Я снова проснулась от надсадного кашля за стенкой. Малодушно спрятала голову под подушку и зажмурилась. Пусть Ильян встает. Он достаточно взрослый для того, чтобы подать матери чашку теплой воды. И даже траву заварить сможет. Конечно, это не помогает, но на какое-то время успокоит больную. Поднялась, конечно, согрела воды, напоила, укутала в одеяло. Брат же спал крепко как сурок, он никогда не просыпался от таких мелочей. Каждый вечер мы с ним договаривались, что он ночью подаст матушке воды... да так ни разу и не проснулся. Может показаться, что я плохая дочь, но это не так. Я очень люблю матушку... но страшно устала. Она болеет уже несколько месяцев, с того самого дня, как провалилась под лед на реке. Выбралась сама, даже не особо и испугалась... А потом слегла с лихорадкой. Мы с Ильяном перепугались тогда невероятно. Три года назад умер отец — а теперь нам грозило потерять еще и маму.

Денег на лекаря не было. Матушка, знатная вышивальщица, еще в городе ослабла глазами и не могла брать заказы, а больше ничего делать не умела. Хозяйство вела она из рук вон, стирать не могла — у нее сразу трескалась кожа на руках едва ли не до кровоточащих язв. Готовила скверно, пересаливая и сжигая даже самые простые блюда. Грязь и пыль не замечала вовсе. Отец всегда посмеивался, что супружница его слишком нежна для этого мира. Но не ругался. Когда успевал — готовил сам. А потом и я помогать во всем стала. Тем более, что без дела матушка никогда не сидела, к ней в Большеграде дамы в очередь выстраивались. Столь тонкой вышивки не умел делать никто. И платили за ее труд даже больше, чем каменщику.

Когда же стало понятно, что работать мама больше не может, родители придумали переезжать в деревню. Дескать, там прокормиться легче. Юг же, растет все, что в землю воткнут. А для каменщика и в деревне работа найдется. Нас с братом, разумеется, не спрашивали, хоть я и была против. Ладно, бес с ней, со школой — учиться я никогда не любила, а вот уроки рисования я оплакивала горько. Мэтр-мой учитель считал, что я талантлива и прочил мне славное будущее в академии художников. Но кого в деревне волнуют кисти и краски? Рисовала я отныне только углем на белой стене...

Вначале мы жили очень даже неплохо. Четвертинку дома в городе (одна большая комната и угол в общей кухне) продали, в деревне купили уже целый, да еще и с огородом, и с полями вокруг. Здесь были три комнаты, печь и летняя кухня на улице — можно даже хлеб самим печь. Прекрасные виды на лес и реку несколько утешили мою тоску. А еще можно было сколько угодно сидеть в траве или на крыльце с блокнотом и грифелями, и никаких уроков.

Матушка в деревне расцвела, снова заулыбалась. Много гуляла, выращивала цветы. Отец как и прежде строил дома и учился класть печи. Братец целыми днями носился босиком с деревенскими мальчишками. И конечно, мы собирались за столом каждый вечер, много смеялись, рассказывали друг другу о своих успехах.

Отец меня очень любил и много баловал, а я и радовалась тому, что не хожу с ведрами к колодцу да не пряду шерсть по вечерам, как все местные девки. Лучше б ругал, как потом оказалось…

В один ужасный день отец упал с крыши, которую латал, и больше не поднялся. А мы осиротели. Без доброго и всегда веселого мужа матушка просто потерялась. Она больше не улыбалась, хоть и не плакала при нас с братом. Просто погасла.

Но самое ужасное — у нас кончились деньги. Ильяну было всего девять, работать он, разумеется, не мог. Мне — шестнадцать. Вернуться бы в город — там бы нашлась для меня работа. Хоть прачкой, хоть подавальщицей в трактире. А еще в городе можно было найти достойного жениха. Здесь же, в деревне, я была все еще чужачкой, причем далеко не раскрасавицей. Слишком тощая, слишком рыжая, да еще вся в конопушках. Стирать на речке я не желала (а кто бы желал?), пирогов не пекла (не умела), пряжу да вязание отродясь в руках не держала, огород у нас зарос бурьяном. Ни искры магии во мне комиссия не нашла.

Сначала я растерялась. Без отца все пошло кувырком. В избе больше не звучал смех, начала рушиться крыша, осело крыльцо, упал по весне забор — а платить плотникам нам было нечем. Сначала хотела брать порося, договорилась даже с соседкою, да струсила. Как представила, что его потом резать придется… Уж лучше я без мяса проживу. С огородом у меня тоже не сложилось. Копать могла, семена в землю бросить — невелика трудность. Полоть да воду таскать я заставляла братца. Но одно лето выдалось дождливым, а другое засушливым. Деревенские-то знали, что с этим делать, а я вот погубила весь урожай. Только репу собрала, зелень да немного яблок. Капуста так и не завилась в кочаны, морковь выросла тонкая и кривая, что крысиные хвосты. На третий год, впрочем, я совладала с парой грядок, и даже собрала кое-какие корнеплоды, чем гордилась неимоверно.

Я изо всех сил старалась не унывать, хватаясь за любую работу: нянчилась с детками, писала письма и кляузы под диктовку неграмотных деревенских, пыталась даже учить ребятню читать и писать, но была за то бита полотенцем по спине: нечего детей дурному учить, не за чем тут ваши грамотности. Коз вот не научилась доить да коров побаивалась. Но тут уж себя оправдать мне было нечем. Трусиха, как есть трусиха!

И вроде бы мы выпрямились, расправили согнутые общим горем плечи, но слегла мать... Деревенская повитуха и травница, бабка Марьяна, шептала над ней заговоры и жгла травы, отгоняя злых духов. Я с тоской говорила брату, что нужно ехать в город за нормальным целителем, но посылать мальчишку девяти лет в такую дорогу страшно, а сама я мать оставить опасалась. А вдруг она умрет, пока меня нет, и я даже не попрощаюсь?

Обошлось.

По весне, когда мать уже начала немного вставать, но все еще была очень слаба, чудом я добыла кисти и краски — мои давно закончились. А дядька Прокоп красил забор. Увидев его несчастное лицо, я встрепенулась и отобрала у бедняги кисть — и к вечеру забор был расписан диковинными цветами и птицами. За свою работу я получила несколько банок с краской, две кисти и жареного гуся. А потом пришел дедушка Ждан — просить, чтобы на его заборе дикие звери были нарисованы. А тетка Марфа восхотела увековечить кошек своих любимых. И она же бросила небрежно:

— Была б ты, Марушка, парнем — самый путь тебе на завод Долохова. Но баб туда не берут.

Она бросила и забыла, а я вот запомнила и долго эту мысли в голове вертела и так, и этак.

Казимир Долохов был на весь Юг известен. Самый богатый человек, не считая, конечно, нашего князя. Но ежели князь родовит и знатен, то Долохов из наших, из простых. Собственный путь он начал еще мальчишкой — в гончарной мастерской. А потом открыл собственную лавку. Теперь, спустя двадцать лет, он владел двумя заводами: фарфоровым и стекольным. Стекольный открыл близ Буйска, куда не так уж давно переманил всю гильдию стекольщиков. А фарфоровый тут, рядом, за полем да за лесом. Если шагом идти — за два часа дойти можно.

Разумеется, с глиной работать я не умела, а вот рисунок на тарелки и чашки наносить смогла бы. Талант художественный у меня от матушки, только я с иголкой не справлялась, а кисть — инструмент мне по руке. И теперь по ночам я мечтала: как приду к Долохову, как покажу свои умения, так он меня сразу на работу возьмет и много денег даст. Я тут же отправлю Ильяна в город за лучшим целителем, матушка поправится, и заживем мы дальше привольно и сладко. Что будет дальше, я пока не знала, но уверена: справимся.

Мечтам моим сбыться не суждено было: когда я заявилась на завод, меня даже в ворота не хотели пускать. Женщин, говорят, не берем на работу, тем более молодых и красивых. Такие юные барышни должны дома сидеть за спиной у мужа, а не портить руки, глаза и спины среди мужиков. Упрямства мне не занимать, я скандалила и ругалась так, словно передо мной был не старичок-сторож, а тетка Марфа, могучей грудью защищавшая своих одиннадцать кошек. Добилась-таки своего: сторож, ворча и плюясь, сходил за управляющим. Управляющий сказал все то же самое, только у него была еще палка, и я не показалась ему красивой. Ударить меня он, конечно, не смог, я юркая. Но наговорил всякого от души, а душа у него широкая...

В общем, домой я возвращалась в слезах, планируя отомстить, только не придумала, как. А там все как обычно: мать, бледная и чахлая, едва стоящая на ногах. Братец, кое-как рубящий дрова. Полосатая кошка тетки Марфы, выложившая у нас на крыльце несколько придушенных мышей и терпеливо ожидавшая награды. Крапива под окнами и мелкие зеленые яблоки на старой яблоне.

Матушка кашляет, кошка мурлычет, брат прячет от меня забинтованный палец. И я утираю слезы и вру, что просто гуляла: думала ягод в лесочке набрать, да не нашла ничего, знать, слепая совсем. Осеклась, взглянув испуганно на мать, но та, кажется, меня и не слушала.

Ночью долго не могла от волнения уснуть, ворочалась. А едва глаза прикрыла, как зашлась в кашле мать. Некоторое время я прислушивалась, не проснулся ли брат. Не проснулся. И я, кряхтя как столетняя бабка, поднялась и прошлепала босыми ногами на кухню, не зажигая свеч, кинув в подкопченый чайник щепоть корня солодки, сушеные листья малины и липов цвет. Поставила на крошечную горелку, вскипятила лечебный отвар. Налила в большую щербатую чашку (тот самый долоховский фарфор, привезенный еще из города) и понесла матушке. Она уже и не кашляла - хрипела, держась за грудь. Я не на шутку перепугалась, увидев ее белое лицо и вытаращенные глаза. Подхватила за плечи, усадила, растерла грудь и ледяные руки. Напоила горячим.

Нет, так дальше жить нельзя. Сколько еще ночей она сможет пережить? Нужен целитель, да побыстрее. А значит — деньги, и немалые. Я гладила по поседевшим волосам заснувшую мать, кусала губы и хмурилась.

Не берете на работу женщин, господин Долохов?

Значит, возьмете мальчика. Детей на работу берут с четырнадцати. Братцу двенадцать, он уже ростом выше меня. Надену его одежду, косу под картуз спрячу. Рисовал бы он как я — я бы его пинками на завод погнала. Но он художественными талантами не блещет, поэтому будет за матушкой присматривать. А я — деньги зарабатывать.

Мужской костюм сидел на мне ровно так, как я и ожидала — отвратительно. Именно то, что нужно. Я собиралась врать, что мне пятнадцать — а как еще объяснить отсутствие хоть захудалых и редких, но усишек, и тонкий голос? Хотя и в пятнадцать парни бывали здоровенные как быки, один такой за мной пытался руки распускать, пока я не сказала, что с детишками не целуюсь. Как будто я с кем-то вообще целовалась...

Итак, в старом треснутом зеркале отражался некто в пузырящихся на коленях штанах, отцовских ботинках (я напихала в носы тряпок) и широкой рубахе с рваным рукавом. Картуз с поломанным козырьком. Облупленный нос картошкой, обкусанные губы, веснушки и пятнистый загар. Я рыжая и с белой кожей, загораю плохо — сразу до красноты и зуда. Обычно ношу шляпу, но не слишком-то она спасает.

Почесала шелушащийся нос, показала отражению язык. Похлопала по бедрам, крикнула Ильяну:

— За матушкой смотри, не убегай. Каша на плите, отвар в чайнике. И непременно выведи ее погреться на солнышко. Ежели не вернусь к обеду, то сильно не волнуйся, волков тут нет. Жди до ночи, а то и до утра. И вот потом можно будет искать.

И не слушая возмущений мальчишки, я выскочила из дома.

План был хорош и надежен. На фабрику больше не пойду, там меня вчера видели. Пусть и девицей, но я рыжая, приметная. Поди узнают. А с Долоховым я еще не встречалась. Поэтому лучше я к нему домой заявлюсь. Не совсем домой, конечно, но подожду, пока он выйдет на прогулку или там на завод поедет. Там и поговорю. Чай, сразу не прогонит. А коли начнет слушать — то я его заболтаю.

Где усадьба Казимира Федотовича, знает вокруг каждая собака. До нее мне даже ближе, чем до фабрики, и через лес идти не нужно, только полем, а потом по широкому тракту. Надо думать, что красоты мне дорожная пыль не прибавила, а еще под высоким солнцем я вся употела, и волосы под картузом были совершенно мокрые. Если возьмут на работу — отрежу косу. Не велика цена за сытую жизнь.

Мне повезло так, что я сразу поняла: судьба. Не прошла я и половину пути, как узрела новенькую и чистенькую "эгоистку" (*легкую повозку для двоих), что ехала в нужную сторону. Господин в экипаже показался мне вполне приличным. Я сообразила, что на "эгоистке" и свежем коне далеко не уедешь. А близко для такого важного господина имеется только две достойные цели: усадьба Долохова и сам завод. Мне по дороге.

Я замахала руками, запрыгала — и экипаж затормозил. Разглядев некрасивое и сердитое лицо возницы я немного приуныла, но все же спросила:

— Не к Долохову ли вы направляетесь, уважаемый?

Кустистые брови мужчины взмыли в удивлении, но ответил он весьма сдержанно и спокойно:

— Именно к нему. Могу я вам чем-то помочь, молодой человек?

— Подвезите меня, — прямо попросила я. — Конечно, я весь в пыли…

— Запрыгивайте.

Господин подвинулся. Я вскарабкалась на сиденье, принюхалась и поморщилась. Воняю. Но ехать в экипаже куда быстрее и приятнее, чем шлепать пешком, особенно в чужих сапогах. Поэтому моей чувствительной совести придется пережить сей позор.

— Меня Маруш зовут, — представилась я весело. Молчать не хотелось — я не любила недосказанности, а господин представиться не удосужился. — Хочу проситься к Казимиру Федотовичу на работу.

Господин на меня покосился с удивлением, но ответил, хоть и неохотно:

— Отчего ж вы прямо на завод не явились?

— А меня не взяли, сказали, что слишком молод.

— А Долохов, увидев вас, непременно решит по-другому?

— Ну разумеется! — воскликнула я. — Видели бы вы, как я рисую! Грех меня прогонять… — и печально добавила: — Мне деньги очень нужны. А про Долохова всякое говорят, что три шкуры дерет, что пить запрещает, что строг очень. Но вот никто и никогда не обвинял его в жадности. Не возьмет на работу, так хоть несколько монет выпрошу.

— Деньги всем нужны, молодой человек, — вздохнул мужчина. — Но весьма похвально, что вы не требуете благотворительности, но стремитесь работать. Что у вас стряслось?

— Матушка больна. Брата кормить надо.

— А отец?

— Умер три года как.

— Вот как… и чем больна мать?

— Ну, я не думаю… — обсуждать семейные проблемы с незнакомцем я все же не хотела. То ли гордость взыграла, то ли опомнилась, что и без того лишнего сболтнула, но я вжала голову в плечо и замолчала.

— А вы подумайте еще раз, — усмехнулся господин. — Я, видите ли, целитель. Марк Пиляев к вашим услугам. Вылечить вашу матушку на расстоянии не сумею, но совет дам. Не зря же нас судьба столкнула.

— Ой!

Вспыхнув от радости, я тут же, путаясь в словах и сама себя перебивая, принялась рассказывать и про прорубь, и про лихорадку, и про кашель. Господин Пиляев мрачнел с каждой минутой.

— Вот что, Маруш, — перебил он меня. — Помолчите немного. Мне совсем не нравится ваш рассказ.

Я судорожно выдохнула и стиснула зубы.

— Не вздумайте реветь. Объясните, как до вашей деревни ехать. Я на обратном пути взгляну на вашу мать.

— У меня денег нет, — шмыгнула носом я.

— Это я уже понял.

Словно гора упала с моих плеч. Глотая слезы, я отвернулась. И кому мне возносить благодарственные молитвы за эту чудную встречу?

Между тем доктор Пиляев замолчал угрюмо, наверное, уже жалея о порыве милосердия, но мне было все равно. Он обещал — значит, есть надежда. Если мать выздоровеет… Клянусь, я буду самой нежной и послушной дочерью!

***

Дом Долоховых впечатлял своей гармоничностью. На Юге я прежде не видывала таких усадеб. Наши дома или из дерева, или с каменным подклетом, балконами и широкими окнами, высокие и светлые. Здесь же было двухэтажное здание с большим полукруглым крыльцом, белыми стенами и простыми ставнями, выкрашенными в голубой цвет. Настоящая черепица на крыше, окна узкие, но их много.

— А вы всегда сами правите лошадью? — полюбопытствовала я, легко спрыгивая с “эгоистки”.

— Всегда, — удивленно взглянул на меня Пиляев, достав из-под сидения медицинский саквояж. — А как иначе?

— Вам кучер нужен. Вон сколько ехали, устали, верно?

— Я привык.

— И все же не пристало, чтобы у лекаря дрожали руки.

Пиляев выразительно закатил глаза, но сдержался. Пробормотал только:

— Какое ценное замечание. И что бы я делал без ваших советов?

Это он мягко. Мне следует держать язык за зубами, иначе могу и подзатыльник схлопотать. Забылась, что теперь я мальчик. А мальчикам спускают куда меньше.

Пиляев зашел в дом, а я осталась топтаться у крыльца. Храбрость меня покинула. Что я скажу Долохову? Как докажу, что чего-то стою?

— Эй, малый, — окликнул меня бородатый мужик, распрягающий лошадь Пиляева. — Ты вообще чей?

— Свой собственный, — прикусила я губу и спрятала руки в карманах. — Хотел с Долоховым поговорить, на работу к нему проситься.

— Так чего ворон считаешь? В дом зайди. Или ты думаешь, что Казимир Федотович тебе навстречу выйти должен?

Что ж, поддержка конюха (или кто он там) меня немного успокоила. Каков хозяин, таковы и домочадцы. В шею не погнали, не обругали — и это о многом говорит. Значит, к людям здесь ласково относятся, без чванства.

Поднялась на крыльцо медленно, все еще нерешительно. Постучала в дверь. Постояла, раскачиваясь с пятки на носок. Ой, зря я сюда явилась. Сейчас меня прогонят взашей.

Неожиданно дверь распахнулась, и передо мной предстала высокая и очень красивая девушка. Как принцесса из сказки. Синие глаза, нежный румянец, золотые локоны. Мне никогда не стать такой. Будь я столь красива, то вышла бы удачно замуж и решила бы разом все проблемы. Впрочем, судя по белому в желтую полоску платью с кружевным воротничком и жемчужными пуговками, особых проблем у девушки не было. Во всяком случае, финансовых.

Однако я даже не удивлена, что у самого богатого человека на Юге такая супруга. Он может позволить себе все самое лучшее.

— Мальчик, тебе чего? — ангельским голосом пропело неземное создание. — На нищего ты не похож, на голодающего тоже. Зачем пришел?

— Работу ищу, — сглотнула я, тараща глаза на брошку возле кружевного воротничка. Там что, настоящие бриллианты? Ну конечно, настоящие. Вряд ли жена Долохова дома носит поддельные.

— А, садовником? Мы искали садовника, — кивнула красавица, чуточку покраснев. — Но уже осень. Приходи весной.

— Нет, я… к Казимиру Федоровичу. Художником хотел, — и, опасаясь, что она захлопнет передо мной дверь, зачастила: — Я на фабрику ходил, но меня не пустили, сказали, мал еще, а мне уже пятнадцать. Рисовать умею, учился с детства в Большеграде, правда, умею, мне учителя говорили, что у меня талант. Не смотрите, что я ростом не вышел, художникам ведь не нужна сила, чтобы кисти держать…

— Не тараторь! — строго сказала девушка. — Я поняла. Проходи в дом, только обувь сними и оставь на крыльце. Сейчас брат освободится и поговорит с тобой.

Брат? Однако! Долохов же — старик! Ему сорок, а то и больше. Молодую жену рядом с ним представить не трудно, а сестра никак не может быть столь молода. Разве что сводная. Впрочем, какое мое дело? Я уже и так лишнего наболтала. Нужно было строго по делу, а я от волнения…

— Сюда садись, на диван.

К моему удивлению, меня провели в гостиную, а не оставили топтаться в прихожей, как следовало сделать. Если всяких проходимцев в дом пускать, то можно и на разбойника напороться — я так полагаю. И вообще, в таком доме стоит завести дворецкого, чтобы двери открывал. А самой хозяйке негоже на крыльцо выходить даже.

И чай предлагать такому как я тоже негоже. Тем более в хрупкой чашке из настоящего фарфора.

Круглый полированный столик. Белоснежный чайник, расписанный золотыми и алыми цветами, блюдце с тонким орнаментом, маленькая чашка, за которую было стыдно хвататься немытыми руками — и разумеется, я могла точно сказать, что на донышке будет клеймо ФД. Фабрика Долохова. Причем именно этот комплект сделан вручную, не потоком. Уж очень любопытная роспись. Показалось ли мне, или в цветы и листья на чашке изящно вплетены золотые буквы?

Не налив себе чая, как предполагалось, я подняла чашечку, вглядываясь в роспись, и удовлетворенно кивнула. Вот они, буковки. К и Д. Так и знала! С сожалением покачала головой. Слишком много навоображала я о себе. Так — не умею. Тут ведь не простая краска и кисть явно особенная нужна. Да еще поверхность с изгибом. Мне до такого мастерства расти и расти.

— Ну что, юный художник, нравится? — раздался густой мужской голос. Не услышать в нем насмешку мог бы лишь глухой дурак.

Я вздрогнула, выронив волшебную чашку, поймала, аккуратно поставила на блюдце. Поднялась и поклонилась, не смея поднять на хозяина дома глаз.

— Нравится, — тихо шепнула. — Очень красиво.

— Сумеешь так же?

— Сумею, — кивнула уверенно. — Через годик-другой. Научусь и сумею.

Мужчина засмеялся громко и свободно, а я наконец разглядела его лицо.

Невысок, пожалуй, даже ниже сестры. Не сильно и старый. Широкий, почти квадратный, с могучими плечами и длинными руками. На медведя похож и статью, и фигурою. Совершенно простецкое лицо: нет в нем аристократической утонченности или томной бледности. Мужик мужиком. Крупный нос, пухлые губы, русые волосы торчком, широкие брови, короткая борода. Веселые синие глаза. И загар тоже как у мужика.

Не усмотрела я особого богатства и в одежде. Простые полосатые портки, как и мой отец носил, и большая часть деревенских, обычная сорочка густо-синего цвета. Рукава подвернуты, из расстегнутых верхних пуговиц возле шеи виднеются курчавые волосы.

Положим, дома любой человек волен одеваться как ему удобно, но ведь Казимир Федорович в сапогах! Значит, собирается куда-то! Где же парчовый жилет, шелковый шейный платок, кожаные перчатки?

— Зовут тебя как, мальчик?

— Маруш.

— Я, стало быть, Казимир, — и мужчина протянул мне ладонь. — Знакомы будем.

Я сглотнула и пожала крепкую мозолистую руку.

В просторной светлой гостиной вдруг стало как-то тесно. Доктор Пиляев, обнаружившийся за спиной этого медведя, мне подмигнул и встал возле окна, а хозяин дома уверенно уселся в кресло и широко мне улыбнулся. Наверное, это должно было выглядеть как ободрение. Мне же показалось — сейчас прожует и косточек даже не оставит.

— Итак, Маруш, мне сказали, ты хочешь работать у меня? Все верно?

— Да.

Когда не нужно, я болтаю без умолку. Теперь же словно язык проглотила, пялилась на него и даже боялась моргнуть. Хотя самое страшное и сложное уже свершилось: я все же разговариваю с самим Долоховым.

— Может быть, ты расскажешь мне о своих умениях? — Казимир Федорович на диво терпелив с таким недоумком, как я.

— А… ну это… я рисовать умею.

— Уже неплохо. Учился где-то или самоучка?

— Учился. В Большеграде. Пока там жили, ко мне учителя приходили. Учитель искусств очень хвалил и желал, чтобы я потом в гильдию художников шел.

— Ясно. А сейчас где живешь? — с любопытством спросил Долохов, небрежно закинув ногу на ногу. — Не в Большеграде?

— Нет, в деревне. В Прилеске, — немного расслабившись, я спрятала руки под бедра (чтобы не хвататься за так понравившуюся мне чашку) и уже спокойно продолжила. — Мы в городе продали часть дома, в деревне купили, вот. Пять лет назад.

— Тебе годиков-то сколько? — остро сверкнул глазами Долохов.

— Пят…надцать, — призналась я, уже понимая, что нужно было сказать — два года как уехали. Нет, один. А то арифметика выходит неважная. Ясно ведь, что ребенком меня только и учили.

Как ни странно, фабриканта этот факт не смутил. Он потер переносицу и спросил как-то тоскливо:

— Родители-то живы?

— Отец умер, мать сильно больна, — выдавила из себя я. — Брат еще маловат, чтобы работать. А мне в самый раз.

— И почему я не удивлен? Хорошо. Рассказывай, что умеешь?

— Красками рисовать на заборах, — осмелилась пошутить я. — Углем на стенах. Маслом пробовал, акварелью, тушью. Карандашом графитовым. На бумаге, на холсте, на дереве. На фарфоре не пробовал, но, думаю, научусь.

— Гляди, какой умелец. Ольга!

От громогласного рыка я снова подскочила и снова едва не перевернула поднос с чаем. На всякий случай отодвинулась на другой край дивана и с опаской покосилась на странного человека. Чего он так орет-то?

— Ты звал, Казимир? — раздался откуда-то прелестный голосок госпожи Долоховой.

— У тебя бумага и краски есть? Неси сюда, да побыстрее.

— Какие краски? Акварель, что ли?

— Да любые, — и кинул уже мне: — Вот и поглядим, как ты рисовать умеешь.

Я выдохнула облегченно.

— А что рисовать?

— Да что угодно. Только недолго.

Красавица Ольга принесла альбом, краски и о чудо — графитовые карандаши, причем деревянные, отменного качества. Мне такие покупали только для учебы. Для забав имелись самые простые, угольные или из жженой кости. Я уверенно положила альбом на колени, огляделась и приступила к экзамену.

Мудрая мысль нарисовать натюрморт пришла мне в голову слишком поздно. Я хотела поразить Долохова и изобразить его лицо… или сестру? Сестра всяко милее, к тому же он сможет сравнить портрет с оригиналом. Но не слишком ли нагло? Мало ли, что он подумает. Мальчишка-подросток рисует девушку… Лучше уж доктор. Это безопаснее и даже проще. У доктора очень характерный профиль. К тому же на фоне окна и голубых бархатных портьер он смотрится весьма живописно.

— Оля, налей мне чая, — попросил тем временем Казимир. — Да в приличную чашку, а не в это безобразие. И с сахаром. Марк, будешь?

— Чуть позже, пожалуй.

Казимир пожал плечами и с противным скрежетом подвинул к себе круглый блестящий столик.

Спустя четверть часа, когда Долохов уже прикончил две огромные чашки с ароматным чаем (без закуски, кстати) и явно заскучал, я протянула ему набросок.

— Простите, я понимаю, что это не совсем то, что нужно, — волнуясь, начала было, но продолжить мне не дали.

Громкий свист и вскинутые брови явно доказывали, что мой талант оценили по достоинству.

— А ведь и вправду художник! — восхитился Казимир Федотович. — Оля, а ну погляди!

Красавица в желтом заглянула брату через плечо, бросила лукавый взгляд на еще ничего не понявшего Пиляева и улыбнулась:

— Удивительно. Казалось бы, простые линии, один цвет. А как точно переданы черты! И складки на портьере, и даже солнечный луч! Я никогда так не смогла бы, хоть сколько учись! Маруш, а мой портрет нарисуешь? Ну ее, эту фабрику! Я тебя нанимаю!

— А ну, руки прочь от мальца, — беззлобно фыркнул Долохов. — Мне нужнее. Тем более, как я понял, он еще и грамотный. Верно?

— Да, — твердо ответила я, стараясь не рассияться от похвал. — Читать и писать умею. Считать тоже, особенно деньги.

— Замечательно. На работу я тебя беру, завтра поутру, часам к восьми, приходи к воротам фабрики.

Многозначительное покашливание от окна заставило Долохова посмурнеть и поморщиться.

— Ладно. Завтра не нужно. И послезавтра тоже. Доктор прописал мне отдых и умеренные прогулки. Вот что… приходи через два дня. Хотя…

— Хочу портрет! — капризно протянула Ольга, хищно глядя на меня.

Будь я парнем, наверное, испугалась бы. Но сейчас только усмехнулась.

— Тебе ведь деньги нужны, верно? Выдам аванс. Далеко там до фабрики твоя Поганка?

— Прилеска. Два часа через лес если спокойным шагом. Если бежать — то быстрее будет.

— Волки в лесу водятся?

— Летом — не слышал.

— Ясно. Марк… довези мальца до дома? Я тебе заплачу. И посмотри, что там с его матушкой. Маруш, каждый день тебе бегать тяжело будет. Все работники у меня прямо на фабрике живут шесть дней, а на седьмой — к семье ходят. Там их и накормят, и в бане помоют. Найдется и для тебя угол.

— Нет, — быстро ответила я, содрогнувшись. — Мне о матушке заботиться нужно. И о брате.

— И то верно. Но если они без тебя справятся, то подумай.

Я закивала.

Разумеется, тут и думать не о чем. В баню? С мужиками? Вот уж благодарствую. Да и ночевать с кем-то не хочется. Лучше бегать буду. А если денег заработаю, то куплю себе лошадку или ослика, верхом попроще будет. Ездить я, правда, не умею, но научусь. На козле у меня, когда еще отец жив был, не так уж и скверно выходило.

От радости кружилась голова. Я ликовала. Все получилось даже лучше, чем я мечтала! И на работу меня приняли, и доктор матушку осмотрит! И еще платить за это буду не я! Превозмогая робость, спросила:

— А жалование мне какое будет?

— Вот решим, куда тебя приставить, тогда и сговоримся. Не бойся, я своих людей не обижаю, — спокойно ответил Долохов, и я окончательно успокоилась.

Степенно выпила чаю вместе с доктором и Ольгой, вспомнив все матушкины наставления и порадовавшись, что в нашем доме всегда трапезничали церемонно, по-городскому, и правила приличия мне были знакомы. Ложечкой в варенье не лезла, накладывала в отдельное блюдце. Носом не шмыгала, пальцы вытирала не об штаны, а салфеткою, не сербала и даже мизинчик не оттопыривала. Правда, вкуса печенья и баранок не почувствовала совершенно. Спроси меня, что еще было на столе — и не упомню. Какого цвета ковер в гостиной? Из какой ягоды было варенье? Какого цвета глаза у Долохова?

Как художник, я должна бы на такие детали обращать внимание. Но все, что отложилось у меня в памяти — это красивое Ольгино платье, расстегнутая на шее сорочка Казимира Федотовича и резной профиль Пиляева.

Очнулась я уже в “эгоистке”. В кармане позвякивали монеты, и хоть убей — я понятия не имела, какого они достоинства. Доставать и считать было неловко, стыдно. Деньги ведь в жизни совсем не главное, так учили меня родители. Честь — вот о чем нужно думать. И еще о семье.

Но разве я поступила плохо? Нагло — быть может. Только ведь победителей не судят. Да и не ради денег я затеяла эту авантюру. Мне важно не богатство заработать, а помочь матушке и брату. Что же поделать, если бесплатно лекари в Прилеску не ездят? Да и молока даром что-то нам в деревне никто не наливает.

— А ты, Маруш, молодец, — похвалил меня Пиляев, когда увидел, что я окончательно пришла в себя и начала вертеть головой. — Сразу видно, хорошего воспитания юноша. К тому же не лентяй и не гордец. Казимиру ты понравился. Теперь работай усердно, не ленись, и все у тебя будет хорошо.

— Я ленивым и не был никогда, — пробормотала, усмехаясь.

Мечтательной была. Но в последние дни все мои мечты были прозаичны. Чтобы мама выздоровела. Чтобы Ильян поскорее вырос и начал помогать. Чтобы денег хватало на все нужды. Если для этого мне нужно потрудиться, то я готова. Ничего дурного я не замыслила. Чай, не телом торгую, талантом. А на то нам таланты и даны, чтобы их использовать.

Пусть магии во мне совсем нет, но и без магии прожить можно. ,

— Только знаешь что? Приличные люди в доме шапку снимают. Ты уж в следующий раз имей это в виду.

Я закашлялась.

Только подъезжая к деревне, я сообразила, что тут вообще никто не знает о моей затее. Я для местных — Марушка. Рыжая заноза, которую не то, чтобы не любят, но особо и не привечают. Все еще чужачка.

Не быть мне игроком в шахматы. Когда-нибудь я научусь просчитывать ходы наперед, но не скоро. Сейчас весь мой маскарад грозил рассыпаться звонкими осколками, что та злосчастная фарфоровая чашка Казимира Федотовича, которую я все же уберегла от собственной неуклюжести.

Почему я уродилась такой дурой?

И ведь не впервой я совершаю глупые ошибки. Отец всегда смеялся, что врать я не умею, путаюсь в словах, смеюсь, краснею. Это потому, что я — дитя творческое, неземное. Как и матушка. Все, кто талантлив, обычно в небесах витает. Сам же отец твердо стоял на земле, а мы всегда за него держались, оттого и жили хорошо и спокойно.

Три года с его смерти прошло, а я так и не отпустила.

Хорошо, что день почти миновал, на деревню уже спустились сумерки. На “эгоистку” Пиляева нас глазели из-за плетней, но меня или не признали в мужской одежде, или случайным зрителям было плевать. Оба варианта меня устраивали. Мы остановились возле нашего дома, Ильян выскочил на крыльцо босым и в одних штанах, поглядел на меня, открыл рот… и наткнувшись на мой сердитый взгляд его захлопнул так живо, что зубы клацнули. Все же он далеко не дурак. Да и поутру видел, что сестрица мальчиком обрядилась. Наверное, не для праздного развлечения!

— Матушка как? — грозно спросила я, пытаясь сделать голос пониже.

— Как обычно, — буркнул Ильян, щурясь. — Кашляет. Ест худо.

— Я доктора привез. Он ее посмотрит. Оденься уже, чудо.

— Я рубаху порвал.

Зашипела сквозь зубы: ну что за остолоп! У нас уже не осталось целых рубашек, все штопанные-перештопанные! Ну, днем мать зашьет. Она хоть и видела плохо, но такую простую работу делать могла.

— Меня зовут Марк, — представился Пиляев, приветливо кивая рыжему и вихрастому Ильяну. — Я к твоей матушке пройду, а ты лошадь мою напои, будь другом.

— Ладно, — кивнул брат без всякого почтения и громко шмыгнул носом.

Когда доктор вошел в дом, я подлетела к мальчишке и ухватила его за ухо, выкручивая:

— Ты как себя ведешь, паршивец? Это лучший лекарь Большеграда! К нам издалека приехал, милость оказал, а ты даже не поздоровался! И еще рожи тут корчишь!

— Ай-ай, пусти, дура! Оторвешь же!

— Если б тебе это ума прибавило, то и оторвала бы. Слушай внимательно, мой глупенький братец: кобылу напоить. Доктору улыбаться. Меня не выдавать. Я теперь старший брат твой Маруш, ясно?

— Нет. Зачем?

— На работу к Долохову на фабрику меня взяли. Вот, даже аванс выдали.

И я, отпустив Ильяна, гордо продемонстрировала несколько серебряных монет.

— Это чего, на фабрике столько платят? Я тоже хочу!

— Не дорос еще. будешь по дому шуршать. Бесплатно. И за матерью смотреть, пока я на работе, ясно?

— Да ты совсем уже…

Привычную ссору прервал голос доктора Пиляева. Я услышала какие-то напряженные нотки в нем и немедленно встревожилась, отталкивая брата и вбегая в дом.

— Звали?

— Да. Маруш…

Мать сидела в кресле, бледная, но спокойная. В чистом платье, в простой косынке. Смотрела на меня с легким удивлением, щурилась. Видела ли она, что волосы у меня под шапкой, а вместо юбки я нацепила портки? Не знаю. После смерти отца она все больше уходила в себя, совсем не замечая того, что вокруг.

— Да говорите как есть, доктор, — не вытерпела я. — Что, все плохо?

— В общем, дела неважные. Легкие не в порядке, с сердцем проблемы.

— Она умрет? — испуганно сглотнула я.

— Ну что ты, дитя, я вас не брошу, — тихо ответили мать. — Как-нибудь справимся. Мой дорогой Игнат просил, чтобы я за ним не стремилась.

Я стиснула зубы.

— Пойдем на крыльцо, поговорим.

Я вышла следом за доктором, вздыхая.

— Было бы лето на дворе, я б посоветовал мать на воды свозить, к Ильманскому источнику. Но зимой лучше ее не дергать. Немного подлечил, станет легче. Но тут быстро нельзя, сердце не выдержит. Я тебе микстуры укрепляющие выпишу, каждый день пить их нужно. Приеду через неделю, погляжу, как дела пойдут. Непременно дом протапливайте. Мерзнуть ей совсем нельзя. И питание нужно сытное и три раза в день, а то исхудала совсем матушка ваша.

Я угрюмо молчала. Ну конечно, так Ильян за этим и приглядит. Положим, микстурами напоить я успею. Дом братец протопит. А вот как с едой-то быть? Соседей просить разве что…

А воды и вовсе недосягаемы. И не так далеко, как я упомню, но ведь на все деньги нужны, а их где взять-то?

— Что же, я поехал. Встретимся через неделю. А микстуры я через Казимира передам, вы же все равно увидитесь.

— Спасибо, доктор, — с чувством выдохнула я. — Молиться за вас буду! Вы святой человек!

— Ну, глупости. У меня ведь тоже сердце имеется. И родители живые еще. Мне ли не знать, как тяжело, когда они болеют.

Я закивала и поискала глазами брата. Маленький засранец куда-то спрятался, не иначе, чтобы с доктором не прощаться. Ну почему он такой вредный? И вот как мне не волноваться, оставляя матушку без присмотра?

Пиляев уехал, Ильян так и не вышел. Лошадь, впрочем, напоил — ведро пустое возле плетня стояло.

Подхватила ведро, медленно побрела в дом. Стало быть, матушка выздоровеет. Пусть и не сразу, но надежда есть. Значит, все не зря.

“Приличные люди в доме шапку снимают” — передразнила я доктора, сдергивая с головы картуз.

Как будто я не знаю! Что делать-то?

Кудрей было жалко до слез. Но нужно резать. Не думаю, что на фабрике выйдет постоянно их прятать. А ведь коса — девичья краса. Я и сама волосы свои любила. Длиной почти до пояса, вьющиеся, на солнце сверкающие медью… Единственная моя гордость.

Но что гордость, когда на кону стоит жизнь матери?

Всхлипывая и отчаянно жалея себя, я в потемках разыскала портновские ножницы.

— Свечку-то зажги, Мари, — раздался тихий голос матери, перепугавший меня до икоты. — Или в темноте сидеть будем?

Я сунула ножницы за пояс и послушалась. Мать стояла у меня за плечом и смотрела на меня с грустью.

— Рассказывай, что задумала. Вижу же, что денег где-то достала, лекаря славного привезла. В портках мужских щеголяешь. Не хочу гадать и подозревать тебя. Говори скорее, мне доктор волноваться не велел.

Отчего-то стало спокойно и даже тепло. Матушке и в самом деле стало заметно лучше. Она уже не хрипела и не кашляла на каждом слове. И рассуждала вполне разумно.

— На фабрику к Долохову меня взяли, — призналась я. — Но я переоделась мальчиком.

— Лучше б братец твой работу нашел, — вздохнула мать. — Вымахал с меня ростом, а все как маленький.

— Так двенадцать ему только, а на фабрику с четырнадцати берут. Жили бы мы в городе…

— Но мы не в городе, — кивнула мать. — Ничего, я слышала, Долохов — хозяин не злой, хоть и суровый. Да и ты, конечно, рисовальщиком пойдешь, а не глину месить и ящики таскать.

— Уж конечно.

— Сложно тебе будет, дочка, среди мужиков. Если б Игнат жив был, не пустил бы.

Я промолчала, не зная, что на это сказать.

— Волосы обрезать придется, — только и смогла вымолвить.

— Отрастут, — всхлипнула мать, а потом сжала меня в объятиях. — Прости меня, родная, прости!

— Да ты то в чем виновата?

— Слабая я, слепая почти. Одни беды со мной!

— Справимся, матушка. Ты доселе нас кормила, теперь я кормилицей буду. Вот что, не плачь, лучше Ильяну рубашку заштопай, а потом отдыхай. А я до тетки Марфы сбегаю, яиц и молока куплю у нее. Будет у нас нынче пир.

И сбежала, потому что от материнских слез в груди жгло огнем. И волосы уже жаль не было.

На крыльце у Марфы сидели пять толстых кошек. Под крыльцом лежала кучка обезглавленных мышей. Кошки, завидев меня, заорали пронзительно и громко.

— Да иду я уже, иду! — раздалось из-за двери. — Сейчас ужинать будем!

Я сглотнула. Тоже не отказалась бы. Но кошек кормят за дело, они во всей деревне мышей и крыс ловят. Даже не знаю, где и берут. Я ни одной живой за то время, как здесь живу, не видела ни разу.

Впрочем, кошачий ужин на вид мне не понравился: несколько куриных голов, миска с потрохами и тарелка с молоком. Тетка Марфа, расставив угощение возле крыльца, распихала своих подопечных и с любопытством на меня уставилась.

— А чой-та ты в портках? И с мужиком каким-то на бричках катаешься?

— И вам не хворать, тетушка. Лекаря матери привезла из города.

— Добре. Матушка твоя уж вся исчахла. Помог лекарь-то?

— Да.

— А портки зачем?

Я замолчала, не зная, что и сказать. Правду? И кому эта правда в деревне нужна?

— Я в город ходила, — наконец, придумала складную ложь. — Девице одной опасно, а мальчишке куда проще.

— Что же братца не послала?

— Побоялась за него.

— Сколько еще его под юбкой хоронить будете? Пока борода до пупа не вырастет?

— Теть Марф, я чего пришла-то, — перевела тему я. — Мне б масла, молока да творогу. Я знаю, у вас всегда на продажу есть.

Как бы мне ни хотелось вздорную бабу заткнуть, я улыбнулась, хоть и совершенно неискренне. Она — наша ближняя соседка. Безмужняя, бездетная, с одними только кошками, курами да коровой. У кого своей скотины нет, к ней за молоком и яйцами ходят. Вот и я пришла.

— Как же, есть. И яички тоже собрала сегодня. Сколько тебе надобно? — тетка мигом подобрела, прекрасно зная, что в долг мы не берем никогда, приходим лишь тогда, когда есть деньги.

Цены я хорошо знала, обманывать друг друга было в деревне не принято, поэтому спустя несколько минут я стала прилично беднее, зато в руках у меня была корзина с продуктами на несколько дней.

— Корзинку пусть братец занесет да на крыльце оставит. А ты ль слыхала, что Ульянка из черной избы понесла? Да говорят, не от мужа вовсе, а от скрабейника!

— От коробейника, — поправила я ее. — Врут, наверное.

— А я как сказала? Скраб всякий таскает, скрабейник и есть.

— Скарб.

— Не дерзи старшим, деточка, не доросла еще. Так вот, Михайло, муж ейный детей-то иметь не может. Два года уж вместе живут, а деточек все не было, а как стал скрабейник в деревню наведываться, так и забрюхатела Улька. Совпадение? Не думаю!

И пальцем мне погрозила.

Я только плечами пожала. С Ульяной, моей, кстати, ровесницей, я не дружила. И от кого у нее будет ребенок, меня вообще не волновало. Хоть от мужа, хоть от коробейника, хоть от черта лысого.

Кстати, о коробейнике: как явится в торговый день, так надобно к нему наведаться и попросить привезти Ильяну новую рубашку. И себе какой-нибудь зипун, скоро уж похолодает.

Рыжие волосы торчали во все стороны, почему-то не делая меня похожей на мальчишку. Мне вдруг показалось, что так даже лучше. Живописнее — уж точно. Скрипнув зубами и нахлобучив картуз, я собрала в заплечный мешок немного пожитков: кусок сала, пару ломтей хлеба, несколько головок редиса. Платок носовой, исподнее, старые угольные карандаши. Мало ли, когда я вернусь. Заварила матери целебных трав, растолкала сладко спящего Ильяна и строго наказала не забывать об обеде.

— Вернешься сегодня? — сонно спросил мальчишка.

— Не уверена. Если что — за меня не волнуйся. Я на фабрике буду.

И сбежала огородами, чтобы деревенские не увидели, что я снова в мужских портках щеголяю.

Ноги в старых отцовских ботинках мигом взопрели, и я недолго думая стянула неудобную обувь и дальше поскакала босиком. Все равно — роса. Так лучше будет. Ноги-то быстрее просохнут, чем ботинки. Пробежала мимо речки, потом полем. Перед лесом уж снова обулась, потому как корни да сучки. Я все не деревенская баба, что до снега босиком ходит. У меня кожа нежная, тонкая.

В лесу утром страх как красиво. Я села перекусить и воды напиться, взглянула вверх и застыла в немом восторге. В голубых небесах покачивались верхушки деревьев. Шелестел ветер, где-то заливались птахи. Облака, будто бы запутавшись в ветвях, никуда не спешили. Сколько я так просидела, любуясь? Не ведаю. Очнулась, сунула в мешок нетронутый хлеб с салом и побежала дальше. Некогда мне. Нужно спешить.

Конечно, опоздала.

Ворота фабрики были уже закрыты. Сторож (не тот, что в прошлый раз, другой) из своей будочки взглянул на меня неодобрительно.

— Ты, что ли, Маруш?

— Я, дяденька.

— Во сколько тебе прийти велено было?

— В восемь.

— А сейчас сколько?

— Не могу знать. Часов не имею.

Покачав головой, сторож отворил калитку.

— Заходи, горе луковое. Радуйся, что Хозяин велел тебя дождаться и впустить, как явишься.

Он так и произнес: Хозяин. С придыхом и благоговением.

Вон оно что. Любят тут Казимира Федотовича, почитают.

— В суме что?

— Хлеб. Сало. Карандаши, — с готовностью перечислила я.

— Нож есть? Ежели имеется, сдать под роспись придется.

Нож у меня, разумеется, был. Маленький совсем, но удобный, чтоб сало резать. Отдавала скрипя зубами. Вернут ли? Ощупав мой мешок и более ничего острого и опасного не обнаружив, сторож вернул мои вещи, а потом кивнул в сторону серого приземистого здания:

— Там Хозяин. В гончарном цехе. Но ты туда не иди, нечего одному там делать. Иди прямо к рисовальщикам. Видишь — сбоку дверка? Тебе туда.

Радостно закивала и поскакала туда, куда указал сторож, на ходу подтягивая спадающие штаны. Оглядеться не успела, но заметила и кусты, аккуратно подстриженные, и скамейки, а еще учуяла запах жареного лука. Неужто и вправду кормят тут? Наверное, потом из жалования недоимку вычтут. Мне такое не нужно. У меня свой хлеб есть.

Толкнула тяжелую, выкрашенную зеленой краской дверь с сияющей медной ручкой, шагнула внутрь и заморгала от неожиданности.

Во-первых, здесь было не просто светло, а очень светло. Широкие окна пропускали солнечные лучи, а несколько ярких светильников под невысоким потолком еще и добавляли освещения. Во-вторых, тут пахло далеко не луком. По неосторожности я глубоко вдохнула едкий туман и тут же закашлялась, аж слезы из глаз брызнули.

— Э, малец, чего тут потерял? — кто-то хлопнул меня по спине, кто-то протянул платок, чтобы я смогла закрыть нос и рот, как и все тут работавшие. — Да не бойся, тут только пыль солевая. Она не опасная.

Я огляделась. Несколько мужчин, в основном преклонного возраста, сидели сгорбившись над кувшинами и вазами. Человек, намотавший мне на лицо кусок несвежей тряпки, был, видимо, тут главным.

— Меня зовут Маруш, — проскрипела я, с трудом дыша. — Почему окна не открываете? Задохнетесь же.

— Ветер сегодня. Сейчас красители разведем и пойдем погуляем чуток. Ты новенький, что ли?

— Да, меня Хозяин в рисовальщики взял.

— Твердая рука — это славно. Но все же пока к бабам тебя посадим. У них работа проще.

— К бабам? — заморгала я. — А у вас и женщины работают?

— Еще как работают. Пойдем-ка.

Схватил меня за рукав и потащил куда-то вглубь комнаты. Нырнул в маленькую дверцу — и мы словно в другом мире очутились. Здесь не было ни пыли, ни тумана, только большой стол, застеленный льняной пятнистою скатертью. А за столом сидели четыре женщины и… пели. Сладко так пели, красиво. Я от такого дива головою затрясла. Никак надышалась порошков ихних и теперь чудится всякое?

Но нет, разглядев нас, женщины смолкли, отложили свою работу и на нас уставились с интересом.

— Ученика принимайте. Это Маруш. Пока пусть у вас сидит, а там видно будет.

— Мальчишка же совсем, — неодобрительно покачала головой одна их женщин. — Какой из него рисовальщик? Сумеет ли что-то? Только разве глазурь наносить… Да и то дело не самое простое. Забери его себе, Прохор. У нас тут работа тонкая.

— Полно, не велик труд — палочки да листочки выводить на блюдцах. Зато и краски у вас не синие и не золотые.

Женщина вздохнула и кивнула на топчан в углу.

— Ладно, оставляй. Как тебя там? Маруш? Посиди пока, погляди, чем мы тут заняты. Закончу я чашки и к делу тебя пристрою. Зови меня теткой Даной.

Я кивнула расстроенно. И стоило в мужское переодеваться, когда могла бы даже косу не резать? Вон, и женщины работают. Врали, выходит, что только мужиков Долохов берет.

Села в углу, злясь на себя и присматриваясь к работе. Женщины больше не пели, знать, меня стеснялись. Рисовали быстро и ловко. Перед каждой на столе лежал листок с эскизом. Кисти у них разные — были и широкие, и тонкие. И краски разные. Одна широкие мазки на чашку наносила и отставляла в сторону. Вторая подсохшую чашку к себе придвигала и тоненькой кистью добавляла мелкие штрихи. Третья — только палкой тыкала, оставляя круглые пятнышки, видимо — будущие ягоды. А последняя уже дорисовывала все, что оставалось, и возле нее был весь стол чашками заставлен. Мне немедленно захотелось ей помогать.

— Смотришь, Маруш? — подала голос тетка Дана, что рисовала зеленые мазки листьев и стеблей.

— Смотрю.

— Как думаешь, что главное в узоре?

— Чтобы ровно было? И краска не потекла?

— Нет, глупый. Чтобы все чашки одинаковые были. Попробуй двенадцать рисунков сделать, чтобы друг от друга не отличались, сам поймешь, как это сложно.

— Да чего уж проще, — буркнула я, почесав нос. — Трафарет из бумаги вырезать да по нему красить.

В мастерской вдруг воцарилась тишина. Женщины разом отложили кисти и уставились на меня во все глаза.

— А ну-ка, поясни.

— Так это… — вжала я голову в плечи. — Ну, трафарет. Когда в листе бумаги дырочки прорезаны. По ним кистью проводишь… Я ведь в школе рисовальной учился. Мы для начала учились цветы всякие по трафаретам рисовать. Потом, правда, уже сами…

Голос мой становился все тише. Я вдруг подумала, что умничать вот так сразу, с первого же рабочего дня, — не самая добрая мысль.

— Интересно говоришь, — кивнула тетка Дана. — Только бумага-то намокнет быстро.

Она убрала под косынку выбившуюся прядь седых волос и ободрительно мне улыбнулась.

— К тому же чашка-то не плоская, — добавила молодая хорошенькая девушка в желтом платке. — Для тарелок хорошо будет, для тарелок мы стеклянными пластинами пользуемся. А с чашкой — кистью быстрее.

Я на мгновение задумалась.

— Стеклянная — это как?

Не успела узнать. Хлопнула вновь дверь, и в мастерской показался сам Долохов.

— Чего болтаем, девицы? Никак работа закончилась?

Я от его густого раскатистого голоса даже присела испуганно. Ругать будет, поди. А то и уволит за пустые разговоры. Но женщины не убоялись, только заулыбались радостно.

— Да вот, Казьмир Федотыч, новенького уму-разуму учим. Кажися, толковый мальчонка. Еще кисть в руки не брал, а уже придумывает что-то?

— Славно, славно. А только “виноградную” партию нужно к ночи в обжиг поставить. И “яблоки” все в Большеграде скупили, надо еще с десяток.

Я быстро прикинула, что в одном сервизе — дюжина чашек и каждая с блюдцем. Это же сто двадцать, нет, даже двести сорок рисунков! Сколько же времени займет такая работа? А что потом, в глазах только виноград и яблоки скакать ночью будут?

— Яблоки так яблоки, Казьмир Федотыч, — кивнула тетка Дана. — А только надоели нам ваши яблоки хуже чем горькая рябина!

Женщины залились смехом, а та, молодая, в желтом платке, храбро добавила:

— Нельзя ли нам вишню рисовать или огурцы какие?

— Нельзя, — веско ответил Долохов. — Пока образца нету, рисуйте “виноград”. Да побыстрее, не то сердиться начну.

Он еще раз окинул тяжелым взглядом женщин, тут же схватились за кисти, а потом опустил горячую ладонь мне на плечо.

— Поглядел, Маруш? Пойдем покажу, что в других цехах делается. Вот там у нас комната, где посуду глазурью покрывают, да печи для обжига.

И повел меня, изрядно оробевшую, куда-то за дверь. Рука его жгла через тонкую рубаху, но противиться я не смела.

— Понравилось в рисовальном цехе? — прогудел Долохов, зачем-то крепче стискивая плечо. — Правду говори, не ври.

— Не слишком, — тихо ответила я — ну а чего? Сам же просил не врать. — Пахнет дурно и скучно одно и то же изо дня в день рисовать.

— Я так и думал!

Сердце заколотилось, в носу защипало.

— Нет, я готов на любую работу, я буду рисовать хоть виноград, хоть огурцы… Не прогоняйте меня, Казимир Федотович!

— А ну молчи и слушай. Я тебя в деле видел. Посажу в свой кабинет, будешь эскизы рисовать пока. Нечего солями дышать, успеешь еще. Вот, гляди, тут у нас бак с глазурью.

Я послушно заглянула в большую бочку с густым белым киселем и покивала, приоткрыв рот. Два молодых парня быстро-быстро подхватывали длинными щипцами небольшие кувшины со стола, окунали их в бочку, держали там, а потом вытаскивали и ставили на полки. Их движения были похожи на тщательно отрепетированный танец. К слову, лица юношей были снова прикрыты платками. Третий работник, чуть старше, внимательно оглядывал блестящие кувшины на полках и водил над ними руками.

— Это Осип, — тихо пояснил Казимир. — Маг-бытовик. Убирает лишнюю глазурь, пузыри и потеки. С ним качество посуды весьма выросло, а брака не стало вовсе. Если глазурь неровно ляжет — то непременно потрескается, а нам ведь этого не нужно, — и уже мастерам бросил: — Ну что, Данко, добавляли фосфорной соли в глазурь?

— Трещит, Казьмир Федотыч, — коротко ответил один из молодых людей.

— А что с рельефом? Стекает?

— Рельеф хорошо себя показал. Думаю еще позолоту сверху попробовать. Будет богато. Пока же в печи стоит.

— Потом покажешь, что выйдет.

Пока я глазела по сторонам, Казимир вел с мастерами вполне содержательную беседу. Они с полуслова понимали друг друга. Обсудив какие-то совершенно непонятные мне “присадки” и “зерновку”, они остались друг другом довольны. Потом Долохов вывел меня на воздух, позволяя отдышаться.

— Печи потом посмотрим, — сказал он. — Там для тебя ничего интересного. Ну, как настроение?

Я улыбнулась бодро, а потом у меня заурчало в животе.

— Завтракал? — остро взглянул Долохов.

— Не успел.

— Я так и понял. Тогда для начала перекусим, а потом я тебе покажу, что хочу увидеть от тебя.

К моему тайному восторгу Хозяин оставил меня в деревянной беседке возле главного здания. Снова заходить внутрь я боялась. Здесь же так сладко пахла желтеющая уже листва и качали пушистыми бордовыми головками пышные цветы. Хризантемы — вот как они назывались, я помнила. Матушка такие же выращивала в саду, пока отец был жив. Они до снега цвести будут.

Сев на высокую лавку, я сбросила ботинки, болтая ногами. Интересно, для чего тут беседка построена? И можно ли рабочим гулять по саду? А кормят их где — неужели прямо в мастерских? Завидев Казимира, несущего большой поднос, я встрепенулась и дернулась было помочь, но остановилась. Если бы желал, чтобы я ему служила — то сказал бы. Пока же не просит, лучше не соваться под руку.

— Маруш, квас любишь?

Я вспомнила мерзкий горько-кислый вкус и мотнула головой.

— Воды бы лучше.

— Я грушевого взвара взял, но если хочешь воды — на колодец сам беги. Не обессудь, разносолов не предлагаю, мы не дома. Что работникам небеса ниспослали, то и нам сгодится.

Небеса нынче к работникам оказались щедры, предложив на обед вареные овощи, большую котлету и огромную плюшку с изюмом. Вот это я понимаю: хороший мастер голодать не должен! Впрочем, все мне не съесть, поэтому плюшку я сразу отложила, а вот котлету умяла первой.

— Казимир Федотович, можно я булку с собой возьму? Для брата?

— Бери, конечно. Есть, во что завернуть?

Я закивала и торжественно извлекла из мешка, что я так и не выпустила из рук, чистейший носовой платок. А следом — и сало.

— Не желаете?

— С чесноком, поди? Нельзя мне, доктор запретил. Сказал овощи есть и мясо на пару. Кофе еще запретил и сладости.

— Жестоко, — посочувствовала я. — За что он так?

— Сам не знаю, — пожал могучими плечами Хозяин. — Никак, хочет, чтобы я худым как он стал.

Я вспомнила доктора Пиляева и хихикнула. Точно, он довольно изящно сложен.

— Ну что, ты сыт? Тогда хватит бездельничать, пора за работу.

— Никуда не годится, — Казимир Федотович нещадно критиковал мои рисунки. — Во-первых, это слишком сложный орнамент. Повторить его в точности невозможное, а чашки в сервизе должны быть одинаковые. Тут вот, — он ткнул обожженным кривым пальцем с следующий эскиз, — цвета сложные. Такие смешивать — мороки больше, чем толку. Да еще неизвестно, как себя краска при отжиге поведет.

— Так вы мне палитру дайте! — вспылила я. — Откуда мне знать, какие цвета для вас сложные, а какие нет?

— Сходи и сам погляди. Я тебе не нянька. Где не нужно, так ты самостоятельный, а тут я художнику про краски объяснять должен!

Я почувствовала, как щеки заливает огнем. Прекрасно поняла, о чем он. На второй же день мне наскучило марать бумагу в пустом кабинете, и я сбежала к теткам в мастерскую, расспрашивать — вправду ли огурцы можно на чашках рисовать? И какие ягоды и цветы чаще всего заказывают. Попала я (случайно, честное слово!) на угощение — у тетки Даны родился внук, и она всех кормила по этому случаю пирогами. Было предложено и заглянувшему в мастерскую Долохову…

Хозяин ничего не сказал мне в тот раз. Зато сейчас намекнул почти даже не прозрачно.

— Понял, — насупилась я. — Сделаю. Еще какие замечания?

— Хризантемы хороши, но на белом фоне слишком ляписты. Маки на синем мне понравились, сделай чуть небрежнее. У нас чашки, а не натюрморт.

Долохов терпеливо и спокойно объяснял недостатки моих рисунков, а я, широко раскрыв глаза, понимала: а он ведь смотрит очень красиво. Прирожденный художник!

— Казимир Федотович?

— Что?

— А почему вы сами не рисуете?

— Рисую, но скверно, — неожиданно признался мужчина. — У меня пальцы на руке поломанные.

Я невольно взглянула на его кисть. Да, я замечала, что она кривая, неправильная, но думала, что у многих мужчин такие руки. В конце концов, Долохов обычно не сидел без дела. То глину разгружал, то посуду в печь ставил, то за гончарный круг садился — когда показывал, какую форму хотел бы в кувшине увидеть. Я наблюдала за ним издалека всю первую неделю и неизменно восхищалась.

И тревожилась. Не раз замечала, как он застывал, кривя губы и бледнея, и растирал грудь. Не зря, ой не зря доктор Пиляев к нему так часто ездит!

— Хорошо, — сдалась я. — Ничего у меня не выходит. Я уже неделю хлеб зазря ем. Гоните меня в шею. Ну, или отправьте в мастерскую.

— Ну уж дудки, — усмехнулся Хозяин. — И не таких выучивали. Думаешь, я так вот сразу горшки лепить научился? Когда пальцы заживать начали, я в гончарную мастерскую устроился по совету лекаря. Чтобы восстановить силу и гибкость. И неожиданно увлекся.

— Сами, значит, горшки лепили? — повторила как ученая ворона я. — Какой вы молодец! И сколько вам лет было?

— Как и тебе — пятнадцать. Самое время начинать собственный путь.

— Вы поэтому меня на работу взяли? — сообразила я. — Решили, что я на вас похож?

— Нет, Маруш, совсем не поэтому, — усмехнулся Долохов и взъерошил мне кудри на затылке. — Рисуй давай, хватит болтать. Я пожалуй, съезжу на карьер, погляжу, как там дела.

Я лишь тоскливо вздохнула. И то сказать, в кабинете да в одиночестве работать куда приятнее, чем в пыльной мастерской. Тут и стол есть, и стулья, и бумаги сколько нужно. Краски, кисти, графитовые карандаши — все для меня принес Казимир Федотович, а сам он здесь редко появлялся. Разве что письма и счета на стол складывал, а потом домой их забирал. Не любил Долохов на месте сидеть, все время куда-то мчался.

Многое я б отдала, чтобы вместе с ним поехать. Страх как хотелось увидеть и реку, и как глину добывают. Да и просто — проехаться. Уж больно красиво стало вокруг. Листья желтые, небо голубое, простор да благодать. Художнику ведь вдохновение нужно, а его у матушки-природы проще всего найти. Но ведь пока я ничем Хозяина не порадовала, хоть и кормили меня исправно, и аванс уже истратила. Да и домой меня раньше других отпускали, чтобы я по темноте не возвращалась. Так что не ныть и страдать мне надобно, а дальше стараться.

— Маруш, а ты ведь грамотный? — заглянул в кабинет Хозяин, уже в суконной тужурке и фуражке с козырьком. — Писать быстро умеешь?

— Разумеется! — тут же подскочила я, с надеждой глядя на него.

— Со мной на карьер хочешь? Будешь мне секретарем. Вижу, что хочешь, — и Долохов как-то по-доброму усмехнулся. — Бери блокнот и карандаши, поехали.

У Казимира Федотовича была точно такая же бричка-эгоистка, как у мэтра Пиляева, я точно это знала. Верхом я не умела, а вот на бричке кататься — любо-дорого! С радостью я запрыгнула на потертое кожаное сиденье рядом с Хозяином и завертела головой. К речке, знамо, поедем. Где ж еще глину добывают?

Много земли у Долохова. Он — один из первых богачей на Юге. Сам всего добился, сам заработал. Прелюбопытнейший человек.

— На этом карьере белую глину добывают, — пояснял он мне по дороге. — Где река разливается, там красная. А выше можно и голубую найти, зеленую.

— Это где владения князя Озерова?

— Верно.

— А он глину не продает? Из белой глины тонкий фарфор делается? А из голубой какой?

— Тоже тонкий. Но при обжиге и голубая, и зеленая глина коричневой становится.

— Так неинтересно, — расстроилась я. — Нужно, чтобы голубой оставалась. А от чего цвет глины зависит?

— В красной окиси железа много. А в белой ее нет почти. Вот и вся разница.

— А зеленая с голубой?

— Окись меди. Есть еще черная глина, но в наших местах ее мало. А жаль, из нее чудные вазы лепить можно, если с белой смешивать.

— А вы сами придумали вот это все? Ну, сервизы и вазы?

Долохов покосился на меня с веселым недоумением и покачал головой.

— Маруш, так горшки испокон веков из глины делали, красками красили и в печи обжигали. Так же как и стекло на Севере варили, там пески тоньше. Я лишь придумал, как чашки да тарелки на пресс ставить. Так куда быстрее и дешевле производство. Да и то… на Севере сложные вазы и прочую стеклянную посуду давно делают с помощью пресс-форм.

Я нахмурилась. Почему-то мне хотелось, чтобы этот человек был самым настоящим магом, а не просто дельцом.

— О чем задумался?

— А вы — маг, Казимир Федотович?

— Маг. Элементалист.

— Как это?

— Могу материалы всякие соединять. Нагревать могу немного. А если инструмент подходящий найти, то и с металлами работать могу. Но мне металлы даются плохо, а вот пластичное что-то…

— Вроде глины?

— Да. Вот глина или стекло — это мне под силу.

— Стекло разве пластичное? — удивилась я. — Оно же хрупкое! Бьется?

— Если нагреть — его ножом резать можно. Эх, свожу тебя и на стекольный завод. Мне там мастера предлагают попробовать кубки разноцветные делать. Из голубого, желтого и лилового стекла.

Я слушала рассказ Долохова затаив дыхание. До чего ж умный мужчина! И в деле своем разбирается досконально! А уж когда мы на карьер приехали, и Хозяин сразу в ямы полез, я еще больше восхитилась. Не боится он испачкать ни руки, ни портки!

Сунулась было за ним, тут же увязла. Насилу ботинок вытащила из мокрой земли. Нет уж, я по травке похожу да по досочкам. Не для меня этакая грязь.

— Вы, черти, чего творите? — раздался из ямы рык Долохова. — Ослепли совсем? Здесь уж и глины-то не осталось, сплошной песок! Рыть вправо надобно!

— Так заливает, Казьмир Федотыч! Куда дальше-то? Берег оползать начинает.

— А доски вам на что? Крепите! А инженер где? Запиши-ка, Маруш — инженеру штраф! Недоследил! Эх, все самому нужно делать!

Вылез из ямы и дальше помчался. У меня через полчаса уж язык на плече был, а Долохов ничего, как мальчишка скакал с горящими глазами, только вдруг губу прикусил и начал грудь растирать.

— А ну, сударь, пожалуйте в бричку, — поспешила к Хозяину я, хватая его за рукав. — Сердце прихватило, да?

— Сейчас пройдет, — глухо пробормотал мужчина. — Не лезь под руку.

— Я на вас мэтру Пиляеву нажалуюсь.

— Нос не дорос. Вот что, малыш, в бричке под сидением фляга, принеси-ка ее.

Я побежала к нашему экипажу со всех ног. Разыскала флягу, вытащила пробку, понюхала — настой травяной, похожий на тот, что лекарь моей матушке выписал. Добре. Вернулась обратно и обомлела. Долохов курил! Да не трубку, а богомерзкие папиросы, что не так давно на Юге начали продавать. Помнится, матушка отца ругала, когда от него табаком пахло. Говорила, что вредна для легких эта забава.

— Казимир Федотович! — взвизгнула я. — Что вы творите?

— О, еще одна нянька. Молчи, щенок, мне так легче. Дай флягу.

Прислонившись к дощатой стене сарая для инструментов, он хлебнул травяного отвара и замолчал, тяжело дыша. Не больно-то ему папиросы помогали, как по мне.

— Править сможешь, Маруш? — наконец тихо спросил Казимир.

— Смогу, — смело соврала я. — Домой?

— Да. В усадьбу отвезешь меня. И за Пиляевым стоит послать. Ты записи вел?

— Вел, разумеется.

— Потом покажешь. Нет. Не нужно Пиляева. Мне легче уже.

Мужчина встряхнулся как пес, а скорее даже — как медведь. Оскалился, подергал себя за короткую бороду и отлепился от стенки. Кинул мне пустую флягу и довольно твердым шагом направился к рабочим.

Вот ведь упрямец!

Отдав последние распоряжения, Долохов залез в бричку и приказал:

— Поехали.

Правила я плохо, но Казимир заметил это не сразу. Только когда я заговорила укоризненно:

— Не нравитесь вы мне, Хозяин.

— Да что ты говоришь, Маруш! Какая трагедия!

— Я серьезно. Вид у вас больной. А я, знаете ли, за матерью несколько месяцев ухаживал, и вижу уже по глазам, что вам дурно.

— Нормально все, отстань.

— А вот и не отстану. А ну как вас посреди поля сердечный приступ хватит? Что тогда?

Мужчина только шумно вздохнул, ничего не ответив.

— Поберечь себя надобно, Казимир Федотович. Хотя бы ради сестры. Вы у нее один остались. Опора и защита.

— Ой да заткнись уже. Зануда. Помолчи и за дорогой следи.

Я шмыгнула носом сердито и крепче вцепилась в поводья. Дурацкая повозка и лошадь тупая! Не слушает меня совсем! Руки уже болят… И ноги промокшие озябли.

Поняв, что я не справляюсь, Казимир забрал у меня поводья, а я надвинула поглубже картуз, чтобы скрыть слезы, выступившие на глазах. И его мне было жалко, и себя. Только-только все налаживаться начало, а этот… совсем себя не бережет! Вот же валенок!

— Что ты там бормочешь?

— Говорю, что все это никуда не годится. Вот помрете вы, и что мне делать дальше? Где работу искать?

— Ну ты, Маруш, и наглец! — хохотнул Долохов. — Только о себе и думаешь. Пока не помру, не бойся. До зимы точно протяну.

Его шутка меня нисколько не успокоила.

К тому времени, как мы приехали в усадьбу, Долохову стало лучше. Встретившая нас Ольга ничего не заметила. Мне предложили остаться ночевать, но я, помня о матушке, наотрез отказалась. Ну и что с того, что стемнело? А вдруг Ильян не накормил ее? Или ей стало хуже? Не хочу потом всю жизнь себя виноватить.

— Да что ты за упрямец! — злился на меня Казимир. — Куда я тебя через лес отпущу? А вдруг волки?

— Волки так волки, — пожимала я плечами. — Найдете другого художника, делов-то. От меня все равно никакого прока.

— Вот что, дурачок. Я завтра отдыхать буду, и ты на завод не иди. Ночуй у меня, а поутру я Ермолу велю тебя отвезти. Ничего с твоей матушкой за ночь не сделается.

Я заколебалась. Предложение было хорошее. Маме и в самом деле заметно помогали травы, выписанные Пиляевым. Она меньше кашляла и вполне способна была поесть самостоятельно. А ехать на бричке… это заманчиво. Легче и быстрее, чем ножками бежать. К тому же — выходной! Это очень славно! Проведу его с семьей! В доме давно полы помыть надобно да окна, слазаю и на чердак за соломой — избу утеплять скоро. Решено, остаюсь ночевать!

Меня представили слугам. Ермола я уже знала, а экономка Устина помнила меня. Еще при доме жила дочка Ермола и Устины Прося, девица бойкая и болтливая, примерно моего возраста. Она меня и проводила в настоящую гостевую комнату с маленькой уборной. Моему восторгу не было конца. Тщательно вымывшись с душистым мылом, я забралась в свежую, пахнувшую цветами постель и тут же уснула. Уж с чем-чем, а со сном проблем у меня никогда не было, к тому же жизнь моя стала настолько утомительной, что я засыпала порой даже в бричке на ходу.

А наутро Казимир Федотович изволил меня огорошить.

— А с чего ты взял, Маруш, что у тебя выходной? — удивленно спросил он, разбудив меня стуком в дверь на рассвете. — Я сказал, что на завод не поедешь. Так я тебе другое дело найду.

— Так матушка же, — заикнулась я.

— Верно. Но не буду же я Ермола только ради твоей матушки гонять? Сейчас быстро кофий пей и поезжай. Домой заедешь, посмотришь, что к чему там — и в Большеград.

— Чего? — поперхнулась вареным яйцом я.

Завтракали мы с ним вдвоем прямо на кухне. Сестрица его Ольга еще изволила почивать. А мне же и лучше, побаиваюсь я эту барышню. Как взглянет строго, так у меня мурашки по спине.

— В Большеград письма отвезешь на почтамт. Потом в Университет заедешь, дам тебе список книг. Да спроси, нашли ли они мне грамотного инженера, я давно просил. И будь человеком, заедь в обувную лавку. Купи новые ботинки, на эти смотреть тошно. Словно ты мне не помощник, а оборванец какой-то.

— А я вам помощник? — донельзя изумилась я.

— С этого утра — он самый. Парень ты толковый, старательный. Будешь мои поручения выполнять.

— А эскизы как же? — расстроилась я.

— Не переживай, я тебе продыху не дам. И рисовать успеешь тоже.

Я кивнула неуверенно, размышляя, что Большеград знаю скверно, а с людьми чужими и вовсе разговаривать не слишком умею. Это я к Казимиру Федотовичу быстро привыкла, потому как он человек незлобливый, ко всем с терпением, а в Университет ехать… Ну что ж, со мною Ермол будет, чай не заблужусь.

— Вот тебе деньги на расходы и еда в дорогу. Если не успеешь — в городе переночуй, — наставлял меня Долохов. — Если непогода — не торопись. Угробишь мне бричку или кучера, прибью. Нет, из жалования вычту, и будешь пару лет работать за кусок хлеба.

— А лошадь, стало быть, можно? — фыркнула я. — Не серчайте, я шучу. Все сделаю в лучшем виде.

— По деньгам потом жду строгий отчет.

— Обижаете, Казимир Федотович! — надулась я. — Я не вор!

— Деньги счет любят, Маруш, запомни это, иначе так и будешь до конца дней отцовские ботинки донашивать.

Я кивнула: что есть, то есть. В этом, Хозяин, конечно, прав. Подхватила каравай хлеба, горшок со сметаной да половинку вчерашней жареной курицы и поскакала во двор Ермола ждать.

Доехали быстро. Я даже выспаться в дороге не успела. С матушкой все было хорошо, травы Ильян заварил вовремя. Мне родные обрадовались, признавшись, что встревожились не на шутку, когда я ночевать не пришла. Сказали, что Ильян уж на фабрику бежать собирался меня искать. Я объяснила, что теперь частенько пропадать буду. Хозяин мне доверяет письма разносить и прочие важные поручения выполнять. Все лучше, чем в мастерской красками дышать.

Братец тут же заявил, что и он мог бы — делов-то, конверты в почтовый ящик бросать, но я строго напомнила, что он еще мал. Его дела — избу вымыть и щели под окнами соломою заткнуть, вернусь — проверю. А коли ему скучно, так можно порося завести или курей. Тогда точно времени на нытье глупое не останется. Ильян тут же пропал. Вот был мальчишка — и нет его! Чудо великое сие есть!

На самом деле ему хотя бы было куда сбежать. Он дружил с местными мальчишками, то на рыбалку, то в лес с ними ходил, то яблоки воровать. Я вот с деревенскими сдружиться не смогла. Во-первых, девки тут неграмотные, но дюже болтливые. И разговоры у них только о парнях да о скотине. Мне скучно с ними. А во-вторых, только разговорами дело не оканчивается. Эти самые парни вечно крутятся рядом, норовят за косу дернуть да к забору прижать. Мне такое без надобности. Одного такого я поленом приложила еще при живом отце, а отец, узнав, добавил. С тех пор меня перестали на гулянки и посиделки звать, а я и радовалась. Матушка, кажется, раньше беседы с соседями вела, но в день, когда отец погиб, в ней что-то погасло.

Впрочем, и отцовы соработники мигом про нас позабыли. Никто нам не помогал, считая чужаками пришлыми. Ах нет, избу выкупить хотели, уверенные, что мы, белоручки, в город вернемся. Мы бы и вернулись, матушка, когда немного в себя пришла, стала свою родню поминать. Да только заболела потом…

Словом, деревенских я не любила. Но за звонкую монету тетка Марфа приносила теперь молоко, яйца, а когда и горшок с супом.

Я поцеловала в лоб матушку, гостинцы на стол выложила (курицу жареную, сметану да половинку каравая) и дальше поехала.

Вот такая жизнь мне нравилась! Ермол — мужик солидный и молчаливый. Меня от разговорами не донимал, правил осторожно, сильно не гнал. Я успела и выспаться, и по сторонам поглазеть, и обдумать свое новое положение, найдя в нем множество преимуществ.

Например, как же славно, что мне велено к Пиляеву заехать! Заодно попрошу, чтобы он матушку еще раз поглядел. Да и травы у меня заканчивались.

Мэтра мы нашли не сразу, дом его был пуст. Поспрашивали у соседей, узнали, что обедает доктор в “Хромом петухе”, туда и отправились. Пока ждали, успели и перекусить, и в новую прачечную забежать. Мне молодая хозяйка рубаху почистила и портки, и я мигом ощутила, что выгляжу почти приличным человеком. Еще я успела матери с братом пряников медовых купить, а там и доктор появился. Мне он, кажется, даже обрадовался, настоял, чтобы я с ним пообедала, долго спрашивал о здоровье матушки и остался доволен.

Какой приятный человек этот доктор! Вот бы все мои знакомцы такими добрыми были!

Получив от мэтра Пиляева два мешочка с травами, я велела Ермолу ехать к зданию почты. Вот там случилась неувязка. Письма мои, оказывается, не были оплачены, а денег на все у меня не хватило. Мне же еще ботинки купить велено! Я долго ругалась с тамошним начальником, напоминая, что Долохов — господин солидный и обманывать не будет, нет ему в том прибытка, один позор. Отправьте ему счет и всего делов! Он в банке вам потом чек выпишет.

Я не очень хорошо знала, как работает банковская система, разве что из газет да подслушанных разговоров, но, кажется, сказала все правильно, потому что недовольный начальник почтамта письма таки принял.

А дальше было совсем просто. Быстро заехали в первую же обувную лавку, купили ботинки из козлиной кожи. Ножка у меня в них была до безобразия маленькая. Наверное, стоило взять на два размера больше, но я представила, как глупо будут выглядеть мои объяснения и не стала заморачиваться. Старые ботинки мне завернули в бумагу, они еще для брата сгодятся. Подумаешь — пара дыр и носки сбитые! К сапожнику снесу, он зашьет. Ильян до снега пусть и носит.

— Далеко ли до Университета, Ермол? — спросила я, закидывая сверток под сиденье. — Успеем нынче вернуться?

— Успеем, Маруш. А ты молодец, шустрый, и за словом в карман не лезешь. Я бы с начальником почтапта и спорить не посмел, обратно бы письма привез.

Я хмыкнула польщенно, а кучер продолжал с легкою тоскою:

— Родители тебя очень любили, да?

— Ну да, — растерялась я. — А как иначе? Батюшка меня на руках носил и ни в чем мне не отказывал. Да и мама у меня нежная и добрая.

— А я сирота. В приюте рос. Там нас учили только слушаться и молчать.

— А как же ты к Долоховым попал?

— По дурости молодецкой, — усмехнулся Ермол. — Смешная история. Работал извозчиком, влюбился в девушку, в Устю. Но она горничной госпожи Олены была, я даже смотреть не смел в ее сторону. В те времена Долоховы часто в Большеград приезжали, в “Черной розе” всегда останавливались. Я весь день у гостиницы торчал только чтобы ее увидеть. Только я их и возил по городу. Они уж привыкли, ждали меня.

Я моргнула, переваривая услышанное, и спросила робко:

— Так разве Казимир Федотович не из простых? Говорили же, что он сам заводы построил?

— Сам-то сам, да на отцовы деньги, — пожал плечами Ермол. — Федот Прохорович добрейшей души человек был, даром что из торговцев. А Казьмир лавки-то семейные частью продал, частью себе оставил. В них теперь посуду свою и продает.

Я вздохнула. Вот и не расстройся. Я-то думала, что он сильный и умный, а на отцовы деньги каждый умный человек сможет завод построить. Хотя… ему ведь всего пятнадцать было. Вот дай мне сейчас кучу денег — что я с ними буду делать?

— А как ты с Устиной-то сошелся, Ермол? — вспомнила я, когда уже в Университету подъезжали.

— Так обыкновенно. Подстерег ее у гостиницы и прямо все сказал: жить-де без тебя не могу, все сердце мне выела. Сам не знаю, что тогда на меня нашло. Помрачение какое-то!

Видно было, что воспоминания доставляют кучеру удовольствие. Он и гордится своей смелостью, и смущается ее. Но ведь хорошо же все сложилось, значит, судьба то была!

— А она от меня убежала. Уже потом Федот Прохорович меня нашел и работать на него предложил. Говорю же, редкой доброты человек был! И сын в отца пошел. Никогда бедного не обидит. Жаль только…

— Чего жаль? — встрепенулась я.

— Доктор Пиляев говорит, недолго нашему Хозяину осталось. Сердце у него слабое. Помрет скоро, все Ольге останется. А она, конечно, хорошая, да разве ж справится с таким хозяйством-то?

Всю обратную дорогу домой я пыталась придумать, как можно Долохова спасти. Неужто у целителей никакого средства нет?

Нравился мне Хозяин. Хороший он. Ему бы жить и жить, сколько добра мог бы принести людям! Как это — помрет скоро? Нет, я не согласна! Нужно будет с мэтром Пиляевым переговорить. Может, он чего подскажет.

Ермол завез меня домой — крюк небольшой был. Я только обрадовалась. Поутру на фабрику приду сама, как и положено, пока что с семьей чаю попью — пряники вкусные очень оказались — да новыми ботинками похвастаюсь.

— Ох и не нравится мне все это, Мариша, — неожиданно сказала мать. — Слишком все гладко складывается. И денег-то тебе заплатили, и ботинки новые, и домой с кучером возят. Не может быть все так хорошо. Жди беды.

Накаркала, конечно же.

Утром, когда я к фабрике пришла, мне сторож сказал, что Хозяин еще не приехал. Странно, он не опаздывает никогда. Ну, может дела какие задержали?

Меня пустили в кабинет. Я села, разложила листы. Немного порисовала, потом вспомнила, что надобно спросить про цвета красок в рисовальной мастерской. Сходила, поболтала с мужчинами, до обеда рисовала палитру.

Казимир не приехал.

После обеда сидела в мастерской у теток, рассказывала, как давеча ездила в город. Срисовывала узоры с чашек, попробовала сама раскрашивать. Получалось вполне недурно.

Казимира так и не было.

Когда прозвенел колокол окончания рабочего дня, я вышла за ворота, и ноги сами собой понесли меня совсем по другой дороге. Не по тропке, что к деревне вела, а к широкому тракту. На душе было тревожно, я все чаще вспоминала слова Ермола, и мне мерещилось, что в долоховской усадьбе застану я слезы и траур. Что я скажу, если окажется, что с Казимиром Федотовичем все в порядке? Как объясню свой визит? Я не знала.

Ах да! Скажу, что отчеты принесла финансовые. Эх, почему утром не догадалась так поступить?

До усадьбы добралась уже ночью, в кромешной тьме. Небо затянуло тучами, не видно ни луны, ни звезд. Но не страшно, чего на дороге-то бояться? Вот в лесу — там волки воют, давеча кто-то из мужиков слышал их вой. А на дороге разве что ногу подвернуть можно, но у меня ботинки куда удобнее прежних. Я молодая и ловкая, что мне будет?

И как так вышло, что за чужого, в общем-то мужчину, я переживаю больше, чем за родную матушку? Матушка, конечно, под присмотром Ильяна, но и Казимир Федотович не один, с ним сестрица.

В усадьбе горели все окна, и это был знак недобрый. Спать пора, а они чего, танцы устроили или званый ужин? Или гости у Долоховых? Нет, двор пуст. Ни ландолетов, ни прочих… дрындулетов. Волнуясь, я постучала в двери. Прислушалась. Еще раз постучалась.

— Кого там черти… а, Маруш, — Ермол посторонился, меня впуская. — А у нас беда, Маруш.

— С хозяином что-то? — дернулась я. — Живой?

— Живой-то живой. У нас Ольга Федотовна из дома сбежала.

— Да ладно? — ахнула я. — Как так-то?

— Ага. С лекарем.

— С Пиляевым?

— С ним, с голубчиком. Ой, что делается!

— С кем-то там сплетничаешь, старый чорт? — выглянула в холл Устина. — А, Маруш! Проходи, чего встал? Ужинать будешь?

— Я это… — стушевалась я. — По делу важному. С документами для Казимира Федотыча.

— Нельзя с документами! — строго ответила экономка. — Доктор велел Хозяину отдыхать. Никакого беспокойства!

— Тот самый доктор, что умыкнул его сестрицу? — невинно полюбопытствовала я. — Ясно-понятно.

На лице женщины отразилось понимание, она сдвинула брови и зашипела:

— Вот охальник! Только пусть появится, я его метлой отлуплю!

— Отлупишь ты, как же, — буркнул Ермол. — Ты мышь-то прибить не можешь, меня зовешь.

— Так то мышь, существо глупое и невинное! Природа у нее такая — крупы жрать! А доктор этот — подлец и негодяй, нашу душеньку соблазнил…

Я хмыкнула, представив, как уставший, невзрачный Пиляев обхаживает гордую красавицу Ольгу. Спорим, все было наоборот? Пока супруги ругались, проскользнула за их спинами и бросилась вверх по лестнице. В спальню к Казимиру. Сердце в груди колотилось, дыхание перехватывало. Только бы не помер!

Громко постучала в двери и выдохнула облегченно, услышав сердитый голос:

— Чего надобно?

— Это Маруш, — робко проблеяла, понимая, что сейчас пойду к черту, как и полагается по всем правилам приличия.

— Наконец-то! Проходи быстро!

Удивленно почесав нос, я проскользнула в комнату.

Казимир Федотович был помят и бледен, но глазами сверкал воинственно. Я им невольно залюбовалась. Красивый ведь мужчина, даром что в возрасте. Взгляд ясный, лицо умное, благообразное. Плечи широкие, могучие. Грудь волосатая, как у медведя, в расстегнутой рубахе виднеется. Даже такой, усталый и больной, Долохов не выглядел немощным.

Осознав, что я беззастенчиво разглядываю не слишком одетого мужчину, почувствовала, что щеки вспыхнули огнем. Хорошо, что свет тусклый. Авось не разглядит Казимир Федотыч, куда я глазела.

— На заводе был?

— А как же. Рисовал с самого утра. Палитру вам разложил и самые разные узоры.

— Работа кипит?

— Все трудятся неустанно.

Казимир слабо улыбнулся и кивнул.

— Отныне тут, в моем кабинете рисовать станешь. И по всяким поручениям ездить. Ермол мне пока не нужен, в твоем распоряжении будет.

Я осторожно кивнула и спросила тихо:

— А что произошло-то?

— Приступ меня сердечный хватил, — вздохнул Долохов. — Добегался. Но ничего, как видишь — не помер.

— А… это потому, что ваша сестра… ну…

— С Пиляевым сбежала? — оскалился мужчина. — Нет, раньше. Мы с Ольгой разругались к чертям собачьим, вот я и упал. Глупо вышло. Я ведь ее защитить хотел, Маруш.

— Это как?

— Налей мне отвара, садись и слушай. Где я неправ был?

Пока я наливала из маленького чайничка густое травяное зелье, Казимир недовольно пыхтел, а потом пожаловался:

— Верно ты мне говорил, что нет у Ольги защитника, кроме меня. Я думал-думал и решил выдать ее замуж побыстрее. Жениха предложил хорошего, Демку Гальянова. Они с Ольгой давно нравятся друг другу.

Я едва сдержалась, чтобы вслух не выругаться. Он серьезно? С его-то тактом и чувствительностью как у медведя? Поди сестру вызвал и бухнул: дескать, Оля, готовься свадьбу играть через неделю. Представила реакцию гордой Ольги и зажмурилась. Вероятно, она орала и ногами топала. Даже я бы орала, что уж говорить.

— Что, не так нужно было? — верно истолковал мои гримасы Долохов. — Да понял уж, что не так. Надо было все ей объяснить, да как сказать-то, что мне недолго осталось? Что хочу позаботиться о ней, чтобы всякие проходимцы после моей смерти на нее охоту не устроили?

— Вы себя не хороните, — пробормотала я, принюхиваясь к чайнику. Интересно, мне можно хлебнуть? Что-то я тоже разволновалась. Или лучше ромашки с мятой у Устины попросить? А еще лучше — вина крепкого. — Рановато в могилу собрались. Что-то не похожи вы на умирающего-то.

— Марк, подлец, сидел возле моей постели едва ли не до утра. А потом уехал, понимаешь, да не один, а с Ольгою. Что будет-то?

Я подумала немного и усмехнулась. А что будет? Ольга не из той породы, чтобы с любовником сбегать. Женится соколик на нашей лебедушке, никуда не денется. Об этом я Казимиру уверенно и сообщила.

— То-то и оно, что женится, — сумрачно вздохнул он. — А толку? Заводы кому отойдут? Докторишке они даром не нужны, он и не разбирается в керамике ничуть. У него другая страсть. Гальянов хоть прибрал бы к рукам, да Ольгу б холил и лелеял.

— Теперь мэтр Пиляев будет вашу сестру холить и лелеять, — напомнила я, пряча улыбку.

— Как появится тут, я ему и холку намну, и лелейку оторву, — пообещал Казимир. — Уж, жрать хочется. Сгоняй на кухню, принеси чего-нибудь, — и грустно добавил: — Только не жареное и не острое.

Я кивнула. Слава небесам, раз голоден — значит, поправится.

На кухне заплаканная Устина безропотно выдала мне чашку постного супа и два вареных яйца, а когда я сказала, что Казимир, конечно, должен теперь страдать не только от сердечной боли во всех смыслах, но и от голода, поморщилась и пообещала еще потушить кролика с овощами. Если на ночь томиться оставить, то должно быть вкусно.

Я отнесла поднос с едой наверх.

— Покормить, чай, вас, Казимир Федотович?

— Дурак ты, Маруш. Салфетку подай и подержи подушку.

Пока Долохов трапезничал, я его развлекала своими выдумками про альбомы с палитрою и цветочными элементами.

— И все же, я думаю, трафареты лишними не будут. У вас ведь для чашек пресс-формы имеются? Я в гончарном цеху была, видела. Шмяк-шмяк — и чашка готова. Только лишнее обрезать и ручку налепить.

— Предположим.

— Так нельзя ли по этой же форме из тонкого фарфора сделать чашку с дырками? Мазнул — вот и листок. Другую наложил — вот и цветок. А остальное вручную дорисовать. Куда быстрее выйдет. И главное, навыки рисования не нужны, любой дурак справится.

— Не нужно фарфора, — мотнул головой Казимир, доедая яйца. — Стекло. Оно прозрачное и его легко вымыть. Хрупкое, так и фарфор бьется. Мне в стекольном цехе сколько угодно чашек наштампуют, а шаблон я сам сделаю, там не сложно. Хотя даже и самому не придется, ведь можно пуансон сразу с рельефом выточить!

Оживился, щеки порозовели. С жаром начал мне рассказывать, что стекло удобнее, чем фарфор, что качество для шаблона не так уж и важно, что можно даже переплавку на них пускать. Я любовалась им и улыбалась невольно: вот что значит — человек свое дело больше жизни любит!

— Да и стекло цветное можно в дело пустить! Пока ровный цвет не выходит, пущай трафареты штампуют, все в дело уйдет. Вот что, Маруш, с тебя чертеж для пуансона, сможешь? Нужно вымерять все, вплоть до толщины стенок. И нанести узоры. Нет, не сможешь, поди, ты же не чертежник. Нужно мастера в Большеграде найти… Или вот Миланку Синегорскую попрошу, она как раз Университет закончила, ей это просто будет.

— Да глупости говорите, Казимир Федотыч, — возмутилась я. — Чего проще-то? Взять чашку сырую, стеклом облить — вот и слепок. А глину вымыть.

— Да если бы так просто все было, Маруш! Стекло-то кипящее. Что с глиной будет, не догадываешься?

— Ну так маслом смазать и в воск окунуть, — буркнула я, краснея. — А уже по воску шаблон делать.

— Так-то из глины получится, воск при обжиге вытечет. Со стеклом сложнее будет… — Казимир вдруг замер и широко раскрыл глаза. — А ну, бумагу и карандаши мне из кабинета неси быстро! Я придумал, как круглые кувшины делать! Ну такие, как в Икшаре через плечо носят. И как я раньше не догадался! Если восковое кольцо сделать да глиной его облепить…

Ох, чует мое сердце, мэтр Пиляев хорошенько выругал бы нас за ночные бдения. Мы с Казимиром засиделись с чертежами глубоко за полночь. Не думаю, что такой “отдых” пойдет ему на пользу, да только мэтр Пиляев далеко был. Я подозреваю, что еще и занят. Очень. Ольга ему скучать не даст.

Да ладно, днем выспимся. Понятно же, что ни на какой завод Казимир завтра не поедет, и долго еще не поедет.

— Маруш, ты не против, если я покурю?

— Против, — отрезала я, отбирая папиросы и бросая их в печь. — Вы и так одной ногой в гробу, нечего вот так сразу с головой залезать.

— Тиран юный на мою голову, — улыбнулся Хозяин. — Ладно, спать пора, рассвет скоро. Где твоя комната, ты знаешь. Приходи, как проснешься, продолжим.

Я кивнула, сгребла все бумаги и карандаши, погасила светильник. Спать так спать. Я — послушный помощник.

Завтракать Казимир предпочел в постели. Снова был мрачен и молчалив, знать, спал дурно, и мне никак не удавалось его развеселить. Тогда я решила съездить домой, раз уж Хозяин с барского плеча позволил мне пользоваться бричкой, но не успела, потому что в дом прибыли гости. Сразу двое.

Один был высокий, плечистый, с русыми кудрями и широкой улыбкой — явный уроженец Юга. Другой — длинный, изящный и немного грустный, с темными, чуть раскосыми глазами. Северянин, видимо. И оба желали видеть Казимира. Очевидно, гостей раньше принимала Ольга, поэтому Устина с дочерью своей Просей заметались, как курицы, которым отрубили голову, не понимая, можно ли им беспокоить хозяина, коли доктор велел тому отдыхать, или мэтра Пиляева лучше не слушать теперь вовсе. Каюсь, последнюю мысль, кажется, я вчера женщинам в голову вложила.

Пришлось прийти им на помощь.

— Дражайшие господа, я Маруш, помощник Казимира Федотовича. Можно сказать, его правая рука, — выкатилась я навстречу молодым мужчинам. — Все, что вы имеете ему сказать, я передам Хозяину.

— Казимир — левша, — фыркнул кудрявый.

— Миленький какой помощник у Долохова, — заметил, прищурившись, темноглазый. — Вот только слишком молод.

Мне он не понравился с первого взгляда. Северяне эти такие противные!

— В самый раз, — буркнула я, краснея. — Возраст — дело наживное.

Или он что-то другое в виду имел?

— Доктор Синегорский, — наконец, догадался представиться темноглазый.

— Доктор Озеров, — прищелкнул каблуками кудрявый. — Нам Марк Пиляев прислал весточку, что господину Долохову нужна врачебная помощь.

Я скептически оглядела мэтров — ой, какие молоденькие! Не мог Пиляев прислать кого-то более опытного? Но что есть, то есть, лекари нам сейчас очень нужны.

— Проходите, пожалуйста. Я доложу Казимиру Федотовичу.

Лекари переглянулись насмешливо и принялись разуваться. Оба были в галошах поверх красивых лаковых ботинок. Экие франты, ты подумай!

— Устя, не признала, что ли? — спросил громко Озеров. — Что, и чаю не нальешь?

— Признала, конечно, признала, Данила Святогорович, как не признать. Уж и чаю налью, и ватрушек горячих подам.

Вот как? Мне она ватрушки не предлагала. Чаю, правда, налила. Но в простую чашку, не гостевую. Спрашивается, чего сразу-то не пустила, если узнала гостя?

Я еще немного поглазела на мужчин, а потом быстро поднялась по лестнице. Казимир Федотович стоял у окна босой и в одном лишь халате, засунув руки в карманы.

— Ольга вернулась? — спросил он, не оборачиваясь.

— Лекари по вашу душу приехали. Озеров и еще один, с Севера.

— Синегорский.

— Да, он самый. Будут вас мучить, микстурами пичкать и клистирную трубку вставят.

Глухой смешок стал мне наградой за дерзость.

— Помоги мне лечь, Маруш. Страдать так страдать. Эти не отвяжутся.

— Старые знакомцы? — хмыкнула я, поправляя подушки, на которых Казимир Федотович разлегся с самым небрежным видом. Я невольно заметила ужасно волосатую лодыжку и отвернулась смущенно. Кажется, это зрелище не для девичьих глаз!

— Озерова с младенчества знаю. Матушки наши дружили. Второй не так давно с Севера в Буйск переехал, хороший лекарь, очень его хвалят. Они на двух сестрах женаты, поэтому вдвоем и ходят теперь.

— Так, значит, всяческие почести им оказывать?

— Однозначно. Князь Озеров — владелец песчаного карьера, между прочим. И мой самый щедрый заказчик.

Я чуть не хлопнула себя по лбу: точно же, князь! Вот откуда мне фамилия кудрявого лекаря знакомой показалась! Только в голову разве могло прийти, что его сын — лекарь? Ежели у нас княжичи людей лечить вздумают, то что дальше будет? Княгини, верно, прачками работать станут? Впрочем, вряд ли сам Озеров людей лечит. Потому с помощником и ходит, чтобы руки не пачкать. Только я хотела по этому поводу снасмешничать, как Казимир добавил:

— А Синегорский тоже княжич, кстати. Только северный.

Я рот сразу и захлопнула. Верно говорят: промолчи вовремя — умнее покажешься. Надобно мне об этом вспоминать почаще.

Господа пили чай в гостиной и тихо о чем-то беседовали. Увидев меня, заулыбались и жестом пригласили присоединиться. Ну уж нет, кто я и кто эти важные княжичи? Как бы не оскорбить их хрупкое достоинство неуместным поведением.

— Казимир Федотович вас ожидает, — торжественно объявила я.

— Подождет, — махнул ватрушкой Синегорский. — Раз доселе не преставился, то еще полчаса потерпит. Чай славный у вас. Где покупаете?

Я сначала хотела возмутиться на это его “подождет”, потом вспомнила, что буквально минуту назад пообещала себе поменьше раскрывать рот, и только зубами скрипнула.

— Не ведаю. Спросите у Усти.

— Так спрашивал. Она сказала, что всегда Ольга такими деликатными покупками заведовала. А теперь, стало быть, некому.

— Ну почему некому, — вздохнула я. — Есть кому. Я буду заниматься, значит.

Лекари весело переглянулись и кивнули. Озеров почему-то сказал:

— Ты прав был. Я проспорил. Будет тебе новый инструмент.

— Так дело же ясное, уж поверь. Я тебя опытнее буду.

Не поняла я, о чем они, ну и не нужно, значит. Ерунду какую-то обсуждают, пока Хозяин там сверху без сил лежит, что за люди, право слово! Кто им патент вообще выдал? Хотя о чем я, знамо дело, сам князь Озеров и выписал. А что, хорошо в такой семье родиться. Никаких проблем ни с работою, ни с деньгами.

Встала возле дверей, с укоризною провожая каждый кусок ватрушки, исчезающий во рту ненасытных княжичей, и вздыхала до тех пор, пока Синегорский раздраженно не звякнул чашкой.

— Маруш, тебя когда-нибудь пороли?

— Не доводилось.

— А зря. Надо бы. До чего ж ты противный!

— Оставь его, — фыркнул Озеров. — Он за Казимира волнуется.

И почему-то мне подмигнул. Вот ведь чудные люди!

Как бы то ни было, своего я добилась. Лекари отставили чашки и поднялись. Я поплелась за ними следом, но дверь захлопнулась перед моим носом.

— И не вздумай подслушивать!

Я попыталась заглянуть в замочную скважину и едва успела отпрянуть, когда Синегорский выглянул в коридор.

— Кому сказано? Вон пошел.

Обидевшись, я спустилась в гостиную и утащила с блюда теплую еще ватрушку. Села на окно, ногами болтая и вздыхая. Не доверяют. И кому? Мне! Да я… да я на все готова, чтобы Хозяину лучше стало! И вовсе даже не из-за денег. А просто мы с ним подружились уже. И пусть он меня дюже старше, в отцы, верно, годится. Разве для настоящей дружбы это препятствие?

***

Спустились лекари не скоро, и лица их были сердиты. Сели на диван, молча налили себе чаю. Ухватили по ватрушке. Я испуганно глядела на них и молчала. Вопросы задавать как-то расхотелось. А ведь видела, как Долохову стало дурно на карьере! И все равно не верила!

— В общем, так, Маруш, — вздохнув, заговорил Синегорский. — Марк прав был. Дела поганые. Казимир сказал, чтобы мы от тебя ничего не скрывали, мы и не будем. Если он себя побережет, то протянет до будущего лета, а то и до осени. А если нет, то любой приступ может стать последним.

— Волноваться ему совсем нельзя, — добавил Озеров. — И непременно пить укрепляющие отвары. Каждый день. Будь тут Ольга, она бы проследила. Но теперь придется тебе. Ты вроде ответственный.

— Я прослежу, — гулко сглотнула я. — А что, совсем ничего сделать нельзя? Вы же лекари! Целители!

— Но не волшебники, — пожал плечами Озеров.

Синегорский опустил глаза и кинул в остывший чай еще два куска сахара.

— Значит, есть способ, — тихо сказала я. — Вижу же, что есть!

— Операция, — не поднимая глаз, сказал Синегорский. — Но…

— Но?

— Мы ее никогда не делали. И Марк тоже. На Юге такое не практикуется.

— Значит, нужно привезти целителя с Севера! — воскликнула я.

— Шансов все равно немного. Мы, возможно, и сами могли бы… В шесть-то рук. Чай не дураки и Университет все закончили. Но видишь ли, он ведь может умереть прямо во время операции.

— Как будто он без нее не умрет! — поджала губы я. — Сколько процентов на благоприятный исход даете?

— Десять… пятнадцать, если Марк поможет, — поднял темные глаза княжич. Второй лекарь кивнул молча.

— Ноль против пятнадцати, — протянула я. — Дайте-ка подумать, что лучше?..

— Не согласится Казимир, — сумрачно вздохнул Озеров. — Марк ему уже несколько раз предлагал. Если б раньше согласился, то шансов было бы больше.

Я сникла. Да, Долохов упрям, и его можно понять. Я бы, наверное, тоже не согласилась. Страшно это — когда тебя заживо режут. Да еще сердце, наверное, достают.

— А что делать-то нужно? — тихо спросила у невеселых докторов.

— Вскрыть грудную клетку и поглядеть, где там дырка. Если получится — зарастить. Мы — хорошие целители, сильные. Возможно…

Он снова замолчал, а я налила себе чаю и села рядом.

— Еще способы есть? Если лекарь всегда рядом будет, то что?

— Как минимум, купирует очередной приступ. Но сердце может и во сне остановиться, и, простите, в уборной. Рано или поздно оно не выдержит.

— А Ольга знает? Ольге сказали? — спохватилась я.

— Нет. Казимир просил раньше времени ее не тревожить. Тем более сейчас.

Я кивнула: это было справедливо. От Ольги больше шуму будет, чем проку. Прилетит, начнет командовать, суетиться. Казимир разозлится, будет орать… и помрет еще до лета. Нет, не стоит сестре говорить пока. К тому же она наслаждается супружеством. Пусть мэтр Пиляев с ней дело имеет, а не я.

— Вот что, Маруш, я тебе оставлю рецепты. Съездишь в город, в аптеку. Как отвары делать, знаешь? Не кипятить, а на водяной бане.

— Знаю, матушке так и делал.

— Чудно. Завтра кто-нибудь из нас приедет. Если получится… поговори с ним про операцию еще раз, ладно?

Я только губы скривила. Как же, так меня Хозяин и послушал!

Лекари ушли. Устина, снова вздыхая, убрала со стола и напомнила про обещанного кролика. Я проведала Казимира — он спал. Точно спал, грудь мерно вдымалась и борода подрагивала. Не стала его тревожить, ушла в кабинет. Взяла из стола бумагу и карандаши и принялась рисовать новые узоры. Хотелось чего-то яркого, чтобы с позолотой. И без огурцов. От нечего делать нарисовала осенний лес. И маки на синем. И, подумав немного, вензеля “М и О”. Будет Пиляевым в подарок фамильный сервиз. Красиво же!

К вечеру Казимир зашел в кабинет. Выглядел он обыкновенно, почти даже не бледно, и нестерпимо пах табаком.

— Или вы курить бросаете, или я домой уезжаю, — спокойно сообщила я. — Мне следить за вами велели, а что толку от мальчишки, если вы сами себя в гроб загоняете? Потом с меня ведь спросят.

— Напугал гадюку голой задницей, — хмыкнул Долохов. — Покажи, что нарисовал?

И сгреб своей кривой ручищей мои эскизы. А ведь и в самом деле — левша. Как я раньше не заметила?

— Неплохо, — спустя какое-то время вынес он приговор. — Лес прямо очень неплохо. Я такого раньше не видел. А это что?

— Вензеля, — буркнула я нехотя. — Для Марка и Ольги. Именной сервиз. Ни у кого такого больше не будет.

— Мысль любопытная, только перебьются. Шиш им, а не подарки. Что еще есть? О, а это зачем?

— Ну вы стекло цветное хотели, а что из него, стаканы и графины делать?

— Бутылки. Для вина дорогого. У меня и заказчики есть. Гальянов хотел игристое в цветном стекле продавать.

— Ну вот и кубки к бутылке приложите, как бы в подарок. Бокалы хороши тонким стеклом и изяществом, а кубки — они роскошные. И звенят. Можно золотые ободки сделать, будет броско.

— Броско… — пробормотал Казимир, почесав нос. — Броско — это хорошо. На Юге любят все блестящее и увесистое. Но тут, видишь ли, проблема: ножку такую сделать сложно. На чашу пуансон выточить не проблема. И матрицу тоже. А ножку нужно отдельно штамповать. Или отливать.

— Так сделайте отдельно, — пожала я плечами. — И приляпайте. Лишнее потом уберете. Вы же маг в конце концов.

— Как у тебя все просто!

— А какой смысл усложнять?

Впервые за сегодняшний день я увидела на лице Казимира улыбку. Настоящую, искреннюю, светлую. Работа делает его счастливым. И это прекрасно.

Следующий день начался с разъездов. Казимир велел мне ехать в Большеград, в библиотеку при Университете, взять там подборку Северного вестника и полистать. Узнать, какие есть на Севере заводы стекольные и фарфоровые, заодно приметить, нет ли чего нового в сфере техномагии. Наш Хозяин оказался большим поклонником инженерных изобретений. Он мечтал, чтобы построили, наконец, железную дорогу. Жаль только, не доживет.

Еще мне нужно было попросить тиражи Буйских новостей и Лесных известий за пять последних лет. Кажется, кто-то продавал песок и глину, Казимир точно помнил, что была статья, но тогда не заинтересовался. Сейчас же нужно было найти эту заметку и потом отправить запрос по указанному адресу. Может статься, что дешевле и быстрее глину покупать на стороне, чем бесконечно укреплять берег реки, рискуя жизнью и здоровьем рабочих.

Ну и вдобавок следовало купить себе теплую одежду. Но сначала, разумеется, заехать к семье и сообщить, что я в порядке.

За день я со всеми делами не управилась. Пришлось остаться на ночь в Большеграде. Думала, чтобы сэкономить, напроситься в гости к доктору Пиляеву, чай не чужие же люди, но дверь его дома открыл незнакомый молодой человек, сообщивший, что места нету. Он тут сам гостит. Что же, нет так нет. Остановилась в гостинице.

Новая жизнь и интересные поручения нравились мне чрезвычайно. Мир словно раздвинул для меня свои границы. Я с удовольствием прогулялась по ночному городу, поглазела на газовые фонари, выпила чаю в кондитерской лавке. Одна гуляла (матушка узнает — ругаться будет), Ермол попросился к каким-то своим старым друзьям. Страшно не было, на каждом углу — шальварщики.

Любопытно было и в библиотеке. Газеты увлекали, я то и дело зачитывалась статьями вместо того, чтобы пролистывать ненужное. Сколько, оказывается, всего за последние годы произошло! Самое страшное на Севере случилось, там революционеры государев дворец взорвали! А в нашей деревне о таком ужасе и не слыхивали… А зачем подорвали? Кого хотели напугать? Чего у государя требовали? Ответа я не нашла. Нужно у Казимира спросить, он умный, знает, наверное.

Многое из газет узнать можно. Например, доктора Синегорского в Буйске весьма любили. Чуть ли не каждую неделю кто-то его в заметках благодарил. А супруга его, Милана Матвеевна, оказывается, орден государев получила за участие в строительстве зеркалографа.

Ну, хоть про зеркалограф я знала, не совсем дура деревенская. Меня отец к нему водил, показывал да рассказывал, как с помощью зеркал сигналы отправить до самой столицы можно куда быстрее, чем почтовой каретой или даже гонцом. Я, помню, смеялась, а потом с Ильяном в зеркальную почту играла — пускала солнечных зайчиков, когда ужинать пора было.

Разумеется, про глину тоже нашла и тщательно заметку переписала. А потом попросила у библиотекаря дать мне “Большеградские хроники” примерно двадцатилетней давности. Тот покряхтел и спросил:

— А чего там надобно-то? Точно ли искать надо?

— Хочу узнать, как Казимир Долохов сиротой остался, — тихо сказала я.

— Охо-хо. Это март месяц был, кажется. Помню-помню. Сейчас принесу.

Я сидела тихо как мышка. И зачем мне это? Верно, любопытство глупое. Можно ведь у Казимира напрямую спросить. Или у Ольги. Но страшно.

Заметка оказалась совсем маленькой. Нападение на экипаж. Чета Долоховых застрелена, пропали деньги и драгоценности. Сын их серьезно ранен. Трехмесячную девочку грабители не тронули, не то пожалели, не то поняли, что все равно младенец никому ничего рассказать не сможет. Потом убивцев нашли. Кучер на легкие деньги польстился. Оказывается, Долоховы ехали в Большеград, в Университет. Юный Казимир собирался получать образование. Было ему всего пятнадцать.

Отдав газету и поблагодарив библиотекаря, я вышла на улицу. Хотелось плакать. Что чувствовал мальчик, в один миг переживший такой ужас? Как нашел силы жить дальше, дышать, творить? Сестру вон вырастил. И кстати, не такой уж он и старый, как я полагала. Ольге сколько, двадцать? Выходит, что Казимиру тридцать пять. Борода у него просто дурацкая, а что волосы с проседью, так надо полагать — как раз с пятнадцати лет. А еще он на медведя похож немного.

Что же, дела мои в городе были закончены. Оставалось только забрать в аптеке травяные сборы для Казимира и для матушки, купить в лавке старьевщика теплых вещей и… точно, чай же! Ну, тут сложного ничего не было. Я просто попросила Ермола отвезти меня в лавку, куда Ольга постоянно ходила, и там объяснила хозяину, что теперь я чай покупать буду. Да, тот же самый. И кофию тоже нужно. В зернах. Специи? Не уверена, потом приеду, когда у меня деньги будут на такие дорогие покупки.

— А вон там посудная лавка Долоховых, — сказал мне Ермол. — Хочешь заглянуть?

Разумеется, я хотела! Как раз и узнаю, что лучше продается.

В лавку меня пускать не хотели, сказали, что у меня все равно денег нет на фарфоровые сервизы. Очень хорошо, я запомню и Хозяину передам.

— Глаза разуй, я помощник Долохова, — сердито сказала приказчику. — Вон, бричка его, кучер его.

— Первый раз тебя вижу, — ответил хмурый тощий мужчина в черном. — Врешь, поди.

— А ты у Ермола спроси.

— И спрошу.

Вышел, поговорил с кучером, вернулся уже с фальшивой улыбкой на лице.

— Прощения прошу, не знал, не предупрежден. Чего юный господин желает?

— Отчеты по продажам за последние три месяца, — неожиданно для себя ляпнула я. — Что, сколько и за какую цену продано. И список пожеланий.

Лицо приказчика искривилось еще больше, но я сделала вид строгий и уверенный.

— Как мне вас величать?

— Маруш. Можно — Маруш Игнатьевич. А вы?

— Ерофей Жданович. Чаю хотите?

— Перебьюсь. А вот Ермола прошу напоить, ему еще обратно два часа ехать.

— Само собой, — приказчик вдруг успокоился и даже вполне искренне улыбнулся. Я от таких перемен растерялась, но виду не подала. — Вот сюда пожалуйте, Маруш Игнатьевич. За конторку. Вот у меня ведомость. Счеты надобно? Я пока Ермолу угощение приготовлю.

— Счеты не надобно, я не ревизор, — ответила я и углубилась в записи.

А и верно Казимир говорил: “виноград” да “яблоки” лучше всего берут. И почему-то “желтые розы”. С “виноградом” понятно, он дешевле всего, а “розы”-то почти вдвое дороже! Загадка, однако.

— Вы, как я понимаю, Казимиру Федотовичу родственник али воспитанник? — Прошестовал мимо меня с дымящейся чашкою приказчик. На локте у него висела связка бубликов.

— С чего у вас такая мысль возникла? — удивилась я.

— Так господин Долохов всегда первым делом о кучере своем заботится. А сам редко чай пьет. Недосуг ему. Яблочко от яблоньки, знаете ли…

Я только головой покачала. Ну надо же, какое совпадение. Не буду разочаровывать Ерофея Ждановича, пусть радуется своей догадливости. Закончив с книгами, я огляделась и понимающе кивнула: вот оно, в чем дело. Загадка “желтых роз” разрешилась просто: чашки самые большие. В такие много чая налить можно. Нужно, наверное, рисунок сделать проще да цену сбавить немного. Если людям большие чашки удобнее, это и славно. Предложу Казимиру.

Закончив с лавкою, я вышла на свежий воздух и радостно улыбнулась синему небу и яркому солнцу. Скоро ведь и дожди начнутся. Пока же каждый ясный день в радость. А Долохову — особенно. Сколько у него осталось, этих дней?

Красиво, кстати, когда голубое с желтым. Можно ли такой веселый сервиз сделать, желтую чашку и голубое блюдце? Или наоборот, желтое блюдце и голубую чашку. Кстати, а почему сервизы всегда на дюжину персон? Разве нужно столько чашек простой городской семье? А почему одну чайную пару купить нельзя? Вдруг разобьется чашка, что же, кому-то не достанется? Или человек один живет, ему что, и чай не пить? Уж “виноград” и “яблоки” точно нужно продавать отдельно!

А впрочем, не только ведь долоховская посуда в городе продается. Есть и попроще, и подешевле. Чашку можно даже в лавке старьевщика найти.

Кстати, и теплые вещи тоже. Куртку там и штаны еще. Мне пригодится. Заодно и для братца несколько рубашек приобрету, подумаешь, рукав рваный немного или пятна на груди. Он все равно порвет да испачкает. Пока не научится вещи свои беречь, не будет ему ничего нового.

Изрядно сэкономив на одежде, я все же не выдержала и заглянула еще и в кондитерскую лавку. Взяла для матушки пряников, орехов в сахаре и ужасно дорогих шоколадных конфет. Приметив золоченую картонную коробку, Ермол только головой покачал:

— Лучше б себе приличную рубаху справил. А то стыдоба, в лавку не пустили. И-эх, дурачок ты, Маруш, как есть дурачок.

— Ну и ладно, — пожала я плечами. — Зато родных своих порадую. Все женщины и дети любят сладкое. Рубашки от меня не убегут никуда, еще, может, сто штук будет их в жизни. А Ильян вырастет скоро, да и матушка все еще нездорова. Вот что, отвези меня еще в лавку готового платья, я ей платок теплый куплю, как раз немного монет осталось. А потом уж и домой.

— Верно говоришь, — кивнул Ермол. — Погоди-ка немного, сейчас я быстро.

И спрыгнул с брички. Вернулся из кондитерской лавки с двумя золочеными коробками, бережно спрятал их в ящик под сиденьем.

— Устя с Прошей тоже сладкое любят. Пусть порадуются девки. И платок надобно купить, а то я им мало подарков дарю. А ведь в них — все счастье мое.

На этот раз я дома не осталась, за Долохова было переживательно. Он уже один раз чуть не умер, пока меня рядом не было, больше не нужно, спасибо. Тем более, что Ольга сбежала. Кто-то должен присматривать за этим упрямцем! Возьму на себя этот нелегкий труд. Поэтому в Подлеску мы только заглянули, оставили гостинцы, убедились, что матушке хуже не стало уж точно, и поехали дальше. В усадьбу. Хотелось бы мне думать “домой”, но пока что это слишком нагло. Хотя комната уже собственная имеется и постель, где я провела не одну ночь.

К счастью, Хозяин был уже на ногах. Дышал тяжело, ходил, опираясь на трость. Весь осунулся и поник. Но ходил ведь!

Эх, попадись мне Ольга, я бы ее выругала! Что за гордячка — не могла быть поласковее с братом? В конце концов, он ведь ее вырастил, отца и мать заменил. Не отдал кому-то на воспитание, хотя мог бы. И чем ему эта девушка отплатила?

— Пойдем-ка со мной, Маруш, — без всяких приветствий приказал Долохов. — Дело есть.

— Можно мне хоть искупаться с дороги? — взмолилась я. — А то ведь воняю! И жрать охота, мочи нет.

— Пока не стемнело окончательно — пойдем.

Спорить больше не решилась, поплелась следом сначала во двор, а потом за дом, к конюшне. Признаться, сюрприз меня ждал не самый приятный. Лошадь. Натуральная серая лошадка, небольшая и на вид вполне смирная. Вот только я сразу сообразила, что к чему, и попятилась.

— Нет уж, Казимир Федотович, я не умею верхом. Лучше уж на бричке!

— Это Липа. С завтрашнего дня ты будешь на ней учиться ездить. Пока Ермол покажет, что к чему, а потом я подсоблю.

— Да зачем мне ваша Липа? — завопила я. — Я же этот… дуб дубом! А грохнусь — опилок не соберете! Лучше пешком!

— Ермола каждый день гонять на фабрику не буду, у него по дому дел довольно. Пешком долго. Верхом быстрее выйдет.

— Да куда мне спешить-то?

— Жалование повышу до тридцати серебряных в месяц.

Я живо захлопнула рот. Столько наилучший мастер на заводе получает. Мне же десять монет полагалось. Ух! Это сколько ж дров можно на тридцать серебрух купить? И одеяла новые. И крышу по весне перестелить… А может, даже простеньких магический светильник из Большеграда привезти, все зимою не со свечами сидеть.

— Я согласен. Только утром так утром. Сейчас сил нет.

— Сейчас и не нужно. На вот, возьми, угости ее.

И Казимир вручил мне пару кривых зеленых яблок. Падалица, верно. Но не думаю, что лошадь будет привередничать.

Робко я подошла к серой Липе, протянула яблоко на ладони. Она весьма деликатно обслюнявила мне руку.

— Это лошадь Радмилы Озеровой. Послушная, умная. Я попросил для тебя. Тетушка Радмила все равно уже не ездит верхом, а невестка у нее, кажется, опять в положении. Нет работы для липы. Разве что Митяй скоро подрастет.

Я закатила глаза. Славно, конечно, что специально для меня лошадь привели. Но могли бы и моим мнением поинтересоваться. Все же я никогда не училась. К счастью, Липа слопала все яблоки, и я перестала быть ей интересной. Можно было возвращаться в дом. Мыться, одеваться в чистое и ужинать. А за ужином рассказывать о своих успехах.

— А зачем ты к Жданычу пристал? — не сразу понял Казимир. — Он никогда в воровстве замечен не был, а что тебя не пустил, так правильно и сделал. Я же велел тебе приличную одежду купить, а ты опять в обносках. Голытьба фарфор не покупает. Она его или ворует, или бьет. А если и нет — то только грязи натащит.

— Нормальная у меня одежда, — пожала я плечами. — Чистая, теплая, по размеру. Чего еще-то надобно?

— В следующий раз я с тобой поеду и сам выберу, ясно?

— Ясно-ясно, — закивала я, прикинув, что со дня на день дожди начнутся. Не до поездок будет. А потом пока дороги высохнут, пока снег ляжет. А к весне, коли живы будем, так и купим что покрасивше.

— Про чашки отдельные — это глупость, конечно. Так делать не станем. А вот половину сервиза, пожалуй, можно продавать. Только как чайник делить?

— Ну хоть чайник отдельно продать можно? Ведь чашек — дюжина, а он один.

— Чайник, пожалуй, можно.

— Знаете, что я еще придумал? — вдохновенно продолжила я. — А что, если нам с чайной лавкою сотрудничать? Они пару наших сервизов на полки поставят, а мы их чай. Славно получится. Взаимопомощь, так сказать.

— Тогда и с кондитерской лавкой можно, — подумав, согласился Долохов. — Купим у них партию пряников и в подарок дадим тем, кто много денег в лавке оставит. А они будут наши чашки дарить.

— Так стало быть, нужны отдельно чайные пары? — усмехнулась торжествующе я.

— Стало быть, нужны.

Радуясь одержанной победе, я отправилась спать. Да, такая жизнь куда интереснее, чем в мастерской целыми днями сидеть. Ай да Марушка, ай да удачница! Вот что значит талант, помноженный на храбрость!

***

Верховая езда давалась мне непросто. Лошади я боялась. Даже выучившись держать равновесие, в седле я держалась неуверенно, прекрасно понимая, что когда Ермол водит Липку кругами вокруг усадьбы — это одно, а на дороге да в одиночку выйдет совсем другое. Впрочем, Хозяин не требовал с меня немедленных результатов. Он всегда и во всем давал мне время на обучение.

Пока же я моталась с Ермолом на завод, на карьер, в Большеград… едва ли не каждый день, а Казимир Федотович медленно, но уверенно шел на поправку. Курил, разумеется, папиросы от меня прятал, но запах-то не спрячешь. Я ничего ему не говорила: взрослый уже мальчик. Это я Ильяну подзатыльник выпишу, а что с Долоховым делать, даже и не знаю. Можно было бы одному из лекарей наябедничать, но сдается мне, они это и сами прекрасно знали. К тому же я уезжала обычно рано и лекарей встречала только мельком.

Зато вернувшись однажды с завода, обнаружила на подъездной дорожке сразу два приличных ландолета. У Казимира Федотовича, никак, гости?

— Один экипаж мне знаком, — сказал Ермол. — Это Гальянов прибыл. Кто второй, не знаю.

Так и не вспомнив, откуда я слышала про Гальянова, легкомысленно пожав плечами, я отправилась прямиком в гостиную, где слышались голоса.

— Хозяин, я привез отчеты…

— Пошел вон отсюда, — остановил меня холодный и властный голос Долохова.

— Но я…

— Место свое забыл? Сказано — вон пошел. Жди в кухне с прочею прислугой. А будешь перечить — прикажу всыпать плетей.

Ошеломленно моргая, я закрыла дверь. Губы задрожали, в груди заледенело. Чего это он? За что? Никогда еще Долохов не разговаривал со мной так жестко и высокомерно. Вообще ни с кем не разговаривал в таком тоне на моей памяти!

Да он пьян, вероятно! А ведь ему никак нельзя!

Затаив дыхание, я прильнула к замочной скважине.

— Нет, не наливай мне, лекари запретили. У меня свой напиток, на меду и травах.

— Что, даже рюмочку нельзя?

— Ни капли. Курить бы еще бросить, но не выходит. Как про Ольгу вспоминаю, так в груди клокочет прямо. Прости меня, братец, что так вышло.

— Ну, Ольга твоя — знатная упрямица. На нее хомут не наденешь и в упряжку не запряжешь. Хотя красивая, конечно. Я не в обиде, Мир, не думай. Нравилась она мне, но убиваться не стану.

— Моя вина, не доследил.

— Что же, обратно ее все равно не вернуть, что случилось, то случилось. Выпьем?

— Давай. Хочешь отвару моего попробовать? Нет? Чего морду-то кривишь?

— Гадость какая. Водка вкуснее. Да, Ратмир?

— И мне налейте.

— И мне.

Судя по голосам, их там четверо. Долохов и трое приятелей его. Не пьет, это хорошо. Но почему тогда рычал?

Тихое покашливание за моей спиной. Я оборачиваюсь: рядом стоит Прося с такой противненькой ухмылкой. У–у-у, как не вовремя!

— Подслушиваешь, Маруш?

— Я просто проверял, не пьян ли Хозяин. Ему пить нельзя никак.

— А если он напьется, то что? Поругаешь его?

— Да что б ты понимала, — я поморщилась и неуверенно спросила: — А что, он в нормальном настроении сегодня?

— Хозяин? Да. Друзьям весьма обрадовался. Соскучился дома, надоела ему твоя рыжая рожа, видать. Что, так и будешь тут торчать?

— Нет, — вздохнула я. — Пойду в кухню, там еда.

Странное поведение Казимира не давало мне покоя. Почему он на меня накричал? Да еще так грубо. Побить угрожал. Не понимаю, но обидно очень. Слезы сами собой наворачивались. Чтобы никто не заметил, я утащила несколько пирожков и стакан с молоком в свою комнату, а потом еще книгу из кабинета умыкнула. По статическим заклинаниям. Мысль у меня давно имелась…

Вот, к примеру, молоко. Оно вкусное, если холодное. Теплое уже не то. Или вино. Или та же водка. Ее же специально охлаждают.А чай и кофе — наоборот. Если есть нагревающие артефакты и холодильные артефакты, отчего не встроить их в стаканы? Конечно, дорогое удовольствие, в этом сомнений нет. Но зато какая диковинка получится! А ведь можно горшок вылепить, в котором каша не скисает и суп всегда горячий! В абы какой дом такую посуду не купят, а в ресторане хорошем, возможно, и пригодится.

Но соваться с такой идеей к Долохову рано. Надо для начала понять, осуществима ли задумка. Высмеет ведь почем зря. Он меня вон как, оказывается, не любит. Не хотелось бы, чтобы снова на меня орал.

Пролистав большую часть заумной книги я, не обладающая ни каплей магии, убедилась: такое возможно. Обычно заклинания на металл накладывают, но ведь металл — это не только палка железная. Это еще и сусальное золото, и поталь, которой мы чашки декорируем. Так что можно что-то и придумать. Только артефактора хорошего бы найти, но и тут я вспомнила, что у обоих наших лекарей, у Озерова и Синегорского, жены как раз с металлами и заклинаниями работали. Можно идти к Казимиру с новым предложением.

Спит он, интересно? Проверю, пожалуй.

В кабинете у Долохова горел свет, а гостиная была пуста. Выглянула в окно: ландолеты исчезли. Стало быть, гости уехали. Я поскреблась в дверь, но ответа не получила. Заглянула в кабинет и застыла на месте.

Долохов сидел за столом совершенно спокойный, а напротив него стоял человек. Молодой мужчина приятной наружности. С пистолетом, нацеленным прямо в Хозяина.

Я все же пискнула невольно, и молодой человек тут же повернулся. Теперь дуло пистолета смотрело прямо на меня.

— Зашел. Молча. Дверь запер.

Я послушалась.

— Оставь его, он тебе зачем? — устало пророкотал Казимир. Я уже достаточно хорошо его знала, чтобы уловить в голосе нотки беспокойства.

— А тебе зачем? — фыркнул мужчина. — Кто это?

— Мальчик на побегушках. Отец помер, мать сильно больна. Взял к себе на работу из милости.

— Из милости, значит? — скрипнул мужчина. — Ясно. Рабочий класс? Нет, я его убивать не стану. Молодец, парень. Не ноет, не побирается. Работает.

— Так и я работаю, — усмехнулся Долохов.

— Ты кровопийца и… и…

— И кто? Меня тоже убивать бессмысленно. Во-первых, мои заводы — это рабочие места. Причем не только для сильных мужчин, но и для баб, и для стариков. И рабочим моим положен горячий обед, один выходной в неделю и пенсия по старости. А во-вторых…

Словно завороженный ровным голосом Казимира, стрелок медленно опустил свое оружие. Наморщил высокий белый лоб.

— Что во-вторых?

— Хоть стреляй, хоть нет, я все одно помру скоро. Я болен смертельно. Лекари дают срок до конца весны.

— Врешь!

— Не врет, — тихо сказала я, невольно обращая на себя внимание. — Он оттого и сестру за Гальянова хотел выдать быстрее, чтобы она одна не осталась. Оттого и вместо водки отвары пьет. Оттого вторую неделю на заводах не был, врачи запретили.

Казимир вздохнул и раздраженно закатил глаза. Ну да. Меня снова бес за язык потянул.

— Вот как? — стрелок окончательно поверил и убрал пистолет в кобуру на бедре. — Но это же меняет дело! Долохов, ты должен отдать все свои деньги на благое дело! У гроба карманов нет, все равно с собой под землю не утащишь!

— На революцию, что ли? — фыркнул Казимир. — Перебьетесь. Я же живодер проклятый. Кровопийца. Деньги чеканю из пота и крови своих рабов. Зачем вам кровавое и потное золото?

— А тебе зачем?

— Так в фонд Университета отпишу. Для талантливых студиозов. И сестре еще. И мужу ее. Слышал же, Ольга замуж вышла за нищего лекаря. У него братья-сестры мал мала меньше, всех надо на ноги поставить. Им деньги точно пригодятся.

— Я все же застрелю тебя, Долохов! — вновь вспыхнул “революционер”. — Не смей надо мной смеяться!

— Я похож на веселого человека? — устало вздохнул Казимир. — Слушай, Снежин, я все равно денег не дам. Езжай уже… ну, куда подальше. Здесь Юг. Здесь никто не хочет кровопролитья и революции.

— А знаешь… — Снежин вдруг расправил плечи и ухмыльнулся недобро. — Я тебя и вправду не трону. Я вон его застрелю. Мальчишку твоего. От него все равно толку пока нет. Мал еще.

Я вздрогнула и в ужасе взглянула на Казимира. Тот даже в лице не переменился.

— Стреляй. Мне плевать. Не хватало еще за таких вот переживать. Этот помрет — другого найду.

Теперь-то я не обиделась. Теперь я все поняла. Он знал, кого принимает в своем доме, и не хотел меня пугать.

— А ты циник, Долохов.

— Как и ты, Снежин. Красиво дворец горел, да? Бомбы сам метал? Да нет, такие, как ты, за чужими спинами прячутся и в глаза своим жертвам не смотрят.

Что он говорит? Я вдруг поняла, что Казимир очень зол. Его спокойствие — лишь маска. И тогда я перепугалась по-настоящему. Отвар! Ему срочно нужно выпить отвару! Поискала глазами кувшин, обнаружила на окне. Хвала небесам, никуда бежать не нужно!

Революционер почему-то не отвечал. И за оружие не хватался. И тогда Казимир отодвинул ящик стола, извлек из него пачку новеньких банкнот, перевязанных лентой, и небрежно швырнул перед собой.

— Этого хватит, мой настырный друг, чтобы ты навсегда забыл дорогу в мой дом?

— Еще столько же, — шепнул Снежин, улыбаясь.

— Подавись.

И из стола появилась еще одна пачка.

Революционер прищелкнул каблуками, схватил деньги и запихал в карманы штанов.

— Здоровья тебе, Долохов! Надеюсь, что увидимся.

— Это вряд ли.

— Как знать, как знать.

Оттолкнув меня плечом, Снежин выскочил из кабинета, а я подлетела к окну и заглянула в кувшин. Отвар, родненький! Налила в чашку, поднесла Долохову:

— Пейте.

— Я в порядке, — будто бы даже удивленно ответил Хозяин.

— А руки почему дрожат?

Он опустил глаза, взглянул на дрожащие пальцы левой руки и пожал плечами:

— Старая травма.

Под моим гневным взглядом он все же выпил лекарство.

— Если сейчас будете на меня орать, я расплачусь, — честно предупредила. Понюхала чашку, налила и себе. Гадость какая, как он это пьет вообще?

— Не буду, — вздохнул Казимир. — Ты, конечно, дорого мне обошелся. Если б не сунулся, то я бы вообще Снежину денег не дал. Но тут подумал, что ну его в баню, вдруг и вправду сорвется…

— Так не сорвался ведь.

— Он не совсем дурной. Осторожничал. Скорее всего, и пистолет-то не заряжен.

— Так зачем вы денег дали?

— Ну я ж точно не знал, заряжен или нет.

О небеса! Я схватилась за голову. Что за человек! Я тут за него переживаю, а ему все шуточки!

— Ты чего хотел от меня?

— Уже ничего, — вздохнула я. — Завтра расскажу. Сегодня уже не смогу. Еще из гостей кто-то остался?

— Нет. Гальянов и Синицын уехали давно. Этот попросился на ночь. Я не отказал.

— Он и взаправду революционер?

— Да.

— Из тех, что бомбы бросал?

— Из тех, кто бомбистам приказы отдавал. Ратмир Снежин, слышал о таком?

— В газете читал. Я думал, их нашли и повесили всех.

— К сожалению, нет. Некоторые сбежали. Ничего, я завтра Ермола в Большеград пошлю к дознавателям. Пускай ловят.

У меня было еще много вопросов, но вот теперь точно следовало заткнуться. Какие чашки, какие бокалы, когда в наших краях такая ужасть творится? Я вышла было за дверь, а потом обратно голову просунула и заявила:

— Теперь хоть пристрелите, один ездить не буду. Страшно.

— Теперь я и не пущу, — сумрачно ответил Долохов.

Ура! Больше никакой верховой езды! Наконец-то с задницы и бедер синяки сойдут!

***

Если что-то пошло не так, то дальше будет еще хуже. Беда одна не приходит. Этот закон я хорошо усвоила за свою короткую жизнь. Думаю, во всем был виноват революционер. А если зрить в корень, то вообще господин Гальянов. Казимир хотел отдать ему в жены Ольгу — Ольга воспротивилась и сбежала. Долохов от этого заболел.

Гальянов приехал его навестить и привез революционера. Революционер тыкал в Казимира пистолетом и требовал денег. Разумеется, никакого удовольствия нам это происшествие не доставило.

А потом вернулась Ольга, и как по мне — тут же затмила собой все неприятности.

Не могу сказать, что я ее любила. Завидовала? Несомненно. Ей досталось многое — и броская красота, и удивительный брат, и богатство, и связи. Она не мерзла и не голодала.

Зато у меня были любящие родители, а она осталась сиротой в младенчестве. Не уверена, впрочем, что ее стоит за это жалеть.

А еще я ее боялась, смутно подозревая, что Ольга и неприятности родились в один день. Зачем она вернулась, да еще именно сейчас, когда Казимир пошел на поправку? Неужели наигралась со своим (нашим) доктором? Заскучала по большому дому, по вкусным обедам, по роскошным платьям? И, конечно, я ревновала. До сего момента Казимир был всецело мой. Со мною завтракал, со мною читал газеты. Обсуждал новости, делился новыми идеями. Я следила, чтобы он пил отвары. Лекари, что приезжали каждый день, мило со мной здоровались и сообщали: да, чуточку лучше. Нет, перспективы туманные.

Потихоньку ко мне привыкли и Устина с Просей. Стали звать меня в кухню, расспрашивали про город, про матушку с братом, про фабрику, просили читать вслух газеты. Устина меня, горького сиротинушку, взялась опекать как курица цыпленка. Подкладывала лучшие кусочки, приносила теплое молоко в спальню.

А теперь вот Ольга воротилась, и домочадцы были ей очень рады. Они ее любили ничуть не меньше, чем Казимира Федотовича. Выбежали свою “душеньку ненаглядную” встречать, а я же помчалась наверх, предупредить Хозяина.

— Там Ольга приехала, Казимир Федотыч, — ворвалась я в кабинет. — Идите скорее в спальню да прилягьте!

— Зачем? — удивился Долохов, откладывая отчет по выполненным за летний сезон работам на фабрике. Мы вчера за этими бумагами ездили с Ермолом, весь день потеряли. Зато я снова матушку навестила и убедилась, кстати, что ей снова нездоровится. Ильян, бездельник, так дом и не утеплил, а ведь уже пасмурно, скоро, совсем скоро дожди нагрянут! А у меня дел по горло, не выбраться ну никак!

На самом деле я, конечно, лукавила. Казимир бы отпустил, нужно только попросить. Но здесь, в усадьбе, было куда как интереснее, чем в деревне!

— Пусть Ольга увидит, как вы страдаете. И ей станет стыдно!

— Ольге? Стыдно? — изумился Долохов. — Хотел бы я на это поглядеть. Спорим, что я же еще виноватым останусь у нее.

— Она одна приехала, без супруга, — вспомнила я. — Никак разругались они.

— Рановато как-то, — фыркнул Долохов. — У нее еще деньги не закончились. Я думал, что полгода еще поживут.

И он тоже врал. Я-то слышала, что Хозяин пару раз Устине запретил про мэтра Пиляева гадости говорить. Он-де мужик хороший, надежный. А что Ольга — вертихвостка, так это ее избаловали. Зато с Пиляевым она точно не пропадет, Марк никогда ее не обидит.

— Пожалуй, все-таки лягу, — решился вдруг Казимир. — В глаза ее бесстыжие погляжу.

— Помочь?

— Что помогать собрался? Портки снимешь мне? — ухмыльнулся Долохов. — Пока я с ней беседую, лучше газеты спрячь, Марк запретил их читать. Да папиросы убери с окна.

— Вы ей правду скажите, — кивнула я с полной серьезностью. — Про полгода и все такое. Она имеет право знать.

— Без сопливых разберусь. Вон пошел.

Я выразительно закатила глаза и поспешила обратно вниз, заодно прихватив из Ольгиной спальни домашние теплые туфли. Лето красное кончилось, полы холодные. Нам только еще одной больной в доме не хватало! Нет уж, пусть немного погостит и к мужу отправляется. Сама его выбрала, нечего тут карты назад сдавать.

Разумеется, я пыталась подслушивать под дверью, точно зная, что Казимир не поднимется и не застукает меня, но слышно было плохо. Брат и сестра разговаривали тихо. Наверное, это даже хорошо — зачем нам еще один скандал, не надо нам скандалов! Но с другой стороны, Ольга как-то не собиралась пока домой, и это меня тревожило.

А за окном хлестал дождь. Тот самый, которого я боялась. И в голову лезло всякое. Дороги, конечно, размоет. Лекари добраться не смогут. Ольга не уедет. А в Подлеске дом не утеплен, там сейчас холодно и сыро. А я тут, далеко. Может, пешком дойти? Не так уж и страшно, я не телега и не бричка, чай, в грязи не застряну. Только вот болеть мне никак нельзя, недосуг. И по всему выходит, что осень на Юге — самое опасное время года.

К вечеру за Ольгой приехал супруг, и они всю ночь мешали мне спать. Эти их стоны, скрип кровати, жаркий шепот… И нет, чтобы вслух говорили, мне же слов совсем не слышно, хоть я и в соседней спальне! Устав прислушиваться к звукам, о которых незамужней девице знать не следовало, я оделась и отправилась в кабинет. Надо почту разобрать, что ли. Все равно не засну.

Неугомонные.

Интересно, близость супружеская так ли сладка, как я предполагаю? Судя по происходящему за стенкой — даже и лучше. Жаль, что замужество мне не светит, а с другой стороны, оно мне надо? Сейчас-то жизнь куда как интереснее!

В кабинете тихо и темно. Зажигаю лампу, усаживаюсь в хозяйское кресло. Нагло закидываю ноги на стол и сама себе кажусь такой важной персоной! Воображаю себя Долоховым: владельцем заводов, богачом, уважаемым, солидным человеком. Уж я… а вот государю во дворец сервизы поставлять буду! И чтобы послам всяким дарили только мой фарфор! И что с того, что везти далеко и дорого? Приезжайте зимою на санях, так быстрее.

Да, конечно, мы будем участвовать в ежегодной выставке посуды на Излом Года. Уже рисуем зимние пейзажи на тарелках и чашках. И снегирей, и веточки морозные на кобальтовой глазури.

Благодарю, господа, за медаль! Такая честь, такая честь! Да, деньги кладите в этот сундук. Не нужно на счет в банке, хочу в руках сначала подержать.

Ах, вы из Икшара? Очень кувшины наши нравятся? Те, что с тюльпанами? Сколько штук желаете приобрести? Двести? Конечно, будет готово через два месяца…

Спустя несколько минут сладостных мечтаний я вдруг вспомнила, что Казимир совершенно точно не поедет на Зимнюю выставку. И до покупателей из Икшара, скорее всего, не доживет. Погрустнела, села нормально. Стол рукавом протерла. Зажгла светильники и придвинула к себе стопку корреспонденции. Хозяин еще утром просил ее рассортировать. Деловую — в одну сторону, личную — в другую, а непонятные или мерзкие письма, которые тоже приходили частенько. С угрозами или вымогательствами, мне Долохов давал их читать. Некоторые смешные, а какие-то даже жуткие. Впрочем, с пистолетом революционера мало что по устрашительности сравнится.

Повертев в руках очередной конверт (от госпожи Шанской, известной своей предприимчивостью дамой Большеграда, я засомневалась. Могла ли она иметь дела с Долоховым? Конечно, могла. И заказ тоже сделать могла на сервиз или что-то подобное. Так в деловую переписку откладывать, или все же заглянуть одним глазком? Не утерпела, справедливо рассудив, что конверт вскрыт и оставлен на столе, значит, ничего секретного в письме нет. Пробежалась по строкам, вздохнула, опустила лоб на скрещенные руки.

“Уважаемый Казимир Федотович, от лица своей дочери сообщаю, что сердце ее расположено к другому мужчине. Не желая сделать вас несчастным, мы отказываемся принять ваше, без сомнения, лестное предложение. Прошу не сердится на юную девушку. Уверена, что судьба предназначила вам более достойную партию”.

Отложу в личное. Или сожгу. Обидное письмо, унизительное. Между строк сквозит, что Шанские даже за деньги не желают отдавать дочь за Казимира. С одной стороны, оно и понятно: не красавец. Тому же Гальянову или революционеру Снежину уступает. Те молодые, высокие, стройные, с залихватскими усами, гордыми носами и высокими лбами. А что Казимир — в плечах широк, да ростом не вышел. Борода дурацкая, рука покалечена, в волосах уж седина. Глаза красивые, живые, да многие ли ему в глаза осмелятся смотреть?

Ну и не надо нам таких переборчивых невест. А если захотим остроты будним дням придать, так на то у нас Ольга имеется. Ее темперамента на всех хватит.

Конечно, знай Шанские о состоянии долоховского здоровья, примчались бы первые. Шутка ли — перспектива через полгода сделаться молодою вдовой? Но они не знали, и на том спасибо.

Я поглядела даты на конверте, нашла приписку, что ответ этот дан на письмо, отправленное еще в серпене (*августе, по-современному), и окончательно успокоилась. Если б Казимир был влюблен в юную Шанскую, я бы точно заметила. Никаких сердечных привязанностей к кому-то, кроме сестры и своей работы, Долохов не проявлял, а значит, нечего и вздыхать о несбывшемся.

***

— А что, Казимир к старости слаб глазами стал, да? Может, попросить ему очки выписать?

Я с растерянностью смотрела на Ольгу. Что этой женщине от меня нужно? Она меня пугает.

Завтрак прошел вполне мирно. Долохов и Пиляев не пытались друг друга убить. Доктор даже обещал провести медицинский осмотр и выволок беднягу Казимира на короткую прогулку. Сказал, что дождь не помешает. Мне сразу стало спокойнее – Хозяин в добрых руках. Все же Марку я доверяла, он хороший целитель.

Но вот беда, Ольга на прогулку с ними не пошла, а осталась со мной и стала задавать какие-то странные вопросы.

— К чему это вы, госпожа?

— Волосы у тебя красивые. Не жалко резать было? И лицо тонкое, и глаза, и руки совершенно не мужские. Откуда ты взялась такая странная, девочка?

Если бы прямо сейчас на меня рухнула крыша, а сервиз фарфоровый сам собой затанцевал, я испугалась бы меньше. Какая я ей девочка? Уже почти два месяца я — мальчик! Я привыкла говорить о себе в мужском роде, я широко шагала, громко сморкалась и порой ругалась непотребными словами. Еще немного — и я бы по малой нужде начала стоя ходить! Где она тут девочку увидела, в зеркале, что ли?

— Да вы что, Ольга Федотовна, ополоумели? Какая я вам девочка?

— Миленькая, — усмехнулась она и поглядела на меня хищным взглядом. Того и гляди портки потребует снять.

— Оскорбительно звучит, — выдавила из себя я, делая шаг назад. Вот же полоумная! И Казимир, как назло, не придет мне на помощь! Хотя это хорошо. Неизвестно, кому он поверит. А вот что он найдет под моими портками, вполне себе известно. Что ищет, то и найдет. То есть, не найдет. Тьфу, запуталась.

— Слушай, Маруш…

— Такого я от вас не ожидал, сударыня! — прохрипела я в панике. Что делать-то? Сбежать уже не выйдет, признаваться никак нельзя! Лучшая защита, как известно, нападение! — Домогаетесь до меня?

— Ч-что?

— А вот я ужо вашему супругу доложу, что вы меня раздеть пытались! Обзывали девкой, намеревались стянуть с меня портки, да? А я не такой, мне всего пятнадцать! Как вам не стыдно!

Небеса, что я несу? Дались мне эти портки! Под рубашкой, между прочим, тоже свидетельства имеются…

Ольга вдруг залилась веселым смехом. Я только бессильно сжимала кулаки, желая провалиться сквозь землю.

— Так портки не снимешь, да? — она откровенно надо мною насмехалась.

— Ни за что! — мотнула головой я. Подумала и добавила: — Будь вы хотя бы незамужней… А так — грех на душу не возьму.

К моему искреннему удивлению, безумный блеф сработал.

— Ладно… насильно раздевать не буду. Надеюсь, ты готова к последствиям, — но не успела я выдохнуть, как Ольга добавила злорадно: — Девицу, что проживает под одной крышей с одиноким холостяком, сама знаешь как называют. Что на Юге, что на Севере.

И поднялась, давая понять, что увлекательный наш разговор закончен.

В полном разброде мыслей я отправилась на кухню в надежде выпросить у Устины пирожок и заесть им неприятное послевкусие от едва не свершившегося разоблачения. Но увы, и там меня не ждали.

Ольгин кучер, что привез ее вчера, любезно ворковал с Просей. И то верно, парень он молодой, вполне видный. А Прося у нас девица бойкая, но честная. И еще с косою до пояса и лукавыми серыми глазками. Отчего бы им не поворковать? Тем более, что они хоть и сидели за одним столом, но по разные его стороны. Вроде бы ничего странного, но я-то сразу почуяла, что в воздухе витают флюиды любви.

Это все Ольга со своими брачными забавами их принесла в этот скучный дом.

Дождавшись возвращения Хозяина, я убедилась, что он румян и свеж. Спросила, нельзя ли мне съездить домой в Подлеску. Получила вполне ожидаемый ответ, что нельзя, только не в непогоду. Вот дождь кончится, тогда сколько угодно.

Выловила в коридоре Марка и пристала к нему:

— Казимир поправится? Ему ведь лучше?

— Врать я не умею, Маруш. Даже ради ваших красивых глаз. До весны, может, чуть дольше. Не ждите чудес.

И это про глаза! Видать, Ольга наябедничала! И, наверное, Казимиру тоже рассказала…

Я спряталась у себя в спальне, передав через Просю, что не желаю мешать семейным разговорам. Так страшно мне не было никогда. Что теперь будет? Он прогонит меня? Обругает?

Руки тряслись, в висках стучало. Нужно было сказываться больной, и это не стало бы ложью. Я натурально заболела от волнения. Защипало в горле, заложило нос, кажется, даже жар начался. Нет ничего мучительнее ожидания неминуемой казни! Скорее бы все свершилось! Может, пойти к Казимиру и признаться самой? В то, что Ольга промолчит, мне не верилось.

Но время шло, за мной никто не посылал. Закончился дождь, прихватил мороз. Нужно бы съездить к матери. Где взять храбрости?

Из окна я видела, как Ольга и Марк собираются уезжать. Казимир проводил их до поворота дороги, потом долго стоял и глядел им вслед. Такой одинокий, потерянный. Мне было его жаль. Наверное, так ощущают себя отцы, которые выдают замуж дочерей. Как же мне захотелось его поддержать, развеселить! Но увы, я сама себя загнала в ловушку, выхода из которой не видела.

— Маруш, тебя Хозяин вызывает, — стукнулась ко мне в дверь Прося. — Ты как, выздоровел?

— Немного получше, — мрачно прохрипела я. — Уже иду.

— Жаль, Ольга Федотовна так мало погостила! Я по ней так скучать буду!

— Надо думать. Вы ж с детства вместе, верно?

— Ага. Спрошу маменьку, нельзя ли мне к ней в город перебраться. Как она там, бедняжечка, поживает? Кто ей пирожки печет? Кто волосы заплетает?

Не слушая жалобного причитания Проси, я поплелась в кабинет Долохова. Дверь была открыта. Сам Казимир Федотович сидел за столом и что-то писал в большой тетради.

— Что, кот из дому — мыши в пляс? — не удержалась от ехидства я.

— О чем это ты?

— Доктор уехал, а вы сразу за работу? Поди еще и закурили.

— Нет, курить я окончательно бросил. А что до работы, так она меня успокаивает.

— А чего вы волнуетесь-то?

— Да уж причин достаточно. Сядь-ка, Маруш. Разговор есть.

— Спасибо, я постою лучше.

Волнение с новой силой охватило меня. Я сжала пальцы, чтобы не выдать себя дрожью рук.

— Как знаешь. Что матушка твоя, не заждалась? Как она вообще тебе позволила к чужому мужику в дом идти? Не побоялась за твою честь?

— Вы о чем…

— Молчи, не перебивай, — Казимир тяжело вздохнул. На бледном лбу выступила испарина. Кажется, он тоже разволновался не на шутку. — Вот что, поигрались и хватит. Ты же не думала, что я девку от парня отличить не умею? Давно понял, ждал, когда сама сознаешься. Из фабрики тебя забрал, защитил от всех, думал, начнешь доверять и расскажешь, как есть. Видимо, зря думал. Зовут тебя как, малая?

— Марушка, — выдохнула я, осторожно отступая на шаг и раздумывая, не сбежать ли через окно. Уж очень вид у него был странный. На меня вдруг накатило странное облегчение. Убивать он меня не будет, орать тоже. Дышать сразу стало легче, словно смертную казнь в суде заменили помилованием.

— Марушка, замуж за меня пойдешь?

Я нашла глазами кувшин с настоем, молча налила зловонного отвара в чашку и подала Казимиру. Он выпил даже не раздумывая — и только так я поняла, что ему тоже не слишком хорошо.

Он в свою очередь извлек из-под стола бутылку вина (початую) и стакан (стеклянный и пыльный). Протер его рукавом, поймал луч стремительно заходящего солнца на просвет, а потом щедро плеснул туда золотой жидкости. Протянул мне. Я тоже не выкобенивалась. Села на стул и отхлебнула. Впервые в жизни хотелось напиться. Вино мне понравилось, сладенькое.

Так мы и сидели. Молча пили, разглядывая друг друга. Думали, что ответить.

— Зачем? — наконец, подала голос я. — В смысле, зачем замуж? Можно оставить все, как есть. Меня устраивает.

— У тебя больная мать и малолетний брат. И изба скверная.

— Откуда знаете?

— Марк рассказал.

— А. Он и про меня… рассказал, да?

— Мари… можно я буду так тебя звать? — дождался моего кивка и продолжил: — Женщине не так уж просто изображать мужчину, даже мальчишку. Опустим внешность, видал я подростков и покрасивее. Но голос, жесты, походка… Взгляд, привычки… Я понял в первый же день.

— Почему же не сказали сразу?

— Зачем? Мне все равно, парень ты или девчонка. Талантлива, умна, дерзка — грех упускать такого работника. Язык, правда, длинный, но для тебя простительно.

— Потому что я девочка?

— Потому что ты схватываешь на лету. И соображаешь едва ли не лучше меня. Но да, будь ты парнем, я бы тебе пару раз подзатыльник выписал. По заслугам, заметь.

Я качнулась на стуле. Вино закончилось. Протянула пустой стакан.

— Хватит с тебя.

— Налей, — упрямо нахмурилась.

— Мы теперь на “ты”? Очень хорошо. Значит ли это, что ты готова рассмотреть мое предложение?

— Нет. Я по-прежнему не вижу в нем смысла.

— Ты помнишь, что сказал княжич Снежин? У гроба карманов нет. Я умираю, Мари. Сестре мои заводы не нужны, а больше отписать их некому. Почему не тебе?

Вот тут я вытаращила глаза и вскочила.

— Вы рехнулись?

— Ты. Ты рехнулся. Впрочем, нет, я в своем уме. Ты уже немного разбираешься в гончарном деле. Я нарочно посылал тебя в банк, библиотеку и на завод. Еще несколько месяцев у нас есть, я тебя буду учить теперь. Думаю, это дело тебе по плечу. На стекольном заводе управляющий — деловой мужик, поможет тебе. Фарфоровым занимался я сам, но нужно найти замену. Твоя работа будет в том, чтобы следить за финансами, поставками, продажами. Ну и проверять, как идет работа. На каждом этапе. Люди ленивы и жадны, их нужно контролировать.

— Я не справлюсь! — в ужасе прошептала я. — Казимир Федотович, сжальтесь! Это же ад настоящий!

— Вот поэтому я и говорю: ты умная. Не считаешь, что вмиг разбогатеешь и заживешь привольно. Впрочем, коли не справишься — продавай смело. Деньги положишь в банк, голодать больше не будешь никогда. Брата выучишь, мать на воды свозишь.

Я опустилась обратно на стул. Заманчиво, ой как заманчиво. А всего-то нужно потерпеть чуть-чуть. Вникнуть в дела или хотя бы сделать вид. Потом Казимир умрет, и я буду свободна и богата. Продам заводы и куплю дом в Большеграде. На море съезжу. Путешествовать буду. Замуж выйду, коли захочу. А что, богатой вдовой быть славно.

Вот только я не хочу, чтобы Казимир умирал.

— Кроме учебы, что от меня потребуется? — раздумывая, спросила я.

— Спальни разные будут, не волнуйся.

Ох! А об этом я и не думала пока. А ведь брак — это не только заводы. С этой точки зрения я Долохова почему-то не рассматривала. То есть рассматривала и даже пришла к выводу, что мужчина он приятный. Но уж точно не для меня.

А вон оно как оказалось.

— Семью твою перевезем сюда. Дом большой и теплый. Комнат всем хватит. Брату наймем лучших учителей. Марк присмотрит за матушкой. Ну и платьев тебе всяких купим, шляпок… пальто приличное.

— Хватит! — взвыла я. — Не нужно меня пугать еще больше!

Казимир вдруг тихо засмеялся.

— Тогда… Чем бы тебя подкупить? А хочешь собственную мастерскую?

— А?

— Пошли.

Он поднялся, протянул мне руку. Чуть поколебавшись, я вложила ледяные пальцы в обжигающе-горячую ладонь. Он всегда такой теплый… А я постоянно мерзну.

Идти с ним вдвоем по темному, уже спящему дому было волнительно. Я не смела совать свой нос в дела усадьбы. Где кухня, знала. Где кабинет. Гостиная, столовая. Спальня Казимира, спальня Ольги. Но вот в комнатах домочадцев не бывала и в пустые помещения тоже не заходила. Нужно знать свое место.

Теперь же мы шли по коридору первого этажа. Мимо кухни, мимо кладовых. Я молчала, тяжело дыша. Куда опять вляпалась? Зачем? А вдруг он, как злодей из старой сказки, приведет меня в чулан, где в бочках засолены разрубленные на куски бывшие жены? Казимир, конечно, хороший. Но, как оказалось, я его совсем не знала. И когда он толкнул одну из дверей, я малодушно зажмурилась.

Сквозь опущенные веки вспыхнул свет. Любопытство все же победило.

Здесь была… настоящая гончарная мастерская. Маленькая, но уютная. С двумя широкими окнами, длинным столом, полками и даже гончарным кругом.

— Печь в другой комнате, точнее, под ней, — вздохнул Казимир. — Зато тепло.

— Это… ваша?

— Моя. Отец для меня построил, когда заметил мой интерес к гончарному делу. Любимое место в доме. Давно пустует. Ольга пыталась приспособить мастерскую под рисование, но быстро забросила. Она такая, сначала вспыхивает, потом гаснет. Хотя талантливая, но ленивая. Так ничему толком и не выучилась.

Я кивнула, подходя к большому железному ларю в углу комнаты.

— Здесь глина?

— С тех самых времен. В последний раз я тут поселился, когда мне руку раздробило. Разрабатывал. Очень помогло, кстати.

— Я лепить-то не умею, — тихо напомнила я. — Только рисовать.

— Захочешь — научишься. Не захочешь — любых чашек с фабрики хоть целый воз привезем.

— А можно мне учителя живописи нанять? — робко спросила я. — Когда мы в городе жили, я занималась регулярно. А сейчас уже и разучилась.

— Можно. Но с одним условием.

— Каким?

— Будешь говорить мне “ты”. Нелепо звучит, когда жена мужа на “вы” и по отчеству зовет.

— Сложно привыкнуть будет, — вздохнула я.

— Уверен, ты справишься.

Хмыкнув, я подошла к окну, поглядела в черноту за ним. Снова вздохнула.

— Я согласна.

— Я рад, — просто ответил он. — Матери сама расскажешь, или лучше я?

— Сама.

— Как готова будешь, бери большой экипаж и поезжай.

Я кивнула, вспоминая, что он никогда не требовал от меня всего и сразу. Давал время привыкнуть, научиться. Вот и теперь не торопит.

Как же странно все сложилось!

— Иди спать, Мари. Утром еще поговорим. При свете дня все кажется проще.

— А вы? Ты?

— Я счета проверю и тоже пойду. Не волнуйся. Все хорошо будет.

Отчего-то случившееся оставило внутри меня холодную тяжесть. Мне бы радоваться: скрываться теперь не нужно, муж хороший будет, достаток и защита. Почему же хочется плакать?

Ничего, завтра поеду домой и у мамы на плече буду рыдать. Кто, как ни мама, утешит, поможет, подскажет?

***

Как ни странно, спала я отлично и проснулась в замечательном настроении. Казимир оказался прав. От ночных страхов и слез не осталось и следа. Я была свежа как роза, румяна как яблочко и весела как утренняя пташка. Мне даже отражение в зеркале нравилось. Веснушки эти ужасные побледнели, почти пропали. Волосы задорно кудрявились. И когда в дверь поскреблась Прося и с некоторым недоумением сообщила, что Хозяин велел принести мне платья госпожи Ольги, я развеселилась еще больше. Платья? Ольгины? Вот умора! Я ниже ее ростом и куда костлявее. Мне ни один наряд ее не подойдет. К тому же я уже разучилась эти платья носить. Но если Казимир желает позабавиться, то я исполню его волю.

Я выхватила охапку разноцветных тряпок у опешившей служанки и захлопнула дверь перед ее носом. Кинула всю эту кучу на постель.

Блекло-розовый корсаж с кремовыми кружевами покорил меня с первого взгляда. Я, конечно, с детства слышала, что рыжим розовое носить нельзя, но это ведь не тот розовый! Сомневаясь и волнуясь, влезла в платье, запутавшись в юбках и шнурках. Долго пыхтела, едва не расплакалась.

— Тебе помочь? — раздался насмешливый голосок из-за двери.

— Да! — рявкнула я.

Ловкие руки Проси (вот что значит опыт!) быстро распределили наряд по моему телу. Затянули шнуровку по бокам, завязали шелковый бант, взбили кружева и развернули меня к зеркалу.

— Оленька Федотовна это платье в шестнадцать носила, а потом округлилась вся и неимоверно похорошела, — торжественно объявила Прося. — На тебе, надо сказать, сидит ничуть не хуже.

— Вы все знали, что я не мальчик? — единственное, что я смогла из себя выдавить, разглядывая в зеркале прехорошенькую глазастую девицу.

— Ага. Нам Хозяин сказал. И велел вам подыгрывать. А мы что, нам какая разница? Скажи, а Казьмир Федотыч взаправду в тебя влюбился?

Я глубоко вздохнула, подтягивая декольте повыше. Интересно, давно у меня такая грудь появилась? Под мальчиковой рубашкой вроде и незаметно было.

— Взаправду. Замуж меня позвал. Вчера ночью.

Вот теперь Прося стала такая же красная и пучеглазая, как я. Хотела сплетен — получи!

— Ты брюхатая что ли?

— Я — девушка честная. До свадьбы — ни-ни, — меланхолично ответила я, роясь в груде вещей. Ну должно же быть и белье приличное тут? Мои-то панталоны давно штопаны-перештопаны. Ага, нашла! И чулки еще имеются. С подвязками. То, что нужно.

— Потому и женится? — блеснула разумом глупая девчонка.

— Говорю ж, влюблен он. По уши. Вчера признался. Звал замуж, обещал это… нарядов накупить и драгоценностей всяких. И фабрику мне отписать.

Я врала вдохновенно и радостно. Все равно мне теперь косточки перемоют, так пусть завидуют.

Судя по тяжелому сопению Проси, она уже впечатлилась всерьез. Я оглянулась: девушка хмурила брови, кусала губы, а потом выдала:

— Так он же старый!

— Не старый, а в самом расцвете мужской силы. Красивый зрелый мужчина. Меня все устраивает. Есть лента или сетка? Волосы хочу убрать.

— Отрадно слышать такие слова, — раздалось гудение Казимира из коридора. — Я шел тебя поторопить, но, пожалуй, стоило послушать еще. Вы продолжайте, барышни, продолжайте.

Мы с Просей одновременно лязгнули зубами и в ужасе переглянулись. Слова наши не предназначались для посторонних ушей. Она хотела меня уязвить, а я защищалась как умела. Ну и взаправду, не такой уж Долохов и старый. Просто борода у него страшная. И на медведя дюже похож.

— Я принесу ленту и гребни, — пискнула Прося, мигом исчезая.

— А мне нужно в уборную, — вторила я, хватая панталоны и чулки.

Казимир остался стоять посреди крошечной спальни. И вид у него был весьма довольный.

— Ты очень красивая, — сказал мне Долохов, когда я выползла наконец на белый свет. Умытая и в нижнем белье под широкими юбками. — И цвет тебе к лицу. Ты прекрасна как заря над морем.

Услышав подобное от любого другого мужчины, я бы не сдержала смеха. Но Казимир глядел по-особенному. Он замечал и оттенки осени, и тоскливые крики журавлей. Восхищался прожилками на листьях, каплями дождя на паутине и колыханием травы. Комплимент от него был настоящим, искренним. Он ведь художник.

Я на миг даже задумалась, а как это — заря над морем?

Прося притащила шкатулку с лентами, отдала ее, разумеется, не мне, а Долохову, а он, покопошившись, извлек крошечные костяные гребни. И сам закрепил мне волосы. Я снова поглядела в зеркало и покорно вздохнула. Пожалуй, для этого художника я — благодатный холст. Недаром он собрался меня одевать…

Впервые за последние месяцы я была не просто похожа на девушку. Я была хорошо и почти даже элегантна. Не так, как Ольга, с Ольгой мне никогда не сравняться. Но и мальчика во мне никто бы не признал.

— Завтрак стынет, — тихо напомнил Казимир, отворачиваясь. — Все же нужно тебя выпороть.

— За что? — возмутилась я, оживая.

— Какова наглость — нарядиться в одежду брата и мечтать всех обмануть!

— Ну, вы же мне… ты мне сам и подыгрывал!

— Это было забавно.

— Ну да. А посылать меня одну в Большеград тоже забавно?

— Не одну, а с Ермолом. Он всегда был рядом, забыла?

— А через лес отпускать не страшно?

— А я тогда еще не собирался на тебе жениться.

Я невольно хихикнула. Так, перешучивась и подкалывая друг друга, мы и дошли до столовой. И там снова меня охватила неловкость. Быть Марушем я привыкла. А как должна вести себя хозяйская невеста?

Села на краешек стула, вцепилась в салфетку, робко подняла ресницы… и встретилась взглядом с Казимиром. Он смотрел на меня с удивлением и даже с жалостью.

— Ты меня боишься? Говори честно. Как Маруш. Я его всегда за честность любил.

— Боюсь, — призналась я. — Вы… ты на медведя похож.

— Что? — изумился он. Брови поползли вверх. — На медведя?

— Ну да. Огромный, страшный. Зубастый.

— Ну знаешь! А Просе ты говорила совсем другое.

— Одно другому не мешает.

— Понял. Я — красивый медведь. Верно?

— Вроде того. А я, видишь ли, заяц. Мы с тобой странная пара.

— Согласен. Но кому какое дело, если нас обоих это устраивает? Мари, не бойся меня, я не кусаюсь.

Мне казалось, он хотел сказать что-то другое, но все же в последний момент перевел все в шутку. Немного расслабившись, кивнула.

— Я привыкну.

— Мне ведь тоже непросто. Видеть вместо задиристого мальчишку такую… интересную барышню. Тоже привыкать нужно. Давай договоримся — останемся друзьями? Пусть все будет как раньше? Ты же что в мальчишечьих портках, что в красивом платье — та же самая. Не нужно передо мной играть никаких ролей, мне все это не важно. Просто будь собой.

Я прикрыла глаза. Конечно, ему-то легко. Его вот сейчас в дамскую юбку не одели. Но да, так проще.

— Я поняла. Это что у тебя, кофе? Даже не думай, доктор запретил. Пей молоко.

И я придвинула к себе кофейник.

— А блинчики у Усти всегда отменные. Не женщина, а настоящая волшебница. Ты чего не ешь? Не голодный?

Казамир закатил глаза и наложил себе завтрак. Кофе, конечно, тоже отобрал, но щедро разбавил молоком. Не так уж и страшно.

— Если ты не против, я поеду к матушке сразу после завтрака.

— Много у вас вещей? Утварь никакую не бери, тут всего хватит. Точно не нужно ехать с тобой?

— Нет, матушка слаба и глазами, и здоровьем. Увидит этакого медведя, перепугается сразу. Я ее подготовлю.

— И все-таки медведь? Знаешь, а мне нравится. Могучий зверь, умный. Лучше уж медведь, чем обезьяна или крот какой-нибудь.

Я вежливо согласилась.

А дальше встал серьезный вопрос: в какой одежде мне ехать. У Маруша была теплая куртка и шерстяные портки. У Марушки не имелось даже туфель. Казимир потребовал, чтобы я сожгла мальчишечьи одежки, я воспротивилась.

— Меня не позорь! Что матушка твоя подумает, если ты скажешь: я невеста Долохова. А сама — как чучело огородное одета.

— То же, что и всегда. Подсдеповата она, даже не заметит.

— А деревенские?

— И плевать на них!

— А если кто знакомый встретится?

— Так все равно болтать будут. Ты же сам сказал, что все знали.

— Ну, не все. На заводе народ простой, он и не приглядывался к тебе.

От первой еще не семейной, но уже ссоры нас спасла Прося, бесхитростно предложив свое пальто. Не новое, перешитое из Ольгиного плаща, но добротное и теплое. Возражений не нашлось ни у меня, ни у Казимира. Поэтому к матушке поехала настоящая приличная барышня в пальто и шляпке, а не как обычно. А ботинки собственные я отстояла, я к ним привыкла.

Быть барышней мне заранее не нравилось. Больше не поболтаешь с Ермолом — попробуй-ка из закрытого экипажа! На сиденье не разляжешься, ноги толком не вытянешь. И юбка ужасно мешает. Все же мужская одежда куда практичнее и, кстати, теплее. В платье у меня озябли коленки и икры.

Впрочем, были и плюсы. В карете не дуло. И сиденья мягкие. И встречные путники не сворачивают шею, чтобы меня рассмотреть.

Чем ближе мы подъезжали к деревне, тем больше я волновалась. Сейчас все сбегутся. Точно сбегутся. Герб Долохова — две дубовые ветви и кувшин с двумя ручками — был известен даже тут. Его можно на донышках чашек и блюдец увидеть. Да и карета роскошная, из лакированного дерева с пунцовыми дверями и красными колесами. Сразу видно, не простой человек едет. А тут — я.

И все же выйти пришлось.

Деревенские, действительно, прибежали. Обступили карету, заглядывали в окна. Увидев меня, ахнули, но, кажется, не признали. Я же, пряча лицо под шляпкой с петушиным пером, ловко проскользнула в наш дом.

— Вам кого, тетенька? — неприветливо встретил меня брат.

— Какая я тебе тетенька? — Уф, можно сдернуть эту бестолковую шляпу! — Что, Ильян, не признал?

— Фу ты! Марушка! А ты чего так вырядилась?

— А я замуж выхожу, братец. За Казимира Долохова. Собирай вещи, да побыстрее. Мы переезжаем прямо сегодня.

Вдоволь полюбовавшись на ошарашенную физиономию мальчишки, хлопающего губами как рыба, я прошла в комнату матери. Она сидела в кресле возле окна и вязала длинный носок. Привычные движения пальцев завораживали.

— Матушка, я с новостями к тебе.

— Мариша! — мать отбросила вязание и порывисто поднялась навстречу. — Как я соскучилась! Понимаю, дожди были. И не ждала, но молилась, чтобы ты была здорова.

— Мама, Казимир Долохов хочет меня в жены, — бухнула я, не в силах придумывать какие-то оправдания. — Я согласилась. Мы все переезжаем в его дом прямо сейчас. Вот.

Воцарилось удивленное молчание. Мать обняла меня за плечи, погладила по волосам. Вздохнула.

— Стоит ли нам с Ильяном ехать? Мешать будем.

— Это все, что ты мне скажешь?

— Свадьба будет скромной?

— Матушка!

— Мариша, ты мне все уши прожужжала этим Казимиром. Казимир то, Казимир се. И умный он, и добрый, и заботливый. И маг вдобавок, и талантливый гончар! Ясно же, что ты в него влюбилась.

Я открыла рот изумленно. Вот это выводы! Я — влюбилась? Смешно даже! Да я и знать не знаю, что такое любовь!

— И ты у меня красавица и умница. Он не мог не заметить. Вот и сложилось у вас.

— Мама, так он болен, умирает! — Об этом я тоже ей рассказывала.

— Да, я помню. Решил последние дни в тепле и счастии семейном провести, это правильно. Кабы я знала, что Игнат мой умрет, я бы от него ни на шаг не отходила.

Опустившись в матушкино кресло, я обхватила голову руками. Все ясно, она всегда была не от мира сего. В голове — одна черемуха. Тут же и любовь придумала, и семейное счастие. Погодите, скоро о внуках заговорит! И все же… так будет проще. Она серьезно облегчила мне задачу. Не нужно ничего выдумывать, нет смысла оправдываться — матушка все сделает сама.

— Собирайся, карета во дворе, — сказала я. — Там Ермол, он тебе поможет вещи уложить в багаж. Казимир очень хотел приехать за тобой лично, но я не позволила. Не хотела тебя смущать.

— И верно, нечего ему наш убогий дом видеть. Пусть думает, что мы приличные люди, а не нищета подзаборная.

Я вспомнила, в каком виде перед ним предстала при знакомстве, и скривилась. Да все он знает уже. Недаром вечно ругал меня за отцовские ботинки!

— Я никуда не поеду! — заорал на улице Ильян.

Я вскочила, намереваясь наподдать ему как следует, но матушка меня остановила неожиданно властным жестом.

— Я с ним поговорю. Отдыхай.

Ушла. Загрохотала чем-то в сенях. Зашуршала в кухне. Забремчала в кладовой.

Спустя час братец заглянул в комнату и, не глядя на меня, буркнул:

— Мы готовые, можно ехать.

Вот как? Быстро же они.

Вещей было мало. Небольшие узлы с тряпками, матушкин рукодельный сундучок да отцовские инструменты.

— Все?

— А что нам еще брать? — грустно спросила мать. — Рваные юбки? Битые горшки? Кому наше старье нужно в большой усадьбе?

Я заглянула в узел с вещами, фыркнула и вернулась в опустевший дом. Достала из шкафа свои старые рисунки, про которые никто не вспомнил. Подержала в руках и положила обратно. Не нужно. Нарисую новые, еще лучше. А вот что я заберу, так это пыльную скатерть, полотенца и наволочки, матушкой вышитые. Да, пожелтевшие, с пятнами, но такие красивые! Может, Устина поможет отстирать. Или… в прачечную самую лучшую отвезу.

— Да зачем ты эту ветошь принесла, — ахнула мать, с трудом разглядев, что у меня в руках. — Сжечь давно пора!

— Мне надо, — отрезала я, помогая ей подняться в карету.

— Надобно с соседями проститься.

— Не надобно.

— Обидятся ведь.

— Их проблемы. Ермол, едем.

И откуда только во мне столько гонору? Но соседей наших я вправду не любила. Когда отец умер, никто нам не помог, не поддержал. Когда мать болела, деревенские лишь спрашивали, не померла ли она. И любопытствовали, уедем мы обратно в город или нет, а то Ждан Хромой избу не строит, хочет нашу занять. Надо думать, теперь займет. Но документы на дом у матери в шкатулке, я видела. Как займет, так и прочь уйдет, если понадобится. Надеюсь, что я сюда не вернусь.

Уже на полпути я обнаружила две вещи. Во-первых, я забыла шляпку. Темно-зеленую, с петушиным пером. Возвращаться за ней бессмысленно, ее уже утащили, не найдем. А во-вторых, под скамейкою обнаружилась кошка. Одна из соседских мышеловок. Спряталась, хитрюга, и молчала, пока мы уже далече не отъехали. Красивая, кстати, кошка. Молодая, гладкая. Сама белая, а пятна рыжие и серые. Мы долго не могли понять, откуда слышно мяуканье, а когда обнаружили внезапного пассажира, даже растерялись.

— Выбросим в поле, — сказал Ермол. — Кошки — животные умные. Найдет дорогу домой как-нибудь. Или не найдет.

— Пропадет! — возразила мать. — Хорошая кошка, ласковая. Я ее часто кормила.

— Выкиньте и дело с концом, — буркнул Ильян. — Что, у Долохова своих кошек нет?

— Нет, — подумав, сказала я. — Не видела. Так ведь, Ермол?

— Нету. Ни кошек, ни собак, — подтвердил кучер. — Это потому, что Оленька Федотовна от животных чихает и плачет.

— А Казимир?

— А он любит зверей. У него пес был… Пришлось его отдать Озеровым.

— А теперь и кошка будет, — решила я. — Надеюсь, не откажет.

Я видела, как мать вцепилась в несчастного зверька. Как заблестели ее глаза. Как на губах расцвела неуверенная улыбка… Кошка так кошка, я люблю кошек. А все маме не так одиноко по началу будет.

— Так мы скажем, что это ваша кошка, — хмыкнул Ермол. — Имя только придумайте.

Совет был хорош. Всю дорогу спорили и перебирали имена.

— Мышка! — наконец, решила мать.

— Но она же кошка…

— Поэтому и будет Мышкой.

Я вздохнула. А ведь отец говорил, что я вся в мать уродилась. Неужели я такая же блаженная?

Казимир встречал нас на крыльце, как и положено радушному хозяину. Приоделся по такому случаю в светлые шерстяные брюки, белую рубашку и парчовый жилет. Надо же, я и не знала, что он бывает таким вот строгим и важным!

Подал руку, помогая выйти мне из кареты. Оглядел с ног до головы, но отсутствие шляпки никак не прокомментировал. Потом и матушку мою поддержал.

— Позвольте представиться, Казимир Долохов. Зовите меня просто по имени. Признаться, я думал, что вы старше.

Матушка подслеповато прищурилась и вдруг улыбнулась, а я, давно не видевшая ее при свете дня да в добром настроении, удивилась. Почему я не замечала, что она выглядит так свежо?

— Голубчик Казимир, это все деревенский воздух. Я долго болела, но теперь иду на поправку, и мне приятны ваши добрые слова, хоть они и несколько приукрашивают действительность.

И снова я покачала головою: вон она как умеет, оказывается. А и верно, матушка была женщиной тонкого воспитания. С раннего детства в нашем доме пользовались салфетками, вилками и ножами, на столе всегда лежала свежая скатерть, а в кармане — белоснежные носовые платки. Это уже потом, в деревне, мы с братом позабыли о манерах.

— Матушка моя, Шелена Григорьевна, — представила я родительницу. — А это брат Ильян.

— Зрасти.

В голосе Ильяна никакого уважения не ощущалось.

— А это… — с тихим восхищение выдохнул Казимир. — Еще один гость?

И подхватил на руки изящно выпрыгнувшую из кареты кошку.

— Ага. Наша кошка по имени Мышка.

— Видимо, ты имя придумывала?

— Нет, матушка.

— Забавно. В вашей семье все дамы — красавицы. Что же, прошу в дом. Госпожа Шелена, вам приготовлена спальня на втором этаже, но если вы пожелаете, можете выбрать любую комнату.

— Голубчик Казимир, а нет ли спальни внизу? — мать, цепко ухватившись за мой локоть, двигалась вполне уверенно. — Видите ли, я почти слепа, мне не хотелось бы нарушить покой вашего чудесного дома, оступившись на лестнице и сломав шею.

— Пока нет, любезная. Но потерпите, и я прикажу подготовить для вас южный флигель. Так и вправду будет удобнее, там есть даже свой выход в сад. Только во флигеле никто не живет давно, там пыльно и нужно менять постели.

— О, не стоит так утруждаться.

— Стоит, разумеется. Вы теперь полноценный член моей семьи. В вашем праве заниматься чем угодно. Если удобно вам на первом этаже жить, так оно и будет.

А Казимир умеет быть обходительным и властным одновременно! Я поймала себя на мысли, что восхищаюсь и любуюсь им.

— А мне комнаты не нужно, я на коврике возле дверей посплю, — пробурчал Ильян со злобным видом.

— Вот и прекрасно, меньше хлопот, — совершенно спокойно ответил Казимир.

У меня прям зачесалась рука, так хотелось влепить малолетнему нахалу подзатыльник, но я сдерживалась изо всех сил. Потом, наедине.

Долохов помог нам раздеться, забрал верхнюю одежду, предложил домашние туфли. Спустил наконец-то с рук кошку, в которую, как я полагала, вцепился, скорее, от некоего волнения, чем от любви к животным. Стряхнул с жилета шерсть, криво улыбнулся и предложил матушке руку.

— Прошу пообедать с дороги.

— Я не голоден, — снова влез Ильян.

— Воля твоя. Если проголодаешься до ужина, сходи сам на кухню. Пока можешь по дому прогуляться и присмотреть себе коврик.

Тут уж я захихикала. Славный ответ, мальчишке полезно будет знать, что с ним никто возиться не будет. Взрослый уже.

Словно важных гостей, нас усадили за стол в столовой. Устина расстаралась, наварила всякого. В основном полезного и не жирного, но все же безумно вкусного. И щей с грибами, и печеночного суфле, и паровых котлет под брусничным соусом, и рыбы запеченой. Про овощи всякие и говорить нечего. И посуду на стол самую лучшую выставили, и серебро столовое положили.

Я умела пользоваться всеми этими вилочками и ложечками, а для матушки даже с ослабевшими глазами не составляло никакого труда взяться за нужный прибор. Казимир наблюдал за этим с удовлетворением.

— Вижу, вы из хорошей семьи, Шелена Григорьевна. Если не секрет, кто ваши родители?

— Из обычной семьи, Казимир Федотович. Отец — большеградский торговец Серафим Лучевой. Матушка была швея.

— А Поликарп Лучевой вам не родственник?

— Брат мой младший. Знакомы с ним?

— Да. Славная лавка у него на Осенней улице. Не общаетесь с ним?

— Нет. Родители были против моего брака. Мы сильно поссорились.

Эту историю я слышала с малых лет, а потому спокойно воздала должное обеду. Дядю Поликарпа я помнила очень смутно, кажется, он заходил к нам в гости, когда я еще жила в Большеграде, приносил подарки даже. А потом мы уехали.

— Если пожелаете, я вас помирю.

— Родители мои умерли несколько лет назад, — пожала плечами мать. — А брата я рада буду увидеть.

— Вот и славно. Хорошо, когда родни много, жить веселее.

Дальнейшая беседа проходила в том же духе. Мать и Казимир припоминали общих знакомых, мило ворковали и подружились как-то очень быстро. Я мрачно размышляла, а нужно ли Долохову жениться на мне. С матушкой у них общего было больше.

Потом Просе было велено проводить мать в спальню и вообще присматривать за ней, а Казимир, наконец, изволил меня заметить.

— Что сердишься, душа моя? Смотришь, будто покусать меня хочешь.

— Да вот думаю, что есть еще время невесту заменить.

— На кого? — удивился он. — Глупости говоришь, Мари. Мать твоя — прекрасная женщина, но вряд ли она за меня пойдет. Да и в гончарном деле она совершенно не разбирается. А ты уже согласие дала, обратно не отдам его.

Точно. Он же женится на мне лишь для того, чтобы фабрики в добрые руки передать. Тут, конечно, мне доверия больше, чем матушке. Она счета проверять не будет и в тонкости состава глины не вникнет.

— Завтра поедем в Большеград и там внесем запись о браке в регистрационную книгу. Заодно купим вам с матушкой новые вещи.

— Как завтра? — сипло выдохнула я.

— А чего тянуть-то?

— А… Ольга знает? — больше никаких возражений мне в голову не пришло.

— Я перед Ольгой отчитываться не намерен. Она, кстати, тоже меня не спрашивала, когда замуж выходила.

— Но… ты не слишком здоров для столь длительной поездки.

— Да что мне будет-то в карете? К тому же в Большеграде Марк живет. Станет хуже, заедем к нему.

Ответить на это было нечего. Завтра, значит? Я стану замужней женщиной? Но это не по-настоящему, это лишь игра такая. Брак будет только на бумаге, а больше ничего не изменится. Потом, когда-нибудь, будет у меня и красное платье, и шумный свадебный кортеж, и гадания, и пир. Ведь будет же? Оставшись молодой вдовой, я не буду хоронить себя в усадьбе!

— Казимир, я хочу извиниться за брата, — вспомнила я. — Он совершенно отбился от рук после смерти отца.

— Пустое. Обычный мальчишка. Поверь, я был куда наглее и упрямее в его годы.

— Так ты имел на то право. У тебя жизнь была проще.

— Ну конечно, — ухмыльнулся он. — Ты не знала моего отца. Жесткий он был человек, суровый. Я хорошо был знаком с розгой, поверь. Но времени и денег на меня он никогда не жалел, поэтому я думаю, что он и слепил из меня вполне добротный горшок.

Я кивнула, невольно улыбнувшись. Слепленный горшок теперь сам стал гончаром. И настало его время лепить. Наверное, Казимир бы стал хорошим отцом. Жаль, не успеет.

— Мари, раз уж ты теперь хозяйка, взгляни на комнаты в южном флигеле. Там все старое, ветхое. Нужно будет ремонтировать. Я пока Ильяна поищу. Как бы не сбежал.

Кивнула, гордясь его доверием. Помогла Усте убрать грязную посуду, попросила ключи от дома. Спросила, кто раньше следил за порядком в закрытых помещениях.

Вполне предсказуемый ответ — душенька Ольга Федотовна. Она каждый год по весне открывала все окна и двери, проветривала дом, меняла шторы, чистила ковры, кресла и диваны. Не своими руками, конечно, с помощью деревенских женщин. Но без нее будет сложно теперь.

Неудивительно, впрочем, что Ольгу любили. Она выросла на глазах у Устины. И, возможно, была чуть более полезна, чем я считала. К примеру, я понятия не имею, как часто нужно мыть окна. Достаточно ли одного раза в год?

Комнаты в южном флигеле мне понравились. Простые и светлые. Спальня, небольшой кабинет, крошечная диванная с карточным столом. Выход в сад как особая привилегия. Интересно, кто тут раньше жил? Теперь уж не узнать. А с другой стороны дома, в северном флигеле, была гончарная мастерская, кстати.

Пыли, конечно, много. Я дотронулась до старых выгоревших давно занавесок и чихнула. И почему Ольга не позаботилась привести тут все в порядок? Значило ли это, что в усадьбе не так уж часто бывали гости? Неудивительно, что ей захотелось приключений.

Нет, сама я не справлюсь. Нужно будет просить Устю и Просю о помощи. Где брать новые занавески? Кто тут стирает постельное белье? Полы нужно вымыть, окна, паутину с потолка убрать. Хорошо бы обои переклеить, они пожелтели и стали какими-то шершавыми уже. Пол скрипит ужасно. Стулья… стулья расшатаны.

Сложно быть хозяйкой в такой богатой усадьбе. Много забот, много расходов. В деревенском доме все проще. Сломалась ножка у табурета? Сжечь его в печке и купить новый у плотника. Шторы порвались? На тряпки их. Пол скрипит? Вбить гвоздь между половиц умела даже я. А уборку делали все вместе, дружно. Брат воду таскал, я с тряпкой ползала, а матушка протирала окна да мебель.

Да. Наверное, ей будет тут удобно. Все под рукою. Кресло-качалка в углу спальни особенно понравится. Можно в нем отдыхать или вязать, подставляя лицо осеннему солнцу. И к ней могли бы приходить подруги… если б у нее они были.

Я с грустью поглядела в окно. Как же, наверное, матушке было одиноко последние три года! А потом еще и я улетела из гнезда, оставив ее совсем одну! Ничего. Теперь будет веселее. Устя и Прося — хорошие, они маме помогать во всем будут. И по саду гулять можно. А как Марк приедет, попрошу его снова на нее взглянуть.

Казимир Федотович с самого утра был хмур и молчалив. Я уже заметила — он так замыкается в себе, когда что-то идет не по плану. На всякий случай молчала, опасаясь его рассердить, и, видимо, правильно делала, потому что, разбавляя свой кофе молоком, он заявил:

— Едем прямо сейчас.

Я уже успела подготовиться к его заявлению, а вот матушка удивилась. Отставила чашку, вскинула брови:

— Куда же?

— Жениться.

Матушка нервно звякнула чашкой.

— Зачем же так быстро? Или мне нужно что-то знать о ваших отношениях?

Я сначала не поняла, что она имела в виду, а потом как поняла!

— Как ты могла такое обо мне подумать!

— Не шуми, Мари, матушка твоя права. Нужно объясниться. Видите ли, Шелена, я болен. Сильно болен. И чем быстрее я женюсь на вашей дочери, тем лучше для всех. Однажды она проснется вдовой, и это лучше, чем остаться невестой без жениха.

— А вы циник.

— Я реалист. Прошу вас ехать с нами. Вам нужна приличная одежда, я не могу позволить, чтобы моя семья в чем-то нуждалась. Да и Мари будет с вами спокойнее.

Матушка вздохнула и молча кивнула.

Ильяна мы не взяли, Казимир сказал, что тот пока не заслужил никаких подарков. И то верно, к завтраку брат не явился. Если бы не Прося, которая шепнула, что мальчишка всю ночь читал книгу в своей комнате, а теперь бессовестно спит, я бы бросилась его искать.

Снова одолжив пальто у Проси, на этот раз завязав волосы расписной цветастой шалью (найденной в шкафу у Ольги), я покорно села в карету. Угрюмость Казимира каким-то образом заразила и меня. Мне никуда не хотелось ехать, я отчаянно стеснялась называться его невестой. Он — богатый и известный человек, а я всего лишь деревенская нищенка без роду и племени. Да у меня из собственной одежды лишь штопанные чулки и ветхое нижнее белье! Пока я была мальчиком на побегушках, это меня не тревожило. Теперь же невыносимо стыдно было принимать милостыню.

— Мари, что тебя тревожит? — заметил мое настроение Казимир. — Хочешь, все отменим? Ты передумала?

— Не в том дело, — тихо ответила я. — Просто… мне неловко перед людьми.

— За что же?

— Я нищая.

— Ты смотришь на внешнее, а я вижу внутреннее, — голос Казимира неожиданно потеплел. Он покосился на молчащую матушку, и та понятливо отвернулась к окошку. Поймав мои пальцы в свою ладонь, Долохов продолжил: — В тебе столько жизни, света и таланта, сколько я никогда не видет. Поверь, это ценнее золота. Денег мне и своих хватает, сама знаешь. Это я должен людей стыдиться. Старый и больной — покупаю молодую и полную жизни. Ты даешь мне куда больше, чем я тебе.

— Вот сейчас я тебя ударю, — проворчала я смущенно.

— И будет за что. Успокойся и позволь мне о тебе позаботиться.

— Ну… ладно.

— Вот и договорились. Заедем в банк, я оформлю тебе чековую книжку. Потом в Большеград будешь ездить одна. Или с матушкой.

Ничего мне не оставалось, как согласиться. Руки моей Казимир так и не отпустил, и я всю дорогу думала, а точно ли брак будет ненастоящим? Что, если он захочет… ну, спать в одной постели? Посмею ли отказать? К близости с ним я была никак не готова, я всегда думала, что лягу с мужчиной только по любви. Но я и о свадьбе не такой мечтала! Увы, не всегда все происходит по нашему хотению.

И все же унывать мне не по чину. Судьба дала мне шанс, и я им воспользовалась, так чего жалеть?

— Как хотите, а сначала — новые платья, — бодро заявил Казимир, когда мы въехали на улицы Большеграда. Он вдруг ожил, заулыбался и заблестел глазами. — Ермол, на Осеннюю, в лавку Лучевого!

Матушка судорожно сцепила руки на коленях и вымученно улыбнулась. Но прошло все куда лучше, чем я ожидала. Поликарп Лучевой, сухощавый дядька с щегольскими усами, свою сестру узнал быстрее, чем мы представились. Выбежал навстречу, закружил ее в объятиях, расцеловал в обе щеки.

— Шела, ты живая! Я тебя искал-искал! А это кто же? Никак, Марушка выросла? Ух и справная девка, невеста уже.

— Кхм, — обратил на себя внимание Казимир. — Как есть невеста. Моя. Позвольте…

— Господин Долохов, и вы здесь? А сестрица ваша нынче забегала, купила покрывал да подушек. Что вы там про невесту обмолвили?

— Женюсь я сегодня. На Марушке.

Поликарп разинул рот. Улыбнулся неуверенно, огляделся, словно ожидал увидеть толпу зрителей.

— Как это — женитесь? На племяннице моей?

— Ну да. И нам нужно платье. Теплое и красивое. И для невесты, и для ее матери.

Дядюшка тут же пришел в себя и подхватил матушку под руку.

— Так идемте же быстрее, родные мои. Сейчас оденем вас с ног до головы! Тришка! Тришка! Вот негодная девица, оглохла разве? Тришка!

Из дальних комнат выбежала девочка-подросток.

— Сейчас же неси лучшие наряды. Изумрудное платье, пожалуй… да, изумрудное. С каменьями. И бордовое. И коричневое в клетку. И пальто, конечно же, пальто!

Нас ловко затолкали в просторную комнату с узорчатой деревянной ширмой и усадили в кресла.

— Я пока в банк и лавку свою съезжу, — сообщил Казимир. — Оставляю вас в добрых руках. Скоро вернусь.

Это он правильно придумал, при нем раздеваться было бы неловко.

— А девочка чья, Карп? — тихо спросила матушка.

— Ничья. Сирота. Взял из приюта к себе в дом. Смышленая и честная. В лавке помогает.

— Так и не женился?

— Не сложилось. А ты…

— Вдова. Игнат три года как умер.

— Соболезную, милая. Так может, ко мне в дом переедешь?

— Может, и перееду. Но пока я дочке больше нужна.

Я выдохнула с облегчением. Слава небесам, матушка меня не бросит!

— Вот, пожалуйте, дядюшка, изумрудное с каменьями. Пройдемте за ширму, сударыня, я помогу вам переодеться.

Пришлось проходить.

Сначала я думала, что примерять платья — это мучительно, но потом вдруг вошла во вкус. Глубокий зеленый цвет мне был к лицу, белоснежный воротник подчеркивал нежность кожи, а пышное кружево на запястьях — изящество рук. Я была и вправду хороша. Шли мне, впрочем, и темно-голубой бархат, и коричневая с золотым отблеском чесуча, и парча, и атлас. Я была молода и стройна, странно было бы выглядеть уродиной в красивых нарядах.

Но в изумрудный я влюбилась с первого взгляда.

— Подшивать надобно, уж больно ты, племянница, миниатюрна. Как куколка. Триша, сможешь что-то сделать?

— Одно платье осилю, дядюшка.

— Триша — маг, — с гордостью возвестил Поликарп. — Слабенький, но платье тебе сейчас на фигуру подгонит. Выбирай, какое хочешь? Дарю!

— Изумруд, — тут же сказала я.

— Согласен!

Я снова надела полюбившееся платье, и девочка завертелась вокруг меня юркою змейкой. Ткань сама собою начала сжиматься, плотно обтягивая бока и грудь.

— Теперь ты, сестрица. Нет, не спорь. Позволь мне самому выбрать?

Матушке он принес серо-голубой костюм. Широкая в складку шерстяная юбка и короткий жилет. С голубой шелковой блузой он смотрелся очень нарядно и в то же время строго.

В это время вернулся Казимир. Бросив лишь короткий взгляд на нас, разрумянившихся от удовольствия, он вытащил из кармана пальто чековую книжку.

— Мы берем все, что дамам приглянулось. И еще нужно белье, перчатки, чулки и шали.

Я не удержалась от восторженной улыбки. Можно взять все? Правда? И чесучевое платье? И шарф, белоснежный шелковый шарф?

— Спасибо! — схватила я Казимира за рукав и прижалась к его плечу.

— Счастлив тебя порадовать, — он поцеловал меня в лоб и кивнул Поликарпу. — Грузите все в карету.

— Так ушить надобно.

— Из деревни портниху позовем, она всегда Ольгины наряды ушивала.

Мы вышли из лавки и зажмурились от яркого солнца. Платье, пальто… шаль… Плечи сами собой распрямились, на губах цвела улыбка. Больше я не казалась себе нищенкой.

— Прогуляемся до ратуши пешком, тут недалече. Или сначала пообедаем?

— В ратушу, — решила я. — Обед никуда от нас не денется. А ты разрешение на брак уже выправил?

— Мне отказать не посмеют, душенька. Слишком много я для города сделал.

Так и произошло. Голова, увидев Казимира, разулыбался и тут же повел нас троих в кабинет. Там мы как-то быстро поставили свои подписи в метрической книге, и совершенно неожиданно для себя я стала госпожой Долоховой.

Очень быстро, даже понять и почувствовать ничего не успела.

Наверное, я бы предпочла что-то более торжественное, но Казимир строго сказал, что поздравлений и оваций нам не нужно, мы очень спешим. Из ратуши я вышла спустя каких-то четверть часа — и уже совсем в другом статусе.

— Шелена, простите меня за то, что все так просто, — Долохов подал руку матушке. — Обстоятельства таковы, что не до празднества. Но обед в ресторане я вам обещаю.

Интересно, почему он извиняется перед матушкой, если свадьба — моя? Мне бы, наверное, тоже хотелось услышать слова поддержки. Но в очередной раз я себе жестко напомнила, что сей брак — лишь сделка. Никто не ждет в нем особой любви и внимания, а каждый должен выполнять свою работу. Казимир и так на меня потратил кучу денег. Он заботится не только обо мне, но и о моей матушке, чего делать вовсе не обязан.

А свадьба… может еще, и не последняя. Мало ли, как жизнь повернется.

Мы разыскали Ермола, а потом прихватили и дядюшку. Он оставил лавку на помощницу и с готовностью отправился с нами в ресторан при гостинице “Черная роза”. Среди бела дня нам нашли свободный столик. Казимир звал с нами и Ермола, но тот отказался наотрез, и тогда Долохов первым делом заказал корзину снеди с собой. Немногие посетители косились на нас с любопытством. Очень скоро к столику подошла нарядная и статная женщина приятной полноты.

— Казимир Федотович, давно не виделись.

— Береника Силовна, рад встрече. Позвольте вам представить мою супругу Мари и ее родню: Шелену Григорьевну и Поликарпа Григорьевича.

— Так вы женились!

— Как видите, и весьма удачно. Жена моя — талантливая художница и первая моя помощница.

— Примите поздравления. Я ведь вам говорила, что найдется та, кто составит ваше счастие.

И тут я вспомнила, кто это — сама госпожа Шанская. Та самая, чью дочь хотел взять в жены Казимир. И не сдержалась, разумеется, уж слишком расчетливо эта дама смотрела на меня и моего законного супруга. Словно сомневалась, что я ему подхожу лучше, чем ее несчастливая дочь, упустившая самого богатого жениха Юга.

— Ох, спасибо! Мы с Миром и вправду очень счастливы. Представляете, мой супруг так щедр, что скупил целую лавку с платьями! А еще обещал отвезти меня к ювелирам! Он такой заботливый!

Дядюшка ухмыльнулся в усы. Матушка опустила глаза, пряча улыбку. А Казмир мне подыграл:

— Дорогая, ты говоришь глупости. Никаких ювелирных лавок. Я прикажу всем ювелирам приехать к нам в усадьбу. Уверен, так будет удобнее выбирать драгоценности к каждому новом платью.

Береника Силовна слегка покраснела, а потом все же вернулась за свой столик. Нам же принесли чудесный обед. Я больше не стеснялась и не переживала. Шанская — известная сплетница. Уж теперь-то слухи разлетятся по всему Большеграду, один другого краше. Уже к завтрему весь город будет знать, как любит свою молодую жену Долохов.

Я напрасно опасалась: Казимир по приезду спросил только, не желаю ли я выбрать себе спальню побольше? Все же теперь я хозяйка. Но нет, я не желала, мне и своей комнатки довольно было. Я уже к ней привыкла. Тем более, что в спальне я бывала лишь ночами, а день деньской мне было чем заняться.

Вот, к примеру, счета. Когда Хозяин положил передо мною стопку исписанных листов, я возмутилась. Зачем мне это? Не женское дело — в цифрах разбираться! Но Долохов настаивал, и я, чтобы от него поскорее отвязаться, честно попыталась вникнуть. Выходило скверно.

— А почему глина тут дешевле?

— Так состав разный. Ты внимательно смотри, вот эта буковка обозначает, что партия с буйского карьера, лучше глины на Юге не сыскать.

— А почему тут транспортные расходы ниже?

— Лето. Сухо. Везти проще и быстрее.

— А почему в липене (*июле) работникам больше платили?

— День длинный, они работали до заката. Заказ большой был.

— Я никогда в этом не разберусь!

— Не упрямься и не ленись. Ты — девочка умная. Просто нужно приложить старание. Вот тебе задача: если на один большой сервиз нужно полпуда глины, да три вида краски, да глазурь простая, сколько его цена в лавке будет?

— Это ведь с подвохом задачка? — ворчала я. — Тут еще нужно и жалование рабочим считать, и сложность рисунка, и затраты на перевоз.

— Верно.

— Но ведь есть же считари, которые и должны задачи такие решать!

— А если ты понимать не будешь, то тебя считари вмиг обворуют. Ладно, не плачь только. На днях учитель приедет из Большеграда. Будешь цифры вспоминать. Заодно и Ильяна учить будет.

Я плакать не собиралась, разве что от злости. А при упоминании брата и вовсе встрепенулась.

— Казимир, а что, если он учиться откажется?

— Я поговорил с ним. Толковый парень. Хочет в университет поступать. Так что будет как миленький.

Спорить не стала, хотя уверена была, что Долохов ошибся. Брат мой ленив и дерзок. Не думаю, что он сможет в Университет поступить. Но вот я бы могла… Только художественного факультета там нет. Есть инженерный, лекарский и магический. Женщин берут лишь на последний, и то не всех.

Спрятавшись от счетов и писем в своей мастерской, я с радостью обнаружила там заполненные полки. Чашки, кувшины, вазы — Казимир позаботился, чтобы мне не скучать. А на столе нашлись альбомы, краски и кисти. Такое дело мне было по душе куда больше. Я немедленно попыталась перенести один из своих орнаментов на большой кувшин, и с удивлением обнаружила, что это гораздо сложнее, чем кажется со стороны. Кисть соскальзывала, краска стекала, узор скакал. Не сразу, но приноровилась, и второе изделие вышло куда ровнее. А к закату я уже поняла, как правильно разводить краски и держать кисть.

Пропустила обед и ужин, и кабы Казимир меня не поднял, и ночь бы просидела.

— Мари, не дело делаешь. Спать давно пора.

— Прости, увлеклась.

— Покажешь свои работы?

— Не сегодня, — я быстро вытерла руки тряпкой, сняла холщовый передник и кинула кисти в таз с водой. Утром отмою. Только бы он не увидел моих первых попыток!

— На кухне тебе ужин оставлен.

— Спасибо, я непременно поем.

Больше он нотаций читать не стал, а я и рада была.

На следующий день все повторилось: утром под чутким руководством супруга я вникала в тонкости управления заводами, потом сбежала в мастерскую. На этот раз за мной явилась матушка и велела идти ужинать. Как же так, я ведь только села! Однако ощутив голод, поняла, что вновь не уследила за временем. Нет, так дело не пойдет. К тому же плечи устали и глаза щипало. А Казимир выглядел вновь неважно.

Памятуя наставления доктора, я решительно вытащила его на ночную прогулку. Было уже холодно, под ногами хрустели льдинки, а над головой раскинулось такое удивительное небо, что я, задрав голову, застыла посреди дорожки.

— Красота… как думаешь, а что, если чашки черными сделать, а на них — брызги, будто звезды?

— Не поймут. Лучше всего берут цветы и фрукты. Для тех, кто богаче — чтобы с позолотой. А черный цвет люди вообще не слишком любят. Он тоску навевает.

— Но небо такое красивое!

— Оно слишком красиво, чтобы его кусочки на посуду расходовать. Хочешь, холстов тебе закажу? Так лучше будет.

Он встал близко-близко за моей спиной, и я, чтобы удобнее было глядеть вверх, опустила затылок ему на грудь. Нерешительно Казимир обнял меня за талию, придерживая, чтобы я не упала. Так мы и простояли невесть сколько времени, глядя на небо, пока у меня ноги не озябли.

С того дня мы стали гулять чаще. Как погода позволяла, так и выходили. Иногда к нам присоединялась матушка. Эти прогулки шли на пользу всем. Матушка расцветала с каждым днем. Я стала лучше спать. А Казимир, кажется, все реже хватался за грудь. Приехавший доктор Пиляев был им доволен.

Они явились вместе с Ольгой, я сначала встревожилась — а ну как скандал снова будет? Но Ольга вела себя смирно, видимо, про женитьбу брата ей уже доложили. Со мной была радушна и мила, матушку и вовсе расцеловала при встрече. А потом эти две странные женщины принялись беседовать о хозяйстве: у кого мясо лучше брать, где рыба хорошая, как огурцы солить, чтобы хрустели. Я только хлопала глазами. Вот уж не думала, что Ольга в этом разбирается!

Марк же отозвал в сторону меня и озабоченно спросил:

— Мари, матушка ваша согласится очки носить?

— А почему нет? — удивилась я. — Она в Большеграде сначала их носила, а потом уже не помогали. И дорогие они очень, ну правда.

— Я попробую подобрать подходящие. Привезу с десяток, будем надеяться, что поможет.

— Марк, дорогой! — я готова была расцеловать его. — Вы — чудо!

— Казимир заплатит, — отмахнулся целитель, на всякий случай делая шаг назад.

— О да, — зловеще захохотала я. — Он за все заплатит!

— Небеса, какой же ты еще ребенок, Маруш!

— Не всем же в тридцать пять быть стариками, — пожала я плечами, хихикая.

— Мне двадцать восемь!

— А мне девятнадцать. И мы теперь с вами родня, причем довольно близкая. И это надолго. Привыкайте.

— В таком случае, предлагаю перейти на ты… сестренка Марушка.

— Я согласна, братец Марк.

С лекарями, я считаю, нужно дружить. Они полезные. А такие талантливые, как Марк, и вовсе на вес золота. Поэтому я намеревалась стать Пиляеву самой нежной сестрой из всех, у него имеющихся. А имелось у него, как я помнила, аж три… или даже четыре? В любом случае, Марк — умница, он нам очень нужен.

И Ольга все правильно сделала, выбрав его, а не какого-то там бестолкового Гальянова.

Я все же удостоилась чести быть представленной друзьям Казимира, и не скажу, чтобы меня это восхитило. Люди они… своеобразные. Даже два княжича-целителя и то держались проще.

***

— Завтра приедут Гальянов и Синицын. Хотят познакомиться с моей женой, — небрежно бросил Казимир за завтраком, ознакомившись с вчерашней почтой.

За ней в этот раз послали Ильяна — вместе с Ермолом, разумеется. Я пыталась поспорить, уверяя, что Ильян еще мал, что он не умеет ничего, но Казимир уперся, как баран. Он считал, что в двенадцать лет отрок уже способен выполнять и более сложные поручения. Мы чуть не поссорились, особенно, когда он заявил, что в его доме нахлебникам не место. Брату придется хоть как-то, но отрабатывать свое содержание.

— А я? — тут же взвилась я. — Мне тоже придется отрабатывать? Я ведь никчемная! Бесполезная! Ленивая!

Именно так меня кликали в деревне. И я даже была с ними согласна. Да, бесполезная — по деревенским меркам так и вовсе юродивая. Скотину боюсь, доить коров и коз не умею, от крапивы шарахаюсь, от стирки, особенно зимой — пальцы в кровь трескаются. Шить не умею, вяжу плохо, постоянно сбиваюсь. Про морковь, выросшую у меня на огороде, без слез не вспомнишь. А малевать на заборе любой дурак может, ну и что, что красивое получается. Кому эта дурость вообще нужна?

Я, конечно, полы мыть умела да готовила простые блюда, но разве это достижение? На то каждая девица в мои годы способна.

Откровенно говоря, от братца пользы по хозяйству даже в его годы было больше. Он и рыбу приносил, и ставил силки на зайцев-кроликов, и грибы собирал. Дрова колоть у него куда быстрее выходило, и натаскав бочку воды из колодца, он не то, что не валился с ног (как я), а веселый и бодрый мчался дальше по своим мальчишечьим делам.

Казимир наступил на больную мозоль. Я прищурилась и обхватила руками свои плечи, приготовившись огрызаться. Но оказалось, что напрасно. Он посмотрел на меня с искренним удивлением, а потом осторожно обнял за плечи и погладил по встопорщенным кудрям, как ребенка.

— С ума сошла? Во-первых, ты женщина. А на Юге женщина — это главная семейная ценность. Женщина рожает детей, женщина наполняет дом любовью, дает силы жить. А во-вторых, ты еще и талантливая. И художница, и выдумщица знатная, и заботишься обо мне. Ну а Ильяна ты не души, он уже не ребенок. С ним Ермол будет, присмотрит, подскажет. Пора твоему братцу взрослеть, не все же за ваши юбки держаться. Пусть едет. Ему город знать не лишним будет, если хочет в университет потом.

Против такой аргументации спорить у меня сил не было. Я только подставила голову под его ладонь, как котенок, жаждущий ласки, но быстро опомнилась. Отступила, улыбнулась фальшиво, кивнула:

— Ладно, пускай едет. Только впредь прошу меня заранее предупреждать. Мне так будет спокойнее.

— Как пожелаешь, моя дорогая. И кстати, про женскую бесполезность: я заметил, что Шелена Григорьевна составила новое меню и распорядилась заменить летние занавески на зимние. Передай ей мою благодарность. Я вовсе не ждал, что она примется хозяйничать, но ее забота приятна и уместна.

Потом Казимир ушел отдавать распоряжения Ермолу, а я задумалась. Матушка занялась хозяйством? Верно, я видела, что и окна сверкают чистотой, и комнаты будто обновились, посвежели. На смену легким ситцевым занавескам пришли тяжелые портьеры из бархата и парчи. Такие в зимнее время сквозняки удержат. И холл весь застелили толстыми коврами. Тоже, видимо, к холодам готовятся.

Матушка почувствовала себя нужной, и это было замечательно. Я боялась, что мне придется стать ей поддержкой и постоянно быть рядом, но все сложилось совсем не так. Она прекрасно справлялась без меня. А вот я начинала себя накручивать.

В шкафу моей крошечной комнаты висело шесть платьев, купленных в лавке Лучевого. И еще с дюжину мне отдала Ольга — из тех, что ей уже были узки в груди и других стратегических местах. Какое из них куда надевать, я понять не могла. Мне нравилось изумрудное, но уместно ли его надеть на дружеский ужин? Оно какое-то… блестящее. Корсаж отделан самоцветами, на поясе — золотой кошель тонкого плетения, манжеты сверкают металлической вышивкой. А еще у него воротник строгий, под самое горлышко.

Голубое муаровое платье, оставшееся от Ольги, напротив, слишком фривольно. Декольте, рассчитанное явно не под мои формы, открытые кисти, пышные нижние юбки. Нет, это не для домашнего вечера, я же с ума сойду от смущения!

Мне нужна была помощь, но матушка видела плохо, как она поможет? К тому же она с самого утра помогала Усте на кухне, пока три молодых девицы из деревни под неусыпным руководством Проси приводили в порядок гостевые спальни. Ничего не оставалось, как звать на помощь Ольгу. И конечно, я послала за ней Ильяна, хотя давеча ругала за это Казимира.

Сама же хотела спрятаться в мастерской, но набралась духу и отправилась на кухню — хозяйка я в доме или нет?

— Помощь, наверное, нужна? — робко спросила я.

— Руки лишними не будут! — обрадовалась Устя. — Картошку чистить умеешь? А гуся ощипывать?

— Гуся я сама, — вмешалась мать. — У меня пальцы быстрые и чуткие, тут глаза не требуются. А вот овощи — это хорошо. И пусть скатерти и салфетки подберет на свой вкус.

Это мне было по плечу. Когда приехала Ольга — а она не стала томить меня ожиданием и выехала сразу же, как получила записку, я уже взмыленная носилась по столовой, раскладывая столовые приборы и расставляя стеклянные кубки.

— Ты еще не одета? — вскричала госпожа Пиляева с искренним ужасом. — А ну, бросай все — и в спальню! И зачем ты сама стол накрываешь? Прося сделает! Марш-марш! И сначала — в ванну, да побыстрее!

Я и сама догадывалась, что благоухаю отнюдь не ромашками, потому разгладила последнюю складку на скатерти и послушно побежала наверх. Хотела завернуть в свою комнатку, но крепкой рукой была отведена в спальню Казимира. Она, кстати, была не намного больше моей. Кровать только занимала половину комнаты. Большая такая, широкая.

При виде кровати я сначала оторопела. Щеки вспыхнули огнем. А ведь мы с ним могли бы… И я вовсе не против! Казимир мне нравился как мужчина, я им искренне восхищалась.

— Не стой как столб, раздевайся! — Ольга толкнула меня в плечо. — И в уборную! Какое платье приготовить?

— Я не знаю, — растерянно выдавила из себя я. — Потому и тебя позвала. У меня всю жизнь два платья и было: зимнее и летнее. Ну, в детстве розовое с кружевами имелось, я его на именины надевала.

— Дорогая, мы не на государевом приеме. Здесь допускаются существенные вольности. Какое тебе по душе больше, то и принесу.

— Синее мне нравится, бархатное. Или коричневое в клетку, выбрать сложно.

— Вот, другой разговор. Иди мойся, я быстро. Волосы, волосы не забудь, они у тебя короткие, высохнут быстро.

Если в спальне Казимира я бывала не раз, то в его личную уборную заглядывать мне не приходилось. Она была существенно богаче крошечного закутка рядом с моей спальней. И ванна тут была просто огромная — фарфоровая и на золотых львиных лапах. Стул рядом с ней — а на нем любимый халат Казимира. Не удержавшись, я приподняла его и понюхала. Потом, устыдившись глупого порыва, скинула наконец платье, обувь и белье.

Разумеется, в доме Долоховых были нагревательные артефакты во всех уборных. А вода шла из подземной скважины. Из крана она уже лилась теплая, поэтому я не ждала, пока ванна наполнится, а полезла сразу — и тут же схватила с полки мыло. Не думаю, что у меня много времени! Хотя, конечно, понежиться в такой роскошной ванне — это отдельное удовольствие.

Кажется, здесь вполне уместятся два человека.

Какие глупости лезут мне сегодня в голову! Казимир твердо сказал, что наш брак — фальшивка. У него нет ни здоровья, ни желания всерьез делать меня женой. Да и нужно ли?

— А вот и я! — послышался голос Ольги. — Нет, Мир, сюда нельзя, тут Марушка голая!

— …

— Да, совсем голая, а ты как думал?

— …

— Ванну принимает, конечно же.

— …

— А где ей еще принимать? Это же ваша супружеская спальня! Не ворчи как медведь, мы быстро.

Мне хотелось утонуть. Стало ужасно стыдно. Зачем я послушалась Ольгу? Что Казимир обо мне подумает?

— Куда! Потом посмотришь! — у самой двери послышался шум борьбы. — Вон пошел, я сказала!

Победила в схватке, очевидно, Ольга. Хохочущая, раскрасневшаяся, она ввалилась в уборную с белоснежным полотенцем в руках.

— Ну, давай мыть волосы! И не спорь!

Я и не спорила, уже смирившись с горьким позором. Покорно позволила намылить себе голову, стойко вытерпела опрокинутый на голову кувшин.

— Все, вылезай. На вот, закутайся.

И эта несносная женщина ловко завернула меня в халат Казимира.

— Ой, тощая какая! Но грудь красивая очень.

— Спа… спасибо? — неуверенно пробормотала я, переминаясь с ноги на ногу. Капли с волос противно холодили шею.

— Пошли, пошли!

Казимир сидел на постели без рубашки и смотрел на меня, мокрую и дрожащую… странно смотрел. Равнодушно совершенно, даже с некоторым недоумением: что в его спальне забыла эта тощая облезлая выдра?

— У твоей жены очень красивая грудь! — громко объявила Ольга.

Щеки у меня вспыхнули огнем, а Казимир тут же очухался и перестал изображать из себя деревянного истукана.

— Марк тебя плохому учит! — прогудел он сердито. Вскочил, схватил со стула рубашку и судорожно натянул на себя.

Жаль, я не успела толком рассмотреть крепкое волосатое тело и бугристые плечи.

— Это я его плохому учу, — фыркнула Ольга. — А меня, в свою очередь, учит плохому Альмира Белянская.

— Ты все еще водишься с этой… ш-ш-ш… разведенной женщиной?

— О да. Она прекрасна. Я и Марушку с ней познакомлю.

— Ольга!

— Казимир! Иди в ванную и не мешай нам наряжаться!

— Халат мой верните.

— Он мокрый, — пискнула я, сжимая толстые мохнатые отвороты. Словно боялась, что он стащит его прямо сейчас. Или желая этого.

— Лучше, чем ничего.

— Переживешь.

Выразительно закатив глаза, Долохов проследовал в ванную комнату, и ему даже хватило выдержки не хлопать дверью. Зашумела вновь вода.

— Сорочка, панталоны, чулки!

Я быстро надела все, что предложила Ольга. Потом мы еще раз взглянули на платья и решительно ткнули пальцем в синий бархат. Уж очень цвет был хорош.

К тому моменту, как Казимир вышел из уборной, замотанный в простынь, я уже была готова к выходу. Ольга колдовала над влажными кудрями и удивленно бормотала:

— Какие послушные у тебя волосы. Одно удовольствие их расчесывать. Тебе очень идет короткая стрижка. Мир, взгляни, хороша?

И развернула меня к полуголому мужчине, нисколько не смущаясь.

— Хороша, — коротко ответил Казимир, оглядывая меня с ног до головы.

— Там кувшин с отваром на тумбочке, — напомнила я, подмечая его покрасневшие скулы и помутневший взгляд. — Выпей.

— О да, не помешает, — пробормотал Долохов. — Оля, выйди. Мне одеться нужно.

На этот раз сестрица спорить не стала, молча вышла, а я за ней следом. Хотя предпочла бы остаться. Ну, или хоть в замочную скважину подглядеть. Жаль, Ольга не поймет.

— Он такой милый, когда ворчит, — усмехнулась моя новая родственница, подхватывая меня под руку. — Будь с ним осторожна. Не позволяй командовать.

— Я осторожна, — убедительно соврала я, бросая грустный взгляд на закрывшуюся дверь.

— Мир — ужасный тиран. Он часто берегов совсем не видит.

— Я заметила.

— Но ты не бойся давать ему отпор. Так даже лучше. Он совершенно невыносим, когда ему скучно. А ты с самого начала его веселила.

— Это он так сказал? — шмыгнула носом я.

Конечно, я же как скоморох. Только на потеху и гожусь.

— Да я и сама вижу. Он рядом с тобой все время улыбается. Я так рада, что он женился! Так, а это у нас что такое!

Она вдруг вытянулась и даже на цыпочки приподнялась. Я проследила за ее взглядом и усмехнулась: матушка в холле смахивала несуществующую пыль с тяжелых медных ваз.

— Госпожа Шелена, вы не одеты!

— Я и не собиралась…

— Как это так? Вы — теща!

Прозвучало это довольно грозно.

— И что?

— Как хотите, но на ужине быть обязательно! Я вам сейчас помогу!

Я с удовольствием наблюдала, как беспомощно матушка пытается оправдаться. Нет уж, страдать, так всем!

— Оля, Оля, а Ильян тоже должен за ужином быть?

— А сколько ему, двенадцать? — прекрасная хищница на миг задумалась, а потом задорно тряхнула золотистыми локонами. — Взрослый. Девочек с четырнадцати за общий стол пускают, а мальчиков раньше. Ему тоже нужна помощь?

— Да! — одновременно и с одинаковой радостью воскликнули мы с матушкой.

К ужину, когда приехали друзья Казимира — один с супругою даже — Ильян с самым недовольным видом сидел в кресле. В новой рубашке, жилете и узких замшевых штанах. Волосы у него в кои-то веки были аккуратно причесаны. И даже ногти почищены. Восхищаясь несомненным педагогическим талантом Казимировой сестры, я подмигнула брату и нервно огладила юбку. Хоть бы Марк успел приехать, мне уже очень страшно тут.

Но вышло даже лучше. Марк успел — и он был не один. С ним вместе заявился еще и Данил Озеров с супругою.

— Асур приехать не смог, — белозубо улыбнулся красавец Озеров. — У него дочка на днях родилась.

— Славная новость, мои поздравления! — хлопнул в ладони Казимир. — Проходите же скорее, нужно это дело отметить.

Жена Данила мне понравилась сразу: невысокого роста, в зеленом шерстяном платье на северный манер, она смущалась высокого общества точно так же, как и я. И то и дело поправляла шаль на чуть выступающем животе.

— Дети — это замечательно, — гудел Казимир, открывая бутылку вина. — Я очень люблю детей. Марк, вы меня порадовать не желаете?

— Могу предложить на воспитание любого из своих младших, — меланхолично откликнулся лекарь. — Выбирай. Я что-то уже не справляюсь.

— Расскажешь?

— Пусть лучше Ольга. Я пристрастен.

Мы сели за стол (Ильян, видя столько интересных людей вокруг, как-то даже выпрямился и расцвел), и Ольга, совершенно не стесняясь, принялась в красках рассказывать, как застала в собственном доме безобразную студенческую пирушку. Я же молча слушала, но не вникала в ее слова. У меня появилась любопытная идея.

Демид Гальянов и Серафим Синицын оказались мужчинами в высшей степени интересными. Оно и понятно — другие рядом с Казимиром не удержатся. Он их своим обаянием задавит, а ядовитыми шутками еще и присыплет сверху. Но эти держались настолько свободно, по-свойски, что и сами шутили в ответ, и по Казимиру без всякой сдержанности проходились, обзывая его то медведем с толстой шкурой, то горшечником. Ольга чувствовала себя в этой компании как рыба в воде, смеялась, шутила, стреляла глазами. Красивая жена Синицина тоже кокетничала вовсю. Данил Озеров, очевидно, был хорошо знаком со всеми присутствующими, хоть по возрасту был лет на восемь младше Долохова, и ему тоже скучно не было.

Зато Марк сидел в углу с самым унылым видом.

— Что, Пиляев, я слышал, твой братец заканчивает инженерный факультет? — спрашивал его Синицын. — Пусть ко мне приходит на ткацкую фабрику. Ежели толковый малый, то мы с ним подружимся.

— А ежели бестолковый? Кутить любит да ленив?

— Тогда тем более! Я и сам не дурак выпить! А ты думал, зачем я с Гальяновым дружбу вожу?

Демид Гальянов, владелец крупнейших в здешних местах виноделен, только усмехался.

— Да ты с кем только дружбы не водишь! — припомнил Казимир. — Кто ко мне революционера притащил? И главное, зачем?

— Ты про Снежина? Славный малый. Веселый, умный. Собуты… в смысле, собеседник приятный.

— Собутыльник твой в меня из пистолета хотел стрелять. Не очень красиво с его стороны!

— Чем же ты его так напугал?

— Денег не дал.

— А чего не дал? Много просил, что ли?

— А ты, Фима, теперь революционеров поддерживаешь? — вдруг остро взглянул на приятеля Озеров. — Не ожидал такого.

— Не поддерживаю, но сочувствую. Господа ищут справедливости для всех, разве это плохо?

— Твой Снежин свою сестру для благого дела революции не пожалел, — веско сообщил Данил, хмуря брови и уже без улыбки. — Похитил, запер в сарае… пытал. Дочку ее малую обещал убить, ежели сестрица с ним не уедет.

В гостиной воцарилось неловкое молчание.

Марк Пиляев страдальчески поморщился, но зато в игру вступила Ольга.

— Все правда, — холодно бросила она. — Матильду к нам в дом привезли, на ней живого места не было. Избита, изранена, ребра переломаны.

— Умерла? — тихо пискнула Синицина, прижав пальцы к губам.

— Только не в моем доме, — криво улыбнулся Марк. — Выжила. И замуж теперь за младшего Озерова собралась.

— Я не знал! — пылко воскликнул Синицын. — Я бы никогда…

— А то, что бомбы в государев дворец метали, ты тоже не знал? — прищурился Долохов. — Что государыню убили, наследника, совсем мальчишку, ранили? Об этом, чай, все газеты писали.

— Так не Снежин же, другие! Он-то княжич, он не мог!

— Упаси нас небеса от революций и бомбистов, — подвел итог Казимир, обводя тяжелым взглядом присутствующих. — Дураки они, у которых слишком много свободного времени и сил. Лучше б делами занимались, промышленность поднимали и все такое. Нешто на Севере заводов нет? Шахты кончились? Обвалы и сели перестали случаться?

— Согласна с Казимиром, — вдруг подала голос матушка. — Их бы в деревню всех. И козу выдать, а можно даже корову. Тогда на сладкие сладкие мечты о прекрасном будущем времени останется куда меньше.

Все засмеялись, и вопрос был закрыт.

Я же некоторое время еще размышляла о том, можно ли добиться правды и всеобщего благоденствия путем насилия. Наверное, даже можно. Правители стран нередко бывали тиранами, вводили жестокие налоги, суровые законы — стремясь исключительно к процветанию своей страны. Так и молодые северяне, маги, наследники древних родов, несомненно, ставили перед собой высокие цели. Как там Синицын сказал: справедливости для всех. Но все восхищение революционерами легко и просто разбивается об дуло пистолета, приставленного к твоему лбу.

Когда все поднялись из-за стола и проследовали в гостиную, матушка удалилась к себе. Марк, воспользовавшись моментом, вышел следом за ней. Аглая Озерова, сославшись на усталость, обратилась ко мне с просьбой проводить ее в какое-нибудь тихое место. Ей тоже было здесь неловко.

Славная молодая женщина, тихая и скромная. Мне она ужасно понравилась.

— Хотите немного полежать?

— Не отказалась бы.

— Посидеть с вами или лучше принести книгу?

— Вы очень любезны, Мари. Лучше книгу. Я обычно не такая бука, простите. Меня немного мутит и голова кружится.

— Вы в положении.

— Заметно, да?

— Самую малость. Уверена, мужчины даже не обратили внимания.

— Я их всех немного боюсь, — неожиданно призналась Аглая. — Они… сильные, властные, богатые. Особенно ваш Казимир. Простите, но он самый страшный из всех.

— Мне он кажется весьма симпатичным, — тихо усмехнулась я.

— Верю. Но он такой… жесткий. Суровый. Но только не с вами, да?

— Только не со мной, — кивнула я, заводя ее в одну из гостевых спален и помогая прилечь на постель. — Какую вам книжку поискать?

— Что-нибудь романтичное, пожалуйста. И без магии.

Я кивнула и сходила в комнату Ольги, где взяла с полки несколько любовных романов. Отдала Аглае, заглянула в кухню, где тоже было весело и шумно — кучеры и наши домочадцы как раз сели ужинать. Тут же нашлась и матушка, и Марк. Попросила Устю отнести Аглае горячего чая с пирожными, чтобы она не скучала.

Вернулась в гостиную, хотя лучше б осталась в кухне. Но статус супруги Казимира обязывал.

Вовремя.

Долохов, расслабленно раскинувшийся в любимом кресле с бокалом вина, которое он, кажется, только нюхал, кивнул мне и поманил к себе. Я подошла. Он поймал мою руку, усадил меня на подлокотник и громко сказал:

— Господа, у меня есть небольшое объявление.

Разговоры смолкли. Все обернулись к Казимиру. Тот выпрямился, тихонько вздохнул и веселым голосом продолжил:

— Все вы знаете, что я болен. У меня дырка в сердце, если изволите. Так вот, пришла пора сообщить вам, моим друзьям, что доктора вынесли мне приговор. Я умираю, жить мне осталось в лучшем случае до будущего лета.

У меня в ушах загрохотало. Я ведь знала об этом, но теперь прозвучавшие вслух слова словно обрели плоть. Запахло смертью, если позволите. Клянусь, я ощутила своей коже ее ледяное дыхание! Или то был сквозняк?

— Нет, это невозможно! — вскричала звонко Ольга. — Ты шутишь? Марк! — она огляделась и, не найдя своего мужа, вперила умоляющий взгляд в Озерова, тоже целителя: — Данил! Он шутит, да? Скажи мне, что это неправда!

— Это правда, Ольга, — грустно ответил Озеров. — Мы с Асуром осматривали его и поставили совершенно однозначный диагноз. Разумеется, тот же самый, что и Марк.

Плечи Казимира напряглись. Он нашел ладонью мои пальцы и крепко их сжал.

Ольга вдруг разрыдалась. Все остальные тоже выглядели подавленными.

— Что же, теперь я понимаю, зачем ты женился, — деланно улыбнулся Гальянов. — Хоть перед смертью и не надышишься, можно наконец отойти от дел и побыть немного счастливым.

— Отойти от дел? — усмехнулся Казимир. — Только не я. Напротив, я учу всему Мари. После моей смерти она станет владелицей фабрик. Я прошу вас ее всячески поддерживать. Ей нужны будут защитники и друзья. Сама представляете, что начнется.

— Молодая и богатая вдова, да еще такая хорошенькая, — протянула Синицына. — Да на нее коршунами нападут всякие… революционеры!

— И проходимцы навроде Анатоля Скворецкого, — усмехнулся ее супруг.

— А так же обрушатся всевозможные финансовые проверки, — добавил, поморщившись, Гальянов. — Я понял тебя, Казимир. Конечно, мы ее не оставим в трудную минуту.

В носу у меня защипало. Я порывисто поднялась и отвернулась от всех, будто бы потянувшись за кувшином с отваром, а на самом деле пряча слезы. Казимир очень благородный. Он не только оставляет мне, чужой для него женщине, все богатства, но еще и предоставляет личную гвардию. Уверена, его друзья позаботятся обо мне. Он и сам на их месте поступил бы точно так же.

— И, разумеется, я полностью оплачу учебу Ильяна и всех младших Пиляевых, — добавил Казимир, когда я подала ему стакан с лекарством. — Ольга, я создам фонд… ты будешь за это ответственной. Справишься?

Сестра его кивнула, всхлипывая.

Казимир медленно цедил отвар, оглядывая присутствующих.

— Спасибо, душа моя, за заботу. Каждое утро ты лично варишь для меня лекарство. Не думай, что я не замечаю. Однако, господа, что за унылый вид? Я еще не умер, полно меня хоронить раньше времени! Несите гитару!

Я изумилась. Гитару? У нас в доме есть гитара? Я впервые об этом слышу!

— Я принесу, — тут же вздрогнула Ольга. — Ты споешь нам?

— Разумеется. Сегодня буду петь о любви.

Я совершенно не понимала, как он может теперь веселиться. Все же мужчины — такие странные существа. Сидела рядом, с удивлением понимая, что Казимир и в самом деле играет — даже искалеченной рукой. У него получалось довольно ловко. А что голос у моего супруга приятный, я знала всегда. Он пел хоть и тихо, но красиво.

Потом гитара перешла к Гальянову, а я выскользнула из гостиной. В груди у меня было холодно и пусто, и никакие песни не могли заполнить эту ледяную бездну.

— Марк, можно тебя на пару слов? — заглянула я в кухню.

— Да, конечно, — поднялся целитель с готовностью. — Что-то случилось?

— Поговорим в кабинете.

Мы прошли в пустой кабинет Казимира, зажгли там свет. Я не знала, с чего начать, волновалась. Села на стул, снова вздохнула. Марк молчал, меня не торопил. Он вообще умел молчать, этот замечательный человек и добрый друг. Поэтому только я и решилась.

— Марк, мне нужен совет. — Я опустила глаза и нервно сжала пальцы. Разговаривать о таком с мужчиной было неловко, даже и с врачом.

— Я слушаю, Мари.

— Вопрос у меня… стыдный. Ну…

— Деликатный, я понял. Говори, я постараюсь помочь.

Зажмурившись, я тихо спросила:

— А Казимиру можно… супружеский долг исполнять? Ему это не навредит?

Марк хмыкнул, отошел к окну, уставился в черноту и спокойно произнес в никуда:

— А что, вы с ним… как брат и сестра живете?

— Ну, он не настаивал, — разговаривать со спиной доктора оказалось легче, чем прямо в лицо. — А я не предлагала.

— Ясно. Узнаю Долохова. Упрям как бык. Так что же, ты бы хотела?

— Я о ребенке думаю, Марк. Знаешь, мне кажется, Казимир был бы хорошим отцом. Возможно, если я понесу, мой муж… захочет жить дальше.

Плечи доктора напряглись. Да, я впервые озвучила вслух то, что терзало меня уже не одну ночь. Казимир не слишком-то цепляется за жизнь. Работа — это хорошо и замечательно, но она не удержит его на этой земле. Он многого достиг, он любит свое дело, но, кажется, недостаточно.

— Думаешь, Мир согласится на операцию ради того, чтобы увидеть сына или дочь? — глухо спросил Марк.

— Не знаю. Но если это не поможет, то что тогда поможет?

Он обернулся, и я увидела грусть и усталость на узком лице. Марк ведь тоже любит Казимира. Ему горько видеть, как угасает красивый и сильный мужчина.

— Это очень хороший план, Мари. Должно сработать. А если нет…

— То у меня останется ребенок от любимого человека, — твердо окончила я.

Марк походил по комнате, дергая себя за рукав, сел на стул напротив меня и тихо спросил:

— Так ты его любишь?

— Я его люблю, — безнадежно подтвердила я. — Не очень-то это весело — любить мертвеца.

— Он еще жив.

— Мне мало того, что осталось.

Пиляев кивнул и осторожно коснулся теплыми пальцами моих заледеневших рук.

— Риск, безусловно, есть. Во время соития сердцебиение учащается, разгоняется кровь. Но знаешь, приступ вообще в любой момент может случиться. Так что я как врач не считаю, что воздержание продлит его дни. Даже и наоборот.

— Спасибо за совет, Марк.

— Это моя работа.

Пиляев грустно улыбнулся и напомнил:

— Чем дольше тянем, тем больше рисков при операции. Поговори с ним, пожалуйста.

— Да, я поговорю.

Просидели до полуночи. Гости остались ночевать — все и сразу. Ольга, взглянув на измученную и испуганную меня, еще не привыкшую к роли хозяйки, взяла командование на себя. Развела всех по спальням, быстро убрала бутылки и стаканы в гостиной, пояснив:

— Усте и Просе вставать рано, готовить завтрак. Не стоит их беспокоить.

Я была с ней совершенно согласна.

Казимир молча и привычно распахнул окна, проветривая комнаты: мужчины курили, и запах висел довольно противный.

— Мари, я хотел бы тебя попросить, — тихо шепнул он, когда Ольга унесла на кухню остатки закусок, — переночуй один раз в моей спальне. Не хочу, чтобы кто-то заподозрил, что брак у нас договорной. Не бойся, я буду спать на полу.

— Зачем же на полу? — спокойно ответила я. — Кровать у тебя большая. Я и сама хотела предложить…

На самом деле мне это и в голову не пришло, но мысль дельная и мне на пользу. Я ребенка от него собралась рожать, надобно привыкать к его близости. Сегодня точно ничего между нами не будет, мы оба валимся с ног. Я не боюсь и уже почти не стесняюсь.

Казимир осторожно приобнял меня за плечи и поцеловал в висок. Я невольно вздрогнула и затаила дыхание.

Или все же боюсь?

А может, предвкушаю?

Почувствовав мое смятение, Казимир отшатнулся. Вернувшаяся Ольга поглядела на нас с подозрением, но промолчала. Впрочем, иное молчание красноречивее слов.

— Я пойду спать, — пискнула я. — Устала очень.

— Да, иди. Я закрою окна и тоже поднимусь.

Очень быстро раздевшись и забравшись под теплое тяжелое одеяло, я с трепетом ждала, когда появится супруг. Что он будет делать? Обнимет ли меня? Что-то расскажет? Как будет раздеваться — при свете или без? Я ведь так толком его и не разглядела, поняла только, что он не толстый, а мускулистый, и весь покрыт волосами. Когда скрипнула дверь, затаила дыхание. Увы, Казимир свет не зажег, тихонько прокрался в уборную и, видимо, переоделся там. Зашумела вода, потом утихла. Из ванной супруг вышел в халате. И в нем же лег в постель. Вот это обидно. Он что, меня стесняется?

Мысль была до того абсурдна, что я невольно улыбнулась. Конечно, нет, ему-то чего стесняться? Чай, не мальчишка желторотый, а взрослый опытный мужчина. Не может быть, чтобы у него любовниц не было, я в это никогда не поверю.

Не поворачиваясь и даже не шевелясь, он так и лежал на спине, опасаясь меня потревожить. Я попыталась что-то разглядеть, но это было бесполезно. Глаза закрылись сами собой. Сладко вздохнув, я покрепче обняла подушку и тотчас провалилась в сон.

А проснулась, конечно же, в одиночестве.

К счастью, клетчатое платье все еще лежало в кресле, никто не удосужился его унести в мою комнату. Сдается мне, ни Устя, ни Прося даже не заглядывали вчера в хозяйскую спальню. Его-то я и надела, памятуя о том, что неприлично показываться в одном и том же наряде два дня подряд.

Спустилась в гостиную, обнаружив там матушку, Снежану Синицыну и Аглаю Озерову. Они пили чай и мило беседовали о детях. Оказывается, у четы Синицыных их уже трое.

— Аглая, непременно наймите кормилицу, это очень облегчает жизнь. И нанек сразу двух, дневную и ночную.

— Митяй у меня ночью распрекрасно спит. И Миланкина Аленушка тоже по ночам никого пока не беспокоит.

— Ох, все детки разные. В любом случае — у меня младшей полгода, и я спокойно оставляю ее с нянькой и кормилицей и уезжаю на несколько дней.

— Не скучаете?

— Скучаю. Но сидеть с детьми в поместье — я же с ума сойду. Нет, больше детей мне не надо, два сына и дочь — достаточно. Чуть подрастут они, и переедем в Большеград. Там хоть какое, но общество. Кстати, мы так и не получили приглашение на свадьбу Симеона Озерова, а мне очень хочется поехать. Не могли бы вы напомнить своему деверю про нас?

— О, но я его сейчас совсем не вижу. Он окончательно перебрался в свой городской дом!

— И это объяснимо, — мягко заметила матушка. — Судя по вашим рассказам, дом Озеровых старый и совсем не большой. Там сейчас так много народу, а еще детки, няньки, помощницы… И в Большеград каждый день ездить уж больно далеко.

— Верно, — кивнула Аглая. — Папенька уже заговорил о перестройке поместья, но это он торопится. Милана, как оправится от родов, уедет домой. У Асура работы много, у него свой кабинет в Буйске. И заживем мы как раньше, спокойно и тихо.

Я поприветствовала дам и присела к ним за стол. Их разговоры были любопытны. И в самом деле, может статься, что ребенка мне придется растить одной. Няньку и кормилицу лучше б нанять по рекомендациям.

— Доченька, прекрасно выглядишь, — улыбнулась мне мама (как будто она видела, как я выгляжу! Мне кажется, я давно для нее что-то вроде расплывчатого пятна). — А у нас некоторая проблема.

— Какая же?

— Прося хочет уезжать в город следом за Ольгой. У нее, оказывается, там еще и любовный интерес.

— А что, тот кучер готов на ней жениться? — припомнила я молодого мужчину, что смотрел на нашу горничную влюбленными глазами.

— О, так ты знаешь? Готов, ждет нашего позволения.

— Так Прося — не наша собственность, — разумно ответила я. — Да и к Ольге она сильно привязана. Конечно, мы ее отпустим.

— Надобно новую горничную нанимать будет. А лучше даже двух. Работы хватит.

— Ох, я могу вам дать совет, — оживилась Аглая. — Моя сестрица себе в помощницы девочку из приюта забрала. Славная девочка, скромная, послушная. Все лучше в хорошем доме работать, чем на улицу идти или в фабричные.

Я вспомнила веселых и острых на язык работниц рисовального цеха и мысленно не согласилась. Не хуже там, чем какой-нибудь старой дуре прислуживать, это уж точно. Но у нас в доме никто над прислугой не измывается, полно, и Устя, и Ермол — почти как члены семьи. Казимир нередко с ними на кухне завтракает. Так что верно предлагает Аглая, надо будет об этом подумать.

— А большая ли девочка? — спросила мать. — Совсем кроху брать, так ее учить всему придется. Да и жалко их, сироток.

— Глупости, — неожиданно возразила Синицына. — В приюте ничего хорошего найти нельзя. Там если не лентяйки, то больные насквозь. Кашляют, от голода в обмороки падают. Да и чьи там дети? Все до одного нагулянные, которых матери бросили, чтобы прикрыть свой позор.

— Тогда тем более нужно съездить, — прищурилась я. — Казимир всегда помогал тем, кто жизнью обижен. Думаю, нам нужно, матушка, как можно быстрее найти новых помощниц. Тем более, ваш брат тоже девчушку из приюта взял в свой дом.

— Тришку? Да, она славная. И маг к тому же. Как в Большеград поедем, так сразу в приют и заглянем.

Снежана надула губы, но спорить больше не стала. Рассеянно погладила кошку, лежащую тут же, на диване, ловко перевела тему:

— Говорят, нынче в университете женщин стали учить. И не только на магическом факультете. Правда, с согласия родителей и не моложе шестнадцати лет. Мари, вы учиться не желаете?

— Нет, — содрогнулась я. — Ни инженером, ни лекарем мне не стать, там особые таланты надобны, а магический факультет тем более не для меня.

— А я вот собираюсь поступить вольным слушателем, — протянула Аглая. — Моя сестрица диплом получила и очень довольна. Только пару лет подождать придется, — и она коснулась мимолетно живота.

— А чай еще горячий? А кофе есть? — появилась в столовой царственная Ольга в розовом домашнем платье. Цвет шел к ее светлым глазам и нежной коже необычайно. — А где мужчины?

— Ушли на прогулку, — кивнула Снежана. — Садись. Налить тебе? Красивые чашки, кстати. Новые?

— Нет, давно уже. Марк с ними?

— Ну разумеется.

Ольга сморщила нос и чихнула. Потянулась за чашкой. Снова чихнула. Потом заметила кошку и удивилась:

— Ой! Откуда?

— Это наша Мышка, — сообщила матушка.

— Красивая Мышка. Я, пожалуй, прикажу готовить карету. Я люблю кошек, но чем они дальше от меня, тем лучше.

И снова чихнула.

Все верно. Вчера кошка, напуганная гостями, пряталась в кухне. А сегодня осмелела и вышла. Что же это, ее можно использовать как оружие против Ольги? Пока мне сестра Казимира надоесть не успела, поэтому я поднялась, подхватила кошку на руки и вынесла во двор. Пусть погуляет, ей полезно.

— Спасибо, — шмыгнула носом Ольга. — Я ценю твою заботу. Кстати, платье ужасное. Отдай его матушке. Ох, я имела в виду, что оно для более зрелых женщин. Приедешь ко мне, вместе пройдемся по лавкам.

— Как-нибудь потом, — туманно пообещала я.

— На следующей неделе. Я тебя как раз с Альмирой познакомлю и с Матильдой. Вы же приедете на свадьбу, да?

— Не думаю. Казимиру сейчас не до шумных сборищ, — горячо напомнила я. Ехать невесть куда на свадьбу к незнакомым людям я решительно не собиралась.

От уговоров меня спасло появление мужчин. Свежие, раскрасневшиеся, они вернулись с утренней прогулки, и гостиная сразу стала тесной.

— Был бы ты здоров, мой друг, устроили бы скачки! — провозгласил Гальянов. — Как раз земля подмерзла! Помнишь, как мы весною гоняли?

— Помню. Савва Ухов ногу сломал, а ты едва лошадь не сгубил.

— А ты в овраг свалился, ха-ха! А победил кто?

— Так Семка Озеров и этот… икшарский князь Барги нос к носу пришли. Потом князь нас учил танцевать нахэз (*военный икшарский танец).

— И вы все напились как свиньи и валялись в гостиной, — безжалостно закончила Ольга. — Я тоже все помню.

— Женщины! Вечно они все веселье портят!

Марк Пиляев улыбнулся и встал за спиною супруги, облокотясь на спинку ее кресла. Она запрокинула голову и улыбнулась мужу так светло и нежно, что мне тут же захотелось их двоих нарисовать. Запомню эту картину. Какие искренние чувства!

— Нам, пожалуй, пора, — тихо сказал Марк. — Пациенты ждут.

— Да и нам тоже, — кивнул Озеров. — Пока погода хорошая, поедем потихоньку.

Гости принялись собираться. Я наблюдала за этим с удовольствием. Мне все они понравились, но все же не терпелось остаться наедине с Казимиром. У нас было полно дел. Нужно съездить на заводы. Закрыть глиняный карьер на зиму. Утвердить новую роспись. Разобраться с цветным стеклом. Найти горничную. Выбрать учителей для Ильяна и меня.

Поговорить с Казимиром о детях.

Я точно знала, что с этим разговором тянуть нельзя. Марк сказал — чем раньше, тем лучше. И как только последний экипаж скрылся вдали, я позвала Долохова в кабинет. Он удивился, но спорить не стал.

— Случилось что, Мари? Мои друзья тебя обидели?

— Нет, что ты. Они прекрасные люди.

— Тогда о чем пойдет речь?

— Казимир, я ребенка хочу.

Наверное, нужно было как-то поласковее, начиная издалека. Но юлить я никогда не умела. Что же, слово уже сказано, поздно забирать назад.

Супруг мой грозно нахмурился и задал наиглупейший вопрос:

— Зачем?

— Как зачем? Хочу и все. Посуди сам: тебе наследник нужен.

— Зачем? — снова спросил он.

— У тебя заводы… два. Нечестно это — почти незнакомой девке их оставлять.

— Не девке, а жене. На то и рассчитано. Ты у меня умница, справишься. А не справишься — так продашь вон Гальянову. Он тебя не обманет, честную цену предложит. Больше голодать никогда не будешь.

Сказал и к окну отвернулся. Руки в карманы халата засунул и в кулаки сжал, будто я не вижу!

Я закатила глаза, обошла его и ткнула пальцем в грудь.

— Казимир, я серьезно вообще-то. Не хочу никаким Гальяновым дело всей твоей жизни оставлять. Справедливо будет, если дочь или сын заводы унаследуют. Я тебе никто, так, приблудилась случайно. А кровь твоя — это хорошо и правильно. Род продолжить нужно.

— Мари, ты вообще понимаешь, о чем говоришь?

— Думаю, что да.

— Золотая моя, — он подцепил пальцами мой подбородок и наконец взглянул прямо в глаза. — Дети просто так не появляются. За ними в постель ложиться надобно. Вдвоем.

— Да что ты ко мне как к маленькой! — осерчала я. — Я же из деревни! Неужели думаешь, что не знаю, откуда дети берутся?

— Знаешь, выходит? — снова брови хмурит.

— Теоретически, — поджала я губы. — Собачки, кошечки, овечки… Куры яйца несут, кошки котятся. Человека женщина рожает, когда от мужа, когда от любовника.

— И ты готова на это?

Я с любопытством разглядывала сердитое еще лицо, а потом лукаво улыбнулась и положила ладонь ему на грудь.

— Поцеловать меня хочешь?

— А можно? — дрогнул-таки голосом он.

— Нужно, — прикрыла я глаза.

Ничего не произошло. Пришлось приоткрыть один глаз и увериться: он все же медленно склоняет ко мне голову. Вытянула трубочкой губы и вздрогнула, когда Мир прикоснулся к скуле, потом к щеке. Сердце вдруг пустилось вскачь.

Первый мой поцелуй был осторожный и нежный. Я понимала — муж не хочет меня пугать. Мягко и неторопливо он ласкал мой рот. Поймал мою руку, закинул себе на шею. У меня отчаянно закружилась голова, я вцепилась в его воротник, боясь грохнуться на пол. От горячей ладони на пояснице задрожала, задохнулась.

Он отстранился, заглянул мне в лицо встревоженно.

— Все в порядке, Мари?

— Мне очень нравится.

Его глаза вспыхнули, щеки чуть покраснели.

— Не боишься меня?

— Ты совсем дурак, — я потянулась к его губам сама. — Хочу еще. Целуй же меня скорее.

— Сама напросилась, — выдохнул он, стискивая меня своими ручищами.

Второй поцелуй был совсем другой. Напористый, крепкий. Его язык уверенно раздвинул мои дрожащие губы, руки скользнули на талию, прижимая ближе, ближе — так, что мы почти слились в одно целое. Мешала только одежда, но даже сквозь нее я почувствовала, как грохочет сердце в его груди.

И немедленно встревожилась.

Оттолкнула его, положила ладонь на грудь, сдвинула брови.

— А ну-ка садись и дыши ровно. Сейчас я отвара принесу!

Он послушно упал в кресло, но меня не пустил. Потянул за собой, усадил себе на колени, уткнулся носом в мои кудри и весь затрясся. Не сразу я поняла, что он смеется, успела уже заволноваться.

Впервые я видела смех Казимира. Беззвучный, но настоящий.

— Не бойся, не помру от одного поцелуя, — выдохнул он весело, а потом все испортил, добавив: — А если помру, то счастливым. Это дорогого стоит, моя золотая.

Я затихла в его объятиях. Прикрыла глаза, наслаждаясь близостью. Сердце его успокоилось, снова застучало размеренно.

Его рука лениво гладила мое плечо. Казимир размышлял, я почти чувствовала, как скрипят шестеренки в умной голове.

— Так ты серьезно про ребенка? — наконец спросил он.

— Более чем.

— Я не против.

— Еще бы ты был против. Я все сделаю сама. Тебе нужно только… м-м-м…

Моя фантазия на этом иссякла, я надула губы, подумав, что он мог бы и помочь. В конце концов, он тоже будет участвовать в процессе зачатия.

— Я его ведь не увижу, Мари.

— Зато ты будешь знать, что оставил после себя наследие.

— Верно. Тебе тяжело будет.

— С деньгами и под защитой твоего имени? Не смеши меня. Справлюсь. Зато и заводы у меня никто не отберет, никто даже подумать дурного не посмеет.

— Тоже верно. Еще раз спрошу: ты точно этого хочешь? Или ради меня просишь?

Ради тебя, конечно, но так я и призналась!

— Мир, любая женщина мечтает стать матерью. Я не исключение.

— И в постель со мной согласна?

— Тебя еще раз поцеловать? — грозно спросила я. — С первого раза не понял?

— А и поцелуй, — фыркнул он. — В любое время можешь целовать, я прятаться не стану.

Ах вот значит как, Казимир Федотович? Вызов мне бросаете? Надеетесь, что я струшу и отступлюсь? Ну нет, я не такая. Поерзала на его коленях, повернулась и обняла за шею.

— Хочешь, я побреюсь? — неожиданно спросил супруг.

— А можно?

— Для тебя — хоть звезду с неба.

— Не нужно мне звезд, — улыбнулась я. — Мне другое нужно.

— Я тебя услышал. Дай мне немного подумать, хорошо?

— Ладно.

На самом деле его слова меня порадовали. Бежать в спальню прямо сейчас было страшновато. Лучше вот так, постепенно. Начиная с поцелуев.

***

Внезапно я чувствовала себя счастливой. Странное, почти незнакомое ощущение. С того дня, как умер отец, абсолютно забытое. Конечно, я старалась не унывать. Ловила кончиком носа солнечные лучи. Любовалась каплями росы на резных листьях крапивы. Наслаждалась хрустом мелкой рыбешки, обжаренный в муке, кислой терпкостью щавеля, запахом травяного чая, крошащимся в пальцах углем… Но это были лишь мгновения, словно проблески молний в грозу. Вот я счастлива, а вот уже ругаюсь с Ильяном и бегу поддержать едва не падающую мать. Думаю о том, что завтра нечего будет есть. И паутина в темном углу как будто бы даже привычна и родна, никакого желания нет ее убирать снова.

Теперь все изменилось. Я просыпалась уже с улыбкой на устах, предвкушая чудеса нового дня. Если за окном сияло солнце, я радовалась тому, что мы с Казимиром непременно выйдем погулять после завтрака. Если небо хмурилось, то я раздумывала, что приятнее — рисовать ли эскизы, с ногами забравшись в большое кресло в кабинете, раскрашивать ли чашки и кувшины в своей гончарной мастерской, а может — просто читать весь день?

Так получилось, что Казимир уступил мне свой кабинет, свой стол и свое кресло, перенеся бумаги и письма в гостиную. Растянувшись на диване, он ленился, читал газеты, беседовал о чем-то с Ермолом и Ильяном. Пил много чая с матушкой, с аппетитом ужинал и обедал. Писал много писем, дважды звал гостей.

Казимиру чуть поправился, я это видела. От того, что ему становилось лучше, и я была счастлива.

В те дни, когда приезжали Синицын или Гальянов,я пряталась в кабинете и доставала краски и кисти. Не то, чтобы я боялась друзей Казимира, просто чувствовала себя при их разговорах лишней. Стоило же взять в руки грифельный карандаш, голова выключалась напрочь. Вот и сегодня я вычерчивала новый чайник, маленький, пузатый и приплюснутый. Знаю, что никто не купит такую ерунду, что все хотят солидное, большое и с позолотой. А тут будут травы да васильки. И крышка в форме колокольчика.

Плевать. Мне нравится. Себе такой попрошу слепить. Или Ольге подарю, мне кажется, она оценит.

Послышались привычные уже шаги, передо мной лег набросок. Две косые буквы — С и М. И герб, вырезанный из какой-то старой газеты.

— Что это? — не оборачиваясь, спросила я, откладывая в сторону кисть и промокая ее бумагой.

— Подарок на свадьбу Симеону и Матильде. Мы приглашены. Дарить будем, конечно же, сервиз. На двадцать четыре персоны. Все, как полагается, с тарелками, чашками, двумя чайниками.

— С молочником? — улыбнулась я. — И вензелями?

— Да. На одной стороне инициалы, на другой герб Озеровых. Скромно и со вкусом. Нарисуешь?

— Конечно. А ты сам лепить будешь?

— Конечно.

Он стоял у меня за спиной, и я жмурилась от одного только звука голоса. И когда ощутила горячее дыхание, щекочущее шею, вздрогнула от предвкушения. Сразу стало жарко.

— Мне нравятся твои волосы. У такой стрижки масса преимуществ.

И поцеловал меня в изгиб шеи. Еще и еще раз. Так нежно и сладко! Мне вдруг захотелось, чтобы он меня укусил, и тут же тонкую кожу легко прихватили острые зубы. Я не смогла сдержать жалобный стон.

Губы тут же исчезли, и я застонала снова — теперь уже протестующе, с возмущением. Куда?

— Напугал?

— Нет! — фыркнула я. — Мало!

— Даже так?

Казимир сгреб меня в объятия и утащил на кресло. Посадил себе на колени — ему так нравилось — и принялся ласкать губами мою шею уже куда более активно. Я млела, откидывала голову, мурлыкала как кошка. Сделалось жарко, душно. Кожа сделалась невероятно чувствительной. Каждое прикосновение обжигало.

Губы обхватили мочку уха, пощекотали.

— Ты не носишь серьги, — пророкотал Казимир. — Какое упущение. Я отвезу тебя в ювелирную лавку.

— Зачем? Мне не нужно.

— Нужно. Не спорь с мужем. Еще тебе куплю ожерелье… — он снова спустился к шее, выцеловывая уже ключицы. — И кольца, много колец.

Теперь он занялся моими пальцами.

Ах, так это игра такая? Мне нравится!

— И браслет на щиколотку! — воодушевился супруг, вдруг ссаживая меня с колен и соскальзывая на пол. Туфелька полетела прочь, а чулок я дома не носила, тут тепло. Влажное прикосновение языка к косточке на щиколотке окончательно лишило меня разума.

— Где же ты видел такие браслеты? — пролепетала я.

— В Икшаре. Там женщины носят. С колокольчиками. Забавно.

Я немедленно захотела полюбопытствовать, откуда он знает, что у икшарских женщин под юбкой, но не успела. Его губы и руки поползли вверх по моей ноге. Медленно и неотвратимо.

— Что же ты творишь?

— Не бойся. Если захочешь — останови меня.

Я не хотела. Вцепилась пальцами в подлокотники кресла, тяжело дыша. Зажмурилась, потому что от странного зрелища — Казимир на коленях передо мной — голова кружилась еще больше. Подол платья поднимался выше, поцелуи текли следом, будоража, вызывая странный жар в животе и тяжесть в груди. Я отдавалась его рукам ровно до тех пор, пока его губы не коснулись кружева белья.

— Прекрати, хватит! — запаниковала я.

Он вдруг и в самом деле остановился. Разочарование смешалось с облегчением. Я заглянула ему в лицо и поняла, что он снова смеется беззвучно.

— Жаль. Мне понравилось. Ты потрясающе пахнешь.

Боги! Я закрыла вспыхнувшее лицо руками, едва не плача от смущения. Да разве можно такое вслух говорить?

Казимир стянул меня на пол, обнял, уткнулся подбородком в макушку и вкрадчиво прошептал:

— Что ты чувствуешь в моих руках, Мари? Расскажи мне.

Я дернулась возмущенно, стукнулась об его подбородок и затихла. Потом заговорила очень тихо.

— Мне жарко. И мурашки по коже. Иногда тебя слишком мало, иногда — слишком много. Все так сложно, Казимир.

— Все очень просто, милая. Посмотри на меня. Не прячься.

Я отстранилась и подняла мокрые ресницы. Его лицо сияло. Впервые я видела его настолько счастливым.

— Даже если я сегодня умру, то не в обиде на судьбу, — хрипло сказал он. — Я теперь познал и самое страшное, и самое прекрасное.

Дурак. Нужно же было все испортить! Опять умирать собрался?

— Мир, а если операция? — осторожно спросила я.

Он тут же поджал губы и потух.

— Нет уж. Не хочу, чтобы меня потрошили как утку. Лучше уж во сне умереть. Или рядом с тобой.

Очарование момента напрочь рассеялось. Я закатила глаза и поднялась с пола. Он не удерживал.

Вернулась за стол, поглядела на буквы “С и М” и принялась записывать, проговаривая вслух:

— Больших чашек без блюдец дюжина. Маленьких с блюдцами — дюжина.

— Зачем большие? — глухо спросил Казимир.

— Так интереснее. Симеон оценит. Тарелок глубоких — две дюжины. Маленьких плоских, широких плоских — столько же. Чайник, молочник, что еще?

— Супница, солонка. Блюдо еще и соусник.

— Записала. Все с инициалами.

— Да, строго белая посуда, черные с золотом буквы.

— А может, желтый цвет? Или голубой?

— Нет, только белый.

— Тогда большие чашки вычеркиваю. Оставим обычные.

— Да, так лучше будет.

Мы разговаривали так спокойно, будто не задыхались только что в объятиях друг друга. Будто и нет между нами ничего, только работа. И оттого сердце сжималось в груди. А у него? У него тоже?

— Как ты себя чувствуешь?

— Благодарю, вполне прилично.

— Гальянов уехал?

— Да, около часу назад. Не хочешь вечером на фабрику со мной съездить?

— Давай завтра? Я как раз эскизы подготовлю. Вместе выберем форму посуды. И да, хорошо бы на свадьбу еще стеклянные кубки послать. Гостей много будет, люди заинтересуются. Можно особо не усердствовать, все равно половину побьют. Зато запомнят.

— Хорошая мысль, так и сделаем. Пошлю Ермола на завод с письмом как можно скорее.

Казимир поцеловал меня в макушку и стремительно вышел, а я потерянно всхлипнула. Ну почему он такой… не гибкий? Как же больно его любить!

Пара слезинок упала на рисунок, краска поплыла. Я решительно вытерла глаза. Ну уж нет, я так быстро не сдамся. Времени все меньше, время утекает сквозь пальцы, уже зима на носу. Нужно торопиться.

Я еще долго сидела, безмолвно разглядывая пустой лист бумаги и разговаривая мысленно сама с собой.

Я люблю Казимира. Люблю так сильно, что дух захватывает. Не самое приятное открытие. Но вот в чем странность, меня даже не особо интересует, любит ли он меня. Это неважно. Моей любви на двоих хватит. Он меня не обижает, он целует, он делится со мной своими мыслями — это куда больше, чем я надеялась, когда соглашалась выйти за него замуж.

А я собираюсь его спасти.

Неожиданно мне стало душно, в глазах затуманилось. Я отложила рисунки в сторону и вышла из кабинета. Выглянула на крыльцо, уставилась в ясное синее небо. Когда отец погиб, когда матушка слегла, я толком не думала ни о чем. Жизнь продолжалась… но не для всех. А теперь стало страшно. Как же это так — умереть? Не видеть больше ни птиц, ни деревьев, ни дождя. Не дышать, не сомневаться, не любить. Стать ничем, пустотою, грудою гниющей плоти где-то под землей. Вот ты был — а потом тебя нет. И даже самые близкие смирятся и забудут.

Может, и есть в этом какой-то покой, даже вселенская справедливость. Кто-то умирает, кто-то рождается. Не будет детей у Казимира — появятся у Ольги. Род все равно продолжится. Мы на этой земле лишь гости. Приходим голые и с собой ничего не забираем.

Не позволю.

Встряхнув волосами, я зашипела и прищурилась. Не позволю! Казимир мой, я не отдам его смерти. Если есть шанс на спасение, то я должна его использовать. Знать бы, как его уберечь! Я бы свою жизнь за него отдала, если б могла…

Отдышавшись и озябнув, вспомнила, что вышла на крыльцо в домашнем платье, вздохнула и вернулась.

— Ты как себя чувствуешь? — мирно спросила супруга, обнаружив его в гостиной с письмами в руках. — Помощь нужна какая-нибудь?

— Знаешь, мне будто бы легче. Дышится легко, в груди спокойно, — Казимир поглядел на меня… странно, будто бы встревоженно. — Если так и дальше пойдет, то я поеду в Большие Лисы, там белую глину тоже добывают. И красную. Погляжу, какое качество, руками потрогаю.

— Так почему просто образцы не запросить? — привычные наши разговоры меня успокоили, я села в кресло и наклонилась ближе к Миру, уже ожидая узнать что-то новое и интересное. Не разочаровалась.

— Образцы они какие угодно послать могут. А мне нужно потрогать, понюхать, почувствовать. Я же все-таки маг. Я всегда сам в карьер спускаюсь, да пальцами разминаю тамошнюю глину. Она мне все и рассказывает.

— Что же — все?

— Как ложиться будет, какая у нее пластичность. Будет ли трещать при обжиге, хорошо ли звенит чашка из такой глины. Можно, конечно, состав химический изучить, но это дольше. Да и зачем, если я и так пойму?

— Вот уж чудеса! — выдохнула я восхищенно.

— Магия и опыт, причем даже не скажу, что здесь важнее. Но и ты так умеешь.

— Я?

— Да. Ты, когда холст видишь, разве не чувствуешь, как на него краски лягут, какая картина выйдет?

— Ну… иногда, — признала я. — Но то не магия. А просто… желания мои.

— А для тех, кто рисовать не умеет — магия. Вон Ольга сколько билась, а даже дерево ровное нарисовать не могла, что уж про портреты говорить. А ты тогда к нам в дом ворвалась и за пару минут одним лишь росчерком грифеля сотворила чудо.

— Не путай магию и талант! — сдвинула брови я.

— Так это одно и то же!

Нет, его не переспорить! Да не больно-то и хотелось.

***

А поутру случилось сразу два чуда. Во-первых, спустившись к завтраку, я Казимира не сразу признала. За столом сидел, без сомнения, знакомый мне мужчина. Широкоплечий, с взъерошенными русыми волосами, в любимой темно-синей блузе. Вот только лицо у мужчины было странно-молодым и гладким. Честно признаться, если б не рубаха, я б перепугалась, а так только застыла на пороге и заморгала.

— Ты побрился? — Глупее вопроса нельзя было и выдумать. Сама же видела, что побрился.

— Ты вроде бы хотела. Смешно, да?

— Красиво очень, — честно сказала я. — Сразу лет десять скинул. И подбородок у тебя с ямочкой.

— А я уж и забыл. Тебе нравится? Если нет — обратно борода быстро отрастет.

— Я тебя теперь нарисовать хочу.

— Ну, ради этого стоило бриться.

Надо же, какой он, оказывается, красивый. Он и раньше мне нравился, а теперь — глаз не отвести. И глаза будто ярче стали, и губы… Ох, не стоит о них думать, совсем не время! Тем более, что мы на завод ехать собирались.

Но так вышло, что Казимир поехал один, потому что после завтрака к нам заявился Марк Пиляев с большим деревянным ящиком.

— Ольга что же не приехала? — расстроился Казимир. — Опять обиделась на что-то?

— Она после вашей кошки в прошлый раз весь день носом шмыгала. Да я ненадолго, очки привез для Шелены. О, ты побрился? Тебе так лучше. Сразу на молодожена стал похож, а не на деда невесты.

Ох уж этот Пиляев и его злой язык!

И все же он не пустил Казимира ехать, пока не осмотрел его. Состоянием Долохова целитель остался доволен.

— Сразу видно, что Марушка тебя бережет. Будто бы даже сердце укрепилось. Что за чудеса?

— Мир хорошо спит, гуляет и совершенно бросил курить, — тут же сообщила я. — Жирного и сладкого почти не ест, кофий пьет только со сливками. Ну, и отвары я каждое утро варю свежие.

— В следующий раз я буду всем больным рекомендовать жениться. Это очень благоприятно действует на здоровье. Езжай уже, не ворчи. Сегодня можно. Мы и без тебя тут управимся.

Казимир заместо меня прихватил с собой Ильяна. Я расстроилась, но не так, чтобы сильно — матушке я сейчас была нужнее. А Ильяну все равно скучно, он уже все книги перечитал из Казимирова кабинета и теперь слонялся по дому без дела и ныл, что в деревне веселее было, ведь там полно друзей, а здесь, кроме конюшен, ничего любопытного и нет.

Просчитался, конечно.

Оказалось, что подбор очков — дело интереснейшее. Даже увлекательнее, чем покупка платьев. Матушку усадили в кресло, разложили на столике перед нею множество стекол: тонких, толстых, кривых и не слишком. На потолке плясали солнечные зайчики, Марк попеременно закрывал матушке то один глаз, то другой деревянной лопаткой, а потом подносил стекла и требовал смотреть в окно, на меня, на кошку, что терлась об его брюки, на книгу, на потолок, на его пальцы…

— Вижу. Теперь не вижу. Три пальца. Ох, дерево за окном! Марушка, ты вообще расчесывалась сегодня? Да что за ерунду в газетах-то пишут, сто лет их не читала и, видимо, правильно делала!

Я хлопала в ладоши в восторге. Потом Марк что-то мерял в матушкиных глазах, светил фонариком, записывал… А под конец попросил помощи у меня.

— Вот что, мои дорогие. Стекла мы, кажется, подобрали, теперь нам нужно выбрать форму оправы. И тут уж надежда только на Марушку. Она художник, пусть выбирает самую красивую.

И снова началось веселье. У Пиляева в коробке оказалось не меньше десятка пустых очков разной формы: круглые, квадратные, большие, маленькие… Мы перемеряли их все и выбрали овальные, серебряные, на цепочке. Матушка в них выглядела строго и как будто бы утонченно.

— Что же, Шелена, все с вами ясно. Вам нужно двое очков. Одни для повседневной носки, а другие для чтения. И у вас глаза по-разному видят, поэтому простые очки из аптеки вам не подходят.

— Так что же, я теперь вышивать снова смогу? — прижала руки к груди матушка.

— Сможете. Я больше скажу: у Озерова и Синегорского жены — парочка артефакторов. Они вдвоем умеют творить настоящие чудеса. Отвезу им оправу и попрошу заклинание наложить, чтобы глаза не уставали, а может, даже…

Он не закончил, пожал только плечами, но мы поняли по-своему. Может, зрение даже потихоньку будет восстанавливаться.

— А для сердца такого заклинания нет? — с надеждой выдохнула я.

— Боюсь, с этим сложнее, — хмыкнул Марк. — Казимиру уже заклинания не помогут. С глазами чуть проще, в них дырок нет.

— А что в них есть? — заинтересовалась я.

— Ну, нас учили в университете, что в глазе несколько оболочек. Тебе точно интересно?

— Пожалуй, что нет, — подумав, призналась я. — Марк, а ведь такие очки-артефакты стоят очень-очень дорого, да? Это и стекла специальные, и работа тонкая.

— Верно. Но я разговаривал с Миланой Синегорской, ее очень заинтересовала моя идея. Она будет рада попробовать. Думаю, готовые очки привезу через неделю, а то и раньше. Нам всем очень любопытно, что из этого получится.

— Моя благодарность вам бесконечна, Марк, — выдохнула матушка. — И девочкам-артефакторам тоже, разумеется! Я их вечная должница.

— Бросьте, мы же родня. Не о чем и разговаривать, я рад помочь.

И все же мы его расцеловали от всей души, насилу бедняга вырвался.

Мужчины вернулись уже затемно, усталые, румяные, довольные жизнью. Со смехом рассказали, что бритого Хозяина не сразу признали, едва даже не поколотили, но потом долго извинялись. Я хихикала и тихонько рисовала в блокноте гордый профиль: высокий лоб, крупный нос, чеканный подбородок. Зачем только мужчины бороды носят? Особенно красивые? Он же такой… ну… интересный стал. А может, и хорошо, что у него была борода. Я сначала его характер узнала, а уже потом увидела, что он собой ладен. Так, наверное, даже лучше.

Жалела я только о том, что не нашла в себе смелости переехать в мужнину спальню. Сдается мне, Казимир инициативу проявлять не собирается. Не то боится меня, не то привыкает. А ведь время идет, уже трава по утрам совсем седая, листья последние облетели, да под юбку нужно надевать толстые вязанные чулки, чтобы ничего не отморозить. И кошка наша не больно-то рвется гулять, все больше дремлет на кухне.

И вообще — холодно! Одной да в узкой кровати — холодно и неспокойно! Непременно за завтраком о том Казимиру намекну. Пусть попробует мне отказать.

За завтраком с духом не собралась, а вот когда мы ближе к обеду кофию выпить сели только вдвоем, я почти решилась. Самое время поговорить с любезным моим супругом о том, что в семейной жизни пора что-то менять.

Не успела, конечно же. Едва Казимир добавил в свою чашку сливки, в двери заколотили так, что стекла в доме затряслись. Ермол бросился открывать. Сразу стало понятно, что это все не к добру.

И верно, в гостиную влетел юный запыхавшийся гонец, на вид ровесник Ильяна.

— Казьмир Федот… Казьмир Федотыч! Там карьер обрушился, — выдохнул мальчишка. — Люди… пострадали!

Казимир подскочил. Схватился по привычке за выбритый подбородок, видимо, чтобы дернуть себя за бороду. Скривился, тряхнул головой:

— Немедленно выезжаю. Погибшие есть?

— Двое вроде.

Я подскочила следом:

— Я с тобой!

— Куда? Дома сиди. Я верхом, так быстрее.

— Ну и я верхом, зря, что ли, училась?

— Мари, не для женских глаз зрелище.

— Ты меня хозяйкой оставить вздумал. Мне нужно все это знать! — упрямо ответила я. — К тому же тебя одного не отпущу, вдруг в дороге дурно станет!

Казимир застыл. Поглядел сначала на меня, потом на мальчишку-гонца, у которого глаза горели любопытством, потом кивнул:

— Одевайся быстрее и в мужское. Ильяна позови, захочет — с нами едет.

Зачем нам еще и Ильян, я понятия не имела, но спорить благоразумно не стала. Своего добилась и славно. Побежала одеваться: благо, одежды на мальчика в доме теперь имелось предостаточно. Толстые штаны, вязаные гольфы, сапоги высокие. Шерстяная рубаха, короткую кожаную куртку, платок на шею. Шапку на затылок. Что я, что Ильян — не сразу и различишь. Брат был разве что ростом меня уже на полголовы выше.

Отчаянно ворчащий Ермол вывел мне мою Липку, ту самую, на которой я не слишком уверенно сидела, да шепнул, что поедет вместе с Ильяном за нами следом на бричке. Ежели свалюсь в канаву — замерзнуть не успею, они подберут. Было не смешно, но я все же чуть успокоилась. Признаться честно, обвал на карьере меня волновал мало. Я пока и вовсе не представляла, что это такое. А вот за Казимира волнительно, я привязала к поясу сразу две фляги с укрепляющим отваром. Хотя в последние недели он и чувствовал себя гораздо лучше, я не хотела рисковать.

Взгромоздившись на покорную лошадку, я выпрямила спину и тронула поводья. Успокаивало меня лишь то, что Ильян и вовсе верхом ездить не умел. А Казимир даже не злился на то, что я столь неуклюжа, а спокойно подсказывал мне, как лучше перенести вес или объехать очередную кочку. Он снова заледенел, превратился в этакую каменную глыбу без эмоций и чувств. Значит — внутри у него пожар. Как только приедем — волью в него отвар пусть даже и силой.

К карьеру мы ехали без остановок. Как бы у меня ни ломило спину, я не осмелилась просить пощады. Сама вызвалась, сама и виновата. Да и ехать два часа, не помру я за это время. И все же Казимиру пришлось стаскивать меня с Липушки самому, я даже не сразу смогла разжать застывшие пальцы. Муж отнес меня на руках в деревянный барак, усадил там на жесткую лавку возле стены да приказал какому-то мужичку напоить меня горячим чаем, а сам побежал к реке. Не слыша ничего, не чувствую вкуса, я выпила две большие чашки чего-то обжигающего, а потом потянулась, хрустнув позвоночником, нащупала под рубахой флягу с отваром и поднялась на подкашивающиеся ноги.

У реки было шумно. Орали люди, визжала какая-то баба, скрипели колеса и цепи. Уверенно растолкав толпу, я нашла Казимира. Он стоял на самом краю обрыва и слушал коренастого бородатого мужичка, на вид довольно молодого.

— Говорю же, подсобил кто-то, Казьмир Федотыч! У меня все строго! Я все опоры кажный вечор проверяю! И блоки промазываю! И веревки, веревки тоже в порядке были! Надысь перетерло одну, так мы заменили!

— Верю тебе, Онисим, — гудел Долохов. — Ты мужик основательный. Так, говоришь, деревяшки подломились внезапно?

— Как есть подломились! И я бы еще посмотрел, нет ли на них следов топора.

— А кому я велел консервировать карьер на зиму?

— Так это дело не одного дня! — топнул ногой Онисим. — Вода еще не встала и долго не встанет, глина послушная. Вон там, по левую руку, мы уже блоки-то убрали, а тут еще хотели…

— Много хотели, — обрубил Казимир. — Ты ведь понимаешь, что у людей погибших — жены и дети?

— Понимаю, — скис мужичок. — Вы эта… мое жалование им отдайте. Виноват я. Нужно было прекращать работы, как вы сказали. А я думал…

— Двое погибли?

— И трое поломались. Теперь долго лежать будут.

— Целителя я оплачу. А вдовам и детишкам пенсию выпишу. Пусть ко мне приходят, буду разговаривать. Эх!

— И все же, Казьмир Федотыч, диверсия это, — упрямо повторил мужичок, надвигая на лоб меховую шапку. — Доски проломиться никак не могли, они крепкие были, я головой ручаюсь.

— Проверим.

Он огляделся и, найдя меня глазами, жестом подозвал к себе. Я подошла.

— Знакомься, Мари — это Онисим Бойков, мастер на карьере. Пока меня нет — он главный. Онисим, это жена моя, Мари. Ежели со мной что случится — она наследница и хозяйка.

Мужичок с сомнением оглядел мой наряд, но спорить не посмел. Стянул шапку, поклонился:

— Здравы буде, Мария…

— Марьяна Игнатовна.

— Во. Марьяна Игнатовна. Сожалею, что вас потревожили.

Я кивнула, ткнула Казимира в бок и шепнула:

— Отвар.

— Потом, — одними губами ответил он.

— Сейчас, и не спорь.

— Ладно, давай.

Я достала из-под одежды флягу и подала Казимиру. Он выпил за раз, поморщился и пояснил:

— Жена меня лекарство от сердечной боли пить заставляет. Строгая она у меня, не забалуешь.

На губах мастера мелькнула слабая улыбка.

— Ну что, Онисим, полезли вниз, что ли, смотреть твои доски? Мари, душенька, обожди в бараке, там печка есть. Не стой на ветру. А как Ильян приедет, так его сюда шли. Он ловкий и глазастый, пусть к нам спускается.

Я кивнула. И поспорила бы, но самой мне лезть в карьер страх как не хотелось. Холодно, мокро, глина скользкая. Тут из женщин только две поварихи и были, а работали лишь мужики, да все молодые. На фабрике вот больше старики и мальчишки, там физическая сила не слишком важна.

Словом, я послушалась супруга беспрекословно. Хотя, конечно, и ему бы не след по грязи лазить, но попробуй его останови! Он не поймет и не простит, если я его на людях уговаривать начну остаться в стороне. Хоть и настаивал Казимир, чтобы я в его дела вникала, но все равно есть работа женская, а есть мужская. Мужикам — глину копать, а женщинам — горячий обед варить, посуду мыть да столы протирать.

Возле печи в бараке было жарко. Я скинула куртку и шапку, взлохматила мокрые от пота волосы. Рядом со мной на лавку опустился Ермол.

— Жива, хозяюшка? Как доехали?

— Ни разу с лошади не свалилась, — вяло ответила я.

— Вот и славно. И куда спешила? Довез бы я тебя ничуть не хуже, чем братца.

— Мне казалось, что чем быстрее, тем лучше.

— А толку-то? Час-другой уже ничего не изменит. Те, кто помер, уже не проснутся. Спешить на свадьбу надобно, а не на похороны.

Я скривилась, едва сдержавшись, чтобы не показать этому мудрецу язык. Он прав, конечно. Я могла бы с комфортом доехать в экипаже. Все равно сижу тут без дела. Но… Зато я уверена, что с Казимиром все в порядке. Нет, я не жалела.

Хозяин с Ильяном вернулись спустя несколько часов, промокшие и перепачканные глиной с ног до головы. У братца даже на носу разводы были, да еще перчатки он где-то потерял и, кажется, обморозил руки. Но ничего, улыбался, не ныл. Видимо, по душе ему такая работа. Может, когда-нибудь Ильян мне добрым помощником станет?

— Дара, налей супа мужчинам, — попросила я повариху, с которой, конечно, уже познакомилась. — Ну что там?

— А бес его знает, — вздохнул Казимир. — Доски и в самом деле крепкие, свежие были. Может, и подрубили, да только теперь уже не поймешь. Даже дознаватели не найдут ничего, там же глина.

— И что теперь?

— Да ничего. Мертвых хоронить, раненых лечить. Карьер закрывать немедля. Вы домой езжайте, я тут сам.

— Я с тобой.

— Золотце мое, обещаю, что вернусь целым и невредимым. Хочешь, Ильяна мне оставь, ему тут дело найдется. А сама не мерзни, поезжай с Ермолом.

Я, конечно же, заупрямилась, и Казимир махнул рукой. Некогда ему было со мной спорить. Поэтому домой мы возвращались по темноте, все злые и уставшие (кроме Ермола, этот-то всегда всем доволен). Ехали медленно, следом ползла еще телега с ранеными. А куда их? Им тепло и уход нужен, а до усадьбы-то всяко ближе, чем до Большеграда. Казимир справедливо рассудил, что домой их лучше вернуть твердо стоящими на двух ногах, дабы не добавлять тревоги семьям.

Ах, если бы мой отец когда-то работал на Долохова! Возможно, и не умер бы так глупо.

Начался дождь, что не прибавило никому настроения. Хорошо, хоть не ливень, а так — холодная мелкая морось. Я подняла воротник и покрепче прижалась к Казимиру. Он нашел, во что переодеться, был сух и горяч. Обхватил ручищей своей за плечи, поцеловал в висок, и сразу полегчало.

Хорошо, что он меня не ругает, хоть я вела себя неразумно. Странно, и почему я его боялась раньше? Он же никогда на меня зазря даже голос не повысил, а на все дерзости лишь смеялся. Бережет меня Казимир Федотович, заботится. Я уж думать начинаю, что он меня тоже… любит. Просто не в его характере про чувства свои разговаривать.

А дома начались суета и волнение. Размещали раненых, матушка заставляла заледеневшего Ильяна принять ванну, Устина громко требовала, чтобы мы с Казимиром поужинали и выпили на ночь молока с медом. Словом, полная благодать. Я от ужина отказалась, Казимир отправился сразу в уборную. А когда он оттуда вышел в своем любимом халате, то обнаружил меня в своей постели. Не успел даже рта раскрыть, как я заговорила:

— Надо соблюдать приличия. Ты представил меня своей женою, значит, пока в доме чужаки, спать будем вместе.

— Так они на первом этаже и вообще лежат. И не встанут, пока доктор не приедет.

У него подозрительно подрагивали плечи, но взгляд был совершенно серьезен.

— Ну и что, что лежат! Думаешь, для сплетен много нужно?

— Не буду спорить, Мари. Конечно же, ты права. Кстати, а почему Марьяна?

— А?

— Ты назвалась Марьяной Игнатьевной.

— Так это имя мое. А Марушкой меня родители кличут… Кликали.

— А в ратуше тебя как Марушку в метрическую книгу записали, — крякнул Казимир. — Что же выходит, и не жена ты мне?

— Еще как жена, — заверила я его. — Разве есть разница?

— Весьма существенная. Нужно будет ехать исправлять, — он нахмурился, вздохнул и сбросил халат. Я даже зажмуриться не успела. Одна радость, что он был в кальсонах, а не весь голый.

Кровать прогнулась под тяжестью мужского тела. Я лежала тихо как мышка и пристально разглядывала потолок. Казимир погасил светильник.

— Ты все-таки меня боишься.

— Ни какпельки.

— Тогда иди сюда.

И он сграбастал меня своими ручищами и прижал к горячему боку. Я уткнулась носом ему ему в волосатую грудь, чихнула и недовольно заворочалась.

— Медведь ты, как есть медведь. Огромный и пушистый.

Он тихо фыркнул.

— Раз уж все равно пришла, так хоть на ночь поцелуй.

Сердце у меня замерло, а потом пустилось вскачь. Неужели мы вот сейчас… Не время, наверное! Может, и не место даже. Хотя если все время думать о том, когда можно, а когда нет — этак я до лета невинной девицей останусь!

Поэтому я, отбросив сомнения, приподнялась и вслепую, в темноте нашла сначала его колючий подбородок, потом щеку, потом — губы. Он позволил себя целовать… но и только! Нет, это совершенно невыносимо! Я грубо пихнула его в грудь и прошипела:

— Да что ты меня опять дразнишь?

— Я? И не думаю.

— Где моя брачная ночь?

— Золотце, сегодня был сложный день. Замерз, устал как собака, расстроен очень. Не хочу тебя разочаровать.

Я заскрипела зубами. Хотелось многое от злости наговорить: и про то, что он, видать, и вовсе не знает, что делать с женою, и про то, что уже второй месяц лишь обещает, и про то, что он не разочаровать не хочет, а просто… меня не хочет. Но я прикусила язык. Во-первых, в глубине души я знала, что не права. А во-вторых, меньше всего на свете он заслужил подобных упреков.

Ну да. Он и в самом деле устал. И мне стоит потерпеть и вести себя прилично, как и положено скромной и кроткой жене.

Проснулась я от неспешных, ласковых поцелуев. Распахнула глаза и узрела лицо Казимира — близко-близко. Его губы прильнули к моей шее, а рука (ой, мамочки!) уверенно скользила вверх по бедру.

— Ты же устал, — хрипло пробормотала я, ничего пока не понимая.

— Я выспался.

— Голодный, наверное.

— Еще какой голодный, — и словно в доказательство, он укусил меня за плечо.

— Мир, ты всерьез?

— Остановишь меня?

Я прикусила губу. Теперь — при свете дня — не готова оказалась я. Ночью все казалось проще. Он мужчина, я женщина, мы в одной постели…

Не спрашивая, не замечая моего смущения, он ловко стянул просторную ночную сорочку и тихо выдохнул с восхищением:

— Ты невероятно хороша, Мари. Не дрожи, я не буду ничего делать, пока ты не попросишь.

Я хотела напомнить, что вчера уже просила… но когда он дотронулся до моей груди, захлебнулась вздохом. Успеем еще поговорить…

Цепляясь за его могучие плечи, кусая губы и жмурясь, я принимала его ласки. Руки, губы, язык… Казимир знал о телесной любви куда больше, чем я могла помыслить. Для него не было никаких запретов. Терпеливо и нежно он сводил меня с ума и дождался, наконец, что я взмолилась:

— Не мучай меня больше!

— Разве тебе не нравится?

— Очень, очень нравится.

— Тогда чего ты хочешь?

— Я не знаю! Дай! Прямо сейчас!

И он дал. Его пальцы творили что-то невообразимое. Меня всю выгнуло, волна ослепительного наслаждения накрыла с головой. Я, кажется, закричала и даже заплакала. Одним движением он накрыл меня собой, раздвинул колени… Я уже ничего не понимала, ошеломленная, оглушенная случившимся, и даже короткая резкая боль едва ли привела меня в чувство.

А потом Казимир отстранился и притянул меня к себе на грудь. Погладил по волосам. Тихо спросил:

— Ты как, маленькая? Я тебя сильно напугал?

— Очень, — усмехнулась я. — Ненавижу тебя… — и, выдержав драматическую паузу, продолжила: — И от этого ты так долго бегал? Если б я знала, что супружеские объятия столь прекрасны, я бы пришла к тебе в постель сразу после свадьбы.

— У меня сердце слабое, — проворчал Казимир. — Уже успел испугаться. Лисица ты рыжая!

— Заслужил! — и я смело укусила его за нос. — Можно спросить?

— Все, что угодно, моя радость. Задавай любые вопросы.

— А ты сам… ну…

— Да.

— Так быстро?

Он хрипло рассмеялся и пояснил:

— Я терпел долго. И потом, тебе в первый раз много и не нужно.

Удовлетворенная ответом, я потянулась, натыкаясь рукою на… на свидетельство его лжи. Что-то непохоже, что он “да”. Впрочем, сейчас мне ничего больше не хотелось, только принять ванну и, наконец, позавтракать, поэтому я сделала вид, что ничего не заметила.

— Как думаешь, я могу понести теперь? — спросила, поднимаясь и заворачивась в простыню.

— Возможно. Мне-то откуда знать, я не доктор, — Казимир сел на постели, пожирая меня жадным взглядом. — Но вечером мы можем… продолжить близкое знакомство. Никаких больше раздельных спален, моя дорогая.

— А мне с тобой рядом спать больше нравится, — кивнула я. — У тебя кровать удобнее и ванна больше.

Не ведая, какой удар нанесла самолюбию супруга, я легкомысленно упорхнула в уборную. Алые разводы на бедрах меня немного удивили, но я ведь знала, что так и должно быть, поэтому переживать не стала. Все прошло замечательно, я охотно повторю это вечером, а сейчас — завтрак! Я ужасно голодна!

В столовой я неожиданно обнаружила Данила Озерова. Он с аппетитом уплетал кашу с ягодами в компании матушки и Ильяна.

— Данил, а вы тут какими судьбами?

— Нас известили о вашей беде. Приехал ночью узнать, не нужна ли помощь.

— Очень нужна, тут раненые!

— Я видел. Сделал все, что смог.

— Вы настоящий друг, Данил!

Сегодня я была столь счастлива, что могла расцеловать весь мир. И целитель это заметил.

— Прекрасно выглядите, Мари. Вся цветете.

— Благодарю. Это потому, что Казимир — очень заботливый супруг.

Я и вправду считала, что мне очень повезло с мужем. Если бы не его болезнь, мы могли бы быть еще счастливее.

— У вас хватит сил его осмотреть? Мне кажется, Миру чуточку лучше.

— Разумеется, я на него погляжу, — кивнул Данил. — Я останусь у вас в гостях на пару дней, так будет лучше всего. Не стесняйтесь обращаться ко мне с любым недомоганием.

Я кивнула, твердо зная, что сама лучше доверюсь Марку Пиляеву, чем княжичу Озерову. С Марком как-то проще.

Данил подтвердил слова Марка: Казимир и в самом деле был в полном порядке. Дырка в сердце никуда не делась, но какой-то серьезной угрозы жизни пока не было. Даже не смотря на то, что Долохову пришлось вчера серьезно поволноваться. Сам же Казимир ворчал, хватался за несуществующую бороду и грозно хмурил брови, а потом глядел так пристально, что меня в жар бросало. Интересно, то, что было утром… ему понравилось? Захочет ли он повторить?

Мои щеки вспыхивали от каждого его слова и взгляда. Я не могла не вспоминать о случившемся. Решила спрятаться в кабинете — нужно было дорисовать эскизы. А у супруга своих дел немало, не стоит мешать.

Вечером я была поцелована в лоб и уложена спать без всяких намеков, наутро проснулась одна в постели. Потом Мир уехал вместе с Данилом на несколько дней — хоронить погибших и договариваться о выплатах пенсий вдовам. Я осталась одна.

Вот же странный человек, разве правильно это — сбегать от молодой жены так трусливо? Что я сделала не так? Неужто не нравлюсь? Или, может, он уже жалеет о содеяном? Если ему лучше, если призрак смерти больше не стоит за спиной, ему жена и не нужна, во всяком случае, такая как я?

Все эти раздумья не прибавляли мне бодрости. Целыми днями марая бумагу в кабинете, я сделалась слаба и печальна. Матушка выгоняла меня на прогулки, заставляла обедать и ужинать, хоть и не хотелось. Приходилось слушаться.

Сама она расцвела и похорошела. Пиляев прислал ей очки, матушке они подошли распрекрасно. Теперь она порхала по дому с улыбкой, с удовольствием помогала на кухне Устине и даже снова взялась за вышивку. Мне никак не хотелось ее расстраивать, и я молчала и о головокружениях, и о бессоннице.

Вернувшийся Казимир застал меня в гончарной мастерской. Я разрисовывала чашки — и, признаться, получалось у меня весьма недурственно. Тонкие линии ложились легко и свободно, яркие краски радовали глаз и даже вензеля выходили на заглядение ровными.

— Мари, я привез тебе подарков, — сразу же сообщил супруг. — Был в Большеграде, попросил Ольгу сходить вместе со мной в пару лавок. Посмотри потом, хорошо?

— Да, конечно, — фальшиво улыбнулась я, снова ощущая себя заброшенной. — Посмотрю непременно.

— Рисунок очень хорош. Я привезу чашки, сделаешь весь сервиз?

— Разумеется, мы же об этом и договаривались.

— Ты сердишься, что я задержался? — проявил завидную проницательность мужчина. — Так уж вышло, моя золотая. Дел много было. Но теперь я только твой. Может быть, ты желаешь чего-то?

Я, конечно, желала, только вслух произнести все равно бы не посмела, и оттого напомнила довольно робко:

— Ты меня обещал научить на гончарном кругу лепить. Можно?

— Да хоть сейчас. Погоди только, переоденусь в старое.

И он в самом деле очень быстро вернулся. Надо же, я и не знала, что у Мира имеется подобная одежда: широкие портки с заплатами да ветхая линялая рубаха с рваным рукавом. Впрочем, рукава он закатал.

Покрутил круглый столик, достал из ящика ком глины, полил его водой. Помял в руках, потом кинул с силой на столик и велел:

— Садись вот сюда.

Я села.

— Снизу педальку видишь? Нажимай ногой.

Я заглянула под столик, узрела там несколько колес и кожаную веревку. Неуверенно качнула резную деревянную педаль ногой, обрадовавшись, что столик закрутился. Казимир принес табурет, сел сзади меня, прижимаясь со спины и обхватывая меня бедрами, заурчал на ухо:

— Крути. Руки вот сюда положи.

И накрыл мои задрожавшие пальцы своими крепкими ладонями.

Горячее дыхание щекотало шею, спиной я будто бы ощущала биение сердца Казимира. Его колени плотно обхватили мои бедра, вызывая неприличные мысли и желания. А под пальцами рождалось чудо! Бесформенный комок вытягивался, утончался, менялся. Совсем как я — рядом с Миром. Из обычной серой глины формировался кувшин. Казимир творил — и я почти в этом не участвовала. Я была лишь инструментом в его руках. Он управлял моими пальцами с такой легкостью!

— А дальше сама, — убрал вдруг руки.

— Я… не справлюсь.

— Я рядом.

Глина была податлива, откликаясь даже на самое легкое прикосновение. Прикусив кончик языка, я старательно лепила тонкое горлышко сосуда… Ровно до тех пор, пока мою шею не обожгло быстрое прикосновение губ. Вздрогнув всем телом, я успела убрать перепачканные глиной пальцы.

— Продолжай, у тебя отлично получается.

Несмело вернула ладони туда, на гончарный столик, за что была вознаграждена прикушенным ушком. Мужские ладони вдруг легли мне на грудь. Сразу и обе.

— Платье мне испачкаешь! — возмутилась я.

— Не-а. Я же маг. Уже очистил руки.

Опустила глаза, убеждаясь в истинности его слов. Одна совершенно чистая рука осталась на груди. Вторая поползла по бедру, собирая в складки тонкую шерсть юбки. Глиняный сосуд окончательно сломался под моими пальцами, но я почти не заметила этого. Куда больше меня интересовало, как далеко Мир готов зайти.

Я откинула затылок ему на плечо, прикрывая глаза и раздвигая колени. Моя покорность была немедленно вознаграждена тяжелым длинным вздохом. Пуговички на платье расстегнулись будто бы сами собой.

Рывком Казимир перевернул меня, усаживая себе на колени. Глаза у него были совершенно шальные. Я вдруг поняла, что и ему этот урок дался непросто. Пальцы в моих волосах, губы на губах. Жадный, собственнический поцелуй, от которого я сама размякла как та глина. Хотелось хватать его за плечи, гладить, трогать, стянуть с него наконец рубаху, но я лишь развела испачканные руки в сторону, опасаясь вымазать его.

Платье распахнулось до пояса, обнажая грудь. Я взвыла от разочарования.

— А ну хватит!

Он застыл, окаменел, не то испугавшись, не то обидевшись.

— Нечестно! — зашипела я. — У меня руки грязные, не могу к тебе притронуться!

— Это всего лишь глина, — фыркнул он. — Я ее люблю и ни капли не боюсь.

Но все же длинным движением пальцев провел по моим кистям, и глина ссыпалась с моей кожи, как иссохшая чешуя. Я тут же вцепилась в ворот его рубахи.

Теперь-то он позволил мне все: и исследовать, и ласкать, и наслаждаться каждым мигом близости. Я никогда не думала, что умею быть столь распущенной и жадной до удовольствия. А он, хоть и пытался быть осторожным и неторопливым, но все же забылся, сорвался. Мы оба получили то, что хотели.

Голова болела нещадно. В последние дни головные боли преследовали меня все чаще. Мы даже не поехали из-за этого на свадьбу к Симеону и Матильде Озеровым, впрочем, я туда и не хотела. Я там не знала никого.

Но так дурно мне не было еще никогда. С трудом поднявшись с постели, я оделась и спустилась в гостиную.

— Где Казимир? — хрипло спросила матушку.

Кокетливо блеснув стеклами очков, она сообщила:

— Мир уехал на фабрику. Тебе не кажется, что его болезнь отступает, причем стремительно?

— Не знаю, я не лекарь, — буркнула я. — Потрогай мой лоб. Я думаю, у меня жар. Голова болит ужасно.

Матушка тут же подскочила и силой усадила меня в кресло. Подложила под спину подушку, прикоснулась губами ко лбу.

— Нет, ты прохладная. Может быть, послать за лекарем?

— Не нужно. Пусть Устя заварит травок каких-нибудь, она, думаю, знает.

— Я скажу. Покушай что-нибудь, милая!

— Я не голодна.

Мысль о еде вызывала лишь омерзение. Аппетита не было совершенно.

— Мне не нравится твой вид.

— Мне тоже. — Я попыталась улыбнуться, но как-то не вышло. И тогда я просто прикрыла глаза.

— Ты не в положении? — тихий вопрос матушки заставил меня дернуться и болезненно зашипеть.

— Кажется, нет.

— Жаль.

Приоткрыв один глаз, я с подозрением взглянула на мать: не шутит ли? Нет, она искренне огорчена. Внуков ей захотелось? Очень неожиданно.

— Я принесла вам чай с мятой, госпожа, — появилась в столовой Устя. — И горячих булочек, как вы любите.

— Какая я тебе госпожа, — пробормотала я. — Еще и на вы? При гостях хоть горшком называй, а по-домашнему не смущай.

— Так вы же теперь хозяйка.

— У меня от этого рога и копыта выросли? Нет? Ну и все.

Запах мяты разливался на всю комнату, и я понемногу оживала. С каждым глотком будто бы становилось легче. Немного полежав на диване, я окончательно пришла в себя и нашла даже силы на короткую прогулку. К обеду вернулся Казимир, веселый, румяный и довольный.

— Завтра еду на стекольный завод. Мари, хочешь?

— Если не разболеюсь, — вздохнула я и пожаловалась на утреннюю головную боль.

— Это к дождю, наверное, — не впечатлился супруг. — Сейчас ведь тебе лучше?

— Я почти в порядке.

— Я запрещаю сидеть с рисунками до полуночи, ясно? Отдыхай, золотце, ты слишком увлекаешься.

Еще бы мне не увлекаться! Казимиру пришло приглашение на главную выставку года — на Севере! Сам государь будет выбирать лучших ремесленников. Мир попросил меня придумать нечто особенное, чтобы все ахнули, но у меня пока не получалось. Рисунки были хороши, но цветы и фрукты, и даже осенний лес уже не восхищали меня. Нужно было другое. Я до поздней ночи искала то самое… и пока не нашла.

Ирисы? Розы? Тюльпаны? Икшарские мотивы? Все было не то. Яркое и сочное, даже и с позолотою — это запросто. А мне хотелось строгой элегантности. Хотя Мир уже отобрал несколько моих эскизов и увез на фабрику.

— Мастера мои все же справились с цветным стеклом, представляешь! И теперь льют слоями, чтобы цвета перетекали, как в радуге. Мне твой совет нужен будет. Что лучше на выставку везти — графины или кубки?

— Очки, — отмахнулась я. — Вещь крайне полезная. Я слышала, Озеровы уже патент получили на них?

— Да, славно вышло. Асур все больше зубами теперь занимается, а Данил увлекся проблемами с глазами. Молодцы парни, без дела не сидят. Я им на стекольный завод пропуска выписал, теперь они могут сами заказывать любые стекла.

Я кивнула. Дружба с целителями очень полезна. Взять хотя бы матушку — она уже продемонстрировала мне свежее полотенце, расшитое петухами и ромашками. Вроде бы самая простая вышивка, а радовалась она как ребенок. Обещала мне рубашку вышить — белым шелком по белой ткани.

Я все же поехала с мужем, тем более, что дороги были твердые, замерзшие. Снег, конечно, как выпал, так и растаял — это же Юг, тут всегда так. Но новая шубка есть новая шубка, от такой красоты в восторге забьется сердце любой женщины.

Казимир умел делать подарки. Он привез мне и шубку, и меховые перчатки, и новые сапожки. Жаль, что я ничем не могла его отблагодарить.

До Буйска путь неблизкий, мы заехали по дороге в усадьбу Озеровых, переночевали там, потом двинулись дальше. Сам завод был небольшой, всего в три цеха. И вот тут женщин не было совсем. Я как-то быстро догадалась, почему: внутри пылал огонь. мастера работали полуголые, в перчатках, в кожаных фартуках, прикрывавших блестящую от пота грудь. И все — чисто выбритые и с волосами, затянутыми платками. Многие в специальных очках. Глаза берегли.

Изготовление ваз и кубков было не менее красиво, чем гончарное дело. Я скинула шубку, быстро перестала смущаться и даже принялась раздавать непрошенные советы. Мне в конце концов подарили стеклянную розу нежно-голубого цвета и выставили из цеха, дабы не болталась под ногами.

Но до чего ж интересное дело — оборачивать тягучее, раскаленно-красное стекло вокруг форм, обрезая лишнее щипцами!

А стеклодувы? Как они это делают? Чудеса да и только! А мне можно попробовать? Казимиру мы не скажем, он в другом цехе занят.

В общем, ждала я супруга снова в столовой горнице. Вместе с Ермолом. Удивительно, почему меня на всех заводах пытаются накормить? Я что, выгляжу голодной? Или просто молчу и никому не мешаю, когда ем? Кстати, работников кормят очень неплохо. И мясо всегда кладут в тарелку, и хлеба не жалеют. А вот за пьянство гонят в шею, как шепнул наш кучер, пьянство не прощают. Оттого человек либо навсегда остается на работе, если непьющий, либо очень быстро вылетает вон.

***

Обратно Казимир приказал ехать через Большеград, он хотел повидаться с сестрой. Я ничего против не имела, тем более, что от дурного самочувствия не осталось и следа. Мы остановились на пару дней в крошечном домике Пиляевых, и Долохов немедленно отправился по своим магазинам, а мне велел оставаться, да еще Марка заставил меня осмотреть.

— Жалуется на головные боли, — сообщил он доктору. — Слишком часто, как мне кажется.

Прозвучало ужасно цинично, Марк даже поморщился. И выставил Казимира из дома, дабы не мешался. Пришлось объяснить, что головная боль — это не какой-то там предлог, а взаправду дурное самочувствие. И беспокоит она меня чаще всего по утрам.

Пиляев меня осмотрел, нахмурил брови, нервно дернул носом, а потом тихо сказал:

— Мне совсем не нравится твое здоровье, Маруш. Ты ослабела. А вот Казимир, напротив, куда лучше, чем я мог рассчитывать. И это мне тоже не нравится. Он словно забирает у тебя силы.

— Никакая магия на это не способна, — храбро улыбнулась я. — К тому же он гончар, а не целитель.

— Верно. Но… Если бы я его не так хорошо знал, то подумал бы на запретные ритуалы. Увы, такое до сих пор случается.

— Он не такой! — пылко воскликнула я.

— Да. Он — не такой. А что, если кто-то другой… сделал это за него?

— Разве что Ольга, — прищурилась я. — Больше некому.

— Нет, Ольга совершенно не маг. Да и не бывает она у вас из-за кошки. У нее аллергия.

— А больше никому и не нужно.

— Прислуга? Устина, Ермол?

— Не думаю, что они настолько меня ненавидят.

Мы с Марком замолчали, а потом доктор сказал:

— Знаешь, я попрошу Асура на тебя взглянуть. Он практиковал на Севере, там свои заморочки. Может быть, он увидит то, чего не заметил я.

— Хорошо, — вздохнула я, а потом вспомнила: — Марк, а ребенок?

— Ни в коем случае. Боюсь, это будет слишком опасно.

Я насупилась. А вдруг мы… я… уже? В конце концов, мы с Казимиром в спальне не ромашки нюхаем по ночам.

— Вот что, Маруш. Мой тебе совет — уезжай.

— Что? — изумилась я. — Как это?

— Пока мы не разберемся с твоей болезнью и чудесным исцелением Казимира, лучше тебе уехать. Я целитель, я знаю, на что способна магия. То, что происходит с вами двумя — неправильно. Нельзя забрать жизнь у одного человека и отдать ее другому.

— Но по всему выходит, что можно? — усмехнулась я.

— Именно поэтому говорю — уезжай. Хочешь, можешь пожить пока у нас.

— Ну уж нет, — вскинулась я. — Я его не брошу!

— Да при чем здесь “брошу — не брошу!” — рассердился Марк. — Речь о твоей жизни, глупая. Если останешься — неизвестно, чем это кончится.

— Допустим, Казимир забирает мое здоровье, — нахмурила лоб я. — Я не верю в такую чушь, но допустим. Я уеду — и кто встанет на мое место? Матушка? Ильян?

Марк промолчал.

— Вот что, доктор. Никуда я не поеду. Даже если ты прав — я молодая и сильная. Мои силы нужны Казимиру? Ну так меня надолго хватит. Успеем найти, в чем проблема, да? Может, стоит вызвать дознавателей?

— Дура, — процедил сквозь зубы Марк. — Думай до вечера. Если пожелаешь — останешься у нас жить. Все, я на работу.

Уже в дверях он обернулся и буркнул:

— Никаких дознавателей, сами разберемся. И да, я бы Ольгу тоже не бросил.

Вот именно, Марк, вот именно. Я об этом и говорю.

Сжав руки в волнении, я невольно подумала о том, что все же недостаточно хорошо знаю Казимира. Ольга говорила, что он тиран, который ради своих целей готов на все. Но мне он не причинил ни малейшего вреда, даже голос ни разу не повысил. Я от него вижу только нежность и заботу.

Мог ли он и в самом деле провести какой-то ритуал, чтобы выздороветь ценой моей жизни? Я не хочу в это верить. И убегать не хочу. Что же мне теперь делать?

Мы вернулись домой. По дороге я дремала на плече у Казимира, и он не тревожил меня расспросами. В спальню нес на руках, потому что меня окончательно разморило. И только утром строго на меня взглянул:

— Ну, что тебе вчера сказал Марк? Выписал каких-нибудь трав? Наверное, велел больше гулять?

Я замялась, не зная, что ему соврать. Он тут же встревожился, взял меня за руку и погладил пальцы:

— Что-то не так, Мари? Ты серьезно больна?

И я решила, что Казимир заслужил честности.

— Марк считает, что мое здоровье каким-то магическим образом переходит к тебе. Оттого ты поправляешься, а я слабею.

Казимир прищурился и покраснел. Стиснул зубы гневно.

— Уж не думает ли он, что я… Да как такое возможно?

— Никто ничего не думает, — торопливо заговорила я. — Марк тебя не обвиняет, напротив…

— Я и в самом деле чувствую себя здоровым. Но такую цену платить не хочу. Вот что, моя золотая, ты соберешь вещи и уедешь в Большеград. Или вон к Озеровым, поживешь там немного. И мы поглядим, будет тебе худо вдали от меня или нет.

— А если нет, то что? — медленно спросила я.

— Тогда будем жить отдельно, — отрезал Казимир. — Не хочу тобою рисковать.

— Попробуй меня выгони, — вскинула голову я. — И узнаешь, какой я могу быть упрямой. Я никуда не поеду, и точка. Мы с тобой — муж и жена. Одна семья, одна упряжка. И если здесь и в самом деле нечисто, то мы справимся с этим вместе.

Муж мой зарычал сердито, он терпеть не мог, когда ему перечат. Но я стойко выдержала и свирепый взгляд, и сжатые кулаки. Наоборот, обхватила его за шею, поцеловала в щеку и мирно пробормотала:

— Быть может, Марк и ошибся. Нет никаких совпадений. Просто зима, я немного приболела. А ты следовал указаниям врачей и поправился. Разве бывает такая магия, которая жизнь отбирает? Это же… ну… незаконно!

Казимир, помедлив, прижал меня к себе, зарылся носом в кудряшки.

— Я тебя люблю, Мари, — глухо прошептал он. — Ты моя самая большая удача в этой жизни.

Я застыла, моргая. Что-что?

— Повтори, — потребовала, обхватывая колючие щеки ладонями и заглядывая в глаза. — Повтори немедленно.

— Люблю. А ты не поняла еще? Ты же — мое солнце. Свет в моем доме. Радость моя бесконечная. Как тебя не любить?

— Я тоже тебя люблю, Мир.

— Знаю.

— Как это знаешь? — я возмущенно выпрямилась и поджала губы.

— С первого нашего поцелуя знаю. Ты честная, не любила бы — не целовала бы.

Я вздохнула и поцеловала этого умника. Он прав, конечно. С нелюбимым в постель ложиться — хуже проклятья. И даже завтракать и обедать изо дня в день было бы сложно.

Некоторое время мы целовались, и, клянусь, эта беседа была понятна и приятна обоим. Мы словно пообещали друг другу встречать все трудности плечом к плечу. А потом Казимир сказал:

— Позову в гости Синегорского и Озерова. Два глаза хорошо, а шесть лучше. Может, консилиум целителей что-то придумает.

На том и порешили.

***

Целители прибыли сразу же, как только Мир за ними послал. Никто не отказался, не придумал себе неотложных дел. И снова я уверилась, что все сделала правильно, Казимир никак не может быть замешан в чем-то дурном.

Синегорский долго осматривал Казимира, прощупывал его грудную клетку, заглядывал в глаза, а потом твердо заявил:

— Так не бывает. Так не должно быть. Сердце обратно восстановиться не может. Если бы я не видел его месяц назад, я бы сказал, что не так уж и плохо все. Уж пара лет у него есть.

— Зато у Марушки их уже нет, — мрачно пробормотал Марк.

— Я велел ей уехать! — громко фыркнул Казимир, отталкивая лекаря и натягивая халат на широкие плечи. — Она не слушается! Мне что, связать ее и увезти силой? И запереть где-нибудь в казематах?

— Не нужно, — сказал Асур тихо. В голосе его прозвучал какой-то надлом.

Мы поглядели на него, дружно замолчав. Всем вдруг стало страшно.

— Ты что-то понял, — кивнул Марк.

— Надеюсь, я ошибаюсь. Скажи мне, Казимир, какое любимое место у тебя в доме? Где ты проводишь больше всего времени? Ну, кроме спальни, спальня не подходит.

— Кабинет, — удивленно ответил супруг. — Но я уступил его Мари, ей там лучше рисуется. Свет хорош, стол удобный.

— Значит, вызываем дознавателей и обыскиваем кабинет.

— Дознавателей? А это еще зачем?

— Поверь, так надо.

— Я не хочу, чтобы здесь чужаки рыскали. У меня документы, деньги, важные бумаги.

— А если написать Туманову? — вдруг предложил молчащий доселе Данил. — Я правильно понимаю, ты подозреваешь, что это по его части?

— Надеюсь, что нет. Миланка расстроится. Георг Павелевич столько времени эту заразу вычищал, да не вычистил, видимо. Но мне больше в голову ничего не приходит, правда.

Я ничего не понимала, только головой вертела озадаченно. Казимир тоже смотрел на лекарей удивленно. Марк опустился в кресло и предложил:

— А давайте вы двое объяснитесь? Почему Туманов? При чем тут Милана?

Асур потер переносицу и устало вздохнул:

— История темная и неприятная, но ты прав. Вам стоит знать. Вы слышали когда-то про запретные артефакты?

— Я так и знал, что дело нечисто! — азартно воскликнул Марк.

Я вопросительно уставилась на целителей, а те, спокойно и мягко, напоминая и дополняя друг друга принялись рассказывать страшную-страшную сказку.

Про ювелира-артефактора Ковальчика, который очень хотел разбогатеть. Про его придумку совмещать вполне себе безобидные руны и заклинания и металлы, совершенно к этим заклинаниям не подходящие, даже противоречащие им. Про то, что в результате его работы свет увидели странные и опасные амулеты. То, что должно было лечить — убивало. То, что должно было успокаивать — сводило с ума. Музыкальные шкатулки с колыбельными вызывали бессонницу, охранные артефакты подсказывали ворам, где искать ценности, а амулеты, укрепляющие сердце, лишь усугубляли заболевания.

Про маленькую девочку Милану, дочь Ковальчика, которую спятивший от запретной магии отец едва не зарубил топором. А потом девочка выросла, выучилась на ювелира, вышла замуж за северного княжича и в отцовском доме нашла тайник с расписками, судя по которым тех коварных артефактов было когда-то изготовлено немало. И покупателей найти получилось не всех.

Про господина дознавателя Туманова, который это дело блестяще расследовал и об “обратных” артефактах знает почти все.

— И вы считаете, что где-то в кабинете спрятан один из таких артефактов? — испуганно спросила я. — Кто-то хочет убить моего мужа?

— Возможно, — очень спокойно ответил Казимир. — И список очень небольшой, как я думаю. Мои друзья. Моя сестра. Мои домочадцы. Больше в кабинет не мог попасть никто.

— А революционер? — ухватилась за соломинку я. — Может, он подкинул?

— Вряд ли. Проблемы с сердцем начались у меня значительно раньше.

Мы все подавленно молчали. Страшно, очень страшно. Если Асур догадался верно, то можно вылечить Казимира, но какой ценой? Кто-то из его близких — предатель и убийца. И это разобьет ему сердце так же верно, как и “обратный” артефакт.

— А Туманов нам зачем? — у Марка все же имелось какое-то предубеждение против полиции. Не могу сказать, что меня это удивляло. — Мы и сами найдем теперь, знаем же, что искать.

— А преступника ты тоже сам найдешь?

— Выбор невелик. Ольга брата любит, она не могла. Кто там остался? Гальянов? Синицын? Прося?

— Моим друзьям я доверяю не меньше, чем Ольге, — нахмурился Казимир.

— Так значит, артефакт сам собою в твоем кабинете завелся, — огрызнулся Марк. — Как моль или таракан.

— А может, это ты его подкинул, — зло ответил Долохов. — Чтобы я не так уж долго мучился. Ты тоже в мой дом давно вхож, в кабинете бывал, на ночь оставался.

— Знаешь что? — вскочил Марк. — Не будь ты братом моей жены, я бы тебе сейчас врезал.

— Ну попробуй. Я ведь ответить могу.

— Именно поэтому нам и нужен Туманов, — тихо и мягко сообщил Асур. — Чтобы во всем этом разобраться. У дознавателей свои методы. И кабинет до его приезда я предлагаю опечатать, чтобы потом не было никаких подозрений.

— Я согласен, — процедил сквозь зубы Казимир, бросая полные ненависти взгляды на зятя.

— Я тем более, — вторил ему Марк.

— Тогда Данил сейчас летит домой и отправляет зеркалограмму в столицу. А я, пожалуй, останусь тут. Буду беспристрастным свидетелем. Надеюсь, Казимир, ко мне у тебя никаких вопросов нет?

Асур Синегорский улыбался столь невинно, что я немедленно заподозрила его во всех грехах. А что, как муж ювелировой дочки, он наверняка прятал в своих сундуках пару-тройку обратных артефактов! С Казимиром он знаком даже дольше меня, в доме его бывал, мог что угодно подбросить. Вот только зачем? Уж ему от смерти Долохова совершенно никакой выгоды нет.

Ладно. Синегорского из списка подозреваемых исключаем. Ольгу я мысленно вычеркнула тоже. Не в ее характере такой план. Если бы она брата ненавидела, то не стала б так долго терпеть. Она бы убила его быстро. Отравила б или подстроила несчастный случай. Кстати…

— Мир, а то происшествие на карьере? Оно же странное, да? Твой мастер говорил — диверсия! Может быть, его подстроил тот, кто артефакт подбросил?

— Зачем? — с недоумением спросил Казимир.

— Ну, чтобы тебе плохо сделать. Вдруг бы тебя удар снова хватил? Самый последний?

— Сомнительно, — качнул головой Синегорский. — Но Туманову про это тоже расскажите. Ему виднее, что и какими нитками связано.

Дом наш был словно наполнен грозою. Казимир пытался бодриться, шутить, но видно было, как его грызет тот факт, что кто-то из близких мог желать ему зла. Я пыталась об этом поговорить, но он рычал, что до прибытия Туманова ничего обсуждать не желает.

Матушка вздыхала, Устя тихонько плакала на кухне, Ермол хмурил брови, и только Ильяну все было нипочем. Он забрал мою Липку, чтобы учиться ездить верхом, да еще постоянно спрашивал, когда же будут учителя.

К счастью, неизвестный мне господин дознаватель не заставил себя долго ждать. Он приехал уже через пять дней — это был очень короткий срок. Видимо, выехал сразу же после получения зеркалограммы. Он был не один. Сместе с ним прибыла супруга нашего целителя — вместе с новорожденным младенцем.

Асур обжег беспокойную девицу сердитым взглядом, но промолчал, только забрал у нее из рук дочку да велел отдыхать с дороги. Я оценила этот жест сильного и уверенного в себе мужчины, который не выносит семейные ссоры на люди. Думаю, за дверями спальни он много чего жене скажет, но сейчас Милана, хрупкая светлоглазая женщина, сидела рядом со мной на диване, пила чай с молоком и внимательно разглядывала всех присутствующих.

В гостиную позвали всех, кто был в доме, и домочадцев, и гостей, и Ильяна. Вопрос был серьезным, утаивать что-то не имело смысла.

Туманов мне понравился с первого взгляда. Узкое благородное лицо, острая бородка, длинный нос… Похож на клинок. Опасный и весьма уверенный в себе. Я даже блокнот достала незаметно. Не все же мне Казимира да Устю рисовать, нужна и альтернатива какая-то!

— А славный у вас дом, Казимир Федотович, — начал светскую беседу Туманов. — Очень гармоничный. И обстановка чудесная. И люди тут живут душевные, я вижу.

— Ближе к делу, Георг Павелевич, — холодно оборвал неуместные излияния Казимир, тяжело опираясь бедром на подоконник. — Мы вас вызвали…

— Помню-помню, искать “обратный” артефакт. Я даже эксперта с собой прихватил, — и дядька с умными глазами мягко улыбнулся Милане.

Вот глаза — это самое выразительное в его лице. Темные, почти черные, конечно же, они заметили и блокнот у меня на коленях, и мою рассеянность. Чуть позже придется объясниться.

— Я к чему веду-то, господин Долохов… именно в таких славных домах крысы-то и заводятся обычно. Потому как хозяева чрезмерно доверчивы.

— Попрошу без намеков, господин дознаватель, — спокойно ответил Казимир. — Пока не найден артефакт и не выдвинуто никаких обвинений, воздержитесь от подобных рассуждений. Я никого из своих близких пугать и обижать не позволю.

— Похвальная и довольно редкая диспозиция, — кивнул Туманов. — Ну-с, тогда сразу к делу. Рассказывайте все, что узнали.

Марк Пиляев (снова один, без Ольги) начал с сердечной недостаточности Казимира. Знали лекари о ней с рождения, но поделать ничего не могли. Вели наблюдения, рекомендовали возить ребенка на воды и не сильно тревожить. Годам к двенадцати прогнозы стали оптимистичнее, дескать, если уж дожил до таких лет, дальше будет лучше. Потом родилась Ольга, потом погибли родители. И сердце Казимира вполне выдержало эти потрясения. Несколько лет он даже не вспоминал о своей болезни.

— Очень интересно! — невесть чему обрадовался Туманов. — И когда снова появились симптомы?

— Лет в двадцать пять, — подумав, припомнил Казимир.

— Что в это время была за жизнь у вас?

Я рисовала Туманова и думала о том, что он, действительно, разбирается в своей работе. Лекарям такие вопросы и в голову не приходили.

А Казимир почему-то виновато покосился на меня и вздохнул.

— Ну… веселая жизнь была, — нехотя ответил он. — Мне в голову ударили деньги. Я много пил, гулял. Женщины всякие там…

— Какие женщины? — дотошности дознавателя можно было позавидовать.

— Вам что, список подготовить? — супруг мой начинал злиться.

— Возможно, попрошу и список. Продолжайте.

— В то время мои сервизы взяли три медали на Зимней выставке в Подгорске. Я получил от государя большую премию и удачно пустил в дело. Заказов много было, полностью перестроили все цеха, набрали новых мастеров… Икшарцы даже приезжали, много купили… Словом, я возгордился чрезвычайно. Все сам, один, без помощи. От отца мне две лавки в Большеграде остались да маленькая мастерская. А завод я сам построил. Ну и… пустился во все тяжкие.

— Как я понимаю, недомогание вас не удивило?

— Нет. Когда много пьешь и мало спишь, сердце и у здорового заболит.

— И дальше?

— Дальше я познакомился с Марком, он был тогда студентом университета на первом курсе. И с тех пор за мной наблюдал Марк.

— Отлично, что нам скажет лекарь? — Туманов перевел тяжелый взгляд на Марка.

— Ну… в то время Казимиру пришлось завязать с веселыми попойками, — пожал плечами Пиляев. — Насчет женщин не уверен, прости, Мари.

Я кивнула, недоумевая, чего они так смущаются. Ну ясно же, что у такого обаятельного мужчины есть прошлое. Даже если опустить вопрос, что у него были деньги. К тому же десять лет назад я была совсем ребенком. Никто не мог и предположить, что мы будем как-то связаны.

К бывшим любовницам я Казимира если и ревновала, то весьма умеренно. Сейчас он весь мой, и мне этого довольно.

— В целом воздержание пошло мне на пользу, — припомнил Долохов. — Тогда я уехал сначала на воды, а затем в горы, в Икшар. Там же, на водах, познакомился с Синициным. А с Гальяновым я подружился раньше, когда он ко мне пришел заказывать кувшины для своего вина. До этого мы друг друга знали, но особо не общались. Да и младше он меня на шесть лет. В Икшар мы уже втроем поехали… Неважно.

Ясно-понятно. Там тоже пили и кутили. Куда ж без этого!

— А потом я вернулся, вплотную занялся заводами и здоровьем, но лучше не становилось. И целители дали мне срок до будущего лета, — неловко закончил Казимир.

— То есть ухудшение началось десять лет назад, — подытожил Туманов. — Что ж, пойдемте искать. Барышни нам не нужны, пусть остаются здесь. А мужские руки пригодятся. По опыту — подобные артефакты обычно находятся за шкафами, иногда под половицами.

— Чудесно, — фыркнул Казимир. — Давно хотел сделать в кабинете ремонт.

Асур со спящим на руках младенцем встрепенулся. Хотел отдать девочку жене, но я успела первой.

— Можно мне подержать? Люблю маленьких.

Заполучив в руки сокровище, разглядывала его, затаив дыхание. Что есть такого особенного в малышах? Они — словно бутоны прекрасных цветов. Пока еще крошечные, сморщенные, очень-очень нежные. Что вырастет из этой крохи? Какой цветок? Роза, быть может, или тюльпан, а может и вовсе какой-нибудь чертополох, колючий и своенравный. Как матушка, что тихонько сидела рядом и крошила пальцами булку.

Матушка и Устина ушли на кухню готовить обед, мужчины удалились крушить мой любимый кабинет, а мы с княжною Синегорской остались вдвоем. Точнее, втроем, считая ребенка у меня на руках.

— Для женщины, у которой умирает муж, вы на удивление спокойны, — заметила Милана, а я только усмехнулась. От нее я чего-то подобного и ожидала. И ответ приготовила заранее.

— Для супруги северного княжича вы на удивление любопытны.

— Туше, — помолчав, признала Милана. — Вы мне нравитесь. Художница?

— Вы мне тоже нравитесь. Да. Хотите посмотреть мои рисунки?

— Хочу. Дадите блокнот?

— Да.

Милана с любопытством разглядывала зарисовки, а я думала, что никогда не рисовала младенцев. Для этого нужен какой-то особенный дар. Слишком уж они… неземные.

— Беру свои слова обратно, — тихо сказала Синегорская. — Вы очень любите своего мужа. Это видно в каждом рисунке.

— Да.

— Вы очень талантливы.

— Не буду отрицать.

— Учились где-то?

— Да, в Большеграде, но недолго.

— И что рисуете сейчас?

— Не поверите, сервизы. Никак не могу придумать что-то для будущей выставки.

Милана прикрыла глаза и тихо улыбнулась. Взяла карандаш у меня, нарисовала в блокноте кривенькую чашку самой простой формы — кувшинкой. И быстрыми штрихами накидала сетчатый узор.

— Синяя сетка на белом. Как вам?

— Может, лучше золото? — усомнилась я. Слишком уж простым представлялся мне рисунок.

— Кобальтово-синий. Ну, можно с золотыми горошками.

— Вы где-то видели такой рисунок? — прищурилась я.

По бледному женскому лицу мелькнула тень.

— Сомневаюсь. Просто… красивое.

— И рисовать не сложно. Попробую. Спасибо. Милана…

— М-м-м?

— А дети — это сложно? Я в деревне нянчила малышей, но это ведь другое. Каково — быть мамой?

— О, это вы удачно спросили. Мне непременно нужно кому-то об этом рассказать! — оживилась вдруг Синегорская. — Но меня же никто не слушает!

И в следующий миг на меня обрушился поток эмоций. Она вдруг поведала мне все — от момента зачатия до самых родов, а потом — про кормление грудью. Многое я бы знать не хотела, конечно, но вдруг увидела, что она еще очень молодая, да к тому же сирота. И в Буйске не жила раньше, поэтому и подруг у нее мало. Впрочем, у меня, кроме Ольги и матушки, внимательных собеседниц не было вовсе, а ведь матушке многое рассказать немыслимо. Поэтому я живо задавала вопросы, и как-то вдруг вышло, что потом сама изливала душу. Это было немного больно, я даже заплакала, когда рассказывала про смерть отца, но потом сделалась так легко, как никогда раньше.

— Обещайте приехать ко мне в гости, — потребовала Милана. — Мне так одиноко без работы. Асур — очень хороший и внимательный муж, но он же должен нас кормить. Я целый день сижу дома одна!

— Непременно приеду. Или вы оставайтесь у нас погостить. Хоть на всю зиму, правда, комнат много!

Потом проснулась малышка и звонко потребовала мать. Милана, укрывшись шалью, кормила ее грудью, а вернувшиеся мужчины заявили: нашли.

Конечно, за шкафом, как и предупреждал Туманов.

Конечно, обратный амулет.

Конечно, старый, работы Матвея Ковальчика, впрочем, пока об этом рано говорить, нужно, чтобы поглядела Милана.

И если амулет имелся, то где-то был и тот человек, что его в дом Долоховых принес.

Первое, что я спросила у целителей:

— Операция теперь не нужна? Мир будет жить? Он выздоровеет?

Асур Синегорский скривился так, будто слопал лимон, и неохотно ответил:

— Нет. Не выздоровеет. Чудес не бывает, Мари.

— Как же это не бывает? Вы же маги! Вы как раз и творите чудеса, разве нет?

— Нет. Мы не воскрешаем мертвых. Мы не можем прирастить оторванную руку или ногу. Или вернуть утерянное зрение.

— Но переломы и раны вы же заращиваете! — я не желала отступать.

— Мы знаем строение костей, сухожилий и мышц. Умеем работать с сосудами. Нас этому учили в университете. А сердце — увы. Слишком сложный орган, слишком тонкий. Риск навредить бесконечно велик.

— Я ведь говорил, — хмуро бросил мне Казимир. — Ничего уже не сделать. Оставь их.

— Если вскрыть грудную клетку и работать напрямую с сердечной мышцей, уверен, мы справимся, — сердито возразил Марк.

— Ты когда-нибудь проводил такую операцию? — фыркнул Казимир. — Нет? Я так и думал. Не нужно ставить на мне эксперименты, я дорожу каждым оставшимся мне днем.

Я поникла. Ну почему он такой упрямый? Даже ради меня не согласится…

Господин Туманов явно забавлялся, наблюдая за нашей семейной беседой. Снисходительная улыбка на его тонких губах меня ужасно раздражала. Встретив мой негодующий взгляд, он только вскинул одну бровь и развел руками. Верно. Он-то вообще по другому делу прибыл.

Милана, передав дочь супругу, натянула тонкие перчатки и положила на стол амулет странного голубоватого цвета. Он был не слишком большой, шириною с ладонь и не толще пальца. Просто диск на короткой цепочке. Я бы, даже увидев, не поняла, что это за штука. Милана же, вооружившись складной лупой, принялась изучать артефакт. Спустя пару минут она озвучила вердикт:

— Да, это работа отца. Сами понимаете, ей больше пятнадцати лет. По заклинанию нужно уточнить у Аглаи, но судя по форме и металлу, это стандартная поддержка здоровья. Бьет по больному месту. У Казимира — сердце. У Мари, видимо, голова… или у нее высокое давление, или что там может быть? Я не лекарь.

— Так значит, он рабочий? — спокойно спросил Туманов, даже не пошевелившись, лишь зажмурясь.

— Рабочий. Вы ведь это хотели услышать, Георг Павелевич?

— Да. Срок действия?

— Длительный. Пять-шесть лет. Потом подзарядка.

— Зарядить может любой маг?

— В принципе, да.

— Ольга не маг, — подал голос Марк. — Она не могла.

— Артефакт был спрятан в щель между шкафами, его было довольно просто достать. Если знать, где он, — мурлыкнул Георг Павелевич. Он был ужасно похож на кота, который узрел мышь и притворяется, что совершенно к ней равнодушен. — Ольга вполне могла его забрать, отдать кому-то на подзарядку, а потом вернуть.

— Вы подозреваете мою супругу? — грозно повысил голос Пиляев.

— Это моя работа — всех подозревать. Не волнуйтесь, если она невиновна, ей ничего не грозит.

Я перевела взгляд на доктора и судорожно нащупала блокнот. Как он был выразителен в своем гневе! О, эти сдвинутые брови, эта упрямо выдвинутая челюсть! Марк, впрочем, всегда отличался разумной сдержанностью, а потому только выдохнул сквозь зубы и отвернулся, зато Казимир рявкнул на всю гостиную:

— Уберите из моего дома эту гадость! Немедленно!

— Ну разумеется, — снова ласково мурлыкнул Туманов. — Я заберу ее на экспертизу, а взамен Миланочка сделает нам копию, верно, моя дорогая?

Артефакторша, вздрогнув, поджала губы. Достала из своей сумки железную шкатулку, осторожно убрала артефакт, захлопнула крышку и только тогда позволила себе снять перчатки.

— Сделаю. Хотите наложить сигналку?

— Ну разумеется!

— Мы разломали шкаф, — фыркнул Казимир.

— Ничего страшного, починим. Ваша задача, мой драгоценный, написать список своих друзей. И сестру, разумеется. И вообще всех, кто бывал в этом доме за шесть… шесть, да, барышня Ковальчик? За шесть последних лет

— Что, и икшарского князя?

— Если придется, то его тоже. И список ваших женщин мне тоже предоставьте.

Казимир выразительно закатил глаза, но на этот раз промолчал.

— Сколько понадобится времени на изготовление подделки?

— Недели три-четыре, — подумав, сказала Милана. — Аглая, вообще-то, в положении. Ей не стоит перетруждаться. Да и у меня не так уж и много свободного времени.

И она весьма выразительно поглядела на спящего младенца.

— Это не страшно, — кивнул Казимир. — У меня все равно сейчас подготовка к выставке. Я и дома-то не бываю, готовлю партию посуды к отправке. Мы уезжаем через две недели в Гридинск, в этом году выставка там.

— Кто еще там будет? – поинтересовался Туманов. — Ольга? Ваши друзья?

— Гальянов поедет со своим вином. Синицын, скорее всего, тоже. Ольга навряд ли без мужа куда-то соберется, а у лекарей отпуска бывают редко. Ардиани должен быть, он мне писал. И, возможно, Барги.

— Это кто?

— Икшарские князья, мои приятели.

Туманов кивнул и что-то чиркнул в своем блокноте.

— В таком случае встретимся в Гридинске. Берегите себя, господин Долохов. В конце концов, у вас молодая и красивая жена, вам нельзя умирать в расцвете лет. А я сделаю все возможное, чтобы найти того, кто вам сделал столь неприятный подарочек.

На том и распрощались. Дознаватель забрал артефакт и уехал. Следом дом покинул Марк, а Милана с Асуром сначала хотели остаться на пару дней, но все же передумали и тоже уехали. Мы с Миланой сговорились, что я непременно приеду к ней в гости после выставки, а там видно будет.

Несмотря на то, что амулет, отравлявший жизнь нам обоим, был из дома вынесен, атмосфера осталась самая угнетающая. Где-то внутри сидела мысль, что у Казимира есть, оказывается, враги, причем опасные и коварные. Доверять он не мог уже никому, кроме меня моей родни.

Беседа не клеилась, супруг желал побыть в одиночестве, и я отправилась в мастерскую раскрашивать чашки новым узором. Выходило неважно. Мне не нравился результат. То есть в голове-то у меня все было красиво и ярко, но вживую получалось скучно. Должно быть, цвет не тот… или руки слишком дрожали да мысли тревожные сбивали с толку.

А ночью я поняла, что делаю не так. Мне снились эти самые чашки, они кружили хороводы, звякали блюдцами и подпрыгивали. И узор тот тоже вращался, сверкал и завораживал кажущейся простотой.

Не выдержала, сползла с кровати, накинула халат Казимира. Зажгла в мастерской все светильники, смешала краски… Когда утром встревоженный супруг заглянул ко мне, я уже закончила несколько вариантов узора. На тонкий белоснежный фарфор словно сеть была накинута, а в сетях сверкали крошечные золотые рыбки. Внутри чашки были глубокого синего цвета, словно морские пучины, ручки тоже были синие. Нужно ли красить внутри чайник и сахарницу, я пока не решила. Кажется, достаточно и ручек.

Казимир протянул руку к чашкам и покачал головой. Дотронуться не решился.

— Надо обжечь, — тихо сказал он. — Мари, это что-то совершенно новое. Я такого никогда не видел. Успеешь за две недели весь сервиз разрисовать?

— Я?

— Да. Никому показывать не хочу. Мало ли…

— Успею, — кивнула я. — Только чашки хочу другой формы.

— Как тюльпан?

— Нет, “широкая роза”.

Не так давно мы с ним, наконец, составили список сервизов, которые изготавливались на фабрике, и деловые беседы стали понятнее и поэтичнее. Теперь у нас были официально обозначены формы чашек: “тюльпан”, “кувшинка”, “широкая роза”, “колокольчик” и неожиданно “лошадиное копыто”. Узоры тоже имели свою классификацию.

Мир кивнул и окинул хозяйским взглядом мастерскую, задумавшись. Я словно уловила его мысли: сервиз для выставки должен быть небольшой. Не так уж много нам дадут места, одна лишь витрина в три полки, как было всегда. Только на Юге имеются четыре большие гончарные мастерские и с полсотни маленьких, а на Севере и того больше. Поэтому выставить мы могли только три комплекта, и один уже давно был готов: кувшин-кольцо с традиционной икшарской росписью да шесть маленьких чашек без ручек в форме тюльпана. В Икшаре из таких пьют крепкое вино. Второй сервиз решили дарить государю, он был простой — белого цвета и с вензелями. Вся его прелесть заключалась в особом фарфоре: очень тонком, почти прозрачном. А с третьим сомневались до сегодняшнего утра.

— Я сам буду делать чашки, — наконец, кивнул Мир. — Шесть чашек с блюдцами, чайник и сахарница. Этого достаточно.

— И никто не увидит сервиз до того дня, как он появится на выставке, — согласилась я.

Времени оставалось совсем немного. Слепить — половина дела. Нужно еще обжечь, покрыть глазурью, разрисовать, снова обжечь. А в дороге всякое может случиться, значит, что сервиза лучше делать два и отправлять разными путями. Если один разобьется, то второй останется. И на две недели мы напрочь позабыли о всяких там артефактах, увлеченные общим делом. Он лепил, обжигал. Я рисовала. Теперь уже мне приходилось следить за тем, чтобы Казимир не забыл поужинать и вовремя лег спать. Я ловила его по ночам, когда он вскакивал с постели и рвался “проверить одну мысль”. Укладывала обратно, успокаивала нежными поцелуями, помня наставления доктора, что полноценный сон важнее всего. И конечно, я заставляла мужа выходить на прогулки после завтрака и перед ужином.

Вместе с ним мы оборачивали готовые чашки в тонкий шелк и укладывали в ящики с опилками. Вместе эти ящики закрывали. Один отправили князю Озерову, дабы тот лично доставил его в Гридинск, а второй должен был ехать в нашем багаже.

Я никогда не путешествовала так далеко и теперь не скрывала детского восторга. Увидеть Север — его величественные здания, глухие леса, заснеженные горы — что могло быть прекраснее? Разве лишь тот факт, что обычные женские неприятности у меня задерживались. Или от суеты и волнений последних дней (такое тоже иногда бывало), или… Я и мечтать не смела, что могу быть уже в положении. Мне так отчаянно этого хотелось, что я молчала и ждала, когда можно сказать что-то определенное с полной уверенностью. Казалось, что если я вдруг с кем-то поделюсь, то не сбудется, не сложится.

Останавливала меня еще мысль, что Казимир, ежели только заподозрит, оставит меня дома, чтобы не рисковать, и я возразить не посмею. А ведь никакой тошноты, никакого головокружения, никакой слабости я не испытывала, все было, как обычно.

Вероятно, Марк мог бы сказать точно, беременна я или нет, но он у нас не появлялся, не до него совершенно было.

Мы выезжали ранним утром почти налегке. В сундуках лежали лишь два платья да смена белья. Все остальное купим на Севере, все равно там мода другая. Да и холоднее намного. Если у нас снег то ложился на поля, то стремительно таял, то в Гридинске мне Казимир обещал метели и сугробы до пояса. Где-то в середине пути мы должны даже пересесть в сани — и я ждала этого с нетерпением.

Поездка оказалась скучной. Первые два часа я не отлипала от окна закрытой кареты, с восторгом разглядывая проплывавшие мимо леса, поля и деревни, но потом мне все это изрядно надоело. К тому же устала спина и начала кружиться голова. Я уселась на вполне удобное сиденье напротив Казимира и принялась рассматривать супруга. Зрелище ничуть не менее интересное, чем за окном.

В дорогу оделись просто и удобно. Я в мягком клетчатом платье и сапожках на овечьем меху. Пальто и шапку сняла — в карете тепло, в пол встроен нагревательный артефакт, а на сиденье лежит теплый плед. Можно даже поспать. И все равно я кутаюсь в шаль, так уютнее. Казимир в потертой суконной тужурке. Чисто выбритый, аккуратно подстриженный, он дремлет, чуть нахмурив светлые брови. В полутьме кареты мой возлюбленный ужасно красив.

— Не смотри на меня так, душа моя, — не открывая глаз, просит он. — Право, я даже смущаюсь.

— Что же тебя смущает? — обиженно надуваю губы я, разглаживая складки на подоле.

— Мои мысли и желания, — прямо отвечает он.

Я задумываюсь, не совсем понимая. Желания? Мысли?

Чего может желать Казимир сейчас, в карете? Большую медаль зимней выставки? Ценный заказ от государя? Что-то более низменное, быть может, к примеру, горячий обед?

А о чем думаю я, когда рассматриваю его?

О том, что мы сейчас наедине. Что его губы так привлекательны. Что мы мало целуемся… Мало! Нам не хватает времени, чтобы насладиться обществом друг друга. А в последние две недели мы и вовсе к друг другу прикасались лишь мимолетно. Слишком много было дел, слишком спешили мы закончить “морской” сервиз. Но думать о подобном приличной барышне не полагается, я ведь честная женщина, а не какая-то там актрисулька! И я грустно вздыхая, загоняю дурные мысли внутрь себя.

— Ты, наверное, голоден, — снова пытаюсь завести светскую беседу я.

— Да. Голоден, — коротко отвечает Казимир.

— У нас был где-то хлеб и сыр, я найду.

— Не нужно, Мари, не утруждайся. Я потерплю до постоялого двора.

И снова мне хочется слышать в его словах фривольные намеки, которые, разумеется, он вовсе не вкладывал. Не такого характера мужчина.

Я вдруг рассердилась и развеселилась одновременно. А чего он совсем не обращает на меня внимания? Я его жена уже несколько месяцев, а он по-прежнему меня от чего-то бережет! А я, может, не хочу, чтобы меня берегли! Я, может, хочу, чтобы меня в карете соблазняли! И ведь уверена, что он умеет, не даром так смущался, когда писал Туманову список бывших любовниц. С ними-то, поди, он всякое себе позволял, а я чем хуже?

Я решительно пересела на скамейку рядом с ним и прижалась к его плечу.

— Мир, — мурлыкнула, — а ты меня любишь?

— Я тебе уже об этом говорил. Если вдруг что-то изменится — сообщу.

— Не смешно.

— А мне смешно. Что ты хочешь от меня, Мари?

— Мне скучно.

— Рассказать тебе анекдот?

— Нет, лучше поцелуй.

— Что? — А вот теперь он широко открыл глаза и удивленно на меня посмотрел.

Вместо ответа я повернулась и прикоснулась губами к его шее. Он застыл как каменное изваяние. Приняв это за добрый знак, я потянулась к медным пуговицам тужурки. Он не сопротивлялся.

И лишь когда я запустила пальцы под его одежду, когда принялась гладить и целовать куда более активно — в подбородок, щеки, нос — отмер.

— Ты чего творишь?

— Останови меня.

— Ну уж нет. Продолжай теперь.

И откинулся на сиденье, расслабляясь и широко расставляя колени. Если б не легкий румянец и сдавленное дыхание, я б подумала, что он надо мной смеется. Но нет — испытывает, как далеко я зайду. Напрасно он во мне сомневается. Я очень-очень смелая рядом с ним.

Оседлала его колени, обвила руками шею, потянулась к губам. Поцеловала нежно, обвела языком его рот. Прижалась тесно-тесно, ощутив, что мои игры вовсе не оставили его равнодушным.

— Милая, здесь совсем не место, — хрипло выдохнул он, но все же подался мне навстречу.

Левая его рука легла на мой затылок, уже не позволяя ускользнуть от быстрого жадного поцелуя. Вторая ладонь опустилась на спину, но надолго там не задержалась, поползла ниже.

— Останови меня, — повторила я, пьянея от его поцелуев.

Мне так нравилось, что он не может передо мной устоять!

— Я приличный мужчина и отказать девушке не посмею, — прогудел Мир, переворачивая меня на своих коленях. — Но ты не понимаешь, о чем просишь. Заниматься любовью лучше в постели, моя пчелка. Гораздо удобнее. И никто не помешает. К тому же холодно и слишком много одежды.

Я вздохнула недовольно и, поерзав, попыталась встать. Не пустил, крепко прижимая к себе.

— Ну уж нет. Ты хочешь — ты получишь.

Его пальцы ловко перебирали подол. Словно сама собою распустилась завязка толстого шерстяного чулка. Рука скользнула выше. А потом мужская ладонь закрыла мне рот — и надо сказать, весьма своевременно. Потому что я готова была стонать и плакать от его умелых ласк.

О, Мир прекрасно знал, как доставить удовольствие женщине! А еще я поняла, что сама еще толком не вкусила телесной любви. И когда карета наконец остановилась у постоялого двора, я готова была накинуться на своего мучителя, сорвать с него одежду, искусать его, исцарапать, толкнуть на кровать, оседлать…

Что и сделала, едва только за нами закрылась дверь номера.

Мы отказались от ужина, с жаждой бросившись в объятия друг друга. Мне совершенно снесло голову. Никогда я не думала, что можно так желать мужчину, так наслаждаться каждым прикосновением. Без стыда и робости раскрываться перед ним, отдаваться, любить…

Лишь поздней ночью Казимир с блуждающей улыбкой высвободился из моих объятий и сходил за ужином. Накормил меня, помог искупаться… а потом сказал, что я сама виновата во всем. И что я высплюсь в дороге, тогда мне не будет скучно. И что нам ехать на Север почти неделю.

А я что, я только радовалась!

***

Неудивительно, что северные города вызывали у меня чистый восторг. О, эти серые стройные здания! Эти светлые широкие улицы! Эти меха… И сани, и газовые фонари, и узкие стрельчатые окна. Все вокруг было белым, словно чистый холст. Кажется, на Севере и вовсе нет ярких красок. Взять бы кисти…

Но сначала — спать, спать, спать.

Казимир снял большой номер в одной из лучших гостиниц Гридинска и оставил меня там. Я нисколько не возражала. Искупалась, упала на широкую кровать (одна) и тут же провалилась в сон. А за окном падал снег крупными хлопьями и было так тихо, так славно, что я полюбила Север всем сердцем.

Мир вернулся к вечеру. Приехав, он первым делом помчался в местную ратушу — регистрироваться как участник выставки. Разумеется, и витрину выбрал, и уже успел перекинуться несколькими словами со знакомыми. А я спала и ничуть об этом не жалела.

Рядом с Казимиром я чувствовала себя принцессой. Он так заботился обо мне, был внимателен и нежен. Ни единого упрека, даже когда я болтала всякие глупости, ни одного сердитого взгляда. Мог и выговорить, но терпеливо и очень мягко, так, что мне даже в голову не приходило обидеться. Вот и теперь он меня разбудил и сказал, что мы идем ужинать, а потом гулять по ночному Гридинску. Лучше одеваться потеплее.

Мне не хотелось вылезать из-под одеяла, но голод взял свое. И поднялась, и умылась, и распрекрасно поужинала в гостиничном ресторане. А вот гуляли недолго. Сияющий огнями город был невероятно красив, но шубка у меня оказалась короткой и тонкой, ноги быстро озябли, а щеки запылали от холодного ветра. И все же я с восторгом смотрела на танец снежинок в свете фонарей, скрипела снегом под ногами и даже пыталась поймать снежинку языком. Не смогла, кстати.

А Казимиру холодно не было. И он так улыбался…

— Ты чего? — спросила я с подозрением.

— Ты удивительная.

— Удивительная дура? — догадалась я.

— Нет. Ты прекрасна. И мир вокруг тебя тоже становится прекрасен. Замерзла?

— Да, — призналась я.

— Завтра купим тебе и сапожки, и шубу длинную. А пока пора возвращаться.

Я не спорила. Мы потом сидели с ним на постели, пили горячий шоколад и болтали. Он рассказывал забавные случаи с прошлых выставок… про своих друзей, про северных князей — таких чопорных и неторопливых, про гонки на собаках, про катание на коньках, про большие снежные горы… Я не верила, думала, что это все сказки — неужто собаки будут таскать сани? Это же сколько нужно собак, чтобы увезти одного только Казимира, он же тяжелый! А вот про зимнее сияние я знала и очень хотела увидеть это чудо, но это не так-то просто, как оказалось. В городе да за облаками не видно. Нужно, чтобы ночь была ясная, морозная — и никаких фонарей.

— Знаешь, Мари, а ты — настоящий маг, — шепнул мне супруг, когда я задремала в его объятиях. — Рядом с тобой я хочу жить. Очень хочу.

С огромным трудом я удержалась от напоминания про операцию. Нет, Казимир не выносит, когда на него давят. Нужно по-другому.

— Я тоже хочу жить рядом с тобой, — тихо ответила я. — Ты мне нужен, я без тебя пропаду.

Больше мы не разговаривали. Он уснул первый, а я просто слушала, как бьется его бедное сердце. Хорошо оно билось, правильно. И пусть так будет всегда.

Он прав. В мире, где без магии никуда, мы забываем о самых главных чудесах. О любви, о детях, что от этой любви появляются на свет. О рассветах и закатах. О колосе, что вырастает из маленького зернышка — и о горячем хлебе. О кошках, собаках и лошадях: ну разве не чудо, что они живут с нами бок о бок? О снеге — ведь это просто вода, которая замерзла. Столько волшебства вокруг! Отними у нас магию — разве мы пропадем? Самая главная магия — это человек и его познания.

А еще — магия внутри меня.

Дома мы редко позволяли себе нежится в постели до полудня. У Казимира было слишком много дел. И энергии. А я не любила холод пустой постели. Но сейчас мы наслаждались этим неспешным северным утром — пасмурным и серым. За окном снова валил снег. Куда его столько? Скоро нас заметет по самые крыши!

— Ох! — вдруг спохватилась я. — У меня же отвара нет! Нужно сходить на кухню.

— Пустое, — тихо фыркнул Казимир. — Я не пил его в дороге и прекрасно себя чувствую. Это артефакт вытягивал мои силы, теперь все будет хорошо. Лучше иди сюда, моя козочка.

— Нет, не пустое! — заупрямилась я, вырываясь из желанных объятий. — Марк сказал варить, и я буду варить!

— Делать тебе нечего.

— Мир, а ты не мог бы хотя бы ради меня не ворчать? А то мне иногда кажется, что я вышла замуж за старого деда, а не за мужчину в расцвете сил?

— Это я-то старый дед? — шутливо возмутился Казимир. — А ну ка иди сюда, я сейчас докажу, что вовсе не старый!

Словом, вырваться на кухню у меня получилось далеко не сразу.

И там мне были не рады. Будь отвар нужен мне, я бы смутилась этих взглядов и ядовитых шепотков, но ради любимого мужа я умела быть твердой и настойчивой. Потребовала кастрюлю и воду, высыпала туда содержимое мешочка, что дал мне Марк перед отъездом, и, не обращая внимания на неприятный запах, довела до кипения.

Нужно будет купить еще трав, у меня есть рецепт. Причем не в абы какой аптеке, а в той, что есть в списке. Попрошу Ермола сегодня же меня отвезти. Лекарство важнее, чем всякие так шубы и платья.

Процедив отвар через ткань, безропотно выданную мне кухаркой (я полагаю, она была готова на все, чтобы я только убралась подальше со своими зловонными зельями), я заполнила флягу и вернулась в номер. Проследила, чтобы Мир выпил целый стакан — горячее не такое противное. А потом заявила, что теперь готова к подвигам. И начать собираюсь с завтрака. Или с обеда — это как поглядеть.

Едва мы устроились за столиком в ресторане, как Казимира окликнул мужской голос. Я обернулась и похолодела: Гальянов. А ведь он один из главных подозреваемых!

— Ты тоже тут остановился? — Демид был весел и свеж. — Как самочувствие? Не помер еще?

— Как видишь, мне даже лучше, — степенно ответил Мир, двигая стул, чтобы Гальянов сел рядом с нами. — Рад тебя видеть.

Он не лгал: Мир и мысли не хотел допускать, что его друзья желают ему зла. Демиду он обрадовался совершенно искренне.

— Вино привез?

— Да, розовое игристое и “Черную вишню”. В твоих, между прочим, бутылках. Уверен, публика оценит. Слушай, а у тебя бокалов нет лишних?

— Я же привез ящик цветного стекла. Где у тебя стол?

— Пока не регистрировался, ночью только приехал.

— Тогда просись рядом со мной. Убьем двух лисиц сразу: и бокалы покажем, и вино разольем.

— Это ты славно придумал.

Мужчины тепло друг другу улыбнулись, а вот у меня настроение испортилось.

Демид Гальянов был хорош собой. Высокий, стройный, с веселыми голубыми глазами и залихватскими усами. Улыбка у него открытая, зубы все на месте. А русый вихор над высоким лбом придает мальчишечью прелесть. Вероятно, женщины от него без ума. Странно, что он до сих пор не женат. Мир как-то обмолвился, что его друг был влюблен в Ольгу и даже сговаривался о свадьбе, но Долохова предпочла совершенно другого мужчину.

Как по мне, так и правильно. Подозрительный тип. Слишком слащавый и скользкий. Я так думаю, что это он артефакт подбросил, ему со всех сторон выгода. Он хотел жениться на Ольге, а Ольга после смерти брата унаследовала бы заводы и усадьбу. Мало разве? Кто бы не согласился на такое? Но свадьба не случилась, и теперь Долохов не у дел.

Зачем ему убивать Казимира? Незачем. Но забрать амулет он не мог… или не успел?

Хотя успел бы, конечно, он же в нашем доме не раз бывал. С сожалением я покосилась на Гальянова и тихо вздохнула. Наверное, все же не он. Хотя всякое может быть.

— Отчего вы грустите, Мари? — заметил мой взгляд Демид. — Устали с дороги, вероятно?

— Нет, — вяло ответила я. — Не устала. Всегда бы так ездить.

Казимир вдруг отвернулся и прикрыл глаза, но я успела заметить и довольную улыбку, и блеск под ресницами. Усмехнулась и продолжила:

— Волнуюсь перед выставкой. Права ли, что там сам государь будет?

— Он каждый год приходит, — кивнул Гальянов. — И не боится же…

— А чего ж ему бояться, он же государь, — не поняла я.

— Бомбистов, к примеру.

— Не пугай ее, Дёма, не нужно. На выставке люди Туманова работают. Никого подозрительного не пропустят. Да и революционеров всех выловили.

— Снежины в Икшаре укрылись. Оба.

— Знаю. Но оттуда они до Севера никак не дотянутся.

Я только плечами пожала. Меня мужские заботы не волновали. Слишком уж у них грандиозные проблемы. Как есть мужские. Вот пусть сами о них и волнуются. А мое, женское дело — травы в аптеке купить. Да хорошо бы платье приличное, а вдруг и в самом деле государь появится? Потом стыда не оберешься, коли госпожа Долохова предстанет замарашкой!

— Мир, а мне бы по лавкам проехаться, — тронула я за рукав мужа. — Отвезешь?

— Разумеется, я же обещал.

— Да зачем ты в лавках нужен, — некстати вмешался Гальянов (что б ему пусто было!). — Ты же в женских нарядах не разбираешься совершенно! Разве что застежки отыщешь, и то не сразу. Давай я Мари, куда нужно, отвезу. А ты мне в ратуше стол займешь пока.

Я захлопала глазами — вот это дела! Неожиданное предложение!

— Что думаешь, Мари? — спросил Казимир. — Дёмка прав, от меня толку мало. А у него полно знакомых дам, уж в туалетах он разбирается почище любого портного.

— Я не знаю, — пролепетала я. — Я ведь тоже в нарядах не понимаю ничего. Мне раньше Ольга помогала.

— О, у меня хорошая подруга свой салон держит на Оленьей улице. Туда и поедем первым делом.

— Я гляжу, у тебя в каждом городе подруги? — беззлобно поддел друга Казимир.

— Как-то так вышло. В Гридинске у меня много знакомых, я здесь вино свое продаю уже лет пять. Ваше слово, Мари?

Я колебалась. Демид мне не нравился, но и ударить перед государем в грязь лицом не хотелось. Платье, хотя бы одно, было очень нужно.

— Только вы меня еще в аптеку завезете, — решилась я. — Или на Солнечной улице, или в “Кота и микстуру”. Мне нужно трав купить для Мира.

Я специально это сказала, чтобы взглянуть на его реакцию. Демид на мгновение помрачнел, его улыбка увяла, но он сразу же тряхнул головой:

— Куда вам нужно, туда и доедем. Долохов, ревновать не будешь?

— Нет, — спокойно ответил Мир. — Я женщин не ревную. Тем более — теперь.

И поди пойми, что он имел в виду! То ли я недостаточно хороша, то ли верит мне. А может, и вовсе думает, что умрет скоро, так что толку от ревности… Но на всякий случай обиделась, поджала губы, нахмурилась.

Демид же рассмеялся.

— Все ясно с тобой, мученик. Давай чековую книжку. Много денег у тебя?

— Не сосчитать. Купите самое лучшее.

Ох и не нравилось мне настроение Казимира! Но выбора не было, я надела шубку, платок на голову — на южный манер, и направилась следом за Гальяновым. Он привел меня к легкой двухместной повозке, куда была запряжена толстая лохматая лошадка.

— Сами правите? — больше мне ничего в голову не пришло.

— Да, привык. И Гридинск знаю неплохо, здесь у меня родня. Зачем мне кучер?

— Что же, и сюда ехали сами?

— Ну нет, сюда вместе с Синицыным в его карете.

— Что, и Синицын тут?

— Да, а как же. Эта выставка — главное событие зимы.

— С супругой? — окончательно расстроилась я. Снежана мне не нравилась еще с тех самых пор, как она болтала глупости про приютских детей.

— Нет, супруга осталась с детьми. Мы с Фимой вдвоем приехали. Смотрите, Мари — паровой экипаж! Вы видите, видите?

В голосе мужчины звучал столь искренний восторг, что я невольно оглянулась.

И вправду диво дивное: по улице, пыхтя и тарахтя, ехала повозка без лошади. Три больших колеса, деревянное сиденье — и тучный мужчина в пальто с меховым воротником, державшийся за какой-то рычаг.

— Неудобно? — заметила я, проводив сей агрегат глазами. — И холодно. И на повороте, должно быть, заносит. Лошади быстрее будут.

— Верно, — усмехнулся Гальянов. — А все же прелюбопытнейшее изобретение. Хотел бы я на таком прокатиться. Года три назад мы с вашим супругом учились кататься на велосипедусах, было весело.

— А это что за чудо?

Демиду удалось вовлечь меня в беседу, и я перестала дуться. Может, он вовсе и не сволочь, а приличный человек? Пока ничего дурного от него я не видела.

— Это тоже интереснейшее изобретение. Руль, два колеса, рама, педали и цепь. Равновесие держать сложно, но привыкаешь.

— Что же на таком никто не ездит?

— Летом я даже дам в парке видел на велосипедусе. Лекари рекомендуют — для здоровья полезно, лучше, чем гимнастика. А зимой скользко, холодно и масло в цепи застывает.

— А какие еще чудеса на Севере имеются?

Так за интересными разговорами мы и доехали до самого центра Гридинска. Салон, куда привез меня Гальянов, был большой, со стеклянными витринами. Платья, что там были выставлены на манекенах, завораживали своей чудной отделкой. Мех, жемчуга, перья, тонкое кружево… Все было ужасно дорогим на вид, но главное — невероятно гармонично. Мне остро захотелось иметь что-то подобное.

Встретила нас молодая женщина, одетая просто, но со вкусом: в шерстяной жакет с золочеными пуговицами и узкую юбку. Пока я разглядывала ее наряд, меня представили:

— Люсьена, это Мари Долохова, супруга Казимира.

— Казимир женился? Вот так новость! — хорошенькая темнобровая продавщица широко раскрыла глаза, и я с удивлением и смущением обнаружила: и глаза, и брови у нее были подведены краской.

Неужели — гулящая женщина? Нет, наряд совершенно не похож. Да и место не то…

— Женился, как видишь, и весьма удачно.

— Рада знакомству, — Люсьена протянула мне руку, и я, растерявшись, пожала ее. Совершенно по-мужски.

— Мари нужно платье для выставки.

— Казимир по-прежнему богат и щедр? — тонко улыбнулась женщина.

— О да, на любимую супругу он денег не жалеет.

В голосе Гальянова мне послышался намек… на что? Неужели эта дамочка была любовницей моего мужа? Как интересно!

— Тогда только меха, — кивнула Люсьена. — Мари, прошу за мной. Нет, Демид, ты нам не нужен, обожди здесь. Сейчас тебе принесут кофию.

На голос Люсьены из соседней комнаты выпорхнули две молодые девушки, одетые в точно такие же синие костюмы. Смотрелось любопытно. Словно… форма. Как у мужчин. У дознавателей или гвардейцев.

— Вы здесь старшая? — поинтересовалась я.

— Я — хозяйка салона и маг пятого уровня. У меня патент на пошив дамских нарядов и торговлю готовой одеждой.

— Ого! На Севере многие женщины имеют свое дело?

— Немало. И с каждым годом все больше. Теперь патент может купить каждый, это весьма удобно. Государь дал нам куда больше свободы, чем было раньше. А правда, что на Юге женщина все еще должна иметь опекуна, мужа там или брата, или другого родича?

— Не то, чтобы должна, — покачала головой я. — Но если есть родня, то жить куда проще.

Я печально подумала, что осиротев, мы с матерью вполне могли бы умереть с голоду, если б не огород, лес и рыбалка. Хорошо, что Юг щедр! В деревне нужны сильные руки и крепкая спина. В городе хотя бы работу найти можно.

— Хорошо, что я северянка! Лисица. Конечно же, нужна лисица. Как вам вот такое платье?

Я уставилась на светло-синее платье с роскошным меховым воротником рыжего цвета.

— Ну нет. Лучше что-то потемнее. Норка, к примеру.

— Хм, возможно, вы правы. С норкой есть вот это и вот это.

— Мне нравится горчичный.

— А у вас есть вкус.

Она не пыталась мне польстить, я это чувствовала. И все же — приятно.

Тускло-желтый костюм с широкой юбкой до середины лодыжки был мне велик. В строгом жакете я просто утонула. И все же… шерсть такая мягкая, а короткий мех красиво искрится. Жаль, что мне не подошло.

— Вам цвет к лицу. И да, вы правы, с рыжим мехом было бы вульгарно. В ратуше всегда холодно, нужен будет берет и муфта. Что скажете?

— Мне не по размеру.

— Не проблема, я же маг. Мигом подгоню. Берете?

— Да, — уверенно сказала я. И не удержавшись, спросила: — Вы хорошо знаете Казимира, верно?

— Мы были… друзьями, — уклончиво ответила Люсьена. — Именно он дал мне денег на патент. И с салоном помог. Я ему по гроб жизни благодарна буду. Но скидки не просите, все равно не дам. Проходите за ширму, будем подгонять.

Я засмеялась такой непосредственности.

Спустя четверть часа жакет плотно облегал мою талию и юбка перестала сваливаться. Широкий кожаный ремень можно было носить как поверх жакета, так и с блузкой. Муфта, легкая и теплая, пристегивалась к ремню на тонкую медную цепочку. Довершал сей прелестный ансамбль кокетливый шерстяной берет с двумя длинными перьями. И я уже предвкушала, как в этом костюме я прогуляюсь по Большеграду весной — все дамы обзавидуются! Если, конечно, он на мне сойдется через несколько месяцев, что весьма сомнительно.

— Госпожа Люсьена, мне еще нужны чулки, сорочки и панталоны. И теплый халат.

— Ни слова больше!

Я не спрашивала цены. И без того понятно, что это — очень, очень дорогой салон. Это вам не лавка Поликарпа. Наверное, Казимир и вправду мог себе это позволить, но все же я так и не решилась купить еще одно платье. А ведь там была шнуровка на боках. Мне что-то такое пригодится в скором времени.

Увидев меня, Гальянов едва не поперхнулся кофием, который он распивал в компании двух юных продавщиц. А может, он просто мастерски сыграл удивление и восторг.

— Мари, вы прекрасны! — воскликнул он. — Не женщина — богиня!

Я разгладила мягкие складки юбки и робко улыбнулась.

— Казимир всегда разбирался в женщинах, — как-то двусмысленно заметила Люсьена. Не то меня похвалила, не то себя.

— Да. Жаль, что ему недолго осталось. Казимир сильно болен, Люси. Доктора дают ему полгода, не больше. Боюсь, это его последняя выставка.

Женщина некрасиво приоткрыла рот, а я разозлилась. Да кто дал ему право! Он бы еще на площадь вышел или в газету на первую страницу поместил: Долохов умирает, всем прощаться!

— Господин Гальянов, нам уже пора, — холодно напомнила я. — И знаете, нужно в аптеку заехать. Доктор Пиляев считает, что не так уж все и печально. Отвары, кажется, помогают.

— Мари, вы молоды и наивны. Выбросьте из головы ложные надежды.

— О чем это вы?

— Если бы был способ спасти Казимира, он бы непременно им воспользовался. Если уж Мир объявил друзьям о болезни, значит, шансов нет.

Я скрипнула зубами. Конечно, нет! Особенно, если подбрасывать “обратные” артефакты!

— Не мучайте себя. Казимир с вами счастлив, это лучшее, что вы можете сделать.

— Этого недостаточно, — холодно ответила я.

— Зря. Он уйдет, а вы останетесь. И потом похороните себя вместе с ним, верно? Но вряд ли он хотел бы этого. Не влюбляйтесь в него, не нужно. Никому это счастья не принесет.

— Вас забыла спросить, — процедила сквозь зубы я.

— Я не желаю зла ни Миру, ни вам, — упрямо продолжал Гальянов. — Сколько вам, девятнадцать? Самое начало жизни. Мир — дурак и эгоист. Зачем только женился?

Я замолчала угрюмо. Перед ним — оправдываться? Не хочу и не буду. Не его дело — лезть в нашу семью. Сам вон не женат еще, что он может знать о любви?

— Злитесь на меня? Напрасно. Вы так юны и прекраснодушны. Потом поймете. Если сможете Казимира отпустить. Куда вам нужно было, в аптеку?

— Да. В аптеку, — неохотно ответила я. — Не боитесь, что я расскажу Миру о нашем разговоре?

— Нет. Рассказывайте. Я то же самое скажу ему в лицо. Он вас погубит. Уже погубил! И эта выставка… зачем вы поехали? Теперь вы как на ладони.

Я прикусила губу. Слова Гальянова мне были непонятны и обидны. Поехала, потому что захотела! Я сроду нигде не была, кроме Большеграда да Подлески, почему бы мне не поглядеть Север? Когда еще получится выбраться?

И вообще, зачем он мне все это говорит? Уж не жалеет ли, что Казимиру теперь есть кому оставить заводы? Может, Гальянов и сам на них глаз положил, а для того подкинул “другу” артефакт?

— Говорят, вы были влюблены в Ольгу? — спросила я, рассчитывая, что он закончит разговор. Тема-то неудобная, даже неприличная

— Мне она и сейчас нравится, — совершенно спокойно ответил Демид. — Очень красивая девушка, да еще и с характером. Но вы ничуть не хуже, Мари. Даже лучше.

— Это чем же?

— Вы богаче, — и рассмеялся, гад этакий, — и учтите, это вижу не я один. Будьте осторожнее, госпожа Долохова. Вам на выставке проходу не дадут.

Я только отмахнулась, решив, что он завидует, но неожиданно предсказание Гальянова сбылось. Уже на ужине к нам стали подходить знакомцы Казимира, и все они разглядывали меня весьма внимательно. И восхищались — волосами, смелой стрижкой, изяществом фигуры. А уж когда Мир объявил, что я его лучшая художница, поток лести едва не сшиб меня с ног. За один только вечер я получила несколько приглашений на именины, на музыкальный вечер, в театр, на танцевальный раут, на “костер”... Последнее меня озадачило. Оказалось, есть на Севере такое развлечение: мужчины и женщины собираются где-то в парке или лесу, разжигают костер и жарят там мясо. Пью чай, сваренный так же, на костре, ну, и не только чай. Играют в какие-то зимние игры, иногда катаются с горки на санях.

Очень, очень странное времяпрепровождение. И холодное. Вот уж удовольствие — на морозе как зайцы скакать! Казимир на мое бурчание только смеялся и говорил, что я ничего не понимаю в веселье. Должно быть, он прав. Только вот веселиться в кругу малознакомых людей я никогда не умела, мне сначала нужно привыкнуть, приглядеться, научиться доверять.

А Мир совсем другой, не такой, как я. Он, кажется, знал всех вокруг, со всеми дружил, всех помнил: и детей, и стареньких родителей, и незамужних сестриц. Как у него это выходит? На Юге он вел себя иначе. Какой он настоящий?

А на выставке к нам как репей прицепился высокий смуглый мужчина с орлиным носом. Икшарский князь Барги — так он представился. Осушив несколько кубков с вином (приказчик Гальянова охотно подливал ему каждый раз, когда князь требовал, хотя остальным позволял пить не больше половины кубка), Барги куда-то уволок моего супруга. Я же осталась возле витрины с нашими сервизами. Для меня было поставлено удобное кресло.

Народу было много, как аристократов, так и простых горожан. Где-то угощали блинами, где-то давали попробовать колбасы, на столе Гальянова стояли разноцветные кубки с вином. Вино пользовалось особой популярностью, сюда приходили все. Осушив кубок, довольные люди рассматривали нашу витрину с явным удовольствием. Им нравились чашки, они хотели потрогать большой чайник, спрашивали, не напою ли я их чаем. Я только разводила руками — увы и увы. Чаю наливают в другом зале и в посуду попроще.

— Какая тонкая работа, — заметил один из гостей, приблизившись к моей витрине. — Мне нравится этот морской сервиз. Никогда не видел ничего подобного, — и, обратившись ко мне, уточнил. — Работа Долохова, верно?

— Да, это чашки с его фабрики.

Я разглядывала мужчину с доброжелательным любопытством. Он был существенно старше Мира (а может, все дело в короткой бороде и седине в волосах), одет скромно, но держался с достоинством. Коричневый плащ с бобровым воротником выглядел потертым. На руках мужчина держал мальчика лет пяти, что меня особенно умилило. Заботливый отец, сразу видно!

— Марэк, тебе нравится?

Мальчик кивнул и застенчиво спрятал нос в пушистом воротнике.

— А какие тебе больше нравятся? — попыталась я разговорить ребенка. — Синие? Или, может, белые?

— Синие, — шепотом ответил робкий мальчик.

— А хочешь, я тебе такую подарю?

— А можно?

Отец мальчика наблюдал за нами спокойно, не делая ни малейшей попытки вмешаться. Мне это понравилось.

— Иди сюда! — я вытащила из-за витрины ящик с еще одним сервизом. Оба доехали в целости и сохранности, и я была уверена, что Мир не станет ругаться, если я сделаю подарок ребенку. — Выбирай любую.

Мальчик слез с рук отца и обстоятельно оглядел чашки, аккуратно лежащие в опилках и соломе.

— Вот эту, — выбрал он себе из одинаковых одну.

— Погоди, к ней есть еще блюдце. Давай я заверну в бумагу?

Вручив небольшой сверток мальцу, я виновато улыбнулась мужчине в плаще.

— Надеюсь, я вас не обидела своим подарком?

— Нет, что вы, мне приятно. Вы — молодая госпожа Долохова? Мне говорили, что Казимир женился недавно.

— Да, я его жена. А вы знакомы? — я почувствовала себя дурочкой. Наверное, не нужно было заниматься ерундой.

— Знакомы и давно. Впервые на Севере?

— Да.

— Откуда вы родом? Кто ваши родители?

Незнакомец глядел строго и вопросы задавал уверенно. Может быть, он дознаватель? Как Туманов?

— Я из Большеграда, из простой семьи. Матушка — вышивальщица, а отец каменщик.

Скрывать что-то я не видела смысла, говорила как есть. Раз уж обратила на себя внимание, что же — уходить от беседы?

— А кто придумал этот узор, не знаете? Мне и вправду очень нравится. Я бы хотел купить сервиз.

— О, это я рисовала, — про то, что подсказку мне дала Милана Синегоская, показалось говорить неуместным. — А купить — это к Казимиру, пожалуй. Он тут хозяин. Я без его ведома не могу распоряжаться.

— Вы правы, я приду позже, когда он появится.

— Ему что-то передать, быть может? — мне было любопытно, кто этот человек, что так хорошо знает Мира, но не потрудился представиться.

— Нет, не нужно. Думаю, мы еще встретимся. Прощайте, госпожа Долохова.

Я пожала плечами и выбросила странного посетителя из головы. Тем более, что у стола Гальянова завязалась потасовка — несколько горожан не поделили кубок с вином. Как будто у приказчика нет еще нескольких ящиков! Началась толкотня, стол, конечно же, толкнули, пара кубков со звоном упала на пол и разбилась. К нам тут же подлетели местные шальварщики (на Севере такого слова не было, их всех называли полицейскими), оттеснили посетителей и быстро помогли навести порядок. Я даже испугаться не успела. Конечно, у нас имелось еще много кубков в запасе, мы с приказчиком заменили испачканную скатерть, поставили новую посуду, и дальше все пошло точно так же.

Вернувшийся Казимир предложил мне прогуляться по выставке одной, сказав, что тут совершенно безопасно. На втором этаже — женские залы, туда пускают только по спискам. Я в этом списке есть. Конечно же, я тут же отправилась на второй этаж — и не пожалела. Там были ткани, украшения, шали… и белье. Шелковое, батистовое, украшенное кружевом и вышивкой. Не удержавшись, я купила несколько панталон и сорочек, приобрела пару лайковых перчаток и, неожиданно, валенки. Не знаю, зачем они мне, но на них были нарисованы снегири. Я не устояла. А вот украшения меня не заинтересовали. Колец я не носила — они мешали мне рисовать. Браслеты все равно не видно было под длинными рукавами. Под всякие ожерелья и бусы нужны были соответствующие наряды, а у меня их не было.

Пройдясь по залу, где было гораздо меньше народу, чем внизу, я все же купила для матери янтарную брошь, а для Ольги — браслет с желтыми каменьями. Не уверена, что ей понравится, но приезжать без подарка не стоило. Она много для меня сделала.

К счастью, здесь никто не пытался со мной заговорить, никого знакомого я не встретила. А еще всех дам тут угощали чаем с рассыпным печеньем совершенно бесплатно, и я в удовольствием подкрепилась и вернулась к нашей витрине с новыми силами.

— Тут один мужчина хотел купить наш морской сервиз, — вспомнила я.

— У нас посуда не продается, — пожал плечами Казимир. — Но можно сделать заказ.

— Я сказала, что все вопросы нужно решать с тобой.

— Умница. Устала?

— Немного.

— Еще час, и поедем уже ужинать. Нас приглашали в музыкальный салон госпожи Келт. Хочешь?

— Сегодня я бы предпочла поужинать в номере.

Вздохнула, потерев виски. Голова немного кружилась. Все из-за столпотворения вокруг.

— Как пожелаешь. Сегодня только первый день выставки, она продлится две недели. Думаю, на завтра мы оставим здесь Ермола, а сами пойдем гулять по Гридинску. Здесь очень хороший театр.

— Я была в театре только в детстве, — припомнила я. — Пожалуй, посетила бы с удовольствием.

— Я достану билеты, — пообещал Мир. — У тебя ведь есть еще платья? Этот наряд очень красив, но для театра не подходит.

— Ой.

Вместо того, чтобы спокойно вернуться в гостиницу к ужину, Казимир потащил меня в тот самый салон. Я упиралась, но он большой и сильный — такого с места четверка лошадей разве что сдвинет. Больше всего я боялась его встречи с хозяйкой — понятно же, что они раньше были любовниками, но мне повезло, Люсьены в салоне уже не было. Девушки же подобрали мне несколько платьев, сняли мерки и заверили, что завтра к полудню все доставят в гостиницу. Они все — тоже маги. Справятся.

— Хватит мне нарядов, — бурчала я, пока мы ехали в гостиницу. — Куда столько?

— Носить будешь. В Большеграде все обзавидуются.

— Так недолго… — я прикусила язык, чтобы не сболтнуть лишнего, но Казимир, кажется, понял по-своему.

— Зря ты так думаешь. Эти платья на Юге в моде еще года три будут. Там жизнь течет спокойнее.

Что ж, если так, то славно. Как будто я когда-то следила за модой!

— И надо Ольге пару платьев купить, уверен, она оценит, — предложил Мир.

— Разумеется.

— В театр наденешь голубое, ладно?

— Как желаешь.

— Ужинать в номере будем или в ресторане?

Но я уже не слушала. В глазах стремительно темнело, все тело опутала липкая слабость. Слишком длинный день!

— Мари, Мари, что с тобой?

Я обмякла у него на руках. Сознания не потеряла, но в себя пришла не сразу, только когда Мир холодным снегом растер мне запястья.

— Тебе нужно к врачу. Все же действие артефакта не прошло даром.

— Я просто устала, — упрямо пробормотала я. — И с самого утра голодная.

Мир тихо выругался. В гостиницу внес меня на руках, не позволив мне и шагу ступить. Сам раздел, уложил в постель. Порывался кормить с ложечки, но я уже совершенно пришла в себя и возмущенно отказалась.

Он сидел рядом, пока я радостно уплетала какую-то северную рыбу в грибном соусе, а потом вдруг выдал:

— Ты в положении, Мари?

Я отчаянно закашлялась.

— С чего ты взял?

— Я не слепой. Спишь много, в обморок упала. Постоянно голодная. И рыбу ешь — а дома ее терпеть не могла.

Я растерянно поглядела на рыбу и вздохнула. И вправду, речная рыба мне не нравилась. Но тут она и цвета другого, и на вкус не такая! Так что не считается. А в остальном он, конечно, прав.

— Я не уверена, Мир, — честно сказала я. — Возможно. Когда уезжали — рано было об этом думать. Сейчас и то рано, наверное.

Взгляд у Казимира был странный. Вроде бы и радостная весть, а мне показалось, что он испугался. Но виду, конечно, не подал, только вздохнул тяжко:

— Завтра врача найдем. А пока доедай и спать ложись. А я к Гальянову схожу, мне с ним побеседовать надобно.

И сбежал. Бросил меня, стало быть. Трус!

Не знаю, как мужчина должен реагировать на такие новости. Не все, наверное, детей хотят, да только мы с ним к этому и стремились. Если я и в самом деле беременна, то теперь ничего уже не изменить. Посчитала на пальцах — этак малыш осенью на свет появится. Хорошо, когда так. На Юге осень — самое благодатное время. Но Казимир… а может, и доживет! Теперь, без этого проклятого артефакта, что жизнь у него высасывал! Найти бы еще того, кто подкинул ту дрянь…

А ну, как Гальянов? И сейчас Мир к нему ушел… Вот как мне не волноваться?

Я поставила тарелку на окно, укуталась в мягкое одеяло и хотела уже немного поплакать от обиды на несправедливый мир, но вдруг заснула. И когда явился Казимир, благоухая винными парами, только отвернулась от него и даже не стала напоминать, что пить ему запрещено. Что за люди эти мужчины? Вечно все усложняют…

А наутро меня тошнило. Снова глупость несусветная — пил Казимир, а дурно мне. Теперь-то я была твердо уверена в своем положении: хотела подтверждений? Получи скорее. Или все же дело в рыбе?

Нет. Умывшись и прополоскав рот, я убедилась — слабость ушла. Я снова бодра, весела и готова к новым подвигам.

— Я думаю, лекарь нам пока не нужен? — тихо спросил Казимир, когда я вернулась из уборной.

— Думаю, нет.

— Никаких больше выставок. Там душно и толкаются. Теперь буду тебя беречь пуще хрустального бокала.

Спорить я не собиралась, мне туда и не хотелось, я уже все поглядела.

— А в театр можно? — только и спросила я.

— Можно, я уже заказал билеты.

***

Каждый день приносил мне новые открытия. В какой же восторг меня привело здание гридинского театра! О, эти великолепные атланты, поддерживающие крышу! О, какие чудные двери — высокие, резные, с музыкальным скрипом распахивающиеся перед посетителями! А фонари, фонари — они были здесь в виде железных птиц, пылающих внутри огнем! Фениксы или, быть может, огневицы? А в высоком и гулком холле театра — бархат, мрамор и хрусталь. Ослепительно!

И совсем как те хрустальные подвески звенят и переливаются дамы, пришедшие смотреть представление. У меня рябит в глазах от ярких платьев, мехов, перьев и фальшивых улыбок. И все же, все же… Я непременно это нарисую! Какая феерия, какая палитра!

Повиснув на локте Казимира, я беззастенчиво разглядывала наряды мужчин, их прически, монокли, брови, усы и бородки. Это было ничуть не менее интересно, чем платья и драгоценности. А вон того бородатого господина я видела на выставке, гляди, Мир! Но господин исчез… может, я обозналась?

Поприветствовать Казимира с супругой, кажется, желали все присутствующие. Ух и много же у него знакомых! А потом подошел пожилой дядечка в ливрее и, склонившись, что-то шепнул на ухо моему супругу. Мир явно удивился, а потом снял свой плащ и отдал дядечке. Помог раздеться мне.

— Мари, нас приглашает в свою ложу государь.

— Что? – пискнула я. — Как это? Зачем?

— Понятия не имею. Я был ему представлен, но подобной чести пока не удостаивался. Отказываться нельзя, сама понимаешь.

— Да, конечно, — пролепетала я, судорожно дергая перчатки. — Мир, а что мне нужно делать? Кланяться? Целовать ему руку? Что?

— Мы не на официальном приеме и не во дворце. Просто веди себя разумно.

Разумно? То есть молчать и улыбаться? Это я могу. Тем более, что я теперь рот открывать боялась.

От волнения и страха я больше не замечала красоты и величественности театральных интерьеров. Даже глубокие складки алых как кровь бархатных портьер не заставили меня трепетать. Даже великолепие паркета, даже сияние хрустальных люстр… зато как же заколотилось сердце, когда я без труда узнала фигуру человека, что беседовал со мной на выставке! Тот, с бобровым воротником, и был сам государь! А я ему сервиз отказалась продавать! И зачем-то подарила глупую чашку… видимо, наследнику престола Мариусу.

— Ваше величество, благодарю за приглашение, — наклонил голову Казимир. Он умел вести себя благородно в любой ситуации. И уж точно у него не дрожали колени. — Позвольте представить вам мою супругу Мари. Дорогая, это наш государь Ксандр II.

— Счастлива знакомству, — пролепетала я, зачем-то приседая в неуклюжем реверансе. Подумала и добавила: — Для нас честь разделить с вами ложу.

— Мила и скромна, — хмыкнул государь. — Вы очень понравились Мариусу, сударыня. Он теперь пьет исключительно из вашей чашки.

Казимир с недоумением вздернул бровь, вопросительно на меня поглядев. Я же могла только пробормотать:

— Рады будем подарить вам весь сервиз. Уверена, мальчику понравится чай, заваренный в чайнике.

— Сервиз я желаю купить. И заказать еще несколько дюжин чашек. Но об этом позже. Представление начинается.

Только начинается? Мне показалось, что только что была кульминация спектакля, в котором и я, и Казимир, Ксандр II мастерски разыграли свои роли. Впрочем, возможно я где-то сфальшивила. Не выучила слова, знаете ли. И суфлер не подсказал.

Зал затих. Занавес раздвинулся. Зазвучала музыка. Казимир осторожно сжал мои пальцы, словно напоминая, что он рядом. И мне чуточку полегчало. Напряжение, звенящее внутри как натянутая струна, ослабло. Я даже принялась разглядывать чудесные декорации на сцене. Как любопытно тут поставлен свет… Ах, если бы мне организовать свою выставку! Я хоть и не была честолюбива, но мечтала стать настоящим художником. Можно было бы придумать любопытные световые эффекты, чтобы подчеркнуть портреты… Конечно же, помогать в этом мне будет Ольга, у нее безупречный вкус.

Пожалуй, пока я на Севере, стоит попросить Казимира выкупить для меня патент художника. Мне не нужны деньги, но вот выставку я хочу. Без патента, пожалуй, не солидно. Кому нужны картины какой-то экзальтированной барышни? Вот если настоящая художница, там да, там весь Большеград сбежится поглядеть. Про женщин-художников на Юге и не слышали!

Нет, мне непременно нужно будет увидеть то самое зимнее сияние, а то как же я нарисую Север, не узрев самого главного?

Актеры на сцене признавались в любви, танцевали, плакали, кажется, даже дрались на шпагах, а я придумывала себе выставку. Север и Юг, конечно же. Зимний лес и летний луг. Нелепый паровой мобиль — и удалая тройка с бубенцами. Закат над рекою и зимнее сияние. Осеннюю ярмарку — и театральное фойе.

А что, если мне свои картины на тарелках фарфоровых рисовать? Некоторые люди красивую посуду никогда не используют, ставят ее в буфеты и только любуются. Так пусть будет им такая посуда, которую гостям показать не зазорно! Пожалуй, я теперь знаю, чем удивить государя на следующей выставке!

— Вам не понравилось представление, госпожа Долохова? — вполголоса спросил государь, когда закрылся занавес и объявили антракт. — Вы почти не смотрели на сцену.

— Очень понравилось, ваше величество, — чистосердечно ответила я. — Задумалась просто.

— О чем же?

— О новом сервизе.

Его величество тихо рассмеялся.

— Какая преданность семейному делу! Казимир, ваша супруга — настоящее сокровище.

— Не смею отрицать, ваше величество.

— Тот сервиз с сетью и рыбками она придумала?

— Да. И сама рисовала.

— Я хочу сделать на него заказ. Кубки из цветного стекла тоже ваши? Мне нужна будет большая партия. Моя канцелярия пришлет запрос.

— Буду счастлив.

— Послушайте, говорят, вы сильно больны? — задал неожиданный вопрос государь. — Кому останутся ваши заводы? У вас надежный управляющий?

— Моей жене и ребенку, — не дрогнул Казимир. — Уверяю вас, все заказы будут выполнены в срок. Я успею передать дела Мари.

— Ребенку? — взгляд государя рассеянно скользнул по моей фигуре. — Дети — это прекрасно. И все же назначьте опекуна для супруги. Она женщина молодая и наивная. За ее плечом непременно должен стоять опытный мужчина. Гальянов, я полагаю? Вы с ним добрые друзья?

От этого имени я скривилась, что не ускользнуло от нашего высочайшего собеседника.

— Вам не нравится Гальянов, сударыня?

— Мне не нравится, что Казимир отказывается от операции, ваше величество, — выпалила я вопреки всем приличиям. — Лекари считают, что шансы очень неплохие.

— Не более сорока процентов, — рыкнул Казимир, крепко сжимая мою ладонь.

— И все же это лучше, чем стопроцентная смерть к исходу весны, — запальчиво возразила я.

— Мари, этот разговор сейчас неуместен!

— Верно, — поддержал Мира государь. — Об этом я и говорю. Девушка еще очень юна и порывиста. Опасно оставлять ее одну в этом суровом мире.

Я сникла. Нет, он меня не поддержал. Да и кто для него Казимир? Всего лишь один из дельцов. Таких сотни, если не тысячи. Умрет Долохов — его место займет Гальянов или кто-то еще. Государь, поди, и не заметит подмены. Да и пригласил он нас в ложу только потому, что я подарила его сыну чашку.

Возвращались мы в гостиницу в угрюмом молчании. Уже в номере Казимир попытался меня отругать:

— Мари, ты ведь взрослая женщина. Неужели не понимаешь, что есть темы, которые не нужно затрагивать в обществе? Тем более — при государе?

— Это ты не понимаешь! — закричала я, впервые повысив на него голос. — Я так тебя люблю! Если б это помогло, я бы хоть к государю, хоть к черту в ноги бросилась! Ты мне очень нужен, я боюсь тебя потерять!

Он застыл на месте, лишь нервно дернув щекой, а я обняла его изо всех сил, прижалась к его груди и заплакала, повторяя:

— Не бросай меня, не бросай. Ты мне нужен. И ребенку своему очень нужен. Пожалуйста, Казимир, не бросай меня!

Теплая ладонь нерешительно опустилась мне на волосы, погладила нежно.

— Ну что ты, Мари, — пробормотал он. — Не надо плакать. Все будет хорошо.

— Обещаешь?

На это он промолчал.

Про мою глупую выходку в театре мы более не вспоминали. Про здоровье Казимира, впрочем, тоже. Утром он пил отвар, который я теперь готовила с вечера, потом мы ехали на выставку, или гулять в парк, или в очередную лавку, или к кому-то в гости. Дни летели стремительно, как ураган. Не успела я и оглянуться, как у нас появилось три огромных сундука с новыми нарядами и подарками для матушки, для Ольга и Марка, для Озеровых, для Синегорских, для Устины и Проси. И даже Ильяну предназначался большой деревянный ящик, в котором поблескивал серебристыми спицами самый настоящий велосипедус. Уверена, брат будет в восторге. Такого агрегата ни у кого на Юге еще не было, а у него — будет!

Где-то в середине второй недели нас навестил Георг Павелевич Туманов. Он желал узнать, не появилось ли у нас каких-то догадок. Сам дознаватель пока не мог похвастать успехами. Казимиру с ним было беседовать недосуг, выставка подходила к концу, скоро уже должно было состояться награждение, и он попросил меня составить Туманову компанию. Я с радостью согласилась. Мы с Георг Павелевичем чинно спустились в ресторан, где он заказал себе самого крепкого кофию с медовыми пирожными. Я же попросила чаю с зефиром.

— Моя супруга варит лучший кофе в мире, — уверял меня дознаватель, лукаво улыбаясь. — У нее своя кофейня в Пригорске. Обязательно заезжайте к нам в гости.

— Всенепременно.

— Знаете, у моей жены и дочки волосы цветом точь-в-точь как у вас, Мари. Вы мне ее очень напоминаете.

— Глупости, — смеялась я кокетливо. — Должно быть, ваша жена куда умнее и воспитаннее меня. Вы не представляете, что я натворила в театре…

— Ну-ка, ну-ка, мне очень любопытно.

Немного смущаясь, я рассказала обо всем Туманову. С ним так легко было разговаривать…Но мои откровения он только морщился, но комментировать, к счастью, не стал. Его куда больше заинтересовало другое.

— Его величество прямо так и сказал: опекуном стоит назначить господина Гальянова? — прищурился дознаватель. — Интересно как… Особенно в свете того, что Демид Михайлович в тот самый день имел аудиенцию у его величества. Не он ли натолкнул государя на сию идею? Кто же еще мог рассказать о болезни Казимира?

— Вы, — у меня задрожали руки, я широко раскрыла глаза. — Разве не вы?

— Нет. Вы что, думаете, я все свои дела с государем обсуждаю? Я ничего такого ему не говорил.

Я поставила чашку на блюдце, сжала кулаки и затараторила:

— Все ведь сходится, Георг Павелевич! Сначала Гальянов хотел жениться на Ольге! А Ольга была — Казимирова наследница! Вот он и подкинул тот амулет!

— Сомнительно, но возможно.

— Ольга предпочла Марка, и план Гальянова провалился. Тогда он привез в дом Казимира революционера!

— Помилуйте, а это ему зачем?

— Не знаю, — смутилась на мгновение я. — Может, он рассчитывал, что Снежин убьет Казимира?

— И какой в этом толк? Казимир уже был женат. Все его заводы по закону отходят вам, Мари.

— Ну… да. Но Мир всегда говорил мне обращаться к его друзьям, если будут проблемы. У Гальянова были бы все шансы прибрать заводы к рукам. А потом еще этот обвал в карьере?

— Что за обвал? — насторожился Туманов.

Я немедленно ему рассказала все, что помнила. Мастер ведь говорил, что доски новые, крепкие! А может, это Гальянов нанял кого-то, кто подрубил их? Для чего? Ну, не знаю. Чтобы Казимиру стало плохо, наверное. У него приступ в любой момент случиться может!

— Но ведь не случился, — деликатно напомнил дознаватель. — И вообще Казимир Федотович выглядит вполне здоровым.

— Это потому, что я постоянно пою его отварами! Да и амулет убрали… А еще, знаете… — я заколебалась, но все же продолжила. — Мне кажется, что Гальянов за мной ухаживал!

— Неужели?

— Да. Комплименты отпускал, смотрел ласково, под локоть поддерживал. А вдруг он планирует потом, если Казимир умрет, просить моей руки?

Туманов вдруг закашлялся, отворачиваясь и закрываясь рукавом.

— Вы больны? — встревожилась я. — Вот, выпейте чаю!

— Нет-нет, все в порядке. Просто поперхнулся. Я вас услышал, Мари. Непременно подумаю об этом. Что-то еще расскажете, быть может?

Я медленно покачала головой. Нет. Больше мне сказать было нечего.

Допив свой кофий, Туманов распрощался, напоследок пообещав, что непременно проверит все факты, касающиеся Гальянова. Это меня привело в самое благодушное настроение, и я, вернувшись в номер, достала из своих бесконечных сумок новый альбом. Остаток дня я провела за рисованием, ничуть даже не скучая.

***

В последний день выставки я волновалась больше Казимира. В конце концов, я видела витрины с разными сервизами. Мой, быть может, и не был самым красивым. Тот, что с зайчиками, с фабрики Граусса, мне понравился даже больше. Я купила себе несколько чашек. А работы старого мастера Спасского и вовсе поражали воображение своим изяществом. Правда, Спасский больше статуэтки лепил, чашек у него было всего две и те, скорее, декоративные. Пить чай из них было бы весьма затруднительно.

— Стеклянные кубки не получат медали, это точно, — вещал Казимир, затягивая у меня на спине шнуровку быстрее, чем всякая горничная. — Но это и не важно. Я видел бумаги из канцелярии, там огромный заказ. Год придется его делать, а то и больше. Нужно будет расширять производство. Икшарский сервиз уже выпросил себе Барги. А вот морской… думаю, малая медаль выставки у нас… у тебя в кармане, моя дорогая.

Я кивала. Барги — это тот носатый князь, шумный и веселый. Мне он нравился хотя бы тем, что не имел никакой возможности подсунуть Казимиру амулет.

— Знаешь, что странно? Демид куда-то пропал.

— Как это?

— Приказчик не знает, где он. В номере не ночевал. Наверное, женщину себе нашел, увлекся.

Я кивнула. Пожалуй, ничего не буду ему рассказывать. Супругу точно не понравится мое вмешательство.

Сегодня выставка была закрыта для посетителей, и оттого ратуша казалась гулкой и огромной. Стол Гальянова был убран. Ни его приказчика, ни вина уже тут не было. Неужели Георг Павелевич его арестовал? Но почему тогда не сообщил нам?

Казимир принес мне чашку чая и пирог с капустою, которыми тут угощали всех желающих. К нам подошли поздороваться Синицин, Барги, еще какой-то икшарский князь с непроизносимым именем и еще несколько незнакомых мне людей. Вдалеке я увидела старого князя Озерова — странно, что мы не столкнулись с ним раньше. Он приветливо мне кивнул.

Мы все стояли, один лишь государь сидел за столом, накрытым белоснежной скатертью и преспокойно листал какие-то бумаги. Перед ним лежала гора медалей, больших и малых. Началась церемония награждения. Сначала выдавали красивые грамоты с печатями участникам, потом вызывали тех, кому полагалась малая медаль. Поскольку имя Долохова до сих пор не прозвучало, я смела надеяться, что мы заслужили одну из высших наград.

Синицын, кстати, удостоился лишь грамоты, а Гальянов на награждение не явился, и малая медаль за “Черную вишню” осталась лежать на столе.

— Морской сервиз фабрики Долохова награждается большой медалью! — объявил распорядитель, и я подпрыгнула от неожиданности. Это мы, это про нас!

Большие медали государь вручал лично. И получать его позвали не только “владельца фабрики”, но и “прелестную художницу”.

— Впервые я отдаю медаль в нежные женские руки, — объявил государь. — В следующем году желаю видеть здесь и талантливых дам! Портнихи, вышивальщицы, художницы — всем будем рады. На Юге, как я помню, даже женщины-артефакторы встречаются, верно, Святогор Велимирович? Не желает ваша невестка показать свое мастерство? Или ее сестра, быть может?

Князь Озеров, стоящий в первых рядах, развел руками. Дескать, ему-то откуда знать? Но глазами сверкнул. Точно говорю — следующей зимой этот хитрец привезет и Аглаю, и Милану.

Интересно, а матушка моя, некогда лучшая вышивальщица Большеграда, не захочет что-то отправить на выставку? Хотя… до того ли нам будет, если Казимир и в самом деле нас покинет? К тому же я буду уже держать на руках нашего ребенка.

— И все же, куда пропал Демид? — озабоченно пробормотал Казимир, которого куда больше волновало исчезновение друга, чем наша победа и наше будущее. — Подожди тут, Мари, я спрошу у Озерова. Святогор Велимирович всегда знает больше других.

Церемония награждения продолжалась. Выходили за медалями люди. Государь для каждого находил доброе слово. Вездесущие подавальщики разливали уже не чай — вино. Шутки становились грубее, смех — громче. Женщин сегодня в ратуше было немного, все с мужьями. И на них никто не обращал внимания. Мне вдруг захотелось убежать. Медаль была у меня в руках: тяжелая, круглая, наверное, из золота, в красивой коробке. Чего же нам еще ждать? Может, и сбежать?

Вернувшийся Казимир был хмур. Кивнув друзьям, сообщил:

— Говорят, Демид срочно уехал куда-то с господином Тумановым. Очень странно, конечно. Мари, ты выглядишь уставшей. Не хочешь уйти пораньше?

Я только кивнула. Супруг приобнял меня за плечи и повел к выходу. Уже темнело — зимой солнце заходит рано. Снегопада сегодня не было, небо было высоким и ясным, можно было разглядеть даже бледный серп месяца.

— А поехали кататься на санях? — вдруг предложил мой супруг. — К реке да через лес, а?

— Замерзнем, наверное, — усомнилась я.

— А мы в меха укутаемся. Завтра уж домой возвращаться, а ты ни разу за городом не была!

— А поехали!

Поймав извозчика, Казимир приказал:

— На Торговую площадь!

И тихо мне пояснил:

— Там всегда можно свободные сани найти. За городом на карете никак, там всегда дороги заметает. Ничего, слышал я, государь указ подписал о строительстве железной дороги. Скоро сани да кареты в прошлое уйдут. Все будем ездить на паровых повозках!

Я не стала напоминать ему, что он навряд ли доживет до тех чудных дней. Уверена, он и сам все понимал.

Сани, действительно, нашлись, да не одни. Казимир выбрал самые ладные, нарядные, да с меховыми шкурами внутри. Как это было весело — мчаться по голубому снегу, хохоча и захлебываясь от ледяного ветра! Реку видно совсем не было, а вот лес я разглядела — черные росчерки стволов, сизые лапы елей, сугробы в рост человека, трещащие от мороза ветви.

— А ну стой, — вдруг гаркнул Казимир, и сани послушно и мягко притормозили. — Мари, не туда смотришь. Вверх взгляни!

Я запрокинула голову и ахнула. Словно кто-то выплеснул на краску на черный холст! Зеленое, розовое, лиловое растекалось по небу, переливаясь, сияя… и до того это было прекрасно, что на глаза невольно навернулись слезы. А Казимир вдруг схватил меня в охапку и крепко поцеловал.

— Так ты этот день еще лучше запомнишь! — шепнул он мне.

Я верила ему. Самый странный, самый счастливый день в моей жизни. Быть может, я никогда не буду так счастлива больше! Боль, что никуда не делась, придавала этому хмельному напитку капельку горечи, и оттого было еще вкуснее…

Возвращение домой далось мне куда тяжелее. Во-первых, меня начало тошнить. Во-вторых, с нами ехал Синицын, а это значило, что никаких больше поцелуев и милых бесед не предвиделось. Меня все страшно бесило, особенно встревоженные разговоры про исчезновение Гальянова. Казимир попытался что-то узнать о судьбе друга, но увы — Туманова тоже разыскать не смог. Я же, разумеется, молчала. Да и что я могла сказать? Дознаватели не делились со мною своими планами…

А мужчины, оказывается, еще большие сплетники, чем мы, женщины! Чего я только не услышала за эти две бесконечные недели… Князь Барги не женится потому, что ему претят покорные и скучные икшарки. Князь Авелари, напротив, был женат трижды, и у него — семь дочерей и ни одного сына. Первых двух жен он вернул родителям потому, что они не могли подарить ему наследника, теперь вся надежда на молодую супругу. Авелари специально взял себе девушку из довольно бедной семьи — но зато единственную сестру двенадцати братьев. Как в сказке какой-то, честное слово! Не поверила бы, если бы сама этого Авелари на выставке не видела. Молодая супруга пока никого не родила, но даже если и родит дочку, развода больше князю не видать, потому что братья пообещали оторвать ему голову, если их сестра только пожалуется…

Похожие истории я услышала еще про нескольких приятелей Казимира. Потом мужчины обсуждали книги, спектакли, железную дорогу — оба были большими поклонниками технического прогресса. Перебрали косточки и князю Озерову с его зеркалографом, дескать, изобретение забавное, но слишком уж дорогое и хрупкое, вот бы как-то по-другому сигналы подавать, может быть, опыты с громовыми банками приведут к каким-то новым открытиям? На обсуждении электрических разрядов я заснула, а проснулась, когда мужчины спорили, какая древесина лучше для изготовления мебели… Лучше б поцелуи, честное слово!

К счастью, и это путешествие закончилось. Синицын покинул нас в Большеграде, я же попросилась заехать к Марку и Ольге. Мне нужен был осмотр лекаря, а Пиляеву я доверяла больше, чем кому либо.

Нас встретили с искренней радостью. Ольга первым делом сообщила, что они решили перестраивать дом — ближе к лету, конечно, не сейчас. Братец Марка получил-таки диплом инженера и даже нашел работу в строительном управлении. Пиляевы рассчитывали, что юноша возьмется за ум и поможет им с ремонтом.

Пока же для нас нашлась гостевая спальня, небольшая, но уютная. А Марк, осмотрев меня, подтвердил, что я жду ребенка.

— Будет мальчик, — уверенно предсказал он. — Вероятно, маг. Пока не могу сказать точно, но беременность протекает хорошо, правильно. Больше гуляйте, меньше волнуйтесь — и к осени я с радостью помогу появиться на свет твоему наследнику, Казимир.

Мой супруг только кивнул с самым серьезным видом. Что за чурбан! Мог бы хотя бы порадоваться вместе со мной!

Впрочем, мне хватило и восторгов Ольги. Сама она пока матерью становиться не хотела, говорила, что надо дом перестроить для начала, но вокруг меня вертелась как юла, обещая быть самой нежной и доброй тетушкой на свете и уже подбирая кроватку, новые обои и лучшие игрушки для племянника.

— Моя подруга Альмира тоже в положении, — щебетала она. — Такая стала важная, красивая! Ей так к лицу беременность! Смотрю на нее и даже завидую, дети — это такое счастье! Вот достроим дом, и я тоже хочу.

Я смеялась и кивала, а потом вспоминала, что моему ребенку предстоит расти без отца. Как я с этим справлюсь? Кажется, мой план провалился. Казимир и не думает об операции! Ему важнее глиняные карьеры и заказы от государевой канцелярии. И обидеться бы, но не могу. Слишком жалко и себя, и его, и особенно нашего сына. Я даже немного поплакала об этом, хотя обычно не замечала за собой плаксивости.

А дома все было по-прежнему. Кошка ловила мышей (и где только находила!), Устина готовила чудесные обеды, матушка вышивала, Ильян учился, причем, по словам учителей — старательно. Известию о моей беременности все невероятно обрадовались. Даже братец, услышав, что мы ждем мальчика, изволил сообщить, что будет учить его ловить рыбу и стрелять из рогатки. Впрочем, потом Казимир рассказал ему про велосипедус, и все глупости были мгновенно забыты. Мужчины распотрошили ящик прямо посреди холла и с увлечением принялись собирать новую игрушку, а потом ее осваивать. Разбили несколько ваз и снесли столик, благо, сами не убились.

Как же я люблю свою семью!

***

Господин Туманов приехал без предупреждения. Он зачем-то привез копию того самого артефакта. Шкафы уже стояли на месте, обои были поклеены свежие.

— Это не совсем копия, — сообщил он. — Тут встроено одно любопытное заклинаньице. Ничего, пусть полежит между шкафами, ни от кого не убудет. Казимир, я бы хотел сделать объявление, но для этого прошу собрать ваших ближайших друзей.

— Нужно ли? — хмурился Казимир.

— Я вынужден настаивать.

И снова в нашем доме собралась большая компания: Серафим Синицын с супругою, Асур Синегорский (без жены), Данил Озеров и его Аглая, Марк и Ольга (кошку временно заперли в флигеле матушки, хотя она так громко на это безобразие возмущалась, что матушка осталась за ней присматривать). Воспользовавшись случаем, наши прекрасные целители выманили Казимира в кабинет и провели внеочередной симпозиум, после которого объявили, что господин Долохов пока на тот свет не собирается. Состояние пусть и не самое радостное, но стабильное. Есть даже вероятность, что он успеет подержать на руках своего сына.

— Так вас можно поздравить, Мари? — удивилась Снежана Синицына, пожалуй, единственная, для кого эта новость оказалась сюрпризом.

— Да, у нас будет мальчик.

— Дети — это так прекрасно!

— Согласна с вами, — улыбнулась Аглая. — Дети — наше самое большое счастье.

— Господин Туманов, вы хотели сделать какое-то объявление? — напомнил Казимир, прерывая милую женскую беседу.

— Да, верно. Я хотел сказать, что ваш друг Демид Гальянов арестован. Он подозревается в попытке причинения вреда здоровью господина Долохова.

Я выдохнула — неужели мы нашли виновного? Я ведь говорила, я всем говорила!

А Ольга воскликнула:

— Да быть такого не может! Зачем это нужно Демиду?

— Он очень хотел заполучить стекольный завод.

— Я не верю!

— Но как он мог навредить Казимиру? — удивился Синицын. — Это не так-то просто!

— Мы с этим разбираемся, — важно кивнул Туманов. — Подозреваю, что господин Гальянов каким-то образом устраивал разные нехорошие происшествия… Возможно, даже подмешивал господину Долохову что-то в вино… Недаром же, когда Казимир отказался от выпивки, ему стало значительно легче.

А вот теперь я ничего не понимала. Есть же артефакт! Мы ведь его нашли! Почему Георг Павелевич ничего о нем не говорит? Встретилась взглядом с Ольгой, столь же удивленной, открыла рот… и закрыла его. Не говорит — значит, так надо. Ему виднее, он все же дознаватель. Может, он думает, что у Гальянова был сообщник? Неужели все же Синицын тоже замешан во всем этом?

— Нет, это совершенно невыносимо! — всхлипнула вдруг Снежана. — Какой кошмар! А ведь этот человек и у нас в доме гостил! Вдруг и нам что-то… подливал?

— Милая, но у нас нет стекольного завода, — попытался успокоить ее супруг. — А веревочная фабрика Гальянову совершенно ни к чему!

Шутка не показалось никому смешной. Все мрачно глядели в пол. И только лицо Казимира было совершенно спокойно.

— Полагаю, на сегодня мы закончим с признаниями, — мягко, почти нежно сказал он. — Думаю, самое время поужинать и лечь спать. Никого сегодня не отпущу на ночь глядя, там опять начался снегопад.

Я только усмехнулась. Разве это снегопад? Вот на Севере… там сугробы высотой мне по плечо. И мороз щиплет щеки, пробираясь даже под шубу. А тут, у нас, просто снег, просто небольшая метелица. Но он прав, пусть лучше переночуют у нас, а домой поедут, когда будет светло.

Впрочем, ночью выспаться никому не удалось. Едва мы с Казимиром улеглись в постель, как раздался страшный грохот, потом дикий, потусторонний вой, а потом — женский визг. Мы подскочили и бросились вниз, позабыв даже одеться. То есть это я позабыла, а Казимир укутал меня на ходу в свой халат.

Вой не прекращался, визг же перешел в хныканье. Звуки шли из кабинета. Когда мы распахнули дверь, то узрели престранную картину: возле шкафа стояла Снежана Синицина, а в руках у нее был тот самый “обманный” артефакт, который сейчас и завывал как попавший в капкан волк. И почему-то женщина не могла пошевелиться, совершенно оцепенев. Только из глаз ее текли слезы.

— Не трогайте ее! — рявкнул на собравшихся людей Туманов. — Я сам!

Ничего не понимая, я оглянулась на Казимира — как раз вовремя. Схватившись за грудь, он привалился к стене, совершенно белый.

— Лекаря! — пискнула я. — У него приступ!

Губы у Казимира вдруг посинели, глаза закатились, и он рухнул на руки Данила Озерова.

— Врешь, — буркнул княжич. — Сейчас бы еще кто-то помер в присутствии трех целителей. Асур, помоги мне. Тяжелый какой, черт!

Марк же зачем-то схватил меня за руку и вывел из кабинета. Да что же это! Отпустите меня, я не собираюсь устраивать истерик!

Сумасшедший дом какой-то!

Меня силой усадили в кресло в гостиной и напоили какой-то гадкой микстурой. Казимир лежал тут же на диване и плевался. Его тоже поили тем же зельем. Двое целителей хором заверили меня, что все уже позади, приступ они купировали. Я понятия не имела, что это значит, но раз Мир ругался — ему определенно лучше.

Между тем в кабинете снова раздались женские крики. Казимир почему-то поморщился, закрыл глаза и прикинулся умирающим. Что-то здесь было неладно. Я попыталась встать, но Марк не позволил. К счастью, господин Туманов не заставил себя долго ждать.

— Ну вот все и решилось, — мурлыкнул он, появляясь в гостиной. В руках у него был тот самый артефакт. — Казимир, голубчик мой, а вы ведь мне солгали.

— Не солгал, а утаил кое-что, — пробормотал мой супруг не открывая глаз.

— Это совершенно одно и то же!

— Поймите, я не мог! Она — жена Серафима. Я никак не думал…

— Да что здесь происходит! — вспылила я. — Объясните же, наконец!

— Все очень просто, моя дорогая, — мягко улыбнулся Туманов. — Артефакт подбросила Снежана. И теперь хотела его забрать. Но не вышло.

— Но Гальянов… — растерялась я.

— Совершенно ни при чем.

— Вы же сказали, что он арестован!

— Я соврал. Хотел напугать нашу барышню, чтобы она выдала себя.

— А как же обвал на карьере? — не сдавалась я. — Его тоже Снежана подстроила?

— Нет, — вздохнул Казимир. — Мастер, шельмец, доски гнилые купил, а деньги присвоил. Я его уволил, кстати.

— Нет, я не могу в это поверить!

Я была страшно сердита и на Туманова, и на Казимира, и заодно на дурака Гальянова, который согласился в этом фарсе участвовать. Оказывается, господин дознаватель с самого начала подозревал, что артефакт подложила женщина! “Уж очень это глупо, эмоционально”, — пояснил он, посмеиваясь. Потому и просил у Казимира список его любовниц. Но Снежаны Синициной в этом списке не было.

А между тем у нее с Казимиром когда-то был роман, едва не закончившийся свадьбой. Только Мир ее недостаточно любил, потому что, загуляв, изменил невесте с какой-то актриской из Большеграда. Снежана, конечно, узнала, помолвка была расторгнута. Где она взяла “обратный” артефакт? Чего хотела добиться своей местью?

Снежана говорила — затмение нашло, бес попутал. Артефакт хранился в семье ее родителей уже давно. Она о нем знала, но не собиралась использовать — до того дня, как ее супруг Синицын не привез ее к Казимиру в гости. Женщина пыталась поговорить с бывшим женихом, ждала его раскаяния, но Долохов ни о чем не жалел. Он заявил, что совершенно доволен своей жизнью… и рад, что его бывшая возлюбленная нашла счастье в браке с другим мужчиной.

Снежана была в ярости. Все остатки теплых чувств обратились в ненависть. Она выкрала артефакт у отца и подкинула его в кабинет Казимира, благо, ее супруг был с Долоховым дружен. А что было дальше, мы все знаем.

К слову, женщина утверждала, что хотела забрать опасный амулет не потому, что испугалась разоблачения. И даже не из-за того, что подозрения пали на другого человека. Нет, она пожалела меня! Я ведь беременна, а Казимир может умереть и не увидеть своего сына.

Не больно-то я ей поверила, но мужчины купились.

Про роман Казимира и Снежаны Туманову поведал Гальянов еще в Гридинске, он был свидетелем тех событий. Тогда-то пасьянс и сошелся. Дело было раскрыто, но виновница, к моему острому сожалению, избежала наказания. У нее было трое малых детей, как можно лишить их матери? Кроме того, она сильно раскаивалась, плакала и просила прощения и у Мира, и у меня.

Мир простил. Я — нет, но супругу уступила. Не хватало мне только очередного его приступа! Он и без того, когда все понял, очень расстроился. Виноватым себя считал, а не ее. Но все же я потребовала, чтобы ноги ее в моем доме больше не было. Это мне было обещано.

А потом Мир сказал, что ему нужно съездить на завод. Я уговаривала остаться, опасаясь за его здоровье, но он заупрямился. Нужно и все тут. Неотложное дело.

— Я с тобой ехать не хочу, — сказала я. — Чувствую себя не важно, меня все еще тошнит в дороге.

— И не нужно, я с Ермолом буду.

— И надолго ты?

Верно мне Ольга когда-то говорила — брат ее страшно упрям. Если что решил, то спорить бесполезно.

— Дня на три. Не волнуйся, я отлично себя чувствую.

Ну да. Это не он тут хватался за сердце в кабинете, а потом лежал на диване с умирающим видом!

Через три дня Мир не вернулся. Через четыре я начала беспокоиться. Через пять — собралась на его поиски — хоть верхом, хоть пешком, хоть на велосипедусе. Волновалась ужасно, меня успокаивали мать, брат и Прося, говоря, что дороги занесло, что погода плохая, что, может, Казимир к Озеровым в гости заехал, но я им не верила. А на шестой день приехал Асур Синегорский и первым делом позвал меня:

— Собирайся, Мари, ты нам нужна.

— Что-то с Казимиром? — ахнула я.

— Да. Он жив и здоров. Ему сделали операцию. Пока лежит под присмотром, но желает тебя видеть.

Вот тут-то я впервые в жизни и грохнулась в обморок.

Ну конечно, он сам все решил. А чтобы я не тревожилась, наврал, что поехал на завод. Забрав Марка, отправился в Устинск к Асуру. У того был отличный кабинет. Вызвали на всякий случай и Озерова. И втроем эти дурные на всю голову энтузиасты усыпили Мира, вскрыли ему грудную клетку и починили его несчастное сердце!

А потом Асур поехал за мной…

Я и плакала, и смеялась, и ругалась на всех них. Надо было мне сообщить, хотя бы письмо прислать! Но, конечно, тогда я бы бросилась к ним. Сидела бы под дверью, волнуясь… А мне нельзя, я же ребенка жду.

Конечно же, я немедленно поехала в Устинск, где обнаружила живого и здорового супруга. После операции остался довольно-таки страшный шрам на груди — но право, это такие мелочи!

Домой мы уехали уже вместе. Доктора приезжали к нам вначале каждый день, потом раз в неделю, а к концу весны заявили: сердце Казимира в полном порядке, его здоровье восстановилось. И даже шрам уже был незаметен под волосами…

На исходе лета я родила сына, которого назвали в честь моего отца — Игнатом. А еще через три года — второго сына, Федота.

Матушка моя снова начала брать заказы на вышивку, а блузки ее работы получили малую медаль на традиционной зимней выставке. У меня таки состоялась выставка тарелок “Север и Юг”, выкупил ее сам государь — полностью. И заказал еще, с городскими пейзажами. Теперь в его дворце есть целая стена, на которой эти тарелки висят.

Марк Пиляев и Ольга сначала отстроили новый дом, в котором выделили для целителя целый флигель в несколько комнат. Потом Ольга родила сына и дочку и заявила, что больные в доме дурно влияют на атмосферу. Всякие же приходят, в прошлый раз ее малыш страшно испугался мужика с топором в ноге. И Марк, с ней согласившись и вооружившись помощью Казимира, потребовал у головы построить уже нормальную больницу, как это давно практиковалось на Севере. Голова уверял, что денег нет, но Казимир предложил финансовую помощь. Гальянов, Синицын, Шанская и прочие богатые горожане внесли свои средства, и больница была построена очень быстро.

Ильян поступил в университет на инженерный факультет, Прося вышла замуж за своего кучера, в дом мы взяли двух девочек из приюта. Никого не забыла? Ах да, Альмира Скворецкая уехала на Север и родила там ребенка, а потом…

Впрочем, это уже новая история!