, как всё спиртное, было ему строжайше запрещено. В конце концов он поднялся, пошёл на палубу и заявил, что в «дурацкую каюту» не вернётся и будет спать наверху под открытым небом: там, по крайней мере, никто не будет ему перечить и можно будет спокойно вытянуть ноги. Вышел настоящий скандал. И всё из-за того, что я его пожалела, испугалась, что он может от меня заразиться насморком. Так мы и доплыли до Шанхая.

Китай совсем не был похож на Японию. Когда мы туда приехали, революционное разложение шло уже вовсю. Это коснулось, и сильно, и многочисленной в то время тамошней русской колонии. Ничего подобного нам не приходилось видеть ни в Европе, ни в Америке, ни в Австралии. В Японии русских было мало, но они держали себя, как и все остальные, с большим достоинством. Я бы очень хотела думать, что это не так, но из того, что мне приходилось видеть и наблюдать, у меня создалось впечатление, что все девочки с четырнадцати лет уже были проститутками, и это было ужасно. В Шанхае, например, в отеле, где мы поселились, внизу был шикарный бар, и подавали там девицы пятнадцати-шестнадцати лет. Они подавали внизу, а потом шли наверх, где в специально для этого отведённых комнатах принимали «клиентов». Я познакомилась с одной из таких девиц. Было ей лет пятнадцать, и мы с ней даже подружились. В её свободное время я приходила к ней наверх в её комнатку, где мы подолгу разговаривали. Вытирая слёзы и всхлипывая, она рассказала мне всю свою невесёлую историю. Она жила в Шанхае одна. Мать умерла, отец остался в Харбине, без средств, без работы, совершенно больной. Ну вот и пришлось… Не для себя, а для отца. Её рассказ навалился на меня, как обвал, ведь мы были почти однолетки, она могла бы жить, как я, как оставшиеся в Париже мои лицейские подруги. А она… Я взбунтовалась и настойчиво требовала, чтобы родители что-нибудь для неё сделали, как-то её спасли. Но что можно было сделать? Что я могла? Только понять, что жизнь совсем не розовая вода.

В Шанхае мы прожили довольно долго потому, что после выступлений в этом городе отец отправился с концертным турне в Харбин, Пекин, в Тяньцзинь и другие китайские города, нам же посоветовали его не сопровождать. Меня могли преспокойно похитить, а потом требовать выкуп. В Китае этот способ побочных заработков в сравнении с тем, что в этой области делается в Европе и в Америке, значительно более усовершенствован. Похитители требуют огромный выкуп, в большинстве случаев совершенно несоразмерный с возможностями пострадавших, и «счёт», таким образом, остаётся неоплаченным. Тогда посылается второй, но уже с приложением отрезанного пальца. Если и это не действует, тогда посылается третий, с другим пальцем, и так далее. Когда же пальцев больше не остаётся, прибавляется ухо или нос, и несчастной семье приходится залезать в долги и во что бы то ни стало доставать просимую сумму, чтобы в следующий раз не получить уже голову!

В Шанхае же я попала на концерт Вертинского, который, узнав, что мы там, прислал нам с мамулей два билета. Мы сидели в первом ряду, и я могла хорошо его рассмотреть. Какое он произвёл на меня впечатление? Откровенно скажу – отрицательное. Его нарочито трагическая маска, нарочито трагически набелённое лицо, трагически-сентиментальная манера петь, трагически-сентиментальное, болезненно-нездоровое содержание его песенок – всё это было мне и непонятно, и чуждо. Ведь мне только что исполнилось пятнадцать лет, жизнь я воспринимала без «белил и румян», и, глядя на кривляющегося Вертинского, я еле сдерживала хохот, хотя выражением лица старалась показать, что я переживаю его «фиолетовые трагедии» и вот-вот заплачу. Но под конец я всё-таки расхохоталась. Публика никак его не хотела отпускать, и его несколько раз вызывали на сцену, и каждый раз опускался и поднимался занавес. И вот он как-то неловко повернулся, так что огромный пыльный занавес упал ему на голову, и он, перед этим только что жеманно улыбавшийся, вдруг исчез в облаке пыли. И здесь меня прорвало.

Ещё помню, что Шанхай произвёл на меня впечатление настоящего русского города – ведь Россию-то я помнить не могла. Там была масса русских, на концертах отца почти три четверти зала – были русские, остальные места занимали другие иностранцы. Китайцы, как правило, иностранными концертами интересовались очень мало.

Так мы прожили около месяца и поехали встречать отца в Тяньцзинь. Поезд шёл туда пять дней. Вагоны были большие и хорошие, и в них даже разносили чай, варенье и печенье. Но Китай находился в революционном брожении, и путешествия были довольно опасными, и поэтому в вагонах было много солдат, которым поручалось охранять поезд. Многие из них довольно прилично говорили по-русски, как почти все обитатели Северного Китая, тогда как в Южном Китае говорят по-английски. Солдаты были в грязных синих шинелях и все обвешаны винтовками и патронами – соседство из малоприятных. Ведь дрались между собою различные провинции, и мы легко могли попасть в такую, где наши охранители оказались бы как раз теми, с кем воюет провинция, и тогда всем пришёл бы конец. Из разговоров мы узнали, что на поезда часто нападают банды разбойников, отбирают всё, что могут, и тоже отрезают пальцы, уши и носы. Становилось не на шутку страшно, но ехать было надо, и мы ехали. С нами в купе оказался симпатичный англичанин – кажется, протестантский пастор, возвращавшийся из Сиама в Англию. Все его десять пальцев были отрезаны, а из рукавов торчали неуклюжие култышки. В вагоне-ресторане он рассказал нам свои приключения. В Сиаме он возглавлял религиозную миссию, и поэтому ключи от кассы и от продуктовых и других складов находились у него. Вот он и заплатил за них – за деньги и за склады – пальцами своих рук… А мать по наивности (или по неопытности?) говорила мне: «А может быть, он и сам бандит? Может быть, отрезанные пальцы – лишь китайский способ сведения личных счетов?» Может быть. Только я этого не думала: не похож он был на бандита, ни по его виду, ни по его глазам.

Тяжелее всего были остановки. Станции были полны голодными людьми, они ходили настоящими стадами, осаждали вагоны, выпрашивали объедки. Было стыдно на них смотреть, ещё стыднее перед ними есть. Вот так мы и ехали. Наконец, добрались до Пекина. Поезд в Тяньцзинь шёл через два дня. Мамуля, чтобы отвлечься от воспоминаний о неприятной поездке, решила пойти в кино. Но я решила иначе: в кои-то веки в Пекине – значит, надо пользоваться Пекином. Императорский дворец, Площадь небесного мира, храмы, гробницы, сады! Кино же есть и в Париже.

Я вышла из отеля, сделала несколько шагов по нашей улице, куда-то повернула и оказалась на кишевшей народом большой площади. Оказалось, все ожидали казни каких-то бандитов! Меня окружили, начали объяснять и звать: «Хотите посмотреть? Вот сюда, здесь будет виднее. Казнь – это очень интересно. В Европе вы, наверное, никогда не видели. За мной, сюда, сюда». Настоящее «приглашение на казнь»! Нет, спасибо, ни за что не хочу. А они продолжают уговаривать: «Ведь это же очень интересно. Вам непременно надо посмотреть, пользуйтесь случаем». Я еле отбилась. Потом мне рассказали, как это у них происходит. Очень просто и, главное, без формальностей и церемоний: волокут приговорённого, кладут голову на что-то вроде пня и рубят. Вот и всё. Не правда ли – очень интересно! Тут я согласилась с мамулей – уж лучше дрянное кино, чем прогулки по Пекину.

Наконец, мы дождались поезда в Тяньцзинь, где уже находился отец, и остались там почти на месяц. Тяньцзинь – это совершенно особенный город, непохожий даже на остальные китайские города. Он находится на краю пустыни Гоби, в сплошных песках. По-настоящему, город, построенный на песке! Покойников хоронят сразу же за городом, попросту зарывая их в песок, только непонятно почему – не очень глубоко, насыпая сверху небольшой бугорок. Сколько бугорков – столько и покойников, целые поля покойников, издали напоминающие морские волны, только желтовато-серого цвета. Если покойник побогаче, на могиле сажают деревцо, по возрасту которого можно узнать, сколько времени уже лежит в земле.

В Тяньцзине отец нанимал для меня лошадь, и я ездила кататься за город, прыгать через могильные бугорки – это почему-то очень забавляло мою лошадь, и всё было бы превосходно, если бы не удушающий трупный запах. Он шёл отовсюду – пробивался через песок, набрасывался на вас с порывом ветра, вырывался из разрытых собаками могил. Не знаю – почему китайцы не истребляли голодных собак? Быть может, они относились к ним, как японцы к крысам? Хотя китайцы едят собак, какую-то из собачьих пород. Конечно, в самом городе трупами не воняло, но когда начинал дуть жаркий ветер с песчаного кладбища, запах был такой, словно находишься в поле, на котором происходило побоище. Так отовсюду несло дохлятиной!

Концерты отца в Тяньцзине происходили с большим успехом, и театр был всегда переполнен. Но опять же, публика состояла почти сплошь из иностранцев – французов, англичан, немцев, итальянцев и, конечно, русских. Китайцев отец не интересовал, как, впрочем, и другие иностранные артисты. Через месяц мы вернулись обратно в Шанхай, заехав дорогой на несколько концертов в Пекин. В Шанхае на этот раз оказалось намного хуже. Особенно по части русской колонии. Чуть ли не ежедневно к нам приходили делегации каких-то благотворительных обществ и просили отца спеть для них концерт. Но отношение Шаляпина к даровому пению достаточно известно: «Даром только птицы поют!», чтобы понять, что ничего хорошего из этих просьб выйти не могло; к тому же отец начинал чувствовать себя неважно и очень берёг свои силы. Здесь хочу прибавить одну деталь, о которой почти никто не знает. Считая, что он всё же обязан как-то помогать своим соотечественникам, отец отчислял какой-то процент со своих гонораров во Франции и передавал их В. А. Маклакову, который в то время возглавлял русский эмигрантский офис в Париже.

Но в Шанхае он ни о чём не хотел слышать, и происходили настоящие скандалы, а под конец, когда оставалось пропеть последний концерт, мы узнали, что недовольные «контестаторы»105 решили концерт сорвать, а Шаляпина забросать тухлыми яйцами и гнилыми томатами. Во что бы то ни стало нужно было сделать так, чтобы отец концерта не пел. Но как? Кто сможет его уговорить? Кого он послушает? Единственным человеком, кое-как могущим рассчитывать на успех предприятия, была я. Мне объяснили, как я должна поступать, и я приступила к действию.

При отце, особенно во время его заграничных турне, всегда находился его личный врач по горловым болезням, который сразу же был посвящён в наш заговор. Я же стала приходить к отцу по утрам и с первых же слов выпаливала самым серьёзным образом: «Боже мой! Какой у тебя сегодня ужасный вид! Не болит ли горло? А ну-ка, открой-ка рот, дай посмотрю». Отец открывал рот, а я, делая вид, что осматриваю горло, неизменно заявляла: «Действительно, розовое, красноватое какое-то». Отец, конечно, звал доктора, показывал ему горло и выслушивал от него тот же диагноз: «Действительно, красноватое, вам нужно беречься». И в конце концов – система Куэ?106 – мы его убедили, что у него болит горло и самое лучшее – концерт на несколько дней отложить. Тем временем мамуля достала билеты и места на пароход, и уже не знаю, как, одна ухитрилась убедить отца вернуться в Японию и закончить там напевать пластинки, а концерта в Шанхае не давать.

Из Шанхая мы попросту удрали. Удрали самым позорным образом, потихоньку, так, чтобы нас никто не заметил, погрузившись на пароход в шесть часов утра, и дрожали до тех пор, пока он не стал медленно отходить. Ведь заговор был двойной – и против «контестаторов», и против отца: ни они, ни он ничего не должны были знать! Больше всех переживал бегство Кашук – он поднимал руки кверху и неистово крестился. Подумайте только, что было бы, если бы во время концерта в отца полетели тухлые яйца?! Он разнёс бы весь театр, в бешенстве мог покалечить людей.

Это был 1936 год. 12 апреля мы справляли Пасху. Все вместе были в шанхайском православном соборе. Это была наша последняя Пасха с отцом, ровно за год до его кончины – 12 апреля 1937 года в Париже, в нашем доме на авеню д’Эйло107.

Это было в 1930 году. Мы – отец, мать, Марина и я – жили в Буэнос-Айресе в каком-то уж очень шикарном отеле, называвшемся не то «Колонна», не то «Де ла Плацца». Отец взял нас с собой, чтобы не скучать, так как он должен был петь в разных странах Латинской Америки, и турне получалось очень долгим. Как раз под нами жила гремевшая тогда на весь мир знаменитая Архентина, которую всерьёз называли «Павловой с кастаньетами». Ей приходилось всё время репетировать и нестерпимо трещать своими трещотками, чуть ли даже не по ночам. Отец терпел, терпел, но наконец не выдержал, вызвал к себе директора отеля и велел ему передать, чтобы «там прекратили безобразный треск!» Между прочим, он даже не знал, кто это так трещал. Архентина же, узнав, что Шаляпин протестует, тоже рассвирепела, но сделать ничего не могла: «Жаль, что он тоже не репетирует, я бы ему такой скандал закатила!» Словом, поссорились, но чем это закончилось, не помню.

Отец, действительно, репетировал очень редко. Обычно только перед самым концертом. Он садился за рояль, играл гаммы и вполголоса подпевал, и почти всегда ворчал, уверяя, что голос не звучит, что начинается насморк и как будто болит голова, и что вообще всё будет ужасно, концерт провалится – и так далее, и так далее. Большинство людей почему-то уверено, что у больших и опытных артистов никогда не бывает страха. Это совершенно неверно, а судя по моему отцу, даже как раз наоборот: отец всегда боялся выступлений, и перед выходом на сцену у него бывал настоящий «трак».

В отеле мы прожили недели две и переехали на квартиру на какой-то там 1990-й авениде108. Квартира оказалась с крысами и тараканами, но протестовать было бесполезно – весь Буэнос-Айрес был таким. Таковы уж были эти аргентинские кукарачи. Откроешь дверь на кухню – и тараканы, как огромные жирные муравьи, с шорохом разбегаются во все стороны. Но это ещё полбеды, хуже, что они залезали в кровать, и это было совсем неуютно. К тому же в полутьме их можно было принять за коричневые конфеты, что нам, дочерям, давали от кашля. И вот раз чуть не случилась катастрофа: я увидела у Марины на подушке таракана и решила, что это конфета. Слава Богу, что не сунула в рот! Зато крысы оказались очень симпатичными, и я даже ухитрялась с ними играть. Премилые были крысы! На квартире нам пришлось обзавестись собственной прислугой, и мы нашли прелестную девушку, тихую, честную, услужливую. Ей было лет семнадцать, она была простой крестьянкой и очень хороша собой. Увидев её, отец сразу же заявил: «Возьмём её себе в дочери». Так она у нас и жила: и прислугой, и дочерью. Хотели взять её с собою во Францию, но почему-то не взяли. Может быть, она сама не захотела, может быть, не захотела мамуля.

Так мы прожили месяца полтора. Я первое время очень скучала: ни друзей, ни подружек у меня так и не находилось. Марине уже шёл двадцатый год, мне же не было и десяти, общих интересов никаких, а она вдобавок любила меня дразнить. Бывало, позовёт меня и скажет: «А знаешь, может быть, я совсем и не Марина, я только притворяюсь Мариной, а на самом деле я ведьма, ве-е-дьма!» И я начинала верить, что она действительно не Марина, а ведьма. В конце концов она меня так запугала, что, когда однажды пришла ко мне вечером попрощаться мамуля, я ей выпалила: «Ты знаешь, ты вовсе не моя мать, ты – ведьма!» Мамуля опешила: «Праведный Боже! Что с тобой случилось?» Ведь она ничего не знала о Марининых «шуточках». А я ей своё да своё: «Я знаю, ты – ведьма, ведьма!» Наверное, у меня случилось что-то вроде нервного расстройства.

Теперь для полной картины нашего буэнос-айресского фольклора с крысами и тараканами расскажу про «наоборот». Вот что это такое. Менеджером отца, то есть его импресарио в Южной Америке, был некий итальянец Марчези. Впрочем, может быть, он был просто секретарём отца, как человек, хорошо знавший тамошние языки – испанский и португальский, – точно уж не помню. Ставили «Севильского цирюльника», и отец, конечно, пел Дона Базилио, а Альмавиву – знаменитый Тито Скипа, маленький итальянец с изумительным голосом. Дона Бартоло пел Бакалоне, тоже хороший певец, но не такой известный, как Тито Скипа. Подбор артистов, вообще, оказался на редкость удачным, и спектакли проходили с большим успехом. Но что гораздо реже и приятней – это хорошие товарищеские отношения, создавшиеся между самими артистами. И вот в этой дружеской обстановке почему-то вдруг исчез Марчези, словно сквозь землю провалился. Среди артистов сразу же возникла забавная шутка: встречаясь, они приветствовали друг друга словами: «Дове Марчези?» – «Где Марчези?» И «Дове Марчези» стало для них настоящим паролем. На спектаклях, на репетициях, при встречах на улице – неизменный «Дове Марчези?»!..

Марчези появился так же внезапно, как и исчез. Отец с удивлением расспрашивал: «Где его нашли? Под столом?» – «Нет». – «За шкафом?» – «Нет». – «Из-под матраса, что ли, вылез?» – «Да нет же!» Так и не выяснили – откуда же появился Марчези.

Потом придумали новую забаву: проигрывали записанные на репетициях пластинки «наоборот» – с конца к началу – и, соответственно, старались петь все слова тоже наоборот. Например, «здравствуйте» отец пел «етйувтсвардз»! «Наоборот» пели даже целые арии. Как они ухитрялись запомнить – не знаю, знаю только, что иногда так, «наоборот», «кверху ногами», проходили целые репетиции. Проходили в атмосфере общего веселья и энтузиазма. К несчастью, когда пришло время генеральной репетиции, все продолжали петь «наоборот» и всё путать. Хуже всего пришлось Тито Скипа – он никак не мог приспособиться к нормальному пению и был в полном отчаянии. Понадобились дополнительные репетиции, чтобы всё поставить на место и вернуть словам их привычный облик. На спектакле я не была, но знаю из рассказов, что он удался на славу. Восторгам и овациям не было конца. Но саму оперу помню до сих пор, и мне кажется, что могла бы ею продирижировать как угодно – и «вперёд», и «назад».

У Андрея Синявского есть книга – «Мысли врасплох»: что придёт в голову. Пусть и эта глава называется «В р а с п л о х» – что вспомнится. Просмотрев написанное, увидела, что многое позабыла – многое, относящееся к разным периодам жизни, к разным городам и даже странам. Расскажу врасплох, что припомнилось.

Возвращаясь как-то из Соединённых Штатов во Францию без нас, отец заболел на пароходе, наверное, тогдашним гриппом, испанкой. Рассказывая о болезни, он уверял нас, что всё у него безумно болело, ломило все кости, и он совершенно не мог двигаться. Когда пароход пришёл в Шербур, то ему было так плохо, что вызвали санитарный автомобиль, куда его и погрузили с великими предосторожностями. Фёдор, сопровождавший его в автомобиле, говорил, что его тело было настолько чувствительно, что нельзя было накрыть даже простынёй. Так он и лежал полутрупом возле окна, и, казалось, ему было даже больно смотреть. И вот, он вдруг увидел большое панно с надписью: «Здесь продаётся земля». Он мгновенно ожил и, повернувшись к Фёдору, совершенно твёрдым голосом спросил: «А как ты думаешь, сколько здесь может стоить земля?» Фёдор совершенно опешил и потом говорил, что, наверное, случилось чудо, потому что в этот момент отец выздоровел; что, кстати, очень вероятно, так как земля была его настоящей страстью: везде и всюду его тянуло к земле, ему непременно хотелось иметь побольше земли, покупать землю, садиться на землю. Единственное, во что он по-настоящему, по-мужицки верил – была земля. Он был очень земным человеком и, приобретая землю, как бы считал, что этим укрепляет свою человеческую связь с ней. Так они и доехали до американского госпиталя в Нейи (в окрестностях Парижа). Там его уложили в отдельную палату, открыли двери и окна и буквально вылечили его сквозняками. Через несколько дней он бодрым и здоровым вернулся домой.

А теперь о том, как отец мне бородавку снял. Произошло это на пароходе, только уже не помню, по пути куда и откуда. Операция же была в полном смысле слова чудодейственная, особенно если знать, что все старания официальной медицины оставались тщетными: её и скоблили, и выжигали, и чего-чего только с ней не делали, но одолеть её так и не смогли. Отец попросил достать ему льняную нитку. «Непременно льняную», – подчеркнул он, потому что другие нитки силы не имеют. Когда нитку достали, он сделал из неё петлю, окружил ею бородавку (она была на пальце) и, затягивая петлю, стал что-то нашёптывать, но что? – никогда никому не захотел сказать. Подержал несколько минут нитку вокруг бородавки и закопал её в землю горшка от пальмы. Мне же наказал про бородавку позабыть и о ней не думать, и тогда она через неделю непременно сойдёт. И она, действительно, через неделю сошла!

В связи с нашим пребыванием в Японии вспоминается мне несколько анекдотов. Так, в Токио мы познакомились с родственником императрицы, принцем Коноэ. Коноэ – одна из стариннейших аристократических фамилий Японии. Это было за несколько месяцев до японского нападения на Китай. Наш принц считал себя ярым антимилитаристом, противником не только войн, но и всякого насилия. Его возмущали все, кто всерьёз говорил о японском милитаризме. «”Японский милитаризм”! Да такого никогда не было и никогда не будет!» – с апломбом утверждал он. Нас предупреждали, что он был в связи то ли с русской, то ли с немецкой контрразведкой, тоже работавшими для предупреждения конфликта.

Затем мы как-то попали на обед к маркизу Токугава, брату императрицы. На обеде присутствовало ещё какое-то очень высокопоставленное лицо с княжеским титулом, но его фамилию я уже забыла. Он сидел около меня и вдруг с широкой очаровательной улыбкой заявил: «А знаете, вы изумительно похожи на мою дочь». «Неужели я узкоглазая японка», – смутившись, подумала я. А он, не переставая улыбаться, продолжал: «Между прочим, она на днях умерла. Даже точнее, третьего дня», – и засмеялся во весь рот… По всей вероятности, в Японии так развлекают молодых девушек и так относятся к покойникам!

Главное же, все японцы непременно дарили нам кукол, и больше всех – отцу. Под конец их некуда было девать, хоть караул кричи! А куклы, как на подбор, все в великолепных коробках с зеркальными стенками, в замечательных платьях. Такой уж у них обычай. Отказаться нельзя и выбросить тоже нельзя, всё равно принесут, да ещё и обидятся. В Японии вообще невозможно что-либо потерять: удивительно честный народ, непременно найдут и пришлют. Уж не помню, что именно, уезжая, я оставила в отеле. Наверное, какую-нибудь надоевшую дрянь. Так нет: догнали и принесли! Я опять потихоньку выбросила свёрток, и опять подобрали и принесли. Наконец, перед тем, как сесть в поезд, я забросила пакет за скамейку – там небось не увидят! Увидели! Поезд тронулся, а они бегут за ним и стараются забросить свёрток в окно вагона. И таки забросили!

В Лос-Анджелесе отцу взбрело вдруг на ум научиться играть в гольф. Надо сказать, что компания для гольфа создалась более чем подходящая: Дуглас Фэрбенкс-старший и Чарли Чаплин, почему-то тоже находившиеся в этом городе и жившие неподалёку от нас. Решено – сделано. Отец приобрёл всё полагающееся для этого спорта обмундирование – штаны, каскетку, какой-то причудливый свитер и так далее, и в один прекрасный день пошёл с ними играть. Представьте себе подбор или, как говорят англичане, «селекшн»: Дуглас Фэрбенкс, Чарли Чаплин и Шаляпин! Жаль, что никому в то время не пришло в голову их снять! Они, конечно, знали, что отец в гольф играть не умеет, но виду не подавали и играли с ним самым наисерьёзнейшим образом. И вот – невероятно, но факт – чуть ли не с самого первого раза отец ударил по мячу, и мяч попал… в нужную лунку. Успех так его окрылил, что во второй раз он ударил так, что взвившийся мяч уже найти не смог никто. Наверное, и по сию пору он кружится в пространстве с лунниками и спутниками! Потом, само собой разумеется, ничего уже не получалось, ни в тот раз, ни в следующие. Главное же – его фантазия: хочу стать чемпионом, и сразу же! Такой уж был у него характер.

А это уже со слов мамули. Время действия – конец двадцатых годов, место действия – Бухарест, где отец должен был петь несколько концертов. Как-то они обедали в одном очень шикарном и очень фольклорном ресторане: персональные столики, скрипки, цыгане и подкрашенные румыны. Словом, очень милый и очень румынский «амбьянс». Недалеко от столика родителей сидел интересный, элегантный и, конечно, подкрашенный офицер. И вот произошло… Мамуля, желая подшутить над отцом (по её словам), наклонилась и шепнула ему на ухо, что ей кажется, что красивый офицер слишком пристально на неё смотрит. Этого оказалось достаточно, чтобы отец вскочил, подбежал к офицеру и предложил ему выйти для объяснений на улицу. Задетый за живое, ни в чём не виноватый румын заявил, что выходить не стоит и что он готов драться тут же в ресторане. Но отец грозно перебил: «Здесь не место. Выйдем!» Как только они вышли, отец одним ударом уложил несчастную жертву. Произошёл настоящий скандал. Нашлись свидетели, показавшие, что «Шаляпин избил румынского офицера», что «офицер был в форме» и что «оскорблена честь формы» и так далее. Значит, Шаляпину не место в Румынии, и петь в Бухаресте он уже не может, и концерты надо отменить. Еле уладили. После этого мамуля мне всегда наказывала: «Никогда не говори своему мужу, что кто-нибудь на тебя смотрит».

Однажды, когда мне было года четыре, мы шли пароходом через Суэцкий канал. Отец стоял на борту, а мы с мамулей сидели в нашей каюте. Вдруг он врывается к нам, берёт меня на руки, выносит на палубу и, как какое-то невиданное существо, демонстрирует находящимся на берегу людям: «Люди, люди, посмотрите на мою дочь! Это моя дочь!» Точь-в-точь, как с балкона авеню д’Эйло, потому что и там на него находили такие фантазии. Я очень боялась таких припадков демонстративной нежности, особенно перед незнакомыми людьми. Меня это ужасно смущало. Дети, как правило, всегда смущаются, когда родители с ними валяют дурака. Им становится стыдно за взрослых. Они не любят, чтобы с ними обращались, как с детьми, опускались до них, подделывались под них. Им хочется самим казаться взрослыми, они не хотят, чтобы замечали их детскость. Такие игры кажутся им унизительными, недостойными их родителей. И вот отец никак этого не мог понять, вернее, даже не старался. Ему казалось, что раз такие вещи его забавляют, кажутся ему остроумными и смешными, такими они должны казаться и другим.

К таким его забавам принадлежала, например, игра с тарелками. Сидим, бывало, в ресторане, всё чинно, всё спокойно, а он вдруг возьмёт тарелку с хлебом, выложит хлеб на стол, а тарелку себе на лоб. Потом дёрнет головой и очень ловко тарелку поймает. Все смотрят, смеются, а я от стыда и отвращения готова сквозь землю провалиться: что за охота, чтобы тебя за шута принимали! Нормальные люди тарелок на голову не кладут. Все, конечно, знали, кто он такой, и прощали: почему бы не простить Шаляпину такую чепуху? Но я, даже тогда, когда начинала понимать, кто он такой, шутки не могла понять и сгорала от стыда.

Много у него было таких странностей и причуд. Едем куда-нибудь на автомобиле, а ему хочется за кустик зайти. По правде говоря, – не всё ли равно, за какой кустик? Лишь бы было не видно. Так нет! Ему ещё и пейзаж подавай, да поживописней. Кустика для Шаляпина мало. Нужен кустик с пейзажем! «Нет, знаете, поедем подальше, здесь не красиво». И так проезжали по пять-шесть раз.

В один прекрасный день отец решил, что для внутренней гармонии шаляпинского дома на д’Эйло нам непременно нужно купить орган. (Дом, кстати, был такой, что в него действительно можно было уместить орган). Эта «маленькая игрушка», как потом выяснилось, предназначалась для меня. Так он и убедил мамулю: «Дасе необходим орган!» Такие органы продавались в Голландии, куда он и послал заказ. Но здесь-то и выяснилось, что дома командовала мамуля и что без её ведома и согласия ничего делаться не могло. Как это случилось – не знаю, но органное «предприятие» она очень умело отвела. Настолько умело, что мы вначале орган по-настоящему ждали, отец несколько раз о нём спрашивал, мать что-то ему отвечала, даже говорила, сколько послано задатка и какая фирма взялась его доставить. Но орган всё не приезжал, и под конец отец о нём как-то позабыл и перестал спрашивать. Может быть, просто сообразил, что малость «зарапортовался», что орган дорог и никому не нужен, и был доволен в душе, что всё окончилось благополучно и без публичного посрамления. Но я жалела, что так вышло: ни у кого из моих знакомых органа не было, и иметь такую штуку в нашем доме было лестно моему самолюбию. Сама же я напоминать отцу об органе не смела. Таков был наш с мамулей уговор: из-за любви ко мне отец был готов на всё. Если бы я попросила луну, он достал бы мне и луну! И вот пришлось молчать и «промолчать» орган. А жаль!

Отец, действительно, совершенно безрассудно исполнял мои малейшие капризы. Так, однажды на д’Эйло – мне было года четыре – Мисадамис109 читала мне старинные английские стихи и сказки. И вот в одной из них рассказывалось, как двадцать четыре вороны сидели в большом пироге. Пирог был открыт и внутри почему-то полон яиц. Я всегда любила крутые яйца и решила, что мне, наверное, готовится какой-то сюрприз. В это время в комнату попрощаться и пожелать мне спокойной ночи вошёл отец. Я попросила его, не сейчас, но когда-нибудь достать мне крутые яйца. Он сразу же пошёл на кухню и приказал повару Микадзе сварить мне вкрутую дюжину яиц! Яйца были тут же сварены и доставлены по назначению и, само собой разумеется, я ими объелась. Объелась так, что серьёзно заболела и чуть не заплатила жизнью за эти две любви – отцовскую ко мне и мою к яйцам. Меня начало тошнить, и несколько дней я не могла ни есть, ни пить, и мне пришлось вливать искусственное питание через вены. Отцу, наверное, ничего не сказали, иначе разразилась бы очередная буря и досталось бы ни в чём не повинному Микадзе за то, что тот беспрекословно исполнял отцовские приказания. Выгнали бы, конечно, и Мисадамис. Ему, видимо, сказали, что у меня грипп или какая-нибудь детская болезнь. Меня же мутило и выворачивало: я даже пить не могла – сделаю глоток, и всё сразу же обратно. Словом, было очень неуютно.

Насколько отец был равнодушен к воспитанию своих сыновей, совершенно не интересуясь тем, что они делают и как проводят время, настолько щепетильно-внимательно относился к нам, своим дочерям, придираясь иногда к совершенно незначащим пустякам. Когда же он бывал дома (хорошо, что не часто!), он как из-под земли вдруг появлялся в наших комнатах и производил инспекцию. Помню, как однажды он так ворвался к Марине, а у неё, как полагается, всё было вверх дном, стол загромождён вещами, на стульях коробки, на полу какие-то тряпки. Ну, понятно, скандал: «Что за безобразие? Своей комнаты убрать не может!», и пошёл, и пошёл… В другой раз, – тоже из-за отца – уже раздеваясь, Марфа и Марина выскочили почему-то из своих комнат в коридор и в одних рубашках начали носиться в кухню и обратно. Новый скандал: «Что за бесстыжие девки?! Экое безобразие! В моём доме полуголые девицы бегают!» Никаких вольностей со стороны дочерей он не терпел. В его представлении мы должны были быть образцами нравственности и хорошего тона. Малейшее отступление от канонов приводило его в бешенство, переживалось им как потрясение основ.

В штат эйловской прислуги входили, конечно, и повара. Но это была совершенно особая категория слуг. Первым из них был Андрей. Фамилию его я уже позабыла. Не прошло и месяца, как он заявил, что работы у нас для одного повара слишком много и ему нужен помощник. Нашли помощника, какого-то совершенно дикого чеченца, который с места в карьер возненавидел Андрея и заявил, что работать подповаром под его началом не будет. Крики и скандалы на кухне не прекращались. Как-то раз мамуля, отправившись для чего-то на кухню, застала их с ножами в руках, гоняющимися друг за другом вокруг стола. Прямо как в голливудских фильмах! С той только разницей, что сцена происходила не для съёмок, а всерьёз. Мамуля так перепугалась, что во избежание смертоубийства рассчитала и того и другого.

И вот тогда поступил к нам Микадзе. Замечательный повар и замечательный человек… Он оставался с нами всё время, даже после смерти отца, когда мамуля объявила, что содержать повара уже не может, да он нам и не нужен. «Да и не надо, – ответил он. – Я по-прежнему буду у вас жить и работать, но совершенно даром». Так он и остался, занимая маленькую комнатку наверху. Почему ему нравилось жить и работать у нас, не знаю, так как он был довольно богатым человеком и сумел купить себе три квартиры, Правда, в то время квартиры не стоили так дорого, как теперь. А повар он был первоклассный, вроде Корнилова или французских – Оливье и Пуэна, чья «харчевня» в тридцати километрах от Лиона считалась чуть ли не лучшей в Европе. Но я его недолюбливала. С вершины своего поварского величия он обращался со мною, как с маленькой девочкой, подшучивал и всякие там – «тю-тю-тю» да «лю-лю-лю». А я ему: «Я вам не тю-тю-тю, а Дася Фёдоровна!» Мне было уже пятнадцать лет, и я считала, что пора мне быть Дасей Фёдоровной. Но он-то знал меня с трёх лет!

Служил у нас ещё такой осетин Борис Сикаев. Почему-то сложилось так, что вся наша мужская гвардия состояла из кавказцев! Сикаев был очень забавен: маленький, лысый, с чёрными юркими глазами. Чем-то напоминал генерала Пешкова. Когда у нас случался парадный обед – то есть очень часто, – он наряжался в черкеску, надевал папаху, обвешивался патронташами, к поясу лихо подвешивал «кинжал» и в таком виде подавал к столу. Ради него одного стоило прийти на шаляпинский обед!

В противоположность Микадзе, ко мне он относился почтительно и называл «Даха Фёдоровна». Ни их языке «Даха» – красавица или что-то вроде. Он же учил меня свистеть по-осетински: нужно было свернуть трубочкой язык, чтобы получилось что-то вроде совиного крика – «ху-ху-ху». По-французски, кажется, очень неприлично, но почему – не знаю.

Михаил Шестокрыл-Коваленко подавал к столу и был ещё чем-то вроде отцовского камердинера и костюмера: смотрел за костюмами, за гримом и другими театральными принадлежностями. Одевал и раздевал отца в театре, следил, чтобы всё вовремя ему подавали и так далее. Он был далеко не моим героем и, как я потом узнала, плохоньким человеком. Ну, да Бог с ним. Потом была специфически домашняя прислуга, и главным персонажем среди неё был шофёр. Он появился у нас после того, как мы в Италии купили себе «изотту-фраскини» и получили в придачу шофёра. Это было в 1928 году, и в то время «изотта-фраскини», вместе с «роллс-ройсом» и «испано-сюизой», считалась лучшей автомобильной маркой, а может быть, даже лучшей из трёх, во всяком случае, самой большой. Это был настоящий паровоз! Наш шофёр был механиком и специалистом по «изотте» и раньше подвизался у какого-то знаменитого итальянского автомобильного гонщика. У нас он пробыл почти десять лет. Будучи итальянцем, он, конечно, приворовывал: насчитывал на бензине, на масле, придумывал несуществующие поломки и починки. И тоже, как итальянец, он был катастрофически влюбчив, заводил шашни со всеми дочерьми, особенно с Мариной, но не брезговал и моим малолетством, чуть ли не с моих десяти лет! Похож же он был на лягушку, и вот, нате – вредные девчонки! – мы все вповалку были в него влюблены. Не знаю, как случилось, что столь опасная сентиментальная тайна осталась скрытой от отца. Мне даже сейчас страшно подумать, что было бы, если бы тайна открылась: он вышвырнул бы итальянца из окна, если бы не убил. Досталось бы и нам. Я же говорила, как он следил за нашей нравственностью и комильфотностью. Но отец ничего не узнал, и шофёр остался и даже выучил нас водить, так что я уже с двенадцати лет довольно прилично водила нашу «изотту» и шофёрствовала на ней по Германии и по Австрии.

Надо ещё вспомнить о наших друзьях Кастрицких, имевших предлинную спортивную «изотту», которым я очень завидовала, считая их «изотту» более элегантной, чем наша. Управляла ею Люся Кастрицкая, дочь знаменитого зубного врача Кастрицкого. Она была замужем за неким Пельцером, очень богатым человеком, имевшим земли и плантации в Алжире. Они жили очень широко, имели яхту и даже собственный самолёт, что в то время было большой редкостью. Люсю я очень любила, главным образом за то, что она обращалась со мной, как со взрослой.

Одно время жил у нас на д’Эйло некий мистер Клеридж.

Он был довольно колоритным явлением, и вот как он к нам попал. Когда мы купили дом, Марфу и Марину отправили в Англию, учиться хорошим манерам в большую частную школу. Но им там очень не нравилось: метод воспитания был спартанский, зимой никогда не топили, и они отчаянно мёрзли. Да и кормили соответственно: за завтраком и за обедом неизменный порридж110, к которому они никогда не могли привыкнуть. Они всё же пробыли там больше года и, когда вернулись обратно, вместе с ними приехал и мистер Клеридж. Мне было тогда года три, а им, значит, тринадцать и четырнадцать. Клеридж должен был обучать их всему: от математики до латыни, не забывая гимнастику. Он был серьёзным и порядочным человеком, но, будучи контуженным на войне, постоянно нервничал и ругался с Мариной. А у Марины такой же характер, как у моей дочери Александры: «Моему нраву не перечь!» И вот однажды, давая Марине какой-то урок, он с ней поспорил. Слово за слово – дошло до того, что он ей выпалил: «Вы все большевики, вы, ваша семья и ваш отец!» Марина вскочила, схватила чернильницу и запустила в него, но, к счастью, промазала и угодила в стенку. Он же, защищаясь, схватил стол и уже замахнулся им на Марину, – представляете себе картину? – но бросить не успел, потому что та, более проворная, швырнула в него стулом, который разлетелся о клериджский стол, как о щит! Шум и грохот неслись по всему дому: это учитель давал урок ученику! Кто-то прибежал на шум, и побоище было остановлено. Но Клеридж в сердцах заявил, что складывает чемодан и немедленно уезжает, и действительно уехал.

Когда мы жили в Париже, отец обычно просыпался около десяти и звонил два раза. Это означало – хочу кофе. Потом, откушав кофе, – три раза, а это значило – хочу Дасю, и я должна была идти его поцеловать. Для меня, особенно в раннем детстве, целование было настоящим испытанием: кофе мне не давали, и его запах был мне неприятен, а от отца несло ещё табачным перегаром и коньяком, что уже было по-настоящему противно, не считая его колющейся, ещё не сбритой щетины. Но целовать приходилось, и я целовала, не дыша. И каждый день, когда он был дома, повторялась всё та же процедура: два звонка – хочу кофе, три – хочу дочь!

Затем он вставал и отправлялся мыться. Душа не было, а ванну он презирал, но так как он мылся очень тщательно, с ног до головы, то мытьё продолжалось очень долго. Потом он проходил к себе и одевался, всегда элегантно и с большим вкусом. У него была одна очень оригинальная, самая его любимая булавка для галстука. Кстати, у кого она может быть, так как по праву принадлежит мне? Головка булавки изображала маленький синий кувшин, он был сделан из сапфира с окружающими его бриллиантиками. Когда он её надевал, то мне говорил: «Вот видишь, я всегда её ношу, потому что в кувшинчике твоя слеза. Даже когда надеваю другую, эта у меня в кармане». Кувшинчик с «моей слезой» был его амулетом. Когда он был уже одет, приходила мамуля, и появлялся Микадзе, и начинались трудные прения по обсуждению очередного меню, что купить на ужин, что на обед, и чего сколько – ведь почти всегда за стол садилось около двадцати человек!

О театральных нравах отца слишком много писали и ещё больше рассказывали. Вокруг его отношений к артистам, хористам, музыкантам и другим театральным деятелям сложились целые легенды. В них много правды, но и столько же фантазии: каждый рассказывал на свой лад, нажимая на те из педалей, которые казались ему наиболее выразительными. Расскажу несколько эпизодов и я, из того, что видела сама, и из того, что рассказывали мамуля и сёстры. Всё же будет из первых рук.

Директором театра в Монте-Карло был некий Рауль Гюнсбург, милый человек и большой приятель отца. В театральном мире он считался важной личностью, хотя внешностью напоминал полишинеля: маленький, круглый и с круглым носом. Он часто у нас завтракал и обедал, и я его очень хорошо знала. С самым серьёзным видом он меня уверял, что он – Калиостро и даже Наполеон. Разумеется, никто об этом не догадывается, но он, Гюнсбург, знает это досконально: в предыдущем воплощении он был Наполеоном, перед этим – Калиостро и ещё раньше – Нострадамусом. И вот однажды, в директорство Гюнсбурга, отец пел в Монте-Карло – точно не помню – то ли «Дон Кихота», то ли «Сальери». На премьере присутствовал проживавший в то время в Монако шведский король-теннисист Густав Пятый. Дирижировал же теперь знаменитый на весь мир, но тогда лишь блестяще начинавший карьеру Фистуляри, двадцати с чем-то-летний молодой человек. Наверное, он очень волновался, тем более что не мог не знать про театральные строгости отца. А тут ещё в придачу – шведский король! Но первый акт прошёл вполне благополучно и должен был бы придать бодрости молодому дирижёру, но случилось как раз наоборот, и во время второго акта Фистуляри вдруг застыл – так, ни с того ни с сего – с дирижёрской палочкой в руке. Словно его мумифицировали! Остановились и музыканты, наверное, решив, что так и полагается, что Фистуляри придумал какой-то новый трюк. А в зале – король, свита, публика и… полнейшая тишина.

Отцу как раз надо было петь соло. Он посмотрел, видит, что ничего не действует, и вдруг, словно так и полагалось, подошёл к оркестру, стал им дирижировать и петь свою арию. Всё сразу оживилось, запело и заиграло, как будто ничего и не произошло. Один лишь Фистуляри продолжал стоять, а отец дирижировал и пел, пока тот не пришёл в себя и не начал управлять оркестром, кстати, совершенно замечательно. Восторгам и аплодисментам не было конца. Когда же спросили короля – как ему понравился спектакль, он ответил, что очень, что ни разу в жизни он «так не забавлялся, как в этот раз». А Гюнсбург за кулисами чуть не умер от разрыва сердца.

В том же Монте-Карло отец как-то пел Сальери. И вот, за несколько минут до выхода на сцену, заметил, что кружева на костюме были не настоящие. Относился же он к театральным костюмам с предельной требовательностью и требовал, чтобы всё было настоящим и никакого эрзаца. И вот ему подсунули фальшивку! Уже начали поднимать занавес, а отец – на своём: «Не выйду в фальшивых кружевах! С фальшивыми кружевами петь нельзя!» За костюмами следил Михаил Шестокрыл-Коваленко: «Фёдор Иванович, публика ждёт, надо выходить». – «Не пойду! Ухожу! Вон отсюда!» Бедный Михаил подбежал к двери и заслонил её своим дрожащим телом: «Не пройдёте! Не пущу!» Во что бы то ни стало надо было заставить отца надеть злополучный костюм. А он расходился всё больше и больше и, наконец, размахнувшись, хотел ударить бедного Михаила. Но тот был маленьким и юрким, успел отскочить, а отец со всего маху угодил в дверь, наверное, сделав себе очень больно, так как тут же пришёл в себя. На шум прибежал Гюнсбург и, увидев, в чём дело, бросился на колени и завопил: «Федя, ради Бога, пой!» И валялся в ногах до тех пор, пока отец не пошёл петь. Так окончился «кружевной» скандал. Отец арию спел, но, вернувшись в ложу, велел Михаилу тут же выбросить злополучный костюм.

В 1928 году в Сен-Жан-де-Люз, километрах в десяти ниже Биаррица, отец выстроил виллу. Большую. Дорогую виллу. Строил её по своим планам и по вкусу отца архитектор Дитик Каменка. До этого мы около года снимали виллу, но затем родителям, особенно отцу, непременно захотелось иметь свою, которую и воздвигли в Сент-Барб, так называлась одна из окраин Сен-Жан-де-Люз. Вилла вышла действительно на славу, да и вообще всё сенжанделюзовское время было восхитительным.

У нас уже существовала «изотта» и ухажёр-шофёр, на кухне работал Микадзе, за мной ходила милейшая Лиза, при отце находился Шестокрыл-Коваленко, приживал какой-то ещё – Ефим, словом, было многолюдно и симпатично. Вилла стояла на пригорке со свинцово-солнечным видом на океан, а перед ней шла трамвайная линия из Сен-Жан-де-Люз в Биарриц. С лязгом и скрипом трамвай проходил каждые двадцать минут. Трамвайная мелодия была единственным недостатком виллы, с которым все охотно примирились за её другие достоинства: местоположение, размер, стиль. С одной стороны трамвайных рельсов шла узенькая тропинка, так что когда трамвай спускался в город, нужно было становиться боком, чтобы он не задел, так как тропинка срезалась обложенной цементом канавой, по которой стекала вода. По другую сторону рельсов был крутой и большой обрыв. Главная же дорога к вилле находилась чуть дальше и шла в обход и, само собой разумеется, никто по ней не ходил, шли по тропинке и, как правило, неизбежно валились в канаву! Все по очереди – от отца до меня, и мы со злорадством поджидали – чья будет очередь. Единственным не падавшим был повар Микадзе. Он, наверное, обладал природным кавказским чувством равновесия. У нас даже создалась специальная загадывательная игра – каждый загадывал: когда же упадёт Микадзе. Но Микадзе не падал, он был так же твёрд на ногах, как на своём поварском пьедестале.

Кто только не перебывал на вилле в Сен-Жан-де-Люз! Приезжал, например, такой Бранкузи, теперь ставший очень знаменитым скульптором. По происхождению он был румын, по профессии (унаследованной) – пастух. На родине пас семейное стадо овец и сам выучился писать и читать. От нечего делать стал лепить своих овец и, надо полагать, довольно успешно, потому что его заметили, восхитились и устроили ему поездку в Париж. В «городе света» он сразу же перезнакомился со всеми тогдашними – да и теперешними – знаменитостями: Пикассо, Шагалом, Браком и другими… Правда, в Париже он сразу же приспособился к царившему тогда в этом артистическом центре художественному «амбьянсу», перешёл на абстрактную скульптуру, лепил такое, что никто ничего понять не мог, но все в один голос признали его гением. Окончательно укрепила его в этом звании его «Птица в пространстве». Скульптуру я видела, но почему «птица» и при чём «пространство», никогда не могла понять. Не знаю, был ли Бранкузи в сенжанделюзское время уже гением, но оригиналом был безусловно. Он рассказывал, как воевал с американскими таможенниками за то, что те… отказались взимать пошлину за его произведения, не имея силы причислить их к произведениям искусства. Он же настаивал и кричал: «Берите, перед вами величайшее искусство!» Он был шатеном, носил бороду и на плече деревянный крест, сколоченный из упавшего телеграфного столба. Поигрывал под Христа: «Взгляните на меня: чем я не Иисус Христос? Пасу овец, несу крест, в обхождении прост и душой к Богу близок!» У нас он прожил около недели, все им забавлялись и все его любили.

Затем вспоминается – он уже, бедный, давно умер – американец Морис Гест. Был он из компании Шуберта и Зигфельда111, только думаю, что грешил опиоманией. Во всяком случае, его любимым занятием было изображать курящих опиум китайцев. Наверное, поэтому я и решила, что он и сам не безгрешен. Он тоже какое-то время жил у нас и регулярно, после каждого обеда, повторялась всё та же сцена: Гест притворялся китайцем, принимая соответствующую позу, и делал вид (только ли вид?), что курит опиум. Мы должны были смотреть, восхищаться и аплодировать. Отец его очень любил и искренне аплодировал.

Заходил к нам «на огонёк» и С. С. Прокофьев. Его я помню очень хорошо. Было ему тогда лет сорок. Лысый, курносый, сговорчиво-симпатичный. Вообще, все приезжавшие или проезжавшие знаменитости считали за долг и за честь побывать у Шаляпина, заехать на нашу виллу. А Шаляпин был только рад. И кого только я там не перевидала! И Яшу Хейфица, и Мишу Эльмана, и Антона Рубинштейна, и ещё, и ещё! Всех даже не припомню. Неподалёку от нас жил Клод Фарер с женой Генриеттой Петровной. Он пищал тенором, а она гремела басом. Мы же забавлялись, слушая их. Таков был наш Сен-Жан-де-Люз, наша милая вилла на Сент-Барб со свинцово-солнечным видом на океан.

Апофеозом всего этого «амбьянса» был день, точнее, ночь, когда родители пригласили к нам принца Уэльского, будущего английского короля Эдуарда Шестого112, со всей его свитой: сэр такой-то, леди такая-то и т. д., словом, почти приём в Букингемском дворце! Среди приглашённых был Чарли Чаплин с тогдашней (кажется) его женой Мэри Пикфорд, французский скрипач Жан Тибо и прочая, и прочая, и прочая. Все были приглашены на шаляпинскую виллу, на шаляпинский обед.

К этому времени для детей и для прислуги был прикуплен маленький флигель в саду, где я жила. Так что на торжестве я не присутствовала, было лишь разрешено появиться, показаться, сделать принцу Уэльскому низкий книксен и сразу же убраться к себе. Но шум от главной виллы шёл такой, словно праздновал победу гусарский полк! По-английски отец не говорил, но принц прекрасно знал французский, и разговор шёл на все темы и вовсю. Как мне потом рассказывали «свидетели», ели и пили на славу, веселье стояло необычайное, и – ни о каком этикете речь не шла. Все чувствовали себя действительно «как дома». Но этого оказалось мало: встав из-за стола, – по чьей инициативе, не знаю, – решили устроить настоящее состязание: кто лучше и дольше всех простоит на голове! Все встали на головы, – грешным делом, думаю, что большинство только пыталось встать, – и победителем оказался Чаплин, в силу своей профессии бывший превосходным акробатом. На этот раз он даже победил Фэрбенкса! Да, перед «кверху ногами» все выпили «на ты». И вот представьте себе картину: все «кверху ногами» и все «на ты» – от принца Уэльского до хозяина дома! Разве не картина? Разве в шаляпинском доме не умели веселиться?!

Наконец, часов около трёх, я услышала шум моторов и поняла, что гости начали разъезжаться. И действительно, очень скоро наступила тишина. И вот тогда отец, мучимый жаждой, спустился в кухню достать себе из ледника бутылку пива. Каково же было его изумление, когда он обнаружил на кухне наследника британского престола! Он почему-то замешкался с отъездом и, как и отец, пошёл на кухню чем-нибудь промочить горло. Они открыли ледник, достали пива и, кажется, просидели так ещё несколько часов. Где в это время находилась свита – скрыто мраком неизвестности. Уехал принц уже на рассвете.

Да, это была самая радужная пора моей тогдашней жизни. Особенно вспоминаются мне пикники, в большинстве случаев приурочивавшиеся к одному из моих трёх рождений. Недавно какое-то радио рекламировало пикники теперешние: не нужно никаких приготовлений. Всё необходимое продаётся в специальных магазинах, от консервированной индейки до пластиковых ножей и вилок. Никакого труда для хозяек дома, но и никакой поэзии! В «шаляпинское» время это было не так, ещё здравствовала вся пикниковская культура. Бралась скатерть, фарфор, хрусталь, серебро. Закупалась провизия, которая потом превращалась с помощью поваров и костра в изысканнейшие блюда. Всё это грузилось в «изотту», вместе с нами, с Микадзе и поварёнком. И вот мы отбывали в Сен-Жан-Пье-де-Пор, то есть вглубь страны, в Пиренеи. Высматривали там живописную полянку и начинали устраиваться. Но почти всегда, когда весь базар уже был выгружен, поварёнок раздувал огонь, а увенчанный белым колпаком Микадзе ворожил над бараньей ногой, отец, уже устроившийся на облюбованном им месте, вдруг преспокойно заявлял: «А знаете, мне кажется, что здесь немного дует, да и вообще не очень красиво, не поискать ли дальше, спешить-то ведь некуда?» И всё снова сворачивалось, заворачивалось, гасилось и грузилось на автомобиль, и мы ехали дальше, и так до тех пор, пока не находилось места, где было и солнце, и тень, и хороший вид, и ниоткуда не дуло, и ни к чему нельзя было придраться. И вот тогда начинался настоящий лесной пир, уже не прекращавшийся до самого вечера, когда становилось «холодновато и начинало продувать». Завершался же пикник арбузом, точь-в-точь как у итальянцев, где всё с арбуза начинается и арбузом кончается.

Помню, как однажды отец взял меня с собой купаться. Это было в конце сенжанделюзовского пляжа, и там почти никого не было. Мамуле сказал: «Не беспокойся, Маша, я беру Даську с собой». Он хотел научить меня плавать, но плавать я уже умела, будучи обучена моими сёстрами, и самым сильнодействующим способом – они бросали меня в воду и требовали: «Теперь плавай!» Ну, я и заплавала.

Раз я умею плавать, отец сразу же придумал забаву: мы прошли до конца шлюза, отец разделся и, оставшись в одних кальсонах, приказал раздеваться и мне. Но у меня не было купального костюма, и я немного смущалась. «Велика беда? Теперь вечер, плохо видно, и кругом никого нет». Я разделась, мы полезли в воду и хорошо поплавали. Потом вышли на берег, снова забрались на шлюз, и там он говорит: «Теперь садись мне на плечи, будем вместе прыгать в воду» Прыгал же он по-русски – ногами вниз. Лезть было страшновато, но я полезла, и мы прыгнули, было много плеска и очень весело. Но сам он умел нырять и головой вниз, делая перед этим забавные жесты: становился смирно, складывал руки ладонь к ладони (словно молился Богу), потом вытягивал их сложенными вперёд и бросался вниз, уже головой вперёд. Надо думать, что так ныряют в России. А когда плавал – тоже, наверное, по-русски, – делал все движения с неимоверным шумом, вытягивал из воды руки и изо всей силы молотил ими по воде перед самой головой: бац! бац! бац! Теперь это, кажется, называется австралийским кролем. Руки же почему-то всё время дрожали, что должно было отнимать массу энергии, но, наверное, так «энергично» плавали на его родной Волге.

Вернулись, конечно, поздно; мамуля, конечно, волновалась, и, конечно, от неё влетело: «Как можно так долго!» Когда же я рассказала, что мы делали и как вместе плавали и ныряли, она не на шутку рассердилась: «Да ты с ума сошёл! Кто ж так с детьми-то! Ребёнок-то мог утонуть! Ты бы и не заметил!» и дальше, и дальше. Но, как оказалось, я не утонула, и от нашего совместного купания у меня осталось чудесное воспоминание.

Такое же яркое пятно осталось у меня и от нашего с отцом кутежа. Самого настоящего ночного кутежа. Но только это случилось в Париже, и если я о нём рассказываю, то потому, что этот ночной кутёж и то вечернее купание – мои самые нежные воспоминания об отце, и живут они в одном и том же закоулке моего сердца. Мне уже шёл пятнадцатый год, и отец, чтобы отшлифовать моё «светское» воспитание, решил повести меня в настоящий кабак с цыганами, девочками, шампанским, коньяком и всем прочим. Пора Дасе узнать и такую жизнь.

Мамуле же было заявлено, что мы идём в ресторан, там поужинаем и вернёмся, чему мамуля даже обрадовалась – слава Богу, меньше хлопот! Мы действительно сначала пошли в ресторан «Эскарго», что находится возле Центрального рынка и который, кстати, очень высоко оценил в один из своих заездов в Париж Евтушенко. Мы чудесно там поели – весь фольклор французской утончённой кухни, вина и коньяки. Но домой из «Эскарго» мы не поехали, а отправились в настоящий ночной кабак, «Ночную коробочку». Там опять шампанское и коньяк, танцы каких-то голых девиц, какие-то песни и номера – словом, всё, что полагается парижскому ночному кабаку. Для меня всё это было незнакомо, восхитительно, захватывающе. Никогда до сих пор я так не проводила время. Домой вернулись между часом и двумя утра. Конечно, надеялись, что мамуля спит и откроет кто-нибудь из прислуги, так как отец почему-то не взял ключа. Затаив дыхание, подошли к дверям и тихо-тихо позвонили. Дверь сразу же отворилась, и перед нами возникла мамуля, полная решимости и гнева. Она с десяти часов нас ждала, не спала и волновалась. Как объяснил отец наш ночной поход – не знаю: наскоро попрощавшись, я сразу же ретировалась в свою комнату. Но отцу, наверное, здорово досталось. Но чем человек не платит за свою мечту? А у него была мечта: сводить Дасю в ночной кабак и там с нею погулять.

Ночной кабак и вечернее купание… Два наших выхода, два наших бегства, когда мы по-настоящему были близки друг другу, по-настоящему жили одной и той же жизнью, без родственников, друзей и приживалок, которые вечно шмыгали между нами, становились экраном между мной и отцом. Это, кажется, были единственные случаи, когда я его не боялась и чувствовала в нём спутника и друга.

Насколько мне помнится, Дон Кихота отец пел после нашего возвращения из Буэнос-Айреса. Всем почему-то взбрело в голову поставить «Дон Кихота» с Шаляпиным. Отец, как я уже, кажется, говорила, кинематографа не любил и, кроме как на Чаплина, ни на какие фильмы не ходил; словом, глубоко презирал этот вид искусства, не находя в нём никакого искусства. Но как-то всё же уговорили. Но теперь нужна была музыка. С оперой Массне проектируемый фильм не мог иметь ничего общего, и нужно было, чтобы кто-нибудь написал музыку, чтобы отец мог петь. Решили обратиться к Равелю, но тот заломил такую цену, что от его услуг пришлось отказаться. Тогда обратились к другому французскому композитору – Жаку Иберу, – который не только с радостью согласился, но заявил, что ради такой высокой чести – писать специально для Шаляпина – напишет музыку даром. Съёмки проходили на юге Франции: в студии – в Ницце, а экстерьеры возле Грасса, чуть выше города, где масса цветов и, конечно, пчёл и этих южных сухих колючек, кстати, очень декоративных. Куда ни ступишь, на что ни сядешь – всё «ай!» Словом, ужас, я их смертельно боялась, хуже мохноногих, те хоть и шкодили, но больно никогда не делали.

Мы жили внизу, в Ницце, в отеле «Моборон», где в то время проживала забавная пожилая особа, называвшаяся Капитолина Макарова, вдова знаменитого адмирала Макарова. Она была строга и бонтонна, и было ей уже под девяносто. И вот отец начал премило за ней ухаживать – и ручки целовать, и ножку жать, и подмигивать, и в щёчку целовать, и называл её «моя Капитолинушка». Она страшно возмущалась и отвечала: «Фёдор Иванович, я вам не Капитолинушка». Словом, делала вид, что безумно шокирована и что Фёдор Шаляпин ведёт себя с нею, как настоящий «парвеню», сущий скандал!

Насколько мне помнится, в студиях, в Ницце, отец почти не играл, зато в горах, над Грассом, он участвовал почти во всех сценах. Нашли там даже настоящую ветряную мельницу, такой же важный для картины «персонаж», как Санчо Панса и сам Дон Кихот. Мы тогда же переехали в Грасс. Город очаровательный: зелень, цветы, фиговые деревья – влезай и ешь, сколько хочешь. Но вот полно пчёл. Просто катастрофа. Я их дико боялась и орала при одном их появлении. Кстати, не было, кажется, ни одного человека в моём окружении, кого бы пчёлы не ужалили. Ведь их было так много, что на них часто садились.

Немного позже и как раз возле мест, где снимали фильм, нашли какой-то заброшенный дом, двухэтажный с балконом. Вспомнился он мне потому, что там случилась очередная история с Михаилом Шестокрылом-Коваленко. Чем-то он не угодил отцу: то ли огрызнулся, то ли подал не то, что тот попросил, словом, отец вспыхнул как порох и, впав в настоящую ярость, схватил Михаила за костюм и вышвырнул с балкона в траву. Несчастный Михаил не на шутку разобиделся, поднялся и заковылял в Грасс, а оттуда пешком в Ниццу, так что мы его какое-то время не видели. Фильм ставился в двух версиях: французской и английской, отец пел на двух языках, но Санчо Панса было два, французский и английский. Французского играл милейший и знаменитый Дорвиль, а английского – Роби, но осёл у них был общий, – расходы были немалые, и нанимать второго осла было дорого. Так же обстояло дело с лошадью: Росинант был один.

Осёл очень полюбил Дорвиля и ходил за ним, как собака. На самом месте съёмок устроили из палаток что-то вроде кафетерия. И вот придёт Дорвиль выпить стакан пива, а за ним осёл, остановится и ждёт, а потом снова за ним. Потом, когда съёмки кончились, Дорвиль забрал осла себе, так он у него и окончил свою жизнь. А Росинанту мазали чёрным рёбра, и в таком виде принимал он на себя отца, который, к слову будь сказано, верховой ездой никогда не занимался и ездить на лошадях не умел. А теперь ему приходилось взгромождаться на бедного Росинанта в тяжеленных доспехах, с копьём и щитом, так что под конец рёбра у лошади появились натуральные, и рисовать их уже не приходилось. Дело ведь было летом, и жара стояла тропическая.

Больше всего раздражала отца сама процедура, точнее, техника съёмок: только он войдёт в роль, начнёт петь, как кто-то кричит: «купе» (то есть «остановите»). Он протестовал, доказывал, что ничего путного нельзя сделать, если картина должна состоять из сшитых вместе кусочков. Больше всех доставалось Пабсту как верховному руководителю. Его уговаривали, объясняли, что кинематограф не имеет ничего общего с театром, что здесь совершенно другая техника, он злился, ничего не понимал (или не хотел понимать), но всё же смирялся – приходилось. Думаю, что больше всего его возмущало, что здесь ему приходилось слушать и подчиняться, тогда как в театре, на сцене, все слушались и подчинялись ему. В конце концов фильм закончили, и он оказался очень хорошим, но вот как-то не пришёлся по вкусу: может быть, был слишком для фильма растянут, может быть, началась новая мода. Так или иначе, продавался он очень плохо и денег не принёс никаких никому. И даже отцу – вещь небывалая – не заплатили ни сантима! Стоил же фильм дорого: одни сцены с отцом снимались больше двух месяцев.

Зато Дон Кихот оказался отличной свахой: моя полусестра Стелла познакомилась на съёмках с Жаном де Немюром113, который был каким-то там ассистентом, и через два года он на ней женился. Потом, продолжая работать в кинематографе, он стал постановщиком и режиссёром. Фёдор, который дублировал отца во всех более или менее опасных эпизодах, влюбился в Дульсинею и женился на ней, но, в противоположность Стелле, ненадолго. Дульсинею играла совсем неизвестная актриса: пухленькая хорошенькая алжирская еврейка, её имени я уже не помню. Вот и весь мой Дон Кихот.

Отец серьёзно заболел после поездки в Японию. По всей вероятности, болезнь его началась даже раньше, но мы об этом ничего не знали. Из Японии мы вернулись в мае 1937 года114. Отец вернулся немного позже. В Париж он приехал усталым и необычно бледным. Вдобавок у него появилась какая-то шишка на лбу, посередине лба. Она его сильно смущала, но он старался отшучиваться: «Ещё вторая, и я буду настоящим рогоносцем!» Доктор тоже решил почему-то её не вырезать, быть может, надеялся, что рассосётся, быть может… но я точно не знаю.

Настало лето. Я уехала в мой любимый Сен-Жан-де-Люз, а родители поехали в Австрию, под Вену, на какой-то там курорт. Отец вообще каждое лето на месяц отправлялся на этот курорт – немного подлечиться и набраться сил и, как рассказывала мамуля, действительно старался этот месяц вести себя образцово, не пить, не курить и не предаваться вообще никаким излишествам. На этот раз курорт ему не помог, и когда осенью пришлось ехать в Англию, – он должен был там петь два или три концерта – он отправился туда по-прежнему очень усталым. Когда же он вернулся в Париж и показался нашему домашнему доктору, очаровательному Жандрону, тот не на шутку перепугался и решил, что надо вызвать знаменитого Абрами, так как нужно спешно принимать какие-то меры. Было это в октябре-ноябре. Точно уже не помню.

Абрами осмотрел отца, но, как и Жандрон, определённого диагноза поставить не смог, но что-то нехорошее, безусловно, почувствовал и сказал, что хочет посоветоваться с известным специалистом по крови, профессором «Х». Фамилию профессора я, к несчастью, забыла115. Профессор пришёл, – очень хорошо помню этот день, так как все мы были дома, – осмотрел отца, ничего не сказал и взял на исследование кровь. На следующий день, когда анализ был сделан, он вернулся, отозвал мамулю в сторону и сказал, что у отца лейкемия, белокровие, что сделать ничего нельзя и что жить ему осталось месяца четыре, от силы пять. Сказал ещё, что это очень редко бывает у людей старше шестидесяти лет (а отцу уже было шестьдесят пять), но вот случилось, и ничего сделать нельзя. Всё же велели делать переливания крови.

У отца белокровие! У такого здорового человека, настоящего богатыря! Да и сам профессор подтвердил, что случай с отцом в его практике первый: такое богатырское сложение и – лейкемия, да ещё в таком возрасте!

Вот так и началась болезнь, то есть, для нас началась: видимо, ощутимо и безнадежно. Отец уже больше не выходил, лежал или сидел в своей комнате, иногда надевал халат, приходил к нам. Чувствовал себя всё хуже и хуже. И так изо дня в день. Подходило Рождество – до сих пор помню и не могу себе простить: я развешивала по стенам очень декоративные колючие зелёные листики с красными ягодками, а он сидел в кресле и всё критиковал: «Не так, да не так! Повыше. Нет, пониже. Теперь вправо. Нет, влево!» – «Да как же, наконец?» И снова: «Пониже, повыше. Вправо, влево. Э, бездарность!» Я не выдержала, разозлилась и даже ногой топнула, и всё бросила на пол: «Не так – делай сам!» И ушла к себе. А отец от удивления даже слова сказать не мог, только рот раскрыл: так это было необычайно – я посмела на него накричать! Такого никогда ещё не было.

Так прошло Рождество. Ему становилось всё хуже и хуже. Он почти не вставал, а в марте уже совсем не вставал и умер двенадцатого апреля.

Самое страшное заключалось в том, что о его болезни знала вся пресса, а за несколько дней до смерти возле дома на крыльце, около самых дверей, день и ночь дежурили журналисты, а радио – и не только французское, но и английское Би-Би-Си – не переставая передавало «Шаляпина», и непременно «Смерть Бориса Годунова». В день же смерти журналисты уже ворвались в дом, облепили лестницу, сидели на балконе, и ничего нельзя было с ними сделать. Пришлось даже пригласить полицейского в штатском, чтобы он следил за всей этой компанией: мало ли кто мог протиснуться под видом журналистов! Могли и обокрасть. А радио всё передавало «Шаляпина». Потом начали передавать молитвы о нём по-французски и по-английски. И снова «Смерть Бориса». Конечно, радиоприёмник стоял в одной из наших комнат, и мы могли его выключить. Но что-то нас останавливало. Наверное, нас трогала солидарность, словно всё слилось в одно сердце и в одну душу. Торжественная и страшная солидарность. И всё время «Смерть Бориса»: «Я царь ещё!»

Три-четыре часа дня. Все были в сборе. Все в его комнате. Доктора Абрами и Жандрон, Борис116, Татьяна, Лидия, Марфа, мамуля и я. Марина была где-то в Италии, и мы никак её не могли поймать и оповестить. Ире звонили в Москву, и она ответила: «Сейчас же еду». Сказала, что ей сразу же дали визу и все нужные бумаги. Но на границе её задержал советский пограничник и сказал, что виза не годится, что надо подождать, но через неделю всё будет устроено, и она сможет поехать. Через неделю! А пока ей пришлось возвращаться в Москву. Так её никогда больше и не пустили, что, впрочем, совершенно нормально. При жизни отца Ирина – так они, наверное, думали – ещё могла как-то им пригодиться, могла повлиять на него, уговорить вернуться. Кстати, она два раза и приезжала к нам в Париж. Теперь его не стало, и уговаривать было уже некого, и Ирина стала им не нужна. Вот её и не пустили: чего доброго, уедет и не вернётся. Новый скандал.

К самому концу всё словно ускорилось. Помню, как вошла гувернантка, которую не терпел отец, и как он прошептал: «Уберите её», и мы постарались мило её убрать. Из посторонних остался один доктор, и я ему помогала делать впрыскивания в вену, которую он с трудом находил. А тут все поочерёдно падали в обморок, то Таня, то Лида, то кто-нибудь ещё. Лишь мамуля умела держать себя в руках. Она вообще была не только очень твёрдой женщиной, но и не любила показывать свои переживания: они были её личным делом.

Уже совсем перед концом, но когда отец ещё мог как-то говорить, он посмотрел на всех нас, потом, обратившись к мамуле, сказал: «Маша, что они с тобой все сделают? Они же тебя на части раздерут. Они…» И, взглянув на меня: «Я её так обожал, а она…» Затем, кроме мамули, он никого больше не узнавал, и требовал: «Давайте мне воды… воды… горло совсем сухое… надо выпить воды… ведь публика ждёт… надо петь… публику нельзя обманывать… они же заплатили… воды… публика ждёт… петь надо…», и он умер.

До последней секунды он оставался на посту. До последней секунды его главной заботой была забота о его деле, его служении, его миссии в этом мире.

Уже много лет спустя я как-то встретила Жандрона (врача). Мы разговорились, и он мне сказал: «Никогда за мою долгую жизнь врача я не видел более прекрасной смерти».