Налог с покойничка.

Так это называют студенты-медики. На каждой справке о похоронах и кремации должна стоять подпись врача, и она приносит врачу небольшой гонорар.

Смерть — неплохой бизнес для доктора, которому выпало быть в нужном месте в не самое приятное время.

Но для доктора Джона Беннета, шедшего рысцой под льющим на плечи ледяным дождем от уродливой громады жилого блока к главному зданию госпиталя, перспектива получить лишних пару фунтов не казалась достойной компенсацией за то, что его выдернули из постели в три часа утра. Совсем даже не казалась. Словно чтобы лишний раз напомнить ему о времени, зазвонил на другом берегу реки Биг-Бен с циферблатом, похожим на маленькую луну, и с каждым тяжким, жутковатым ударом доктор Беннет встряхивался и нехотя отгонял чуть дальше не желавшую отпускать дремоту.

Промозглый двор остался позади, он шагнул в тепло главного вестибюля; от резкого перепада температуры очки у него запотели. Доктор снял их и вытер о рубашку, на линзах заблестели капли. Он вызвал лифт и, пока спускался, следил глазами за высветившейся сверху красной панелью. Убывающие цифры сменяли друг друга с размеренностью маятника. Двигатель негромко загудел, лифт остановился.

Через несколько секунд он вышел наружу и двинулся по коридору, оставляя мокрые следы на кроваво-красном линолеуме. Там было темно, лишь мерцали зеленым светом указатели аварийного выхода.

— Доктор? — послышался из мрака женский голос.

Он спустил со лба очки и, тепло улыбнувшись, вгляделся в приближающуюся фигуру.

— Доброе утро, Лора, — отозвался Беннет, — только не говорите мне, что угробили еще одного моего пациента.

Она беспомощно пожала плечами:

— Неудачная выдалась неделя.

— Кто на сей раз?

— Мистер Хэммон.

— Хэммон? — Он передернул плечами. — Что ж, я не удивлен. Ничего иного ждать не приходилось.

— Когда я заступала на дежурство, все было в порядке. А потом я заглянула…

— Люди стареют, — мягко промолвил Беннет, чувствуя, что она расстроена, — тут уж ничего не поделаешь. — Она благодарно улыбнулась ему. — Надо взглянуть. Документы вы оформили?

— В кабинете.

Кабинет был без окон, свет исходил только от двух мониторов наблюдения и экрана помещавшегося под ними видеомагнитофона. Один монитор показывал коридор, где они только что стояли, другой — палаты пациентов, по нескольку секунд каждую. Комнаты все похожи: на переднем плане узкая кровать, пара стульев у окна и закрепленный высоко на стене телевизор. Отличались они лишь количеством цветов и открыток с пожеланиями здоровья и медицинской аппаратурой. Неудивительно, что из палаты в палату между тем и другим сохранялась определенная пропорция.

Лора поискала на столе файл; в голубом свете мониторов ее красные ногти казались пурпурными.

— Может, включить свет?

— Да, пожалуйста, — отозвалась она, не отрывая взгляда от стола.

Он потянулся к выключателю, и тут что-то привлекло его внимание. В одной палате камера выхватила две темные фигуры в дверном проеме — один силуэт принадлежал человеку худощавому, другой — настоящему великану, ростом с дверь и загородившему едва не весь проем.

— Это еще кто? — нахмурился Беннет. Картинка сменилась, появилась следующая палата. — Ну-ка верните.

Лора принялась нажимать кнопки, пока не увидела незнакомцев.

— Это палата мистера Вайссмана, — растерянно прошептала она.

Двое мужчин теперь стояли по обе стороны от кровати, склонившись над спящим пациентом. Даже по монитору видеонаблюдения было видно, какой он иссохший и хрупкий, с морщинистой кожей и провалившимися от старости щеками. Из-под одеяла тянулись провода и трубки, подключенные к кардиографу и капельнице.

— Они не соображают, что делают? — Удивление Беннета уступило место раздражению. — Нельзя же сюда приходить, когда вздумается. На черта нам тогда часы посещений? Кликну-ка я охрану.

Но прежде чем он успел что-либо предпринять, великан выдернул подушку из-под головы пациента. Тот сразу проснулся, на лице отразилось удивление, а потом, когда он заметил двух склонившихся над ним мужчин, страх. Он шевельнул губами, пытаясь что-то сказать, но ему на лицо грубо опустили подушку, и он беспомощно затрепыхался, словно выпавшая из аквариума золотая рыбка.

— Господи! — выдохнул Беннет. Он схватился за телефон, белая пластмассовая трубка норовила выскользнуть из его потных пальцев. Ничего не услышав, он несколько раз нажал на рычаг и только потом посмотрел на Лору. — Не работает.

На экране великан кивнул своему компаньону. Тот нагнулся и поставил на кровать черную сумку. Блеснуло зазубренное лезвие. Хирургическая пилка, понял Беннет. Мужчина закатал левый рукав пижамы своей жертвы и приставила лезвие к руке, чуть пониже локтя. Несчастный пытался высвободить руку, но где уж ему было совладать с хваткой своего врага.

Беннет кинул взгляд на Лору. Прижавшись спиной к двери, зажимая рот рукой, она не сводила глаз с монитора.

— Молчите, — выдавил он, — с нами ничего не случится, пока они не знают, что мы здесь. Стойте тихо.

Лезвие легко распороло кожу и мышцы и дошло до кости. Из артерии хлынула кровь. Через пару минут бандит отпустил окровавленную культю. Рука была ампутирована по локоть. Борьба резко оборвалась.

Человек быстро вытер пилку об одеяло и положил в сумку. Потом сунул туда же отрезанную руку, аккуратно завернутую в полотенце. Лицо жертвы по-прежнему было накрыто подушкой; пытаясь отбиться, он запутался в одеяле. По экрану осциллографа тянулась сплошная прямая линия.

Двое мужчин направились к выходу, стараясь ни до чего не дотрагиваться. Но, уже закрывая дверь, высокий взглянул в дальний угол комнаты, в объектив камеры, прямо в глаза Беннета, и ухмыльнулся.

— О Господи, — ужасная догадка потрясла Беннета, — они придут за пленкой.

Он резко перевел взгляд на другой монитор. Худощавый медленно шел по коридору, приближаясь к ним. В руке у него был нож.

Лора придушенно закричала, ее отчаянный крик становился все громче и громче, по мере того как приближающаяся фигура заслонила собой весь экран.

Битое стекло похрустывало под подошвами кожаных туфель Тома Кирка, словно свежий снежок. Желая выяснить, откуда оно взялось, он поднял голову. Высоко белела натянутая на оконную раму клеенка, вздувавшаяся как парус всякий раз, как в расставленную западню попадал колючий зимний ветер. Он перевел взгляд на сидевшего напротив человека:

— Это так они сюда проникли?

— Нет.

Ребе Шпигель покачал головой. Пейсы печально затряслись. Он был в приличном темном костюме и белой рубашке, но при его худобе и хрупком телосложении одежда висела на нем как на вешалке. На макушке сидела накрепко приколотая к густым, похожим на проволоку седым волосам черная выцветшая кипа. Широченная, как лопата, борода закрывала лицо от самых глаз, а глаза за золотыми очочками были зеленые, водянистые. Сейчас — Том видел — в них пылал гнев.

— Они проникли с заднего входа. Сломали замок. Окно… это так, для смеха.

Том кивнул и нахмурился. Ему было за тридцать, но, несмотря на это и на шесть футов роста, физическая сила сочеталась в нем с гибкостью и ловкостью игрока в сквош. Чисто выбрит, в темно-синем кашемировом полупальто с черным бархатным воротником, под ним — серый однобортный шерстяной костюм, короткие, обычно растрепанные темно-русые волосы аккуратно причесаны. С худощавого, привлекательного лица смотрели голубые глаза.

— А потом они устроили вот это? — Он обвел жестом комнату.

Ребе Шпигель кивнул, по его щеке скатилась слеза.

Здесь было восемьдесят тысяч имен, жертвы холокоста из Богемии и Моравии; в пятидесятые годы их фамилии и инициалы были старательно выписаны на стенах синагоги кроваво-красной краской. Волнующее и жуткое зрелище, безжалостный гобелен смерти, память об уничтожении целого народа.

Сейчас по стенам распласталось ярко-желтое граффити, только усиливавшее молчаливую скорбь, какой дышали эти имена. Слева, поверх надписей, нарисована громадная звезда Давида. Она пронзена большим утрированным кинжалом, с лезвия стекали капли желтой крови.

Том направился к рисунку, в ледяной тишине синагоги его шаги отдавались гулким эхом. Подойдя ближе, он разглядел проступавшие под слоем краски имена; они словно силились остаться видимыми. Он поднял маленький цифровой фотоаппарат и сделал снимок.

— Это дурные люди, те, кто сотворил такое. Очень дурные, — прозвучал за спиной голос ребе Шпигеля. Том повернулся и увидел, что он указывает на граффити на противоположной стене.

Том узнал оптимистический лозунг, помещавшийся над воротами Аушвица: «Arbeit macht frei» — «Работа делает свободным».

— Почему вы попросили меня приехать, ребе? — мягко спросил Том, не желая казаться нечутким, но сознавая, что все ценное, что имел ему сказать ребе, вот-вот утонет в трагичности момента.

— Ведь вы, насколько мне известно, разыскиваете украденные произведения искусства?

— Мы пытаемся помочь, если это в наших силах, верно.

— Картины?

— И картины тоже.

Том чувствовал, что в его голосе сквозит неуверенность. Не такая, пожалуй, чтобы ребе заметил ее, но все же. Ничего удивительного. Около года прошло с тех пор, как они с Арчи Коннолли затеяли бизнес. Идея была проста — они помогали музеям, коллекционерам, даже властям разыскивать пропавшие произведения искусства. Что делало их партнерство необычным, так это то, что, порвав отношения с ЦРУ, Том на протяжении десяти лет был высококлассным грабителем, специализировавшимся именно на произведениях искусства, — лучшим, как утверждали многие. Арчи являлся его прикрытием и вывеской, он находил покупателей, определял объект, исследовал систему охраны. Для них обоих это новое предприятие означало возвращение в лоно закона, с которым они и не переставали общаться. Особенно Арчи.

— Пойдемте наверх. Пожалуйста. — Ребе указал на узкую винтовую лестницу в дальнем конце зала. — Я хочу вам кое-что показать.

Лестница привела их в сводчатую комнату, сквозь расположенные высоко под потолком окна пробивался бледный утренний свет. Здесь не было граффити, только пол был усыпан разломанными деревянными поделками и рисунками. Одни порваны, другие смяты, большинство же рисунков просто валялось на полу, и на них отпечатались черные грязные подошвы.

— Тут у нас была выставка детских рисунков из Терезина. Это был транзитный лагерь неподалеку отсюда. Там содержались целые семьи перед отправкой на восток, — негромко пояснил ребе. — Понимаете, войне ведь свойственна некая душераздирающая невинность, если смотреть на нее глазами детей.

Чувствуя, что не найдет адекватного ответа, Том переступил с ноги на ногу и промолчал. Ребе заговорил с печальной улыбкой:

— Конечно, мы преодолеем это, как преодолели нечто гораздо худшее. Пойдемте, я хотел вам кое-что показать.

Он направился к стоявшей у дальней стены позолоченной раме размером примерно фут на два. Рама была пуста, за ней виднелась белая штукатурка. Том подошел к багету.

— Вырезали, — промолвил он, проводя пальцем по кромке холста.

— Вот почему я попросил вас приехать, — возбужденно кивнул ребе, — если они хотели просто уничтожить ее, они не стали бы этого делать. Как думаете, могли они ее забрать с собой?

— Маловероятно, — нахмурившись, ответил Том. — Люди, которые все это сотворили, не похожи на ценителей искусства.

— Тем более когда картина написана таким художником, — нехотя согласился ребе.

— Каким художником?

— Это один малоизвестный еврейский художник. Он дорог нам, потому что жил когда-то здесь, в Праге, до того, как его убили нацисты. Его звали Карел Биляк.

— Биляк? — Том заинтересованно глянул на ребе.

— Вы его знаете? — изумился тот.

— Мне знакома эта фамилия, — произнес Том, напряженно пытаясь припомнить, при каких обстоятельствах он ее слышал.

— Не могу поверить, — покачал головой ребе, — я считал, о нем вообще никто не слышал.

— Почти никто. У вас есть фотография картины?

— Да, — с готовностью закивал ребе, — сделана несколько лет назад для страховой компании. Тогда мне сказали, что она не представляет ценности.

— Так оно и есть, — подтвердил Том, с интересом рассматривая фотографию. На ней было не очень хорошо сохранившееся полотно, изображавшее синагогу. Он положил снимок в карман. — Небесталанный любитель, ничего больше. — Он замолчал, в комнату вошли чешские полицейские и принялись озираться по сторонам.

— И что вы думаете?

— Можем мы найти место, где нам не помешают?

— А что?

Том показал глазами на полицейских.

— Ах да, — приуныл ребе, — что ж, пойдемте со мной.

Он повел Тома вниз по лестнице, они пересекли зал и приблизились к массивной деревянной двери. Ребе отпер ее, и они вошли в крошечный садик, со всех сторон окруженный стенами. Земля в нем напоминала застывшие волны, с неожиданными подъемами и выемками, усеянными какими-то черными предметами. Несколько деревьев тянулись к окошечку серого неба, ветерок слегка покачивал их голые ветви, и они царапали глухую стену, словно костлявые пальцы.

— Что это за место? — почему-то шепотом спросил Том.

— Старое еврейское кладбище, — ответил ребе.

Только тут Том осознал, что разбросанные повсюду темные предметы — это могильные камни разных форм и размеров, они стояли покосившись или лежали плашмя. Их будто сбросили сюда с гигантской высоты, словно семена, и они сгрудились так тесно, что земля, мокрая и грязная после того, как сошел весенний морозец, едва проступала между ними. Тому казалось, что если толкнуть одну плиту, все прочие опрокинутся, словно костяшки громадного домино.

— На протяжении нескольких веков это было единственное место, где нам дозволялось хоронить усопших. Так что каждый раз, как оно заполнялось, у нас не оставалось иного выхода, кроме того, чтобы положить еще один слой земли и начать все сначала. Говорят, здесь одиннадцать слоев.

Том присел перед ближайшим надгробьем. На плите была нацарапана свастика. Он взглянул на ребе; тот пожал плечами.

— Война вроде бы давно закончилась, но для некоторых из нас борьба продолжается, — промолвил ребе, покачивая головой. — А сейчас, мистер Кирк, расскажите мне все. Что вам известно про Карела Биляка?

Это была его маленькая игра; она помогала ему скоротать время. Подходя к каждому экспонату, он мысленно проговаривал информацию, написанную на табличке, желая проверить, много ли помнит. По прошествии двадцати лет он, как и следовало ожидать, помнил почти все.

Первым был комплект флажков Майера, набор сигналок, использовавшийся во время Гражданской войны и на заре создания войск связи. В ящичках лежали самые настоящие флажки, потрепанные в боях, покрытые пятнами полуторавековой давности.

Довольный, он двинулся дальше, при каждом шаге каучуковые подошвы мерно поскрипывали, словно отсчитывающий время метроном; в свете пригашенных ламп сияли отполированные до блеска носки ботинок.

Скрип. Скрип. Скрип.

Эл Тревис работал сторожем в музее криптологии со времени его открытия. Ему нравилось здесь. Он наконец нашел место, где он был частью чего-то особенного, чего-то значительного. Ведь теперь он, условно говоря, работал на Агентство национальной безопасности, а многие ли могут этим похвастаться? Он работал на учреждение, задачей которого было защищать информационные системы дядюшки Сэма и взламывать системы и коды плохих парней. Да, не зря все-таки у них в этом управлении пунктик на борьбе с терроризмом.

Скрип. Скрип. Скрип.

Он подошел к следующему экспонату — шифрблоку. Не одну сотню лет набор вращающихся деревянных дисков использовался европейскими правителями для шифровки секретных сообщений и был предназначен для работы с текстами, написанными на французском языке. Карточка подсказала ему, что французский оставался языком международной дипломатии вплоть до конца Первой мировой войны.

Шифрблок уютно расположился в прозрачном ящике, блестело отполированное старательными пальцами дерево. Он постоял перед ним и, перечтя карточку, еще раз убедился, что это старейшее подобное устройство в мире.

Скрип. Скрип. Скрип.

А дальше был его любимый экспонат — самый большой, как он любил говаривать, — шифровальная машина «Энигма». В музее их несколько, и Тревис, проходя мимо, не упускал случая задержаться и окинуть их оценивающим взглядом. Он никак не мог поверить, что «взлом» этой штуковины, похожей на пишущую машинку-переростка, поляками, а потом и англичанами мог принести Антанте победу в Первой мировой войне. Но это было написано на карточке, а раз так, кто станет спорить?

Внезапный шум заставил Тревиса остановиться. Он вгляделся в поджидавший впереди полумрак.

— Кто здесь? — позвал он, гадая, не забрел ли на его территорию кто-то из ночных сторожей.

Ответа не было. Вместо этого незаметно для него с потолка прямо над тем местом, где стоял он, стала опускаться сложенная петлей проволока, поблескивавшая, словно серебристый нимб. И когда Тревис собрался двинуться дальше, проволока опустилась ему на шею, затянулась и подняла его на добрых три фута над землей.

Руки Тревиса вздернулись к горлу, пальцы царапнули проволоку, он издал нечеловеческий булькающий звук. Из тени выступили два силуэта, еще один спустился с потолка.

Один взял стул и поставил под болтающимся на проволоке Тревисом. Том нащупал стул ногами и обнаружил, что едва может стоять на цыпочках; он ослабил удавку и принялся судорожно глотать воздух, по шее у него текла кровь.

Силясь удержаться на стуле, с пересохшим от страха ртом, он смотрел, как трое мужчин в масках и черных костюмах подходят к ящику с главными экспонатами. Быстро и слаженно они отвинтили крышку, вынули стекло и положили его на пол. Тот, что стоял посередине, залез внутрь и, вынув одну из шифровальных машин, опустил ее в принесенную другим сумку.

Тревис попытался заговорить, спросить их, какого черта они делают, объяснить, что у них все равно ничего не получится, но все, что ему удалось издать, — это хрипение и сдавленный стон.

Однако незнакомцы, услышав стон, резко обернулись. Один из них подошел к нему.

— Ты что-то сказал, ниггер?

Голос был тонкий и насмешливый, а последнее слово он нарочно просмаковал. Поняв по интонации, что урезонивать этих людей бесполезно, Тревис покачал головой, хотя его глаза зажглись обидой и гневом.

Бандит, однако, и не ждал ответа. Вместо этого он просто пнул стул и выбил его из-под ног Тревиса. Тревис спустился на пару дюймов ниже, проволока натянулась, затрещали шейные позвонки.

Несколько секунд ноги Тревиса отчаянно пытались взбежать по невидимой стене, потом дернулись и остались висеть неподвижно.

Стол был французский, примерно 1890 года выпуска, из красного дерева, украшен резным орнаментом из фруктов, листьев и разнообразных мифологических тварей. Слева у него было четыре ящика, а справа — маленький шкафчик; ручками служили резные львиные головы. Массивную полированную столешницу поддерживали стоявшие по четырем углам кариатиды и атланты.

Но хоть это и был очень красивый стол, Том и Арчи купили его прежде всего потому, что он был одинаковым с обеих сторон и являл как бы символ равноправия, установившегося между ними с молчаливого согласия обоих. Тому порой и приходило на ум, что за этим столом они с Арчи напоминают чудаковатых диккенсовских супруга и супружницу, однако он видел в нем вместилище своей новой жизни, залог того, что стоит на верном пути.

Обычно не составляло труда догадаться, какая сторона принадлежала Тому, а какая — Арчи. Том убирал со своей половины все, что не имело непосредственного отношения к работе. Арчи по нескольку месяцев копил на столе бумаги и лишь потом предпринимал вялую попытку навести некое подобие порядка. Пользуясь отлучками Арчи, Том иногда сам брался за расчистку территории, отправляя большую часть накопившейся макулатуры прямиком в корзину, а остаток сбрасывая в переполненные ящики стола.

Так что сейчас стол был пуст, и его обширная полированная столешница свободно сияла и лоснилась, лишь перед Томом лежал номер «Таймс», сложенный вчетверо, так что были видны лишь шарады. Том грыз шариковую ручку — кончик уже треснул и раскололся, — глубокие морщины на лбу выдавали усиленную работу мысли. Особенно удручало его то, что он пока не записал ни единого слова. Чем усерднее Том старался, чем больше слов просилось на бумагу, тем сильнее ему казалось, что ключевые слова вообще не на английском языке. Тут в дверь постучали, и Том воспринял это как избавление.

— Да?

Дверь отворилась, и высокая стройная женщина с длинными светлыми, распущенными по плечам волосами внесла кипу газет. Она была похожа на кинозвезду пятидесятых с правильными, точеными чертами лица, полными губами и чарующими голубыми глазами.

— Привет, Доминик, — поднял голову Том, — нашла что-нибудь интересное?

Она наклонилась и приветственно поцеловала его в обе щеки, мягко погладив по лицу волосами.

— Пара двуручных ваз эпохи Людовика Пятнадцатого, порфир, позолоченная бронза.

Английский у нее был превосходный, поставленный в международной школе в Лозанне, хотя говорила она с легким французским акцентом.

— Мастер Эннемон-Александр Петиту, 1760 год, — произнес Том, — да, я тоже обратил внимание. И что ты думаешь?

— Я думаю, за подделки девятнадцатого века два миллиона слишком много. — Она пожала плечами. — Они больше двадцати тысяч не стоят.

Том улыбнулся. Иногда ему не верилось, что Доминик Лекорт всего-то двадцать шесть. У нее был поразительный нюх на выгодные дела, и она как губка впитывала в себя все, что касалось антиквариата и предметов искусства, — в этом с ней могли сравниться лишь самые что ни на есть опытные профессионалы. Да и вообще, напомнил себе Том, у нее ведь был хороший учитель. Она пять лет проработала в Женеве с отцом Тома, до самой его смерти в прошлом году. Когда Том решил перевести его бизнес — торговлю антиквариатом — в Лондон, Доминик приняла приглашение поехать вместе с ним и начать вести дела на новом месте.

Антикварный магазин был просторным помещением с большими аркообразными окнами, что помогало привлечь клиентуру из числа случайных прохожих, хотя большинство визитов в «Антиквариат и живопись Кирка и Дюваля» происходило все же по предварительной договоренности. В задней части магазина было две двери и лестница. Лестница вела наверх; второй этаж в настоящее время пустовал, на третьем располагалась квартира Доминик, а на четвертом — Тома. Казалось, все предпосылки для дальнейшего сближения были налицо, однако Доминик встретила предложение съехаться на удивление холодно, стоило Тому об этом упомянуть. Том не стал ее уговаривать, он чувствовал, что она тщательно оберегает свою самостоятельность, — Доминик, как и он, казалась патологически неспособной к длительным отношениям. К тому же ему нравилось, что она где-то неподалеку.

За дверью слева помещался склад, в котором была старая, закрученная, как спираль, лестница; правая дверь вела непосредственно в кабинет. Кабинет был невелик, всего пятнадцать футов, почти все пространство занимал партнерский стол. В комнате было лишь одно окно, откуда открывался вид на крышу склада, под окном устроены книжные полки. Слева от входа стояли два удобных кресла, кожаная обивка с возрастом поблекла и стала мягкой. Самой удивительной была дальняя стена, где расположилась коллекция снятых с сейфов пластинок: Том собирал эти медные и железные таблички, снятые со старых сейфов; все они были разной формы и размера. Если учесть, каково было его прежнее занятие, такой выбор был вполне закономерен.

— Ну что, как шарады? — улыбаясь спросила Доминик, взглянув на пустые квадратики. — Успехи есть?

— Нет, — признался он, — ну вот это, например: «Половину слова вешают на окна, а второй половиной поляки человека называют». Семь букв. Бред какой-то. — Он раздраженно пожал плечами.

— Тюльпан, — сказала она после секундного размышления.

— Тюльпан, — медленно повторил Том. — Здорово! Тюль и пан.

— Ты только продолжай тренироваться, — вот увидишь, будешь такие задачки как орешки щелкать.

Том не захотел развивать тему.

— Так когда возвращается Арчи?

— Наверное, завтра.

— За последние несколько недель он уже второй раз укатил в Штаты. — Том нахмурился. — Неслабо для человека, который якобы ненавидит ездить за границу.

— А что он там делает?

— Неизвестно. Ты же знаешь, какой он. Вобьет себе что-то в башку, и тут уж его не остановишь. — Том пожал плечами. — Это все мне? — Он кивнул на газеты, которые она положила ему на стол.

— Хочу тебе кое-что показать.

Том достаточно хорошо знал Доминик, чтобы по голосу понять, что она очень обрадована, но она медлила, и он догадался, что у нее есть что-то на уме.

— Ну показывай, — подбодрил он ее.

— Понимаешь, это насчет Гарри.

— Гарри? — Том приподнялся, сердце у него в груди подпрыгнуло.

Гарри Ренуик. От одного упоминания этого имени у него свело челюсти. Гарри Ренуик, лучший друг его отца, Том знал его с детства. Гарри Ренуик. который был ему ближе родного отца. Гарри Ренуик, который жил двойной жизнью, его второе «я». Кассиус, притча во языцех, тайный вдохновитель безжалостного преступного синдиката, члены которого похищали произведения искусства, убивали и шантажировали людей по всему миру, невзирая на границы. Гарри Ренуик, который всего лишь год назад пытался подставить Тома, чтобы его обвинили в убийстве, а потом и сам хотел отправить его на тот свет. Воспоминание о его предательстве по-прежнему больно жгло Тома.

— Ты же рассказывал мне, что он исчез после того, что случилось в прошлом году в Париже. После того, как он…

— Да! — оборвал ее Том, не желая вдаваться в детали. — Он как сквозь землю провалился.

— Не знаю, куда он там провалился, но кому-то он срочно понадобился. — Доминик развернула лежавшую сверху газету, вчерашний номер «Гералд трибюн». Она отыскала раздел частных объявлений и показала на заметку, которую обвела карандашом. Том прочел первый абзац.

«Волк не спит. Если будет нужно его разоблачить, прибегни к овце и ее шкуре». Он улыбнулся и удивленно на нее посмотрел. Она кивком попросила его читать дальше. «Продолжай стопорить звенящие винтики. Пригласи собак к обеду. Гуляй по левой дальней полосе».

— Чепуха какая-то, — засмеялся Том.

— Я тоже так подумала, когда это увидела, но ты же знаешь, как я люблю головоломки.

— Еще бы, — улыбнулся Том. Помимо прочих достоинств, Доминик отличала необыкновенная страсть к словесным играм и прочим интеллектуальным казусам. Здесь ей не было равных, и, пожалуй, оттого Том с недавних пор стал под ее бдительным оком пытаться разгадывать шарады. Пока что у него не очень-то получалось.

— Всего-то пара минут. Здесь работает принцип скачка.

— Какой-какой?

— Принцип скачка. Еврейские ученые обнаружили его в Торе. Ты знаешь, что первое «Т» появляется в Книге Бытия, потом, через сорок девять стихов, пятидесятой буквой появляется «О», потом снова сорок девять стихов, пятьдесят букв и так далее, пока не получится слово.

— Какое слово?

— Тора. Название книги заключено в самом тексте. Следующие три книги — то же самое. Кое-кто полагает, весь Ветхий Завет — это огромное зашифрованное послание, и по нему можно узнавать будущее.

— И здесь работает тот же принцип?

— Да, надо всего лишь установить размер скачка. Здесь это каждая восьмая буква.

— Начиная с первой?

Она кивнула.

— Значит, «В». — Том отсчитал семь знаков. — теперь «И». — Он схватил ручку и принялся записывать восьмые буквы. — «Д», потом «Е», потом «Л» и еще раз «И». Ви-де-ли! — победно воскликнул он.

— «Видели в Копенгагене. Ждите известий». Я это раньше прочитала.

— И что, думаешь, есть еще такие послания?

— Когда я нашла эти, я стала просматривать все прежние выпуски «Гералд трибюн». В последние полгода такие вот зашифрованные записки появлялись каждые несколько недель. Я все их выписала.

Она протянула Тому листок бумаги, и он прочел: «В Гонконге вряд ли, проверьте Токио», «Сосредоточьтесь на Европе», «Образчик ДНК послан», «Есть новости из Вены». Он посмотрел на Доминик.

— Ну хорошо, я согласен, действительно кто-то кого-то ищет. Но при чем тут Гарри?

Доминик вытащила из-под кипы газет самый нижний номер и открыла его на разделе частных объявлений.

— Это было первое и самое длинное. — Она указала на обведенное кружочком объявление.

— И о чем там?

— Десять миллионов долларов наличными тому, кто поможет захватить живым или мертвым Генри Джулиуса Ренуика. Заинтересованным лицам просьба отозваться в следующий вторник тем же способом.

Том помолчал, переваривая эту новость.

— Кто-нибудь отозвался? — спросил он наконец.

— Я насчитала двадцать пять положительных ответов.

— Двадцать пять?! — воскликнул Том.

— Кто бы это ни был, в их распоряжении целая маленькая армия, которая пытается достать Гарри. Весь вопрос зачем.

— Нет, — медленно проговорил Том, — весь вопрос кто.

Когда все пошло вкривь и вкось?

Ведь у него же все всегда получалось, когда он растерял свою удачу?

Когда кто-то наверху решил, что хотя он и боец, но кишка у него все-таки тонка?

И когда же он успокоился на том, что все, что ему нужно, — это продержаться подольше, чтобы только увеличить себе пенсию?

И как так вышло, что люди намного моложе стали обгонять его так быстро, что он едва успевал проплеваться от пыли, которая набилась ему в рот, а они уже исчезали на горизонте?

Спецагент Пол Виджиано, сорока одного года от роду, загнал патрон в одно из пяти пустых патронных гнезд своего искрящегося серебром «смит-вессона».

Зарядив пистолет, он щелкнул затвором и мгновение пристально разглядывал оружие. Потом медленно поднес дуло к лицу. Сделал глубокий вдох и, медленно выдохнув, разрядил пистолете мишень на дальнем конце тира так быстро и резко, как только мог. Каждое удачное попадание отдавалось гулким эхом, наслаиваясь на предыдущее, так что под конец вся комната грохотала в такт его выстрелам.

— Похоже, вам и впрямь не терпелось пострелять, — улыбнулась женщина в соседней кабинке. Она отвернулась, прицеливаясь, и он скорчил недовольную гримасу. Ее вмешательство напомнило ему, что из какой-то ложно понятой борьбы за равенство полов Бюро приняло решение принимать на работу женщин. Женщин, которые, как эта стерва Дженнифер Брауни, получали повышения, в то время как он оставался на вторых ролях.

И всего-то одна маленькая оплошность. Маленькое пятнышко на безупречной карьере. И вот вам, пожалуйста, из него сделали посредственность.

Он потряс головой и нажал на кнопку, чтобы подкатить к себе мишень. Черный силуэт понесся прямо на него, словно мстительный дух, и, дернувшись, остановился. Он поискал следы выстрелов, но, к своему удивлению, ни одного не нашел. Ни единого.

— Отменно стреляешь, ковбой, — ухмыльнулся заглянувший из-за его плеча смотритель тира. — Да тебе что плохих парней перебить, что яйца себе отстрелить — все равно.

— Заткнись, Маккой.

Его манера растягивать гласные каким-то образом сочеталась с чертами выходца из Италии — густыми черными бровями и волосами, вечно отливающим синевой подбородком. Мрачный облик дополняла массивная, малоподвижная челюсть, торчавшая, словно бампер. Создавалось впечатление, что если бросить в него камнем, он отскочит от его челюсти, как от батута.

Его соседка отстрелялась старательно, с ритмичной монотонностью, каждый раз аккуратно опуская пистолет, затем подтянула к себе мишень. Виджиано не смог удержаться и не подглядеть.

Одиннадцать дырок. Ее мишень была прострелена в одиннадцати местах. Да как такое может быть? Если только шесть попаданий — ее, а пять — следы от его выстрелов. Она подняла глаза: в них искрился смех, вот-вот расхохочется. Он положил на скамейку наушники и вышел из комнаты, прежде чем она успела всем об этом разболтать.

— Ох, сэр, а я вас ищу.

Байрон Бейли. Новичок, с таким же точно отвратительным щенячьим энтузиазмом, какой был у него самого, когда он только сюда пришел. Все лицо в прыщах — черная как смоль кожа распухла. Нос широкий, плоский, в глазах азарт. Но Виджиано к нему относился без зависти. Бейли был афроамериканцем в третьем поколении: смышленый лос-анджелесский паренек, который немало потрудился, чтобы получить образование, и по вечерам работал грузчиком на складе родного супермаркета.

— Ну вот нашли, — отозвался Виджиано без всякого интереса, преувеличенно старательно убирая с лацканов своего безукоризненно отглаженного пиджака невидимые ниточки.

— Э… да, сэр, — замялся Бейли, огорошенный таким холодным приемом, — мы получили наколку. Ну, по поводу той кражи из Агентства национальной безопасности в Мэриленде. Ребята в Квонтико не любят о ней распространяться. Информация похожа на правду.

— Да о чем ты вообще? — Виджиано высмотрел в стеклянной двери свое отражение и аккуратно повязал галстук — так, чтобы узел оказался прямо под подбородком.

— Вы когда-нибудь слышали о «Сынах американской свободы»?

— О ком?

— О «Сынах американской свободы».

— Не слышал.

— Это такие радикально настроенные белые националисты. Наш таинственный информатор сообщил, что это они стоят за кражей.

— Вы нашли звонившего?

— Нет. Звонили отсюда, из Солт-Лейк-Сити, это все, что мы знаем. Кто бы он ни был, он сообразил повесить трубку прежде, чем мы успели засечь его местонахождение.

— Как насчет акустических и артикуляционных особенностей?

— Над этим работают, но вряд ли много выяснят. Пока что говорят только, что он нездешний.

— Серьезно? — раздраженно передернул плечами Виджиано- Это вряд ли поможет поиску.

— Да, сэр, — согласился Бейли.

Виджиано тяжело вздохнул.

— Ну и где обретаются эти типы?

— Мальта, Айдахо.

— Мальта, Айдахо! — насмешливо воскликнул Виджиано. — Как раз когда я уж решил, что избавился от двух засраных городов, куда должен был смотаться, тут же появляются другие по мою душу.

— Если вас может это утешить, сэр, это Картер сказал, что он хочет, чтобы от нас этим делом занялись вы.

— Региональный директор Картер? — В голосе Виджиано послышался интерес.

— Да. Сказал, что вам приходилось иметь дело с чем-то подобным и что на данный момент надлежащий уровень подготовки есть только у вас. Предложил мне помогать вам, если вы, конечно, не против.

Виджиано сунул пистолет обратно в кобуру и горделиво кивнул. Словно старая ящерица, нежившаяся в лучах восходящего солнца, он почувствовал, как к нему возвращается жизнь.

— На этот раз Картер не ошибся. — Впервые за невесть сколько лет он улыбнулся и, тщательно пригладив волосы, убедился, что пробор по-прежнему там, где ему и положено быть. — Труби сбор, Бейли. Мы отправляемся в поход. Пол Виджиано покажет тебе, как становятся мужчинами.

Прилавки, сгрудившиеся под зелеными проржавевшими железными арками, ломились от только что привезенного французского сыра — белого и мягкого, розовой испанской ветчины и итальянского оливкового масла, светящегося, словно жидкое золото.

Стайки покупателей, закрываясь от ветра, с энтузиазмом пробивали себе дорогу, явно руководствуясь витающими в воздухе соблазнительными запахами вне зависимости от того, была ли это жареная страусятина или теплый хлеб. Над головой поезда со скрежетом и грохотом взбирались на эстакаду, громыхание периодически нарастало и тут же стихало, словно унеслась вдаль недолгая летняя гроза.

— Какого черта мы сюда приперлись? — раздраженно бормотал Арчи, протискиваясь между двумя детскими колясками и обходя длинную очередь у одного из многочисленных лотков с цветами.

Арчи было немного за сорок, при невысоком росте у него была комплекция чемпиона по боксу; напоминавшие цветную капусту уши и слегка помятое лицо только усиливали это впечатление. Не вязались с его обликом щеголеватое бежевое пальто, элегантная синяя, в полосочку, рубашка и аккуратно подстриженный треугольничек на лбу.

Противоречие выражалось и в выговоре, происхождение которого Том никак не мог уловить. Впрочем, он первый готов был признать, что его собственная трансатлантическая британско-американская мешанина не так-то легка для понимания. В Арчи слышались говорок уличных торговцев-лоточников (с чего, собственно, и начиналась его карьера) и округленные гласные вкупе с четким «т» — сказались образование и семейные традиции. С того времени, как они переключились на более законный вид деятельности, наметилось некоторое преобладание второй манеры.

Том подозревал, что истинная сущность его друга была где-то посредине между двумя крайностями, что вечный оппортунист Арчи изобрел свою собственную манеру разговора, позволявшую ему жить в двух мирах, не становясь частью ни одного из них. Трюк был ловкий, хотя никто, кроме Тома, пожалуй, не мог этого оценить.

— Сегодня вы с Доминик ужинаете со мной, помнишь? Ну и закачу же я пирушку.

— О черт, — Арчи шлепнул себя рукой по лбу, — прости, приятель, совершенно из головы вылетело.

— Арчи! — рассердился Том. На Арчи нельзя было положиться: вечно одно и то же. — Мы же только на прошлой неделе об этом говорили. Ты же обещал.

— Знаю-знаю, — виновато заторопился Арчи, — я, честное слово, забыл и… знаешь, сегодня игра у Эпплса. Большие ставки. Вход только по приглашениям. Я не могу это пропустить.

— Скажи лучше, не хочешь. — В голосе Тома звучало разочарование. — Что, подсел, да?

— Да нет, это так, для смеха. — Арчи чересчур выразительно потряс головой, словно надеялся убедить не только Тома, но и себя. — И потом, знаешь, я малость соскучился. Все эти предметы искусства и так далее… не хватает адреналина, знаешь ли.

— Я думал, ты завязал, потому что у тебя уже по горло было этого адреналина.

— Да-да, конечно, — подтвердил Арчи, — но, знаешь, иногда я скучаю.

Даже Том иногда не мог поверить, что десять лет они с Арчи общались только по телефону. Таковы были правила Арчи, когда он был его прикрытием, и Тому не оставалось ничего другого, как им следовать. Кроме того, это было разумно. Если бы один из них погорел, все, что осталось бы от их сотрудничества, — имя и номер телефона.

Все закончилось, когда Арчи решил прервать конспирацию, чтобы убедить Тома поменять род занятий, когда они оба еще были в игре. Эти неловкие, обставленные множеством условностей переговоры привели к тому, что их непростые поначалу взаимоотношения переросли в крепнущую дружбу, хотя оба они все еще изучали границы индивидуальности друг друга, пытаясь выявить преимущества взаимного доверия и открытости, и все больше узнавали друг в друге ту самодостаточность, которая на протяжении десяти лет берегла обоих от тюрьмы и провала.

— Я знаю, что ты имеешь в виду, — кивнул Том. — Я и сам иногда скучаю. Значит, придется нам ужинать вдвоем. Вот Доминик расстроится.

Арчи приподнял брови.

— Это вряд ли.

— О чем это ты? — нахмурился Том.

— Да ни о чем, так, — пожал плечами Арчи, — кстати, она рассказала мне про объявления.

— Да, — угрюмо кивнул Том, — похоже, Ренуик позарез нужен не только ФБР.

— Тебе это как? Ничего?

— А какая мне разница? Он заслужил.

Они вышли с территории рынка и шли по Парк-стрит к машине Арчи. Хотя паб на углу был полон, толпа начала редеть, и Том был рад, что уже нет нужды кричать в полный голос, чтобы быть услышанным. Они шли мимо небольших товарных складов, под слоями грязи, осевшими за долгие годы на их стенах, еще можно было прочитать канувшие в Лету названия предприятий.

Арчи вынул из кармана пачку сигарет и закурил. Курить он начал сравнительно недавно. Том относил эту его привычку на счет тоски по криминальному прошлому. Арчи нелегко было выдержать стресс от того, что приходится быть честным.

— Ну что там в Штатах? Выяснил то, за чем ездил?

— Угу. — Арчи кивнул, и по тому, как он отвел взгляд, Том понял, что ему не хочется говорить на эту тему.

— А как Прага? Не зря съездил?

— Может, и не зря. Слышал когда-нибудь о художнике по имени Биляк?

— Биляк? Карел Биляк?

— Он самый. — Том давно уже перестал удивляться широте познаний Арчи во всем, что касалось торговли предметами искусства, а особенно картинами. Это была одна из причин, отчего его можно было считать одним из лучших профессионалов.

— Конечно, я о нем слышал. А что тебя интересует?

— Знакомая фамилия, но никак не могу вспомнить, где я ее слышал. Это вот его работа? — Том залез в карман и вынул фотографию, которую дал ему ребе.

Арчи несколько секунд внимательно ее разглядывал.

— На такую не всякий позарится, верно? — Он вернул фотографию Тому. — Да, это, может, и он. Бледный тон, размашистые мазки, смазанная перспектива. Но поскольку я их никогда не видел, стопроцентной уверенности у меня нет.

— В каком смысле «никогда их не видел»?

Арчи затянулся сигаретой.

— Биляк был наемный художник. Старательный, но дарования, как видишь, среднего. Здесь портрет нарисует, там пейзаж — вот и месячная рента. В 1939 году один эсэсовец, стремясь выслужиться, заказал ему портрет дочери Гиммлера Гудрун, чтобы подарить своему шефу.

— Но Биляк ведь был еврей?

— Это верно. Но благодарный Гиммлер повесил портрет в своем кабинете на Принц-Альбертштрассе в Берлине. Когда же он узнал правду, эсэсовца пристрелили, а Биляка арестовали и отправили в Аушвиц. Потом Гиммлер приказал, чтобы все картины Биляка были найдены и уничтожены.

— Значит, не все были уничтожены, — задумчиво проговорил Том. — Эту несколько дней назад украли из синагоги.

— И кому надо было ее красть? Тут рама и та дороже, чем полотно.

— Не знаю. Может, все дело в том, что он еврей. — Том пожал плечами.

— Ну и что с того?

— Ты бы видел, что они натворили в синагоге. — Том сам поразился зазвучавшему в его голосе инстинктивному гневу. — Все стены разрисовали свастиками и нацистскими надписями исписали. Остались рисунки от детишек из местного пересыльного лагеря, так они их в клочья!

— Вот ублюдки, — пробормотал Арчи, отбрасывая сигарету в канавку у обочины. Некоторое время они шли молча. — И что с картиной?

— Вырезали из рамы и унесли.

— Но зачем им картина… — он еще раз взглянул на фото, — с синагогой?

— Вот и я хотел бы это знать.

— Разве что…

— Разве — что?

Над их головами прогрохотал следовавший к Лондонскому мосту поезд, и Арчи переждал, пока стихнет его хрипловатый скрежет.

— Разве что это все ради картины и затевалось, и они такие хитрецы, что решили замаскировать банальную кражу под нацистскую вылазку.

— Вот и я об этом же подумал, — улыбнулся Том, лишний раз убедившись, что инстинкт подсказывает Арчи то же, что и ему. — Короче, я навел справки, и знаешь что? За последний год или что-то вроде этого из различных частных коллекций было похищено шесть работ Биляка.

— Шесть? Я и не думал, что их столько сохранилось.

— Ну, это ведь не те вещи, которые принято каталогизировать и так далее. Да и сейчас никто про них не знает. Все закончилось на уровне местной полиции, страховщиков и тех не привлекали, потому что ценности в них никакой. Мне удалось это выяснить потому, что я знал, у кого спрашивать.

— Ну, кто-то не прочь нажить себе геморрой из-за пары-тройки предположительно никудышных картин. Весь вопрос зачем? — Молчание. — Том! Ты слушаешь? — Арчи вопросительно посмотрел на него.

— Не оборачивайся, — негромко проговорил Том, — кажется, за нами следят.

— Ну вот что, ребята, имейте в виду, — проговорил спец-агент Пол Виджиано, перекрывая звонки телефонов и голоса лаборантов. Его подтянутая, мускулистая фигура была облачена в синюю ветровку с большими желтыми буквами ФБР на спине. — Стронется дело, чтоб все было досконально. И никаких там отговорок.

По выражениям лиц сидевшей перед ним троицы он понял, что они знают, что он имеет в виду.

Они сидели за кухонным столом в конуре, которую он накануне вечером преобразовал в свой командный пункт.

— Есть какие-нибудь новости? — Виджиано аккуратно пригладил растрепанные ветром волосы.

Ему ответил Бейли, на нем была такая же синяя ветровка и немного забавные красные перчатки без пальцев:

— Никаких новостей. Ничего. Никто не звонил. Даже генератор сдох. Горючка кончилась. Никто не пришел наладить.

— А как насчет собак? — спросил Сильвио Васкес, возглавлявший группу из четырнадцати человек из Отряда спасения заложников ФБР, которым было приказано вести это расследование под руководством Виджиано.

— Что? — разъярился Виджиано. — Это тут при чем?

— Разве не говорили, что у них есть собаки? Видели вы собак?

— Нет, — покачал головой Бейли, — ничего не видели.

— Странно, да? — продолжал Васкес. — Собаке ведь и той надо отлить.

— А когда в последний раз шел снег? — спросил Виджиано, не обращая внимания на Васкеса и бессознательно выстраивая из нескольких найденных на столе спичек две аккуратные параллельные прямые.

— Два дня назад, — ответил Бейли.

— И что, никаких следов? Так-таки целых два дня возле фермы никто не появлялся? — Прямые сложились в квадрат.

— Нет, разве что они летать научились, — ухмыльнулся Бейли, — и псы заодно тоже.

— Я таки повторю, мальчики, зря вы теряете время, — проговорил местный шериф, тучный рыжеволосый мужчина с коротко подстриженными усами, беспрестанно потевший. Пот на его розовом лбу и щеках походил на стеклянные бусины, пристежной галстук потерялся в мясистых складках шеи. — Я знаю этих людей. Это народ законопослушный, богобоязненный. Патриоты.

— Это вы уже говорили, — резко сказал Виджиано. То, что шериф Хеннесси продолжал настаивать на своем, положило конец его и без того короткому — о чем было всем известно — терпению. — Но они еще, помимо всего прочего, находятся в федеральном «черном списке» как подозреваемые в связях с арийскими националистами. — Бейли яростно закивал и выразительно уставился на Хеннесси. — Да, мы действительно не знаем наверняка, совершили они что-либо противозаконное или нет. Но что мы точно знаем, так это, что три дня назад из Национального музея криптологии был украден экспонат и тот, кто его украл, не оставил никаких улик, которые бы нам удалось найти, кроме подвешенного, словно говяжья туша, трупа охранника. Кроме того, вчера мы получили звонок, где на этих людей указывалось как на причастных к совершению преступления.

— Да знаю я это. — Хеннесси принялся обмахиваться бумажной салфеткой. — Так ведь тот, кто звонил, может быть, чокнутый. Что это доказывает?

— Это доказывает, что звонивший знал о краже. А если учесть, что АНБ в принципе об этом решило не распространяться, знать о ней можем только мы либо лицо, причастное к совершению преступления. И этой версии мы собираемся придерживаться с вашей помощью или без нее.

Хеннесси тяжело откинулся на спинку стула и что-то пробормотал.

— Ну что, как будем действовать? — спросил Бейли, явно довольный тем, что шериф сдал свои позиции.

— Я не буду сидеть и ждать, пока эти придурки выползут из норы, — объявил Виджиано. — Мы пойдем туда сами. Сегодня же.

За столом послышался одобрительный шепот, один лишь Хеннесси молчал.

— Но хочу кое-что прояснить, — продолжал Виджиано, — неизвестно, как все повернется, так что «хаммеры» надо будет оставить, а неподалеку спрячем мотоциклы. Надеюсь, они нам не понадобятся. Васкес?

Васкес встал и перегнулся через стол. У него было смуглое рябое лицо, темные волосы торчали из-под бейсболки, которую он надел козырьком назад, карие глаза светились восторгом.

— Люди шерифа перекрыли дороги из поселка вот здесь и вот здесь. — Виджиано показал две дороги на лежавшей перед ними карте. — Я хочу, чтобы вот здесь и вот здесь — на деревьях, на высоких местах, откуда просматриваются окна, — сидели парни из группы захвата. При первых признаках опасности, когда мы с ребятами будем в черте участка, пусть открывают огонь, обеспечивают прикрытие.

— Будет сделано, — кивнул Васкес. — Разделимся на две группы, одна подходит спереди, другая сзади. Судя по чертежам, нам хватит на проверку всего здания трех минут. Потом пойдете вы. — Васкес сел.

— Хорошо, — сказал Виджиано, — но скажи своим ребятам, пусть погодят палить. Первыми пускай не стреляют.

— Шутите? — недовольно спросил Васкес. — Это чтобы сначала кто-нибудь из моих ребят схлопотал пулю? Отправьте уж их тогда сразу безо всякого оружия.

— Я знаю, что это не слишком приятно, но как я сказал, так мы и поступим.

— Чего ради?

— У вас же есть материалы. — Виджиано кивнул на файлы с фотографиями и сведениями о людях, которые проживали в доме. — Там же целые семьи. Женщины, дети. Короче говоря, мы по-хорошему стучимся в дверь, просимся войти. Если появится хоть какой-то сигнал опасности, отходим. Последнее, что мне сейчас нужно… что нужно ФБР, — это очередной затяжной захват заложников. Да и потом, если запахнет жареным, ребята из Агентства захотят сами с этим разобраться. У них всегда так.

Васкес закатил глаза, но согласно кивнул:

— Получите.

— Ну вот и ладно. — Виджиано шлепнул ладонью по столу. — Пошли. Работы полно, и я думаю заняться этим сразу после ленча.

— Следят? Ты уверен?

— Спортивный костюм, кожаная куртка, белые кроссовки. Я его заметил пять минут назад. А сейчас увидел отражение в стекле фургона: идет за нами ярдах в тридцати.

— Машина совсем рядом. Бежим!

Том глянул на стоящий неподалеку автомобиль Арчи. Это было недавнее приобретение, и для человека, который никогда не забывал, что жизнь не по средствам — первое, что изобличает жулика, оно — почти непозволительная роскошь.

Авто, разумеется, было британской сборки, хотя детали и были произведены в Америке. Арчи никогда не доверял немцам или, того хуже, японцам. Он любил свою машину. Подписывая чек, он одним росчерком пера дал выход годами сдерживаемой тяге к мотовству.

— Сомневаюсь, что он один.

— О черт! — выругался Арчи. На фоне серо-стального кузова ярко желтел колесный блокиратор. — Стреножили меня, черти!

Он ускорил шаг, но Том придержал его за руку. Он успел оглядеться и приметил немало странностей. Человек, который шел за ними от самого рынка, идущий навстречу дворник в чересчур новеньких ботинках. Фургон с затемненными стеклами, припарковавшийся за машиной Арчи. Сама машина, которая не могла двинуться с места, пока они ее не разблокируют. Это была ловушка.

— Что-то не так, — выдохнул он.

— Вижу, — кивнул Арчи. — Что будем делать?

— Бежим отсюда! Давай! — закричал Том, дверцы фургона распахнулись, и оттуда выскочили трое мужчин. В ту же секунду дворник отшвырнул метлу и выхватил из-под куртки пистолет. Сзади раздался тяжелый приближающийся топот.

Арчи бросился влево, Том — вправо, в узкий переулок, по одну сторону которого шел проволочный забор. Он вцепился в оцинкованную стальную проволоку, и она затряслась и зазвенела под ним. Быстро вскарабкавшись, он уже хотел перепрыгнуть на другую сторону и тут почувствовал, как его схватили за левую лодыжку.

Глянув вниз, он увидел, что парень, который шел за ними от рынка, каким-то образом его нагнал и теперь пытается стянуть вниз. Том не стал вырываться, а, чуть приспустившись, пнул преследователя в голову. Рука разжалась, Том пнул еще раз, в подбородок, мужчина упал.

Том перепрыгнул на другую сторону и оказался на пустыре, переоборудованном под временную стоянку автомашин с рынка. Зазвенела проволока. Обернувшись, он увидел двоих мужчин из фургона; они лезли за ним.

Ладно хоть не пристрелили, подумал Том, улепетывая по пустырю в сторону рынка и еле увернувшись от въезжавшей в ворота машины. Слабое утешение, но, кто бы они ни были, им не было нужды лезть через забор, если они хотели его прикончить. Из неприметного гаража впереди него вдруг выехала «вилка» — тележка, помогавшая передвигать и укладывать грузы. Том сломя голову несся прямо на нее, водитель резко ударил по тормозам, едва не проткнув его стальными клыками.

— Ну ты, придурок! — проорал водитель, наклоняясь к динамику, чтобы Том уж наверняка его услышал. Но Том не обратил на него никакого внимания и, перепрыгнув через ящики с фруктами, вбежал на территорию рынка. Оказавшись там, он тут же замедлил шаг и влился в теплые объятия толпы. Он знал, что в людном месте он в большей безопасности, и надеялся, что и Арчи придет к тому же заключению. Решив, что уже достаточно глубоко зашел, он остановился возле виноторговца и глянул через плечо. Те двое, что его преследовали, остановились у входа, тяжело дыша. Его они, по счастью, не видели.

Он повернулся и шагнул навстречу человеку, несшему ящик красного вина. Ящик с грохотом упал на землю. Том оглянулся и увидел, что те двое, привлеченные шумом, уже пробираются к нему.

— Прошу прощения, — пробормотал Том и бросился бежать.

— Эй! — полетело ему в спину. — Ну-ка вернись!

Но Том не останавливался. Наклонив голову, он упал на колени и пополз. Когда он остановился, от того места, где он только что был, его отделяло целых два прохода. Прячась за бутылями с ароматическим уксусом и бочками с оливковым маслом, большими, словно нефтяные цистерны, он увидел, что те двое по-прежнему там, где они его заметили. Они бурно жестикулировали и, судя по всему, не понимали, куда он пропал.

Он присоединился к группе туристов и осторожно направился к северному выходу. Туристы восторженно обсуждали тушу оленя, которую кто-то из них заметил на одном из прилавков. Том вышел на главную дорогу и направился к реке.

Почти тут же огромный черный «рейнджровер» двинулся вниз по улице и стал притормаживать возле него. Том побежал, но поскользнулся на размокших картонных коробках, листьях салата и полиэтиленовых пакетах — следах утренней жизнедеятельности большого рынка. Не успел он вскочить на ноги, как задняя дверца открылась и он увидел того, кто сидел на заднем сиденье.

Арчи.

Стекло переднего пассажирского места немного опустилось, и бледная рука с большим обручальным кольцом на безымянном пальце продемонстрировала ему корочку с гербом.

— Все, Кирк, набегался. Залезай.

Водитель, квадратная, чисто выбритая голова которого еле виднелась из толстого ворота шерстяного серого свитера, внимательно посматривал в зеркало и снова на дорогу. В углах рта играла еле заметная усмешка. Машина с черными кожаными сиденьями и тонированными стеклами набирала ход.

Сидевший на переднем пассажирском месте мужчина повернулся к ним и приветливо кивнул:

— Я Уильям Тернбул.

Тон у него был доброжелательный, и он протянул им руку, но ни тот, ни другой ее не пожали, их лица сохраняли непроницаемое выражение. Со своего места Том мог разглядеть, что мужчина этот был высокого роста, полный, если не сказать толстый, молодой — лет тридцать плюс-минус года три. Одежда на нем была самая обычная — джинсы и рубашка с расстегнутым воротом, не вмещавшим жирные складки его шеи.

— Прошу прошения… за это. — Он неопределенно помахал в сторону рынка. — Я решил, что если вас просто вежливо попросить, вы можете не прийти, вот я и велел ребятам помочь. Я никак не думал, что вы…

— Дайте-ка я угадаю, — зло перебил Том, — кто-то на кого-то стукнул, и вы думаете, что мы можем что-то об этом знать, так? Сколько раз вам, ребята, говорить: мы ничего не знаем, а если б даже знали, никогда не сказали бы.

— К моему делу все это не имеет ровным счетом никакого отношения, — серьезно, без улыбки ответил Тернбул. — И я не из полиции.

— Специальная служба, Интерпол, Летучий отряд, Корпус мира или как там еще, — передернул плечами Арчи, — как бы вы ни назывались, ответ все равно будет тот же. А то, что вы вытворяете, незаконно. У вас на нас ничего нет.

— Я из министерства иностранных дел. — Он еще раз продемонстрировал им свое удостоверение.

— Неужто из министерства? — недоверчиво спросил Арчи. — Это что-то новенькое.

— Ничего подобного, — спокойно сказал Том. — Обычный шпион.

Тернбул улыбнулся:

— Мы предпочитаем называться разведкой. Я из Шестерки.

Шестеркой, Том знал, люди посвященные именовали МИ-б, занимающуюся угрозами национальной безопасности со стороны иностранных государств. Внутренними угрозами занималась МИ-5, контрразведка. Оба ведомства в равной степени вызывали у Тома желание не иметь с ними ничего общего. Только не теперь. За пять лет он достаточно насмотрелся, как работают секретные службы, и вспоминал об этом периоде своей жизни не иначе как с сожалением.

— Так что вам надо?

— Чтобы вы нам помогли, — прозвучал безмятежный ответ, в то время как машина притормозила у светофора.

Арчи нервно засмеялся.

— И как помогли? — спокойно спросил Том. Зная совершенно точно, что не будет никак им помогать, он позволил себе немного подыграть.

— Да как хотите.

— Вот и славно. Мы никак не хотим, — твердо ответил Том. Арчи согласно кивнул. — Разве что у нас будет на то стоящая причина.

Том знал, что такие люди, как Тернбул, предпринимают подобные действия исключительно в критической ситуации и только тогда, когда у них есть какой-то козырь. Весь вопрос в том, какой именно.

— Да никакой причины нет, — улыбнулся Тернбул, — никаких угроз. Никаких интриг. Ничего вроде «Помоги сегодня мне, сынок, а завтра я помогу тебе». Если вы станете мне помогать, то это только потому, что когда я расскажу вам все, что знаю, вы сами захотите это сделать.

— Да ладно тебе, Том, нечего слушать всю эту муру. У них ничего на нас нет. Пошли отсюда, — взмолился Арчи. Но Том колебался. Что-то в голосе Тернбула подстегивало его любопытство, хотя он и понимал, что Арчи скорее всего прав.

— Я хочу послушать.

Зажегся зеленый свет, и машина снова тронулась.

— Хорошо.

Тернбул ослабил ремень безопасности и повернулся к ним. Теперь Том видел, что у него плоское, невыразительное лицо, мясистые щеки, подбородок остренький, но в складках шеи его почти не видно. Глазки у него были карие, близко посаженные, длинные волосы разделены посередине пробором и убраны за уши, словно занавески.

Он во многом не походил на всех шпионов, каких Тому когда-либо приходилось видеть. Но в нем чувствовалась спокойная самоуверенность, а это качество Том у секретных агентов встречал. И это всегда были толковые агенты.

— Вы когда-нибудь слышали об организации, именующей себя «Хрустальным клинком»? — спросил Тернбул.

— Нет, — ответил Том.

— В этом нет ничего странного. Это экстремистская группировка, в какой-то степени связанная с Национал-демократической партией Германии, или НДПГ, самая активная неонацистская политическая группировка в Германии. Возглавляет их предположительно некий Дмитрий Мюллер, бывший капитан германской армии, хотя тех, кто мог бы это подтвердить, пока не находилось.

Том пожал плечами:

— Ну и что?

— А то, что это не рядовые скинхеды, которые по выходным от безделья слоняются по окрестностям и ищут, кому бы набить морду. Это серьезная полувоенная организация, члены которой верят, что они продолжают вести войну, которая для нас с вами закончилась в 1945-м.

— Отсюда и название? — скорее утвердительно, чем вопросительно сказал Том.

— Совершенно верно, — подтвердил Тернбул. — «Хрустальный клинок», вероятно, в память о «кристал нахт» — так называемой Хрустальной ночи 9 ноября 1938-го, когда приспешники нацистов в Германии и Австрии били витрины и громили принадлежавшие евреям магазины. Раньше эта публика зарабатывала в основном наемными убийствами по ту сторону «железного» занавеса. Теперь они занялись наркотиками, рэкетом и подозреваются в участии в террористических актах, направленных главным образом против еврейских общин в Германии и Австрии.

— Как я и сказал, я о них никогда не слышал.

Тернбул и бровью не повел.

— Десять дней назад двое мужчин проникли в больницу Святого Фомы и убили трех человек. Двое из них были из больничного персонала; мы предполагаем, что они стали свидетелями. Третьего звали Андреас Вайссман, он бывший узник Аушвица, переехал сюда после войны. Ему был восемьдесят один год. — По-прежнему не понимая, к чему клонит Тернбул и какое все это имеет к ним отношение, Том предпочел промолчать. — Когда Вайссман был еще жив, ему отрезали левую руку. Он умер от сердечного приступа.

— Что-что? — встрепенулся Арчи.

— Отрезали руку. Левую, по локоть.

— Какого черта они это сделали? — спросил Том.

— Вот здесь-то нам и нужна ваша помощь, — улыбнулся Тернбул, показывая наползающие друг на друга кривые зубы.

— Наша помощь? — удивленно нахмурился Том. — Я об этом ничего не знаю.

Машина повернула за угол, и их слегка качнуло.

— Я так и знал, что вы это скажете, — с готовностью кивнул Тернбул, извлекая из кармана фотографию. — Эти двое унесли пленку из ординаторской, но другая камера все-таки хорошо рассмотрела одного из них.

Он протянул им снимок, они внимательно рассмотрели фотографию и покачали головами.

— Не знаю такого, — сказал Арчи.

— Никогда его не видел, — поддержал Том.

— Да, но мы его знаем, — продолжал Тернбул. — Через него мы и вышли на «Хрустальный клинок». Его зовут Иоганн Гехт. Он в этой организации полковник и одна из ключевых фигур. Три месяца назад мы засекли его в Вене, тогда один из наших агентов сделал его фотографию. Он под семь футов ростом, и у него на правой щеке большой шрам, даже губа рассечена, так что перепутать трудно.

Он протянул им еще один снимок. Том мельком глянул на него и, пожав плечами, передал Арчи.

— Я все-таки не понимаю, — с нарастающим раздражением проговорил он. — При чем тут я?

— Господи, — присвистнул внимательно разглядывавший снимок Арчи, — посмотри-ка, кто сидит напротив.

Том взглянул на человека, о котором говорил Арчи, и кровь отхлынула от его щек. С фотографии на него смотрело улыбающееся, самодовольное лицо, вновь напомнившее ему о предательстве, о котором он так старался забыть.

— Это Гарри, — не веря своим глазам произнес он. — Это Ренуик.

Гарри Ренуик заплатил за вход на углу Титгенсгаде и бульвара Ханса Кристиана Андерсена и вошел внутрь.

В этот час в парке было еще пусто, большинство посетителей, ом знал, придут позже, когда разом зажгутся мириады лампочек и парк превратится в полный света оазис посреди мрачной зимней ночи.

Все же, несмотря на время, большинство аттракционов были уже открыты. Самый старый — большие деревянные «американские горки», которые завсегдатаи-датчане называли «Горной дорогой», — работал вовсю: крики пассажиров растворялись в облаках теплого пара так же, как в далеком 1914-м.

Само собой разумеется, Ренуик был одет по погоде: на уши натянута голубая бархатная шляпа, вокруг шеи обмотан желтый шелковый шарф, концы которого исчезали в складках темно-синего пальто. Подбородок прятался в тепле поднятого воротника, так что видны были только нос и глаза — живые, проницательные и такие же холодные и бесчувственные, как снег, укутавший окрестные деревья и крыши.

У витрины с сувенирами он задержался. Осматривая ее содержимое, сунул правую руку в карман и поморщился от боли. Каждый раз культя от холода разбаливалась, как бы он ее ни кутал. Наконец он нашел то, что искал, и, указав на выбранную вещицу продавщице, протянул ей банкноту в сто крон. Сунув покупку в красную сумку, продавщица отсчитала сдачу и улыбнулась. В ответ он тоже улыбнулся и слегка приподнял шляпу.

Затем он пошел дальше. Миновал каток, а затем и озеро — единственное, что уцелело от старинных укреплений Копенгагена после того, как город, разрастаясь, стал захватывать все, что находилось возле его крепостных валов и рвов. Дойдя до «Китайской пагоды», он вошел в тепло ресторана и немного потоптался в вестибюле, чтобы стряхнуть снег с обуви. Там он снял пальто и, оставшись в двубортном темно-сером костюме, передал его швейцару.

В свои пятьдесят с лишним Ренуик был высок и, похоже, еще очень силен. Голову он держал прямо, плечи — развернутыми, как на параде. У него была великолепная белоснежная шевелюра, обычно приглаженная волосок к волоску, а сейчас, из-за шляпы, чуть растрепанная. Из-под кустистых, мохнатых бровей смотрели большие зеленые глаза. Они казались моложе, чем лицо с начинающими слегка обвисать щеками: годы все же брали свое.

— Столик на двоих. В глубине зала, — скомандовал он с явственным английским акцентом.

— Да, сэр. Вот сюда, прошу.

Метрдотель подвел его к столику. Ренуик выбрал место, позволявшее ему держать под наблюдением входную дверь, а через окно видеть озеро. Он заказал вина и посмотрел на часы: карманный золотой «Патек Филипп» 1922 года, редкая серия. Часы он всегда носил в нагрудном кармане на золотой цепочке, пристегнутой к бутоньерке. Гехт запаздывал. Впрочем, это, скорее, он пришел слишком рано. Опыт научил его всегда работать на опережение.

Быстро оглядев зал, он убедился, что присутствуют все те же, что и всегда в обеденное время. Молодые парочки обменивались рукопожатиями, взгляды их были красноречивее слов. Пары постарше смотрели по сторонам и явно давно уже все друг другу сказали. Родители безуспешно пытались уследить за детьми. Беспокоиться не о чем.

Гехт опоздал на пять минут. На нем были кроссовки, джинсы и коричневая кожаная куртка, украшенная молниями и металлическими нашлепками, так что карманы выглядели жесткими. Проводивший его к столику официант казался рядом с ним карликом.

— Вы опоздали, — упрекнул его Ренуик.

Гехт уселся за столик и всеми правдами и неправдами пытался уместить под ним ноги. У него было жутковатое, словно топором вытесанное лицо, идущий через всю правую щеку белый шрам приподнимал губу, и на лице у него словно бы застыла ухмылка. Серые глаза поблескивали. Выкрашенные в черный цвет волосы были старательно приглажены с использованием какого-то геля.

— Мы следили за вами от самого входа, — поправил его Гехт. — Я решил подождать, пока вы тут обоснуетесь. Я знаю, что вы любите сами вино выбирать.

Ренуик улыбнулся и дал знак официанту наполнить стакан Гехта.

— Ну что? Сделали?

Тон у Ренуика был самый непринужденный, но Гехт все же обиделся:

— Обижаете. Ведь наверняка знаете, что да, иначе бы вас здесь не было.

— Могу я посмотреть?

— Ясное дело.

Гехт расстегнул куртку и вынул короткую картонную трубку.

Ренуик взял ее, снял пластмассовую крышечку и вынул свиток.

— Ну как? Это то, что нужно?

— Терпение, Иоганн, — одернул его Ренуик, не в силах скрыть охватившее его возбуждение.

Он развернул полотно под столом, тщательно пряча от посторонних глаз, и внимательно его осмотрел. Ничего не увидев, он перевернул полотно и также внимательно рассмотрел оборотную сторону. Возбуждение сменилось разочарованием. Ничего.

— Черт.

— Ну я уж не знаю, где еще искать, — пожал плечами Гехт, — это уже шестая. И все, если верить вам, пустышки.

— Что вы хотите этим сказать? — обиженно процедил Ренуик.

— А то, что если б мы знали, что ищем, нам, может, было бы проще искать.

— Это выходит за рамки договора. Я плачу вам за то, чтобы вы приносили мне картины, на этом ваше участие заканчивается.

— Что ж, теперь, может, будет по-другому.

— Что вы имеете в виду? — резко спросил Ренуик; ему не понравилась гадкая улыбочка, спрятавшаяся в углах губ Гехта.

— Тот жидок, помните, за которым вы просили приглядеть…

— Что такое?

— Покойник.

— Умер? — Глаза Ренуика расширились. — Но почему?

— Мы его кончили.

— Кончили… Вы идиот! Вы понятия не имеете, во что вы вмешиваетесь. Да как вы смеете…

— Да не волнуйтесь вы, — подмигнул Гехт, — рука-то цела.

Ренуик медленно кивнул, потом позволил себе улыбнуться. Похоже, он недооценил Гехта.

— И теперь вы, похоже, считаете, что сумеете повернуть дело так, чтобы оказаться в числе основных игроков?

— Тут дело не просто в старой картине. Это мы уже поняли. Мы хотим долю в том, что вы ищете.

— А что я за это получу?

— Руку и все, зачем она вам нужна.

Повисла пауза; обдумывая ответ, Ренуик постукивал по стакану с вином мизинцем с тяжелым кольцом-печаткой, исторгая из него ритмичный приглушенный звон.

— Где рука?

— В Лондоне. Один звонок — и можно будет ее уничтожить или переправить сюда. Решайте.

Ренуик пожал плечами:

— Что ж, восемьдесят на двадцать. — Он не собирался ничего делить, но знал, что если не будет торговаться, Гехт заподозрит неладное.

— Пятьдесят на пятьдесят.

— Не зарывайтесь, Иоганн, — предостерег его Ренуик.

— Шестьдесят на сорок.

— Хорошо, — решительно кивнул Ренуик.

Гехт достал телефон.

— Куда вам ее доставить?

— Я еду в Лондон, — криво усмехнулся Ренуик, — дело пошло. Даже смерть Вайссмана при желании можно обернуть так, что это повысит наши шансы на успех.

— Вы мне так и не сказали, в чем фишка.

Ренуик твердо покачал головой:

— Мне нужно поговорить с Дмитрием. То, что я могу сообщить, сначала должен услышать он.

Гехт перегнулся через стол и едва заметно повысил голос:

— Дмитрий станет с вами говорить, только если я захочу подтвердить вашу историю. Если мы с вами теперь партнеры, простых обещаний ему уже недостаточно.

Ренуик пожал плечами:

— Хорошо. Я расскажу вам то, что вам нужно знать, но не больше. Всю историю целиком сначала должен услышать Дмитрий. Договорились?

— Идет.

Ренуик поставил перед собой красную сумку и заглянул в нее.

Мгновение — и Гехт ткнул ему в грудь дуло пистолета:

— Осторожнее, Ренуик. Без шуток.

— Без шуток, — кивнул Ренуик.

Он вынул из сумки миниатюрный паровозик, поставил на стол и подтолкнул к Гехту. Паровозик, весело застучав колесами, покатил и ткнулся в тарелку Гехта.

— Что это? В игрушки играете? — В голосе Гехта сквозило недоверие.

— Ничего подобного.

— Но это же паровозик? — допытывался Гехт.

— Это не просто паровозик. Это золотой паровозик.

— При чем тут он? — неуверенно и зло проговорил Том. Он не мог говорить, не мог даже думать о Гарри без того, чтобы не вспомнить, какую важную часть самого себя утратил он в день, когда наконец узнал правду. Это было все равно что обнаружить, что вся твоя жизнь — одна большая ложь.

— Мы тоже хотели бы это знать.

— Что же вам известно?

— Да намного меньше, чем вам, — пожал плечами Тернбул. — Если учесть, что вы и дядюшка Гарри были почти что родственники.

— Вы будете удивлены, — сказал Том с горечью, — Гарри Ренуик, которого я знал, был чудаковатый старик. Умный, веселый, добрый, заботливый. — Помимо воли голос Тома смягчился, стоило ему вспомнить дядюшку Гарри в щегольском костюме из белого льна. Дядя Гарри, который никогда не забывал про его день рождения — ни разу. Отец — тот никогда об этом особо не заботился. — Гарри Ренуик, которого я знал, был моим другом.

— Значит, вы были обмануты им, как и все остальные. Вы ничего не подозревали? — недоверчиво спросил Тернбул.

— Почему вы спрашиваете, вы же знаете ответ? — огрызнулся Том. — Я не желаю говорить о Гарри Ренуике.

— Тогда расскажите мне про Кассиуса, — не отступал Тернбул. — Что вы о нем знаете?

Том сделал глубокий вдох и постарался успокоиться.

— Про Кассиуса знают все. То есть слышали все, потому что видеть его, насколько мне известно, никто не видел. Никто из живых.

— Он был безжалостным кровавым убийцей, вот кем он был, — заговорил, медленно кивая головой, Арчи. — Его шайка лезла во все, что имело какое-никакое отношение к обороту предметов искусства. Кражи, подделка, грабежи, шантаж — да вы сами знаете. А если кто отказывался с ним сотрудничать… Я слышал, он выколол одному парню глаза шариковой ручкой за то, что тот отказался подтвердить подлинность поддельной гравюры Пизанелло, которую он пытался сбыть.

— Никто никогда и предположить не мог, что Кассиус и дядя… я хочу сказать, что Ренуик и есть он.

— Вы с ним с тех пор говорили?

Том засмеялся:

— В последний раз, когда я его видел, он пытался меня пристрелить, а я прищемил ему руку здоровенной дверью. С тех пор нам как-то расхотелось друг с другом разговаривать.

— Да, я читал материалы ФБР о том, что случилось в Париже. — Том удивленно взглянул на Тернбула. — Да, так оно и есть, мы иногда делимся информацией с нашими заокеанскими коллегами, — объяснил, усмехаясь, тот. — Особенно с тех пор, как наш друг вошел в список наиболее разыскиваемых преступников.

— И что вы там вычитали?

— Что вы, будучи известным вором, сотрудничали с особым агентом Дженнифер Брауни и помогли ей вернуть пять украденных из Форт-Нокса бесценных золотых монет. Что в ходе этого расследования вы помогли изобличить Ренуика, скрывавшегося под именем Кассиуса, и вычислить двойного агента ФБР. Что сейчас у вас небольшой полузаконный бизнес, цель которого — стереть память о вашем криминальном прошлом. Что вы объявили о намерении стать добропорядочным гражданином.

— А Ренуик? Что известно о нем?

— Немногим больше, чем вы только что рассказали. В этом-то вся загвоздка. Все, что у нас есть, — разрозненные слухи. Будто бы его синдикат распался. Он все потерял. Скрывается.

— От вас?

— От нас, от Интерпола, от американцев. Обычная история. Но есть еще один игрок.

— Что вы имеете в виду?

— Мы перехватили переписку некой группы лиц, которые, судя по всему, пытаются достать Ренуика.

— Вы говорите о шифровках в «Трибюн»?

— Вы о них знаете? — не смог скрыть удивления Тернбул.

— Только со вчерашнего дня. Как по-вашему, чьих это рук дело?

— Мы не представляем. Знаем только, что все это началось около года назад.

— Ладно, какая разница, — пожал плечами Том, — кто бы это ни был, мы в результате только выиграем. Пожелаем им удачи.

— Это так, но, прошу прощения за избитую фразу, загнанный зверь наиболее опасен. Терять ему нечего, он готов на все. Потому-то мы так обеспокоены тем, что Ренуик спутался с этим парнем, Гехтом. «Хрустальный клинок» — секта необузданных фанатиков, помешанных на возрождении Третьего рейха, чего бы это ни стоило. О чем бы они с ним ни сговорились, можно не сомневаться, что добра это не принесет.

— А я-то зачем вам понадобился?

— Мы были бы рады получить вашу помощь. Вы знаете Ренуика лучше, чем кто-либо другой, понимаете его, его методы, мир, в котором он привык действовать. Мы должны выяснить, что они с Гехтом затеяли, до того, как будет слишком поздно. Думаю, вам стоит начать с выяснения обстоятельств убийства в больнице.

Том усмехнулся:

— Ну нет, простите, но я разыскиваю пропавшие картины, а не отрезанные руки. Никто сильнее меня не хочет, чтобы с Ренуиком было покончено, но лезть в это дело я не собираюсь. Я вне игры.

— Мы оба вне игры, — подал голос Арчи, выразительно стукнув кулаком по подлокотнику.

— Как вы думаете, сколько времени пройдет до того, как Ренуик решит вернуться и свести с вами счеты?

— Это мои проблемы, не ваши, — сказал Том твердо. — А потом, если б я захотел вляпаться в неприятности, вот тогда бы я точно ничего не мог придумать лучше, чем начать с вами сотрудничать. Я не доверяю вам, ребята. Никогда не доверял. И никогда не буду.

Повисла напряженная пауза. Тернбул холодно посмотрел на него, отвернулся и вздохнул.

— Ладно, возьмите тогда это. — Он протянул им клочок бумаги с нацарапанным на нем номером. — Вдруг передумаете.

Машина встала, дверь отворилась. Том и Арчи вышли и зажмурились от света. Не сразу до них дошло, что они стоят рядом с багажником машины Арчи. Блокираторы были убраны.

Комната не изменилась. Она только стала чуть более пустой, словно ушла наполнявшая ее энергия. Выцветшие коричневые занавески, которые он никогда, даже летом, не раскрывал до конца, так и остались задернутыми. Темно-зеленый ковер по-прежнему был усеян пеплом и собачьей шерстью. Ужасный письменный стол пятидесятых годов так и стоял в эркере, а три вулканических камня, которые он подобрал на склонах горы Этна, когда у него и ее матери был медовый месяц, по-прежнему излучали теплое сияние.

Проходя мимо зеркала, Елена Вайссман поймала взглядом свое отражение и вздрогнула. Хоть ей было всего сорок пять, а выглядела она моложе, последняя неделя состарила ее лет на десять, и она это знала. Ее зеленые глаза опухли от слез, лицо осунулось, на лбу, вокруг глаз и рта залегли глубокие морщины. Обычно безукоризненно уложенные волосы были растрепаны, и впервые за все время, что она себя помнила, на лице не было и следа косметики. Она ненавидела быть такой.

— Ну вот, голубушка. — В комнату вошла ее лучшая подруга, Сара, неся в руках две кружки чаю.

— Спасибо. — Елена отпила глоток.

— Ну что, это все нужно убрать в ящики? — спросила Сара, изо всех сил стараясь говорить бодро, хотя лицо ее выдавало недовольство нынешним состоянием комнаты.

Вдоль стен, возле камина, рядом со стульями — везде, где было к чему их прислонить, — возвышались кипы книг и журналов, брошюр разного цвета, формы и размеров. Виднелись старинные золотые корешки с поблекшими золотыми буквами и яркие глянцевые обложки.

Она грустно улыбнулась, вспомнив, как, бывало, эти высоченные стопки обваливались под аккомпанемент цветистых немецких объятий. Как отец время от времени предпринимал попытки запихнуть книги в переполненный шкаф и в конце концов наваливал такие же бастионы, но уже в другом месте, и они рушились с той же неуклонной закономерностью, как если бы были построены из песка.

К горлу подкатил ком; она почувствовала, как ее обняли за плечи.

— Все хорошо, — мягко проговорила Сара.

— Поверить не могу, что он умер. Что его и вправду больше нет, — всхлипнула Елена; плечи у нее дрожали.

— Знаю, — мягко ответила подруга.

— Никто не заслуживает такой смерти. После всего, что ему пришлось пережить, все эти муки… — Она посмотрела на Сару, ища в ее глазах поддержку, и нашла ее.

— Мир сошел с ума, — согласилась Сара, — убивать невинного в своей кровати, да потом еще…

Она замолчала, и Елена поняла: она не стала повторять то, что сказала ей всего несколько дней назад — а казалось, давным-давно. Что ее отец, тщедушный старик, был убит. Что тело его кромсали ножом, как коровью тушу. Она до сих пор не могла в это поверить.

— Это какой-то кошмар, — прошептала она скорее себе самой, чем кому-либо еще.

— Давай закончим в какой-нибудь другой день, — мягко предложила Сара.

— Нет. — Елена глубоко вздохнула и постаралась взять себя в руки. — Пора уже что-то сделать. К тому же мне необходимо чем-то заняться. Хоть отвлекусь немножко.

— Тогда пойду возьму ящики. А ты начни хотя бы с книжного шкафа.

Сара пошла искать ящики, а Елена, расчистив посреди комнаты свободное пространство, принялась опустошать полки и разбирать книги. Интересы ее отца были весьма разносторонни, но все же большинство книг имело отношение к одному из двух его хобби — орнитологии или истории железной дороги. Книги по этой тематике были в основном на французском и немецком, и всплыли болезненные детские воспоминания о том, как она пыталась запомнить, как по-французски будет птица, а по-немецки — поезд.

Вдвоем они опустошили первую полку и принялись за вторую, когда Елена заметила нечто странное. Одна из книг, кожаный фолиант, название которого было трудно прочесть, никак не сдвигалась с места. Сначала Елена подумала, что книга просто приклеилась: мало ли что могло произойти за долгие годы. Но вскоре полка опустела, а она все не могла понять, отчего приклеилась книга.

Она взялась за переплет обеими руками и с силой дернула, но книга не поддалась. Начиная сердиться, Елена постаралась половчее ухватить книгу и тут, к своему удивлению, почувствовала, что от книги ответвляется и уходит в стену тонкий металлический стержень. В следующее мгновение Елена поняла, что вместо страниц под переплетом скрывается что-то напоминающее деревянный брусок.

Она отступила на шаг и нерешительно посмотрела на книгу. Поколебавшись, она снова подошла к полке и, глубоко вздохнув, нажала на корешок. Теперь книга подалась легко, послышался щелчок, и центральный ящик выдвинулся на полдюйма вперед. Стоявшая на коленях в центре комнаты Сара подняла глаза:

— Ты что-то нашла, милая?

Елена не ответила. Взявшись за полку, она медленно потянула ее на себя. Шкаф бесшумно повернулся, скользя по ковру.

— Господи! — воскликнула, вскочив, Сара.

За шкафом обнаружилась стена, оклеенная викторианскими обоями с пышным цветочным рисунком под толстым слоем коричневого лака. Кое-где обои отошли от стены, обнажив потрескавшуюся штукатурку.

Но глаза Елены были прикованы не к стене, а к узкой зеленой дверце посередине. Ее петли лоснились от смазки. Совсем недавно нанесенной смазки.

Он весь вспотел. Спина и подмышки взмокли и потемнели. Он стоял, облокотившись на большой стол, и не сводил глаз со стоявшего в центре черного телефонного аппарата, сбоку которого мигала красная лампочка.

— В чем дело? — прозвучал в трубке холодный, спокойный голос.

— Мы нашли его.

— Где? В Дании, как мы и предполагали?

— Нет, не Кассиуса.

— А кого же?

— Того. Другого.

Пауза.

— Это точно?

— Да.

— Где?

— В Лондоне. Но мы опоздали. Он мертв.

— Откуда такая уверенность?

— Видел полицейский отчет. От двадцать седьмого декабря.

— А тело? Труп вы видели?

— Нет. Но я видел фотографии со вскрытия и достал копию заключения дантиста. Это он.

Долгое молчание.

— Ну что же, — наконец вздохнул собеседник, — значит, дело кончено. Этот был последний.

— Нет, похоже, это только начало. — Говоря, он нервно вертел кольцо с печаткой, которое носил на мизинце. Это было необычное кольцо: по его поверхности шла сетка из двадцати квадратиков, один из которых был украшен маленьким бриллиантом.

— Начало? — Послышался смех. — Почему это? Теперь все в порядке. Этот был последний, кто что-то знал.

— Его убили. В собственной постели.

— За то, что он сделал, ему и этого мало, — последовал равнодушный ответ.

— Ему отрезали руку.

— Отрезали? — Тон стал серьезным. — Кто?

— Кто-то, кому что-то известно.

— Этого не может быть.

— А зачем еще это делать?

Молчание.

— Я дам знать остальным.

— Это не все. Вмешались британские спецслужбы.

— Я дам знать остальным. Надо встретиться и все обсудить.

— Они работают кое с кем.

— С кем же? С Кассиусом? Мы поймаем его раньше, чем он хотя бы на шаг продвинется. Он уже несколько лет ходит вокруг да около и все без толку. И все остальные так же.

— Нет, не с Кассиусом. С Томом Кирком.

— Это сын Чарлза Кирка? Который ворует картины?

— Он самый.

— Пошел по стопам папаши? Как трогательно.

— Что мне делать?

— Присматривайте за ним. Куда ходит, с кем встречается.

— Так выдумаете, он может…

— Ни в коем случае, — оборвал его голос, — слишком много воды утекло. След остыл. Даже для него.

Том никогда не обременял себя собственностью. В этом не было ни нужды, ни смысла: за последний десяток лет он едва ли две недели прожил на одном месте. Он привык видеть в этом плату за возможность всегда быть на шаг впереди закона.

И эту цену он охотно соглашался платить, потому что в любом случае собственнические интересы были ему чужды. Он занимался этим делом, потому что любил риск и потому что чувствовал себя профессионалом, а уж никак не потому, что надеялся на склоне лет наслаждаться комфортом и достатком. Если бы деньги не были единственным способом подведения итогов, он бы работал бесплатно.

Поэтому он вполне сознавал значение тех вещиц, которые приобрел недавно на аукционе для своей квартиры. Это был первый осязаемый знак, что его жизнь, возможно, наконец изменилась. Что у него теперь есть не только чемоданчик с одеждой, который можно было подхватить и свалить из города при первых же признаках опасности — туда, куда его, профессионала-наемника, занесет ветер удачи. А теперь у него появился дом. Корни. Обязанности. «Обстановка» для Тома была индикатором, первым свидетельством «нормальности», которой он так долго жаждал.

Так, гостиная — большая открытая комната с колоннами из литого железа и частично стеклянной крышей — была обставлена простой мебелью обтекаемого современного дизайна из темно-серой ткани и матового алюминия. Полированный бетонный пол был устлан турецкими килимами девятнадцатого века — плетеными ковриками с ярким геометрическим рисунком. По стенам кое-где висели полотна эпохи позднего Ренессанса, преимущественно итальянские; каждое особым образом подсвечено. Жемчужиной коллекции был блестящий татаро-монгольский стальной шлем тринадцатого века, стоявший на сундуке посреди комнаты и угрожающе взиравший на всех, кто оказывался поблизости.

— Что-то Арчи не торопится. — Доминик вопросительно оглядела комнату.

— А разве он тебе не сказал? — Том поднял голову от духовки. Лицо у него раскраснелось от жара.

— Дай-ка угадаю. Он предпочел карты, а может, собачьи бега или скачки?

— Первое, — засмеялся Том, — по крайней мере он последователен.

— Поверить не могу, что ты мог полагаться на такого необязательного человека.

— Да, вся штука ведь в том, что в работе Арчи никогда не ошибался, ни разу. Он может забыть про собственный день рождения, но досконально знает систему сигнализации всех музеев от Лондона до Гонконга.

— А азартные игры? Это тебя не беспокоит?

Том пожал плечами:

— Ему виднее, на что потратить свое свободное время.

— А нам виднее, как оградить его от неприятностей.

— Такого человека, как Арчи, нельзя контролировать, — пожал плечами Том. — Чем больше говоришь ему «не делай», тем сильнее ему этого хочется. К тому же азарт ведь часть его профессии, а ставки при игре в карты намного ниже, чем когда мы с ним… ну, ты знаешь.

Доминик кивнула, в глазах блеснуло восхищение. У нее была страсть к историям об их «боевых подвигах», которой Том по мере возможности старался не потакать. Он переменил тему:

— Так что ужин на двоих. Можешь отказаться, если хочешь, — пошутил он.

— Боюсь, уже не могу.

Она положила ладонь на его руку и слегка ее сжала.

Он поднял глаза. Их взгляды встретились, и на мгновение ему показалось, что в глазах Доминик промелькнуло нечто иное, чем усмешка. Грусть и, может быть даже, волнение, вертевшийся на языке вопрос. Но она только рассмеялась заливисто и чисто, словно зазвенел дорогой хрусталь. Она убрала руку; наваждение миновало.

— Вот и прекрасно. Надеюсь, ты любишь морскую рыбу? Сегодня утром купил на рынке свежего окуня.

— Звучит заманчиво.

Доминик уселась за барную стойку, отделявшую кухню от гостиной, и собрала в хвост свои золотистые волосы. Как всегда, она была очень красива, глаза сияли глубокой арктической синевой, губы алели, как вишни.

Он никогда не мог понять, почему Доминик стала заниматься торговлей произведениями искусства. В отличие от Тома родители ее были чужды бизнесу; мать работала учительницей в школе, отец — зачуханный специалист по налоговому праву в одном из швейцарских кантонов. Похоже, ее способности и интерес к бизнесу были скорее случайным даром, причудой природы, нежели следствием воспитания.

Таково было стремление самой Доминик, и его величество Случай ее в нем утвердил. Произошло это, когда ей было десять лет — во всяком случае, не больше, чем одиннадцать, — и она выудила из коробки с подержанным фарфором на деревенской ярмарке три расписные безделушки. Ни на минуту не сомневаясь, что ее находка чего-то стоит, она изводила отца, пока он, ворча, не повез ее в Женеву, где у него был знакомый со школьных лет коммерсант. Выяснилось, что интуиция ее не подвела: бегло изучив ее покупки, коммерсант опознал в них три из трехсот утраченных предметов сервиза Флоры Датской, заказанного королем датским Кристианом VII в 1790 году в качестве подарка российской императрице Екатерине II. К изумлению ее отца, перепродажа фарфора датскому правительству принесла Доминик столько же, сколько он зарабатывал за полгода упорного труда. С тех пор она никогда не сомневалась в своем призвании.

— Как твои дела? — спросила она.

— Мои? Нормально. А почему ты спрашиваешь?

— Ну, ты какой-то расстроенный.

Том не сказал ей об утренней беседе с Тернбулом. Не было причины, да и не хотел он снова заводить разговор о Ренуике: слишком свежи были раны.

— Да нет, все в порядке.

— Я просто подумала, может, это оттого что… ну, ты знаешь, оттого что сегодня…

Том недоуменно взглянул на нее:

— Что сегодня?

— Ну, его день рождения.

— Чей день рождения?

— Твоего отца, Том.

Прошло несколько секунд, прежде чем смысл ее слов стал понятен Тому. Когда же это произошло, он облокотился на столешницу, мгновение пристально изучал свои ноги, потом поднял глаза на Доминик.

— А я и забыл.

Ему самому было трудно в это поверить, хотя в глубине души он готов был усомниться, не постарался ли он забыть об этом, как о многом другом из своего детства. Так было проще. Меньше горечи и обиды на мир.

Повисло молчание.

— Ты никогда о нем не говоришь.

— А о чем мне говорить? О том, как я его ненавидел за то, что он обвинял меня в смерти мамы? О том, как я ждал, чтобы он извинился передо мной за то, что отослал жить к ее родственникам в Бостон, бросил меня, когда больше всего был мне нужен?

— Ты его ненавидел?

— Сначала, наверное, да. А потом я понял, что нельзя по-настоящему ненавидеть того, кого совсем не знаешь. Нет, единственное, о чем я жалею, — это о том, что когда я начал наконец потихоньку его узнавать, пробиваться через его скорлупу, эгоистичный ублюдок умер. Вот за это я, пожалуй что, его ненавижу.

Молчание.

— Извини, что я об этом заговорила, — смущенно, не поднимая глаз, сказала Доминик.

— Да нет, ты права, — покачал головой Том. — Конечно, мне следует об этом помнить.

— Я скучаю по нему, знаешь… — Голос у нее дрогнул, глаза увлажнились. — Все время скучаю.

— Знаю, — кивнул Том.

Воцарилось долгое молчание, нарушаемое лишь тихим жужжанием холодильника, постукиванием духовки и большого ножа, которым Том резал грибы. Затем он резко отбросил нож.

— Думаю, надо выпить. За него. Как ты думаешь? В холодильнике есть бутылка виски.

— Хорошая идея. — Она кивнула и вытерла пальцем уголки глаз. Затем встала и пошла к холодильнику. Издав чмокающий звук, дверца открылась. Доминик пронзительно закричала.

Одним прыжком Том очутился возле нее. Она зажимала рот рукой и указывала в холодильник, где клубился холодный, похожий на туман влажного зимнего утра пар. Том не сразу разобрал, что ее так напугало.

Рука. Человеческая рука, сжимавшая свернутый в трубку холст.

Большой дом и разрозненные надворные постройки помещались на большой поляне среди леса. Чтобы добраться до шоссе, надо было целых три мили тащиться по грязной колее, которой едва хватало, чтобы могла проехать одна машина.

Лежа в снегу, прячась за деревьями, Виджиано не отрываясь смотрел в бинокль. Он уже начал мерзнуть и чувствовал, как намокают колени его теоретически водоотталкивающих брюк. Рядом с ним лежал Бейли, а с другой стороны — шериф Хеннесси.

— Сколько, вы говорите, там народу? — спросил Бейли.

— Человек двадцать — двадцать пять, — ответил Виджиано, передвинув затекшие руки. — Во флигелях у каждой семьи спальня, а обедают они все вместе в главном доме. — Пауза. — Чертовы ублюдки, трахают двоюродных сестер. — Он почувствовал, как рядом заерзал Хеннесси.

Виджиано поднял рацию.

— Ладно, Васкес. Начали.

Две группы из семи до той поры не показывавшихся мужчин поднялись и вышли из фазы «желтой линии» — последнего укрытия: деревьев, росших рядком на дальних концах участка. По-прежнему держась группами, они перепрыгнули через изгородь и, перейдя в фазу «зеленой линии», что означало невозможность возврата, устремились к переднему и заднему входам. Добежав до места, они прижались к стене слева от входа.

Виджиано внимательно осмотрел дом, выискивая мелькнувшую тень, дрогнувшую занавеску или погашенный в спешке свет, но не увидел ничего, кроме выкрашенных белой краской обшарпанных оконных рам, слегка подрагивающих на ветру.

Он перевел бинокль на две группы захвата. В каждой было семеро мужчин, все одеты в черное, все в шлемах, противогазах и бронежилетах. На фоне белого снега они казались большими черными жуками; забрала шлемов поблескивали в тусклом солнечном свете. Все были вооружены пистолетами и автоматами, помимо этого в каждой группе был человек с тяжелым тараном на плече.

— Ну, — послышался в динамике голос Васкеса, — ничего не видно, не слышно. Команда «Альфа» готова к штурму. — Зазвучал многократно усиленный мегафоном голос: — Это ФБР. Вы окружены. Выходите по одному с поднятыми вверх руками.

— Ведь я же говорил, тихо, Васкес, идиот, в крутого парня поиграть захотелось, — зашипел Виджиано.

Ответа не было. Голос загрохотал снова:

— Повторяю: это ФБР. Даю вам десять секунд.

По-прежнему ничего. Рация Виджиано захрипела.

— Ничего, сэр. Жду указаний.

— Ломайте, — приказал Виджиано, — вперед!

Человек с тараном вышел вперед и ударил в дверь. Дверь распахнулась. Тут же другой боец бросил в проем гранату со слезоточивым газом, послышался хлопок, и из дома повалил густой едкий дым, словно разгорелся пожар.

— Все на выход! — донеслось до Виджиано. Со своей удачно выбранной позиции он слышал приглушенные крики и все новые хлопки — это взрывались в доме газовые гранаты, — но ничего более. Не было ни женского крика, ни детского плача, ни тем более выстрелов. Проходили секунды, минуты. Похоже, все оказалось проще, чем он предполагал.

Рация ожила.

— Сэр, это Васкес… Здесь никого нет.

— Что-что? — подобрался Виджиано.

— Я говорю, никого. Пусто. Мы все обыскали, даже чердак. Похоже, они свалили второпях. На столе остатки еды. Вонь страшенная.

— Васкес, я иду к вам.

— Постойте, сэр. Мы еще не все проверили.

— Я сказал, что иду к вам. Оставайтесь там. Я хочу сам все посмотреть.

— Кофе?

— Здесь одним кофе не обойдешься. — Том подошел к барной стойке и налил себе большой стакан коньяку. Отхлебнув, он сначала прополоскал коньяком рот и, глотнув, сел в одно из кресел и обвел взглядом комнату.

Он всего второй раз был дома у Арчи. Осознание это напомнило Тому, как он, в сущности, мало знает Арчи — его занятия, его привычки, его секреты, — хотя, внимательно взглянув на его квартиру, можно было сделать кое-какие выводы.

Так, например, сразу была видна его приверженность к стилю ар-деко: об этом свидетельствовали покрытый черным лаком фанерный диванчик Эмиля-Жака Рулмана и подобранные под пару кресла, не говоря уже о люстре Лалик и коллекции украшавшей каминную полку стеклянной посуды Марино. Интерес хозяина к азартным играм выдавала оригинальная коллекция эдвардианских игральных фишек всех форм, цветов и размеров. Фишки были вставлены в две обычные рамочки и украшали обе стороны входной двери.

Более интригующим был низенький тиковый кофейный столик конца девятнадцатого века, в котором Том распознал изобретение китайских курильщиков опиума: по краям столешницы виднелись медные крепления для бамбуковых шестов; некогда ниспадавшая с шестов шелковая драпировка давала возможность сидевшим вокруг столика остаться неузнанными.

— Прости, что оторвали, — проговорил Том, остановив взгляд на сидевшем напротив Арчи.

— Ничего, — пожал плечами тот, — все равно я проигрывал. Как она? — Он кивнул на закрытую дверь ванной.

— Все будет нормально.

— Какого черта у вас стряслось?

Вместо ответа Том протянул ему свиток:

— Что это?

— Посмотри — узнаешь.

Арчи развернул свиток на кофейном столике. Лицо его выразило удивление.

— Это же Биляк. То самое, что украли в Праге. Синагога.

— Да.

— Где ты его взял? — Пальцы Арчи пробежались по шероховатой поверхности, ощупали неровные мазки, задержались на испещривших полотно маленьких дырочках.

— Получил в подарок. Кто-то любезно подложил его в мой холодильник.

— Куда-куда? — наморщил лоб Арчи.

— В холодильник. И не только его.

Арчи покачал головой:

— Ну, даже не знаю. Нет слов.

— Рука. Еще там была человеческая рука. Точнее, она до сих пор там.

У Арчи глаза полезли на лоб. Когда к нему вернулся дар речи, все, что он сумел выдавить, — хриплое и даже негодующее:

— Тернбул.

— Что?

— Это двуличный ублюдок Тернбул.

— Да брось, Арчи, даже ему не пришло бы в голову… — засмеялся Том.

— Помяни мое слово, — сердито отмахнулся тот. — Появляется откуда ни возьмись, будто бы просит помочь, мы отказываемся, и через пару часов ты находишь в холодильнике будто бы пропавшую руку. Форменная подстава. Теперь-то он наверняка уже сидит там и ждет, пока ты вернешься, а он тебя тут же и сцапает.

— Ты что, думаешь, это Тернбул укокошил того старикана?

— Не обязательно. Знаешь, сколько сыщется в Лондоне отрезанных рук?

— Вряд ли много.

— Ну как знаешь.

Том встал и подошел к окну. Внизу проносились такси, на их блестящих черных крышах вспыхивали бледные оранжевые отблески от уличных фонарей. На другой стороне улицы пряталась за массивной чугунной оградой сумрачная громада Британского музея; гранитные львы, с незапамятных времен охранявшие вход, с патрицианским безразличием на морде вглядывались в ночь.

— Я говорю только, что не надо спешить, — сказал он, — есть ведь и другая возможность.

— Ну вот опять, — пробормотал Арчи.

— Тот, кто убил старика, украл и картину.

— Ты думаешь на Ренуика, так?

— А почему нет? Мы знаем, что он сотрудничает с «Хрустальным клинком» и что это они убили старика. У самого Ренуика только одна рука, и, может, он видит в этом мрачную шутку.

— А картина Биляка?

— Ее украли по его приказу.

— Но зачем? — не отступал Арчи.

— Ты сказал «Биляк»? — Доминик вышла из ванной и незаметно проскользнула в комнату. Она была по-прежнему бледна, в ее хрупком силуэте, застывшем в дверном проеме, было что-то бесплотное. — Художник?

Том и Арчи неуверенно переглянулись.

— Ты о нем слышала? — Даже Том был удивлен необъятности познаний Доминик во всем, что касалось торговли предметами искусства.

— Только имя.

— Откуда?

— Твой отец все последние три года своей жизни разыскивал его картины.

— Что-о? — Удивлению Тома не было предела.

— Для него это было очень важно. Я думала, он говорил тебе об этом: вдруг ты бы сумел помочь. Он велел мне просматривать базы данных, газеты, каталоги аукционов, чтобы найти хотя бы зацепку. Но я так ничего и не нашла. Под конец мне стало казаться, что он готов отступить.

— Вот, значит, от кого я слышал это имя раньше, — произнес, задумчиво кивая, Том.

— Но на кой, черт возьми, ему сдалась такая коллекция? — спросил Арчи, с неодобрением рассматривая синагогу.

— Ему была нужна не коллекция, — поправила его Доминик, — он искал одну картину, особенную. Портрет какой-то девушки. Он говорил, что это ключ.

— Какой еще ключ? — пробурчал Арчи.

— Не знаю, — пожала плечами Доминик.

— Зато это наверняка знает Ренуик, — с горечью проговорил Том. — Он дразнит меня. Показывает, как близко он подошел к разгадке.

— Поэтому нельзя, чтобы ты на это купился, — твердо проговорил Арчи. — Он подбросил ее тебе как приманку. Ну а мы приманку выкинем и будем жить так, как будто ничего не случилось.

— Ничего не случилось? — Глаза Доминик заблестели. — Мы не можем просто наплевать на это, Арчи. Ведь это же убийство, кого-то убили, и мы можем помочь найти убийцу.

— Я и не спорю, — запротестовал Арчи. — Но я же знаю, что за человек Кассиус. Это не первая жертва его гнусных делишек. Тому старику, чья это рука, мы уже не поможем, а вот себе — да. Ну что, Том? Что будешь делать?

— Позвоню Тернбулу. — Том снял телефонную трубку и нашел в бумажнике номер Тернбула.

— Ты слышал, что я сказал?

— Я слышал вас обоих, и Доминик права: мы не можем просто наплевать на это.

— Он играет с тобой. Не поддавайся, оставь все как есть.

— Я не могу оставить все как есть, Арчи. Этим занимался мой отец. И если Ренуик ищет то же, что искал мой отец, моя задача обойти его. Я не дам ему выставить себя дураком. Во второй раз это у него не выйдет.

Бейли и Виджиано скатились с косогора так быстро, как только могли, то и дело неловко оступаясь в невидимые снежные ямы и путаясь в скрытом под снегом кустарнике. Наконец они, запыхавшись, добрались до правого края участка. Они перелезли через изгородь и, оставляя за собой свежую колею, устремились к переднему входу. Там их встретил один из людей Васкеса; забрало его шлема было поднято, лицо выражало смущение и беспокойство.

— Сюда, сэр.

Он провел их по коридору, где были в избытке навалены туфли, башмаки самых разных размеров, старые газеты, в большую кухню, где их дожидался Васкес. Длинный дубовый стол был накрыт для обеда, между кусками мяса сновали тараканы, края стола обросли плесенью. Воздух отяжелел от мух и гнилостного запаха, который Виджиано не спутал бы ни с каким другим, — запаха разлагающейся плоти.

Васкес кивнул на дверь:

— Мы еще не проверяли подвал.

— Подвал? — нахмурился Виджиано. Он вытащил из кармана куртки план участка, разгладил его и прикрепил его к стене, позаимствовав кнопки, которыми был пришпилен старый-престарый календарь Национальной стрелковой ассоциации. — Здесь нет никакого подвала.

— А это что тогда? — Васкес распахнул дверь и указал на уходящую в темноту узкую лестницу.

Включив фонари, они прошли по лестнице, а затем — вслед за Васкесом — по узкому коридору, время от времени бросая на землю зеленоватые осветительные патроны. С каждым шагом запах нарастал, становилось все холоднее.

Васкес заглянул в комнату в дальнем конце коридора и тут же вышел; на лице его было написано отвращение.

— Надеюсь, вы, ребята, сегодня не обедали.

Виджиано и Бейли вошли внутрь. Вонь стояла невыносимая, и мухи жужжали, как будто работал небольшой мотор. Но худшие их опасения не подтвердились; то, что они увидели, скорее удивило их. Посреди комнаты распласталась большая немецкая овчарка, язык у нее вывалился из пасти, в залитом кровью коричневом мехе копошились мушиные личинки. Рядом валялись два истекших кровью питбуля и тощая дворняжка, голова у нее была отстрелена почти напрочь.

— Теперь мы знаем, почему никто не видел собак, — сухо проговорил Васкес.

Он осветил фонариком пол: серый бетон был усыпан медными гильзами, поблескивавшими, словно чьи-то маленькие глазки.

— М-16. Пара обойм, не меньше. Чтоб уж наверняка.

— Но где все? — спросил Бейли. — Куда все исчезли?

— Сэр? — В дверном проеме показался один из людей Васкеса. — Мы нашли еще кое-что.

Они прошли за ним по коридору в другую, меньшую по размерам, комнату, где стоял письменный стол. Здесь не было собачьих останков и стреляных гильз, но на полу были разбросаны какие-то бумаги. Виджиано нагнулся и поднял один листок. Это было расписание рейсов самолетов, отправляющихся в округ Колумбия.

Он выпрямился и прошел в дальний конец комнаты. К стене был пришпилен большой чертеж — внутренний план какого-то здания; некоторые его части были обведены красной ручкой. Подпись под чертежом сказала ему все, что он хотел знать: «План Национального музея криптологии. Расположение, системы вентиляции и центрального отопления».

— Вот они, голубчики. Все ясно.

Он показал чертеж Васкесу, и тот кивнул:

— Да, здесь все.

— А там что? — Бейли направил луч фонарика на ржавую железную дверь посреди стены.

Васкес подошел к двери и посветил в маленькое смотровое отверстие.

— Они там, — восторженно вскричал он, — там! За этой дверью есть еще одна, а за ней камера. Господи, как же им там тесно.

— Дай-ка посмотреть, — грубо оттолкнул его Виджиано.

— Они еще живы? — спросил Бейли.

— Да. Вон одна смотрит на меня.

— Что она говорит?

— Откуда я знаю, — огрызнулся Виджиано, — тут две железные двери.

Он отступил на шаг, и к глазку подошел Бейли.

— Она машет руками, — нахмурился он, — словно хочет, чтобы мы ушли.

— Откроем дверь — разберемся, — оборвал его Виджиано.

— Вы уверены? — осторожно спросил Бейли. — Она явно не хочет, чтобы мы ее открывали. Может, позвать сюда ребят из полиции?

— Да плевать мне, что она хочет, — взорвался Виджиано. — Что я, зря полчаса на морозе торчал?

— Сэр, я правда думаю, что мы должны сначала все проверить, — настаивал Бейли. — Иначе она не стала бы так сигналить. Может, нам стоит сначала наладить с ними связь, узнать, что случилось?

— Это и ежу понятно, что случилось, Бейли. Какой-то ублюдок их там запер. И чем скорее мы их освободим, тем скорее я приму душ. Васкес!

Пожав плечами, Васкес отодвинул засов и открыл первую дверь. Но прежде чем он успел открыть вторую, раздался крик Бейли:

— Подожди!

Бейли посветил фонариком в смотровое отверстие второй двери, и все увидели, что все окошечко закрыто белым лоскутком, на котором в спешке и, похоже, черным карандашом для подводки глаз было нацарапано: «Вы нас всех убьете».

— Что за черт… — начал Виджиано, но тут надрывно, согнувшись в три погибели, закашлялся Васкес.

— Газ, — прохрипел он, — уходите… газ.

Бейли подхватил его под мышки и потащил к выходу; последнее, что он увидел, оставляя комнату, было прильнувшее к смотровому окошку женское лицо с большими, округлившимися и покрасневшими глазами. Потом она упала.

— Уходите все! — кричал Бейли, подгоняя готового упасть Виджиано.

Им удалось выйти через заднюю дверь, бойцы из группы захвата выбежали еще раньше их и жадно глотали свежий морозный воздух.

— Что случилось? — подбежал к ним шериф Хеннесси. Он весь покраснел, лицо его выражало крайнюю озабоченность.

— Ловушка, — выдохнул Бейли, передавая Васкеса подоспевшим медикам. Потом оперся руками о колени и постарался отдышаться.

— Ловушка? — переспросил Хеннесси, с беспокойством оглядываясь на вход. — Как так?

— Какой-то газ. Открыли дверь, он и пошел. Господи, они же все там. Они умирают.

— Не может быть! — пронзительно закричал Хеннесси, лицо его выражало отчаяние и страх. — Такого расчета не было!

Бейли поднял глаза; усталость его как рукой сняло.

— Какого расчета, шериф?

Рука была вся в запекшейся крови, торчали лохмотья мышц и нервных окончаний, обрубленные вены свисали как проволока, белела локтевая кость.

— Что ж, раны определенно соответствуют способу отсечения руки жертвы, — изрек доктор Деррик О’Нил, рассматривая обрубок через мощные увеличительные линзы. В свете галогенных ламп рука казалась ненатуральной, восковой, словно была взята у манекена. — Окончательный ответ даст проверка ДНК. Результат будет готов уже через несколько часов. — Он зевнул, явно жалея о том, что его вытащили из теплой постели. — Она на удивление хорошо сохранилась, — продолжал О’Нил, поднимая глаза на собеседника. — Где вы ее нашли?

У О’Нила был большой уродливый волосатый нос. Лицо его заросло густой жесткой бородой, а маленькие зеленые глазки прятались за большими очками в черной оправе. Он то и дело сдвигал очки на лоб, но стоило ему наклониться — и они снова оказывались на переносице.

— В холодильнике.

— Это логично. — Он снова зевнул. — Странное дело, если поразмыслить. На кого, говорите, вы работаете?

— Я ничего вам не говорил, и лучше будет вам об этом не знать, — твердо произнес Тернбул. — Теперь что касается этого. Можете вы что-то с этим сделать? — Он указал на выделявшийся на белесом запястье красный прямоугольничек срезанной кожи.

Очки О’Нила снова соскользнули на переносицу.

— Что тут было?

— Татуировка.

— Необычная форма. Что за татуировка?

— Такие делали в концентрационных лагерях.

— А… — протянул, наконец просыпаясь, О’Нил.

— Я хочу знать, что означала эта татуировка.

О’Нил с шумом втянул в себя воздух.

— Это дело непростое. Установить это очень непросто. Все зависит от того, какой слой кожи затронут.

— Что это значит?

— У кожи несколько слоев, — доктор взял ручку и листок бумаги, — эпидермис, дермис и гиподермис. Как правило, при татуаже чернила запускаются под эпидермис и рисунок наносится на верхний слой дермиса. Хотите — верьте, хотите — нет, но это деликатная операция, и она требует определенного мастерства. С одной стороны, рисунок должен быть нанесен достаточно глубоко, чтобы остаться навечно, с другой — нельзя допустить повреждения чувствительных нижних тканей.

— И насколько же аккуратно была произведена эта операция? — угрюмо рассмеялся Тернбул.

— Не слишком аккуратно, — отметил О’Нил. — Насколько мне известно, нацисты практиковали два метода татуажа. Первый заключался в использовании металлической пластины со сменными иглами. Пластина прижималась к левой стороне груди заключенного и в рану впрыскивалась краска.

— А второй?

— Второй был еще более жестоким. Татуировка просто врезалась в живое мясо.

— Значит, о мастерстве там не особенно заботились?

— Нет, — признал О’Нил, — а это значит, что такие татуировки были глубже обычных. И конечно, со временем чернила могли проникнуть в нижние слои дермиса и даже в клетки лимфы, что также помогло бы нам в восстановлении рисунка. Но даже в этом случае — если тот, кто срезал татуировку, добрался до гиподермиса, — выяснить ничего не удастся.

— Судите сами.

О’Нил пристально осмотрел рану.

— Вообще-то тот, кто это делал, постарался на славу. Верхний слой срезан весьма чисто.

— Но вы сможете что-то восстановить?

— Теоретически да. Если татуировка была глубокой, она проявится. Но на это уйдет время.

— Как раз времени-то у нас и нет, доктор. Мне рекомендовали вас как лучшего дерматолога страны. Я прошу вас сотворить чудо. Вот мой телефон. Позвоните, как только что-нибудь выясните.

Тернбул ждал их у дома номер пятьдесят два, красивого викторианского особняка из красного кирпича. Парадную дверь украшала арка, на замковом камне которой было вырезано лицо какого-то высокомерного римского бога.

В полный рост он казался даже толще, чем когда сидел в машине; необъятный темно-синий плащ только усиливал впечатление: полы плаща свисали с живота Тернбула, словно крыша берберского шатра.

— Спасибо, что пришли, — сказал Тернбул, протягивая руку. На этот раз Том и Арчи пожали ее, хотя Арчи не сделал никакой попытки скрыть, что это для него сущая мука. Тернбул словно ничего и не заметил. — И за помощь, — добавил он.

— Мы вам еще не помогаем, — твердо сказал Том.

— Ну, по крайней мере прислали мне эту руку. Вы могли просто избавиться от нее. Другой бы так и сделал. — При этих словах он выразительно посмотрел на Арчи.

— Что мы здесь делаем? — резко спросил тот. Том улыбнулся. Всегда можно рассчитывать на Арчи, если нужно перейти сразу к делу.

— Встречаемся с Еленой Вайссман, дочерью жертвы.

Тернбул открыл калитку, и они прошли к парадному входу. На двери не было колокольчика, только медный дверной молоток в форме львиной головы. Тернбул стукнул молотком, и через некоторое время в доме послышались шаги, а за окошечком из рифленого стекла появилась тень.

На пороге стояла эффектная женщина лет этак сорока. У нее были иссиня-черные волосы, собранные в пучок, который удерживали длинные красные лакированные палочки, по тону соответствовавшие ее губной помаде и лаку для ногтей. Тональный крем придавал ей загорелый, цветущий вид, но не мог достаточно хорошо замаскировать темные мешки под глазами — она, должно быть, почти или совсем не спала. Тем не менее одета она была очень элегантно: в черный кардиган, черные брюки и белую блузку. На ногах у нее были, судя по всему, очень дорогие итальянские туфли.

— Да?

С первого взгляда она производила сильное, даже слегка завораживающее впечатление. Голос у нее был властный, манеры отличались едва заметным высокомерием. Тому было любопытно, чем она зарабатывает на жизнь.

— Мисс Вайссман, я инспектор Тернбул. Я из полиции. — Тернбул показал ей значок. Том заметил, что это был уже не тот, что он показывал им вчера. Ну конечно, у него, наверное, целый ящик стола забит такими, и он выбирает в зависимости от ситуации. — Это по поводу вашего отца.

— Ах вот оно что… — Она, казалось, удивилась. — Но я уже разговаривала с…

— А это мои коллеги, мистер Кирк и мистер Коннолли, — не дал ей договорить Тернбул. — Мы можем войти?

Поколебавшись, она отступила в сторону:

— Да, конечно.

В доме пахло свежим лаком и лимонным средством для мытья полов. Темные квадраты на стенах выдавали места, где еще недавно висели картины. Это позволяло понять, как могла бы выглядеть комната, не будь сорока лет неблагоприятного влияния лондонской погоды.

Она провела их в комнату, которая, как догадался Том, некогда была гостиной. Здесь стояли диван и два кресла в просторных белых чехлах и несколько перевязанных бечевой картонных коробок в дальнем левом углу. Если не считать этого, комната была пуста, с медного карниза свисали пустые кольца, шторы были убраны.

— Прошу прошения за беспорядок, — она сняла с мебели чехлы и пригласила их сесть, — но я собираюсь вернуться в Бат. У меня там бизнес, знаете ли. Осталось разобраться с налогами и с юридической процедурой, и я сразу же уеду. Мне сказали, что тело мне выдадут не ранее чем через несколько недель. — Она метнула в Тернбула укоризненный взгляд.

— С этим всегда выходит такая волокита, — мягко проговорил он, усаживаясь рядом с ней на диван, в то время как Том и Арчи заняли кресла. — Я понимаю, как вам, должно быть, трудно. Но приходится как-то сообразовывать интересы семьи с необходимостью найти ответственного за это преступление.

— Да-да, конечно. — Она закивала и с усилием сглотнула.

Один лишь Том, чье детство прошло в деревне, где не принято скрывать проявления чувств, мог оценить ее чисто английскую борьбу, целью которой было обуздать свое горе, не утратив при посторонних контроль над собой и присущую ей светскость. Лишь на секунду ему показалось, что она не выдержит и разрыдается, но она определенно была очень гордой женщиной, и мгновение прошло. Когда она подняла глаза, в них светился вызов.

— Так о чем вы хотели со мной поговорить?

Тернбул сделал глубокий вдох.

— Ваш отец никогда не рассказывал о времени, проведенном в Польше? В Аушвице?

Она покачала головой:

— Нет. Я много раз заговаривала с ним на эту тему, хотела узнать, как ему там жилось. Но он отвечал, что это слишком тяжело, что он запер эти воспоминания в самый дальний чулан и никогда больше в них не заглянет. В каком-то смысле это и так сказало мне все, что я хотела знать.

— А его татуировка? Номер заключенного. Он вам когда-нибудь его показывал?

Она снова покачала головой.

— Я, разумеется, видела ее иногда, но он, судя по всему, стеснялся этой татуировки, носил рубашки с длинным рукавом. Я знаю, что многие из тех, кто побывал в концлагере, гордятся такими татуировками как знаком перенесенных ими страданий, но мой отец никогда так себя не вел. Он был очень закрытым человеком. Он потерял там всю свою семью. Думаю, он просто хотел обо всем забыть.

— Понимаю, — кивнул Тернбул, — а он… был религиозен?

— Нет. Его пытались вернуть в лоно еврейской общины, но у него не было времени на Бога. Война уничтожила его веру в силу добра. Мою тоже, по правде сказать.

— А политика? Ею он увлекался? Скажем, борьбой за права евреев.

— Нет-нет, совсем нет. Единственное, что его интересовало, — это птицы и железные дороги.

Наступила короткая пауза, потом Тернбул заговорил снова:

— Мисс Вайссман, вам будет нелегко услышать то, что я собираюсь сказать.

— Что же?

Тернбул заколебался — впервые Том и Арчи видели, как он утратил всегдашнюю самоуверенность.

— Мы нашли руку вашего отца. — Он слегка кивнул в сторону Тома.

— Вот как. — Ее лицо выразило облегчение, словно она ожидала услышать нечто куда более болезненное. — Что ж, это, наверное, хорошо, да?

— Да. Вот только татуировка, которую ему сделали в концлагере, она… исчезла.

— Исчезла? — Лицо Елены Вайссман выражало шок.

— Ее уничтожили.

— О Господи! — В ужасе она прикрыла рот рукой, и Том заметил, что ногти ее под красным лаком были обкусанные и потрескавшиеся.

— Однако проведенный анализ соскоба и депигментации глубоких слоев кожи, — торопливо продолжал Тернбул, словно нагромождение терминов могло ослабить удар, который он готовился нанести, — дал возможность нашим судмедэкспертам установить, как же все-таки выглядела эта татуировка.

Он помолчал. Елена Вайссман посмотрела на него, потом на Тома и Арчи, потом снова повернулась к Тернбулу:

— И что же?

— Может, вы знакомы с системой кодировки, которая применялась в Аушвице? — Она молча покачала головой. Тернбул грустно улыбнулся. — Вот и я тоже не был знаком — до сегодняшнего утра. Похоже, Аушвиц был единственным концентрационным лагерем, где была четкая система татуировки заключенных. Во многом это было обусловлено его размерами. Система нумерации включала «простые» группы, где применялись обычные номера, и группы AU, Z, ЕН, А и В, где применялись номера плюс комбинации букв. Буквы указывали на принадлежность заключенного к определенной этнической группе. AU, например, относилось к советским военнопленным, для которых изначально и строился Аушвиц, Z означало цыгане, по-немецки Zigeuner. Заключенные евреи обычно метились обычными цифровыми номерами, но также нередко и знаком треугольника, пока в мае 1944-го не были введены буквенные обозначения А и В.

— Зачем вы мне все это рассказываете? — В голосе ее послышались истерические нотки, и Том понял, что она вот-вот сломается.

— Дело в том, что номер на руке вашего отца никоим образом не подпадал под систему нумерации Аушвица.

— Что? — Даже косметика не могла скрыть, как побелело ее лицо.

— Это был десятизначный номер, не содержащий буквенных либо геометрических символов. Номера заключенных Аушвица никогда не доходили до десяти знаков. — Он помолчал. — Видите ли, мисс Вайссман, может статься, что ваш отец в действительности никогда не был в концентрационном лагере.

Они сидели в неловком молчании; закрыв лицо руками, она раскачивалась из стороны в сторону, плечи ее вздрагивали. Том осторожно дотронулся до ее руки:

— Мисс Вайссман, мне очень жаль…

— Все в порядке, — невнятно проговорила она, все еще пряча лицо в ладонях, — я в общем-то не удивлена…

— Что вы хотите этим сказать? — подался вперед Тернбул.

Она опустила руки, и они увидели, что лицо ее искажено не рыданиями, а гневом, даже злобой.

— Я вам кое-что покажу.

Она встала и повела их в холл, каблуки цокали по твердым плиткам пола.

— Я ничего здесь не трогала, — она вошла в боковую комнату, и голос звучал приглушенно, — должно быть, надеялась, что однажды приду, а здесь все по-старому, будто ничего и не было.

Она открыла дверь и впустила их в комнату. В отличие от той, где они только что были, в этой царил полумрак и пахло дымом, собаками и пылью. В углу громоздились ящики, полные книг, казалось, готовые развалиться под собственной тяжестью. В другом конце комнаты, у окна, стоял письменный стол, его пустые ящики были наполовину выдвинуты и напоминали деревянную лестницу, по которой можно было взобраться на покрытую пятнами и царапинами столешницу.

Она подошла к окну и раздернула занавеси. Густое облако пыли вырвалось из тяжелой портьеры и закружилось в лучах солнца, не без труда пробившихся сквозь грязные стекла.

— Мисс Вайссман… — начал Тернбул. Она даже не посмотрела в его сторону.

— Я обнаружила ее случайно.

Она подошла к книжному шкафу. Том заметил, что в нем оставалась одна-единственная книга. Елена Вайссман нажала на корешок. Послышался щелчок, и средняя секция шкафа выдвинулась вперед.

Том почувствовал, как напрягся стоявший рядом Арчи.

Она потянула на себя шкаф, и он плавно развернулся; за ним обнаружилась зеленая, с облезающей краской, дверь. Мисс Вайссман шагнула вперед, взялась за ручку — и обернулась. На лице ее играла слабая улыбка.

— Забавно, правда? Любите человека всю жизнь, думаете, что знаете его, а потом оказывается, что все это ложь, — голос ее звучал отрешенно, бесстрастно, — оказывается, что вы никогда его по-настоящему не знали. Начинаешь сомневаться, а кто же ты сама. И зачем это все, — она рассеянно махнула рукой, — это какая-то жуткая нелепость.

Том едва не кивнул, соглашаясь с ней: она высказала — и намного более красноречиво, чем мог бы это сделать он сам, — то, что он чувствовал, когда сорвал маску с Ренуика. Он тогда потерял не только друга и учителя: он утратил частичку самого себя.

Она открыла дверь, и все трое вошли внутрь.

— Бог ты мой! — присвистнул Арчи.

За дверью обнаружилась маленькая каморка площадью не более четырех квадратных метров, без окон. К противоположной стене был пришпилен флаг со свастикой, такой большой, что конец его ниспадал на пол, словно шлейф. Слева стоял манекен в черной эсэсовской форме, его лишенное черт лицо выплывало из полумрака жутковатым белым пятном. Правую стену занимали металлические полки, заваленные предметами с нацистской символикой: пистолетами, фотоснимками, кинжалами, мечами, удостоверениями, книгами, значками, брошюрами, нарукавными повязками…

Тернбул присвистнул, и Том подумал, что лучше бы ему этого не делать: слишком не к месту был сейчас этот звук.

— И вы ничего об этом не знали? — спросил Том.

Она покачала головой.

— Он часами сидел запершись у себя в кабинете. Я думала, он читает. Теперь-то я понимаю. Он был здесь.

— Может, это последствия ареста так на нем сказались, — предположил Том. — Развилось такое вот странное хобби. Многие люди от пережитого шока начинают делать странные вещи.

— Я тоже на это надеялась, — кивнула она. — Пока не нашла вот это.

Она прошла мимо них и, взяв с верхней полки фотографию, направилась к окну. Том и Тернбул двинулись за ней. На свету на снимке обнаружилось трое молодых людей в эсэсовской форме. Они были сняты на фоне книжного шкафа; лица у всех троих были серьезные, пожалуй даже, немного чопорные.

— Не имею понятия, кто эти двое, но в середине… в середине — мой отец, — закончила она отрешенно.

— Ваш отец? Но ведь на нем… — Том осекся, увидев, как исказилось болью ее лицо. — И когда был сделан этот снимок?

— Думаю, что в 1944-м. На обороте есть надпись, но я не могу ее прочитать. Похоже на кириллицу.

Тернбул через плечо Тома глянул на фотографию.

— Декабрь, — сказал он. — Это по-русски.

— А вы что, знаете русский? — удивился Том.

— Это долгая история. — Тернбул чуть заметно указал глазами на Елену Вайссман, и Том понял: это не тот вопрос, который можно обсуждать при посторонних.

— Том, надо бы это забрать, — послышался из каморки приглушенный голос Арчи. Он вошел в комнату, в руках у него были снятые с манекена китель и фуражка.

— Зачем? — спросил Тернбул.

— А вы когда-нибудь видали что-то подобное? — Арчи показал на кокарду. Это была свастика с двенадцатью лучами вместо обычных четырех, и каждый представлял собой эсэсовскую молнию. — Я так никогда.

— Думаешь, Лаш поможет? — спросил Том.

— Если согласится с нами встретиться, — кивнул Арчи.

— Кто? — переспросил Тернбул.

— Вольфганг Лаш, — объяснил Том. — Он был когда-то одним из лучших торговцев военной символикой. Форма, оружие, флаги, медали, самолеты, даже корабли.

— Был когда-то?

— Он уже несколько лет почти не выходит. Живет на верхнем этаже гостиницы «Три короля» в Цюрихе. Практикует как юрист. Вчиняет иски немецким, швейцарским и даже американским компаниям за участие в военных преступлениях.

— В каких преступлениях?

— Ну, как обычно. Использование рабского труда для производства оружия. Финансовая поддержка немецкой военной доктрины. Попустительство холокосту.

— И как, удачно?

— Еще бы. На одних компенсациях жертвам холокоста нажил несколько сот миллионов долларов. Потом прошел слух, что он сорвал джекпот. Он разоблачил аферу одного из швейцарских банков, втихаря присвоившего те вклады жертв холокоста, что остались незатребованными. Счет шел на десятки миллиардов долларов. В деле участвовало высшее руководство банка. От него предпочли откупиться. Гостиница, где он живет, принадлежит тому самому банку. Он занял весь верхний этаж, и они платят ему, просто чтобы он держал язык за зубами.

— А как же его бизнес?

— Частью сделки как раз и стало то, что ему помогли отмыться от обвинений в прошлых связях с нацистами. С его-то влиянием это было не сложно. Теперь он просто коллекционер, сам по себе. Никто не знает этот рынок лучше его.

— И он совсем не выходит?

— Он плохо себя чувствует. Прикован к инвалидной коляске, все время возле него сиделки. Похоже, он серьезно болен.

— И вы думаете, он знает, что вот это такое? — Тернбул показал глазами на китель и на кокарду.

— Если кто и знает, так это он, — кивнул Том.

— А знаете, я бы его простила. — Во время их разговора Елена Вайссман ушла в потайную каморку. Теперь она вернулась в комнату, в голосе ее зазвенели истерические нотки. — Я любила его. Расскажи он мне — я бы все простила.

Том заметил в ее руке пистолет «люгер» — один из тех, что были в потайной комнате.

— Даже это, — закричала она, неотрывно глядя куда-то вверх, — ты мог бы мне рассказать!

Она подняла пистолет и сунула дуло в рот, размазав красную помаду.

— Нет! — закричал Том и прыгнул в отчаянной попытке схватить ее за руку прежде, чем она спустит курок.

Но он опоздал. Из затылка ее фонтаном хлынула кровь; она повалилась на пол, и из разорванных сосудов тут же натекла огромная кровавая лужа.

Пол Виджиано налил себе очередную чашку кофе из электрической кофеварки. На стекле кувшина виднелась темная отметина в том месте, где был первоначальный уровень кофе. Остававшаяся в кувшине жидкость была темной и густой, как патока. Сосредоточенно, будто ставящий сложный эксперимент ученый, он влил в кофе установленное количество сливок, добавил точно отмеренную чайную ложку сахара и трижды размешал сахар ложечкой.

Вполне удовлетворенный результатом, он повернулся и посмотрел на шерифа Хеннесси и его поверенного, Джереми Уолтона. Жилистый, желчный, горбоносый, с запавшими щеками, Уолтон, казалось, не мог усидеть на месте, непрестанно перенося вес всего тела с одной костлявой ляжки на другую. Напротив них за шатким столиком примостился Бейли с блокнотом и авторучкой; он с неприкрытой враждебностью буравил взглядом Хеннесси.

— Не запирайтесь, Хеннесси, все кончено, — проговорил Виджиано, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно, но не в силах подавить рвущееся наружу возбуждение. Всего три дня назад ему казалось, что жизнь прошла зря — и вот ему предстоит раскрыть массовое убийство. Надо же, как несчастье одних для других оборачивается в точности тем, о чем они могли только мечтать. — Игра проиграна. Вам осталось только рассказать нам все, что вы знаете. Тем самым вы облегчите свою участь.

Шериф посмотрел на Виджиано. Хеннесси так часто вытирал платком пот со лба, что его бледно-розовый цвет стал багровым.

— Мой клиент желает оговорить свою неприкосновенность, — проскрипел Уолтон, пощипывая мочку правого уха.

— Мне плевать, что желает ваш клиент! — бросил Виджиано. — У меня там двадцать шесть трупов. — Он помахал рукой в ту сторону, где, по его расчетам, находилась Мальта, штат Айдахо, хотя в маленькой, без окон, комнатушке убедиться в этом было невозможно. — Женщины. Дети. Целые семьи. Двадцать шесть… мертвецов. А неприкосновенность… это к вашему клиенту не относится. — Он сделал выразительный жест рукой.

— У вас нет доказательств. Просто свидетельство одного человека против свидетельства другого. — Уолтон взглянул на Бейли. — Спонтанная реакция в результате сильного потрясения, никак не связанная со смыслом произошедшего. Один из самых уважаемых людей округи, увидев, как вы подвергаете сомнению его честность, его репутацию…

— Если он такой честный, что же он так заторопился позвать тебя? — перебил Виджиано.

— Мой клиент имеет право…

— Может, вы и правы, черт бы вас побрал, — передернул плечами Виджиано. — Может, мы слишком мало знаем. Но мы узнаем больше, это не сложно. — Он перегнулся через стол и в упор взглянул на Хеннесси. — Мы проверим твои банковские счета, твои школьные оценки, твои учебные конспекты. Мы перевернем твой дом вверх дном, мы вывернем наизнанку все, что только можно, и посмотрим, что нам это даст. Мы прочешем эту ферму, на которой ты якобы никогда прежде не был, с оравой судмедэкспертов, и уж они-то скажут, воняет там тобой или нет. И что-нибудь мы наверняка найдем.

Уолтон бросил быстрый взгляд на Хеннесси, и тот, слегка приподняв брови, пожал плечами, показывая, что пора переключаться на заготовленный специально для этого случая сценарий.

— Ну что же, — философски заключил Уолтон, переключившись на мочку левого уха, — мы можем договориться.

— Это крупнейшее убийство в штате Айдахо со времен бойни на Медвежьей речке в 1863 году, — холодно напомнил Бейли, по-прежнему не отводя глаз от лица Хеннесси. — Речь идет не о заурядной торговле из-под полы наркотиками.

— Ему еще очень повезет, если его не повесят, — добавил Виджиано. — Соучастие в массовом убийстве. Преступный сговор. Вооруженное ограбление. Да к тому времени, как он выйдет из тюряги — если выйдет, — «Джетс» завоюют Суперкубок.

— А если он будет с вами сотрудничать? — Уолтон облизнул уголки рта.

— Если он будет сотрудничать, мы не станем настаивать на смертном приговоре. И может быть, нам удастся замолвить за него словечко.

— И вы обеспечите мне защиту?

— Можно, — кивнул Виджиано, — но нам нужно все: имена, факты, адреса.

— Я хочу письменное заверение от окружного прокурора.

— Ты расскажешь все, что знаешь, а уж там посмотрим, заинтересует ли это прокурора. Ты не хуже меня знаешь, как это работает.

Хеннесси посмотрел на Уолтона, тот потянулся к нему и зашептал что-то на ухо. Хеннесси выпрямился и медленно кивнул:

— Хорошо, я буду говорить.

— Вот и ладно. — Виджиано развернул стул и сел на него верхом. — Начнем с имен.

— Я не знаю его имени, — начал Хеннесси, — я хочу сказать, настоящего имени. Все называли его Блонди.

— Это тот, кто все это затеял?

— Угу.

— Откуда он взялся?

— Не знаю. Он примкнул к нам.

— К нам — это к кому?

— К «Сынам американской свободы».

— Билл, — предостерег Уолтон, нервно потирая запястье, — не стоит вдаваться в детали.

— Почему? Я этого не стыжусь, — вызывающе отозвался Хеннесси, — да, я был одним из них. А что такого? Я ж говорю: они патриоты. — Он в упор посмотрел на Бейли. — Истинные американцы. А не понаехавшие черт-те откуда торговцы анашой.

— Да уж, они патриоты хоть куда, — огрызнулся Бейли, яростно ткнув ручкой в лежавший перед ним лист, — те самые патриоты, которые линчевали охранника в Ричмонде. Может, вы не заметили, что у нас здесь не Миссисипи.

— Про это я вообще ничего не знаю, — угрюмо пожал плечами Хеннесси.

— И откуда взялся этот Блонди? — Виджиано не интересовали ни политические воззрения Хеннесси, ни предсказуемая, хотя и понятная реакция Бейли.

— Из Европы.

— Это двести пятьдесят миллионов человек, — сухо бросил Бейли.

— Я говорю, что знаю, — огрызнулся Хеннесси, — я не виноват, что вам это не подходит.

— Что ему было надо?

— Он сказал, что ему нужна машина «Энигма». Что он нам за нее заплатит.

— Сколько?

— Пятьдесят тысяч. Половину вперед, половину, когда дело будет сделано.

— И вы согласились?

— А кто бы не согласился? Такая большая для нас сумма. К тому же нам было не впервой.

— Что вы имеете в виду? — встрял Бейли.

— Не стоит, Билл, — снова предостерег Уолтон.

— Блонди работает на кого-то еще. Мы никогда не знали на кого, да нам и дела до этого не было. Просто когда ему что-то было надо, мы ему помогали. Он никогда не спрашивал, как мы что-то достали, а платил всегда вовремя и сполна.

— И что было дальше? — торопил Виджиано.

— У него уже были все планы и распечатки. Брать музей вызвались три парня. Все прошло как по маслу. Так по крайней мере я слышал.

— Если не считать убитого охранника.

— Наверное, под ногами путался, — пожал плечами Хеннесси, — да и кому какое дело: одним больше, одним меньше.

— «Одним больше, одним меньше»? — вскочил на ноги Бейли; ручка его соскользнула на пол. — Ну давайте, продолжайте. Одним ниггером больше, одним меньше — это вы хотели сказать? — Он так сжал кулаки, что костяшки пальцев побелели. — Скажите, не дрейфьте.

Хеннесси хмыкнул, но благоразумно промолчал.

— И что случилось потом? — Виджиано положил руку на плечо дрожащего от негодования Бейли и властно усадил его на место. — После того, как они получили машину?

— Я в точности не знаю.

— Что значит — не знаешь? Отчего погибли все те люди?

— Это вам лучше знать. Вы же открыли дверь, — напомнил Хеннесси.

Глаза Виджиано сузились. Прошлой ночью он потратил три часа, прежде чем убедил Картера в своей невиновности. В конце концов тот согласился, что если учесть, что те люди провели в своей битком набитой камере не менее трех суток, решение Виджиано прежде всего освободить их было правильным, поскольку он, конечно, не мог предвидеть, что там окажется ловушка. Ему, разумеется, придется написать рапорт — это обычное дело, но по крайней мере Картер согласился, что его действия были вполне адекватны ситуации.

— Как вышло, что тебя с ними не было?

— В каком смысле?

— В том самом, что в тот подвал затолкали всех, кроме тебя. Ты что, знал о его планах? Это поэтому тебя с ними не было? Может, ты сам их туда заманил? Может, это ты помог им умереть?

— Полегче, агент Виджиано, — сердито тряся длинным костлявым пальцем, вступился за Хеннесси Уолтон. — Мой клиент никоим образом не мог…

— Нет, — с внезапной страстью прервал его Хеннесси, — я тоже должен был там быть, но в ту ночь была снежная буря. Я просто не смог проехать. — Виджиано взглянул на Бейли, и тот нехотя кивнул. — Это должно было быть самое обычное дело. Мы им машину — они нам деньги. Я понял, что-то не так, только когда вы, ребята, пришли и сказали, что собираетесь обыскать ферму.

— Значит, тебе одному повезло познакомиться с ним и остаться в живых?

— А я и не говорил, что я с ним знаком. — Уверенность из голоса Хеннесси сразу улетучилась.

— Но ты же сказал…

— Я только сказал, что видел его. Но мы с ним не знакомы. Парни старались, чтоб я не попадался на глаза пришлым. Чтоб никто не догадался, что я свой.

— Это ложь, — перебил его Бейли.

— Нет, не ложь. Те люди были моими друзьями. Среди них были совсем еще дети. Если б я знал этого ублюдка, кто ответственен за все это, то непременно рассказал бы вам. Я тоже хочу, чтобы его поймали.

— Поймали? — саркастически переспросил Виджиано. — И как же это мы его поймаем, если даже не знаем, как он выглядит?

Том задумчиво смотрел в окно и постукивал пальцем по выщербленной, покрытой обуглившимися следами от сигарет столешнице. Прилив миновал, и продуваемый всеми ветрами берег сочился влажным илом; из грязи торчала проржавевшая проволочная тележка, какие используют в супермаркетах. Мимо не торопясь текла свинцово-серая, отяжелевшая от холода Темза.

— Ну, как ты? — спросил, садясь напротив него, Арчи и протянул ему кружку «Гиннесса». Но Том, хотя и зашел сюда, чтобы промочить горло, отодвинул ее, даже не пригубив. Пить ему расхотелось.

— Бедная женщина. — Он покачал головой.

— Да уж, — согласился Арчи, — я все в себя прийти не могу.

— Это мы виноваты, Арчи. Надо было с ней поделикатнее. Надо было предвидеть, что она может такое сотворить.

— Ничего подобного, — возразил Арчи, — да мы ей ничего нового не сказали. Она и так обо всем догадалась. По фотографии. Откуда нам было знать, что она такое учудит.

— Ладно хоть с копами общаться взялся Тернбул.

Тернбул велел им идти домой, сказав, что сам известит полицию. Возможно, он хотел избежать расспросов о том, что ему понадобилось от двух подозрительных торговцев антиквариатом в доме умершего не своей смертью человека.

— Что ты думаешь об этом Тернбуле?

Том пожал плечами:

— Темнит. Ничего удивительного. Сыщики обожают секретничать. Сомневаюсь, что ему есть дело до этого «Хрустального клинка». А Ренуик… я думаю, это была приманка специально, чтоб мы повелись.

— А как тебе вся эта история? — Арчи вытащил пачку сигарет и закурил.

— Про Вайссмана? — Том подтолкнул Арчи пепельницу и жестом попросил, чтобы тот курил в сторону. — Это похоже на правду. После войны многим было что скрывать. И свои поступки, и то, чему пришлось быть свидетелем. Он вполне мог назваться узником концлагеря, чтобы получить шанс начать новую жизнь.

— Крутой вираж, верно?

— Ну, это смотря по обстоятельствам. Конечно, непросто всю жизнь обманывать свою семью и при этом держать под боком такую вот потайную комнату.

— А татуировка?

— Ну, мало ли. Может, он пытался так избавиться от своего лагерного номера. А может, не он, а кто-то другой. Кому-то явно было не наплевать.

— И что теперь?

— Поеду повидаюсь с Лашем.

— Да, вспомнил, — ухмыльнулся Арчи, — дай-ка мне форму.

— Зачем? — Том вынул из-под стола пакет, надеясь, что никто не догадывается о его содержимом.

— В той комнате я нашел еще кое-что. Я так подумал, ты не захотел бы, чтобы это видел Тернбул. — Арчи взял китель у Тома и вынул из внутреннего кармана коричневый конверт. — Узнаешь?

Он достал из конверта обтрепанный снимок и протянул Тому. У того от неожиданности округлились глаза.

— Это Биляк из Праги. Синагога. Как она сюда…

— Это еще не все, — победно продолжал Арчи, — тут есть еще две. — Он сложил выцветшие черно-белые снимки в стопочку, словно заправский игрок в покер. — Вот какой-то замок, а вот… смотри.

— Это портрет, — выдохнул Том, взглянув на фотографию, — тот, за которым охотился мой отец. Дочь Гиммлера.

— Натура не самая удачная, верно? — ухмыльнулся Арчи.

— А на обратной стороне ничего не написано? — спросил Том, перевернув фотографию, которую держал в руке.

— Нет. Я уже смотрел. Но глянь-ка сюда. — Он указал на конверт. На обратной стороне был нацарапан адрес. Некогда черные чернила сделались темно-коричневыми, белая бумага пожелтела и стала хрупкой. «Китцбюэль. Австрия».

— Здорово, Арчи. Высший класс. — Том восхищенно посмотрел на него. — И правильно сделал, что не сказал Тернбулу. Пока мы точно не знаем, что ищет Ренуик, лучше держать язык за зубами.

— Вот именно, — согласился Арчи и сделал многозначительную паузу, словно обдумывал, как ему лучше выразить свою сокровенную мысль.

— Что такое? — спросил Том.

— Понимаешь, чем глубже мы в это влезаем, тем хуже оно пахнет. Может, нам стоит скинуть это все на Тернбула и пусть разбирается, как может?

Том ответил не сразу. Сначала убрал в пакет вещи, потом достал из кармана кольцо для ключей и положил его на стол.

— Знаешь, что это такое? — не отводя глаз от кольца, спросил он.

— Похоже на детальку от шахматной фигуры, — пожал плечами Арчи, — от ладьи, наверное. Выточено из слоновой кости.

— Это подарил мне отец за несколько недель до смерти. Он вообще редко мне что-нибудь дарил. Странно, конечно, но когда мне случится нащупать в кармане это колечко, я всегда вспоминаю отца. Это словно бы его частичка, — Он поднял глаза и встретился взглядом с Арчи. — Чем бы ни занимался сейчас Ренуик, это имеет отношение к тому, над чем работал мой отец. И что было для него важно. Это тоже его частичка. И я не буду просто стоять в стороне и смотреть, как Ренуик крадет и это тоже, как он уже заполучил все остальное. Думаю, для меня пути назад уже нет

Гарри Ренуик вошел в отель и направился к стойке администратора. Консьерж бросил на него усталый взгляд сквозь проволочное пенсне. Ренуик заметил, что позолоченные перекрещенные ключи у него в петлице перевернулись вверх ногами: похоже, заканчивалось долгое и утомительное дежурство.

— Guten abend, mein herr[1].

— Guten abend. Я к мистеру Гехту.

— Ах вот как. — Он без всякого усилия перешел на английский: — Полагаю, он ожидает вас, мистер?..

— Смит.

— Ах да, Смит. — Он с недовольным видом порылся в памяти компьютера. — Восьмой этаж, номер-люкс. Лифты в дальнем конце вестибюля. Я позвоню герру Гехту и предупрежу его о вашем приходе.

— Буду вам очень признателен.

Потянувшаяся к телефону рука консьержа слегка дрожала: вероятно, от усталости. Ренуик повернулся и направился в дальний конец вестибюля.

Он недолюбливал места, подобные этому. Не то чтобы он чего-то опасался: из отелей всегда можно было удобно и незаметно скрыться, к тому же вокруг было полно гражданских. Скорее, они оскорбляли его эстетическое чувство. Они представлялись ему этаким Франкенштейном, ублюдочной помесью британского мужского клуба, оформленного в сусальном колониальном стиле, и бескомпромиссной утилитарности аэропорта.

Несмотря на всю роскошь, вестибюль казался ему обезличенным, фальшивым, каким-то штампованным. Темные деревянные панели были всего-навсего миллиметровой толщины ламинатом. Ковер — подчеркнуто-нейтральным, невыразительным и тоже штампованным. На стенах вразнобой (будто так «естественнее») развешаны репродукции. Выкрашенная «под красное дерево» мебель как на подбор приземистая и угловатая, нигде даже ни намека на изящество. Всюду тщательно выверенное сочетание тускло-красного, золотого и коричневого. Сама непритязательность этого места казалась ему необоснованной и опасной претензией. Даже музыка в лифте была словно бы тщательно отфильтрованной, сложные симфонические пассажи сведены к сладенькому соло флейты. Ни то ни се. Безобразие.

На плане восьмого этажа был помечен номер-люкс. Подойдя к двери, Ренуик постучал, и через мгновение на пороге появился Гехт. Глядя на его широкую ухмылку, Ренуик в очередной раз задался вопросом: что это — искренняя улыбка или следствие давнего шрама? Гехт протянул для рукопожатия правую руку, но Ренуик подал в ответ левую: он до сих пор не выносил, когда прикасались к его протезу. Гехт понимающе кивнул и поменял руку.

Номер-люкс, хоть и был просторным, поражал тем же дурновкусием, что и вестибюль. Низкие потолки, красные стены, массивная неуклюжая мебель, подушки, занавески и ковры пестрели всеми оттенками коричневого. Гехт повел Ренуика в гостиную и указал на бежевый диванчик. Сам он тяжело опустился на тот, что стоял напротив. Он улыбался: на этот раз у Ренуика сомнений не было.

— Выпьете?

— Нет. — Ренуик покачал головой. — Где Дмитрий?

— Здесь.

Ренуик встал и огляделся. Комната была пуста.

— Мы договаривались без шуток, Иоганн.

— Не стоит так волноваться, Кассиус, — раздался голос из телефонного аппарата, который Ренуик прежде не заметил. Он лежал на белом мраморном столике между диванами и был включен на громкую связь. В выговоре различались американские гласные и четкие германские консонанты; вне всякого сомнения, он ставился по какой-то дорогой восточноевропейской программе.

— Дмитрий? — неуверенно переспросил Ренуик.

— Прошу прощения за мелодраматизм. Просьба не винить полковника Гехта. Он настаивал на личной встрече, но мне очень сложно незаметно выехать из страны.

— Что такое? Откуда мне знать, что это действительно вы? — подозрительно спросил Ренуик, оставаясь стоять.

— Мы же теперь партнеры. Вы должны мне верить.

— Это не деловой разговор.

— Ну тогда поверьте моему честному слову.

— Не вижу, в чем разница.

— Ни в чем — для такого делового человека, как вы, и во всем, если речь идет о солдатах, таких как мы с Иоганном. Солдат ставит свою честь превыше всего.

— Солдат? — поморщился Ренуик. — И в какой же войне вы принимали участие?

— Эта война еще не завершена. Это война с ордами евреев и инородцев, которые делят нашу землю и разбавляют нашу кровь. — Голос его зазвенел, а Гехт согласно кивнул. — Это война против цепей сионистской пропаганды, которые уже много лет душат германскую нацию, заставляя ее испытывать чувство вины, в то время как мы, истинные немцы, сражались и умирали за нашу родину. И сейчас мы вынуждены терпеть засилье жидовской лжи — везде: в прессе, в финансовой и политической сфере. — Дмитрий перевел дух. — Но времена изменились, и изменились в нашу пользу. Те, кто поддерживает нас, уже не считают нужным это скрывать. Они устраивают марши, они выходят на улицы. Они сражаются за нас. Они за нас голосуют. Мы везде.

Ренуик пожал плечами. Этот, по всей видимости, тщательно отрепетированный спич оставил его равнодушным.

— Во что вы верите — это ваше дело.

Повисла пауза. Когда Дмитрий заговорил снова, голос его звучал почти умиротворенно:

— Скажите, Кассиус, а во что верите вы?

— Я верю в себя.

— Так вы идеалист? — засмеялся Дмитрий.

Ренуик сел.

— Реалист, так вернее. Думаю, мне не помешает выпить. — Он кивнул Гехту. — Скотч.

— Прекрасно, — хохотнул голос в динамике. Гехт поднялся и направился к бару. — Тогда перейдем к делу.

Вернувшись, Гехт передал Ренуику виски и снова уселся на диван.

— Ваша война — это ваше дело, — заговорил, тщательно подбирая слова, Ренуик, — однако я могу помочь вам ее выиграть.

— У меня тут маленькая игрушка, которую вы вручили полковнику Гехту в Копенгагене. Занятная вещица. Он упоминал о поезде. Золотом поезде.

Ренуик покачал головой:

— Речь идет о чем-то большем, чем золото. Намного большем.

Это было необычное здание. Том понял это, едва приблизившись к нему. На самом деле зданий было четыре или пять: прилепленные друг к другу средневековые сооружения, выкрашенные подозрительно белой известкой. Но несмотря даже на это, они выглядели старинными, дошедшими прямиком из той эпохи, и лишь новые ставни и свежевыкрашенные рамы намекали на некую связь с современностью.

Однако внутреннее убранство отеля начисто разрушало эту иллюзию. От старины здесь остались лишь шероховатость стен и видневшиеся кое-где дубовые потолочные балки. Все остальное было полностью осовременено. Сияли серый мраморный пол, белые стены, черная мебель; утопленные галогенные светильники струили слепящую белизну. Посреди вестибюля, словно какой-то гигантский имплантат, сверкали выполненные из стекла и металла лестница и лифт.

Сжимая в руках черный кожаный портплед, Том направился к полукруглому столу орехового дерева. Дежурный администратор, милая девушка со свежим цветом лица, приветливо улыбнулась.

— Я хочу повидать герра Лаша.

Улыбка ее сразу же увяла.

— У нас нет постояльца с таким именем.

— Я собираюсь ему кое-что показать. — Он водрузил на стол сумку.

— Прошу прощения, но…

— Не сомневайтесь, ему это понравится. Передайте ему мою визитку.

Он протянул ей одну из своих визиток. Визитки были предметом гордости Тома. После стольких лет, когда он всячески старался не оставлять материальных следов своего существования, Том испытывал настоящее удовлетворение от того, что налаживает контакты таким вот общепринятым способом. Дизайн был очень простым: никакого логотипа, только название и контактная информация. Необычным было лишь то, что оборотная сторона карточки была густо-алого цвета с напечатанным белым названием фирмы — «Кирк Дюваль». Лишь спустя какое-то время Доминик указала ему, что, вне всякого сомнения, бессознательно он выбрал для своих визиток ту же цветовую гамму, что и его отец.

Консьержка раздраженно пожала плечами. Все еще не сводя с него бдительных глаз, она нажала спрятанную под столешницей кнопку. Из двери у нее за спиной тут же вышел высокий плотный мужчина в черном джемпере-поло и джинсах.

— Ja?[2]

Том повторил все, что сказал консьержке. Мужчина невозмутимо открыл сумку и проверил содержимое. Убедившись, что в ней нет ничего опасного, он дернул головой в сторону комнаты, откуда пришел:

— Подождите там.

Комната оказалась баром. Посетителей не было, один лишь бармен тщательно протирал стаканы; за спиной у него высилась стена самого разнообразного алкоголя. Три другие стены были обиты неяркой красновато-коричневой кожей — в тон табуретам и скамейкам; вкупе с приглушенным светом это помогало расслабиться и даже, пожалуй, навевало сон. Том сел, и тут же в комнату вошли двое и сели позади него. Они не говорили ни слова, а только бесцеремонно пялились на него, словно в гляделки играли. Спустя несколько минут его позвала консьержка, и эти двое последовали за ним.

— Герр Лаш примет вас, мистер Кирк. Если не возражаете, Карл вас обыщет.

Том кивнул, зная, что «возражать» не имеет смысла:

— Пожалуйста.

К Тому подошел охранник с металлоискателем и принялся водить им по всему его телу. Когда дело дошло до запястья, прибор запищал. Том закатал рукав и показал часы «Ролекс-Принс» 1920-х годов — именно их Том предпочитал надевать, выезжая за границу, в то время как дома носил свои любимые «Хэгер ле культр мемовокс» 1950-х годов. Охранник заставил Тома снять часы и внимательно их осмотрел. Тома передернуло, когда грубые пальцы охранника взялись за головку завода и несколько раз с силой повернули, проверяя, действительно ли это обычные часы. Не заподозрив в часах ничего опасного, охранник вернул их Тому и жестом предложил ему пройти к лифту.

Том вошел в лифт. Охранник не последовал за ним, а только помахал перед белой панелью карточкой и сразу отступил. Последнее, что видел Том, перед тем как двери лифта закрылись, — три массивные фигуры, застывшие посреди вестибюля со сложенными на груди руками.

Двери отворились, и Том вышел в узкий коридор. Здесь его уже ждали двое — они повторно обыскали Тома, на этот раз без сканера — просто ощупали. Закончив, они велели ему пройти в приемную.

Убранство этой комнаты многое говорило о сфере интересов хозяина апартаментов. В ней было три окна, однако ставни всех трех были закрыты, так что в щелочку пробивался лишь небольшой лучик света толщиной с мизинец. И в этом свете блестели отполированные старинные мечи, пистолеты и ружья. Подняв голову, он увидел, что у комнаты нет потолка: прямо у него над головой перекрещивались стропила, словно остов разбитого корабля.

Со стропил свешивались полковые флаги, некогда яркие, а впоследствии выбеленные солнцем и потрепанные в сражениях, кое-где даже запятнанные кровью. По правую руку выстроились блестящие медные шлемы, заключенные в стеклянные ящики. Шлемы были один другого наряднее: один с плюмажем, другой с орлом, третий украшен мехом, четвертый — конским хвостом. Под ними, в низеньких витринах, были сложены бесчисленные артефакты: ружья, патроны, медали, кокарды, парадные кинжалы, полевые радиоприемники. Даже письменный стол в дальнем конце комнаты ясно давал понять, чем занимается его хозяин: он представлял собой простую плиту черного гранита, поддерживаемую четырьмя огромными медными артиллерийскими гильзами.

Но внимание Тома приковала массивная бронзовая пушка на сооруженном параллельно столу низеньком помосте из дубовых бревен. Он подошел к ней, желая пристальнее изучить необычные отметины на ее дуле. В полумраке комнаты ее неясная громада таила в себе мощную угрозу, наполнявшую одновременно ужасом и сознанием собственного бессилия. Том не смог отказать себе в удовольствии ощупать ее гладкие бока, тугие и теплые, словно у лошади, которая только что пришла к финишу.

— Красавица, верно?

Том даже вздрогнул от неожиданности. Дверь справа от стола отворилась, и появился человек в инвалидном кресле; за ним шел мужчина, которого, вероятно, можно было назвать медбратом: поверх серого костюма с отливом на нем был надет белый халат, светлые волосы коротко подстрижены. Медбрат производил впечатление очень сильного человека. В руках у него был черный портплед, который Том послал наверх, и то, как он поглядывал сейчас на Тома, не оставляло сомнений, что он не колеблясь пустит в ход кулаки, если решит, что для того есть причина.

Лаш был почти что лысый, однако остававшийся на его розовом, покрытом пятнами черепе реденький пушок был тщательно приглажен. Кожа у него на лице висела, как непомерно большая перчатка, и походила на истончившийся пергамент. Само лицо было лоснящееся, желтое, с красной сеточкой капилляров. За толстыми стеклами очков в металлической оправе прятались серые, подернутые дымкой глаза. Заметив у него на груди крошки, Том подумал, что, возможно, оторвал его от обеда.

— Это одна из тех пушечек, что британцы переплавили на кресты ордена Виктории. — Лаш говорил с очень сильным, почти нарочитым немецким акцентом, хотя его и перекрывало жужжание электромотора, сопровождавшее движение его кресла. За спинкой и под сиденьем были приторочены баллончики с кислородом и черные коробочки, от которых под рукава его коричневого шелкового халата бежали проводки и тонкие прозрачные шланги. — Я надеялся продать се британскому правительству; когда у них в очередной раз закончится металл, — прохрипел он, судорожно глотая воздух, — но, увы, запасы Центрального артиллерийского хранилища неистощимы. По-видимому, британский героизм все реже нуждается в награде.

Кресло остановилось в нескольких футах от Тома. Лаш улыбнулся собственной шутке. Губы у него были голубые и испещренные жилками, а зубы — желтые и выщербленные. Кислородная маска болталась на шее, словно шарф.

— Значит, это китайская пушка? — спросил Том.

Лаш кивнул; познания Тома явно произвели на него впечатление.

— А вы знаете свою историю, мистер Кирк, — медленно проговорил он. — Большинство людей думают, что викторианские кресты отливались из русских пушек, захваченных в битве за Севастополь. На самом деле это были, конечно, китайские пушки. Скорее всего человек, посланный, чтобы найти их, перепутал кириллицу с иероглифами. Обычный просчет переписчика, каких много в каждую войну. Этот по крайней мере никому не стоил жизни. Все же я не понимаю, почему вы прервали мой обед.

— Да, конечно. Спасибо, что согласились принять меня, герр Лаш.

— Я обычно избегаю визитеров. Для вас я сделал исключение, памятуя о вашей репутации.

— Моей репутации?

— Я знаю, кто вы. К тому обязывает меня моя профессия. По крайней мере слухи о Феликсе до меня доходили.

«Феликс» было боевым прозвищем Тома, его наградили им, когда он только начал свою карьеру вора; оно служило щитом, прикрытием. И сейчас Тому было неловко его услышать: оно вмиг напомнило ему о том этапе его жизни, который он пытался преодолеть.

— Я слышал, вы отошли от дел. — Лаш закашлялся, и медбрат, который все это время бдительно наблюдал за их беседой, надел ему на лицо кислородную маску. Наконец кашель затих, и Лаш кивком позволил Тому продолжать.

— Я действительно отошел от дел. Но есть кое-что, в чем я хотел бы просить вашей помощи.

Лаш покачал головой. Когда он заговорил, голос его заглушала маска.

— Это вы про сумку, которую мне принесли? Я ее не открывал. Как и вы, я отошел от дел.

— Прошу вас, герр Лаш.

— Герр Лаш не может вам помочь, — предупреждающе встрял медбрат.

— Только взгляните, — настаивал Том, не обращая на него никакого внимания, — вам это будет небезынтересно.

Несколько мгновений большие серые глаза Лаша пристально вглядывались в Тома, наконец он кивнул. Он снова жестом подозвал своего медбрата, причем вытянутая рука его тряслась от усилия. Тот вышел вперед и протянул Тому его портплед; в глазах его читалась неприкрытая укоризна. Том расстегнул молнию и осторожно вытащил оттуда китель. Черная, как сажа, грубая ткань царапала руки и, казалось, излучала некое грозное зло.

Лаш откатился назад, объехал свой стол и знаком попросил Тома передать ему китель. Затем стянул с лица кислородную маску и занялся осмотром. Лишь на мгновение в его глазах мелькнул отблеск тех времен, когда он был моложе, был энергичным, решительным и сильным, а не той трухлявой развалиной, какой застал его Том.

— Дайте свет, Генрих, — пробормотал он, и медбрат наклонился и включил настольную лампу.

Абажур лампы представлял собой шесть кожаных панелей, сшитых толстой черной нитью и расписанных цветами, фигурками животных, среди которых выделялся крупный дракон. Она отбрасывала на гранитную плиту тусклый желтоватый отсвет. Тому хватило нескольких секунд, чтобы с ужасом осознать, что кожа эта когда-то принадлежала человеку.

— Образчик обширной коллекции Эльзы Кох, жены коменданта Бухенвальда, — негромко проговорил Лаш, заметив, как исказилось его лицо. — Мне рассказывали, что у нее даже была точно такая же косметичка.

— Но зачем она вам? Это… чудовищно. — Произнося это. Том со всей отчетливостью понимал, что какое бы слово он ни подобрал, оно не передаст того ужаса, воплощением которого был стоящий перед ним на столе предмет.

— Война плодит как прекрасное, так и омерзительное, — Лаш указал сначала на пушку, затем на абажур, — а люди щедро платят как за первое, так и за второе. Я держу это здесь, чтобы помнить об этом. Остается выяснить, к какой категории принадлежит принесенный вами китель.

Он медленно, дюйм за дюймом, осматривал китель; руки его тряслись, хотя от чего — от немощи или возбуждения — сказать было трудно.

— Совершенно очевидно, что это форма СС, — проговорил он, с усилием переводя дух и указывая на две серебряные молнии на правой стороне воротника. — И вероятнее всего, ее хозяин был немцем, ибо теоретически только немцам дозволялось носить этот рунический знак. Теперь на левом рукаве вы видите имперского орла и свастику. Такие носили только в СС. Другим следовало помещать этот символ на левой стороне груди. Дизайн М-1943, но качество ткани таково, что я решусь утверждать, что пошив производился не в «Бикледунсверке», что странно.

Том покачал головой, чтобы дать понять, что это слово ему незнакомо.

— Швейная мастерская СС, — объяснил Лаш, — пошив по индивидуальному заказу для старших офицеров был делом обычным, но для унтершарфюрера… — Он указал на нашивку в левой части ворота.

— Для кого?

— Это воинское звание хозяина формы. Думаю, оно примерно соответствует чину капрала. А это значит, что либо хозяин этой формы был очень богат, либо…

В это мгновение Лаш заметил нашивку на манжете — тонкую полоску украшенного золотой нитью черного материала, вшитую в левый рукав чуть пониже локтя. Увиденное, казалось, настолько его потрясло, что он зашелся надрывным кашлем и принялся судорожно глотать воздух, в то время как бросившийся ему на подмогу медбрат прижал к его лицу кислородную маску и принялся судорожно крутить вентили баллонов с кислородом. Через несколько минут Лаш обрел способность говорить и нетерпеливо отмахнулся от своего помощника.

— Где вы это взяли?

— В Лондоне. А что?

— Что? Что? Да то, мистер Кирк, что владелец этого кителя был членом ордена «Мертвая голова».

— Орден «Мертвая голова»? — с сомнением переспросил голос из динамика. — Никогда о таком не слышал.

— О нем вообще мало кто слышал. — Ренуик поднялся с места и принялся мерить шагами пространство перед диваном. Гехт цепко и невозмутимо наблюдал за ним. — То немногое, что мне известно, я собирал по крупицам долгие годы. Но он существовал, можете быть уверены.

— Я знаю каждый полк, каждую дивизию, каждое воинское подразделение, существовавшее в Третьем рейхе. И я никогда не слышал об этом так называемом ордене, — недоверчиво произнес Гехт.

— В таком случае вам не помешает расширить свои познания, — парировал Ренуик.

— Дайте ему сказать, полковник, — потребовал Дмитрий. Гехт пожал плечами, закинул свои тяжелые сапоги на кофейный столик и откинулся на спинку дивана.

— Как вам известно, Гитлер создавал СС как свою личную охрану, как гарантию сохранения своего влияния в партии. Но именно Генрих Гиммлер сделал СС самой мощной силой рейха, государством в государстве, чья сфера влияния затрагивала все стороны жизни Германии: сельское хозяйство, медицину, идеологию и науку.

— Это было настоящее чудо, — согласился Дмитрий, — гордость нации. Они заменяли полицию, секретные службы, охраняли концентрационные лагеря и притом еще умудрялись заниматься бизнесом и управлять заводами.

— Не говоря уж о том, что это была отлично обученная армия из почти что девяти тысяч бойцов, — с энтузиазмом добавил Гехт.

— Совершенно верно. И с самого момента создания этой армии Гиммлер понимал, что истинной преданности легче всего достигнуть, внушив людям, что они являются частью чего-то особенного. Чего-то значительного. Все в СС — от черного цвета формы до рунических символов и эмблем — было нацелено на придание им ореола таинственности и элитарности. Затем, вдохновившись тем, как был организован орден иезуитов, Гиммлер задался идеей привить СС культ безоговорочного подчинения. СС перестало быть воинским подразделением — оно превратилось в братство.

— Вы говорите об этом как о чем-то мистическом, — прокомментировал голос из динамика.

— Так оно и было, — согласился Ренуик, — это была мистическая фанатичная секта, где Гиммлер был первосвященником, а Гитлер — самим Господом Богом. — Он остановился и облокотился на спинку дивана. — Это была мощная комбинация. Пожалуй, даже слишком мощная.

— Как это — слишком? — нахмурился Гехт.

— Все дело в том, что, как уже было упомянуто, СС нравилось расширять сферу своего влияния. А раз так, следовало расширять и свою численность. Причем расширять за счет людей из низших и не столь привилегированных каст.

— Которые могли разбавить сложившееся идеологическое единство, — закончил за него Дмитрий.

— Вот именно. И тогда Гиммлер обратился к романтике. Германским легендам, языческим ритуалам, которые могли бы стать интегрирующим фактором для разрозненных групп, пополнявших ряды СС.

— Что вы имеете в виду?

— Гиммлер мечтал вернуться во времена феодалов, времена мифов и легенд, с их рыцарскими уставами, знаками отличия и безграничным давлением тайны и мощи.

— Это все слова, — перебил его ничуть не убежденный Гехт. — Расскажите лучше про орден. Про поезд расскажите.

— Я как раз собираюсь это сделать, Иоганн, — бросил Ренуик и вновь повернулся к телефону. — Гиммлер был одержим легендой о короле Артуре, о том, как он собрал у себя за круглым столом двенадцать храбрейших и наиболее знатных рыцарей для того, чтобы отстоять кельтское государство и не дать его захватить англосаксам. Проникнувшись этой идеей, Гиммлер выбрал двенадцать человек — все в ранге обергруппенфюрера — и сделал их своими рыцарями. Они поклялись бороться за процветание арийской нации и братства СС.

— Никогда о таком не слышал. — В голосе Дмитрия прозвучал скептицизм.

— Это и неудивительно, ведь даже для фюрера существование такого ордена было тайной. Каждый из членов ордена присягал на верность лично Гиммлеру — Гитлер расценил бы это как измену. Поэтому существование его держалось в тайне, на людях они не носили никаких знаков отличия — своей принадлежности к самому элитарному сообществу в недрах СС. Лишь когда они не опасались быть застигнутыми никем из посторонних, они снимали обычную форму и надевали ту, которая соответствовала их статусу.

— Как?

— На обшлагах формы каждого бойца СС была надпись.

— Еще бы. — Гехт сбросил со стола ноги и подобрался. — «„Лейбштандарт СС Адольф Гитлер“[3], дивизия Рейх, Теодор Эйк». Это вошло в историю.

— Вот и орден решил увековечить себя подобным образом. Только название ордена на обшлагах было вышито не серебряной, а золотой нитью.

— Орден «Мертвая голова», — негромко проговорил голос в динамике.

— Вот именно.

— Ну так что с ними сталось? — нетерпеливо подгонял Гехт.

— Все члены ордена исчезли в начале 1945 года. Кто-то говорил, что они сбежали за границу. Кто-то — что погибли, обороняя Берлин. Но я так не думаю. Если они и умерли, то не раньше, чем исполнили последний данный им приказ.

— Какой приказ?

— Сопровождать поезд.

Лыжный сезон был в самом разгаре, и словно сошедшие с рекламных открыток улочки Китцбюэля были полны народа. Люди спускались с гор, неся на плечах лыжи.

Арчи осторожно пробирался сквозь толпу одним глазом поглядывая в карту и стараясь никого ненароком не толкнуть. К счастью, дом, который он искал, стоял лишь немного в стороне от главной пешеходной зоны, и вскоре он с облегчением вырулил на подъездную дорожку.

Дом выглядел куда более опрятным, чем разросшийся сад, стены выкрашены ярко-желтой краской, верхний этаж обшит новыми деревянными панелями. Слева утопал в снегу самодельный дощатый гараж.

Дверь была справа, нужно было подняться на несколько ступенек. Арчи позвонил в колокольчик. Ответа не было.

Он сошел с крыльца и со вздохом оглядел дом. Путешествия обычно не доставляли ему удовольствия — Арчи не любил покидать Лондон, делал это лишь в случае крайней необходимости, — но хуже всего, если он приехал напрасно.

Он снова поднялся на крыльцо и позвонил. На этот раз дверь открылась почти сразу же, он был застигнут врасплох.

— Ja?

На пороге стояла женщина, волосы ее были повязаны голубым, в горошек, платком, на руках были резиновые желтые перчатки. Одета она была в трико и безрукавку. В коридоре у нее за спиной он различил силуэт трехколесного велосипеда и футбольный мяч.

— Guten Tag, — запинаясь пробормотал Арчи.

В отличие от Тома и Доминик Арчи в своих языковых познаниях не шел дальше формул вежливости, а по-французски сумел-таки выучить несколько фраз, употребляемых при игре в баккара.

— Я ищу мистера Ламмерса. Мистера Манфреда Ламмерса. — Он сверился с конвертом, который нашел в доме Вайссмана, и показал конверт женщине, не надеясь, что она поймет его произношение. Она наклонилась, прочитала имя и выпрямилась. Лицо ее погрустнело.

— Простите, — она говорила с сильным акцентом, — герр Ламмерс умер. Два… три года назад.

— Ох. — Он сразу сник. Опять все сначала.

— Может быть, я могу помочь? Я племянница. Мария Ламмерс.

— Спасибо, но вряд ли. Видите ли, я хотел поговорить с ним о живописи.

— Живопись? — Она гордо улыбнулась. — Он любил рисовать. Вы коллекционер?

— Нет-нет, не о его живописи, о другой, — поспешно поправил Арчи, — того художника звали Карел Биляк.

— Я такого не знаю, — смутилась она, — только дядю.

— А вот это? Думаю, ваш дядя послал это кому-то в Англию. Вы узнаете эти работы?

Она взяла фотографии, внимательно их рассмотрела и покачала головой.

— Nein… нет, простите, я их не… — Она запнулась, разглядывая последний снимок.

— Что?

— Вот этот. — Она держала фотографию картины, на которой был нарисован замок. — Эту я прежде видела.

— Где? — оживился Арчи. — Она у вас?

— Nein.

— Можете вы ее мне показать?

Наступило молчание, словно она раздумывала, что ответить.

— Вы приехали из Англии, чтобы ее посмотреть?

— Да-да, из Англии.

Она медленно кивнула, стянула резиновые перчатки и платок, и на лоб ей упали крашенные хной немытые волосы.

— Идемте, — улыбнулась она.

Она стянула с двери пальто, надела его и повела его по дорожке на улицу. Свернув влево, они прошли через маленький парк, где ребятишки лепили снеговика и бросались снежками. Миновав смеющихся и визжащих детей, они прошли под большой аркой и повернули к холму. Арчи старательно избегал мест, где оставался несколотый лед. По дороге им повстречалось несколько знакомых Марии, и каждый раз она приветственно кивала, а они удивленно оглядывали Арчи.

Наконец они вышли к крутой лесенке, примыкающей к массивной каменной стене. Лестница вела в главную приходскую церковь; ее инкрустированная снегом колокольня возвышалась над всеми окрестными крышами.

Несмотря на то что внешне церковь выглядела довольно обшарпанной, интерьер ее явно выиграл оттого, что где-то в девятнадцатом веке его обновили в барочном стиле, после чего он стал, на удивление эффектным. Все, имевшее хоть какое-то обрядовое значение, было позолочено — от рам висевших по стенам картин до икон, благожелательно взиравших на прихожан со своих выигрышных позиций на четырех центральных колоннах, и запрестольных образов по обеим сторонам алтаря. И надо всем господствовала расписанная черными и золотыми листьями запрестольная перегородка, вздымавшаяся чуть не до самого ребристого потолка.

— Comen[4].

Она повела его по кроваво-красному мраморному полу к входу в алтарь и там свернула направо — в боковой придел.

— Видите?

Наступали сумерки, и Арчи в замешательстве уставился в полумрак. Потолок был нарядно украшен расписной лепниной, но кроме этого смотреть там было не на что, если не считать довольно аляповатой иконы — Мадонны с младенцем, висящей высоко на левой стене, — и грубо вырубленной массивной мраморной купели.

Затем почти инстинктивно он поднял глаза к потолку.

— Так что же, получается, весь орден состоял из двенадцати членов? — спросил Том.

— Да. Подобно тому, как было двенадцать рыцарей Круглого стола. Гиммлер лично отбирал каждого по принципу арийской наружности и расовой чистоты. Однако разумеется, каждый кандидат должен был быть безоговорочно ему предан. Это была его личная преторианская гвардия.

— А название? Откуда оно взялось?

— Ну, это несложно. Солдаты всех подразделений СС — «альгемайн», «ваффен» и прочих — носили на фуражках кокарду в виде черепа — символа «Мертвой головы». Он уходит корнями в армейские традиции Пруссии и Германской империи и тогда обозначал всего лишь мощь и храбрость германских воинов. Но нацисты никогда особо не задумывались над тем, чью историю и культуру они заимствуют для того, чтобы выстроить собственную систему отличий.

— Что вы имеете в виду?

— Ну взять хотя бы свастику. Тысячелетия назад это был индуистский религиозный символ, изображения свастики находили на древних архитектурных сооружениях по всему миру — скажем, на руинах Трои. Она была и частью орнамента пола кафедрального собора в Амьене. Редьярд Киплинг, бывало, украшал свастикой обложки всех своих книг — на удачу. Даже у ваших британских скаутов на их медальках «За заслуги» была свастика, пока не изменилась политическая ситуация. Но Гитлер увидел в свастике другое. Он усмотрел в ней нерушимую связь германского народа с арийской культурой. Для чего ему это было нужно? Все дело в том, что он полагал, будто древние индо-арии были изначально пришлыми белокожими завоевателями. И так нацисты сделали свастику своим крючковатым крестом, эмблемой господства арийской расы, подобно тому, как «Мертвая голова» превратилась из символа бесстрашия в символ террора.

— Но вы же говорите, что все члены ордена состояли в чине генерал-лейтенанта, не ниже. А это форма капрала. Как же так?

— Не могу сказать наверняка, — покачал головой Лаш, — насколько мне известно, прежде такую форму обнаружить не удавалось. Возможно, что в качестве некоего ритуального унижения они отказывались от высоких званий, дабы подчеркнуть свою сплоченность и единство.

— А может, если они считали себя рыцарями, у них были и оруженосцы? — предположил Том. — Кто-то же должен был им прислуживать во время обрядов?

— Да. Возможно и такое.

— Тогда становится понятно, почему у такого молодого человека была настолько роскошная форма.

— О ком это вы?

— О том человеке, которому принадлежала форма. Он умер всего несколько недель назад. Ему было немного за восемьдесят. Он сфотографировался в этой форме в 1944 году. Тогда ему было всего двадцать с небольшим.

— Как его звали?

— Вайссман. Андреас Вайссман. — Том заметил удивление на лице Лаша. — Это еврейское имя, я знаю. Мы думаем, он притворился узником концлагеря, чтобы сбежать за границу. На руке у него была татуировка, как номер у заключенного концлагеря, и он, даже живя в Великобритании, старался походить на еврея, хоть и неортодоксального. Настоящее его имя нам не известно.

— Знакомая история, — кивнул Лаш, — в сорок пятом Европа полыхала. Дым от пожара заволакивал все вокруг, придавал происходящему оттенок нереальности. Затеряться в этой фантасмагории было несложно. Многие тысячи офицеров старше по рангу, чем Вайссман, исчезли без следа, даже не прибегая к подобным ухищрениям.

— Да.

— И потом, знаете, у многих членов СС была вытатуирована на руке группа крови — в двадцати сантиметрах от локтя, это было сделано для удобства военных медиков. После войны страны Антанты пользовались этим, чтобы установить личность подозреваемых в совершении военных преступлений. Многие эсэсовцы старались избавиться от номера или изменить его до неузнаваемости.

— А может быть, они добавляли другие символы, чтобы замаскировать его? — предположил Том, вспомнив, что специалисты Тернбула так и не смогли разобрать некоторые числа из татуировки Вайссмана.

— Не исключено.

— А у ордена были еще какие-то эмблемы или символы, которые они использовали, помимо обычных эсэсовских?

— Только один. Черный диск, заключенный в два круга, с двенадцатью лучами в форме молний. Двенадцать лучей по числу членов ордена. Они называли это Schwarze Sonne — «Черное солнце».

— Как вот это? — Том подал Лашу фуражку, снятую с манекена в доме Вайссмана, и показал на кокарду. Трясущимися руками Лаш схватил фуражку, на лице его мелькнул проблеск узнавания.

— Да-да, все как я и думал, — он буквально задыхался от восторга, с трудом выдавливая из себя слова, — вот он, символ ордена, искаженный образ германского колеса-солнца, что был известен еще в третьем веке до нашей эры. Он призван был воплощать наступление новой эры, когда СС воссияет над миром, утвердив свое расовое превосходство.

Повисла пауза: Том не знал, что сказать.

— И что в конце концов стало с орденом?

— Хм, — пожал плечами Лаш, — вопрос на миллион долларов, как говорят у вас. А ответ простой. Никто не знает.

— Никто?

Лаш улыбнулся, обнажив беззубые десны:

— В точности — никто, хотя…

— Хотя — что?

— Ну, у меня есть на этот счет кое-какие соображения. — Том кивком попросил его продолжать. — Видите ли, Гиммлер при всех его просчетах все же имел более здравый взгляд на вещи, нежели Гитлер. На исходе войны он даже пытался заключить с Антантой сепаратный мир. И он понимал, что в мареве проигранной битвы не сумеет уберечь своих бесценных рыцарей от тюрьмы и унижения.

— И что же он сделал?

Лаш помолчал, словно собираясь с силами.

— Вы знаете, что сделал король Артур, когда лежал при смерти? — наконец выдохнул он.

— Он попросил одного из своих рыцарей бросить Эскалибур в реку.

— Да. Сэра Бедивера. Который трижды отказывался, совсем как Петр, когда он отрекался от Христа. И когда он наконец это сделал, показался челн под черным парусом и повлек тело Артура к Авалону, откуда, согласно предсказанию, он однажды восстанет, дабы спасти свой народ от смертельной опасности.

— Не понимаю, — нахмурился Том.

— У многих народов есть подобные легенды. В Дании бытует верование, что Хельгер Датский упокоен под замком Кронборг и прервет свой сон, когда будет нужен своему Отечеству. Про императора Фридриха II, именуемого также Барбароссой, говорят, что он спит под горой Киффхаузер и проснется, когда настанет конец времен. Мне думается, Гиммлер хотел, чтобы конец его рыцарей был столь же эпическим и овеянным легендой. И вот в декабре 1944 года он собрал свой орден в последний раз. Какие указания дал он им, я не знаю, но вскоре после этого все они исчезли, и никто никогда их больше не видел.

— Вы думаете, они бежали?

Лаш пожал плечами:

— Все может быть. Возможно, они были убиты наступающими советскими войсками. Или спокойно прожили свой век, выращивая бананы в Парагвае. А может быть, они вот так же ждут, затаившись под какой-нибудь горой или замком, того времени, когда будут призваны восстановить величие рейха.

— Ну наконец-то, — выдохнул Гехт.

— Прежде всего меня интересует, что было в том поезде! — требовательно заявил голос из динамика.

— Вы правы, — кивнул Ренуик, — здесь-то и начинается самое интересное. Видите ли…

Но прежде чем он успел продолжить, дверь распахнулась, и в комнату ворвались трое бритоголовых мужчин с автоматами, в защитных костюмах. Ренуик глянул на Гехта, но тот и ухом не вел. Автоматчики явно были ему знакомы.

— Что такое, Конрад? — спросил он коренастого белобрысого парня с невыразительным, тупым лицом.

— Fünf Männer, — выпалил Конрад. — Mehr draußen. Stellen unten fragen[5].

— Какие-то проблемы? — спросил Ренуик, решив пока не выказывать свое недовольство тем, что Гехт, нарушив данное обещание, пришел не один. Напряжение в голосе Конрада подсказывало ему, что сейчас не время заводить этот разговор.

— У нас гости.

— Полиция?

Гехт вопросительно посмотрел на Конрада. Тот пожал плечами:

— Ja. Ut Bundesnachrichtendiest[6].

— Спецслужбы? — послышался голос Дмитрия. — Как они так быстро нас вычислили?

— Консьерж, — медленно проговорил Ренуик, вспомнив нервное постукивание пальцев по стойке, — я подумал, что он просто устал, но он явно что-то знал. Он ждал моего появления.

— Мы с ним после разберемся, — прорычал Дмитрий. — Вы продумали пути отхода, полковник?

— Конечно, сэр.

— Gut. Действуйте. Продолжим позже. — Он повесил трубку, и в комнате послышались громкие гудки. Гехт наклонился и выключил громкую связь.

— И как же мы выберемся? — небрежно спросил Ренуик, скрывая нарастающее беспокойство. Обычно в подобной ситуации он не особенно волновался. Он попадал и в куда худшие передряги, и ему всегда удавалось выйти сухим из воды. Вся разница была в том, что прежде он всегда действовал в одиночку, сам принимал решения, действовал так, как считал нужным, как подсказывала ему интуиция. В этот раз ему впервые, сколько он мог припомнить, пришлось положиться на действия людей, которых он очень мало знал и которым очень мало доверял. Ему это совсем не нравилось.

— Вот, — появился Конрад, неся несколько защитных костюмов, похожих на те, что были на нем и его приятелях. Он бросил костюмы на пол и жестом велел Ренуику одеваться. — Schnell[7].

Ренуик со скептическим видом подобрал один из костюмов. Он был сшит из плотного синего материала с серебристыми пуговицами и красным кантом по воротнику.

— Что это?

— Одежда пожарных, — пояснил Гехт, натягивая один из костюмов.

— А где пожар? — спросил Ренуик, застегивая куртку и принявшись за штаны.

— Там, где вы стоите. Карл, Флориан!

Гехт кивнул двум другим мужчинам. Они скрылись в спальне и через пару секунд вернулись с двумя большими армейскими канистрами. Затем они принялись методично расплескивать бензин по всей комнате — на ковры, диваны, занавески. В воздухе распространился сладковатый металлический запах, от которого Ренуика замутило.

В то же самое время Гехт и Конрад занимались тем, что протирали дверные ручки, столы, пустые бутылки — все, на чем могли остаться отпечатки пальцев. Стакан Ренуика они разбили о стену. Все было сделано быстро и профессионально — секунд за тридцать. У Ренуика немного отлегло от сердца.

— Возьмите. — Конрад протянул ему бледно-желтый шлем, настолько закопченный, что можно было подумать, что прежний владелец потушил не один десяток пожаров. После того как Ренуик надел шлем с респиратором и защитными очками, лица его стало не разглядеть.

— Готовы? — спросил Гехт.

Все кивнули, надели шлемы и последовали за Гехтом в коридор. Гехт подошел к системе пожарной сигнализации между двумя лифтами и с силой двинул по ней локтем.

Тишину коридора прорезал вой сирены, стали открываться двери, и из них выглядывали люди. Вид Ренуика и прочих в полном пожарном облачении способствовал тому, что тревога и отчасти раздражение сменились паникой. Буквально через несколько мгновений разномастная толпа людей — одетых и не вполне одетых — хлынула к пожарной лестнице.

— Когда срабатывает система пожарной безопасности, лифты автоматически отключаются, так что наши приятели не смогут ими воспользоваться.

— А толпа на лестнице не даст пройти и там, — выдохнул Ренуик, восхищенный простотой этого плана. — А как же выйдем мы?

— Есть еще пожарный лифт; он не отключается, надо только уметь его открыть. — Гехт повертел перед носом Ренуика маленький ключик на цепочке. — Настоящие пожарные прибудут сюда через минуты три. Как только это произойдет, спустимся в подвал и пройдем через площадку для парковки. В суматохе никто и не заметит, что куда-то делись пятеро пожарных.

Гехт достал из кармана коробку спичек, потряс ее, чтобы убедиться, что она полна, и встал лицом к открытой входной двери.

— Можно? — попросил Ренуик.

— Конечно. — Гехт кивнул и улыбнулся. — Вам, похоже, это доставит удовольствие.

Ренуик в последний раз с омерзением посмотрел на громоздкую мебель, бежевый ковер, золотые подушки и коричневые шторы. Затем чиркнул спичкой.

— Вы даже не представляете какое.

Арчи потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что именно он увидел, но когда он это понял, ему почти захотелось обнять Марию Ламмерс.

Это был маленький витраж — один на всю церковь. Размещался он в нижней части центрального окна. На нем был изображен замок — точная копия того, что был на фотографии из тайника Вайссмана.

— Давно он здесь?

— Это подарок моего дяди. В память о тете.

— А когда она умерла?

Мария покачала головой.

— Еще до моего рождения. Пятьдесят пятый, пятьдесят шестой. Рак. Он приходил сюда молиться за нее.

— Не возражаете, если я это сфотографирую? — помолчав, спросил Арчи.

Она нервно оглянулась, но, увидев, что в церкви никого, кроме них, нет, пожала плечами:

— Ja. Да. Как хотите.

Арчи снял с плеча цифровой фотоаппарат, который одолжил ему Том, и сделал несколько снимков. Слепящая белая вспышка в полумраке церкви показалась странной, неуместной.

Витраж был, без сомнения, современным: с гладким стеклом, без волнообразных изъянов и погрешностей конструкции, как то было характерно для более ранних образцов. Тем не менее он был исполнен в классической манере и изображал замок на холме, кружащих в вышине птиц и склонившиеся над ручьем деревья.

Сделав достаточное количество снимков, он снова повернулся к Марии:

— А чем занимался ваш дядя?

— Он был профессор в Венский университет, — с гордостью ответила она, — старейший из германских университет в мире.

— Преподавал?

— Физику.

— А перед этим? Во время войны?

Она фыркнула — весело, но и с раздражением:

— Ха. Вечно вы, англичане, говорить про войну. Это есть навязчивая идея, ja?

— Нет, видите ли…

— Дядя Манфред не воевал. — Она пожала плечами. — Он так сказал. Слишком молодой.

Разговаривая, они подошли к выходу из церкви. Предчувствуя порывы ледяного ветра, Арчи поднял воротник.

— Последний вопрос, — вдруг вспомнил он, — посмотрите, пожалуйста. Вы здесь никого не узнаете?

Он протянул ей фотографию трех мужчин в эсэсовской форме, найденную в доме Вайссмана. Она взяла снимок и очень внимательно его рассмотрела. Когда она подняла глаза, в них светился гнев, голос звучал сухо и жестко.

— Это такая английская шутка?

— Нет, а в чем дело?

— Вы меня решил разыграть, так? Смеяться?

— Нет, конечно, нет.

— Я не верить. Это ложь, эта фотография! — Она сорвалась на крик, ее голос эхом отскакивал от выбеленных стен. — Зачем вы здесь? Чтоб смеяться?

— Значит, один из этих мужчин — ваш дядя? — спросил Арчи, догадавшись по ее реакции, что иной тому причины быть не может.

— Вы это и так знать. Иначе зачем вы приехать?

— Мы нашли этот снимок вчера в Лондоне вместе с конвертом, который я вам показывал, — объяснил Арчи. — Я понятия не имел, что один из этих людей ваш дядя, клянусь. Покажите, пожалуйста, кто именно.

Она так сильно сжимала фотоснимок, что у нее побелели пальцы.

— Слева. Это дядя Манфред.

— Мне очень жаль, — вздохнул Арчи.

— Жаль? Почему? — Гнев в ее голосе внезапно уступил место безразличию. — Это очевидно, что ошибка. Просто ошибка. Он не сражался. Был слишком молодой. Он сам говорил.

— Может, вы и правы, — не стал спорить Арчи, — но видите вот этого, в середине? Его дочь тоже думала, что он не воевал. Она ошибалась. Он солгал ей. Он всем солгал.

— У него тоже быть дочь? — Казалось, ее уверенность поколеблена.

— Да. Старше вас, но не намного. Это она нашла эту фотографию, не я.

— И она думать… она думать… это правда? — Голос ее упал до шепота, глаза наполнились слезами.

— Да, — мягко ответил Арчи, стараясь изгнать из памяти вид окровавленного тела Елены Вайссман, — понимаете, она нашла комнату. Тайную комнату, где он хранил все, что у него осталось со времен войны, — форму, флаги, оружие, медали…

— Медали? — вдруг переспросила она, вытирая скатившуюся по щеке слезу. — Военные медали?

— Да, — нахмурился Арчи, — а что?

— Comen, — резко выпрямилась она, — я должна показать. Comen.

Она распахнула дверь и поспешила наружу. На вершине лестницы она взглянула влево и было заколебалась, но тут же сердито вскинула голову и пробормотала что-то. Проследив за ее взглядом, Арчи увидел могильную плиту из черного мрамора, положенную сравнительно недавно. Хотя он не мог прочесть большую часть надписи, выгравированное золотом имя бросилось в глаза: «Доктор Манфред Ламмерс».

Назад, к дому, они шли молча; ее потрясение, казалось, сменилось угрюмой решимостью. Войдя в дом, она указала ему на гостиную, а сама ушла куда-то.

Арчи снял пальто и перчатки и уселся на желтенький диванчик. Мебель была по преимуществу сборная и, по всему видно, новая и недорогая. Помпезная люстра из меди и поддельного хрусталя лила желтоватый свет на украшавшие белые стены репродукции Пикассо в дешевых рамках.

Вернулась Мария. В руках у нее была маленькая шкатулка полированного орехового дерева, сиявшего словно бока роскошного спортивного авто. Увидев старинную, прекрасной работы, вещицу, Арчи приободрился. Шкатулка была примерно восьми дюймов в длину и пяти в ширину, из замочка выглядывал маленький медный ключ. Высотой она была дюйма четыре, с плоской крышкой.

Но самой примечательной была инкрустация на крышке. Этот рисунок Арчи уже видел прежде. Две концентрические окружности с черным диском внутри, двенадцать лучей в форме зигзагов молнии — точь-в-точь кокарда на фуражке Вайссмана.

— Он умер при пожаре. — Она положила шкатулку на белый пластиковый кофейный столик. — Этот весь дом ремонтировали. Вот, осталось только это. Я нашла в его машине. Думала, он где-то купил. Что это не его. Теперь… — перешла на шепот она, в ее устремленных на шкатулку глазах читались подозрительность и страх, — пожалуйста, забирайте. Я не хочу это в доме.

Арчи повернул ключ и открыл крышку. В шкатулке на алом бархате лежал орден. Его красно-бело-черная ленточка была аккуратно сложена. Эту награду нельзя было спутать ни с какой другой.

Это был нацистский Железный крест.

На письменном столе спецагента Пола Виджиано лежал раскрытый автомобильный журнал. На развороте были аккуратно распределены разобранное табельное оружие, жестянка с оружейным маслом, три миниатюрные белые салфетки, выкроенные из его старой футболки, и набор инструментов для чистки — одни с абразивными насадками, другие с мягкими подушечками.

Чистка оружия занимала особое место в жизни Виджиано. Он любил эту слаженную последовательность действий, не требующую от него никакого умственного усилия; она помогала ему расслабиться и успокоиться. Сейчас и то и другое было как нельзя кстати.

В дверь постучали, и вошел Бейли. Он выглядел очень уставшим, глаза его покраснели и опухли. Виджиано как раз проталкивал в ствол один из промасленных квадратиков.

— Где это тебя носило?

— Я составил фоторобот нашего Неизвестного. По показаниям Хеннесси.

— Какой в этом толк?

— Все лучше, чем ничего. Пять футов десять дюймов. Коротко стриженные светлые волосы. Примерно сто девяносто фунтов.

— Он ничего больше не вспомнил?

— Нет. И его поверенный говорит, что, пока он не получит письмо от окружного прокурора с предложением сотрудничества, он вообще не станет давать показания.

— Какое еще письмо? — Удостоверившись, что дуло вычищено как надо, Виджиано принялся по очереди проталкивать промасленную салфетку в каждый из пяти патронных гнезд. — Он ничего полезного не сказал. Ни имен, ни особых примет, ноль. Одну лишь бредовую галиматью и кличку, которую, может, сам и придумал.

— Блонди?

— Ну да.

— Знаете, так ведь звали собаку Гитлера.

— Что? — Лицо Виджиано выразило одновременно удивление и скуку.

— Любимую собаку Гитлера звали Блонди.

— А песика Дороти звали Тото. Ну и что?

— Ничего. Просто я подумал, что он неспроста выбрал это имя.

— Черт побери, Бейли, мы что — собаку разыскиваем?

— Нет, сэр, — терпеливо пояснил Бейли, — просто все, что нам сейчас известно, — это прозвище, совпадающее с именем собаки Гитлера, факт кражи нацистской шифровальной машины «Энигма» и факт участия в деле ультраправой группировки. Вы не думаете, что тут есть какая-то связь?

— Я думаю, что тебе надо сфокусироваться на главном, вот что я думаю, — твердо произнес Виджиано, — мы должны вычислить этого ублюдка, а не играть в неонацистские игрушки. А единственный, кто может дать нам хоть какую-то информацию, сидит в переговорке номер четыре и притворяется идиотом.

— Поэтому я и поднял кое-какую информацию. — Бейли положил на стол файл с документами.

— Да-а? — равнодушно протянул Виджиано, заканчивая чистить свой револьвер. До файла он даже не дотронулся.

— Я проверил все основные аукционы, где торгуют антиквариатом времен Второй мировой войны, чтобы выяснить имена самых заметных участников.

— Сомневаюсь, что наш Неизвестный сбывает барахло на сетевом аукционе «И-бэй», — фыркнул Виджиано.

Бейли и ухом не повел.

— Машина «Энигма» не совсем обычный товар. Я подумал, что Блонди, возможно, работает на какого-то известного коллекционера или торговца. Поэтому я составил список всех наиболее крупных покупателей за последние пять лет.

— И что? — наконец заинтересовался Виджиано.

— Как я и думал, восемьдесят процентов товара скупили всего десять — двадцать человек.

— Чтоб прощупать каждого, уйдет несколько лет.

— Я ограничил список европейцами, ведь Хеннесси говорил, что Блонди из Европы. После этого в нем осталось семь фамилий.

— Все равно много.

— Поэтому я затребовал видеозаписи посадки на все рейсы, отправлявшиеся в каждый из этих семи городов в радиусе суток от предполагаемого времени отбытия Блонди. Затем я сравнил каждого пассажира с описанием Хеннесси.

— Неудивительно, что тебя так перекосило, — с удовольствием отметил Виджиано. — И как результаты?

— Один пассажир. Рейс в Цюрих. Соответствует описанию. Арно Велькер. — Бейли достал из файла размытый фотоснимок, сделанный камерой наблюдения, и фоторобот, составленный по показаниям Хеннесси. Сходство было очевидным, хотя сомнения оставались.

— Похож, — с восторгом кивнул Виджиано, — очень даже похож. Сейчас покажем Хеннесси, посмотрим, что он скажет.

— А если это и вправду он?

— Тогда мы с тобой следующим рейсом вылетаем в Цюрих.

— Не думаю, что мы его там найдем.

— Может, и не найдем. Но можно прощупать торговца. Если Блонди на него работает, он поможет нам прояснить ситуацию, тем более что еще не знает, что мы на него вышли.

— Может, и так, — кивнул Бейли.

— Это наш шанс. Как ты сказал, зовут торговца?

Прежде чем ответить, Бейли сверился со своими записями.

— Лаш. Вольфганг Лаш.

В пятницу вечером на вокзале было многолюдно. В вестибюле собралась большая группа подростков-сноубордистов; они дожидались, когда на одном из висящих под потолком экранов появится извещение о посадке на их поезд. У кого-то из ребят был стереомагнитофон, и все столпились вокруг него, словно вокруг лагерного костра. Громыхание басов временами перекрывало металлическое завывание репродуктора; в воздухе витал запах марихуаны.

С того места в кафе, которое выбрал Том, открывался вид на платформу и прибывающие поезда. Прямо над столиком висела лампа-обогреватель. Том попросил усталую официантку принести ему крепкий черный кофе. Это кафе не хуже любого другого годилось для того, чтобы скоротать время. Но сразу же вслед за тем, как его заказ был выполнен, зазвонил мобильный телефон. Это был Тернбул.

— Есть новости? — Тернбул явно не был настроен беседовать по душам. Тома это вполне устраивало. С Тернбулом его связывали деловые отношения, и он не собирался поддерживать их дольше, чем это помогло бы ему узнать о замыслах Ренуика и о том, зачем ему нужны картины Биляка.

— Да. Но не слишком обнадеживающие.

Том быстро пересказал все, что узнал от Лаша про орден «Мертвая голова» и его исчезновение в конце Второй мировой войны.

— И что нам это дает? — По голосу Тернбула было ясно, что он пришел к тому же заключению, что и Том. — При чем тут тайное общество сороковых годов?

— Понятия не имею. Мне кажется, будто я сейчас знаю меньше, чем в самом начале. И я по-прежнему не понимаю, при чем тут Ренуик и «Хрустальный клинок».

— И что, это все, что сказал Лаш?

— Да, если не считать того, что кокарда с вайссмановской фуражки представляет собой символ ордена. Он думает, что члены ордена могли вытатуировать его у себя на руках. Или, скажем, группу крови. Потому вам и было так трудно разобрать эту надпись.

— Очень может быть, — приободрился Тернбул.

— А у вас какие новости? Узнали что-нибудь о Вайссмане?

— Как вы можете догадаться, архивные сведения довольно скудные. Первое упоминание мы нашли в рапорте одного из военных следователей. Прислан рапорт с севера Германии. Судя по всему, Вайссмана обнаружил патруль, разыскивавший лиц, входивших в руководство нацистской партии. Было это возле польской границы. Он был очень голоден. Рассказал, что был освобожден из Аушвица и бежал от русских, желая выяснить, что сталось с его семьей. Его проверили по базе данных фотографий разыскиваемых. Он не был похож ни на кого из них, а татуировка на руке говорила в пользу его версии. Кончилось тем, что ему предложили на выбор прибежище в Штатах, Израиле или Великобритании. Он выбрал Британию. До войны он учился на химика, и его взяли на работу в фармацевтическую компанию. На этом история заканчивается. Нет даже штрафа за неправильную парковку. Он платил налоги. Жил тихо-спокойно. Образцовый гражданин.

— Он выезжал за границу?

— Обновил паспорт три года назад. Дочь рассказывала, что он якобы ездил в Женеву на конференцию геологов. Похоже, он очень интересовался камнями. Все прочее время он безвыездно провел в Британии.

— Значит, ему было что-то известно. Что-то, что очень интересовало Ренуика или ребят из «Хрустального клинка».

— Похоже, что так. — Пауза. — А Коннолли что-нибудь обнаружил?

Том допил кофе.

— Расскажу через пару часов. Он скоро должен приехать, и мы вместе поужинаем.

Том и Арчи договорились встретиться в ресторане в Альштадте (или Старом городе), в квартале Нидердорф, недалеко от вокзала. Дом, изначально принадлежавший гильдии плотников, был построен в 1336 году, стоял на берегу реки и внешне походил на маленький замок с башенкой и флагштоком.

Затейливая лестница вела на второй этаж, в феодальную столовую, где стены были обшиты дубовыми панелями, окна с цветными стеклами были разделены широкими каменными средниками, на каждом из которых был нарисован герб какого-либо города. Это было излюбленное место городских толстосумов и туристов, но в это время дня здесь было еще малолюдно.

— Виски, — потребовал Арчи, подходя к столику, где поджидал его Том, — без льда.

Официант в затруднении посмотрел на Тома.

— Ein Whiskey, — кивнул он, — ohne Eis. Danke.

Арчи бросил на пол сумку и со вздохом облегчения сел. Официант отправился выполнять заказ.

— Как поездка? — спросил Том.

— Посадку задержали, и стюардесса была усатая, а в остальном нормалек.

— А что сказал Ламмерс? — засмеялся Том.

— Ничего особенного. Из-под шести футов земли и мраморной плиты слышно было неважно.

— Он умер?

— Два года как. Пожар в доме.

— О черт! — расстроился Том. — Значит, опять мы на том же месте, откуда начали.

— Там, да не там, — улыбнулся Арчи. — В том доме сейчас живет его племянница. Я показал ей фотки, а она мне вот что. — Он вынул фотоаппарат и передал его Тому. Том просмотрел снимки.

— Это тот же замок, что на одной из картин.

— Скажи лучше, что это точная копия той картины. Похоже, Ламмерс подарил церкви этот витраж в пятидесятые, после смерти своей жены.

— Значит, он мог знать, где находится оригинал.

— Именно. Вот только где? Если, конечно, он не сгорел вместе с домом. — Арчи шумно вздохнул. — Не возражаешь? — Он вынул пачку «Мальборо». Том покачал головой, и Арчи закурил.

— Важнее понять, что такого особенного в этой картине, почему он вообще решил сделать витраж?

Арчи пожал плечами:

— Уж наверное, не просто потому, что она ему нравилась.

— А что племянница? Она что-нибудь знает?

— Она понятия ни о чем не имела. Видел бы ты ее лицо, когда я показал ей фотографию.

— Что ты имеешь в виду?

— Ту, где Вайссман и два других эсэсовца. Угадай, кого она на ней узнала?

— Ламмерса? — догадался Том.

Арчи кивнул.

— Ее это не обрадовало. Но она таки дала мне вот эту вещицу. — Он полез в карман и, вынув шкатулку, протянул ее Тому.

— Тот же символ. Черное солнце, — сказал Том, указывая на крышку.

— Я так и думал, что тебе понравится, — ухмыльнулся Арчи. — А что же ты не открываешь?

Том повернул ключик и откинул крышку.

— Это Железный крест, — дымя сигаретой, сказал Арчи.

— Не совсем, — задумчиво проговорил Том, вынимая орден из шкатулки. В голубоватом свете люстры черный крест на его ладони грозно пульсировал. Он потрогал его большим пальцем, чувствуя выступающую свастику и надпись: 1939. — Это Рыцарский крест. Мне доводилось такие видеть. Очень похожи на обычные, но отделка богаче. Пряжка у ленточки более затейливая, края не гладкие, а рифленые, и рамка серебряная, а не посеребренная.

— Стало быть, он классом выше?

— Это одна из высших наград Третьего рейха. Если Железных крестов было около миллиона, то этих — не более семи тысяч. У коллекционеров они в большом почете.

— Значит, Ламмерс был либо коллекционером, либо…

— Совершил нечто, за что был награжден особо ценной наградой. — Том повертел крест в руках и нахмурился. — Странно.

— Что?

— На них обычно стоит дата: 1813 — это тогда их впервые отчеканили, во время войны с Наполеоном.

— А на этом что? Я особенно-то не смотрел.

— Сам посмотри. — Том показал Арчи оборотную сторону креста. Там были выгравированы какие-то линии, загогулины и кружочки, похожие на рисунок ребенка. — Не знаю, что это, но такого здесь обычно не бывает.

— Знаешь, а ведь на манекене в доме Вайссмана был такой же крест, — медленно проговорил Арчи. — Я отцепил его, когда снимал китель. Может, стоит его тоже посмотреть.

— Наверняка, — кивнул Том. — А это? — Он взял коробку и потряс ее. — Тут еще что-нибудь есть?

— Не знаю, — улыбнулся Арчи, — посмотри-ка сам.

Том открыл шкатулку и внимательно ее осмотрел. Ничего не найдя, он опустил в нее палец. Глубина шкатулки примерно равнялась одной фаланге.

— Странно, — пробормотал Том.

Он приложил палец к наружной стенке. На этот раз высота составила две фаланги. Шкатулка была мельче, чем ей полагалось.

— Тут двойное дно! — восторженно воскликнул Том.

Арчи кивнул:

— Знаю. Только как до него добраться — бог знает. Я подумал, ты такие штучки видал прежде, так что особо не заморачивался. Боялся — сломаю.

— Случалось, — кивнул Том. — Русские шкатулки-обманки. Там обычно есть выдвижная планка.

В отличие от тех шкатулок на этой не было ни ямки, ни насечки, так что догадаться, какую планку сдвигать, было невозможно. Тогда Том принялся поочередно нажимать на каждую сторону шкатулки, чуть повыше днища, и пытаться ее сдвинуть.

Безрезультатно.

Он повторил попытку, на этот раз направляя усилие не от себя, а к себе. На этот раз правая планка чуть-чуть подвинулась, обнаружив едва заметную, не более четверти дюйма, щель. На этом, однако, дело застопорилось: сколько ни пытался он сдвинуть планку еще немного, ему это не удавалось.

— Попробуй с другой стороны, — посоветовал Арчи.

— А что это даст?

— Может, это был замок, и теперь откроется что-то, что раньше не открывалось.

Кивнув, Том попытался подвинуть левую планку: вперед, назад, вниз и, наконец, вверх. При этой последней попытке планка легко поднялась на два дюйма вверх, и показался миниатюрный ящичек с ручкой из слоновой кости. Том с нетерпением глянул внутрь.

— Ну, что там? — проговорил, вытягивая шею, Арчи.

Глаза Тома блеснули.

— Похоже на ключ.

Ящичек, как и шкатулка, был обит алым бархатом.

В полумраке ресторана ключ сиял потускневшим серебром. Арчи взял его в руки.

— Занятный ключик, верно?

Он был всего лишь около двух дюймов в длину, необычной формы — скорее квадратной, чем плоской. У ключа не было бородки — вместо нее на прямоугольных поблескивающих боках были выгравированы серии шестизначных чисел.

— Похоже на ключ от цифрового замка. Помнишь, как в том банке в Монте-Карло.

— А что ты скажешь об этом?

Изящный гладкий стержень завершала резиновая треугольная ручка, выглядевшая по сравнению с ним неуклюже и уродливо. На ручке была маленькая кнопка, но когда Арчи ее нажал, ничего не произошло. С другой стороны было множество каких-то символов. Тому показалось, что он различает буквы «V» и «С», но не был в этом уверен. Он пожал плечами.

— Это может быть все, что угодно. Инициалы владельца, логотип производителя…

— Ну и что будем делать? — спросил Арчи, убирая ключ обратно в потайное отделение.

— Надо найти то, что открывает этот ключ.

— И как думаешь искать?

— Мы же в Цюрихе. Угадай, что я собираюсь сделать, — улыбнулся Том.

— Нет, только не это.

— Почему нет?

— Радж? — спросил преисполненный подозрений Арчи.

— А кто же еще?

— Ты думаешь, ему можно доверять?

— Я думаю, что у нас нет другого выхода, — твердо ответил Том.

Река Лиммат текла на северо-запад, где находилась индустриальная зона Цюриха, представлявшая собой безрадостное нагромождение приземистых складов и высоченных бетонных фабричных блоков, черные шиферные плитки нависали над массивными пепельно-серыми стенами, печные трубы непрерывно изрыгали клубы грязного дыма.

Том и Арчи поднялись к набережной реки Зиль, пересекли мост Випкингер, прошли по Брайтенштайнштрассе и, наконец, спустились до Амперештрассе, где начиналась крутая лесенка, ведущая к скудно освещенной тропинке, которая шла параллельно берегу реки.

— Ты уверен, что это здесь? — спросил Арчи таким голосом, будто сам очень сильно в этом сомневался.

В тридцати футах над их головами смутно вырисовывалась набережная; у самой земли ее кирпичную кладку покрывали граффити и обрывки плакатов. На противоположной стороне реки в задней стене фабрики виднелось несколько тусклых, грязных окошек, похожих на бойницы.

— Было здесь, когда я приходил сюда в последний раз, — ответил Том.

— А ты сюда приходил? Когда это?

— Три-четыре года назад. Помнишь то дельце в Венеции?

— Да уж, — хмыкнул Арчи, — десять минут — и два Рембрандта. Вот бы всегда так.

— Если бы не Радж, пришлось бы мне сверлить, не забывай.

— Ладно-ладно, — уступил Арчи, — он хороший слесарь.

— Он лучший специалист по замкам, и ты это знаешь.

— Но ты думаешь, ему можно доверять?

Том вздохнул. Вот уже год, как Арчи зажил жизнью мирного обывателя, но его манеру подозревать всех и вся — а особенно когда речь шла о деньгах — это нисколько не смягчило. Дхутта до сих пор был должен им несколько тысяч фунтов за сведения, которые они ему предоставили несколько лет назад. С тех пор он всячески уклонялся от встреч с ними, что и дало Арчи повод подозревать его в злокозненности. По мнению Арчи, всякий человек, не вернувший долг — а тем более не вернувший долг ему, — попадал прямиком в Четвертый круг Ада. Так дела не делаются, и точка.

Том остановился перед стальной дверью в кирпичной стене. Когда-то давно ее выкрасили черной краской, но сейчас она была едва различима под толстым слоем плакатов с рекламой диджей-тусовок, рейвов и прочих местных увеселений. Над дверью висел бросающийся в глаза знак: желтый зигзаг молнии в черном треугольнике.

— Шутишь, — нервно засмеялся Арчи, — здесь?

— Ты же знаешь, как он трясется за свою безопасность. А этот знак отпугнет любопытных.

Том ощупал кирпичную кладку справа от двери, примерно на высоте пояса. Наконец он нашел слегка выступающий кирпич, нажал на него, и за дверью, где-то в недрах насыпи, зазвенел звонок.

— Прошу тебя, Арчи, возьми себя в руки. Не раздражайся. Радж и без того чересчур нервный.

Арчи угрюмо пожал плечами. Внезапно они услышали голос из динамика, хотя ничего похожего на динамик возле двери не было.

— Да? — Голос был тонкий, почти как женский.

— Радж? Это Том Кирк и Арчи Коннолли.

Наступило молчание, потом снова раздался голос:

— Что вам нужно?

— Поговорить.

— Послушайте, у меня нет сейчас денег. Но я могу достать. Завтра. Я достану деньги завтра. А сегодня никак. Я занят. Я очень, очень занят. Завтра, ладно?

Дхутта говорил с сильным индийским акцентом, тараторил, почти не делая пауз.

— Забудь про деньги, — ответил Том, не обращая внимания на сердитый взгляд Арчи, — нам нужна твоя помощь. Считай, что мы в расчете.

Повисло молчание, наконец дверь открылась.

— Половина денег моя, не забывай, — напомнил Арчи, когда они вошли, — в следующий раз, когда надумаешь их кому-нибудь подарить, попробуй спросить меня.

— Ты в карты за один вечер больше проигрываешь, — прошептал Том, — не верю, что ты так уж расстроен.

Они оказались в стальной клетке, в глаза светили прожекторы. По бокам маячили неясные неподвижные фигуры.

— Радж, — позвал Том и прикрыл глаза рукой, чтобы хоть что-то рассмотреть. Перед прожекторами возник силуэт.

— В расчете? — послышался тот же голос.

— Да, — кивнул Том и ткнул Арчи в бок, чтобы и тот это подтвердил. — Мы ничего не замышляем, Радж. Просто хотим посоветоваться.

Прожекторы погасли, и к клетке приблизилась фигурка, гремящая большой связкой ключей. Радж Дхутта был маленький — не выше пяти футов — и гибкий, с изящными руками и тонкими запястьями. У него были волнистые черные волосы, разделенные слева тончайшим пробором, и узкое, кошачье личико; глаза перебегали с Арчи на Тома, будто скачущие по ветке птички, а аккуратно подстриженные усы подрагивали, словно конские хвосты.

Он наконец нашел ключ и открыл замок. Затем второй; перед тем как открыть третий, он замешкался.

— Значит, мы с вами, джентльмены, заключили соглашение? — все еще немного недоверчиво спросил он.

— Да, — кивнул Том.

— Чудесно, — широко улыбнулся он, — превосходно.

Клетка наконец открылась, и Том с Арчи вошли в комнату. Дхутта тут же захлопнул дверь клетки, и все запоры защелкнулись.

— В таком случае обменяемся рукопожатиями. — Он схватил руку Тома и яростно ее потряс; хватка у него была на удивление крепкая.

— Насколько я знаю, вы с Арчи прежде не встречались? — спросил Том, высвобождая руку.

— О нет. — Дхутта повернул улыбающееся лицо к Арчи: — Приятно наконец познакомиться с вами, мистер Коннолли.

Они неуклюже пожали друг другу руки, словно друзья детства, возобновляющие полузабытое знакомство.

— Есть здесь место, где мы можем поговорить? — спросил Том, не желая терять времени.

— Мои извинения, — отвесил полупоклон Дхутта, — я и в самом деле никудышный хозяин. Пойдемте, пойдемте.

Он побежал в дальний конец комнаты. Том только сейчас рассмотрел, что окружавшие их неясные фигуры были в действительности разрозненными частями проржавевшего заводского оборудования, давным-давно списанного за ненадобностью. Пол и стены были из неотшлифованного бетона, распространявшего влажный затхлый запах.

— Что это за место? — спросил, озираясь, Арчи. — Что тут было?

— Старая подстанция. — Дхутта повел их вверх по небольшой лесенке к еще одной стальной двери, которую открыл с помощью другого набора ключей.

— Вы здесь живете? — снова спросил Арчи.

— Нет-нет. Это всего лишь моя мастерская. Я обретаюсь наверху, в доме. Однако сюда можно попасть через погреб, поэтому у меня нет необходимости выходить оттуда. Пойдемте, пойдемте, — снова позвал он, перед тем как исчезнуть за следующей дверью.

Во время своего предыдущего визита Том не был допущен сюда: Дхутта настоял, чтобы он подождал его в маленькой темной прихожей, из которой они только что вышли. Теперь он увидел, что за дверью находится большой зал; сводчатый кирпичный потолок был футах в двадцати над их головами, по периметру его горели лампы с большими, словно зонтики, металлическими экранами. Бетонный пол был чисто вымыт и устлан сшитыми вместе ковриками, напоминавшими мягкое и теплое стеганое одеяло.

— Чай? — выжидательно посмотрел на них Дхутта. — У меня много разного чая, мой дядя присылает мне из Калькутты. «Эрл Грей», «Дарджилинг», «Ассам», «Нилгири». Все, что пожелаете. Я только вскипятил чайник.

— «Эрл Грей», — ответил Арчи, продолжавший удивленно оглядывать комнату.

— Кофе. Черный, — сказал Том, вызвав явное неодобрение Дхутты.

— Как пожелаете. Прошу вас, располагайтесь. — Дхутта указал влево, на два обшарпанных диванчика, поставленных по обеим сторонам старого ящика из-под чая, а сам шмыгнул к раковине и занялся чашками и молоком.

Том и Арчи положили на пол сумки и сели.

— Должен признать, я удивлен видеть вас, мистер Том. Я слышал, вы больше не нуждаетесь в моих услугах.

— Это правда. Мы с Арчи завязали.

— В бизнесе совсем не осталось джентльменов, — сокрушенно посетовал Дхутта, — молодежь не имеет того почтения.

— Все меняется, Радж, — ответил Том.

— Последователи индуизма сказали бы, что вы перешли в стадию Ванапрашта, или Отдохновение, когда вы снимаете с себя ответственность за молодое поколение и беретесь за бескорыстные труды, — торжественно провозгласил Дхутта.

— А что потом? — с деланной серьезностью спросил Том.

— Саниас. Полное обновление внутреннего мира и единение с Богом.

— Думаю, мне до этого еще далеко, — засмеялся Том.

Дхутта подал им чашки и опустился на диванчик напротив.

— А вы ничего не будете? — спросил Арчи.

— Только это. — Дхутта достал из-за спины бутылочку с яркой цветной микстурой от кашля. Том и Арчи с изумлением смотрели, как он отвернул крышечку и сделал большой глоток, осушив бутылку чуть ли не на четверть.

— Вряд ли это пойдет вам на пользу, — нахмурился Арчи.

— Лучше предотвратить болезнь, чем потом лечиться, мистер Арчи, — очень серьезно ответил Дхутта. Он показал на полку повыше раковины, сплошь заставленную склянками с всевозможными пилюлями, витаминами и какими-то непонятными снадобьями, не говоря уже о бутылочках с микстурами всех цветов радуги. — Не желаете ли чего-нибудь? — воодушевившись, предложил он. — Может быть, от малярии или сенной лихорадки?

— Мы пришли, чтобы узнать у вас кое-какую информацию, — твердо сказал Том.

— Информацию? — Дхутта с сожалением отвернулся от полки с лекарствами. — Какую информацию?

— Мы хотим вам кое-что показать, — сказал Том, — само собой разумеется, что это должно остаться между нами.

— Ну конечно. Я же знаю правила.

Том поставил на старый ящик из-под чая шкатулку из орехового дерева.

Взяв шкатулку, Дхутта не спешил ее открывать, пальцы его ощупывали инкрустацию — свастику с двенадцатью лучами.

— Это?

— Нет. Внутри.

Дхутта открыл шкатулку. Она была пуста. Он нахмурился, потряс шкатулку и снова ее осмотрел. Том с интересом следил за ним, гадая, сколько времени уйдет у него на то, чтобы понять, что у шкатулки двойное дно, и додуматься, как открывается секретное отделение. Но почти сразу четырьмя быстрыми движениями Дхутта нащупал отодвигающуюся планку и нашел секретный ящичек.

— Осталось открыть, — улыбнулся Том.

Но Дхутта его не слушал. Он уже выдвинул ящичек и, схватив ключ, вертел его в руках. Его усы подрагивали от любопытства;

— Ну и ну! — воскликнул он. — Интересно. Очень интересно. Могу я спросить вас, мистер Том, где вы нашли это?

Том поднял брови и сжал губы, всем своим видом показывая, что не хочет рассказывать больше, чем то необходимо.

Дхутта пожал плечами.

— Как я вижу, не все изменилось, — сухо заметил он.

— Как думаете, что открывает этот ключ?

— Сейф. Банковскую ячейку. Во всяком случае, что-то очень важное.

— А буквы? Они вам ничего не говорят?

Дхутта покосился на вытисненные на резиновой ручке буквы.

— Похоже на «V» и «С», — сказал он, покачав головой, — но это невозможно.

— Что вы имеете в виду?

— Это логотип «Фельца и Кº». Это такой частный банк. Но Фельц уже давно не предоставляет депозитных ячеек.

— Никогда о таком не слышал, — пожал плечами Том.

— О нем знают только те, кто держит там деньги. — Дхутта покрутил пальцами ключ. — Они обосновались здесь, в Цюрихе. Это очень престижный банк. Очень засекреченный. У них нет рекламы, нет даже объявления. Если они посчитают, что ваш капитал их устраивает, они сами вас найдут.

— Значит, это их ключ, иначе зачем бы здесь их инициалы, — настаивал Том.

— Пойдемте, джентльмены. — Дхутта легко спрыгнул с дивана, подбросил ключ в воздух и ловко его поймал. — Я хочу кое-что проверить.

Зал был разделен натрое длинными металлическими стеллажами. Пространство, где они только что сидели, представляло собой импровизированную гостиную. Через проем в металлической баррикаде они попали в «комнату», которая, судя по всему, служила Раджу мастерской.

Там было несколько токарных, шлифовальных станков, дрели, пилы и какие-то еще приспособления: одни прикреплены к низенькому верстаку, другие ни к чему не прикреплены; под ногами потрескивала металлическая стружка. Полки были до отказа забиты коробками со слесарными, шлифовальными, сварочными инструментами. Но самым примечательным была дальняя стена: к металлическим полкам там были приварены большие черные доски, и на них висели тысячи ключей. Ключи от квартир, автомобилей, сейфов, касс — ключи всех размеров, всех форм и цветов поблескивали в свете ламп, будто какая-то гигантская кольчуга.

Не задерживаясь, Дхутта повел их за стеллажи, в дальнюю часть зала. Войдя туда, Арчи присвистнул, и Том понимал почему. Мастерская, где они только что были, была примитивной, грязной и пропахла машинным маслом. Здесь же было гармоничное, ухоженное царство кремния и нержавеющей стали.

Вдоль дальней стены выстроилось шесть или семь ЖК-панелей, каждая со своим системным блоком; их экраны мерцали, словно небольшие лужицы. В левом углу два компьютера изнывали под грузом маршрутизаторов, брандмауэров, серверного и телекоммуникационного оборудования. Сканеры, принтеры, пишущие дисководы и какие-то еще устройства, о назначении которых можно было только догадываться, боролись за место под солнцем у правой стены; лампочки у них мигали, словно электрическая реклама на Таймс-сквер. Слева во всю стену распластались три плазменных экрана; каждый показывал свой канал. На одном — Том заметил — шел крикет.

Изумление Арчи не укрылось от Дхутты.

— Тяжкая поступь прогресса, мистер Арчи, — восторженно объявил он, обводя рукой комнату, — люди все чаще доверяют цифрам и все реже пружинам и стопорам. Но замок остается замком, и я должен предугадывать его совершенствование, будь то механические премудрости или бинарный код.

Он достал из-под стола табурет и, включив лампу, внимательно осмотрел ключ.

— Как я и думал! — воскликнул он спустя несколько секунд. — Трехмерная лазерная переменная матрица, — почтительно понизив голос, проговорил он.

— Что это значит? — требовательно спросил Арчи.

Дхутта с улыбкой повернулся к нему:

— У этого ключа нет бородки, мистер Арчи, вы сами видите. Когда вы вставляете его в замок, четыре электронных глаза осматривают эти выжженные лазером метки, чтобы убедиться, что они единственно верного размера и расположены так, как нужно. Скопировать такой ключ почти невозможно.

Том кивнул, бросив взгляд на Арчи.

— И если я не ошибаюсь… — Дхутта направил ключ на привинченную к стене черную коробочку и нажал кнопку в резиновой ручке. Немедленно вслед за тем на ближайшем к ним экране замелькали длинные столбцы цифр.

— Что это? — спросил Том.

— Когда ключ вставлен в скважину и код прочитан, вам следует нажать на эту кнопку, чтобы с помощью инфракрасного излучения осуществить обмен данными с механизмом запора. Вот оно, — он указал на экран, — судя по всему, это алгоритм, возможно, величиной в 128 бит. Очень трудно взламывается. Сложная математическая формула меняет код через регулярные интервалы, один раз в день или в неделю, в зависимости от программы. Пока коды не совпадут, замок не откроется.

— Вы видели что-то подобное раньше?

— Только один раз, — задумчиво кивнул Дхутта, — у северокорейских военных. Ключ для доступа к их ракетным шахтам. Правда, они настаивали на дополнительном уровне безопасности.

— Что это значит?

— Ключ может потеряться, его могут даже выкрасть. — Он белозубо улыбнулся Тому и многозначительно ему подмигнул. — Биометрический анализ поможет убедиться, что человек, вставивший в скважину ключ, имеет право это делать.

— Анализ чего?

— В случае с северными корейцами — отпечатков пальцев.

— Значит, мы не можем воспользоваться ключом без…

— Радж, — перебил его Арчи, — сколько цифр имеет обычно номер счета в швейцарском банке?

— Между восемью и шестнадцатью. Это зависит от величины банка и системы охраны.

— Значит, последовательность их десяти цифр вполне может оказаться таким номером?

— О да, — кивнул Дхутта.

— К чему это ты клонишь? — заинтересовался Том.

— К тому, что, может, теперь мы знаем, зачем Кассиусу понадобилась рука Вайссмана. Татуировка была номером банковского счета.

— Но получается, что у Вайссмана был номер, но не было ключа, — засомневался Том.

— То, что мы не нашли ключ, еще не значит, что его там не было.

— И мы не знаем, может быть, у Ламмерса тоже была татуировка, — медленно проговорил Том, начиная понимать логику Арчи. — Возможно, они оба имели доступ.

— Может быть, — согласился Арчи, — тем более если они прятали что-то ценное. Одна загвоздка: они оба умерли. Может, мы и правы про ключ и про номер, но найти нам ничего не удастся.

— Ты думаешь? — улыбнулся Том.

Это было что-то вроде автомастерской: на дальней стене были аккуратно развешаны инструменты, в бетонном полу виднелись маслосборники и смотровые люки. В глубине гаража стояли два больших гидравлических домкрата, громоздких, как танки, их стальные плунжеры слабо поблескивали в полумраке.

— Почему нельзя было сразу встретиться здесь? — сердито спросил Ренуик, изо рта у него вылетело облачко пара и тут же растаяло. — Не пришлось бы устраивать весь этот цирк.

Хотя их исчезновение из отеля прошло вполне успешно, он все еще не мог успокоиться, отстраниться от событий сегодняшнего вечера. Он сделал свое положение уязвимым — теперь он это понимал, — отдался на волю людей, которых не знал и которым не доверял. Это была ошибка. И словно этого было еще недостаточно, от сырости и холода у него заныла искалеченная рука.

— Вечером здесь были рабочие, — терпеливо разъяснил Гехт. — Хозяин гаража — наш единомышленник. Он разрешает нам собираться здесь, когда рабочий день заканчивается, но не раньше. — Он помолчал. — К тому же Дмитрий осторожничает. — В голосе, Гехта появились извиняющиеся нотки. — Он не хотел рисковать: вдруг бы кто-нибудь нас подслушал.

— Нас чуть было не поймали с его осторожностью! — рявкнул Ренуик, яростно массируя сустав больной руки. — В следующий раз я сам буду назначать место встречи, а вы не будете устраивать из дела маскарад. — Он пнул форму пожарного, которую сразу же по прибытии снял и с отвращением швырнул на пол.

— Следующего раза и не будет, — заверил его Гехт, — вы теперь один из нас.

— Я сам по себе, — отрезал Ренуик, — мы заключили сделку. Не более того.

— Как хотите, — пожал плечами Гехт. — А ваш план? Вы не собираетесь отступать?

— Естественно, нет. Да к тому же благодаря вам теперь это и невозможно. Напрасно вы убили Вайссмана.

— Может, стоило рассказать нам все раньше. — В голосе Гехта сквозило еле уловимое раскаяние, но на большее Ренуик и не рассчитывал.

— Может, вам вообще не стоило соваться. Ваша жадность подставила под удар все наше дело.

— Вы думаете, у него получится? — нервно спросил Гехт.

— Если у кого и получится, так это у него.

— Откуда вам знать?

— Потому что он лучший. И потому что у него есть стимул к действию.

— Какой еще стимул?

— Самый важный. Я. Все, что нам нужно делать, — это наблюдать и выжидать. — Ренуик достал из кармана золотые часы и взглянул на них. — Да, между прочим, а куда подевались ваши молодчики?

— Понятия не имею, — нахмурился Гехт, — должны были уже вернуться. А, вот они…

К гаражу подкатила машина; на мгновение сквозь щели в железных стенах потек желтый свет. Двери отворились, потом закрылись, послышались приглушенные голоса, звук приближающихся шагов и шуршание, будто по земле волокли что-то тяжелое. Спустя мгновение в узкую дверцу постучали, и она громко задребезжала.

Гехт открыл дверь. Вошел Конрад, за ним Карл и Флориан, тащившие по полу большой мешок, за ним тянулся грязный, пыльный след. Все трое были в штанах от пожарных костюмов, но куртки сняли, оставшись в одних майках, и усиленно потели от натуги. Ренуик увидел, что их мускулистые торсы покрыты змеящейся зловещей татуировкой.

— Были проблемы? — спросил Гехт.

— Nein, — ответил Конрад, — только вот этот визжал, как девчонка.

Карл и Флориан загоготали и поставили мешок стоймя. Конрад вытащил из-за левого голенища большой охотничий нож и перерезал веревку, которой был завязан мешок. Мешковина упала, словно плотная занавесь, и взглядам предстал консьерж из отеля. Рот его был заклеен упаковочным скотчем, лицо искажено страхом. Конрад толкнул его на деревянный стул и быстро примотал лодыжки скотчем к ножкам стула, а руки — к подлокотникам.

К пленнику подошел Гехт. Не говоря ни слова, он размахнулся и ударил его в скулу; голова мотнулась, как у игрушечного клоуна. Консьерж медленно поднял голову, его обезумевшие от ужаса глаза были широко распахнуты, губы силились что-то сказать. Гехт снова ударил его, на этот раз так сильно, что он повалился со стулом на пол, в воздух взметнулась тонкая струйка мочи.

— Обоссался, — заржал Карл, — грязная свинья.

— Поднимите его, — рявкнул Гехт.

Ухмылка Карла тут же испарилась, он вернул стул в исходное положение.

— Теперь слушай меня внимательно, — Гехт наклонился к консьержу, так что их лица отделяло всего несколько дюймов, — я собираюсь задать тебе несколько вопросов и послушать, как ты на них ответишь. Каждый раз, как мне покажется, что ты лжешь, я буду давать Конраду знак, чтобы он отрезал один из твоих пальцев. Когда пальцы закончатся, мы перейдем к более чувствительным отросткам. — Он кивнул на темное пятно между ног пленника. — Ты меня понимаешь?

Консьерж изо всех сил закивал, пытаясь сморгнуть слезы.

— Хорошо. — Гехт выпрямился и кивнул Конраду. Тот наполовину сорвал скотч со рта консьержа, так что при каждом вздохе пленка трепыхалась, словно привязанная к вееру ленточка.

— Как тебя зовут?

— Николас, — послышался невнятный ответ, — Николас Ганс.

— Так, Николас Ганс. Как эти люди нас нашли? Это ты им позвонил?

Консьерж закивал, из глаз его текли слезы.

— Простите… простите…

— Ничего, — миролюбиво произнес Гехт. — Почему ты позвонил им?

— Несколько дней назад ко мне пришли два человека, — выдавил Ганс, судорожно сотрясаясь от рыданий. — Они показали мне фотографию и сказали, что заплатят десять тысяч евро, если я позвоню им, когда появится этот человек.

— Кто были эти люди? Полиция, разведка, Интерпол?

Ганс покачал головой:

— Я… не знаю. — Он помолчал. — Они не сказали.

Гехт выпрямился, посмотрел на Конрада и едва заметно кивнул. Тот наклонился, снова заклеил рот консьержа скотчем и схватил его за руку. Отчаянно дергаясь, Ганс сжал руку в кулак, но все было напрасно. Конрад разжал ему пальцы и распластал ладонь по широкому деревянному подлокотнику. Консьерж закричал, и в этом приглушенном звуке, эхом отразившемся от стен, с трудом можно было узнать человеческий крик.

Конрад приставил лезвие к указательному пальцу чуть повыше сустава и принялся пилить. При виде крови консьерж побледнел и затрясся. На несколько секунд он потерял сознание, но потом снова пришел в себя. Конрад, с силой нажимая ладонью на лезвие, медленно водил им по пальцу, добрался до кости и, наконец, с хрустом отделил окровавленный палец.

Гехт поднял этот страшный обрубок плоти и подержал его перед налитыми кровью глазами консьержа. Плечи Ганса затряслись, и его начало рвать. Гехт оторвал скотч, и рвота хлынула Гансу на рубашку.

— Дайте ему воды, — приказал Гехт. Тут же появился стакан, и Гехт прижал его к губам Ганса. Тот благодарно принялся глотать воду.

— Полегчало, Николас? — спросил Гехт. Ганс закивал, губы у него тряслись, дыхание прерывалось. — Хорошо. Дыши глубже, это поможет. Теперь я снова задам тебе тот же вопрос. Кто были те люди?

— Они не сказали, — закричал чуть не плача Ганс. — Они только показали мне фотографию и велели позвонить. Я не спрашивал. Я не хотел ничего знать. О Господи, мой палец! Мой палец!

— А кто был на той фотографии? Я?

Консьерж замотал головой.

— Он? — Гехт кивнул на Конрада, тот по-прежнему держал в руках нож, с лезвия на пол капала кровь.

— Нет.

— Не лги! — закричал Гехт.

Конрад снова схватил консьержа за руку.

— Я не лгу! — завопил тот. — Это был он! — Окровавленная культя его указательного пальца дергалась, он силился показать, хотя не мог даже двинуть рукой. — Это был он. Герр Смит.

— Я? — насторожился Ренуик.

— Да, да, ради всего святого, да! — простонал консьерж.

Гехт подошел к Ренуику.

— Что это значит? — негромко спросил он.

— Что бы это ни значило, это касается только меня.

— Почему?

Ренуик пожал плечами:

— У меня свои проблемы. К вам они отношения не имеют.

— Имеют, раз мы чуть не засветились, — настаивал Гехт.

— Этим людям просто повезло. Они показывали несколько дней назад мое фото, и так вышло, что я там появился. Скорее всего они возят эту фотографию по всей Европе. Это лишний раз доказывает, что впредь мы должны избегать публичности.

— Что ж, хотя бы в этом мы с вами согласны.

— Эй, босс, а с этим что делать? — закричал Конрад. Ганса только что снова вырвало.

— Убейте его, — негромко сказал Ренуик.

— Убить? — По голосу Гехта было ясно, что он собирался принять другое решение. — Зачем?

— Он видел меня, он видел вас, он видел это место, — сухо и методично перечислил Ренуик, — кто знает, что у него на уме. Убейте его.

— Тогда обо всем разнюхает полиция.

— Тьфу! — Ренуик оттолкнул Гехта, выхватил у Конрада нож, схватил Ганса за волосы и закинул ему голову. Одним движением он перерезал консьержу горло, оставив на шее красный, напоминающий жуткую улыбку полукруг.

Тело несчастного выгнулось, словно через него пропустили электричество, и наконец бессильно повисло, голова свесилась набок, на грудь хлестала кровь.

Ренуик протянул нож Гехту, его глаза сверкали.

— Отныне, Иоганн, мы будем делать все так, как я скажу. Никаких свидетелей. Никаких опрометчивых действий. Никаких улик.

С разных сторон к обшарпанной зеленой скамейке подошли двое. Один из них — тот, что был старше, — сел и раскрыл свежий номер газеты «Экип», из передовицы которого явствовало, что клуб «ПСЖ» вот-вот заключит очередной контракт на кругленькую сумму. Тот, что был помоложе, прошел еще около двадцати ярдов, остановился, огляделся и, пройдя оставшееся расстояние, сел на скамейку рядом с первым.

У обоих на мизинце левой руки были одинаковые золотые кольца с гравировкой: решетка с двенадцатью квадратиками, в одном из них — маленький бриллиант. Отличие было лишь в расположении: у того, кто постарше, камень был в левой нижней части решетки, у младшего — в правой верхней.

— Зачем вы меня вызвали? — пробормотал первый, прячась за газетой.

— Дела плохи, — проговорил второй, едва разжимая губы, не отводя глаз от озерца, обрамленного неубедительной «римской» колоннадой. — Я подумал, что вам будет интересно об этом узнать.

— Вы и так выходите на связь только тогда, когда у вас плохие новости, — пожаловался первый, — не понимаю, почему на этот раз…

— Кирк делает успехи.

— Тсс, — раздраженно проворчал первый. — Какие еще успехи?

— Значительные. По крайней мере вчера один из его подручных был у племянницы Ламмерса.

Воцарилось молчание. Неподалеку раздались детский смех и бренчание музыкальной карусели; ярко раскрашенные лошадки пустились вскачь по нескончаемому кругу.

— Она ни о чем не догадывается, — ответил наконец пожилой. — К тому же мы все в доме перевернули, перед тем как поджечь. Все было чисто. Ничего примечательного.

— Если не считать витража в местной церкви.

— Какого еще витража? — Пожилой опустил газету. Раздражение его как рукой сняло.

— Замок. Замок-пирамида.

— Merde![8] — выругался пожилой по-французски.

— Это еще не все. Она что-то ему дала. Мы не знаем что, но пришел он к ней с пустыми руками, а ушел с сумкой.

Наступило молчание. Пожилой раздумывал над его словами.

— А где он сейчас, этот приятель Кирка? И где, если уж на то пошло, сам Кирк?

— В Цюрихе. Он приехал, чтобы встретиться с Лашем.

— Лаш! — с презрением воскликнул пожилой. — Этот старый болван никогда…

— Сэр, — перебил второй, — простите меня, но я думаю, что пора уже… перейти к более радикальным мерам. Отныне недостаточно полагаться лишь на провидение и людскую некомпетентность.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу этим сказать, что Кирку хватило нескольких дней, чтобы от Вайссмана выйти на Ламмерса. В то время как нам понадобилось три года на то, чтобы проделать тот же самый путь, но с другого конца. Я хочу сказать, что он нашел витраж. Витраж, о существовании которого мы даже не подозревали. Я хочу сказать, что он вышел на Лаша. Вы можете быть о Лаше какого угодно мнения, но он знает о той эпохе больше, чем кто бы то ни было другой. Как вы думаете, сколько времени пройдет, прежде чем он начнет делать выводы? И сколько времени пройдет до того момента, как ему повезет?

— А Кассиус? — угрюмо спросил пожилой. — С ним-то вы хотя бы разобрались?

— Нет. — Его собеседник покачал головой и отвел взгляд. Мимо пробежала собака и справила нужду посреди посыпанной гравием дорожки. Ее хозяин шел следом, разговаривал по мобильному телефону и курил, привычно игнорируя таблички с вежливыми просьбами держать собаку на поводке и убирать ее экскременты. — Мы почти добрались до него прошлым вечером в Мюнхене, но ему удалось уйти. Судя по всему, он теперь действует не один.

— Правильно сделали, что вызвали меня, — ворчливо согласился пожилой. — Если они обнаружат, за чем в действительности охотятся, это только распалит их. Мы должны принять меры. Ситуация выходит из-под контроля. Если мы не начнем действовать сейчас, завтра может быть уже поздно.

— И какие же меры?

— Витраж должен быть уничтожен.

— Это само собой. А Кирк?

— С ним надо покончить. С ним, его партнерами и со всеми, с кем он контактировал. Найдите их и убейте. Мы не можем больше полагаться на удачу.

Спал Том плохо. Хотя диванчики Дхутты были вполне удобны для сна, Том был так возбужден, что заснуть ему удалось только после часа ночи, причем пробудился он уже в начале седьмого. Ренуик, Вайссман, Ламмерс, Биляк. Какая между ними связь? Что было им известно об ордене? А об этом «Черном солнце»?

В конце концов, не в силах больше выносить храп Арчи, он встал, принял душ, надел джинсы и свежую рубашку с открытым воротом.

Он прождал до половины десятого, прежде чем отправиться будить Арчи с чашкой кофе. Арчи громко протестовал, ссылаясь на ранний час. Арчи был сова: в офис он заявлялся не раньше полудня, зато сохранял работоспособность до поздней ночи. Что до Тома, с ним все было в точности до наоборот.

— Да где пожар-то? — упрекнул его Арчи, кутаясь в простыню и сжимая в ладонях чашку с кофе.

— Я связался с Тернбулом и рассказал о том, что мы нашли. Он согласился прислать нам с курьером-медиком руку Вайссмана. Курьер скоро подъедет.

— Ты поднял меня с постели из-за курьера! — воскликнул Арчи.

— Только не говори мне, что тебе хорошо спалось на такой постели. — Том лягнул диван, и над ним поднялось облако пыли.

— Да уж, — ворчливо согласился Арчи.

Где-то зазвенел звонок, и несколько минут спустя появился Дхутта; усы у него были заново напомажены, влажные волосы блестели. Он нервно перебирал янтарные четки.

— Доброе утро, джентльмены. — Он по очереди кивнул каждому из них. — Надеюсь, вы хорошо спали. Прошу прощения, но, кажется, ко мне пришел гость.

— Вообще-то, я думаю, это ко мне, — признался Том.

— Вот как?

Том уловил в голосе Дхутты нотку озабоченности.

— Мне нужно было получить посылку, и я рассказал, как пройти к задней двери. Не беспокойтесь, — добавил он, увидев выражение лица Дхутты, — им можно доверять.

— И что ты рассказал? — засмеялся Арчи. — Второй кирпич справа, и стойте хоть до обеда?

— Примерно, — улыбнулся Том. Снова раздался звонок. Том повернулся к Дхутте: — Простите, что не сказал вчера, мы и так порядком усложнили вам жизнь.

Дхутта только отмахнулся, хотя по тому, как напряглись его плечи, можно было понять, что он раздражен; Все эти встречи были ему явно не по нраву, но что поделаешь?

— Если вы говорите, что им можно доверять, мистер Том, другой гарантии мне не нужно. Пойду впущу этих людей.

Арчи встал и зевнул. На нем были синие трусы и белая футболка, такая же мятая, как та щека, на которой он спал. Том подумал, что лишь второй раз в жизни видит Арчи без костюма, и вид у него был довольно странный.

Из коридора донеслись голоса: один — Дхутты, другой — явно женский. Арчи удивленно вскинул голову.

— Сюда, пожалуйста, — послышались приглушенные разъяснения Дхутты.

Спустя мгновение в комнату вошла Доминик, безупречная, как всегда, светлые волосы были прекрасно уложены и скреплены серебряным гребнем. Арчи сграбастал свои простыни и стыдливо ими прикрылся.

— Доброе утро, Доминик. — Том поцеловал ее в обе щеки.

Она крепко обняла его и шепнула в ухо:

— Я скучала по тебе.

— И я скучал, — он ответно обнял ее, — и Арчи тоже. — Она отошла в сторону. — Хорошо долетела?

— Чудненько. Привет, Арчи. Как спалось?

— Могла бы и предупредить, что приезжаешь, — упрекнул он ее.

— И отказать себе в удовольствии увидеть твое выражение лица? Ну уж нет! — засмеялась она.

Арчи схватил вешалку с костюмом и заковылял в ванную, старательно придерживая сползающие простыни.

— Я только что сварил кофе, — сказал Том, когда Арчи, в последний раз бросив на них испепеляющий взгляд, скрылся за дверью. — Будешь?

— Конечно.

— За тобой не было хвоста?

— Нет. Я несколько раз проверяла, но ничего такого не было.

— А Тернбул приехал вчера вечером, как договаривались?

— Вообще-то нет. Он позвонил мне после разговора с тобой, и мы условились встретиться сегодня утром в аэропорту. Он не хотел, чтобы она пробыла всю ночь вне морозильника.

— А что таможня?

— Без проблем. — Она улыбнулась Тому в благодарность за кружку с кофе. — Никогда не думала, что перевозить отрезанную руку так просто.

— Пара пустяков, — присел рядом с ней Том, — это очень удачная легенда. Мы с Арчи частенько ею пользовались. Если сопроводительные документы в порядке, в контейнер они даже не заглядывают. Им ни к чему проблемы: вдруг какой-нибудь несчастный малыш умрет, пока они будут держать у себя его новое сердце или почку. А как насчет орденов?

— Их мы тоже привезли. Арчи был прав: у Вайссмана тоже был Рыцарский крест.

Она вынула из кармана конверт и протянула его Тому. Он открыл его, вытряс крест на ладонь, перевернул, вгляделся в него и довольно кивнул:

— Да, тут такие же странные отметины.

— Еще я захватила фотографии картин Биляка. Подумала: вдруг пригодятся.

— Молодчина.

— Кстати, ты заметил там дырочки?

— На картине? Да. А что?

— Просто они необычные. Очень аккуратные. Все одного размера. Как будто они там не случайно.

— Тогда я не понимаю, зачем кому-то понадобилось делать их нарочно? — пожал плечами Том. — Разве только чтоб ее испортить.

Тут из ванной вышел Арчи; надев костюм, он, судя по всему, вновь обрел присущее ему хладнокровие, словно привычная одежда была частью его личности.

— Я хотел спросить вас, мистер Том, что это такое? — Дхутта указал на крышку шкатулки, в которой был спрятан ключ.

— Нацистский символ, — объяснил Том, — свастика с двенадцатью лучами вместо четырех, каждый луч обозначает человека. Этот символ называется «Черное солнце». Слышали о таком?

— Нет, — покачал головой Дхутта, постукивая пальцем по изображению, — а ведь свастика — индуистский символ, мистер Том.

— Да, — кивнул Том, припоминая рассказ Лаша.

— Это слово пришло из санскрита, там оно означало «нечто хорошее, что сбудется». В священных текстах оно могло обозначать Брахму, то есть, удачу, или Самсару, то есть возрождение. — Он посмотрел на Тома, голос его звучал задумчиво. — Я вот думаю, чем оно станет для вас, мистер Том?

«Фельц и Кº» занимали угловое здание в одном из самых дорогих районов Цюриха. Оно было выстроено примерно в середине XIX века в неоклассическом стиле, но с раздражающими глаз элементами эклектики: огромные каменные колонны центрального портика были не то ионическими, не то коринфскими.

Куда больше впечатляло то, что в то время, как бешено росли цены на землю и владельцы окрестных участков, пытаясь выбить из своей собственности как можно больше, возводили на них небоскребы, банк Фельца оставался двухэтажным, прячась в тени окруживших его махин. И это удостоверяло его преуспеяние и надежность куда лучше, чем то могла бы сделать сверкающая башня.

В маленьком мраморном вестибюле их встретил человек, одетый в элегантный костюм из голубой фланели. Можно было подумать, что они попали в частный дом, а не в банк; по обеим сторонам бронзовой двери, которая, как догадался Том, вела в основной вестибюль, стояло два столика: мраморные столешницы, ножки из слоновой кости с золотой инкрустацией в виде гирлянды из листьев. На каждом столике стояло по массивной железной вазе.

— Guten Morgen, meine Herren[9].

— Guten Morgen, — ответил Том и сразу же перешел на английский: — Мы к господину Фельцу.

Охранник нахмурился, будто услышал что-то неприятное, и скептически оглядел их, особенно Тома, одетого в линялые джинсы и старые кроссовки.

— А вам назначено?

— Нет.

Охранник скривил губы, будто услышал забавную шутку.

— Прошу прощения, но герр Фельц очень занятой человек. Если вы оставите ваше имя и номер телефона, я найду кого-нибудь, кто вам перезвонит. — Он мотнул головой в сторону двери, давая понять, что им следует уйти.

— У нас здесь ячейка. Мы хотим ее проверить прямо сейчас.

Теперь уже их собеседник рассмеялся открыто:

— Здесь нет никаких ячеек. У нас тут банк, а не камера хранения.

— Скажите герру Фельцу, что у нас есть ключ, — Том покрутил ключом под носом у охранника, — и что мы не уйдем, пока он с нами не встретится.

Охранник неуверенно посмотрел на ключ, потом на Арчи, который, в подтверждение слов Тома решительно кивнул.

— Ждите здесь, — буркнул он и, подойдя к столику слева от двери, вынул из-за железной вазы черный телефон. Еще раз осмотрев посетителей, он набрал номер из трех цифр. — Герр Фельц? — Он повернулся так, чтобы они не могли слышать разговор, и, то и дело поглядывая на ключ, энергично кивал на все, что говорилось на другом конце провода. Затем он спрятал телефон обратно. Плечи его распрямились, он немного помедлил, прежде чем повернуться к ним, на лице его теперь сияла лучезарная улыбка. — Прошу прощения, джентльмены. Конечно, герр Фельц вас немедленно примет. Сюда, пожалуйста.

Он открыл бронзовую дверь и пропустил их внутрь. Как Том и думал, за дверью оказался настоящий вестибюль, с обшитыми темными панелями стенами и множеством мрачных портретов преуспевающих на вид бизнесменов. Мраморный, в черно-белую клетку, пол усиливал звук их шагов, они повернули налево и вслед за охранником вошли в небольшой кабинет. Там яростно били по клавишам две секретарши, экраны их компьютеров были заключены в коробки из меди и красного дерева, словно простой дисплей мог уронить престиж банка.

— Вашу одежду, пожалуйста, — благоговейно прошептал охранник. Он принял их вещи и аккуратно повесил на стоявшую у дальней стены железную вешалку. Затем он хотел было взять у Тома портфель, но, когда тот, твердо взглянув ему в глаза, покачал головой, сразу же уступил. После этого охранник негромко постучал в массивную деревянную дверь, по обе стороны которой и сидели секретарши. На медной табличке было каллиграфически выгравировано: «Рудольф Фельц, директор».

Ответа не последовало. Проследив взгляд охранника, Том увидел слева от двери миниатюрную лампочку. Свет был красный, и они терпеливо стояли и слушали, как с пулеметной скоростью стучат по клавишам секретарши, пока наконец он не стал зеленым. Охранник открыл дверь, жестом пригласил их войти и, когда они последовали его указанию, закрыл ее.

В окно слева светило зимнее солнце, деля комнату на две половины: светлую, где стояли Том и Арчи, и темную. Несмотря на неравномерное освещение, Том видел, что кабинет Фельца оформлен так же консервативно, как и та часть здания, что они уже видели: мягкий красный ковер, одна стена занята книгами, над камином такой же невыразительный портрет.

— Что вам угодно?

Голос был резкий и откровенно враждебный. Прищурившись, Том попытался найти говорившего. Наконец глаза привыкли к полумраку, и он различил в дальнем конце комнаты стол и склонившегося над ним человека.

— Герр Фельц?

Том подошел к столу, Арчи остался стоять у двери: так они условились по дороге сюда.

— Вы кто такие? Журналисты? Из тех писак, что хотят сделать себе карьеру на добром имени моей семьи? — Человек встал из-за стола, но напрочь проигнорировал протянутую Томом руку. — Или, может, юристы, желающие предложить мне свои никчемные услуги?

— Уверяю вас, что мы ни то, ни другое, — по-прежнему стоя у стола, ответил Том.

— Мы больше не предоставляем ячейки. Опрометчивая стратегия диверсификации, которой придерживался мой дед во время войны, была благоразумно изменена моим отцом в 1960 году при полном содействии Швейцарской банковской комиссии. Если вы наводили справки, вы не можете об этом не знать. Вам здесь нечего делать.

Словно чтобы лучше донести до них смысл своих слов, он подался вперед. Теперь Том мог хорошо рассмотреть его лицо. Рудольф Фельц был еще молод, возможно, немного старше сорока. У него были те же решительный взгляд и надменное лицо, что и у людей на портретах. Его темно-русые волосы были аккуратно подстрижены, на правой стороне тонкий пробор. Виски уже были слегка тронуты сединой, но намного больше она была заметна в узкой, коротко подбритой бородке, скрывавшей его подбородок и очерчивавшей рот, но оставлявшей открытыми шею и щеки. На нем были очки без оправы, с прозрачными дужками.

— В 1960-м? — Том бросил на стол найденный в ореховой шкатулке ключ. — А это тогда что такое? Может быть, вы не узнаете, но это ваша монограмма. И либо я очень заблуждаюсь, либо замок, который этот ключик открывает, — настоящее произведение искусства.

Фельц снова сел в кресло, откинулся на спинку и пристально посмотрел на ключ. Потом медленно кивнул.

— А номер счета вам известен?

— Да, — ответил Том.

— Произнесите его.

— 1256093574. — Эти цифры назвал ему Тернбул, и Том выучил их наизусть.

Фельц сдвинул на лоб очки, прищурился и набрал эти цифры на своем компьютере. Немного помолчав, он поднял глаза и улыбнулся:

— Добро пожаловать в компанию «Фельц и сыновья», джентльмены.

— Приношу вам свои извинении. Прошу простить мою грубость. — Надменность Фельца сменилась медоточивой улыбчивостью и потоком извинений.

— Ничего страшного, — сказал Том, прихлебывая кофе, который Фельц чуть ли не насильно заставил их выпить.

— К нам является так много аферистов, что мы просто вынуждены быть осторожными.

— А что им нужно? — спросил Арчи.

— А что нужно всем приезжающим в Швейцарию, если не считать шоколад и часы? Деньги. В нашем случае это счета жертв холокоста или еще что-нибудь, из чего можно состряпать иск. Мой отец был достаточно предусмотрителен, чтобы перестать брать ценности на хранение и пожертвовать все оставшиеся невостребованными суммы в фонд пострадавших от холокоста, чтобы предотвратить возможное… недопонимание.

— Но ведь у вас остались какие-то ячейки? — спросил Арчи.

— Ну, разумеется, — гордо улыбнулся Фельц, — ведь мы же банк, в конце концов. Для нас куда важнее интересы наших клиентов, чем еврейского лобби. — Том прикусил губу. — «Фельц и сыновья» знают свои обязанности.

— Рад это слышать. Значит, наша ячейка…

— Все в полном соответствии с инструкцией. Ничего не тронуто.

— Прекрасно.

— Все так, как было оставлено, когда ее открывали в последний раз.

— А когда это было? — спросил Арчи.

Фельц сдвинул очки и посмотрел на экран.

— В мае 1958-го.

— 1958-го, — повторил Том. В этом самом году Ламмерс, если верить почтовому штампу, послал Вайссману три фотографии картин Биляка. — Давно. Тем больше оснований, если вы, герр Фельц, не возражаете, незамедлительно туда заглянуть.

— Разумеется, — вскочил на ноги Фельц, — следуйте за мной, джентльмены.

Он повел их мимо секретарш в холл, а потом через другую дверь — на большую квадратную лестничную клетку. Вверх уводила затянутая бутылочного цвета ковровой дорожкой каменная лестница, сквозь стеклянный купол светило сумрачное небо.

Под лестницей виднелась дверь; к ней и подошел Фельц. Он достал из кармана ключ, отпер ее, вошел внутрь и включил свет. Стали видны уходящие вниз грязные ступеньки.

— Винный погреб, — пояснил Фельц.

Лесенка вела в комнату с низкими потолками, футов двадцати в длину и пятнадцати в ширину. Пахло сыростью и плесенью, единственным источником света служили две слабенькие лампочки, неприкаянно свисавшие с неоштукатуренного потолка. Комната была полна стеллажей, на которых рядами были уложены пыльные бутылки с грязными, в потеках, ярлыками.

— Неплохая подборочка, — тоном знатока заметил Арчи, взяв наугад со стеллажа бутылку «Шато Лафлер» 1961 года.

— Спасибо, — кивнул Фельц, — но, я думаю, те сокровища, что они скрывают, понравятся вам еще больше.

Пройдя в глубь погреба, Фельц потянул на себя один из стеллажей. Он легко повернулся, и за ним обнаружилась большая железная дверь. Вынув из кармана еще один ключ, Фельц открыл и эту дверь.

Сразу же зажглись огни. Открылась сияющая белизна, почти как в операционной: кафельный пол, свежевыбеленные стены и потолок. Из обстановки в комнате были лишь металлический стол посредине, плоский экран с компьютерной панелью на дальней стене и справа нечто, напоминающее стальной комод. Как ни странно, в комнате совсем не было углов: все углы были закруглены и сглажены, словно за тысячелетнее таяние ледников.

— И сколько у вас ячеек? — спросил Том, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно.

Фельц задумчиво потер подбородок:

— Вы имеете в виду, таких, как ваша? У нас их около двух сотен со времен войны, тех, что можно считать действующими.

— А как вы узнаете, что они действующие?

— У нас есть контактные адреса депонентов — в основном это адреса до востребования. По ним мы направляем извещения с существенной информацией, как, например, был послан ваш новый ключ, когда мы три года назад усовершенствовали систему безопасности. Если извещение не возвращено, мы считаем ячейку активной.

— А если оно возвращается?

— Как правило, это означает, что хозяева ячейки либо их доверенные лица умерли, и с ними — все сведения о ее существовании. Но мы все равно не притрагиваемся к этой ячейке, ждем, не свяжутся ли с нами наследники. Видите ли, в чем дело, большинство наших ячеек нанималось на девяносто девять лет, и заплачено за них было вперед, так что в течение этого срока блюсти неприкосновенность ячейки — наша обязанность. Когда же он завершится… что ж, скажем так, это, вероятно, будет уже не моя проблема.

Он засмеялся и, повернувшись к компьютерной панели, легонько стукнул по ней пальцем. Экран тут же ожил, на его темной поверхности засветились десять белых окошек. Фельц помедлил, потом повернулся к ним:

— Номер счета, пожалуйста.

Том ввел в каждое окошечко по одной цифре из номера, что был на руке Вайссмана. Экран потемнел, и сразу вслед за тем высветилось приветствие:

Счет открыт на имя «Вефрен»? Но кто это? Размышления Тома прервал Фельц.

— Прошу вас, вставьте ключ, — перевел он, указывая на маленькую квадратную дырочку под экраном.

Том вставил ключ в скважину, и спустя несколько секунд на экране засветился значок: отпертый висячий замок, подтверждавший, что ключ успешно опознан лазерами.

— Теперь нажмите на кнопку, — велел Фельц.

Том нажал кнопку на резиновой ручке; появился еще один значок: открытая дверь, что подтверждало совпадение алгоритмов. Пока все в порядке.

— Что ж, джентльмены, ваш ключ соответствует номеру вашего счета. Осталось удостоверить отпечатки пальцев.

— Герр Фельц, — повернулся к нему Том, — не возражаете, если я и мой коллега немного побудем наедине?

— О да, конечно, — понимающе закивал Фельц, который явно был банкир до мозга костей. — Все, что вам нужно, это приложить ладонь к этой панели. — Он указал на стеклянную панель слева от экрана, которую Том прежде не замечал. — Компьютерная система отыщет вашу ячейку и поместит ее сюда. — Он указал на металлический комод. Когда вы закончите, положите контейнер на место, и система сработает в обратном порядке. После вашего ухода я вернусь и собственноручно закрою комнату.

— Спасибо за помощь, — сказал Том, пожимая Фельцу руку.

Как только шаги Фельца затихли в отдалении, Том положил на стол портфель и открыл его. Рука Вайссмана была аккуратно уложена в лед и обернута пакетом, тоже обложенным льдом. Однако несмотря на все предосторожности, оказавшись вне холодильника, она начала пахнуть и слегка пожелтела.

— Бог ты мой, — пробормотал Арчи, заглядывая из-за плеча Тома, — ну и вонь.

Стараясь дышать ртом. Том взял руку Вайссмана за запястье и вынул из-под покрывавшего ее льда. Рука была жесткой и скользкой, словно дохлая рыбина.

Том приложил безжизненную руку к стеклянной панели. Где-то в глубине вдруг зажглись мелкие красные крестики и просканировали ладонь. На экране зажглось предупреждение.

— Не подтверждается, — мрачно перевел Том.

— Сколько у нас еще попыток?

— Две. Потом доступ будет заблокирован.

— Надеюсь, мы все правильно делаем.

— Тернбул говорил, что Вайссман выезжал за границу всего один раз: три года назад, на какую-то конференцию в Женеве. А Фельц сейчас сказал, что они как раз тогда установили у себя новую систему безопасности. Вряд ли это совпадение. Вайссман запросто мог приехать сюда поездом, просканировать отпечатки пальцев и вернуться в Женеву этим же вечером. Никто бы и не заметил его отсутствия.

— Может, пальцы нужно прижать посильнее? — предположил Арчи.

Том положил ладонь на руку Вайссмана и надавил на нее. Снова зажглись красные огоньки, затем погасли.

— То же самое, — сердито передернул плечами Том. — Может, система считывает и мои отпечатки — у меня края пальцев заходят за пальцы Вайссмана. Попробуй-ка ты: у тебя руки поменьше.

— Сейчас, — кивнул Арчи. Он взял у Тома руку Вайссмана я прижал ее к панели так, что пальцы распластались по стеклу. Лазерные точки снова ощупали руку. Экран потемнел, затем на нем зажглась другая надпись.

— Доступ подтвержден, — выдохнул Том.

Арчи держал обрубок в вытянутой руке, самыми кончиками пальцев. Он с облегчением сунул его обратно в пакет и закрыл портфель.

Откуда-то из-за стены донеслось рокотание. Том посмотрел на Арчи. Оба они знали, что происходит, поскольку детально изучили особенности работы подобных систем. Где-то глубоко под ними механическая рука примеряла их параметры к каждой из сотен металлических коробок, размещенных в недосягаемом для взрывов и огня бункере. Обнаружив нужную, рука сняла ее с поддона, переложила на другой и послала наверх.

В напоминающем комод железном коробе послышалось жужжание, и передняя стенка выдвинулась на несколько сантиметров. Арчи потянул ее на себя. Внутри лежал помятый и поцарапанный железный ящик — в нем было примерно три фута длины, один ширины и шесть дюймов глубины. Арчи положил ящик на стол.

— Готов? — нервно улыбнулся Том.

Он медленно поднял крышку, и они заглянули внутрь.

— Мобиль-один, это Серебряная Шпора. Ответьте, пожалуйста.

— Говорите, Серебряная Шпора, — донесся ответ из потрескивающего динамика.

— Вы на месте, Робертс? — спросил агент Бен Коди, наклонившись к креслу оператора и взяв у нее микрофон.

— Подтверждаю. Задействую резервный для получения депеши.

Спустя несколько секунд один из трех стоявших перед оператором мониторов ожил. Одновременно на большом экране, подвешенном выше всех остальных, шли кадры спутниковой съемки в режиме реального времени: вид большого города и на нем маленькая красная точка — агент, чье местонахождение определялось благодаря портативной системе навигации. Ее окружали пять других точек, означавших, что команда прикрытия заняла предписанные планом места; произошло это минут пять назад.

— А вы уверены в том, что делаете? — полным сомнения голосом спросил Коди.

— В каком смысле? — ощетинился Виджиано, оторвав восхищенный взгляд от суперсовременного оборудования операторской.

— В том смысле, что ради этого дела я задействовал людей из трех разных команд. — Коди имел в виду бурную деятельность, развернувшуюся в операторской: четыре оператора отслеживали сообщения шестерых агентов, в то время как четверо других под аккомпанемент бормочущих под сурдинку компьютеров и стрекочущих факсов перебрасывались бумажными шариками. У дверей стоял вооруженный охранник, следя, чтобы никому не пришло в голову вынести из комнаты документы с конфиденциальной информацией. — Хочется думать, что это не очередная охота за призраком. Я такими шпионскими играми уже сыт по горло.

Виджиано проигнорировал этот выпад.

— Что вы знаете о Лаше?

— А что тут знать? — передернул плечами Коди. — Затворник. Заперся в отеле, как Говард Хьюз. Ни с кем не встречается.

— А как насчет связей с ультраправыми группировками? За скупку или торговлю краденым он не привлекался?

— Ну и шутки у вас, — фыркнул Коди.

— А что такого в этом вопросе? — с интересом спросил Бейли, схлопотав рассерженный взгляд Виджиано, который прежде велел ему «держать язык за зубами и не выделываться».

— Он не ввязывается в авантюры и играет по правилам. Сомневаюсь, чтобы он хоть раз в жизни книгу библиотечную дольше срока задержал. А если б даже он это сделал, ему скорее всего предложили бы ее себе оставить. Лаш здесь что-то вроде местной знаменитости.

— А вот у нас другие сведения, — твердо заявил Виджиано. — У нас имеются сведения, что он не такой уж и тихоня. А для начала организатор массового убийства.

Бейли хотел было что-то сказать, но счел за благо промолчать. «Сведения» их были весьма приблизительными, и Виджиано это знал. В действительности «сведений» как таковых у них вовсе не было, а была только цепочка умозаключений, основывавшихся на анализе итогов недавно состоявшихся аукционов и возможном опознании пассажира одного из самолетов, смутно напоминавшего описание Хеннесси. Бейли не питал иллюзий, зная, что если они и окажутся правы, это будет не более чем удачей.

Однако Виджиано вцепился в эти хрупкие полуулики, как утопающий, которому бросили спасательный жилет. К изумлению Бейли, к тому времени, как Виджиано закончил излагать региональному директору Картеру их план, история обросла такими живописными подробностями, что он и сам был готов поверить, что Виджиано был чуть ли не очевидцем всех этих событий.

Тем не менее Бейли удивился еще больше, когда директор Картер дал согласие на то, чтобы они полетели в Европу и на месте продолжили расследование. Казалось бы, задействовать местных агентов Интерпола было куда удобнее, чем посылать через полмира двух агентов из Солт-Лейк-Сити. Единственное, что мог предположить Бейли, — это что суконный язык протоколов нивелировал серьезность совершенного преступления. Но он не мог отделаться от ощущения, что готовность, с которой Картер согласился на предложение Виджиано, имела под собой какую-то другую причину, хотя какую — он не знал.

— Ну, если по вашим сведениям… — недоверчиво кивнул Коди, — но мы в любом случае будем следить за отелем, и если появится ваш подозреваемый, сразу же его задержим.

— И все? — В голосе Доминик слышалось разочарование.

Том прекрасно ее понимал. Они-то все представляли себе, что в банковской ячейке спрятано нечто потрясающее, ради чего Вайссман и Ламмерс и предприняли эти беспрецедентные меры безопасности.

Но они ошиблись.

В ячейке не было ни золота, ни бриллиантов, ни утраченного давным-давно Вермеера. Все, что там было, — ранец из потершейся на швах коричневой кожи, и именно его Том выложил сейчас на ящик из-под чая.

— Кто-то хотел посмеяться, — как всегда безапелляционно заявил Арчи, — это шутка. Что же еще?

— А что там внутри? — спросил Дхутта, усы у него подергивались от любопытства.

— Карта. — Том раскрыл ранец и достал сложенный в несколько раз пожелтевший лист. — Есть у вас место, где это можно прикрепить?

— Конечно-конечно, — закивал Дхутта, облизывая уголки губ, — вот сюда, пожалуйста. — Он метнулся в свой импровизированный кабинет и показал на стену над принтерами и сканерами. — Здесь будет хорошо.

Встав на стул, Том пришпилил лист к стене.

— Deutsche Reichsbahn. Германские железные дороги, — перевела Доминик. — Это карта сети подконтрольных нацистам железных дорог.

— Точно, — кивнул Арчи, — смотрите-ка, страны, входившие в рейх, затушеваны тем же тоном, что и Германия: Австрия, Люксембург, Чехословакия, Польша.

— Учитывая, что нацисты заняли всю Польшу лишь в 42-м или 43-м году, можно сказать, что карта напечатана ближе к концу войны, — заметил Том. — До тех пор Польша считалась германской территорией только от Кракова.

— Июнь 43-го, — подтвердила Доминик, указав на дату в правом нижнем углу карты.

Том кивнул и придвинулся, чтобы рассмотреть поближе.

— Здесь все сколько-нибудь крупные города, а эти черные линии — железные дороги. Те, что потоньше, — это, должно быть, запасные пути или ответвления.

— Или узкоколейки, — добавил Арчи.

— Так зачем нужно было хранить ее с такими предосторожностями? — нахмурилась Доминик.

— Хороший вопрос, — кивнул Арчи, — их, наверное, печатали десятитысячным тиражом.

— Так и есть. — Том задумчиво потер кончик носа. — А это значит, что этот экземпляр чем-то отличается от всех остальных. Радж?

Дхутта подошел поближе.

— У вас есть проектор?

— Конечно.

— Очень хорошо. Дом, поройся в нете, поищи карту германских железных дорог образца 43-го года. Мы ее увеличим до размера нашей и сопоставим, что получилось. Если будут какие-то различия, мы их обязательно увидим.

Доминик занялась поисками, а Том подготовил проектор: поднял его на ту же высоту, где висела карта, чтобы случайно не получить искаженную картинку. Спустя несколько минут Доминик повернулась к ним и довольно улыбнулась.

— Нашла? — спросил Арчи.

Она кивнула.

— Как ты и говорил, это был канонический тираж. Я нашла копию на сайте университета. С размером нужно немного поработать, но это то, что надо.

На стену легла картинка. Том подкручивал и подстраивал проектор, пока не убедился, что извлек из него максимум возможного. Затем все они, даже Дхутта, подошли к картам и принялись внимательно их рассматривать.

Прошло десять минут, прежде чем кто-то решился заговорить, и этим кем-то был, конечно же, Арчи.

— Не вижу я здесь никаких отличий.

— И я не вижу, — кивнул Том и потер глаза.

— И я, — напевно отозвалась Доминик.

— Может быть, ультрафиолетовые лучи помогут? — нашелся Дхутта. — Это может оказаться полезным. У меня здесь есть излучатель.

— Ультрафиолет? — воскликнул Арчи. — Да они небось тогда еще знать не знали ни про какой ультрафиолет.

— Ультрафиолет был открыт в самом начале девятнадцатого века, — медленно проговорила Доминик, — польским ученым Иоганном Риттером.

Арчи пожал плечами. Он по опыту знал, что не стоит спорить с Доминик об исторических фактах.

— Так у вас есть что-нибудь подходящее? — спросил Том.

Дхутта кивнул и ушел в мастерскую. Через пару минут он вернулся; в руках у него был флуоресцентный излучатель, за которым волочился гибкий черный шнур. Доминик погасила свет. Взяв у Дхутты излучатель, Том подошел к карте и принялся двигать фиолетовый луч по ее поверхности. Почти сразу же проявились черные символы.

— Видали? — в восторге завопил Том.

— Да уж, — кивнул Арчи.

— Некоторые города обведены кружочком, и рядом с ними какие-то цифры. Я вам сейчас прочитаю.

Спустя несколько минут у Доминик был готов список из названий и цифр, которые прочел Том. Больше на карте ничего не проявилось, и Дхутта убрал излучатель.

— Прочитай-ка еще раз, — попросил Арчи.

— Я расположила их в алфавитном порядке, — отозвалась она. — Бреннберг — 30/3, Брикслег — 21/4, Будапешт — 15/12, Дьер — 4/2, Хопфгартен — 15/4, Линц — 9/4, Зальцбург — 13/4, Вена — 3/ 4, Верфен — 16/5.

— Верфен? — повернулся Арчи к Тому. — Ведь это же как назывался счет, так?

— Верно, — согласился Том.

— Ну и что ты обо всем этом думаешь?

— Может быть, эти числа — даты? — предположил Том. — Знаешь, день, потом месяц, как принято в Европе. Что, если мы попробуем расположить их в такой последовательности?

Доминик быстро переставила названия городов и прочитала их снова.

— Будапешт — 15/12, Дьер — 4/2, Бреннберг — 30/3, Вена — 3/4, Линц — 9/4, Зальцбург — 13/4, Хопфгартен — 15/4, Брикслег — 21/4, Верфен — 16/5.

— Посмотрите-ка. — Пока Доминик читала названия городов, Том втыкал возле каждого из них маленькую булавку. — Движение происходит с востока на запад. Поездка началась в Будапеште, лотом маршрут пролегал по Европе до… так, поглядим… до Брикслега. — Том указал на границу государства, находившегося всего в сотне миль от поселения под названием Брикслег.

— Швейцария, — проговорил Арчи.

— И они, судя по всему, почти до нее добрались, но потом почему-то повернули назад, в Верфен. — Он постучал по карте аккуратно подстриженным ногтем указательного пальца. — Мы должны пойти к Лашу и спросить, не знает ли он, что все это значит.

— Может, он и знает что-то, но уж точно не то, зачем понадобилось прятать эту карту в суперзащищенную банковскую ячейку и рисовать на ней невидимыми чернилами, — заметила Доминик.

— Это не чернила, — вдруг очень серьезно проговорил Дхутта, нервно теребя большую связку ключей у себя на поясе. — Спустя столько лет, конечно, это не так заметно, но, по моему опыту, есть только одно вещество, которое в ультрафиолете высвечивается менее ярко, чем все остальное, но так, что все-таки можно различить.

— Что же это?

— Кровь.

Комната была такой, какой запомнил ее Том: свисающие с потолочных балок боевые знамена, поблескивающие со стен широкие лепестки наполеоновских палашей, отполированные пистолеты в стеклянных ящиках, сверкающие, словно драгоценности, — все это вселяло благоговейный трепет. Арчи к тому же был здесь впервые и сейчас с восторгом перебегал от одного экспоната к другому.

— И где он только все это откопал?

Том понял, что Арчи пытается говорить шепотом. Это у него не выходило, переполнявшее его радостное возбуждение превращало шепот в присвистывание. Но почему он все-таки пытается это делать, было понятно. Том, бывший в этой комнате уже во второй раз, был поражен не столько слепком воинской доблести, сколько ее мрачной, безжизненной энергетикой.

Ибо эта комната — он это сейчас видел — источала свинцовую тяжесть, странное навязчивое ощущение, наводившее на мысли о смерти, хотя почему это было так, сказать было нельзя. Тому вдруг показалось, что его присутствие здесь некстати, что он стоит на пороге какой-то потайной библиотеки и стремление поскорее убраться отсюда борется в нем с желанием созерцать инкунабулы до тех пор, пока его не поймают. Шепот при таких обстоятельствах был вполне уместен.

— А это видел?

Арчи остановился возле какого-то загадочного предмета. Черный лак, некогда его украшавший, потрескался и осыпался, но на широком, устрашающего вида шлеме и нагруднике виднелись затейливо выписанные золотой краской фигуры. Наручи и ошейник также были сделаны из металла. Все части доспеха — а в остальном они были выполнены из бамбука и узорчатой ткани — были соединены разноцветными ремешками.

— Это доспехи самурая, — выдохнул Арчи, хотя Том и без того пришел к такому же выводу. — По форме шлема можно предположить, что они относятся к эпохе Муромако. Пятнадцатый век, а может, четырнадцатый. Стоит, должно быть, кругленькую сумму.

— Я бы даже сказал весьма круглую, мистер Коннолли.

Лаш незаметно въехал в комнату и теперь приближался к ним, его кресло ощетинилось баллонами с газом, батареями и прочими электрическими приборами. Арчи развернулся на месте; он, как и Том, был очень удивлен тем, что Лашу известно его имя.

— Да, я знаю, кто вы такой. — Лаш издал клекочущий смешок. — Человек, тратящий на свою коллекцию столько денег, сколько трачу я, просто обязан знать такие вещи. Ведь вы, как я понимаю, один из лучших.

— Был. Я отошел от дел. Мы оба с Томом решили завязать, верно, Том?

Том не ответил. Он успел заметить, что голос Лаша звучит на удивление бодро, а дыхание хоть и напряжено, но немного, почти незаметно. Хотел бы он знать почему.

— Очень любезно с вашей стороны еще раз согласиться меня принять, герр Лаш. Выглядите вы… куда лучше.

— Полное переливание крови, — улыбнулся Лаш, обнажив красные десны, — мне его делают каждые несколько недель. После этого я несколько дней почти что чувствую себя человеком.

Он шлепнул себя по колену, и Том заметил, что он сменил халат и пижаму на костюм и галстук, хотя верхняя пуговица и была расстегнута, чтобы накрахмаленный воротник мог вместить складки его шеи.

— Почему он снова здесь? — прокричал с порога только вошедший в комнату медбрат.

— Не сердитесь на Генриха, — Лаш слегка повел головой в сторону двери, — он весьма подозрителен, хотя, должен признаться, его вопрос не так уж и неуместен. Почему вы вернулись, мистер Кирк? Надеюсь, это не имеет отношения к ордену, ибо тогда я буду вынужден указать вам на дверь. Вы уже истощили скудный запас сведений, которые мне известны.

— Имеет, но косвенным образом, я вас уверяю. Я пришел поговорить о карте. Или, скажем, о поездке. О поезде.

— О поездке на поезде? — Лаш облизнул бледные губы. — У вас прямо-таки дар загадывать загадки. Думаю, я выслушаю вас — в последний раз.

Лаш объехал свой монументальный стол и жестом предложил им занять места напротив, у его чудовищной лампы, по-прежнему источавшей слабый свет.

— Теперь можете рассказать мне о вашем поезде.

— Мы нашли карту. Железнодорожную карту. На ней, по всей видимости, нанесен маршрут, по которому во время войны проехал какой-то поезд.

— И вы, вне всякого сомнения, думаете, что эта карта поможет вам найти невиданные сокровища, — неодобрительно проговорил Лаш.

— Почему вы так решили? — не смог скрыть удивления Том. Возможно, Лашу известно больше, чем он думал.

— А иначе зачем бы еще вы сюда пришли? И вас можно понять. Гитлер понимал значение искусства, его воздействие на людское воображение и самосознание. И война дала ему и его приспешникам возможность изменить сложившееся в мире восприятие великого искусства. Еще до того, как захватить ту или иную страну, они составляли подробные списки всех музейных и частных коллекций, решали, что уничтожат, а что приберут для себя.

— Вы говорите о «Зондерауфтраг Линц», верно? — спросил Том. — Собрании произведений искусства, признанных лучшими образцами истинно арийского творчества?

— Я говорю о самой хитроумной, блестяще спланированной и скрупулезно осуществленной краже в истории. Разграбление Европы и геноцид проживавших в ней евреев шли рука об руку. Были украдены миллионы произведений искусства. Десятки тысяч до сих пор не найдены. Сотни всплывают то там, то сям каждый год, но никогда не бывают возвращены законным владельцам. А вы сейчас думаете, что можете урвать жалкие крохи, которые упали со стола грабителей.

— Все, о чем мы сейчас думаем, — это поезд, — твердо ответил Том, — поезд, о котором вы можете что-нибудь вспомнить, когда узнаете его маршрут.

Лаш поскреб голову, и на воротник посыпалась перхоть.

— Очень в этом сомневаюсь. Почему один какой-то поезд должен значить для меня больше, чем миллионы других?

— Потому что у нас есть основания думать, что этот поезд отличался от всех прочих, — уверенно сказал Том, хотя не мог удержаться от мысли, что Лаш, возможно, прав и полагаться приходится только на удачу.

— Да ради Бога, — пожал плечами Лаш, — валяйте ваш маршрут. Но я бы на вашем месте не питал особенных иллюзий.

Том принялся зачитывать список, который подготовила Доминик:

— Будапешт, Дьер, Бреннберг, Вена, Линц…

Лицо Лаша оставалось непроницаемым, он лишь качал слегка головой, словно желая дать понять, что названия эти ему ничего не говорят.

— Зальцбург, Хопфгартен, — продолжал Том, — Брикслег, Верфен.

Глаза Лаша сузились.

— Верфен? Вы сказали — Верфен?

— Да, — с энтузиазмом кивнул Том.

— Вас интересует поезд, который выехал из Будапешта и закончил свое путешествие в Верфене?

— А вы что-нибудь о нем знаете?

— Вы вынуждаете старого человека задать взбучку своей памяти. — Он повернулся к своей «сиделке»: — Генрих, пойдите принесите мне, пожалуйста, папку номер пятнадцать. Да, и шестнадцатую тоже. Это одна из них, я уверен.

Том и Арчи обменялись вопросительными взглядами, но Лаш, не замечая их, сосредоточенно смотрел в потолок. Через несколько минут вернулся Генрих с двумя пухлыми папками, перевязанными красными ленточками. Лаш открыл одну, пролистал, потом взялся за вторую. Наконец он, казалось, нашел то, что искал.

— Прочитайте мне еще раз названия, — буркнул он, не глядя на них.

— Будапешт, Дьер, Бреннберг, Вена… — начал Том.

— Линц, Зальцбург, Хопфгартен, Брикслег, Верфен, — отрывисто дополнил Лаш и поднял глаза. Когда он снова заговорил, в голосе его слышалось удивление. — Что ж, может быть, я и знаю ваш поезд, по крайней мере перечисленные вами населенные пункты полностью совпадают с маршрутом так называемого венгерского «золотого» поезда.

— «Золотой» поезд? — восхищенно спросил Арчи, глядя на Тома горящими глазами.

Лаш налил себе стакан воды, сделал глоток, откинулся на спинку стула и скрестил на груди руки.

— Как много вам известно из того, что происходило в Венгрии в заключительные дни войны?

— Не много, — признался Том.

— В таком случае, позвольте, я обрисую ситуацию. В декабре 1944-го стремительно продвигающаяся армия русских окружила Будапешт. Немцы были в смятении, их тысячелетний рейх рушился на глазах. И тогда по экстренному указанию Адольфа Эйхмана был составлен поезд.

— Адольф Эйхман? — нахмурился Арчи. — Не тот ли это молодчик, которого евреи выкрали из Аргентины, а потом казнили?

— Он самый, — кивнул Лаш. — Теперь его все знают как автора «Окончательного решения еврейского вопроса», но в то время Эйхман служил в Комитете еврейской эмиграции в Вене. Поезд, который он снарядил, должен был увезти огромное количество ценностей, отнятых у полумиллиона венгерских евреев, которых он послал на смерть. До подхода русских армий тогда оставалось еще довольно много времени.

— И что это были за ценности? — спросил Том.

— По всей видимости, золото. Пять тонн золота — от слитков, похищенных из банковских хранилищ, до коронок, выдранных изо рта их хозяев. Говорят, что одних только сдернутых с пальцев обручальных колец было три ящика. Кроме того… — Лаш заглянул в папку, — почти семьсот фунтов жемчуга и бриллиантов, тысяча двести пятьдесят картин, пять тысяч персидских и восточных ковров, более восьмисот пятидесяти ящиков со столовым серебром, тонкий фарфор, редкие марки, коллекции монет, меха, наручные часы, будильники, фотоаппараты, пальто, пишущие машинки, даже шелковое белье. Список можно продолжать до бесконечности, — он посмотрел на них, — пена войны, плоды убийства.

— Стоило это все, наверное, несколько миллионов.

— Двести шесть миллионов долларов в 1945 году. Сейчас это несколько миллиардов.

— И все в одном поезде?

— В одном поезде, состоящем из пятидесяти двух вагонов, из них… — Лаш снова справился с записями, — двадцать девять товарные. Большие, вместительные, а иногда и особым образом оборудованные — лучшие, какие в то время могли найти нацисты.

— Так ему удалось выехать? — спросил Арчи. — Русские его не захватили?

— Он покинул Будапешт пятнадцатого декабря. — Том справился со своим списком. Дата совпадала. — Затем поезд сделал остановку в Дьере, где в него села сотня мастеров, работники музеев, которые должны были следить за сохранностью груза. Но в течение трех следующих месяцев он едва проехал сотню миль, движение то и дело прерывали идущие неподалеку военные действия и десять неудачных попыток ограбления. В девяти случаях из десяти попытки предпринимались разложившимися элементами из числа эсэсовцев, но венгерские солдаты, в обязанности которых входило охранять груз, всякий раз их отбивали.

— А куда он направлялся? — спросил Арчи.

— Вероятно, в Швейцарию. — И снова Том согласно кивнул. Об этом подумал и он сам. — К тому времени, как он добрался до Зальцбурга, война почти настигла его. И хотя наступление русских было отбито, страны Антанты добились в Австрии значительных успехов. Двадцать первого апреля четыреста пятый штурмовой отряд 15-й воздушной армии уничтожил железнодорожный мост в Брикслеге, а спустя несколько дней близ Бремнерского ущелья 7-я армия соединилась с 5-й. Австрия была разделена надвое, путь в Швейцарию оказался закрыт.

— Значит, он был захвачен?

— Правильнее будет сказать: обнаружен, — улыбнулся Лаш. — 3-м батальоном 15-го пехотного полка, в туннеле Тауэрна, всего в нескольких милях от Брикслега, где его и бросили немцы со всем ценным грузом. Американцы перевели его в Верфен, а потом в лагерь Траскотта в окрестностях Зальцбурга. Там все двадцать семь товарных вагонов были разгружены, а их содержимое перенесено в охраняемые склады.

— И что произошло потом? — спросил Том.

Лаш потряс головой, голос его внезапно стал язвительным и жестким.

— Хотя власти Соединенных Штатов вполне отдавали себе отчет в том, что это собственность истребленных венгерских евреев, весь груз «золотого» поезда был проведен по ведомостям как вражеское имущество, и это дало возможность высшим чинам из армии США свободно заняться реквизицией.

— Реквизицией? Это что значит? — спросил Арчи.

— Это значит, что жадные и нечистоплотные американские офицеры запустили лапы в награбленное имущество, обвешались ценностями, словно средневековые завоеватели, и в конце концов переправили значительное их число к себе в Штаты. — Лаш говорил почти со злостью. — Это значит, что, вместо того чтобы вернуть награбленное Венгерскому государству, с тем чтобы его возвратили выжившим и родственникам убитых, американцы передали тысячи произведений искусства австрийскому правительству, а то, что осталось, пустили с торгов на нью-йоркских аукционах.

— Простите меня, герр Лаш, но, похоже, вы очень хорошо осведомлены об этом поезде, — покачал головой Том.

— Не забывайте, что еще до того, как я стал писать в пакетик, — Лаш с несчастным видом похлопал себя по ноге, — я, бывало, боролся в суде с иностранными компаниями и даже целыми правительствами, чтобы обязать их выплатить компенсацию жертвам холокоста. Знать такие вещи — моя работа. — Он постучал ногтем по папке. — Слухи о «золотом» поезде распространялись долгие годы, молишь после того, как я удалился от дел, президент американской совещательной комиссии по имуществу жертв холокоста наконец признал то, о чем я сейчас вам рассказал, и обвинительные иски от выживших потекли рекой. Как и следовало ожидать, американское министерство юстиции отклонило всякие попытки вытребовать компенсацию, сначала опротестовывая запросы, потом под предлогом, что дело настолько давнее, что современному суду его не разрешить. Но суд таки признал правоту выживших, и они получили что-то около двадцати пяти миллионов долларов отступных.

— Подождите-ка, — нахмурился Арчи, — вы ведь, кажется, сказали, что янки разгрузили двадцать семь вагонов? А до этого говорили, что их двадцать девять?

— Да, — кивнул Лаш, на которого явно произвела впечатление внимательность Арчи, — говорил. Видите ли, мистер Коннолли, дело в том, что где-то между Будапештом и Верфеном два вагона исчезли.

— В каком смысле «исчезли»? Два тяжелых товарных вагона не могут просто раствориться в воздухе!

— Это правда, — согласился Лаш, — однако факт остается фактом: они исчезли. И что было в этих вагонах, как и то, где они теперь, боюсь, навсегда останется для нас загадкой.

— Это он! — воскликнул довольный Виджиано, тыча пальцем в экран. — Вот он, Блонди. Наверняка он. Бейли, ну-ка сбрось эту фотку нашим в картотеку, пусть поищут, может, что и найдут.

Бейли шепнул несколько слов стоявшей рядом с ним девушке, та кивнула и вышла в соседнюю комнату.

— А вы уверены, что это он? — спросил Коди. — У нас всего-то и есть, что один снимок. Если мы станем следить за этим, а потом появится кто-то еще, мы можем упустить настоящего бандита.

— Да, конечно же, это он. — Виджиано помахал у него перед носом согласованным с Хеннесси фотопортретом. — Грузный, коротко подстриженные светлые волосы, лет сорока с небольшим, курильщик. И он только что заходил к Лашу. Ваш же сотрудник это только что подтвердил.

— А кто его приятель? — спросил Бейли, наклоняясь так, чтобы можно было лучше рассмотреть дрожащее на экране изображение (съемка велась с поста наблюдения напротив входа в отель). — Проверить и его тоже по картотеке?

— Мне наплевать, кто это, — огрызнулся Виджиано. — Нам нужен Блонди. — Он метнул взгляд на Коди: — Смотрите не упустите его.

— Как скажете, — пожал плечами Коди и кивнул ждавшей его указаний операторше: — Свяжитесь с Робертсом: пусть начинает пасти.

Она вновь повернулась к экрану.

— Мобиль-один, это Серебряная Шпора. Подтверждаю, объект опознан. Начинайте движение.

Картинка на мониторе качнулась, словно разворачивали камеру, и в верхней части монитора замигала и задвигалась красная точка.

— Всем постам, — слышался голос оператора, — объект покидает гостиницу и движется на север, в направлении реки. Примите меры к задержанию…

— Ошибочка, Серебряная Шпора, — зашипел динамик, — объект повернул на восток. Повторяю, объект повернул на восток, движется по направлению к Банхофштрассе.

— Банхофштрассе? Вот дерьмо, — выругался Коди, подходя к операторскому креслу. — Кто у нас там?

— Мобили два и три…

— О черт, как их звать-то? — рявкнул Коди. — У нас нет времени на все эти шпионские штучки.

— Маркес и Генри могут прибыть туда в течение минуты. Джонсу, Вилтону и Грегану понадобятся две.

— Пусть все чешут туда. Мигом. Пусть соберется побольше наружки.

— Да в чем проблема-то? — спросил озабоченный Виджиано.

— Проблема в том, что Банхофштрассе в обеденное время — все равно что Пятая авеню в первый день зимних распродаж, — встревоженно покачивая головой, проговорил Коди, — если мы его упустим, там проще простого затеряться.

Бейли взглянул на плазменный экран: шесть красных точек мчались к Банхофштрассе.

— Так, ну вот мы, — выдохнул Коди. В толпе мелькнул затылок одного из мужчин. — Будь рядом, Робертс, — пробормотал он, — не потеряй его.

Человек, которого Коди назвал Робертсом, был совсем близко, фугах в двадцати от двух мужчин, за которыми велась слежка. Это было куда меньше рекомендованной дистанции, но в сложившихся обстоятельствах это был оправданный риск. С двух сторон к ним подошли еще двое агентов, так что теперь на экране было три почти одинаковых картинки.

Двое мужчин задержались у одного из многочисленных ювелирных магазинов, пожали друг другу руки и зашагали в противоположные стороны.

— Ну и что будем делать? — Коди круто повернулся к Виджиано.

— Блонди. Идите за Блонди, — Виджиано был непоколебим, — плевать на второго.

— Ладно.

— Робертс, Маркес, Генри — оставайтесь на месте, Джонс, Вилтон, Греган — приготовьтесь сменять друг друга. Я не хочу, чтобы он видел одно и то же лицо по нескольку раз.

Человек неторопливо шел по улице, глазел на витрины, на мгновение задержался у одной особенно диковинной. А потом вдруг бросился к проходившему мимо трамваю.

— О, черт, обвел нас вокруг пальца, — проревел Коди. — Ладно, всем постам — сходитесь. Повторяю: сходитесь. Возьмите его.

— Что значит — обвел вокруг пальца? — забеспокоился Виджиано. — Как это так?

— Этот парень — профи.

— Вы хотите сказать, ваши ребята его спугнули?

— Мои ребята делали все, как положено, — парировал Коди.

— Он бежит к трамваю, — прорезался динамик.

— Следуйте за ним. Не упустите.

Изображения на экранах заколыхались, три агента бросились бежать, звук их дыхания эхом наполнил комнату. Никто не произнес ни слова, глаза всех присутствующих были прикованы к экранам.

Все трое прыгнули в трамвай, двери захлопнулись.

— Где он? — выдохнул Виджиано. — Найдите его и нейтрализуйте.

На экранах замелькал салон трамвая, удивленные лица пассажиров. Человека, за которым они только что бежали, нигде не было.

— Вот он! — закричал Коди, тыча пальцем в экран.

На одном из мониторов появился человек, который, стоя на тротуаре, махал вслед уходящему трамваю.

— Вот сучий сын, чтоб тебя, — завопил Виджиано, — да что же это такое?

— Он нас обыграл, вот что это такое! — Пунцово-красный Коди в сердцах шлепнул по столу рукой. — Черт, он словно все заранее спланировал.

— Может, это так и есть, — угрюмо усмехнулся Бейли, пробежав глазами по заметке из газеты, которую кто-то только что ему подал.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Австрийская полиция только что разослала описание человека, который разыскивается в связи с убийством женщины, Марии Ламмерс, и разгромом церкви в Китцбюэле, в Австрийских Альпах.

— И что? — нетерпеливо спросил Виджиано.

— И похоже, нашлось несколько свидетелей, уверяющих, что за день до убийства они видели с Марией Ламмерс мужчину, незнакомца. Узнаете фотопортрет? — Он помахал у них перед носом листом бумаги и фотографией человека, недавно вышедшего из отеля «Три короля».

Это был тот же самый человек.

— Что-то случилось? — В глазах Доминик светилось беспокойство.

— Арчи вернулся? — тяжело дыша, спросил Том.

— А что? Что с тобой такое? Ты не ранен? — Она озабоченно оглядела его с головы до пят, положила руку на плечо.

— Нет, со мной все хорошо. Я беспокоюсь за Арчи. За нами кто-то шел от гостиницы. Один человек — точно. Может быть, больше. — Том снял пальто и бросил его на подлокотник дивана. — Я думаю, они нас ждали. — Он круто повернулся к Дхутте: — Вы никому не говорили, что мы здесь?

— Нет, мистер Том, уверяю вас…

— Так будет лучше для вашей же безопасности, — холодно проговорил Том. — Я знаю нескольких людей, которые очень хотели бы узнать, где вы сейчас обретаетесь. Если вы хоть словом о нас обмолвитесь…

— Я держу свое слово, — взмолился Дхутта, яростно перебирая пальцами, — мы же заключили соглашение. Я не стал бы предавать ваше доверие. Для людей моей профессии это пагубно.

Повисло неловкое молчание, которое прервал звонок в дверь.

— Может быть, это он, — с надеждой сказала Доминик.

Дхутта благодарно выскользнул из комнаты и через несколько минут вернулся вместе с Арчи.

— Простите, что опоздал. — Он тяжело опустился на диван. — Небольшая заминка. Том, наверное, рассказал.

На лице Дхутты было написано облегчение. Он подошел к своей полочке с медикаментами, выбрал одну из коричневых бутылочек, сделал глоток и вернул склянку на место. Что бы это ни было за лекарство, на него оно подействовало успокаивающе.

— Не знаешь, кто это был? — спросила Доминик.

— Понимаешь, как-то не было времени приглядываться.

— Что ему было от нас нужно? — спросил Том.

— Ты хочешь сказать, им, — сухо поправил Арчи, — и, может, ты не заметил, но нужен им был я, а не ты.

— У тебя есть дела, о которых я не знаю? — Том с подозрением посмотрел на Арчи. — Ты никогда еще не попадал в такие переделки.

— Конечно, нет. — В голосе Арчи слышалась обида.

— Вот, например, ты недавно ездил в Америку и так и не сказал мне зачем.

— Да брось, — запротестовал Арчи, — я завязал, ты же знаешь.

— Тогда что ты там делал?

— Говорю тебе: одно к другому не относится. И отстань от меня.

— Хорошо, извини, — Том пожал плечами, — я завелся. Но все равно нам пора уезжать. Не знаю, как ты, но я не собираюсь выяснять, кто эти парни и что им надо. Да и потом, мы узнали все, что хотели.

— Да? — с сомнением спросил Арчи. — Вообще-то мы только и выяснили, что Вайссман и Ламмерс были какими-то тайными рыцарями СС. Еще мы знаем, что они не пожалели денег, чтобы как следует запрятать карту, на которой отмечен маршрут поезда, груженного уворованным у евреев добром.

— Это вам Лаш сказал? — обрадовалась Доминик.

Том вкратце пересказал историю венгерского «золотого» поезда — о том, что он был составлен по приказу Эйхмана, о его ценном грузе, о марш-броске через Европу, о попытках грабежа, предпринятых изменниками из СС, наконец, о том, как возле Брикслега его захватили и обобрали американские войска. Дхутта слушал его, широко раскрыв глаза, вращая в пальцах ручку так яростно, что она превратилась в размытое черное пятно.

— Самое-то главное, что два вагона заранее отцепили, и никто сейчас понятия не имеет, где они и что в них было, — подвел итог Арчи. — Так что не больно-то похоже, что мы так уж много узнали.

— А я думаю по-другому, — медленно, сдерживая улыбку, проговорила Доминик. Что-то в ее голосе заставило Тома спросить:

— Ты что-то нашла, так ведь?

Она кивнула и достала кожаный планшет, в котором была найдена карта.

— Я никак не могла понять, зачем было так прятать эту карту, ведь в ней ничего особо сногсшибательного нет, — начала она, — но потом я поняла, что ведь в ячейке хранилась не только карта, но и вот это.

— Ты права, — кивнул Том.

— На вид это обычный планшет. Сделан в Германии в конце сороковых. Таких, наверное, было несчетное количество.

— Не тяни, Доми, — прервал ее Арчи, — выкладывай, что там у тебя.

— В общем, я целый час трясла его и переворачивала — ничего. А потом заметила это.

— Шов? — Арчи нагнулся и внимательно осмотрел шов. — Он другого цвета.

— Он сделан позднее, чем остальные. Ну и я распорола его и кое-что нашла.

— Еще одну карту? — с энтузиазмом предположил Дхутта, придвигаясь поближе.

— Нет, — она покачала головой, — совсем нет.

Она засунула руку в разрез, вытащила маленькую пластину, похожую на кусочек коричневато-оранжевого пластика, и протянула ее Тому. Внимательно осмотрев, Том молча передал ее Арчи.

— На ней просматривается контур золотого листа, — медленно проговорила Доминик.

— Нет, — замотал головой Арчи, вертя в руках пластинку, — этого не может быть. Не может.

— Почему нет? — выдохнул Том. — Как раз может. Иначе зачем бы орден стал сопровождать этот поезд?

— Господи, — с благоговением и страхом проговорил Арчи, — вы понимаете, что это значит?

— Нет, мистер Арчи, боюсь, что я ничего не понимаю, — вмешался удивленный Дхутта, — объясните мне, пожалуйста.

— Это янтарь, — медленно произнесла Доминик, — драгоценный янтарь.

Том кивнул:

— Ренуик ищет Янтарную комнату.

В комнате было тихо, только из-за стеллажей доносилось приглушенное бормотание телеведущего, комментировавшего соревнования по крикету. Все глаза были устремлены на янтарную пластинку на ладони Арчи. Первым заговорил Дхутта:

— Прошу простить мое невежество, но что такое Янтарная комната?

Том медлил, не зная, что сказать. В самом деле: как описать неописуемое? Какими словами передать драгоценную сущность произведения красоты столь изумительной, что легче было представить, что оно сбывшаяся мечта, плод воображения, а не творение человеческих рук?

— Представьте себе комнату настолько прекрасную, что ее называли восьмым чудом света. Она была изготовлена по заказу Фридриха, императора Пруссии, подарена императору России Петру Великому, а после дополнена императрицей Екатериной Великой. Материалом для нее послужили тонны балтийского янтаря, в то время стоившего в двенадцать раз дороже золота и выдержанного в меде, коньяке и льняном масле, а потом оправленного в панели с прослойками золота и серебра. Девятьсот двадцать шесть квадратных футов панелей, украшенных бриллиантами, изумрудами, яшмой, ониксом и рубинами. А теперь представьте себе, что все это исчезло.

— Исчезло? — недоумевающе переспросил Дхутта.

— Нацисты вывезли комнату из дворца в 1941 году и установили в замке Кенигсберга. В 1945-м из страха, что вот-вот город начнут бомбить англичане, комнату разобрали.

— А потом она исчезла, — подал голос Арчи. — Ни слуху ни духу. У нас, может быть, первая зацепка за все время.

— Ты правда думаешь, что она была в том поезде? — ликующе спросила Доминик. — Настоящая Янтарная комната?

— Очень может быть, — с готовностью отозвался Том, — это был один из величайших шедевров мирового искусства стоимостью в несколько сотен миллионов долларов. Что может быть более достойным объектом, чтобы для его охраны Гиммлер выделил самых приближенных к себе людей? Ради чего еще они пошли бы на такие ухищрения?

— Наверное, поэтому твой отец так искал картину Биляка. Помнишь, с каким восхищением он всегда говорил о Янтарной комнате и как ему хотелось, чтобы она нашлась? — Том кивнул, соглашаясь с Доминик. — Он говорил, что портрет — это ключ. Может, он считал, что это ключ к местонахождению поезда.

— Если портрет у Ренуика, нам с ним не тягаться, — угрюмо сказал Арчи.

— Вряд ли он у него, — заметил Том. — Иначе он никогда не подкинул бы мне руку Вайссмана и картину. Он в тупике и хочет, чтобы мы сами сложили два неизвестных, а он…

— Что ты сказал? — Глаза Доминик сузились, на лбу пролегла морщина.

— Я сказал, что зачем ему еще подкидывать мне руку, если он…

— Нет. Про два неизвестных.

— Какие еще два неизвестных?

— Ты сказал «сложили два неизвестных», так?

— Кончай темнить, Доми, — взорвался Арчи.

Она не ответила. Прищелкивая языком от нетерпения, прошла в дальнюю комнату и сняла со стены карту.

— Давайте-ка положим ее на пол, — сказала она и подала карту удивленному Тому, который молча подчинился.

— Я все думала, зачем здесь эти дырочки, — проговорила она, едва дыша от охватившего ее волнения.

— Какие еще дырочки? — спросил Арчи.

— В картине.

Кусая от возбуждения ногти, она жестом попросила Арчи подать ей картину Биляка.

— Слишком уж они аккуратные. — Она раскатала свиток и приложила его к карте, совместив правый нижний угол. — Дайте-ка мне карандаш.

Дхутта протянул ей один из своих карандашей, которые он всегда носил с собой в кармане рубашки. Крепко сжимая карандаш, она протолкнула грифель в первую дырочку и слегка его покрутила — так, чтобы на карте остался след. Затем она повторила эту процедуру со всеми девятью дырочками и убрала карту чтобы были видны отметки.

— О черт, — воскликнул Арчи, — тот же маршрут.

— Это вы придумали, — она прямо-таки сияла от гордости, — сложили два неизвестных.

Том молча смотрел на карту, не в силах поверить своим глазам. Как и сказал Арчи, все карандашные отметки совпадали с теми названиями городов, возле которых были сделаны секретные записи и про которые Лаш подтвердил, что они составляли маршрут «золотого» поезда.

Все, кроме одной.

Уже когда они поднимались по холму, стало ясно, что замок Вевельсбург словно парит над туманными, поросшими лесом окрестностями. Большей неожиданностью было узнать, что это единственный треугольный замок в Европе, с массивной круглой башней в северной части и двумя, поменьше, в южной. Все три башни были соединены мощными укрепленными стенами. Но как рассказала им Доминик, когда они мчались в Вестфалию из Цюриха (она перерыла весь Интернет в поисках информации), конструкция замка была далеко не единственной его особенностью.

В 1934-м земля, на которой стоит замок, была взята в столетнюю аренду. Арендатором был Генрих Гиммлер. Согласно его плану, который сразу же начал претворяться в жизнь, замок должен был стать не только центром научных изысканий арийской нации, но и духовным центром СС. Этот замок должен был стать его Камелотом, местом, столь же священным для арийцев, каков был Мариенбург для средневековых тевтонских рыцарей. Каждая комната была оформлена в соответствии со скандинавской историей и мифологией; была даже особая комната, в которой должен был разместиться Священный Грааль, буде таковой отыщется.

В апартаментах самого Гиммлера царил культ короля Генриха I, основателя первого германского рейха, причем себя Гиммлер считал реинкарнацией Генриха. Он даже верил, что однажды ему удастся установить контакт с древним народом, населявшим легендарный остров Туле, — гипотетической погибшей цивилизацией, на обнаружение точного местонахождения которой он затратил немалые суммы и уйму сил и энергии.

Все это было уже знакомо Тому, он то и дело вспоминал рассказ Лаша о человеконенавистнической мистической идеологии, которую Гиммлер прививал СС, стремясь создать нового сверх- и недочеловека. Но было в этой истории еще более мрачное обстоятельство. Поблизости от замка был выстроен концентрационный лагерь (с распорядком, жестоким даже по нацистским меркам), чтобы поставлять рабочую силу для воплощения в жизнь задумок Гиммлера. И хотя замок так и не был по-настоящему достроен, ходили слухи о языческих, даже сатанинских ритуалах, что устраивались меж его мрачных стен.

В эту минуту, словно чтобы оттенить мысли Тома, в просвете между тонкими, похожими на пальцы скелетов ветвями возник дотоле невидимый замок; его окна с массивными средниками мерцали, словно глаза зверя, готового в любую секунду снова нырнуть под сень ветвей, в холодную чащу.

На фоне ночного неба выделялся силуэт церквушки; они обогнули несколько домишек с закрытыми ставнями, и на дорогу упала длинная тень колокольни. Том потушил фары, и оставшуюся сотню ярдов они проехали при лунном свете. Возле старой караулки Арчи нарушил молчание:

— Это явно то место.

Том согласно кивнул. Это явно было то самое место, что и на фотографии картины Биляка из тайника Вайссмана, а также на витраже церкви в Китцбюэле.

— Я думал, ты говорила, что Гиммлер велел его разрушить? — спросил Том.

— Да, — ответила Доминик, — он и попытался это сделать, взорвал его в марте 1945-го. Тогда сгорела большая часть здания, но главные комнаты не пострадали.

— Это какие?

— Церемониальный зал и крипта в северной башне. Остальная часть замка была отстроена заново уже после войны, но эти комнаты остались почти такими же, как были. Штаб-квартира СС.

Арчи и Доминик выжидательно смотрели на Тома.

— А ты уверена, что там никого нет? — спросил он.

— Сейчас там молодежная турбаза и музей, но в это время года там почти никого не бывает. Думаю, до утра там никто не появится.

— А охрана?

— Там есть ночной сторож, но он спит в западном крыле. Если мы будем тихо себя вести, он нас не услышит.

Они вышли из машины. Моросил холодный дождь. Открыв багажник, Том достал два пакета, один протянул Арчи, другой взял себе. Затем повернулся и оглядел стены.

Стены окружал широкий ров — когда-то он представлял собой труднопреодолимое препятствие, а сейчас по берегам его разросся ухоженный сад. К главному входу вел узкий каменный мост, над аркой входа был устроен декоративный эркер — вероятно, позднейшее добавление, уж больно не вязалась с суровым обликом здания его фривольность.

Том перешел через мост и задержался перед внушительными главными воротами — массивной дубовой стеной. Ворота, разумеется, были закрыты. Том немного повозился с встроенной в них узкой дверцей, и спустя несколько секунд примитивный замок раскрылся.

Они вошли в короткий коридорчик со сводчатым потолком и сразу вслед за тем вышли в треугольный внутренний двор. Слабо светили фонари, и, если не считать приглушенного шума дождя, в этом вымощенном булыжником святилище царила всепоглощающая тишина, которую даже ветер не мог — или не решался — потревожить.

Доминик указала на дверной проем в основании северной башни. Тяжелое каменное сооружение нависало над ними, словно грозовая туча, заслоняя ночное небо. Две другие башенки, напротив, готовы были упасть от сильного порыва ветра, и, казалось, не составляло большого труда, поднявшись на цыпочки, заглянуть за их островерхие крыши.

Они подошли к двери в самой вершине треугольника; древние письмена гласили, что здесь некогда была часовня. Дверь была не заперта, они вошли внутрь и сразу же наткнулись на решетку.

Том включил фонарик и посветил им сквозь прутья; сразу за решеткой начинался большой круглый зал. Двенадцать колонн по периметру комнаты поддерживали низенькие арки, изящно обрамлявшие узкие окна. Но его внимание почти сразу же переключилось на пол. В центре зала черным мрамором был выложен ставший знакомым символ: диск, заключенный в две окружности, с исходящими из центра молниеподобными лучами. Черное солнце.

— Это зал, где собирались высшие чины СС, — прошептала Доминик. — Здесь устраивали ритуальные церемонии.

— Здесь все осталось, как было? — прошептал Том, пораженный царившим в зале порядком.

— Почти, — кивнула она, — но его реставрировали.

— Значит, здесь не может быть того, что нам нужно, — твердо сказал Том. — А что ты говорила про крипту?

— Насколько я помню, она прямо под нами. Но вход в нее не из замка.

Она снова повела их во двор, потом через главные ворота (их они аккуратно закрыли за собой) и по мосту, под которым свистел ветер. По левую руку на дно рва вела узкая лестница; там, в основании восточной стены, были две двери.

— Эта, — шепнула она, указывая на правую.

Дверь была заперта; впрочем, на то, чтобы ее открыть, потребовалась пара секунд. Они оказались в коридоре со сводчатым потолком. Доминик помахала фонариком, и они разглядели справа узкую лестницу. Заканчивалась лестница еще одной железной решеткой. Том отпер ее, и они пошли дальше. Перед тем как поспешить за Томом и Арчи, Доминик нащупала на стене выключатель.

Крипта футов двадцати — тридцати в поперечнике была довольно массивным сооружением. Стены ее были сложены из каменных блоков, пол — из отполированного известняка. До сводчатого потолка было футов пятнадцать. В центре зала была круглая, выложенная камнем яма, в которую спускались ступеньки. Посреди ямы виднелось еще одно округлое углубление. Именно там и встал Том, над головой у него была вершина потолка.

— Смотри-ка.

Арчи посветил фонариком на потолок. Там распласталась выложенная камнем свастика.

— Что это за место? — спросил Том.

— Судя по всему, гробница членов СС, — отозвалась Доминик. — Место упокоения в самом центре Вселенной, куда слетались души умерших солдат ордена. — Голос ее звучал глухо, замкнутое пространство не рождало эха, каменные стены поглощали звук, словно губка воду.

— Что это значит? — спросил Том, удивленно оглядываясь. С четырех сторон в толстых стенах было проделано по окошку — узкому, словно печная труба, и уходящему в ночь под острым углом.

— Гиммлер верил, что центр мира не в Иерусалиме, не в Риме и не в Мекке, а здесь, в горах Вестфалии, — объяснила она. — Он собирался построить целый город СС, состоящий из концентрических фортификационных сооружений, казарм и домов, которые, согласно его замыслу, должны были радиально расходиться от того самого места, где ты сейчас стоишь.

Том посмотрел вниз и неуверенно переступил с ноги на ногу.

— А здесь должно было гореть негасимое пламя, — продолжала она, — и, хотя в путеводителе об этом не сказано, теоретически сюда, — она показала на невысокий пьедестал, который Том прежде не заметил, — следовало ставить урны с прахом вождей СС.

Том огляделся и понял, что всего в зале было двенадцать пьедесталов, распределенных по окружности с равными промежутками.

— Очевидно, члены ордена желали сохранить связующее их единство и после смерти.

— Здесь и начнем искать, — твердо произнес Том, топнув по каменному полу. — Вот здесь, где должен был горсть огонь. Прямо под свастикой. В самом центре их мира.

Присев на корточки, Том и Арчи пытались поддеть стамеской каменные плиты, уложенные в центре зала. Это была мучительная, кропотливая работа, деревянная рукоятка молотка вскоре намокла и стала скользкой, как ни пытались они защитить руки двойным слоем резины, вибрирующая стамеска колола пальцы. Внезапно острие стамески провалилось в щель, звук металла, долбящего камень, уступил место другому, неожиданному, звуку.

— Там какая-то железка, — обрадовался Арчи.

Они вынули один камень и принялись обрабатывать соседние. Наконец они расчистили довольно большое пространство, и их взорам предстала металлическая плита площадью около трех футов и толщиной в полдюйма.

— Вот, возьми. — Доминик протянула Тому длинную кирку, которую они также принесли с собой. Том поддел ею плиту и, орудуя как рычагом, оторвал ее от пола. Хватило нескольких дюймов, чтобы Арчи смог подхватить ее и, поднатужившись, поставить на ребро. Он толкнул плиту, и она со страшным грохотом повалилась на пол, подняв облако пыли. Из разверзшейся темной ямы медленно поползло ужасающее зловоние.

Опустившись на четвереньки, они принялись вглядываться во мрак, зажимая рты руками в безнадежной попытке оградиться от распространяющейся вокруг них вони. Черное зияющее ничто — вот все, что они увидели, и некоторое время они не могли вымолвить ни слова.

— Это оно — то, что мы и искали, — наконец сказал Том, — я иду туда.

Он встал, обвязался веревкой, взял в зубы фонарик и принялся спускаться в вонючую пустоту, стараясь контролировать скорость спуска, пережимая веревку ногами.

Пол был, судя по всему, сделан из какого-то белого камня, хотя в центре помещался темный диск, и на него-то он и должен был спуститься. Лишь когда его ноги — совсем неожиданно — коснулись диска, Том понял, что стоит на большом столе. Он отпустил веревку и включил фонарик.

Стол был сделан из дерева, вокруг него стояло двенадцать дубовых кресел с высокими спинками, каждая украшена потускневшей серебряной пластинкой, на которой были выгравированы герб и имя.

Но внимание Тома привлекли не кресла, а их неподвижные осклабившиеся хозяева. Ибо вокруг стола в полном парадном облачении СС, словно гости на празднике в честь Страшного суда, сидели двенадцать скелетов.

Затаив дыхание, он скользнул лучом фонарика по их блистающим медалям и орденским ленточкам, провел по плечу и задержался на левом обшлаге, где — он знал это — была узорчатая вставка.

Золотые буквы на черной ткани не оставляли никаких сомнений. Перед ним был орден «Мертвая голова».

— Вот она, прошу любить и жаловать. — Лаш кивнул на деревянный ящик размером с футляр для пишущей машинки. — До вас я продал только одну такую. Несколько лет назад. Помнится, это был какой-то русский коллекционер.

— А дополнительные детали? — Голос был мягкий, певучий, навевающий мысли о влажном, сонном вечере на крылечке где-нибудь в Северной Каролине или Луизиане.

— Они уже установлены, хотя завершающую настройку вам, конечно, придется делать самому, мистер… Простите, запамятовал, как ваше имя. — Благотворный эффект от переливания крови подходил к концу, и Лаш начинал чувствовать себя усталым и, пожалуй, не мог сосредоточиться так, как следовало бы во время такой беседы. Принимая во внимание поздний час, это было и неудивительно, но ему позвонили и предупредили, что к нему придет покупатель и что свидетелей их встречи быть не должно.

— Фостер. Кайл Фостер.

Это был крупный, сильный на вид мужчина, с густой бородой и всклокоченными светло-русыми волосами; его серые, стального оттенка глаза смотрели пристально и внимательно. Опасный человек, интуитивно ощутил Лаш.

— Как все прошло? Были проблемы?

— Ничего особенного. У меня свои связи. Есть люди, которым можно поручить подобную работу, — надежные, осмотрительные, неболтливые. К тому же никто не подумает, что я могу быть с ними как-то связан.

— Вы говорите о «Сынах американской свободы»? — с улыбкой сказал Фостер.

— Откуда вы знаете? — с удивлением и одновременно с недовольством спросил Лаш. С удивлением — потому что они знали, и с недовольством — потому что это означало, что они за ним следили. Что они ему не доверяли.

— Мой хозяин, как вам известно, не любит неожиданностей. Как только он узнал, что ваш человек… Блонди — так, кажется? — Лаш закивал. — Как только он узнал, что Блонди получил то, что ему было нужно, — Фостер покровительственно похлопал по деревянному боку ящика, — и направляется к вам, он попросил меня поехать и… встретиться с вашими людьми.

Сделанная Фостером пауза намекала на некий темный подтекст этого, казалось бы, невинного замечания. И подтекст этот мог быть только один. Но Лаш, надеясь, что интуиция его не обманывает, все же задал вертевшийся на языке вопрос:

— Встретиться с моими людьми? Что это значит?

— Думаю, вы знаете, что это значит.

— Всех? — прохрипел Лаш, чувствуя, что задыхается. — Но зачем?

— Ненужные свидетели. — Фостер вынул из кармана девятимиллиметровый пистолете глушителем. — Поэтому я здесь.

Лаш встретился глазами с Фостером, увидел его холодный, немигающий взгляд, наведенное на него дуло и медленно кивнул.

— Полагаю, у меня нет возможности для маневра? — спокойно и деловито проговорил Лаш. Он достаточно много повидал в жизни, чтобы понимать, что ни мольбы, ни вспышки бессильной ярости не возымеют действия. — И нет такой суммы, которая убедила бы вас убрать пистолет и покинуть мой дом?

Фостер еле заметно улыбнулся:

— Тогда я буду покойник, а не вы.

— Понимаю.

Повисло молчание.

— Но мой хозяин поручил мне сделать вам одно предложение.

— Какое? — с затеплившейся надеждой спросил Лаш.

— Вы можете выбрать.

— Выбрать? — нахмурился Лаш. — Выбрать что?

Фостер пожал плечами и мотнул головой в сторону наполнявшего комнату оружия:

— Как вы умрете.

Лаш сокрушенно покачал головой. Дурак он, что ожидал чего-то большего. Но даже это было снисхождением. Снисхождением, которое Лаш ценил, потому что оно давало ему возможность принять участие в собственной смерти и было — он это понимал — продиктовано желанием смягчить тяжесть приговора, а не усугубить ее. Забавно, но он и впрямь это оценил.

— Скажите вашему хозяину… что я благодарю его.

Лаш развернул кресло, выехал из-за стола и медленно покатил вдоль прозрачных витрин у левой стены кабинета, оценивая их содержимое. Фостер шел за ним, не опуская пистолет, звук его шагов напоминал монотонный, суровый барабанный бой, под который подводят к гильотине осужденного на казнь.

Лаш переводил взгляд с одного оружия на другое, взвешивая их достоинства. Вот кривой нож гуркского стрелка, павшего во время индийского восстания 1857 года. Искривленное лезвие тщательно закрыто, ибо, по преданию, ни один гуркский нож не может увидеть свет без того, чтобы пролилась кровь.

А вот изящный дуэльный пистолет, из которого стрелял в 1137 году на Черной речке русский поэт Александр Пушкин. Он тогда стремился защитить честь своей жены от назойливых знаков внимания блестящего офицера. На той дуэли он получил тяжелое ранение, от которого и скончался несколькими днями позже, и вся Россия тогда погрузилась в траур.

Был там даже «винчестер» М-1873 — винтовка, сочетавшая непреклонную точность выстрела с высокой надежностью эксплуатации, в результате чего она и стала неким архетипом — винтовкой, которая покорила Запад. Экземпляры, имевшиеся в коллекции Лаша, были особенно редкими: эксперты по баллистике признали в них две из восьми винтовок, которыми были вооружены индейцы в битве при Бигхорне в 1876 году.

Но Лаш не стал задерживаться возле этих экспонатов: его коляска подкатила к доспехам самурая. У ног самурая лежали два меча. Теперь он знал, что выберет, другого пути у него нет.

— Самураи носили два меча, — негромко проговорил он, затылком чувствуя, что Фостер стоит прямо у него за спиной. — Катана и Вакизаши. — Он указал на длинный меч, потом на короткий. — Они были символом высокого социального положения и гордости и вместе со Священным зеркалом и Яшмовым ожерельем входили в триаду наиболее почитаемых святынь Японии.

— Они старые? — безо всякого интереса спросил Фостер.

— Эпоха Эдо. Примерно 1795 год. Старые, да, но не такие, как доспехи.

— И вы выбираете это? — скептически спросил Фостер, становясь вровень с Лашем.

Лаш кивнул.

— Ладно. — Фостер нагнулся к мечам и вопросительно посмотрел на Лаша, чтобы тот дал ему знак, какой из них выбрать. Однако Лаш только улыбнулся.

— Вы слышали о Бусидо?

— Нет. — В голосе Фостера послышалось раздражение, он явно предпочел бы поскорее закончить эту игру, но Лаш этого не заметил.

— Бусидо — это путь воина, кодекс чести самураев. Он учит: чтобы сохранить лицо, самурай может совершить сепуку — ритуальное самоубийство.

— Вы что, хотите сделать это сами? — встревожился Фостер, словно это пожелание выходило за рамки его полномочий. — Вы уверены?

— Совершенно уверен. Вы будете мой Кайшакунин, Посланник смерти. Вам следует взять оба меча.

Пожав плечами, Фостер снял с постамента из эбенового дерева оба меча и вновь пошел за Лашем, который покатил через всю комнату к пушке.

— По правилам на мне должно было быть надето белое кимоно, а прямо передо мной должен был стоять поднос с особой японской бумагой, чашкой саке и ножом танто, хотя, думается мне, одного меча Вакизаши будет достаточно. Я бы осушил чашку двумя глотками: меньше или больше считалось бы дурным тоном, а потом написал бы приличествующее случаю стихотворение в стиле вака. Наконец, я бы взял в руки меч, — он выхватил у Фостера короткий меч и сбросил черные лакированные ножны, — и приставил бы его к животу, вот сюда. — Он распустил полы рубашки и прижал кончик меча к мягкому, обрюзглому старческому животу, пониже сердца. — Когда я буду готов, я воткну меч в живот и сделаю разрез слева направо.

Фостер уже снял ножны с длинного меча и чувствовал в руке его тяжесть; стоя за спиной Лаша, он нетерпеливо постукивал ногой.

— Теперь ваша очередь, — продолжал Лаш, — мой Кайшакунин подойдет и обезглавит меня. Это делается на случай, если…

Но ему не дали договорить. Блеснув, взметнулось лезвие, и голова Лаша покатилась на пол.

— Ты слишком много болтаешь, старик, — пробормотал Фостер.

— Они здесь, — закричал Том и, спрыгнув со стола между двумя скелетами, пошел по кругу, освещая мертвецов фонариком. У нескольких из них головы упали на пол, но большинство сохранилось в целости: белые черепа венчали фуражки, пустые глазницы, казалось, следили за каждым движением Тома, словно то были ряженые с загробного карнавала. — Они все здесь, — прошептал он, не зная, радоваться ему или ужасаться.

— Кто? — закричал сверху Арчи.

— Орден! — Он заметил дырочку в виске одного из черепов, потом у второго, третьего… увидел валявшийся на полу возле одного из стульев пистолет. — Похоже, они застрелились… договорились застрелиться.

— Я сейчас, — крикнул Арчи, и спустя несколько секунд его крупная фигура на мгновение заслонила светлое пятно в потолке, он скользнул по веревке и приземлился в центре стола.

— С ума сойти! — вскрикнул Арчи, когда его фонарик выхватил из темноты ухмыляющиеся скелеты. В спинки кресел над их головами были врезаны серебряные пластинки. — Я-то думал, ты шутишь, — потрясенно проговорил он. — Не думал, что такое может быть, но жмуриками они еще гаже, чем вживую. Собрались тут, словно двенадцать апостолов на тайную вечерю. И как будто бы нас поджидали.

— Нас или кого-то еще, — кивнул Том. — Похоже, что они спустились сюда, велели кому-то наверху опустить плиту, а потом нажали курок.

— И сдохли куда более легко и приятно, чем те, кого они сами отправили на смерть, — желчно проговорил Арчи. — И почему с такими вот мерзавцами всегда так? — Он спрыгнул на пол и с отвращением потряс головой. — Нашел еще что-нибудь?

— Нет пока. Надо осмотреться. Здесь наверняка что-то есть, иначе зачем Ламмерсу и Вайссману надо было держать это в таком секрете?

— Нужна моя помощь? — Позади них на стол бесшумно опустилась Доминик, в руках у нее был большой фонарь.

— А я думал, ты прикрываешь наш тыл, — упрекнул ее Том.

— Я и прикрываю. Только здесь. О Господи! — Она увидела мертвецов, и ее рука рефлекторно взметнулась ко рту. — Я и не знала… — пробормотала она, бледнея и содрогаясь, словно ее вот-вот вырвет.

— Не смотри на них, — Том помог ей спуститься на пол и поставил фонарь на середину стола, — представь, что их нет.

Она кивнула и крепко сжала его руку.

Не обращая внимания на безмолвных хозяев зала, они принялись осматривать помещение. Оно было примерно тридцати футов в поперечнике, стены были слегка закруглены, словно они попали в большой каменный бочонок. Хватило беглого осмотра, чтобы убедиться, что попасть сюда можно лишь через отверстие в потолке: никаких намеков на дверь в комнате не было. Наконец они снова сошлись в центре комнаты.

— Нет здесь ничего, — объявил Арчи, недовольно посветив вокруг себя фонариком.

— Похоже на то, — кивнул Том, — но мы еще не все осмотрели.

— Мертвецы, — прошептала Доминик, — ты ведь их имеешь в виду, да?

— Да, но этим я займусь сам, — ответил Том.

— Нет, этим займусь я, — медленно проговорила Доминик.

— Знаешь, мне кажется…

— Я сама, — настаивала она, — я хочу сама.

— Точно хочешь? — спросил Арчи. — Вряд ли это тебе…

— Послушайте, ребята, я ваш компаньон или нет?

— Конечно, ты наш компаньон, — уверенно подтвердил Том.

— Значит, я должна быть готова к тому, что приходится перевозить отрезанные руки и обыскивать мертвецов, так? — Она решительно передернула плечами. — Да и раз уж я умею управляться с вами двумя, мне ли бояться каких-то там скелетов? — Она храбро улыбнулась, но Том уловил нотку неуверенности в ее голосе. Но раз уж она решила что-то кому-то доказать, он не станет ей мешать.

К тому же ему нравился ее боевой задор.

— Они в твоем распоряжении.

— Как думаешь, с какого мне начать? — Она медленно подошла к столу.

— Сама решай.

Она сосредоточенно нахмурилась и медленно пошла вокруг стола. Свет фонаря создавал причудливую игру света и тени, лица мертвецов, казалось, оживали, в их пустых глазницах, в оскаленных ртах виделось какое-то движение, словно они готовились пробудиться от долгого забытья.

К чести Доминик надо сказать, что ее отнюдь не взволновала такая ужасающая перспектива. Она остановилась за спинкой одного из кресел.

— Вот этот.

— Почему этот? — с любопытством спросил Арчи. Избранный ею скелет отличался от других разве что какой-то жутковатой комичностью: нижняя челюсть упала на колени, фуражка залихватски съехала на один глаз.

— Посмотри на стол.

Том посмотрел туда, куда она указывала фонариком, и только тогда заметил, что столешница поделена на двенадцать секторов — у каждого рыцаря свой. И каждый сектор был выложен особой породой дерева.

— Дуб, орех, береза, — перечисляла она, передвигая по столу луч фонарика, — вяз, вишня, тик, красное дерево. — Она направила луч на столешницу прямо перед собой. — У каждого рыцаря своя порода дерева. Кроме этого. У него — янтарь.

— Стоит попробовать, — согласился Арчи.

Она решительно сжала челюсти, храбро расстегнула на мертвеце китель — две серебряные пуговицы остались у нее в руках, — проверила все карманы. Ничего.

— Может, на шее? — предположил Том. — Может, он носил что-нибудь на шнурке?

Стараясь не приближать к мертвецу лицо, она расстегнула ему рубашку — ткань липла к ребрам, где сначала сгнила, а потом и высохла плоть. Но и там ничего не было — лишь пустая полость и остатки сердца, упавшего на стул и высохшего, словно гигантская слива.

Со вздохом облегчения она отступила на шаг и случайно задела одну из рук скелета. От несильного толчка череп у него упал с плеч и покатился под стол. Доминик взвизгнула и бросилась к Тому.

— П-прости, пожалуйста.

— Ты молодец, — улыбнулся он.

Она благодарно улыбнулась и вновь повернулась к столу.

— Я, наверное, ошиблась.

— Может, и нет, — задумчиво проговорил Том. Он переводил луч фонарика с одного мертвеца на другого, сравнивал каждого с соседом и размышлял о том, где может находиться недостающая часть головоломки. Вдруг что-то блеснуло, и он догадался:

— Медали! Посмотрите на их медали!

Арчи подошел и взглянул на увешанный орденами китель, который расстегнула Доминик. Потом кивнул:

— У него рыцарский крест.

Он вытянул из-под воротника орден на красно-черно-белой ленточке.

— У этого тоже на реверсе рисунок?

Арчи перевернул крест.

— Да! — закричал он.

— Дом, а те два у тебя с собой?

Она кивнула и вынула ордена из кармана куртки. Они выложили на стол все три креста.

— Они должны что-то значить, — проговорил Том. — Все в целом должно что-то значить.

— Может, это картинка, — предположила Доминик, — может быть, их надо сложить вместе?

Она схватила кресты и принялась двигать их по столу, стараясь уловить какую-нибудь последовательность.

Однако ничего не получалось, и после двадцати минут, когда все мыслимые варианты были уже испробованы, Том начал думать, что, возможно, стоит поискать что-нибудь еще. И тут вдруг она прищелкнула пальцами:

— Ну конечно!

— Что — конечно?

— Она трехмерная!

— Что трехмерное?

— Картинка. Кресты. Их нужно не класть рядышком, как в обычном пазле, а положить друг на друга.

Она схватила один крест, положила на второй и повертела, следя, не обозначится ли рисунок. Ничего не увидев, она попробовала сделать то же самое, поменяв один из крестов, а потом — поменяв и другой. Наконец она распрямилась, на губах ее играла улыбка.

— Вот посмотрите-ка.

Она положила один крест на другой и повернула его влево. Отметки, казалось, совпали. Потом она взяла последний орден и, положив его на два других, слегка повернула вправо. Как только она отняла руку, стал виден рисунок, заметный, только если смотреть на него сверху. Два изящных перекрещенных ключа.

— Ключи Святого Петра, — выдохнул Том.

— Святого Петра? Как в Риме?

— Может быть. — Он посмотрел на серебряную табличку, украшавшую спинку кресла мертвеца, у которого они нашли последний крест. На ней был выгравирован герб: двуглавый орел со скипетром и державой. — Посмотрите-ка, — показал Том, — это похоже на герб императорской династии Романовых. Какое он может иметь отношение к Риму и вообще СС?

Глаза Арчи сузились.

— Так, может, это не Рим, а другой город. Город в России.

— Санкт-Петербург? — кивнул Том. — Может, и так.

— Да, но посмотрите-ка на имя, — показала на табличку Доминик, — Симеон. Оно не немецкое. Да и не русское, если уж на то пошло.

— Ты права, это довольно странно, — нахмурился Том.

— Я знаю только святого Симеона, — пожала плечами Доминик.

— И кто он был такой?

— Отшельник. Жил в пятом веке до Рождества Христова, тридцать лет провел на шестидесятифутовой колонне близ Алеппо в Сирии, — объяснила она. — Не понимаю, в чем тут…

— Отшельник, — улыбнулся Арчи. — Ты гений, Доминик.

— Да?

— Ты молодчина.

— С чего вдруг?

— Да ведь единственное место на земле, где отшельник стережет произведения искусства, находится в Санкт-Петербурге. И называется оно Эрмитаж[10].

Перейдя по мосту через Мойку, Том и Доминик направились по Невскому проспекту в сторону золоченого шпиля Адмиралтейства. Снег под ногами лежал грязной истоптанной кашей, и было понятно, что в последний раз он шел несколько дней назад. Хотя по здешним меркам зима была, вероятно, не слишком суровой, для них такие холода были непривычны, и когда они обменивались репликами, их голоса приглушали поднятые воротники и толстые шарфы.

— Так когда, по твоим расчетам, Арчи сюда подъедет? — спросила Доминик, внимательно глядя себе под ноги и ступая осторожно, стараясь не испортить туфли.

— Что, уже скучаешь по нему? — рассмеялся Том. — Не волнуйся, сегодня к вечеру будет здесь.

— Не уверена, что ему следовало ехать одному. Если кто-то действительно его ищет, его вычислят и с нами, и без нас, верно?

— Да, — согласился Том, — но если ему придется скрываться, это будет проще, если он станет беспокоиться только о себе. К тому же он не оставил нам выбора.

— А Тернбул? Ты все же связался с ним?

— Я проинформировал его обо всем, что мы узнали. По крайней мере обо всем, что ему следует знать. Он приезжает сюда завтра. Надо поаккуратней сказать об этом Арчи.

Они дошли до конца Невского проспекта и свернули направо на Дворцовую площадь. Над ними сверкал золоченый шпиль Адмиралтейства; подпирающий его беломраморный куб с колоннадой напоминал верхний ярус роскошного свадебного торта. Справа высился Александрийский столп, а позади стремительный изгиб здания Генерального штаба обнимал их своей тенью.

Доминик взяла Тома под руку, и внезапно ей стало тепло и приятно, несмотря на ледяной ветер, хлеставший ее по щекам. События последних дней были одновременно и радостными, и утомительными, и она наслаждалась несколькими часами, когда можно было не думать об отрезанных руках, нацистских картах с расположением тайников и столах с осклабившимися черепами.

К тому же ей приятно быть рядом с Томом. Что ж, это действительно так. Уж слишком редко выпадает ей случай побыть с ним вдвоем, чтобы только они, и никого больше. Но об этом, разумеется, она ему никогда не скажет. Она никогда не рискнет тем малым, что уже между ними есть, ради чего-то большего, к тому же весьма призрачного.

— Ты ведь бывал здесь прежде, так? — спросила она.

— Нет.

— Нет? Как же так? Я думала, ты бывал везде.

— Почти везде. А здесь не довелось.

Что-то в его голосе подсказало ей, что не стоит выспрашивать дальше. По крайней мере не сейчас. Она решила сменить тему:

— Должно быть, это здесь. Эрмитаж.

— Точно. — Том утвердительно кивнул.

— А это, надо полагать, Зимний дворец. — Она показала налево, на экстравагантное здание в стиле барокко, фисташково-белый фасад которого был пышно украшен сверкающими декоративными скульптурами и замысловатыми золотыми завитушками.

— Вероятно.

— Огромный! — Она изумленно покачала головой.

— Я где-то читал, что, если тратить по восемь часов в день, чтобы только мельком взглянуть на все его экспонаты, понадобится семьдесят лет.

— Невероятно.

— Тринадцать миль галерей. Три миллиона единиц хранения. По-моему, семьдесят лет — это еще не так много.

— И ты в самом деле думаешь, что одна из картин Биляка находится там? — спросила она скептически. Даже теперь она не была до конца уверена, что их совместная логика привела их в нужное место.

Прежде чем ответить, Том убежденно кивнул.

— В кабинете Вайссмана были фотографии трех картин. Картина из синагоги и та, что из замка, должны были привести нас в усыпальницу ордена. Остается одна — портрет дочери Гиммлера Гудрун. Эту картину искал мой отец. Это и есть ключ. Отец был в этом уверен. Это ключ ко всему, я не сомневаюсь.

— Но как она оказалась здесь?

— В этом нет ничего невозможного.

— А конкретней?

— Ты когда-нибудь слышала о золоте Шлимана?

Они дошли до набережной и стояли на Дворцовом мосту, глядя на Петропавловскую крепость. Том облокотился на парапет.

— Это который немецкий археолог? Конечно.

Разумеется, она знала, о ком идет речь. Шлиман был первооткрывателем в своей области. Одержимый «Илиадой», в семидесятых годах девятнадцатого века он задался целью отыскать место, где находилась легендарная Троя, воспользовавшись гомеровским текстом как картой. В 1873 году он обнаружил культурный слой — остатки поселения и великое множество бронзовых, серебряных и золотых предметов, которые он назвал Сокровищем Приама, по имени древнего властелина Трои.

— Перед самой своей смертью, — пояснил Том, — он завещал найденное им в Трое сокровище Национальному музею в Берлине, где оно хранилось вплоть до 1945 года.

— До сорок пятого? Ты хочешь сказать, что его забрали русские? — догадалась Доминик.

— Вот именно. Русские были также помешаны на ценностях и произведениях искусства, как и нацисты. Когда пал Берлин, они мгновенно направили туда свою «трофейную команду» — оперативную группу, специально обученную выявлять и конфисковывать как можно больше всего самого ценного. Они обнаружили Сокровище Приама в бункере под берлинским зоопарком вместе со множеством других предметов искусства. Разумеется, до недавнего времени никло об этом не знал; все считали, что эти ценности были утеряны или уничтожены во время боев. Но в 1993 году русские наконец сознались, что эти сокровища у них, и потребовали признать их право на эти ценности в счет репараций. Сейчас они выставлены в Пушкинском музее в Москве.

— Значит, ты полагаешь, что эта картина могла быть привезена сюда в качестве трофея?

— Берлин сдался маршалу Жукову. Штаб-квартира Гиммлера наверняка была одной из ключевых стратегических целей русских. Если предположить, что Гиммлер не решился уничтожить портрет своей собственной дочери, значит, вполне вероятно, что русские его нашли и вывезли сюда в качестве трофея. Наверняка именно это и означают три медали и табличка с именем на кресле в крипте. Одним словом, я уверен, что картина здесь. Загвоздка в том, как нам найти ее.

— А почему, собственно?

— Говорил я тебе, что здесь три миллиона единиц хранения? — Она кивнула. — Так вот, в экспозиции находятся лишь пять процентов. Остальные два миллиона семьсот тысяч предметов в подземных хранилищах, причем большинство из них из рук вон плохо каталогизированы. Возможно, они и сами не ведают, есть ли у них эта картина.

Последовало долгое молчание. Внезапно ока подумала, что за исключением трех перпендикуляров — шпилей Адмиралтейства, Петропавловской крепости и Михайловского дворца — в этом городе господствовали линии горизонтальные, будто в разрезе горной породы. Отчасти это было продиктовано архитектурным замыслом: в досоветскую эпоху крыши близлежащих построек должны были как минимум равняться на линию крыши Зимнего дворца, но главным образом этот эффект был обусловлен обилием воды. Везде, где поверхность сорока рек и двадцати каналов Санкт-Петербурга касалась берега, она создавала впечатление безукоризненно прямой горизонтальной линии.

Она уже было намеревалась поделиться этим наблюдением с Томом, но, поймав его печальный, почти отсутствующий взгляд, передумала. Вместо этого она задала вопрос, который не переставал тревожить ее последние несколько минут.

— Том, — она устремила на него вопрошающий взгляд, — а почему ты не бывал здесь прежде? Честно.

Он помедлил с ответом, а когда наконец заговорил, ей показалось, что он не в силах посмотреть ей в глаза.

— Когда мне было восемь, мой отец купил мне книгу о Санкт-Петербурге. Мы читали ее вместе, в основном разглядывали картинки. Он говорил, что когда-нибудь свозит меня туда, что мы поедем туда вместе, только вдвоем. Наверное, я ждал, когда он меня позовет. Никогда не думал, что окажусь здесь без него.

Доминик молчала. Потом неожиданно для самой себя привстала на цыпочки и ласково поцеловала его в щеку.

Борис Христенко чувствовал себя виноватым. Дело было не только в том, что он ускользнул из офиса и, если начальник узнает, придется отвечать на неприятные расспросы. Скорее, дело в том, что он подвел своих коллег, а этого он терпеть не мог. До открытия в залах музея выставки Рембрандта оставалось всего три недели, и сейчас ему полагалось руководить размещением полотен. Но он обещал, а свои обещания Борис по возможности старался выполнять. Особенно когда давал их матери.

Он шел по улице, низко опустив голову, стараясь не встретиться взглядом с кем-либо из сослуживцев, которые могли бы его узнать, хотя, если б это случилось, он мог бы с полным правом поинтересоваться, почему они не на рабочем месте. Осознание этого придало ему уверенности, и он позволил себе поднять взгляд, но тут же, спохватившись, резко ускорил шаг, прошмыгнул через мост и направился вниз по набережной Лейтенанта Шмидта.

Мать попросила его купить три расписные матрешки. Она сослалась на то, что в пригороде, где она живет, таких хороших матрешек не купишь, хотя Борис сомневался, что она вообще смотрела. Он знал свою матушку, и эта просьба подразумевала двойную хитрость: чтобы он за них заплатил и чтобы он их ей привез.

Да и не для нее были эти матрешки, ясное дело. Подарки для племянников и племянниц в Штатах, куда пятнадцать лет назад смотался ее брат, сменив морозные русские зимы на влажное лето Майами. Боже, как завидовал ему Борис.

Это был маленький магазинчик, предназначенный в основном для туристов, но с отменным выбором русских сувениров. Борис выбрал и оплатил покупку, вышел на улицу и посмотрел на часы. Он отсутствовал на работе двадцать минут. Может, если припустить бегом, его отсутствия никто и не заметит?

Первый удар сбоку в ухо застал его врасплох, второй — в солнечное сплетение — согнул его пополам. Он рухнул на асфальт, в голове гудело, он дергался и хватал ртом воздух, словно золотая рыбка, выпавшая из аквариума.

— Сюда его давай, — услышал он чей-то голос и почувствовал, как его за руки и за волосы волокут по грязной мостовой через улицу в переулок. У него не было ни сил, ни желания сопротивляться. Он знал, кто они, и понимал, что сопротивление бесполезно.

Его швырнули на землю, усеянную гниющими объедками и собачьим дерьмом. Головой он стукнулся о стену, зубы клацнули, рот захлопнулся.

— Где наши бабки, Борис Иванович? — раздался тот же голос.

Он поднял глаза и увидел, что их трое и они тенью нависли над ним, будто крышки трех гробов сразу.

— Деньги придут, — пробормотал он, с трудом заставив собственные губы и язык повиноваться ему.

— Поторопи их. Две недели. У тебя две недели. В следующий раз, заруби себе, мы придем не по твою душу. К мамаше твоей заявимся.

Один из них с размаху ударил его ногой по голове, попав по носу. Он почувствовал кровь на лице, тени исчезли, раздался и смолк издевательский смех.

Он лежал неподвижно, упершись затылком в холодную кирпичную стену, глядя на перепачканные колени, порванное и изгаженное пальто, потрепанные ботинки, вымазанные собачьим дерьмом. Кровь из разбитого носа сочилась сквозь пальцы и капала на грудь мерно и ритмично, будто старые часы, отсчитывающие неумолимое время.

Борис разрыдался.

Том сказал, что ему какое-то время нужно побыть одному, и Доминик нехотя согласилась увидеться с ним попозже в гостинице. Нет, не то чтобы ему не хотелось быть рядом именно с ней, просто он довольно часто ощущал необходимость побыть в одиночестве, чтобы «подзарядить батарейки» и просто подумать. Однако он чувствовал, что она, напротив, расположена к общению с людьми, в данном случае с ним, чтобы прийти в себя от треволнений последних нескольких дней.

Миновав ворота Екатерининского дворца, он поймал себя на том, что потирает пальцами колечко из слоновой кости — брелок для ключей, подаренный ему отцом, который он всегда носил в кармане. Обычно это действие не бывало связано с какой-то конкретной мыслью, но на сей раз он воспринял его как подтверждение того, что недавний разговор занозой застрял в его памяти.

Он знал, что она хочет ему помочь, однако, если уж честно, упоминание об отце в разговоре с ней заставляло его чувствовать себя неловко. Хотя бы потому, что ему трудно было говорить об отце с кем бы то ни было. Неловко еще и потому, что, как ни тяжко ему было это признать, он, пожалуй, немного ревновал к ней отца.

Ведь в последние пять-шесть лет она чаще виделась с его отцом, чем он сам; они перешучивались, обедали, спорили друг с другом, когда работали вместе. У нее сложились с отцом такие отношения, о которых Том мог только мечтать. Он размышлял, догадывается ли она о его чувствах, и задавался вопросом, не в этом ли разгадка подаренного ему поцелуя.

Разумеется, пребывание здесь вызвало бурный прилив этих чувств. Именно сюда, и прежде всего сюда, отец Тома обещал когда-нибудь привезти его. Когда он заговаривал об этом дворце — обычно укладывая Тома спать, — в его глазах вспыхивал мечтательный огонек; он с упоением описывал его сказочное убранство, его блистательную историю, его таинственную судьбу. Том внимательно слушал, положив подбородок на коленки, сжавшись в комок и затаив дыхание, стараясь не пропустить ни слова.

Когда перед его глазами возникло величественное здание дворца, Том остановился, пытаясь вобрать в себя все его великолепие. Дворец был ослепительно красив, с арочными окнами в три ряда, обрамленными искусным лепным орнаментом и повторявшимися с монументальной симметрией колоннами и скульптурами. Его бирюзово-бело-золотой фасад простирался из конца в конец больше чем на тысячу футов.

Он поднялся по широким ступеням и через парадный вход прошел в вестибюль. Он знал дорогу, запомнил ее с детства по чертежу из книги, подаренной ему отцом, и повернул налево, не раздумывая, автоматически, едва скользнув взглядом по величественной парадной лестнице из белого мрамора.

По мере приближения к цели его дыхание учащалось. Он стремительно миновал Белую, Малиновую и Зеленую столовые, удостоив их лишь беглым взглядом, хотя в иных обстоятельствах задержался бы в восхищении, впитывая их безудержную роскошь. Даже Картинный зал с его ста тридцатью полотнами не задержал его внимания дольше, чем понадобилось, чтобы пересечь полированный паркетный пол. Тома влекла, притягивала к себе, словно волшебной силой, дальняя дверь, откуда струился мягкий, манящий свет.

В комнате не было никого, кроме одного посетителя, разглядывавшего панно на дальней стене, и сурового вида смотрительницы, восседавшей на бархатном, с резной позолотой, стуле у самого входа. Том остановился на пороге, закрыл глаза и позволил теплу Янтарной комнаты окутать себя.

Разумеется, это не была Янтарная комната в своем первозданном виде, а современная, воссозданная к трехсотлетию города. И хотя она не могла похвастать имперской родословной своей знаменитой предшественницы, впечатление было не менее грандиозным, чем то, которое, как представлял себе Том, производил на зрителя оригинал. Ее искрящиеся стены светились всеми оттенками желтого — от дымчато-темного, как у топаза, до светло-лимонного — и были инкрустированы статуэтками, цветочными гирляндами, тюльпанами, розами, раковинами, монограммами, декоративными резными каменьями и императорским гербом Романовых.

И все же, несмотря на все великолепие, Том был по-своему счастлив, что отец не увидел этой комнаты. Он не мог отделаться от ощущения, что после предвкушения длиной в целую жизнь это знакомство для его отца могло оказаться не обретением счастья, а, скорее, глубочайшим разочарованием.

Ибо Том, возможно, острее, чем кто-либо другой, понимал, что человеку свойственно более всего желать именно того, чего он обрести не может. Сгинув в мировом пожарище и оставив о себе лишь воспоминания да несколько выцветших фотографий, Янтарная комната исчезла, а на ее месте родился миф. Миф, который почти мгновенно вырвался за рамки обыденного сознания и исследовательской мысли на безграничный простор воображения, где его грандиозность и великолепие не могли быть оспорены или подвергнуты малейшему сомнению. Вот почему эта копия, хотя, надо полагать, и безукоризненно точная, не могла идти ни в какое сравнение со сказочным, поистине божественным образом, который сложился в умах миллионов людей.

— Двадцать четыре года работы, — восхищенно произнес единственный посетитель, подходя к Тому. Том не признал его, полагая, что тот принял его за такого же, как он, туриста. — Двадцать четыре года на воссоздание. А светится-то как, будто золото, удивительно, верно? Поверхность отражает свет, и в то же время такая глубина, что кажется, можно запустить туда руку по самый локоть.

Том повернулся к нему, чтобы как следует рассмотреть. Сбоку он мог едва различить его профиль — меховая шапка была надвинута на уши, воротник поднят. Но в голосе этого человека было что-то знакомое, какие-то нотки, которые заплясали в закоулках памяти Тома, хотя имя их обладателя определить не получалось.

— Здравствуй, Томас.

Человек медленно повернул к нему лицо и впился в него стальными немигающими глазами. Глаза, что когда-то были такими бесконечно знакомыми и в то же время абсолютно чужими. Глаза, что пробуждали чувство ненависти и ужаса. И еще одиночества.

Глаза Гарри Ренуика.

— Гарри? — недоверчиво проговорил Том, и только тут сработал воображаемый определитель номера. — Это ты?

— Дорогой мой!

Ренуик, не уловив в интонации Тома враждебности, вытянул руки вперед, ладонями вверх, в знак приветствия. Но удивление и шок Тома мгновенно улетучились, уступив место холодной, пронзительной ярости, а последовавшая фраза не оставила ни малейших сомнений в его истинных чувствах.

— Ах ты, мерзавец! — Том сделал шаг в его сторону, правая кисть инстинктивно сжалась в кулак. Ренуик отпрянул назад, в его глазах мелькнул страх.

— Спокойно, Томас, — тихо сказал он, — не делай резких движений. Мне не хотелось бы нанести тебе увечье.

Он кивнул кому-то поверх плеча Тома, и тот, резко обернувшись, увидел, как два дюжих бритоголовых парня выволакивают за дверь перепуганную смотрительницу. Тут же в комнате появились двое других мужчин; у каждого за брючным ремнем картинно торчало по пистолету. Тот из них, кто был повыше ростом, встал рядом с Ренуиком, и Том смутно признал в нем человека, на которого указал Тернбул как на участника убийства Вайссмана в лондонской больнице. Другой подошел к Тому, по-быстрому обыскал его, потом забрал у Ренуика его меховую шапку и вышел из комнаты.

— Полагаю, ты еще не имел удовольствия познакомиться с полковником Гехтом? — обратился к нему Ренуик. — Он мой… коллега.

— Что вам нужно? — мрачно полюбопытствовал Том, понимая, что в сложившихся обстоятельствах у него нет иного выбора, как выслушать Ренуика до конца.

— Ах, Томас, — тяжко вздохнул Ренуик. Кроме одного из его оксфордских профессоров, Ренуик остался единственным, кто называл его полным именем. Он и прежде неизменно избегал любых аббревиатур, акронимов и иных упрощенных языковых конструкций, — ведь это грустно, не так ли? То, что после всего, после стольких лет, проведенных вместе, рука об руку, мы не можем с тобой встретиться запросто и поговорить, как старые друзья.

— Брось, — процедил Том сквозь стиснутые зубы, — наша дружба строилась на твоей лжи. В тот день, когда ты предал меня, между нами все было кончено. Теперь ты для меня никто. Так что, если ты пришел убить меня, давай побыстрее с этим покончим.

— Убить? — Ренуик рассмеялся и отошел к левой стене; Гехт остался на месте, не сводя ледяного взгляда с Тома. — Мой милый мальчик, если бы я пожелал твоей смерти, тебя бы уже убили. У отеля «Три короля», в том кафе на Гауптбанхоф или хотя бы сегодня утром, когда ты шел по Невскому проспекту. За последние несколько дней возможностей для этого было предостаточно. О нет, твоя смерть — хотя она и удовлетворит неизбывную потребность в возмездии, которую я испытываю всякий раз, как вижу вот это, — он приподнял правую руку в перчатке — протез и бесстрастно воззрился на нее, будто она принадлежала не ему, — твоя смерть не созвучна моим задачам.

— Твоим задачам? — Том презрительно хмыкнул. — Ты что, рассчитываешь на мою помощь?

— О, да ведь ты уже так много сделал, Томас. Ключ, добытый тобой у Ламмерса, банковская ячейка, доступ к которой ты обеспечил, идентификация «золотого» поезда и возможного местонахождения содержимого исчезнувших вагонов.

— Черт побери, откуда?.. — вскричал Том, прежде чем осознал, что это может значить. — Радж! — в ужасе прохрипел он. — Что ты с ним сделал?

— Ах да, — вздохнул Ренуик, — мистер Дхутта. — Он стянул перчатку с левой — здоровой — руки и аккуратно приложил ладонь к одной из янтарных панелей. — Исключительно преданный друг, скажу я тебе. Верный до конца.

— Ты убил его? — Том даже не пытался скрыть охвативший его ужас.

— Нет, в этом не было необходимости, — пожал плечами Ренуик, — но полагаю, на этот раз, чтобы поставить его на ноги, микстуры от кашля и витаминов будет недостаточно.

— Мерзавец, — выругался Том, но, несмотря на издевательскую шуточку Ренуика, почувствовал облегчение: Радж, слава Богу, жив.

Ренуик усмехнулся, но промолчал, ласково поглаживая ладонью янтарные цветы.

— Итак, теперь ты знаешь то, что было известно мне на протяжении некоторого времени, — произнес он наконец. — Агенты ордена были посланы, чтобы охранять поезд. Когда они поняли, что ему не суждено добраться до Швейцарии, они приняли решение выгрузить наиболее ценное и спрятать. Местонахождение тайника было зашифровано в картине, отыскать которую можно было при помощи двух других живописных полотен и карты.

Том ничего не сказал; его мысли перемежались с ужасом, ненавистью и отвращением при виде того, с каким наслаждением Ренуик поглаживал янтарь, словно ласкал любимого пса.

— Представляешь, Томас? Настоящая Янтарная комната. — Его глаза сверкнули огнем. — Найти ее наконец, после стольких лет. Она может стоить двести или даже триста миллиардов долларов.

— Я бы дал в десять раз больше, чтобы увидеть, как ты сдохнешь, — процедил Том сквозь стиснутые зубы.

— Твой отец потратил полжизни на поиски Янтарной комнаты. Представляешь, что бы он сказал, если б вдруг оказался здесь, где сейчас мы. Так близко, совсем рядом.

— Оставь моего отца в покое, — закричал Том, делая шаг к Ренуику и не обращая внимания на угрожающий взгляд Гехта.

— Твой отец, можно сказать, в деле, Томас, — пожал плечами Ренуик, — по-твоему, откуда же еще я мог обо всем узнать? Это он рассказал мне. Он поведал мне все.

— Это ложь.

— Ну да?

— Если он это сделал, то лишь потому, что понятия не имел, кто ты.

— А ты уверен в этом, нет, ты уверен? — Ренуик повернулся к Тому, гневно мотнув головой. — Ты твердо уверен в том, что он был не в курсе?

У Тома екнуло сердце.

— Ты на что это намекаешь, черт тебя побери?!

— Не пытайся меня обмануть. — Ренуик издевательски расхохотался. — Это бессмысленно. Ты наверняка подумал об этом хотя бы раз. Задавался таким вопросом.

— Подумал о чем? — Во рту у Тома пересохло, он говорил шепотом.

— О том, как это так, что после двадцати лет совместной работы, после стольких лет дружбы он ничего обо мне не знал. О том, что можно допустить хотя бы на миг, что он не только знал, но и помогал мне. Работал на меня.

— Не смей это говорить. Ты понятия не имеешь…

— Нет, это ты понятия не имеешь о том, что знаю я, — оборвал его Ренуик, — а если бы ты узнал, то ни за что не поверил бы. Точно так же, как наверняка не поверишь вот этому.

Он вытащил карманные часы и покачал их на цепочке перед носом у Тома. Луч света отразился на золотой крышке часов и послал на янтарную стену солнечный зайчик. Том мгновенно узнал часы — Патек-Филипп 1922 года выпуска, золото 18 каратов, очень редкий экземпляр. Номер 409792. Часы его отца.

— Проклятие, откуда они у тебя? — шепотом спросил Том. — Ты не имеешь права…

— Откуда, по-твоему? Он передал их мне. Как ты не понимаешь, Томас? Мы были партнерами. До самого конца.

Проходя через вращающуюся дверь, Пол Виджиано шумно потопал ногами. Бейли стерег чемоданы, вежливо отклоняя предложения носильщиков, то и дело пытавшихся водрузить их на свои тележки. Ядовито-малиновая неоновая реклама местного ночного клуба подмигивала из-под потолка, делая и без того подозрительный интерьер зала ожидания еще более зловещим.

— Черт, холодрыга на улице, до костей дерет, — пожаловался Пол.

— Не видно их?

— Нет пока. — Виджиано подул на ладони. — Я вроде бы велел тебе позвонить им перед нашим вылетом, сказать, когда мы прибываем. Ты что, толком и звонок сделать не можешь?

— Я звонил, сэр. Просто они запаздывают.

То, что начиналось как увлекательное и волнующее задание, быстро превратилось из-за постоянных хамских подначек и наездов Виджиано в тяжкое испытание для Бейли. Будь он менее терпелив и сдержан, он бы уже давно сломался, ответив на очередной выпад со стороны Пола увесистой оплеухой.

Но Бейли был не дурак; он знал, что надо быть осторожным. Виджиано, хоть он и сволочь, был в их тандеме старшим, и под конец именно он будет писать отчет о его, Бейли, работе. На этом этапе своей карьеры он должен быть чист как стеклышко и избегать любых неприятностей. Тех, кто не владеет искусством командной игры, не любит никто.

Но это не значило, что Бейли не должен удостовериться в том, что любые совершаемые ими действия одобрены вышестоящей инстанцией, а не являются частной инициативой офицера Виджиано.

— А вы согласовали с региональным директором Картером, сэр? — полюбопытствовал Бейли.

— Боже правый, Бейли, ты кто такой? — взорвался Виджиано. — Мама моя?

— Никак нет, сэр. Просто мы с вами далеко от Солт-Лейк-Сити и еще дальше от места преступления.

— И что?

— Я только хочу сказать, что лично мне не хотелось бы облажаться, вот и все. Ведь это далеко за пределами нашей юрисдикции.

— Для тебя единственный способ облажаться, Бейли, — это и дальше сводить меня с ума своими идиотскими заморочками, — с горечью проговорил Виджиано. — Ты собственными глазами видел, как тот малый выходил из отеля, где жил Лаш. Блонди. Наш главный подозреваемый. Это яснее ясного. А после выяснилось, что он замешан и в убийстве в Австрии тоже. Чего тебе не хватает? Дымящегося ствола и «пальчиков» на рукоятке?

— Да, я видел типа, который вроде бы на него похож, сэр, — спокойно ответил Бейли, — похож на фоторобот Хеннесси и на того парня, которого засняли в аэропорту Солт-Лейк-Сити. Но я не могу утверждать, что это был именно он.

— А мне плевать, можешь ты или не можешь. Если ты сомневался, надо было об этом сказать раньше, тогда. А теперь поздно — ты повязан, и я тоже. Так или иначе, того, что ты видел, Картеру хватило. И мы здесь только потому, что он дал «зеленый». Ну вот, полегчало тебе? — Виджиано наклонился к нему, обдав горячим зловонным дыханием. — Вот она в чем разница между тобой и мной. Порой приходится действовать по наитию, очертя голову. Ты еще скажешь мне спасибо, когда директор Грин вручит нам с тобой по медали. — Виджиано покосился на стеклянную дверь, за которой показался громоздкий черный силуэт. — О’кей, это, должно быть, они. И прекрати канючить. Пошли.

Виджиано взялся за выдвижную скобу своего громадного черного чемодана и покатил его к выходу; пластмассовые колесики ритмично постукивали на стыках между мраморными плитками.

Бейли накинул на плечо ремень дорожной сумки и, задумчиво наморщив лоб, устремился вслед за Полом. Все это было ему не по нраву, но коль скоро Картер дал санкцию, ничего не попишешь — оставалось лишь подчиниться.

Машина встречающих отличалась от всех прочих вокруг своими размерами и относительной чистотой и тускло поблескивала в свете натриевых ламп наружного освещения. Когда они подошли, багажник открылся, и, обменявшись взглядами, они положили в него свой багаж, а затем уселись на заднее сиденье.

— Извините за опоздание, парни. Пробки, черт бы их побрал. Я Билл Стрейндж, а это Клифф Каннингем. Добро пожаловать в Россию. — Человек, протянувший им руку для пожатия в щель между передними креслами, был прямой противоположностью водителя — рослый и худощавый, с аккуратно зачесанными каштановыми волосами, в то время как его коллега был кряжист, а его сверкающую лысину обрамлял венчик светлых, с проседью, волос, напоминавший бандану.

— Пустяки. — Виджиано тряхнул головой, а Бейли заметил, что он и не подумал признать, что его недавние обвинения в адрес напарника оказались, как всегда, зряшными. — Спецагенты Виджиано и Бейли. А вы, ребята, кто — Бюро или Лэнгли?

— Бюро, — с улыбкой ответил Стрейндж, — я полагал, что вам будет приятно увидеть своих.

— Железно. — Виджиано кивнул в знак согласия. — Ну что, наш клиент не проклюнулся? — Он откинулся на мягкое кожаное сиденье, пока Каннингем выруливал на магистраль и они помчали в направлении города.

— Вот этот, что ли? — Стрейндж передал Бейли фотоснимок, тот мельком взглянул на него и передал Виджиано, который уже нетерпеливо рвал его из рук.

— Да, это он, сволочь. Когда засекли?

— Где-то с час назад. Рейсом из Франкфурта, как вы сообщали. Только что заселился в «Европу».

— Вот видишь, Бейли, — злорадно усмехнулся Виджиано, — вечеринка сменила дислокацию, но танцуют все те же самые.

— Кстати, второй тоже здесь.

Виджиано помотал головой:

— Кто-кто?

— Тот, другой, о котором вы упомянули в ориентировке. Он зарегистрировался под именем Тома Кирка.

— Но я ничего такого…

— Это сделал я, сэр, — вмешался Бейли, — это тот малый, с которым Блонди вышел тогда из отеля. Я полагал, что и за ним стоит присмотреть, поэтому заслал заодно и его фото, на случай если он вдруг фигурирует в базе…

— Да ради Бога, Бейли, — фыркнул Виджиано, — это шлак, пустая порода. Тут надо не увлекаться мелкими деталями, а видеть всю картину в целом, как это делаю я, обозреть всю доску, а значит, и все фигуры, как и куда они двигаются.

— А ведь может статься, что этот тип не совсем пешка, — произнес Стрейндж, не без симпатии подмигнув Бейли, — по крайней мере досье у него богатое. Бывший крупный вор, решивший завязать. В прошлом году даже сотрудничал по одному делу кое с кем из наших ребят.

— Из наших девчат, точнее, — хихикнул Каннингем.

— Верно. Дженнифер Брауни. Послушай, а разве она не в твоей команде, Виджиано?

— Была. Недолго. — Виджиано сухо кивнул, и Бейли заметил, как на его скулах заходили желваки.

— Я слышал, она делает большие успехи, — задумчиво сказал Стрейндж.

— Послушай, мне плевать на вашего Тома Кирка, а что касается этой вашей Дженнифер-мать-ее-Брауни, то на нее мне вообще насрать жидким поносом, — вскипел Виджиано. — Я прилетел сюда из-за Блондина, и только, поэтому кончайте базар, ступайте и берите этого гада за жабры.

Бейли заметил, как двое на переднем сиденье обменялись молчаливыми усмешками, и порадовался: похоже, с этими ему повезло.

В сувенирном киоске гостиничного вестибюля Том долго выбирал книжку, остановившись наконец на «Братьях Карамазовых». Хотя он уже читал этот роман прежде, свой выбор он оправдывал тем, что Достоевский создавал почти все свои произведения в Санкт-Петербурге, и уже одно это делало для Тома эту вещь актуальной и небесполезной.

Оказалось, выброшенные деньги. Он смог осилить лишь первую страницу, потом перечитал ее еще раз пятнадцать, но в голову так ничего и не полезло. Как он ни пытался переключиться, его взбудораженный мозг вновь и вновь возвращал его в Янтарную комнату.

К Ренуику.

К сказанному Ренуиком.

А сказал он скорее всего правду. Или, пожалуй, часть правды. После того как он наконец узнал, кто такой Ренуик, Том не раз задавался вопросом, почему отец поддерживал и продолжает поддерживать с ним дружеские отношения, неужели у него за все эти годы не возникло никаких подозрений, неужели Ренуик сумел так ловко скрывать от него свое истинное лицо на протяжении столь долгого времени? Но никогда, ни на одно мгновение он не допускал возможности того, что его отец знал о Ренуике всю правду — ведь если он это знал, значит, он самым непосредственным образом связан с чудовищными преступлениями, это значит, что он соучастник, сообщник.

Хотя Том всегда был готов признать, что он не знал своего отца настолько, насколько ему бы того хотелось, не знал даже настолько, насколько ему полагалось как сыну, но и то немногое, что он знал об отце, раз и навсегда убедило его в том, что тот — человек, который, случайно поцарапав вашу машину, оставит записку со своими координатами на вашем ветровом стекле. В его природе, характере, облике не было ни малейшего намека на то, что он мог испытывать к Кассиусу и ко всему, что было с ним связано, абсолютно ничего, кроме глубочайшего презрения. Они были антиподами на генетическом уровне.

Стук в дверь прервал размышления Тома.

— Войдите, — сказал он.

В щель просунулась голова Арчи.

— Есть кто дома?

— С приездом. — Том с улыбкой поднял глаза от книги и встал, явно признательный за беспокойство. — Проблемы были?

— Да нет. Вот выпить — смерть как охота.

— Угощайся. — Том показал на мини-бар в тумбочке пол телевизором, и Арчи метнулся к нему, мгновенно вылив два «мерзавчика» с виски в высокий стакан.

— Ну и денек, — вздохнул Арчи, плюхаясь в глубокое кресло. — Твое здоровье. — Он сделал глоток. — А где Доми? — Арчи повертел головой, словно ожидая, что она сейчас выскочит из-за портьеры.

— Переодевается. Скоро увидишь.

Кивнув, Арчи вытянул ноги.

— Не сомневаюсь, она в восторге, что ни с кем тебя не делит.

— Ты о чем это?

Арчи, вероятно, почувствовав, что Том не в настроении, помотал головой:

— Да ни о чем. Проехали. — И после короткой паузы: — Ну и что ты тут поделываешь?

— Да так, ничего особенного, — Том пожал плечами, — прошелся по Невскому проспекту, сходил поглядеть на новую Янтарную комнату, еще Гарри Ренуика встретил.

— Кассиуса? И он здесь?

— Еще как здесь. Вообще-то он следует за нами от самого Лондона. Наблюдает, ждет.

— Чего ждет?

— Когда мы сделаем за него всю черную работу и узнаем, где последняя из картин Биляка.

— Выходит, он знает?

— Он знает то, что выбил из Раджа.

— Что?!

Арчи вскочил; на его лице отразилась крайняя степень волнения, но Том поспешил успокоить его:

— Не волнуйся, он жив. Я выяснил, в какой он больнице, и разговаривал с врачом. У него сломана рука и три ребра, да пара синяков под глазами, но серьезного ничего.

— Ну погоди, доберусь я до этого мерзавца, — с ненавистью проговорил Арчи, — в клочья порву.

— Сначала тебе придется иметь дело с его новыми друзьями. Гехт тоже здесь. Помнишь такого? Тот самый Гехт из «Хрустального клинка», на которого Тернбул указал как на убийцу Вайссмана.

Арчи снова опустился в кресло и осушил свой стакан.

— Ну и чего хочет старый добрый дядюшка Гарри?

Том пожал плечами. На данный момент он решил подержать сказанное Ренуиком об отце при себе. Хотя он прекрасно понимал, что подобная недосказанность вряд ли соответствует духу открытости и доверия, который с таким тщанием они оба пестовали в течение последнего года или около того, Том не был готов поделиться услышанным с кем бы то ни было, пока сам как следует не переварит эти инсинуации. К тому же информация не имела никакого отношения ни к «золотому» поезду, ни к ордену.

— Он хочет выяснить, что нам известно. Чтобы заставить нас совершить ошибку, — ответил Том.

— А это может означать, что он сейчас не ближе к обнаружению комнаты, чем мы.

— Верно, — улыбнулся Том, — к тому же, поскольку он не знает, что мы нашли в крипте, можно заключить, что ему известно даже несколько меньше, чем нам. Он знает, что мы здесь, но не знает зачем.

— Но выяснить это не займет у него слишком много времени, верно?

— Верно, — согласился Том, — и поэтому я очень надеюсь, что у тебя есть план.

— Не волнуйся. Все схвачено. — Арчи вытащил из пачки сигарету, но Том скорчил недовольную мину:

— Послушай, ведь мне здесь спать.

— О! — Арчи покаянно затолкал сигарету обратно.

— А что это значит — схвачено?

— Ну, не совсем пока. Но будет. Я знаю парня, чья это делянка. Это клиент, вернее, бывший мой клиент. Точнее, наш.

— Что еще за «бывший клиент»? — спросил Том скептически.

Арчи пожал плечами и вытянул руки вперед ладонями вверх.

— Виктор, конечно. Витюша. Кто ж еще?

— Виктор? — Том с сомнением вскинул брови, поморщился. — Тот самый, для которого ты в прошлом году заставил меня красть яйца Фаберже, а после оказалось, что они предназначены Кассиусу. Помнится, нас обоих тогда едва не убили.

— Так-то оно так, но давай не будем ковыряться в прошлом, а? — застенчиво проговорил Арчи. — Это все древняя история, было и быльем поросло, слава Богу. Клянусь, такое не повторится. Но тут нам нужен именно Виктор. И убить никого не убьют.

Их было двенадцать — мужчины с одинаковыми золотыми кольцами на безымянных пальцах; на кольцах идентичная гравировка: решетка о двенадцати клеточках, и в одной из клеточек бриллиант.

У них не было имен — так надежнее. Не было и номеров, ибо это намекало бы на некую иерархию, определенное превосходство или приоритет, а это в корне противоречило бы основополагающей концепции братства равных. Каждому было дано имя города, и это по меньшей мере исключало обезличку и путаницу.

— Оснований для паники нет. — Париж, преклонного возраста мужчина, сидевший во главе стола, поднял руку, чтобы успокоить тревожный ропот, который вызвало только что прозвучавшее сообщение. — Это ровным счетом ничего не значит.

— Ничего? Как это «ничего»? — недоверчиво вопрошал сидевший напротив него Вена. — Ты что, не слышал только что сказанное? В замке Вевельсбург найдена крипта — усыпальница двенадцати эсэсовских генералов. Смотритель совершал обход и увидел лаз, аккуратное такое отверстие прямо посреди парадного зала. Мы и понятия не имели о существовании этой комнаты. Это наверняка Кирк, он проявляет активность и действует вполне целенаправленно. Если это не повод для паники, тогда что это?

Собравшиеся за столом утвердительно закивали, и пламя свечей, потревоженное их дыханием, нервически задергалось, и на стенах заплясали неверные отсветы.

— Он оказался намного хитрее, чем мы предполагали, скажу я вам. Однако мы не должны упускать из виду тот факт, что…

— А что, если он обнаружил там нечто действительно важное? — с каменным выражением на лице спросил Берлин. — Как близко к разгадке вы позволите ему подобраться, прежде чем начнете воспринимать все это всерьез? А что, если он отыщет картину?

После этих слов и без того бледное лицо Парижа мгновенно стало мертвенно-белым, а в комнате поднялся шум — все двенадцать мужчин заговорили одновременно.

— Братья! Братья! — Вена поднялся со стула, и шум постепенно смолк; двенадцать разгневанных мужчин нехотя, но замолчали. — Время разговоров прошло. Настало время действовать.

— Слушайте, слушайте, — нараспев произнес Краков.

— Что ты предлагаешь? — спросил Берлин.

— Две вещи. Первым делом надо устранить Кирка раз и навсегда. От одного из наших источников я только что узнал, что он прилетел в Санкт-Петербург. Если нам удастся разобраться с ним там, это будет удача.

— Я позабочусь об этом, — кивнул Берлин. — Мне надо лишь узнать, где он остановился.

— И второе, — добавил Вена, — перевезти в другое место.

— Перевезти? — прошипел Париж. — Надеюсь, ты шутишь?

— Нынешнее местоположение отслужило свою добрую службу. Но тревожные времена требуют экстраординарных мер. Надо вырвать связующее звено. Исключить любую возможность того, что кто-нибудь может хотя бы случайно раскрыть тайну картины, а с ней и все остальное. Надо найти такое место, где никто и никогда не найдет, место, которое будет известно только нам и никому больше.

— Но ведь это абсурд, — взмолился Париж, — у нас есть устав. Клятва, которую все мы дали. Охранять, но никогда не перемещать. Любое движение может дать знать о ее существовании всему миру!

— Устав был создан для другой эпохи, — настаивал Вена, — он не отвечает изменившимся условиям. Как не соответствует им и то, что ты — единственный, кому известно местонахождение. Чтобы выжить, мы должны приспосабливаться.

— Но это безумие, — продолжал возмущаться Париж.

— Неужели? А может быть, безумие — это игнорировать объективную реальность? Доверить свою судьбу стариковским капризам? Нам нужны перемены, пока еще не слишком поздно.

— Здесь есть только один-единственный человек, который настойчиво и последовательно предупреждал нас об опасности, и это Вена, — поддержал его Краков, — он доказал, что ему можно доверить великую тайну, и он предпримет все необходимые шаги, чтобы сохранить ее в неприкосновенности.

— Только один человек на Земле может быть посвящен в эту тайну, — твердо отрезал Париж, — и тяжкое это бремя он должен нести до конца своих дней. Ваши предшественники решили, что этим человеком призван быть я, и я не намерен отказываться от возложенной на меня миссии.

— В таком случае предлагаю проголосовать. — Берлин ударил кулаком по столу. — За Парижа с его безволием и бездействием, или за Вену и его волю и действие.

— Тут вам не демократия… — начал было Париж, но его протесты потонули в шумных возгласах в поддержку предложения Берлина.

— Для меня большая честь, что вы сочли меня достойным вашего доверия, — проговорил Вена, поднимаясь со стула, — однако окончательный выбор за вами.

Один за другим они вставали из-за стола, со скрежетом отодвигая кресла, и лишь трое из них на мгновение задержались и с сожалением посмотрели на Парижа, а затем перевели взгляд на семерых, которые уже стояли за спинкой кресла Вены. Париж медленно кивнул этим троим, и они присоединились к остальным.

— Это бремя длиной в жизнь, — тихо проговорил Париж, — и это мое бремя.

— Уже не твое. — Вена покачал головой. — Решение принято единогласно: отныне этот огненный факел понесет другой. Понесет в одиночку.

— Что ты хочешь этим сказать? — Глаза Парижа расширились; внезапно он осознал, что именно хотел сказать Вена.

Вена не удостоил его ответом. Он молча кивнул Берлину, который опустил руку в карман и извлек оттуда маленький блокнот и белую таблетку. Подойдя к Парижу, он положил блокнот на полированную дубовую поверхность, на него — очень аккуратно — таблетку, а рядом поставил стакан с водой. Затем отступил назад.

Париж посмотрел на появившиеся перед ним на столе предметы, потом обвел взглядом присутствующих; его глаза наполнились слезами.

— Это ошибка. Чудовищная ошибка.

— Ты служил делу верой и правдой, — тихо сказал Вена, — но время твое истекло.

Силясь не разрыдаться, Париж вынул из кармана ручку и что-то написал в блокноте. Затем, вырвав страничку, он сложил ее вдвое и вручил Берлину, который обогнул стол и вручил ее Вене.

Тот развернул листок, кивнул, а затем поднес его к пламени стоявшей перед ним свечи. Листок вспыхнул и мгновенно истлел.

Одиннадцать пар глаз были теперь устремлены на Парижа. Плечи его содрогались; он снял с пальца золотое кольцо и положил его перед собой на стол. Затем он взял со стола белую таблетку, положил ее на язык и запил водой из стакана.

Две минуты спустя он был мертв.

Водитель такси по имени Игорь днем работал учителем в школе, а по ночам он вливался в ряды предприимчивых сограждан, которые стремились увеличить свои жалкие официальные доходы, мотаясь по улицам города в качестве «частников», то есть на своих частных автомобилях, зорко следя за тем, не «голосует» ли где на обочине сильно припозднившийся пассажир.

Жалуясь на ломаном английском на холода, результаты футбольных матчей и продажность местных партийных чиновников, он перевез Тома, Арчи и Доминик через Неву на Петроградскую сторону. Он, конечно же, прекрасно знает адрес клуба «Туннель», где Арчи договорился о встрече с Виктором, которого ему стоило немалых трудов отыскать. Игорь лишь передернул плечами, сложил пальцы наподобие пистолета и выпалил в зеркальце заднего вида, в котором он в этот момент видел Тома, а Том — его указательный палец.

Снаружи здание имело вид весьма непривлекательный — бетонный сарай, тыльная стена которого уходила в мерзлую землю не вертикально, а под углом. Вход охраняли трое дюжих секьюрити в черных беретах и камуфляжах, по всей вероятности, «афганцы». Входная дверь — стальной прямоугольник сантиметров двадцать толщиной — была подперта списанным «Калашниковым»; крутая бетонная лестница была едва различима в тусклом красноватом сиянии аварийного освещения.

— Это старый атомный бункер, — пояснил Арчи, когда Том и Доминик с удивлением посмотрели на униформу охранников, а затем на дверь, — и хозяин тут Виктор. Не волнуйтесь, все схвачено.

Охранники сверили их имена по гостевому списку и разрешили пройти мимо жалкого вида очереди из страждущих, которые притоптывали ногами и хлопали себя по бокам, чтобы хоть немного согреться в ожидании, когда их наконец-то пропустят внутрь.

Едва они начали спускаться по выщербленным ступеням, в лицо им ударила волна горячего воздуха — затхлой смеси человеческого пота и алкоголя. Тупая пульсация, ритмичный перестук музыки становились с каждым их шагом все громче, напоминая приглушенное биение гигантского сердца.

У подножия лестницы обнаружилась еще одна толстая стальная дверь, распахнувшаяся при их приближении. Басовое цунами нахлынуло на них могучей всесокрушающей волной, на мгновение ослепив, оглушив и парализовав дыхание, будто они внезапно опустились на чудовищную глубину.

Двое других охранников в камуфляже и допотопных продолговатых черных очках, увешанные дубинками, баллончиками со слезоточивым газом и прочими угрожающими атрибутами борьбы с неуправляемыми посетителями, возникли в дверном проеме, но тут же расступились, пропуская их к квадратной дырке в кирпичной стене, за которой очаровательная темноволосая девушка, одетая, как им показалось, с предельным минимализмом, приняла от них деньги и пальто и постучала пальцем по висевшей за ее спиной надписи, не глядя при этом ни на них, ни на надпись и не переставая с абсолютным безразличием жевать резинку.

Надпись была по-русски, но под ней корявыми буквами был нацарапан перевод:

Проволочная корзинка под вывеской подтверждала недвусмысленность просьбы — она была доверху набита пистолетами и ножами мыслимых и немыслимых типов и размеров, и к каждому была присобачена нелепейшая розовая наклейка с номером.

— Откуда ты знаешь этого Виктора? — с изрядной долей скепсиса спросил Том у Арчи.

— Связан по бизнесу уже бог знает сколько лет. Серьезный коллекционер. Интересов у него два, и сочетание весьма необычное: Пикассо и воинские реликвии.

— Н-да, миленькое у него тут заведение.

— Честно говоря, я горячо поддерживаю просьбу администрации оставлять оружие в камере хранения, — заметил Арчи.

У них за спиной послышалось громкое пиканье, и, повернувшись, они увидели громадного детину, с трудом протискивающегося в рамку металлодетектора стандартного аэропортовского образца, установленного у входа в зал. Один из охранников подошел к нему и отогнул полу пиджака: из наплечной кобуры торчала серебристая рукоятка «магнума». Охранник повернулся к черноволосой гардеробщице, и та, оглядев посетителя с ног до головы, кивнула утвердительно. Гостя пропустили вместе с неразлучным «кольтом».

— Нет правил без исключений, — прокомментировала Доминик.

Они прошли через металлодетектор и оказались в главном зале заведения. Как Том и ожидал, учитывая его изначальное предназначение, зал оказался продолговатым, с низким сводчатым потолком и шероховатыми стенами туннелем шириной не более пятнадцати футов, что, естественно, усиливало и музыку, и без того шумные разговоры, превращая их в нескончаемый оглушительный рев. В дальнем торце виднелась импровизированная сцена, отгороженная от остального зала проволочной сеткой от пола до потолка, в центре располагался диджей, а по обе стороны от него две грудастые и довольно соблазнительные стриптизерши извивались вокруг медных шестов.

Перед ними находился тесный танцпол, кишевший людьми, которые конвульсивно дергались и подпрыгивали в такт пульсирующей музыке, всполохам света и беснующимся лазерным лучам. Столики и стулья гнездились вдоль стен, но большая часть шумной толпы теснилась посередине, у бара, и почти все непрестанно дымили сигаретами.

— Я принесу нам выпить, — проорал Том, пытаясь перекричать шум. Он продрался сквозь толпу, с трудом разойдясь с какой-то женщиной в алом платье, в чьей бронзовой от загара ложбинке между грудями сверкал громадный рубин. Она улыбнулась и уже собиралась было что-то сказать, но ее мгновенно подхватил и увлек за собой угрожающего вида бородатый эскорт. Проститутка, подумал Том, подивившись количеству предположительно одиноких женщин, которые призывно улыбались ему, пока он пробирался к бару.

Бар оказался не чем иным, как двумя столиками на козлах, который обслуживали три девицы в лифчиках и мини-юбках камуфляжной раскраски. Выбор был прост на одном столике стояли рюмки и бутылки «Столичной», на другом — бокалы и бутылки шампанского. Торговля велась только на доллары США.

Том заказал шампанское, прихватил три бокала и продрался обратно к поджидавшим его друзьям.

— А пива у них нет или чего-нибудь в этом роде? — поморщился Арчи, увидев бутылку.

— Только это или водка, к тому же это мне обошлось в четыреста долларов, так что ты пей и радуйся.

— Четыреста! — воскликнул Арчи. — Боже, с таким же успехом они могли ограбить тебя при входе.

— Непохоже, чтобы кто-то из них возмущался дороговизной, — заметила Доминик, кивая в сторону веселящейся толпы.

Том про себя согласился. Женщины, особенно проститутки, сжимали в руках дорогие сумочки и были увешаны, наподобие рождественских елок, золотыми украшениями с бриллиантами, рубинами и другими драгоценными камнями. Почти на всех были туфли на высоченных шпильках, а ультрамодные туалеты оставляли обнаженными загорелые — или подтемненные тональным кремом — талии.

Все мужчины щеголяли в пиджачных парах, по всей вероятности, итальянских; их запястья и пальцы были украшены массивными золотыми браслетами, перстнями и кольцами. И нередко то тут, то там посверкивала серебром рукоять пистолета — на поясе за брючным ремнем, из-под обшлага брюк (куском скотча к лодыжке) или из наплечной кобуры на левом боку. Внезапно Том понял смысл шутливой стрельбы таксиста Игоря в зеркальце заднего вида.

— Желаете столик, сэр? — Юркий официант высунулся из-за его плеча и показал на небольшой столик в углу зала.

— А сколько это? — Арчи разглядывал официанта с подозрением.

Тот удивленно вскинул брови, будто не расслышал или не понял вопроса.

— Сколько? Нисколько. Вы гости Виктор.

— Ну да. — Арчи с улыбкой повернулся к Тому: — Вот видишь: я ж говорил тебе, что все схвачено.

— А может, вон за тот? — Том кивнул в сторону пустого столика подальше от сцены.

— Нет-нет. — В глазах официанта промелькнул ужас. — Виктор говорит, тот. Прошу, пожалуйста, сесть.

— Ладно. — Том не стал спорить. Обрадованный официант провел их к столику и обновил лед в ведерке для шампанского. Доминик сделала глоток из своего бокала.

— Ну и что дальше? — поинтересовалась она.

Арчи пожал плечами:

— Подождем.

Том начинал беспокоиться — они были здесь уже целых тридцать минут, но Виктор так до сих пор и не появился. Даже две стриптизерши, извивавшиеся за проволочной сеткой, которые поначалу демонстрировали, казалось, неисчерпаемую энергию и способность принимать совершенно немыслимые позы, заметно подувяли и начали немного халтурить. Он поймал на себе взгляд Доминик и улыбнулся, но она отвела глаза, не сказав ни слова. С момента их разговора на мосту она стала вести себя несколько странно, и он мог лишь надеяться, что ничем не расстроил и уж тем более не обидел ее.

Он уже собирался предложить Арчи обратиться к одному из официантов и спросить, куда запропастился Виктор, но тут какой-то парень, на вид не старше двадцати, в сопровождении блондинки, выглядевшей еще моложе, приблизился к их столику и проорал что-то по-русски, пытаясь перекричать музыку; из-под расстегнутой на груди рубашки торчала густая поросль черных волос и поблескивала золотая цепь.

— Что? — спросил Том.

— Он говорит, что это его стол, — перевела с сильным акцентом блондинка.

— Ну и пусть себе говорит, — парировал Арчи.

— Он хочет сидеть здесь, — настаивала девица.

— Увы, это несколько проблематично, потому что, как вы видите, здесь уже сидим мы. Но мы не возражаем, если он сядет на пол.

Блондинка перевела, после чего на невозмутимой физиономии парня появилась кривая ухмылка. Он что-то сказал подружке, и та перевела на английский:

— Он говорит, что с удовольствием сядет на пол, но только если ваша голова будет предложена ему в качестве подушки.

Арчи вскочил на ноги, а парень отпрянул назад. В мгновение ока между ними встал невесть откуда взявшийся громила, который прикрыл собой, как щитом, парня и блондинку; левой рукой он скользнул в карман куртки, а правую твердо положил на грудь Арчи.

— Ладно. Все. Тихо. — Том поднялся со стула, улыбаясь в знак примирения и подняв руки, тем самым признавая себя побежденным. — Наша ошибка. Милости просим, столик, стулья — все ваше. Успокойся, Арчи.

Что-то озлобленно бормоча, Арчи обошел столик и направился вслед за Томом и Доминик в другой конец зала.

— Тут у них прямо Дикий Запад какой-то, — посетовал он, швыряя на пол окурок, — кровавый закон джунглей.

— Не стоит лезть на рожон, — твердо сказал Том, — ведь глупо схлопотать пулю из-за какого-то столика.

— Ты прав, — согласился Арчи, метнув злобный взгляд в сторону их прежнего столика, за которым парень с волосатой грудью и блондинка уже расселись и над чем-то весело хохотали, а их телохранитель деловито наливал им напитки.

Том сделал глоток и отвернулся, скользя взглядом по залу. Скорее бы уж появился этот Виктор, если он вообще появится. Больше всего на свете Том не любил ждать. Эта поездка, холод плюс крайне неприятная встреча и разговор с Ренуиком, казалось, окончательно его достали.

Внезапно его внимание привлекли два человека у входа. В иной обстановке он вряд ли бы их заметил, ведь они практически ничем не отличались от большинства посетителей клуба. И все же, когда они проходили по залу, не обратить на них внимания было трудно: несмотря на духоту в помещении, оба были в зимних пальто.

Толпа с готовностью расступалась перед ними, когда они быстрым, решительным шагом направились прямиком к столу, за которым парень с волосатой грудью и блондинка под присмотром своего телохранителя весело чокались бокалами с шампанским. Затем, не говоря ни слова, они распахнули полы своих пальто и заученным, молниеносным движением выхватили автоматы «узи» и, прежде чем сидевшие за столиком успели среагировать, открыли огонь короткими очередями, стреляя наверняка, в упор, прямо в грудь.

При первых же выстрелах люди с воплями бросились на пол; те, кто находился ближе к двери, пытались уползти, спрятаться, спастись.

Музыка смолкла, и непрестанное буханье сменила звенящая тишина, в которой сухой механический треск автоматной очереди громовым эхом отражался от низкого потолка, а стреляные гильзы зазвякали по полу, будто кто-то рассыпал горсть мелких монет. Это жуткое зрелище дополняли вспышки стробоскопического света, и движения киллеров отпечатывались на сетчатке Тома, словно кадры замедленной съемки.

Расстреляв магазин, один из налетчиков вытащил пистолет и хладнокровно произвел контрольные выстрелы в висок. Сделав свое дело, они решительно направились к выходу, переступая через лежащих на полу людей, и скрылись из виду.

Как только они исчезли, вспыхнула настоящая паника. Женщины рыдали и истерически визжали, мужчины кричали и матерились. Люди толкались у выхода, по всему залу летали осколки битого стекла, когда толпа опрокинула столики с бокалами и бутылками.

— Нам надо выбираться отсюда, — прокричал Том, хватая Доминик за руку и увлекая ее за собой, — пока они не поняли, что обознались, и не вернулись назад.

— Ты думаешь?.. — На лице Арчи отразился ужас понимания.

— Ну, — кивнул Том. — Ты вспомни, как официант настаивал, чтобы мы сели за этот столик. Тремя минутами раньше, и на их месте лежали бы мы.

Ревущий поток посетителей, вырывавшийся из зала, внезапно повернул обратно; крики ужаса слились в один оглушительный вопль. Синие проблески, заметавшиеся в проеме лестницы, могли означать только одно: прибыла полиция.

С лязгом посыпались на пол пистолеты, в воздухе замелькали маленькие белые пакетики — люди пытались избавиться от улик. Один или два пакетика раскрылись на лету, и в пульсирующем свете цветомузыкальных установок заплясали белые снежинки, медленно кружась, оседавшие на пол.

— Бежим туда, — прокричал Том, заметив, как несколько человек бросились в сторону туалетов, — там должен быть запасный выход.

— А зачем нам бежать? — спросила Доминик. — Мы не сделали ничего плохого.

— Лично я бы не хотел провести эту ночь один на один со следователем! К тому же как только те головорезы спохватятся, они тут же вернутся. За нами! — ответил Том, увлекая ее в людское месиво из тех, кто, отпихивая друг друга, пытался протиснуться в узкий коридор. — А когда они будут здесь, я предпочитаю быть отсюда подальше!

В коридорчике дверь налево вела в мужской туалет, направо — в дамский. Но люди стремились в дальний конец, в крохотный чулан, где стояли швабры и метлы, а полки вдоль бетонных стен были заставлены огромными емкостями с моющими средствами. Там находилась узкая железная лестница, на которую с воплями и визгом пытались вскарабкаться сразу несколько человек.

— Полезай! — крикнул Том, пробившись к основанию лестницы и вынудив обезумевших людей пропустить вперед сначала Доминик, затем Арчи, и лишь после этого начал взбираться сам.

Женская туфля, слетевшая с чьей-то ноги, скользнула по его лицу; он наступил кому-то на руку и почувствовал, как хрустнули под его каблуком чьи-то пальцы.

Лестница длиной метров семь-восемь закончилась узким круглым лазом, похожим на люк подводной лодки, который вывел их на пустырь между двумя высокими зданиями в стиле барокко, крайне запущенными и превращенными в многоквартирные людские муравейники. Перепуганные посетители клуба продолжали вылезать из люка вслед за ними, как шарики изо рта фокусника, и женщины все как одна зябко ежились, когда морозный ночной воздух впивался в их обнаженные животы и спины. Том снял пиджак и заботливо набросил его на плечи Доминик.

— Уходим, — скомандовал Том сквозь нарастающий вой сирен, означавший, что к месту происшествия спешат полицейское подкрепление и кареты «скорой помощи»; не пройдет и нескольких минут, как они обнаружат аварийный выход и окружат это место непроницаемым кольцом.

И они побежали: Доминик бежала легко и без видимых усилий, Арчи, пыхтя и отплевываясь, семенил в сотне ярдов позади. Пара ободранных псов — двое из тысяч бездомных дворняг, шастающих по промерзшим ночным улицам огромного города в поисках пищи, — мчались за ними с удивленным лаем, пока их не привлек чугунный фонарный столб, возле которого они остановились как вкопанные, яростно виляя хвостами.

— Кажется, ты говорил… вы с ним друзья, — заметил Том на бегу, — видно, ты чем-то крепко ему насолил, раз он устроил такое.

— Я тут ни при чем, — прохрипел Арчи, — это какая-то ошибка. Недоразумение.

Они добежали до перекрестка, и Том остановился, чтобы перевести дух. Но прежде чем он успел оглядеться, три черных «кадиллака-эскалада» с ревом выскочили из-за спины, свернули направо и, взвизгнув шинами, встали у них на пути полукругом: их взяли в клещи.

Задняя пассажирская дверца средней машины распахнулась, и они узнали того самого официанта, который усадил их за злополучный столик, — казалось, он пытается выбраться из салона; лицо его было бледным как мел, глаза широко раскрыты, а торс развернут так, чтобы не было видно сидящего слева.

— Какого дьявола тебе надо? — заорал Арчи.

Раздался громкий хлопок, и лицо несчастного официанта превратилось в кровавое месиво, а обмякшее тело рухнуло не сиденье. Доминик закричала.

Мелькнула дамская туфля, ярко-красная, на шпильке, а ее хозяйка резким тычком под зад вытолкнула тело официанта на мостовую. Затем появилась загорелая женская ножка, а вслед за ней еще дымящийся пистолет и рука с длинными, сверкающими бриллиантами ногтями. Ну и, наконец, голова, длинные темные волосы, синие-пресиние глаза, а ниже — пышная загорелая грудь, рвущаяся из лифа красного платья. Том сразу узнал в ней женщину, подмигнувшую ему, когда он протискивался мимо нее к столикам с водкой и шампанским.

— Здравствуйте, Арчи, — произнесла она с обворожительной улыбкой.

Том недоуменно бросил взгляд в сторону Арчи, но тот уже садился в машину.

— Здравствуйте… Виктор?

— Да… но можно — Витюша.

Они уселись в машину, и она мгновенно рванула с места; мотор заурчал, а потом перешел на грозный рык, набирая обороты. Том сел спереди на пассажирское сиденье, Арчи и Доминик — сзади, вместе с пышногрудой брюнеткой с мужским именем Виктор, а неулыбчивый бородатый, зверского вида мужик, отзывавшийся на имя Алексей, вел машину; прямо перед ним к приборной доске, отделанной ореховым шпоном, был прислонен автомат Калашникова.

— Остановите машину, — потребовал Том, заметив, что они уже отъехали достаточно далеко от «Туннеля», — и хватит валять дурака, черт возьми! Что происходит?

— Том, — тоном миротворца заговорил Арчи, — ты полегче.

На его лице Том прочитал значение этих слов. Они находились на территории, которая принадлежала Витюше, в ее вотчине, поэтому следовало выбирать выражения. Но Тому было не до дипломатических изысков.

— Несколько минут назад нас едва не отправили на тот свет, Арчи. Не знаю, как оно тебе, но с меня на сегодня сюрпризов довольно. Сперва она приглашает нас к себе в клуб, — он кивнул в сторону Витюши, но продолжал говорить так, будто ее рядом нет, — потом она подсылает к нам официанта, чтобы заставить сесть за определенный столик, после чего являются двое громил, которые едва не использовали нас в качестве живых мишеней. — Он повернулся к Витюше, сверля ее взглядом: — Да, кстати, кто этот несчастный, чей труп вы только что оставили на обочине?

— Мой сотрудник. Предатель. — У нее был напевный, мелодичный голос; ее русский акцент смягчал английские «эр» и «эл». Лицо ее, однако, осталось бесстрастным. — Я хочу извиниться за его поступок.

— Вы хотите сказать, что не имеете ко всему этому никакого отношения? — недоверчиво фыркнул Том.

— Нет, — она помотала головой, и ее волосы разметались по щекам, — я приказала ему дать вам столик, вот и все. Это он сообщил им, где вы сидите.

— Поэтому он и настаивал, чтобы мы сели именно за этот, и ни за какой другой, — поспешил ей на помощь Арчи.

— И наверняка они не знали, что двое мужчин и женщина, сидевшие за этим столиком, совсем не те люди, которых им приказали убить, — горестно проговорила Доминик.

— Кто они такие? — спросил Том.

— Я никогда их прежде не видела, — пожала плечами Витюша. — Вероятно, чечены. Они приезжают сюда на разовую работу, а потом исчезают. На полученный гонорар они закупают оружие для своей войны. Кто бы они ни были, это заказное убийство. Это дело рук профи.

— А кто заказчик? — поинтересовался Арчи.

— Да кто угодно, кому это по карману. Но только не я. У меня свои ребята.

— Уже легче, — едва слышно пробормотала Доминик.

— И все же мне хотелось бы знать, откуда они узнали, где нас найти, — настаивал Том. — Мало того, у них хватило времени, чтобы выйти на официанта и подкупить его. А в курсе дела были только мы и вы. — Для вящей убедительности он указал на нее пальцем.

— Не от меня. — твердо отрезала Витюша. — Да, я внесла ваши имена в список, но вы были там в числе сотни других. Если и была утечка, так это точно кто-то из вас.

— Телефон, — Арчи с досадой щелкнул пальцами, — телефон наверняка на прослушке. — Он повернулся к Витюше: — Мы договаривались обо всем по телефону, верно? — Она кивнула. — Ну ясное дело.

— Или телефон, или «жучок» где-то в номере, — задумчиво произнес Том, — а это означает, что им уже известно и о картине, и о том, что мы предполагаем, что она в Эрмитаже.

— По-твоему, это Ренуик? — спросил его Арчи.

— Зачем ему понадобилось устраивать на меня покушение всего через несколько часов после того, как я был фактически его пленником и он мог сделать со мной все, что пожелает, — сказал Том, решительно отвергая эту версию. — Нет, это кто-то другой. Вопрос только — кто.

— Вы не можете вернуться в свою гостиницу, — твердо сказала Витюша, — остановитесь у меня. Я пошлю за вашими вещами надежных ребят.

— Нет, — возразил Том, — мы лучше как-нибудь сами.

— Это было не предложение, — без тени улыбки произнесла Витюша, — три моих клиента убиты, а половина санкт-петербургской полиции сейчас переворачивает мой клуб вверх дном. Поэтому, пока я не выясню, что происходит, вы будете находиться в моем доме.

Шедшая первой машина остановилась на красный. Они проехали еще с десяток метров, и вдруг блеснула ослепительная вспышка, раздался чудовищный грохот. Головная машина взметнулась на несколько футов в воздух, а потом с диким скрежетом рухнула на бок. Взрывная волна вдавила их в спинки кресел, а их громадный «кадиллак» отбросило назад, как пушинку.

Из дымной пелены у окна водителя мгновенно возник некто в черном, прилепил к стеклу какой-то предмет и тут же исчез. Том сразу понял, в чем дело.

— Граната, — крикнул он, прикрыв голову руками и соскальзывая на пол.

Граната взорвалась, и осколки армированного стекла разлетелись смертоносными брызгами по салону, впиваясь в приборную доску и мягкие кожаные сиденья. За окном снова возник человек и открыл огонь из автомата. Теперь пули легко прошивали растрескавшееся стекло. Водитель, оглушенный взрывом, стал первой жертвой убийцы. Его тело обмякло и только подергивалось, когда в голову и грудь впивалась очередная пуля.

Низко пригнув голову, Том вытянул руку и прижал ботинок мертвого водителя к педали газа. «Кадиллак» рванулся с места, с ревом переваливаясь и подминая под себя полыхающие обломки взорванной передней машины; автоматные очереди хлестали по дверцам, а потом вдогонку, по заднему стеклу «кадиллака», который, преодолев препятствие, моментально ушел в отрыв. Как только Том понял, что они вышли из-под огня, он выпрямился, открыл водительскую дверцу и вытолкнул бездыханное тело на мостовую, а затем пересел за руль и до предела вдавил педаль акселератора.

— Держи, — он передал автомат водителя через плечо сидевшей сзади Витюше, — пригодится.

Витюша схватила автомат, проверила магазин и с привычной легкостью взяла на изготовку. Затем она скинула туфли и перелезла на пассажирское сиденье рядом с Томом. Краем глаза он заметил глубокий порез у нее на руке, из которого сочилась кровь.

— Ты ранена?

— Плевать. Что там с прикрытием? — спросила она.

Том глянул в зеркальце заднего вида и увидел горящую груду искореженного металла.

— Они погибли. — Витюша выругалась по-русски. — Вероятно, РПГ или противотанковые мины или что-то вроде. Нам здорово повезло, что не наскочили сами.

— Когда я узнаю, кто это сделал, они мне заплатят сполна. Кровью своей заплатят, — глаза Витюши метали молнии, грудь вздымалась, — ни один не уйдет.

— Сначала нам надо выбраться отсюда, — напомнил Том.

— Поезжай на юг, в сторону реки.

Том кивнул, подмигнул в зеркальце заднего вида Арчи и переглянулся с Доминик, которая нервно улыбнулась в ответ. Она держалась за подбородок, которым, вероятно, обо что-то ударилась в момент подрыва головной машины.

Внезапно из переулка слева вылетела машина, повернула и погналась за ними; стрельба велась одновременно из двух пассажирских окон.

— Держи меня за ноги! — крикнула Витюша, пытаясь перекричать выстрелы.

Она нажала кнопку, и когда стекло опустилось, высунулась наружу, упершись спиной в подоконник так, что практически лежала плашмя. Том ухватил ее за лодыжки правой рукой, чтобы она не вывалилась, и она дала три автоматные очереди в преследователей.

— Целься по скатам! — прокричал Том.

Она снова нажала на курок, и внезапно из-под левого переднего колеса гнавшейся за ними машины полетели искры, потом она завиляла, на полном ходу врезалась в припаркованный у тротуара автомобиль и перевернулась.

— Пусто! — Витюша отделила магазин, с досадой посмотрела на него и выкинула в окно. Затем она дотянулась до заднего сиденья и схватила оставленный там грозного вида вороненый пистолет, нелепо выглядевший в ее руках с тонкими длинными пальцами и сверкающими ногтями.

— Дальше куда? — спросил Том.

— На мост, — скомандовала она, показывая рукой вперед. — Скорее на мост, — она взглянула на свой усыпанный бриллиантами «Ролекс», — время еще есть.

Том дал по газам, и они полетели вперед, а минуту спустя увидели огромную пробку при въезде на Троицкий мост.

— Давай по встречной, — приказала она.

Том резко свернул на встречную полосу, не обращая внимания на раздраженные гудки и сигналы фарами тех, кто, уворачиваясь от столкновения с ним, был вынужден выскакивать на тротуар. Неожиданно впереди он заметил два металлических барьера, перегородивших проезжую часть и парализовавших движение.

— В чем дело? — крикнул он.

— Мосты. Они разводят мосты, — пояснила Витюша, — это делается каждую ночь, чтобы пропустить по реке суда. Обычно зимой этого не бывает, но в этом году река не замерзла. Теперь движение будет закрыто примерно до трех утра. Если мы успеем прорваться на ту сторону, им нас не достать.

Подъехав к барьеру, Том двинул по тормозам, и «кадиллак» развернуло боком.

— Побежали.

Он выскочил из машины и перелез через барьер, задержавшись, чтобы помочь Арчи и Доминик. Витюша преодолела препятствие одним махом.

— За мной! — скомандовала она.

Они промчались мимо отчаянно махавшего им руками охранника и выбежали на мост. Том почувствовал, как под его ногами медленно вздымается земля.

— Не успеем! — крикнул он.

— Должны успеть, — твердо ответила Витюша, указывая пальцем куда-то назад. Точь-в-точь такая же машина, как та, которую она только что уничтожила, на сумасшедшей скорости нагоняла их. Из всех ее окон в них стреляли, и пули буравили асфальт, будто камушки рыхлый песок.

Они бросились к краю пролета, который с каждой секундой вздымался все круче, из последних сил разбежались и прыгнули через полутораметровую щель, образовавшуюся посередине моста. Только Витюша на мгновение задержалась на верхней точке, сжав обеими руками рукоятку пистолета и разрядив обойму в ветровое стекло мчавшегося прямо на нее автомобиля, — словно подбитый зверь, он вильнул, сбил ограждение и камнем полетел в воду.

В ту же секунду она повернулась и прыгнула. Несколько мгновений задержки увеличили разрыв между фермами, поэтому она не смогла перепрыгнуть на другую сторону, а лишь ухватилась руками за край, повиснув над невской водой, которая, казалось, была уже готова принять ее в свое разверстое ледяное лоно.

Она провисела там несколько томительных секунд, но над ее головой показалась сначала кисть, затем рука, и вот уже Том подхватил ее за плечи и вытащил наверх, на гребень. Потом они заскользили и покатились вниз по наклону под сорок пять градусов, приземлившись в обнимку, счастливые и немного смущенные.

— Спасибо, — сказала она, поднимаясь с асфальта; ее ноги были сплошь в синяках и кровавых царапинах.

— Не за что, — улыбнулся Том. Он почувствовал внезапную резкую боль в правом плече и поморщился.

— Ты ранен! — воскликнула она, опустившись рядом с ним на колени.

— Пустяки, — отозвался он, глядя на свои окровавленные пальцы. И тут он понял, что пальцев не чувствует.

Эта спальня скорее напоминала бордель. Гигантская люстра свисала с зеркального потолка, стены были розовые с золотом. Кресла с золочеными подлокотниками и обивкой из ткани «под леопарда» и, в довершение картины, огромная шкура белого медведя, распростертая у громадного камина из черного мрамора.

Лежа на кровати, Том глядел на собственное отражение, пытаясь не думать об острой боли в плече. Витюша, сидя на краешке кровати рядом с ним, похоже, догадывалась, о чем он сейчас думает, и, повернув к нему голову, спросила:

— Не нравится?

Том пожал плечами:

— Честно говоря, не мой вкус.

— И не мой тоже, — она усмехнулась, — досталось в наследство. Я бы переделала, но у нас, в России, если у тебя такая комната, люди тебя уважают. Подчиняются тебе. Бывает, даже готовы умереть за тебя.

Она произнесла это без тени эмоции, будто зачитывала список необходимых покупок. Том кивнул, понимая, что она права. Он и прежде наблюдал, как хвастливая демонстрация богатства способна устрашить врагов и воодушевить друзей, обладая необъяснимым могуществом и над теми, и над другими.

— Будет больно, — предупредила она.

Она уже прочистила рану ватным тампоном и теплой водой, смыла запекшуюся кровь, обнажив крошечное отверстие на правом плече, рядом с плечевым суставом. Том не помнил момента ранения, но расположение раны подсказывало ему, что это случилось где-то в самом начале, вероятно, когда он пересел за руль и нажал на газ, пытаясь уйти от бандита, стрелявшего в разбитое окно.

Но где бы это ни произошло, пуля засела внутри, по-видимому, застряв в мышцах и тканях вокруг правой лопатки — так предположила Витюша, продемонстрировавшая неожиданное знакомство с огнестрельными ранениями и способами их лечения.

Поездка в больницу разумеется, исключалась, и хотя у Витюши наверняка были прикормленные врачи-профессионалы, после того, что произошло с официантом из ее клуба, она решила не вовлекать в это дело лишних людей, кроме тех, чье участие было абсолютно необходимо. Том согласился с этим, хотя он и понимал, что неизбежным следствием этого решения будет перспектива извлечения пули без анестезии.

— Готов? — спросила она, занеся над раной щипцы из нержавеющей стали.

— Ага, — кивнул Том, стиснув зубы.

Она раздвинула щипцами края раны, и сильное жжение, которое испытывал Том, превратилось в адское пламя, в глазах у него потемнело, он изо всех сил зажмурился. Прерывистое дыхание со свистом просачивалось сквозь стиснутые зубы, а когда пытка становилась совсем уж невыносимой, из его горла вырывались клокочущие стоны и хрипы.

— Спасибо тебе за это, — выдохнул он, надеясь, что разговор хоть немного позволит ему отвлечься от невыносимой боли, — ты молодец.

— Пока я в точности не выясню, что происходит, мне ты более ценен живой, чем мертвый, — ее голос был тверд и бесчувственен, — так что не благодари. Я всего лишь защищаю свои интересы.

— И все же спасибо тебе. — Он помолчал. — Тебе приходилось делать такое и раньше?

— Да, много раз.

— Ты медсестра?

— Нет. — Впервые за всю ночь на ее лице промелькнула улыбка.

Несмотря на свое нынешнее состояние, Том видел и понимал, что перед ним настоящая красавица. Ее длинные прямые волосы обрамляли прекрасное лицо, излучавшее дикую, необузданную страсть, а ее цыганистая смуглость, и поцарапанные коленки, и локти, торчавшие из порванного и перепачканного платья, не портили, а, напротив, дополняли картину. Она была невысока ростом, но отменно сложена и стройна.

И хотя ее голубые глаза сверкали неистощимой энергией, которая манила его и завораживала, он заметил в них и нечто иное: глубоко выстраданную, но невысказанную боль. Заглянув ей в глаза, можно было подумать, что она, скорее, смирилась с необходимостью жить, чем живет и наслаждается жизнью.

— Я… работала… — Она пожала плечами: — Ну. ты понимаешь.

— Ты была проституткой? — неуверенно спросил Том. Арчи шепнул ему что-то по этому поводу, когда они добрались до дома Витюши, внушительного здания на берегу Фонтанки, но Том, испытывавший страшную боль, вероятно, даже не расслышал.

— Да. — Она неожиданно повернула щипцы, и Том скривился отболи.

— Но как же…

— …я оказалась здесь? — Она печально усмехнулась. — Это длинная история.

— А я никуда не спешу. — Том кивнул в сторону собственной руки.

Последовала долгая пауза, во время которой она манипулировала щипцами, и Том уж было подумал, что она не настроена на откровенность, но тут она заговорила снова:

— Когда мне было шестнадцать, мои родители продали меня одному из главарей мафии здесь, в Санкт-Петербурге. Его звали Виктор Черновский. Бывший борец, родом из Риги. Сначала казалось, что мне повезло. Он никому не позволял прикоснуться ко мне, насиловал меня сам.

Том пробормотал что-то в знак сострадания, но она его не слушала.

— Потом, когда я ему наскучила, он стал давать меня своим приятелям — попользоваться, — продолжала она, — а это были отъявленные негодяи. И когда они возвращались после драк или «дела», именно мне приходилось их «штопать». Тогда я этому и научилась.

— А где ты так здорово выучила английский?

— Тут мне помог один из приятелей Виктора, американец. Он меня обучил. Он был единственным, кто относился ко мне по-человечески. Пожалуй, я была в него почти влюблена.

— А почему ты просто от них не сбежала?

— О, это ох как не просто. Оттуда уйти невозможно — ты или там или труп. Кроме того, — добавила она как бы между прочим, — я забеременела. Виктор узнал об этом и заставил меня сделать аборт. Вернее, это проделал его подручный одежной вешалкой. Готово! — Она выдернула щипцы с зажатым в них окровавленным кусочком металла величиной с горошину и продемонстрировала его Тому, прежде чем бросить на стальной подносик. — Похоже, ничего жизненно важного не задето.

— Отлично, — снова поблагодарил ее Том, а она, аккуратно протерев ватным тампоном ранку, которая опять начала кровоточить, смазала ее чем-то похожим на йод, после чего Том почувствовал резкое жжение и на месте ранки увидел коричневое пятнышко. — А что случилось потом?

— Потом? — Она помедлила. — Потом он придумал мне наказание.

Она помедлила, а затем левой рукой отвела назад прядь волос, и, к своему ужасу. Том увидел, что на месте уха у нее зияет отверстие с неровными розоватыми краями.

— Короче, я убила его, — произнесла она настолько обыденно, что поначалу Том даже не был уверен, что правильно ее понял. — Вечером, когда он взобрался на меня, как обычно, похрюкивая, будто жирная, потная свинья, я вонзила кинжал ему в затылок, а потом выкинула его в реку. Как Распутина. — Она хохотнула.

— Выходит, все это…

— …принадлежало ему. Я же сказала — наследство.

— Так вот запросто? — В голосе Тома сквозило недоверие.

— Поначалу проблемы были. Кое-кто считал, что женщина не должна возглавлять «семью». Но в России люди уважают силу. И вскоре меня начали воспринимать всерьез. Я взяла имя Виктор, Витюша, чтобы хоть как-то смягчить ситуацию. Поэтому многие до сих пор считают его живым.

— А как твое настоящее имя?

Том приподнялся на кровати, чтобы она смогла перебинтовать ему руку и плечо.

— Представляешь, — она сделала паузу, — ведь ты первый, кто за эти почти десять лет спросил меня об этом.

Но продолжить она не успела — раздался стук в дверь. Витюша поспешно вернула прядь на место, и в комнату вошли Арчи и Доминик.

— Ну как, ты живой? — обеспокоенно спросил Арчи. — Я вижу, рана оказалась несмертельной?

— Как ты себя чувствуешь, Том? — Доминик присела на корточки между ним и Витюшей; ее широко раскрытые глаза были полны тревоги и сочувствия.

— Все будет нормально, — твердо сказала Витюша, — утром я раздобуду антибиотики. А сейчас ему нужен отдых.

— Повезло тебе. — Арчи пододвинул стул и уселся. — Става Богу, Витюша умеет штопать людей.

— Это я уже знаю. — Том кивнул и встретился взглядом со своей спасительницей, но та мгновенно отвела глаза.

— Не беспокойся, — сказал ей Арчи, — утром мы избавим тебя от своего присутствия.

— Выкинь это из головы, Арчи, — твердо возразила она. — Вы никуда не уйдете, пока не расскажете мне, что на самом деле происходит.

Арчи помотал головой:

— Тут твое дело сторона. Так что и рассказывать нечего.

— Да? А как насчет того, что я потеряла шестерых из моих лучших парней? Это называется «дело сторона»?

— Послушай, мне очень жаль…

— Ведь это ты искал меня, а не наоборот. Не нужны мне твои извинения. Живо рассказывай, что вы здесь делаете и почему эти люди хотят вашей смерти.

— Тут все не так просто…

— Кончай-ка базар. Из-за вас мой клуб закрыт на несколько недель. А это деньги. Мои деньги. Выходит, теперь ты мой должник, и я включаю счетчик. Тебе известно, что это означает?

Арчи уныло кивнул:

— Это означает, что я у тебя в долгу.

— Нет. Это означает, что ты у меня в кармане. Ты — моя собственность, вещь и вещью останешься, пока я не скажу: свободен. Короче, что бы вы там ни замышляли, ты должен ввести меня в курс дела.

— Не думаю, что это разумно.

— Тут думаю и решаю только я. И повторять я больше не собираюсь. Отвечай: что вы делаете в моем городе?

Арчи вопросительно посмотрел на Тома, и тот нехотя кивнул.

— Мы разыскиваем одну картину.

— Картину? Я полагала, что ты отошел от этого бизнеса.

— Отошел. Мы оба отошли.

— Оба? — Она на мгновение смутилась.

— Том был моим партнером. Тот Матисс у тебя в холле. Это он раздобыл его для тебя.

Она внимательно посмотрела на Тома, будто переоценивая его в свете прозвучавшего откровения.

— А хорошая картинка, мне нравится.

— Еще бы не нравилась за те гроши, что ты за нее заплатила.

— Значит, это у вас какая-то новая «работа», да?

— Нет, — ответил Арчи, — вернее, работа, только не совсем обычная. Мы рассчитываем, что эта картина подскажет нам, где хранится нечто, спрятанное в конце Второй мировой войны.

— Что именно?

— Мы не до конца в этом уверены, — вмешался Том, не желая раскрывать главный секрет — к чему, как они предполагали, должна была их привести эта картина, — но вещь чрезвычайно ценная.

— И мы намерены остановить любого, кто попытается добраться до нее первым, — добавил Арчи.

— И этот «любой» — те, кто гнались за нами сегодня?

— Возможно, — пожал плечами Арчи, — мы не знаем.

— А что вы знаете? — спросила Витюша не без раздражения.

— Мы знаем, что кто-то не пожалел ни времени, ни сил, чтобы спрятать ключи — подсказки, которые могут помочь добраться до этой картины, находящейся, как мы предполагаем, в хранилищах Эрмитажа.

— В Эрмитаже? Выбросьте это из головы, — она закатила глаза, — туда вам никогда не проникнуть.

— Том может проникнуть куда угодно! — воскликнула Доминик, и в ее глазах сверкнул праведный гнев.

— Интересно, как вы собираетесь преодолеть систему охранной сигнализации? — недоверчиво поинтересовалась Витюша. — Не забывайте, это Россия. Здесь автоматическая охранная система означает взвод охранников с автоматами.

— Это что еще значит? — спросил Том.

— Думаете, вам первым пришла в голову мысль ограбить Эрмитаж? — Она усмехнулась. — Здешние власти можно обвинить в чем угодно, но они не идиоты. Возможно, у них нет средств на всякие там камеры видеонаблюдения и лазерные сигнализации, но автоматы относительно дешевы, а люди еще дешевле. Эрмитаж усиленно патрулируется, особенно хранилища. Чтобы проникнуть туда, надо быть невидимкой.

— Всему свое время, — взмахнул рукой Арчи. — Сначала надо выяснить, где она. Тогда и подумаем, как ее вынести. Витюша, ты можешь нам помочь?

— Возможно. — Она пожала плечами. — Это зависит…

— От чего?

— Что я буду с этого иметь.

Арчи покосился на Тома, который едва заметно мотнул головой. Он не нуждался в партнере. И уж точно он не нуждался в таком партнере, как Витюша.

— Такое впечатление, будто через этот клуб проходит линия фронта, черт бы их всех побрал, — с досадой сказал спецагент Стрейндж, входя в маленькую совещательную комнату, плюхнулся в кресло и водрузил ноги на стол. Бейли увидел, что на ногах у него были ковбойские сапоги, расшитые звездами и полосами, хотя сверху он был облачен в строгий пиджак.

— Сколько убитых? — спросил Виджиано.

— Трое. Двое мужчин и женщина.

— Но ведь не…

— Не волнуйтесь, Виджиано. Это не ваши клиенты.

— Это наш клиент, — проворчал агент Каннингем из дальнего угла комнаты, — местный мафиозо. Связан с поставками оружия и наркотиков в Штаты через Карибы. Один из тех, за кем нам было поручено тут присматривать по линии УБН[11]. Один из многих.

— А что случилось?

— Явный заказ, — презрительно фыркнул Стрейндж, — двое парней подошли к столику, расстреляли их, повернулись и ушли. Чисто и без затей.

— По-твоему, Блонди в этом замешан?

— Как знать, — пожал плечами Стрейндж, — местная милиция позволила чуть не половине посетителей убежать через какой-то запасный выход. Остальные наверняка откупятся и уже сегодня будут дома. Может, кое-какие приметы они и соберут, больше ничего.

— Выходит, Кирка, Блонди и девчонку не задержали? — спросил Бейли.

— Мы видели, как они входили в клуб, но среди тех, кого потом оттуда выводили, их не было, — кивнул Каннингем, подтверждая опасения Бейли.

— Ну а после еще подорвали две машины… — Стрейндж сцепил руки на затылке и повертел головой, его шейные позвонки громко хрустнули.

— Что за машины? — поинтересовался Виджиано. — Расскажи.

— Три «кадиллака-эскалада» угодили в засаду примерно в двух милях от клуба «Туннель».

— Это стандартный расклад у здешних бандитов, — вмешался Каннингем, — обожают изображать из себя клан Сопрано или что-то подобное.

— Тут работали профи — они заложили радиоуправляемые заряды пластита, чтобы отсечь машины сопровождения, — продолжал Стрейндж, — а основной машине удалось вырваться из-под обстрела и уйти. Она была обнаружена брошенной в районе Троицкого моста после развода. Похоже, что те, кто в ней ехал, в последний момент успели перебраться на ту сторону.

— И ты полагаешь, Блонди был с ними?

— В милицейских сводках, по данным нашего радиоперехвата, фигурируют четыре человека: двое мужчин и две женщины. По приметам, это Кирк, Блондин и их девушка.

— А машина принадлежит мафиозо по имени Виктор, — добавил Каннингем, — так что нетрудно догадаться, кто был четвертым.

— Виктор? — Виджиано в замешательстве покрутил головой. — Это еще что за фрукт? Виктор, а как полностью? Фамилия у него имеется?

— Вообще-то это не он, а она. Екатерина. Екатерина Николаевна Мостовая, — Стрейндж пустил через стол папку; Виджиано прихлопнул ее рукой, а затем раскрыл, — бывшая проститутка из города Минска, ставшая большим человеком благодаря устранению своего мужа и захвату его бизнеса вкупе с его авторитетным мужским именем.

— Если ваш клиент законтачил с этой дамой, считайте, что он уже по уши в дерьме. Она в этом городе чуть ли не полновластная хозяйка. Так что если он хочет бесследно исчезнуть, она это запросто может организовать.

— Ну так давайте поедем туда и возьмем его тепленьким, — пожал плечами Виджиано, — оснований для его ареста более чем достаточно.

— Ты вообще соображаешь, что говоришь? — Стрейндж опустил ноги на пол, смачно шлепнув подошвами о линолеум. — Или, может, ты не расслышал, о чем я тут толкую? Виктор в этом городе босс. Милиция, судьи, политики — все у нее в кармане.

— К тому же логово у нее как крепость, — добавил Каннингем, — и арсенал покруче, чем у местного армейского гарнизона. Это будет чистой воды самоубийство.

— А что ж нам прикажете делать? Я мчался на другой конец света не затем, чтобы выпустить этого подлеца из рук, — кипятился Виджиано.

— Главное, не дергайся, успокойся, — ответил Стрейндж, — никто и не говорит, что мы позволим ему уйти. Просто мы поступим так, как обычно действуем в подобных ситуациях.

— Ну и как же, черт возьми? — со злостью пробурчал Виджиано.

— Мы будем действовать медленно. Будем наблюдать, выжидать. И в самый неожиданный момент сделаем решающий ход.

— Иными словами, будем сидеть и ковырять в носу, пока Блондин готовит почву для того, чтобы смыться. — Он сделал паузу. — Блестяще! — Тут Виджиано двинул кулаком по столу. — Ну вы стратеги, блин! — И, бросив взгляд на одного, потом на другого, он вывалился из комнаты.

На несколько минут воцарилась неловкая тишина, только Бейли нервно покашливал, углубившись в чтение досье на Екатерину Мостовую, чтобы не встречаться взглядом со Стрейнджем и Каннингемом.

— Надеюсь, теперь ты понимаешь, почему Картер отправил вас в эту командировку, а не поручил это дело нам, — наконец проговорил Стрейндж, криво усмехаясь.

— Ну и почему же? — Бейли поднял глаза от досье.

— Да потому, что решил отдохнуть от этого говнюка Виджиано и хотя бы на время избавить от него Солт-Лейк-Сити.

Том проснулся от пульсирующей боли в плече — тупой, отдающейся во всем теле боли, которая с каждым мгновением, казалось, становилась все сильнее. Взглянув на часы, он понял, что проспал пятнадцать часов — сказались действие антибиотиков и чудовищная усталость.

Он откинул черное сатиновое покрывало и сел, заметив в изножье кровати поднос с нетронутой пищей. В комнате не было ни зеркала на потолке, ни огромной люстры, ни — слава тебе Господи — медвежьей шкуры на полу; потолок был выкрашен в черный цвет, а на нем посверкивали золотом основные созвездия. Он удивился, почему вдруг Витюша сжалилась над ним и поместила в более скромную обстановку. Более скромную по ее стандартам, разумеется.

Отчаявшись завязать шнурки, он отправился на поиски друзей мимо вооруженных охранников, патрулировавших широкие, выстланные сверкающим паркетом коридоры, как будто это было некое правительственное учреждение, и наконец оказался в столовой, где увидел Арчи и Доминик, сидевших за массивным обеденным столом черного дерева.

— Том! — воскликнула Доминик, увидев его. — Как ты себя чувствуешь? — Она вскочила, чтобы помочь ему добраться до стула, но он жестом остановил ее.

— Нормально.

— Это хорошо, потому что нам надо выбираться отсюда, — сказала она не терпящим возражений тоном. — Виктор не выпустит нас из дома. Мы не можем даже позвонить. Она…

В этот момент в комнату вошла Витюша в бежевых камуфляжных штанах и коротеньком черном топе в обтяжку, сзади у нее из-за пояса торчала серебристая рукоятка «ЗИГ-зауэра».

— Тебе уже лучше. — Это было скорее утверждение, чем вопрос.

— Намного.

— Отлично. Потому как мы тут кое-кого взяли. — Двое парней втащили под руки массивную фигуру в капюшоне и наручниках. — Он заявился в ваш отель и задавал вопросы. Сказал, что он ваш знакомый. Я только хотела проверить, прежде чем отправить его на тот свет.

Она сорвала капюшон с головы пленника, и Том мгновенно узнал Тернбула, который удивленно таращил глаза; рот его был аккуратно залеплен клейкой лентой.

Арчи поднялся и подошел к нему, прищурив глаза и делав вид, что внимательно его разглядывает.

— Нет, никогда его прежде не встречал, — небрежно бросил он, возвращаясь на свое место за столом.

— Бросьте его в подвал, — приказала Витюша.

В то же мгновение глаза Тернбула едва не выскочили из орбит, он начал яростно отбиваться и вопить, но кусок скотча заглушал его крики.

— Будет вам, ладно, — улыбнулся Том, — так наш Арчи шутит. Этот человек с нами.

— Вот как. — В ее голосе промелькнуло разочарование, но тем не менее она коротким жестом приказала своим убрать кляп.

— Очень смешно! — злобно выкрикнул Тернбул, едва обрел возможность раскрыть рот. Его прямые длинные патлы упали на раскрасневшееся и потное лицо. Он бросил что-то по-русски своим конвоирам, напомнив всем и в первую очередь Тому, что владеет русским свободно, после чего, повинуясь кивку хозяйки, охранники сняли с него наручники.

— Это тебе за то, что шпионишь, — назидательно произнес Арчи.

— Я и не думал шпионить. — Тернбул потер запястья; кожа на месте наручников покраснела. — Кирк сообщил мне, где вы остановились. Он знал, что я должен подъехать.

— Правда, что ли? — Арчи спросил Тома с деланным удивлением. — А зачем?

— Вероятно, затем, что в отличие от тебя он не забыл, что если вы и оказались участниками всего этого предприятия, то это лишь благодаря мне. И действовать нам необходимо только сообща и никак иначе, забыл?

— Сообща? — Арчи издал короткий смешок. — Но вчера, когда в нас стреляли, я тебя что-то не заметил.

— Так это были вы? — Тернбул открыл от удивления рот. — В новостях только об этом и говорят. Что там, черт возьми, приключилось?

— Не совсем ясно, — пожал плечами Том, — кто-то увязался за нами еще в Цюрихе. А потом вдруг…

— По-твоему, это Ренуик?

— Нет. — Том быстро перебрал в памяти события предыдущего вечера и засаду, устроенную ему Рену и ком в Янтарной комнате. — Если бы Ренуик хотел меня ликвидировать, он бы сделал это раньше, еще тогда. Тут что-то другое или кто-то другой.

— Выходит, и Ренуик в курсе насчет Янтарной комнаты, верно?

— Янтарная комната? — Витюша сделала шаг вперед, в ее голосе сквозил неподдельный восторг. — Так вот, значит, о чем речь?

— Возможно, — медленно произнес Том, про себя кляня Тернбула за неосторожность.

— Но ведь это не более чем миф, — сказала она.

— Да что ты об этом знаешь? — запальчиво парировал Арчи.

— Я знаю, что ее разыскивали все послевоенное время, но результат практически нулевой. Виктор — тот, прежний, Виктор — только об этом и говорил.

— А ему-то какое было до этого дело?

— Он был помешан на всем, что было связано с той войной. Внизу, в подвале, есть целая комната, до отказа забитая старыми картами, формой и флагами. Он даже раздобыл где-то старую шифровальную машину «Энигма», отремонтировал ее и посылал сообщения одному своему знакомому в Штатах, у которого был такой же пунктик. Но Янтарная комната — это легенда, не более.

— А это что такое, по-твоему?

Том продемонстрировал ей маленький кусочек янтаря, который был найден ими в ранце, спрятанном в сейфе Фельца. Она положила осколок на ладонь и осмотрела его, все еще сомневаясь, но когда вновь заговорила, ее голос впервые с того момента, как они познакомились, зазвучал не слишком уверенно.

— Не может быть… нет, это невозможно.

— Допустим. Но чтобы убедиться, возможно это или нет, нам необходимо отыскать эту картину.

— Единственная хорошая новость до сих пор заключается в том, что, судя по тому вниманию, которое нам оказывают, мы копаем именно там, где следует, — добавил Арчи.

— В таком случае, возможно, я могу вам помочь, — согласилась Витюша.

— Как? — спросил Том.

— Зам главного хранителя Эрмитажа — Борис Христенко Он обратился ко мне за ссудой. Какой-то там карточный долг или что-то в этом роде. Он нам сгодится.

— Ты уверена?

— Надо только чуть надавить, и порядок.

— Только без членовредительства.

— Так нужна тебе информация или нет?

— Да, но не таким способом.

— Речь идет о вполне гуманном давлении.

— А именно?

— О таком, что наиболее эффективно, чтобы заставить человека сотрудничать. Страх и жадность.

— Страх, как я понимаю, он будет испытывать потому, что если не вернет тебе долг, его ожидают весьма серьезные последствия?

— А второе — если он нам поможет, я заплачу ему за услуги. Пятидесяти тысяч, я думаю, будет достаточно.

Том кивнул в знак согласия.

— А почему ты не упомянула об этом вчера вечером?

— Да потому, что мы только встретились вчера вечером и ты не упомянул о Янтарной комнате, — она улыбнулась, — но теперь мы партнеры. Если ты не возражаешь, конечно.

До гей-клуба «Грешники» — четырехэтажного здания на канале Грибоедова — домчали быстро; помощники Витюши выяснили, что по пути с работы домой Борис Христенко часто заглядывает сюда пропустить рюмочку-другую.

Клуб открывался в шесть вечера, и посетителям обещали мужской стриптиз «весь вечер и ночь напролет», хотя самое главное начиналось после десяти, когда обнаженные танцоры смешивались с толпой и раздавали всем желающим кисточки и краски, чтобы клиенты поупражнялись в боди-арте. Воображения у них хватало разве что на телефонные номера.

Когда Том и Витюша приехали, было еще тихо, и они направились в бар на первом этаже, куда обычно приходил Христенко. Она взяла бутылку водки, две небольшие рюмки, которые наполнила до краев.

— На здоровье, — сказала она, чокаясь с ним и опрокидывая рюмку, а затем сразу же налила себе другую. Том проделал то же самое.

Других посетителей не было, и они сидели там молча и ждали. Оглядевшись, Том обратил внимание, что все вокруг — и ковер, и стены, и мебель, и даже потолок — было выкрашено в черный цвет. Единственную ноту разнообразия вносила голубоватая подсветка барных полок, из-за которой содержимое выстроившихся там бутылок со спиртным являло собой все оттенки фиолетового.

— Тебе не кажется, что мы с тобой похожи? — Голос Витюши прервал размышления Тома.

В его памяти всплыла сцена ее расправы с официантом, подкрепив резкий и решительный протест.

— Нет.

— А вот я не уверена, — сказала она.

Пауза.

— Ты о чем это? — спросил Том.

— Ты разгневан. Как и я. Я вижу это в твоих глазах.

— Разгневан? — Он сделал паузу. — Чем же?

Она пожала плечами:

— Если мы и вправду похожи… я предположу, что тебе сделали очень больно. Возможно, речь идет о предательстве. И это человек, которому ты был склонен доверять. Теперь ты утратил способность тревожиться о других, но прежде всего о себе. В душе у тебя горечь. Каждый твой день — это борьба. Ты ненавидишь себя, сам не понимая за что. Живешь, никогда не снимая маски.

— Возможно, так было, — Том медленно кивнул, пораженный ее интуицией, — но это все в прошлом. С тех пор как я остановился, я стал другим.

— Измениться в одночасье? Это невозможно.

— Ты говоришь обо мне или о себе?

— Я знаю, за что я ненавижу себя. — Казалось, она не слышала его вопроса. — Я стала копией Виктора. Я стала тем, что когда-то больше всего презирала. И горькая ирония в том, что я в западне. Теперь я в большей степени пленница, чем даже тогда, когда он был жив. Все дело в том. что при малейшем проявлении слабости меня свергнут и мой труп выловят из Невы. И никто по мне ж заплачет.

Впервые за все время Том почувствовал, что в этой непроницаемой скорлупе, возможно, живет и страдает совершенно другой человек. В его памяти всплыл вызывающе роскошный интерьер ее спальни, медвежья шкура, красные стены и черные потолки в ее доме, и он подумал о том, что, повинуясь неким первобытным инстинктам, она, подобно жрице какого-то первобытного, людоедского племени, уверовала, что, взяв себе имя убитого ею мужа и даже сохранив интерьер его жилища, унаследует его безжалостность, силу и власть. Если это так, думал Том, можно с уверенностью сказать, что это новое, чуждое ей платье сидит на ее хрупких плечах довольно неуклюже.

— А на что ты рассчитывала? — медленно произнес Том. — Неужели ты надеялась, что сможешь руководить такого рода бизнесом и при этом жить нормальной, человеческой жизнью? — Она печально усмехнулась. — Выбор, который делают люди, всегда имеет последствия. Поверь моему опыту: я сам принимал неверные решения и потом страдал. Но выход существует всегда. Я сам в это не верил, но это, представь себе, так. Никогда не поздно.

— О, это не так просто, — сказала она, тряхнув головой, — они меня не выпустят. Никогда.

— А ты им не говори.

— У меня отложено достаточно денег, чтобы безбедно прожить несколько жизней. Я могу уехать хоть завтра. Но как я могу быть уверена, что этот час настал?

— Ты просто скажи себе: пора.

Пауза.

— Между прочим, я все это тебе говорю только лишь потому, что ты вчера спас мне жизнь. — В ее голосе прозвучали неуверенные нотки, словно она почувствовала необходимость как-то оправдать непривычную для нее откровенность.

— Я спасал прежде всего себя и своих друзей.

— В машине, может быть, а на мосту? Ты ведь мог и не протянуть мне руку. Мог уйти. Никто бы никогда не узнал об этом.

— Но об этом знал бы я сам, — сказал Том, пожав плечами, — и это не в моей природе.

Последовала пауза.

— Да, кстати. Катя.

— Что?

— Так меня зовут. Катерина Мостовая. Катя.

Она протянула ему руку, и Том галантно ее поцеловал. Она рассмеялась и быстро убрала руку.

— Тебе надо делать это почаще.

— Что?

— Смеяться.

Несколько мгновений спустя появился Христенко — худощавый, жилистый человек в очках со стальной оправой, стекла которых придавали его большим зеленым глазам постоянно удивленное выражение. Хотя ему не было и сорока, его тонкие светлые волосы сильно поредели, и он старательно зачесывал их сбоку на правую сторону, но лысина все равно была видна повсеместно. На нем были старый, истрепанный твидовый пиджак, неглаженая нейлоновая рубашка, давно не чищенные туфли.

Но особенно бросалось в глаза — хотя, на взгляд Тома, этот человек отнюдь не выглядел драчуном и задирой — то, что под левым глазом у него красовался здоровенный синяк, а на верхней губе была кровавая ссадина. Том бросил на Витюшу укоризненный взгляд, но она лишь недоуменно пожала плечами, тем самым говоря, что не имеет ни малейшего понятия о происхождении этих украшений. Том, разумеется, в этом усомнился.

Христенко заказал кружку пива и рюмку водки, которую он немедленно опрокинул, а затем запил несколькими глотками русского лагера. Этот коктейль, похоже, немного успокоил его нервы. Он вздохнул, уселся на барный табурет и медленно кивнул своим мыслям, а потом поднял глаза и поймал взгляд Тома.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здравствуйте, Борис Иванович, — сухо ответила Витюша и встала между двумя мужчинами.

Глаза Христенко сузились от недоумения, когда он столь внезапно услышал свое имя; по выражению его лица Том понял, что он старается вспомнить, где он мог ее видеть.

— Вы ведь меня не знаете, верно? — сказала она. Он тупо показал головой. — Меня называют Виктор.

Услышав это имя, Христенко, похоже, ужасно испугался и бросил на бармена, который в этот момент невозмутимо резал лимон, умоляющий взгляд. Витюша мгновенно щелкнула пальцами и кивнула в сторону двери. Бармен положил нож и на цыпочках вышел. Охваченный ужасом, похожий на угодившего в кликам зверя, Христенко, казалось, вот-вот наложит в штаны.

— Две недели, — еле слышно пробормотал он, — вы сказали, что у меня еще две недели.

— Так оно и есть, — она кивнула, — хотя мы с вами оба прекрасно понимаем, что это ничего не изменит.

— Изменит, — настаивал он, — у меня дядя в Америке. Он пришлет мне деньги.

— Дядя, с которым вы не разговаривали десять лет? Я сомневаюсь.

— Откуда вы это… — Христенко разинул от удивления рот.

— Знаю? Знать — это моя работа, — холодно пояснила она, — ты не можешь заплатить мне сейчас и не сможешь этого сделать ни через две недели, ни позже.

— Я отыграюсь. Поверьте, клянусь вам. — Он начал всхлипывать, и его плечи непроизвольно задергались.

— А твоя мамаша? У нее есть сбережения.

— Нет! — закричал он. — Умоляю вас, только не это. Я сделаю все, что угодно. Все, что вы пожелаете! Только чтоб она ничего не знала!

— Мы разыскиваем вот это… — Том достал фотографию портрета кисти Биляка и подтолкнул ее Христенко, который протер глаза рукавом и взял ее в руки. — В последний раз эту картину видели в Берлине в сорок пятом году. Мы полагаем, что советская трофейная комиссия могла забрать ее и передать в Эрмитаж. Ее создатель — художник по имени Карел Биляк.

— Я не понимаю, что вы…

— Вы можете отыскать ее?

— Но она может быть… где угодно, — с дрожью в голосе начал Христенко.

— Я заплачу вам, — предложил Том, — двадцать тысяч долларов, если найдете. Пятьдесят тысяч — если принесете ее мне.

— Пятьдесят тысяч? — Христенко взял фотографию обеими руками и еще раз внимательно всмотрелся в нее. Затем повторил свистящим шепотом: — Пятьдесят тысяч долларов.

— Можешь, нет? — резко спросила Витюша.

— Я постараюсь. — Христенко медленно кивнул.

— Еще как постараешься, не то… — предупредила она.

— Держите. — Том вручил ему пять тысяч долларов наличными. — Эго в подтверждение серьезности намерений.

Христенко, все еще не веря в происходящее, сграбастал толстую пачку банкнот, а затем с сомнением покосился на Витюшу.

— Бери, — приказала она, — а долг мне вернешь из пятидесяти тысяч, когда получишь.

Он кивнул и с благодарностью сунул пачку в карман пиджака.

— А как я вас найду?

— Никак. Отныне будешь иметь дело только с ним. — Она кивнула в сторону Тома.

— Возьмите и это. — Том передал Христенко свою цифровую камеру и сотовый телефон, одолженный им накануне Витюшей. — Мне понадобятся доказательства — фотографии картины, в обмен на которые я вручу вам остальную сумму. Когда будете готовы, позвоните. В памяти телефона только один номер. Мой.

Щелк. Щелк Щелк.

Один за другим сверкающие медью патроны ложились в магазин «Глока-19». Снарядив магазин полностью, Ренуик предусмотрительно постучал им по столу: сначала основанием — убедиться, что патроны аккуратно легли на пружину, а затем боком — чтобы подровнять их по переднему краю и гарантировать безукоризненную подачу.

Он взвесил на руке магазин (емкость — 15 патронов), выполненный из стали в пластиковом кожухе. Его поверхность была сильно потерта и покрыта царапинами. Новый магазин свободно выпадает из гнезда, но в результате длительного применения его стенки едва заметно выгибаются наружу, поэтому извлекать магазин приходится небольшим усилием руки. Ренуика, однако, это беспокоило мало. Он придерживался мнения, что, если ты не решил свою проблему пятнадцатью патронами, тебе вряд ли понадобится сменный магазин. Привычным шлепком ом загнал магазин на место.

Ренуику нравился австрийский «глок». У «девятнадцатого» было двойное преимущество: во-первых, благодаря короткому стволу его можно было носить незаметно, притом компактность этой модели ни в коей мере не снижала ее эффективности, а именно эти требования были основными в той сфере деятельности, где подвизался Ренуик. И во-вторых, Ренуик больше всего на свете чтил мастерство и профессионализм, а именно в эту модель австрийские оружейники вложили максимум технической мысли, любви и изобретательности. Пластиковая рамка пистолета с эластичной вставкой, конструкция запирающего узла и ряда других деталей были практически уникальны. Новинкой была также и гексагональная нарезка ствола. Профиль нарезки — шесть дуг, соединенных плоскими поверхностями, — обеспечивал прекрасную обтюрацию газов, стабильные характеристики скорости пули, точность и простоту чистки.

Но самое главное — ему нравилось ощущение, которое вселял в него этот пистолет — такой знакомый, удобный, надежный, уверенный в себе, решительный. Не знающий жалости.

Он поднял глаза и увидел, как Гехт и его люди завершают последние приготовления. Ренуик улыбнулся. Она совсем рядом, цель его жизни, она так близко, что, кажется, можно коснуться ее рукой.

Сегодня это случится.

Немногие были допущены в эту часть хранилищ Эрмитажа — сравнительно небольшой тупичок в разветвленной сети подземных туннелей, темный, скупо освещенный коридор, упиравшийся в ржавую, редко открываемую дверь. За долгие десятилетия люди научились не спрашивать, что там, за этой дверью.

Христенко заранее заготовил липовый пропуск за подписью директора музея Павла Мышкина и отправился в хранилище в сопровождении вооруженного наряда; охранники с радостью согласились подождать его за дверью, а услышав команду «вольно», немедленно закурили с характерным для русских наплевательским отношением к запретам на курение, в данном случае в хранилище одного из величайших в мире собраний бесценных произведений искусства. Христенко решил не делать им замечания, поскольку, лишившись элементарного удовольствия, они могли бы от скуки последовать за ним внутрь.

Дверь отворилась с чмокающим звуком пробки, извлекаемой из винной бутылки; за ней открылся еще один узкий и с низким потолком коридор. Христенко тут же почувствовал перепад температуры. Рекомендуемые для обеспечения оптимальных условий хранения пятидесятипроцентная относительная влажность и семьдесят градусов выше нуля по Фаренгейту поддерживались в этом помещении автоматически, хотя люди здесь бывали крайне редко.

Стараясь ничем не выдать своего присутствия здесь (изменение температуры могло отразиться на показаниях точных приборов), он потянул и плотно закрыл за собой тяжелую дверь, при этом металл глухо лязгнул о металл, и гулкое эхо отразилось от стен и покатилось по коридору, будто громадный могильный камень тяжело плюхнулся на разверстую могилу.

Из коридора вели шесть дверей, и каждая, знал Христенко, открывалась в просторное помещение, где многоярусные металлические стеллажи стонали под тяжестью тысяч предметов — единиц хранения, которыми они были тесно уставлены, а большие живописные полотна были к ним прислонены. К некоторым из них никто не притрагивался с того дня, как их доставили сюда, небрежно занесли в реестр, а затем благополучно забыли.

Согласно приблизительному чертежику, который он прихватил с собой, это было хранилище номер три так называемого Трофейного блока, в котором находились картины и гравюры, вывезенные из Берлина в конце войны. Остальные хранилища также были организованы тематически: в одном находились скульптуры, в другом — редкие книги и манускрипты, в третьем — антикварная мебель и так далее. Регистрация и учет в лучшем случае были неполными, а в худшем — крайне ненадежными и недостоверными.

Христенко повернул выключатель, и в хранилище № 3 будто нехотя загорелся слабый, мерцающий свет, обнаживший покрытый пылью пол и низкий потолок. К дальней стене был пришпилен флаг советских времен, и его поблекшие красное поле и желтая звездочка были единственным разнообразием в окружении монотонно-серых бетонных стен, которые, как на мгновение почудилось Христенко, надвигаются на него и вот-вот проглотят его с потрохами.

Картины стояли рядами единиц по двадцать — двадцать пять, по тридцать рядов у каждой боковой стены и напоминали зубья гигантской гребенки. Середину комнаты занимал ряд низких металлических стеллажей-шкафов, с примерно десятью узкими выдвижными ящиками в каждом, где — это тоже было известно Христенко — хранились тысячи рисунков, полотен и гравюр без багета, рам или паспарту. Десятки картин были в беспорядке разбросаны по поверхности стеллажей, вероятно, предыдущими визитерами, которые вытаскивали их из штабелей у стен и не утруждали себя тем, чтобы вернуть на место.

Он глубоко вздохнул, взволнованный не столько предвкушением того, что вскоре, возможно, обнаружит исчезнувшую картину Биляка, сколько представившейся ему уникальной возможностью увидеть бесценные сокровища собственными глазами, и не только увидеть, но даже потрогать. Разумеется, он, как и все прочие сотрудники его ранга, имел доступ в это хранилище и прежде, однако лишь в сопровождении охраны и при условии ни до чего не дотрагиваться, будто он был не взрослый человек, а непослушный младенец. Но теперь наконец-то он был в этом «волшебном магазине» один.

Он натянул белые полотняные перчатки, чтобы уберечь картины от жиров и кислот, выделяемых кожей; к тому же благодаря перчаткам он мог не беспокоиться о том, что оставит отпечатки пальцев. На продемонстрированной ему фотографии картина, которую ему предстояло найти, была в раме, поэтому он начал поиски с прислоненных к стене полотен в рамах и на подрамниках, переходя от одного штабеля к другому.

Это была нелегкая работа — разреженный воздух и необходимость все время поддерживать в равновесии тяжеленный штабель вогнали Христенко в пот. Но он тут же забыл обо всем на свете, когда, перебрав три десятка полотен, наткнулся на большую, сильно поврежденную картину.

Она находилась в таком ужасающем состоянии, что непрофессионал вряд ли обратил бы на нее внимание: холст потрескался, вдоль и поперек его пересекали белые полосы, образовавшиеся на сгибах. Но Христенко мгновенно узнал кисть гения — Рубенс. И не просто Рубенс, а его «Тарквиний и Лукреция» — шедевр, написанный между 1609 и 1612 годами и считающийся многими одной из его лучших ранних работ. Христенко знал и историю этого шедевра: когда-то картина принадлежала Фридриху Великому и висела в его дворце Сан-Суси близ Потсдама с 1765 года, оставаясь там вплоть до 1942 года, когда нацисты перевезли ее в замок Райнсберг, а оттуда она бесследно исчезла.

Табличка на обратной стороне поведала ему тайну минувших десятилетий. Картина была конфискована Йозефом Геббельсом, который повесил ее в опочивальне одной из своих наложниц в летней резиденции, чему в некоторой степени соответствовал мифологический сюжет — похищение Лукреции, добропорядочной римской матроны. Когда советская 62-я армия захватила поместье в Богензее, некий русский офицер обнаружил картину и, сложив ее в несколько раз, тайно вывез в Россию, спрятав под гимнастеркой. Впоследствии, когда он сдал картину государству, власти поместили ее сюда вместе с сотнями других полотен. Увидев это бесценное полотно, Христенко не мог удержаться от улыбки, как будто он, и только он один, сумел решить головоломную задачу из учебника по высшей математике.

Он неохотно вернул Рубенса на место и продолжил поиски, но не прошло и минуты, как его сердце снова учащенно забилось: он наткнулся на Рафаэля. Ярлык гласил, что «Портрет молодого человека» прежде принадлежал Чарторыйскому музею в Кракове. Но это было еще не все: спустя минут десять он обнаружил полотно Ван Гога «Цветы в глиняной вазе». На ярлыке ничего не говорилось о том, как картина попала в Россию, а лишь упоминалось, что нацисты конфисковали ее из замка на реке Дордонь, во Франции, в 1944 году.

Христенко был потрясен, но внезапно он перестал улыбаться и сердито нахмурился. Разве это правильно, разве справедливо, что эти шедевры не услаждают взоры людей, а преданы забвению и брошены на растерзание прожорливому зверю по имени Время?

То, что эти шедевры были небрежно свалены в кучу в этом убогом подвале, казалось не просто чудовищной несправедливостью, а беззастенчивым и наглым вызовом человеческому гению.

Учитывая его смятенное расположение духа, неудивительно, что после часа с лишним поисков он едва не просмотрел полотно Биляка. Борис переложил еще три или четыре картины, когда в его подсознании что-то щелкнуло, и он вернулся назад, к уже отодвинутому им полотну.

Это был небольшой — примерно тридцать на тридцать сантиметров — поясной портрет девочки с печальным взглядом, в строгой одежде, у раскрытого окна. На ней было темно-зеленое платье; комната вокруг выглядела серой и мрачной, зато расстилавшиеся за окном поля были расцвечены яркими летними красками. Хотя в целом картина была написана более или менее профессионально, руки — всегда очень трудно дающаяся живописцу деталь — выглядели довольно неуклюже, и это свидетельствовало о том, что художник обладал кое-какими способностями, но о большом таланте здесь не было и речи.

Здесь не было ни вдохновенного вангоговского буйства красок, ни неподражаемого рафаэлевского владения перспективой, а по сравнению с гениальным живописным мастерством Рубенса кисть этого художника была неповоротливой и тяжеловесной. При этом Христенко, разумеется, понимал, что сравнивать рядового живописца с этими выдающимися, поистине великими мастерами просто нелепо.

Тогда почему же Виктор и этот англичанин так жаждут расстаться с пятьюдесятью тысячами долларов в обмен на это убогое творение? Странно, очень странно. Нет-нет, он ничего не имеет против. Рубенс или Рафаэль, внезапно появившись на рынке, могут вызвать скандал. Директор Эрмитажа Мышкин и кое-кто из экспертов, лучше других понимающие, что именно находится в этих хранилищах, могут опознать похищенные полотна. Начнут копать, задавать вопросы. Поднимут документы, станут сверять списки.

А этой картины никто не хватится, ее исчезновения никто не заметит.

Он вытащил картину из штабеля, а остальные прислонил обратно к стене. Затем, бережно прижав ее к груди, выключил свет, вышел из комнаты, прошел по коридору и кивнул дожидавшимся его охранникам.

— Ну что, нашли, чего надо, Борис Иваныч? — добродушно спросил один из них, давя окурок подкованным каблуком черного сапога.

— Ага, — коротко ответил Христенко, — можете запирать. Спасибо.

Он поднялся по лестнице на нулевой этаж, а затем — на второй, в отдел реставрации. В главном цехе реставрационной мастерской в этот час, по обыкновению, было темно и пусто, и он знал об этом. Тут и там были расставлены и разложены натянутые на подрамники и находящиеся на том или ином этапе реставрации полотна, накрытые на ночь белым полотном. Особо ценные экземпляры, однако, полагалось помещать в специальное хранилище-сейф в дальнем углу комнаты.

Он достал из кармана мобильный телефон и нажал зеленую кнопку. Спустя несколько секунд он услышал ответ.

— Да?

Христенко узнал голос англичанина.

— Я нашел.

— Прекрасно. — В голосе собеседника промелькнуло удивление. Наверное, не ожидали, что все произойдет так быстро, подумал Христенко.

— Ну, и что дальше? — спросил он неуверенно. — Как мне получить мои деньги?

— Принесите нам фотографии, как договорились. Когда мы убедимся, что это та самая картина, вы передадите ее нам, тогда и получите, что вам обещано.

Несколько секунд Христенко обдумывал услышанное.

— А как я узнаю, что эта сумма при вас? — поинтересовался он наконец.

— Вы что, не доверяете нам, Борис? — шутливым тоном спросил англичанин.

— Не больше, чем вы мне.

— Ну и слава Богу. — В голосе собеседника послышалось нетерпение. — Когда вы принесете нам фотографии, мы предъявим вам деньги, а когда вы явитесь с картиной, мы их вам вручим.

— Хорошо. Встретимся в половине десятого вечера. Сенатская площадь. У Медного всадника.

Христенко отключил телефон и, кладя его перед собой на стол, не смог сразу разжать пальцы, а лишь сделав над собой усилие, рывком отдернул руку. Он почувствовал, что ужасно вспотел, ладони у него были мокрые, а во рту, наоборот, пересохло.

«Ну все, теперь никуда не денешься», — подумал ом.

Как обычно, на площадке у пьедестала Медного всадника, монумента Петра Великого, воздвигнутого французским скульптором Этьеном Фальконе в 1782 году, толпился народ. Туристы и местные по очереди фотографировались; вздыбленный конь и его имперский всадник, казалось, застыли, вмерзли в марево неяркой, исходившей от земли подсветки, сверкающие передние копыта угрожающе нависли над головами, а огромная черная тень распласталась на ясном ночном небосводе.

Том переговаривался с Арчи по дуплексной связи, микрофон был пришпилен к его воротнику, а крошечный наушник из прозрачного пластика был незаметен для окружающих. Это было довольно нелепо, учитывая, что находились они друг от друга всего в нескольких сотнях футов, но сейчас Том уразумел, что совет Тернбула не появляться ни в чьей компании, чтобы не спугнуть и без того издерганного Христенко, был разумным и верным.

— Ну как, тебе получше? — спросил Арчи.

— Ага, — солгал Том. Хотя болеутоляющие средства и помогали, но когда он застегивал на верхнюю пуговицу пальто, его плечо пронзила резкая боль, от которой он едва не взвыл.

— Черт, холодрыга несусветная. — Том услышал, как у Арчи стучат от холода зубы.

— Надеюсь, долго нам здесь мерзнуть не придется. Кстати, а где все остальные?

— Сам я в северной части площади. Тернбул — на противоположном конце.

Том огляделся, приметил вдалеке Арчи, затем отвернулся.

— Я тебя вижу. А что люди Витюши?

— Они наготове, на случай если понадобятся… это может произойти очень скоро. Внимание: появился Христенко.

— Понял, переходим на основную частоту — Том нажал на кнопку приемника у себя в кармане. — Виктор, Доми, Христенко на подходе.

— Объект движется мимо Адмиралтейства, — подтвердил Арчи. — Вскоре повернет за угол.

— Может, и картина при нем? — спросил Том.

— В руках у него ничего нет. Должно быть, он не захватил ее, как, собственно, и предполагалось.

— Отменным конспиратором стал старина Христенко, — отозвался эхом в ушах у Тома голос Тернбула.

— Пожалуй, мне стоит взять его к себе на работу, — хихикнула Витюша.

— Внимание: он сейчас появится в зоне вашей видимости, — торопливо проговорил Арчи.

В ту же секунду Христенко обогнул угол здания Адмиралтейства и медленно, осторожно начал переходить площадь. Через каждые несколько шагов он бросал опасливые взгляды через плечо.

— Господи, у него такой вид, будто он только что стрелял в царя, — пробормотал Арчи, следуя по пятам за Христенко на расстоянии не более двадцати футов.

Вероятно, он внезапно заметил Тома, потому что как-то неловко взмахнул рукой, но тут же торопливо опустил ее, как будто поняв, что ему не следует привлекать к себе внимание. Том ответил ему едва заметным кивком.

А потом они приблизились друг к другу и под грозным взором Медного всадника пожали друг другу руки.

— Вы принесли мои деньги? — Христенко явно нервничал, глаза его были вытаращены и полны ужаса.

— Сначала покажите мне картину, — твердо сказал Том.

Христенко порылся в кармане, вытащил цифровую фотокамеру, которую одолжил ему Том, и вернул ее хозяину. Том просмотрел на экранчике снимки и кивнул:

— Это она.

— А мои деньги?

— Они здесь.

Том сунул ему в руки потрепанную сумку, которую где-то откопала Витюша. Сумка была достаточно вместительной и прочной, но потертой и старой, чтобы не бросаться в глаза Христенко расстегнул молнию и заглянул внутрь.

— Я должен сосчитать, — произнес он неуверенно.

— Все на месте.

Напряженное, бледное лицо Христенко расплылось в некоем подобии улыбки.

— Ну ладно, ладно. Можно произвести обмен.

— А где картина?

— Она там, в здании. Я схожу за ней, вынесу, и мы с вами встретимся…

Неожиданно раздалась отрывистая команда, и четыре человека, которые только что фотографировали друг друга на фоне памятника, с диким воплем бросились к ним, не дав Христенко договорить, в их руках невесть откуда появились пистолеты. Христенко сдался мгновенно, дрожа от страха и вскинув руки над головой, он отшвырнул сумку с деньгами в сторону, и она так и осталась лежать на снегу.

Но нападавшие полностью проигнорировали его, пробежав мимо и набросившись на Арчи, они сбили его с ног, повалили и прижали к земле. Одновременно пять милицейских машин вылетели на площадь с прилегающих улиц, оглушительно воя сиренами и разбрасывая по черному ночному небу сине-фиолетовые огни.

— Что, черт возьми, происходит? — заорал Том в микрофон, пытаясь перекричать вой сирен и крики людей. Кольцо зевак моментально сомкнулось вокруг Арчи, лишив Тома возможности видеть то, что с ним происходило. Вооруженные милиционеры как горох посыпались из прибывших машин, с воплями и руганью оттесняя толпу. Том сделал глубокий вдох, чтобы совладать с приступом ярости. — Это твои люди, Виктор?

— Нет, — услышал он ее голос в наушнике; похоже, она была удивлена и раздосадована не меньше, чем он.

Том повернулся к Христенко. Тот, казалось, примерз к земле и взирал на сутолоку и неразбериху вокруг полными недоумения и ужаса глазами. Затем он вдруг в последний раз с выражением полнейшей безнадежности взглянул на Тома, выхватил из его рук камеру, резко повернулся и поспешно зашагал прочь, ни разу не повернув головы, даже не оглянувшись на сумку с деньгами, валявшуюся на земле.

Возбужденная толпа растаяла, как только сирены разъезжающихся милицейских машин смолкли и растворились в ночи. Лишь несколько человек остались стоять на углу опустевшей площади.

— Куда они его забрали? — с тревогой спросила Доминик, еще не успев отдышаться после того, как они с Витюшей и Тернбулом добежали до того места, где стоял Том.

— Ты еще спроси: почему именно его, — хмуро ответил Том.

— Может, я сумею тут чем-то помочь, — предложил Тернбул, — задействую кое-какие наши контакты, чтобы навести справки.

— Нет, предоставьте это мне, — твердо сказала Витюша, — у нас есть свои люди в органах, и мы сможем выяснить, что происходит. Вы двое должны сконцентрироваться на Христенко.

— Ты права, — согласился Том, — нам нужен человек, который проследит за ним, нам необходимо знать, куда он пойдет.

— Уже сделано, — кивнула Витюша, — один из моих людей прозвонит нам, как только он доберется до места.

— Но если он вернет картину туда, откуда он ее взял, мы снова окажемся на нулевой отметке — это наихудший вариант. Мы непременно должны захватить картину сегодня, пока он не передумал.

Радио Витюши выплюнуло в ночной воздух поток русских слов, но эта тирада в отличие от высказываний присутствующих не сопровождалась облаком пара изо рта.

— Он направляется обратно в музей, в отдел реставрации, — перевела Витюша.

— Откуда вы это знаете? — спросил Тернбул. — Постойте, я, кажется, догадался. У вас и там есть свой человек.

Витюша кивнула.

— Со временем многие оказываются у меня в долгу и всегда готовы оказать мне услугу. При этом далеко не все знают, кто я такая.

У Тома зазвонил мобильник. Нахмурившись, он вытащил его из кармана, и на лице его отразилось удивление.

— Это он. Христенко. — Затем в некотором замешательстве произнес: — Алло?

— Что там сейчас произошло? — спросил Христенко сдавленным шепотом.

— Понятия не имею, — успокаивающе ответил Том.

— Я уж было подумал… я уж было подумал, что они пришли за мной.

— Глупости это. Откуда им было знать?

— Все это так нелепо, ужасно, — пробормотал Христенко. — И о чем я только думал?

— Вы думали о пятидесяти тысячах долларов, — мягко напомнил ему Том, — и о том, как вернуть свой долг нашей общей знакомой.

— А стоит ли, если я все равно окажусь в тюрьме?

— Так нужны вам деньги или нет?

— Да… нет… теперь я и сам не знаю.

— Ладно. Тогда я скажу Витюше, что вы решили…

— Нет-нет. Но я не стану выносить картину.

— Что?

— Я оставлю ее для вас. Да, именно так я и поступлю. Оставлю ее для вас здесь. Вы можете прийти и забрать.

— Мы так не договаривались, — твердо сказал Том.

— Вы сказали, что заплатите мне пятьдесят тысяч, если я вам ее принесу. Двадцать — если найду. Я вам ее нашел. Чтобы покрыть долг, двадцати тысяч мне хватит. А остальное… что ж, увы, риск слишком велик.

Том прикрыл рукой микрофон и повернулся к остальным.

— Он отказывается ее вынести. Говорит, что оставит ее где-то внутри для нас, а мы можем войти и забрать. Сказал, что согласен на меньшую сумму, потому что риск слишком велик, боится, что его поймают.

— Он рискует куда большим, если решил водить нас за нос, — гневно отчеканила Витюша.

— Но мы не можем заставить его вынести картину.

— Я могу, — холодно бросила она.

— Это не вариант, — отрезал Том.

— Тогда у тебя нет выбора, — она пожала плечами, — тебе придется пойти, а там уж… как получится.

— Ты можешь помочь мне проникнуть внутрь?

— Да, — кивнула она.

Том снова заговорил в микрофон:

— Ладно, Борис. Мы придем и заберем картину. Сегодня.

— Хорошо. — Христенко вздохнул с облегчением. — Я оставлю ее здесь, в реставрационном отделе. Это безопасно.

— А какой там код?

— Я скажу вам его после того, как вы передадите мне деньги.

Том усмехнулся. Христенко с каждой минутой становится все более умелым игроком.

— Отлично. Я позвоню вам, когда мы войдем внутрь.

Он выключил телефон и повернулся к остальным.

— Мне нужны инструменты и план помещения.

— Все будет, — кивнула Витюша.

Том повернулся к Тернбулу:

— Хорошо знаешь русский?

— Вполне.

— Хочется верить.

— А что?

— А то, что ты пойдешь со мной.

— Мерзавцы, — прохрипел Арчи.

Жирный американец, назвавшийся Полом Виджиано, только расхохотался.

— Мы заставим тебя быть поразговорчивее, Коннолли. — Арчи назвал им свое имя, но твердо решил, что не скажет по делу ни слова.

— Мне нечего сказать, — заявил он, — ни тебе, ни какому угодно другому копу. Я знаю свои права. Я хочу говорить с представителем британского посольства.

Виджиано уселся за стол напротив него и покачал головой.

— Мы из ФБР.

— Ну и что, я должен быть потрясен? — Голос Арчи звучал четко и уверенно, но, по правде говоря, он был немало озадачен. Что тут, черт возьми, происходит? Он шел по пятам за Христенко, и вдруг четверо громил в милицейской форме набрасываются на него и увозят в неизвестном направлении. И при чем тут эти чертовы янки? Вечно они суют во все свои поганые носы.

— Будешь, всему свое время.

— На вашем месте я бы не снимал с меня эти наручники, — проговорил Арчи сквозь стиснутые зубы, — не то при первой же возможности я вышибу из тебя дух.

— Общую картину мы себе представляем, — второй американец, представившийся как Бейли, заговорил из глубины комнаты; прислонившись к стене спиной, он стоял у дверного косяка, — но мы бы хотели знать еще и детали.

— Как давно ты знаешь Лаша? — спросил Виджиано.

От удивления Арчи едва не подскочил.

— Лаша?

— Не валяй дурака. Мы видели, как ты к нему приходил. Мы знаем, что ты работаешь на него.

— Вольфганга Лаша?

— Выходит, ты его знаешь! — торжествующе воскликнул Виджиано.

— Разумеется, знаю. В нашем бизнесе все его знают. А какое он имеет ко всему этому отношение?

— За что ты убил всех этих людей? — спросил Виджиано. — Там были женщины, дети — их потравили газом, как крыс. Что за важные сведения были им известны, если тебе понадобилось заставить их замолчать навсегда?

— Что за бред ты несешь?

— А Лаша зачем ты убил? Говори, зачем? Боялся, что мы тебя вычислим? Заметал следы?

— Значит, Лаш мертв?

— Обезглавлен самурайским мечом, — прорычал Виджиано, перегнувшись через стол так, что его потная малиновая физиономия оказалась в нескольких сантиметрах от лица Арчи, — но, насколько я знаю, ему еще крупно повезло по сравнению с этой бабой Ламмерс, в Австрии. Помнишь, что ты с ней сотворил? Считай что звание Кровожадного маньяка года у тебя в кармане!

— Ламмерс? Мария Ламмерс? Она тоже мертва? — Арчи был буквально раздавлен. Неужели все эти люди мертвы? И почему янки считают, что он в этом замешан? — Ведь вы шутите, верно?

— Зачем вы ее украли? — снова заговорил Бейли, в отличие от рычания Виджиано его голос звучал совершенно спокойно. — Зачем она вам?

— Что я украл?

— Не валяйте дурака. Шифровальную машину «Энигма», конечно.

— Погодите, — услышав последнее совсем уж фантастическое откровение, Арчи решил, что дело зашло слишком далеко, — все это, разумеется, весьма занятно. Клянусь вам. Но хватит ходить вокруг да около. Если вы намерены предъявить мне какое-то конкретное обвинение, предъявляйте. Мой адвокат вытащит меня отсюда быстрее, чем вы успеете досчитать до десяти. Ясно?

— Адвокат? — презрительно фыркнул Виджиано. — А этот твой адвокат сумеет объяснить, откуда взялись тридцать трупов, которые ты оставил после себя в Айдахо? Или, может, он расскажет нам, куда подевалась музейная «Энигма»? Или он сумеет помешать нам экстрадировать тебя в Штаты, чтобы ты предстал там перед судом? Ты не двинешься с места, пока не расскажешь нам то, что мы хотим знать. Ясно тебе?

Перед ними змеей извивалась длинная очередь, воздух был наполнен дымом сигарет, в основном российских марок, без фильтра, и влажным, несвежим дыханием множества людей. Одни обменивались солеными шуточками, многие то и дело поглядывали на часы, другие разговаривали по сотовым, третьи о чем-то перешептывались, вполглаза поглядывая на входную дверь, дожидаясь начала своей рабочей смены. Ровно в половине десятого двери распахнулись.

Стоя в очереди. Том и Тернбул старались не разговаривать яруг с другом, прекрасно понимая, что им следует приложить все усилия, чтобы сойти за русских. Из-под пальто выглядывали штанины синих комбинезонов, которые раздобыла для них Витюша, а на груди сверкали новенькие жетоны, свидетельствовавшие о том, что они являются сотрудниками фирмы, ведающей ночной уборкой мраморных залов и золоченых галерей Эрмитажа.

Охранники у дверей были дружелюбны, они пожимали руки знакомым уборщикам-мужчинам и подмигивали привлекательным женщинам. Кто-то отпустил остроту, и вся очередь, а вместе с ней и охранники дружно захихикала. Том с готовностью присоединился, предположив, что внезапно зардевшийся паренек у металлодетектора был объектом двусмысленной шуточки.

Он показал свой значок охранникам у дверей, те лишь бросили на значок беглый взгляд и пропустили Тома внутрь. Тернбул проделал то же самое. Затем Том прошел сквозь рамку металлодетектора. Зуммер молчал. Тернбул прошел следом за ним. Раздался резкий звонок.

— Должно быть, это все то железо, что я ворочал в «качалке», — решил отшутиться по-русски Тернбул, обращаясь к охраннику, который подозвал его к себе.

— Судя по размерам твоего пуза, кое-что ты не только ворочал, но и глотал, — прокомментировал кто-то из очереди, и снова толпа уборщиков и охранники взорвались хохотом.

— Поднимите руки, — потребовал охранник, взмахнув ручным металлодетектором, зеленая лампочка на котором говорила о том, что он в работе. Он был очень молод, острижен почти под ноль, с приплюснутым, чуть сдвинутым набок носом, который, вероятно, не разломали. Тернбул подчинился, но когда охранник начал водить детектором сверху вниз по его телу, Том заметил, как почти неуловимым движением большого пальца охранник выключил прибор. Зеленая лампочка погасла.

— Проходите. — Охранник расплылся в улыбке и тут же повернулся к очередному уборщику, благополучно не прошедшему «рамку» и теперь ожидавшему своей очереди. Паренек снова чуть шевельнул пальцем и включил детектор.

— Ловко это у них, — шепнул Тернбул, когда они шли вслед за другими уборщиками по узкому коридору в направлении лестницы, ведущей в подвал.

— Витюша обещала, что мы войдем без помех, — напомнил ему Том, — но с этого момента все зависит от нас.

Они спустились вниз по лестнице и оказались в огромной комнате, до отказа набитой разнокалиберными стульями и полуразвалившимися диванами с прожженными сигаретами подушками. Стены ощетинились сотнями крючков для одежды, многие были оторваны или отломаны. На стенах — картинки с изображением полураздетых красоток, выдранные из журналов и старых календарей. Том и Тернбул сняли пальто и повесили их на крючки. Люди кучковались вокруг термосов, угощали друг друга принесенным из дома кофе, меняли тяжелые сапоги на более удобные тапочки.

В комнату вошел мужчина, и по тому, как он стал выкликать имена, Том понял, что это начальник смены. Люди подходили к нему по двое, брали какой-то листок бумаги, исчезали в маленькой боковой комнатке, а затем снова появлялись, на этот раз с тележкой, из которой торчали метлы, швабры, стояли ведра, банки и бутылки с моющими средствами, мастикой и политурой. Вооружившись всем необходимым, они поднимались на лифте наверх в соответствии с полученным нарядом.

Тернбул легонько толкнул Тома локтем, просигналив, что старший выкликнул их имена, вернее, те имена, что были начертаны на жетонах.

— Вы, ребята, в первый раз? — спросил начальник смены. На его жетоне значилось: Григорий Миронов.

— Все верно, — ответил Тернбул на безукоризненном русском, которым он, как уже было известно Тому, был обязан пятью годами работы на московском направлении в мониторной службе Управления правительственной связи Великобритании.

— Но мне ничего не сообщили, — нахмурился Миронов.

— Мы сами узнали об этом накануне, — пояснил Тернбул.

Миронов посмотрел на их жетоны, потом на лица.

— В моем списке вас нет.

— Это не наша оплошность.

Миронов вздохнул.

— А ты, значит, молчун? — Он покосился на Тома.

— Да он рта не закрывает, — поспешил ответить за Тома Тернбул.

Миронов с подозрением поглядел Тому в глаза, но тот уставился на него, не мигая. Миронов расплылся в улыбке.

— Ну да, я уж вижу, — хмыкнул он, и Том улыбнулся в ответ, не имея понятия, о чем идет речь. — Ладно, ступайте. — Он вручил Тернбулу листок бумаги. — Возьмите все необходимое и поднимайтесь на второй этаж. Если заблудитесь, обратитесь к охраннику.

Они взяли из кладовки инвентарь и покатили тележку к лифту.

— У нас второй этаж западного крыла, — сказал Тернбул, как только двери закрылись и кабина пришла в движение. Том вытащил листок с поэтажным планом, который прихватил с собой, разложил на плоской крышке мусорного бачка и начал водить пальцем по бумажке.

— Итак, мы на нужном этаже, но с другой стороны здания. Эта галерея — со стороны Дворцовой площади, а нам надо быть в северо-восточном углу со стороны набережной, где находятся реставрационные мастерские.

Двери открылись, и охранник с автоматом приветствовал их поднятой вверх рукой.

— Ну чего? — спросил Тернбул по-русски.

— План работы. — Охранник нетерпеливо прищелкнул пальцами. — В каком вы зале?

— О! — Тернбул понизил голос до заговорщицкого шепота. Охранник нахмурился. — Видите ли, наш директор ждет завтра важного гостя, а в его кабинете уборка назначена только на завтра. Вы же знаете, как хозяйственное руководство относится к нарушению распорядка, даже когда речь идет о директоре. Поэтому он заплатил нам наличными, чтобы мы у него прибрались. Я отдал треть Миронову, а это вам. Так что забудем про план работы, жить-то надо, верно?

Охранник подмигнул и с готовностью взял хрустящую пачку банкнот, которую совал ему Тернбул.

— Понял, — сказал охранник и отступил назад. — Вы знаете, как идти?

— Дальше по коридору, так?

— Верно. Последняя дверь направо, перед поворотом. Если кто чего спросит, скажите, Саша разрешил. Я все улажу.

— Спасибо.

Они направились в административно-производственный блок, располагавшийся в северной части здания и занимавший едва ли не половину верхнего этажа. Хотя эти помещения и коридоры были закрыты для публики, их убранство было столь же богатым и пышным, как и во всем остальном здании, — изощренно инкрустированный паркетный пол, стены, украшенные замысловатой лепниной, необычайной красоты хрустальные люстры, такие огромные, что, казалось, они были готовы сорваться с потолка и напоминали ветви, согнувшиеся под тяжестью спелых плодов.

На пути им попался еще один охранник, который поглядел на их бирки и спросил, куда они направляются. Одно лишь упоминание Саши моментально удовлетворило и успокоило его, и Том мысленно поблагодарил Тернбула за его познания в сфере русских традиций, и в частности знакомство с таким ключевым российским понятием, как взятка.

Пока они шли по коридору, Тернбул переводил таблички и надписи на дверях и наконец остановился у двери с надписью «Отдел истории и реставрации архитектурных памятников». Дверь была заперта.

Тернбул кивнул, а затем расстегнул спереди молнию на своей спецовке. Он сунул руку за пазуху и с громким треском отодрал липучку небольшого несессера, который был закреплен лямками у него на груди. Именно на содержимое этого несессера среагировал металлодетектор на входе. Том не удивился тому, что, убрав несессер, Тернбул не стал от этого менее толстым.

Том натянул перчатки и достал из несессера два инструмента: заостренный стальной штырек, предназначенный для отжима запорных лисок, и торцевой гайковерт, который вставляется в замочную скважину под штырек и поворачивается, как обычный ключ, когда все лиски подняты.

Вместо того чтобы тратить время на нащупывание и отжим всех лисок по одной, Том вставил штырь и принялся резко дергать его вверх и вниз, оттеснив все лиски. Одновременно он приложил тщательно выверенное усилие к импровизированному ключу, добившись того, что все лиски одновременно сдвинулись от центра и уже не могли занять положенное место.

Этот способ, именующийся «зачисткой», чрезвычайно труден для освоения, поэтому применяется весьма ограниченным кругом взломщиков и воров. Преимущество его, которым и воспользовался Том, состояло в возможности почти мгновенно открыть замки, на взлом которых обычно требуется потратить несколько минут.

И дверь открылась.

Борис Христенко сидел в своем кабинете, не зажигая света. Он уже до крови обкусал все ногти и теперь переключил внимание на шариковую ручку, которую ожесточенно жевал. Когда он перекладывал ее из одного угла рта в другой, прозрачный корпус ручки наполнялся мутноватой жидкостью.

Сердце бешено колотилось в груди. Где-то булькнуло в трубе, и он дернулся, подскочил, на мгновение не сомневаясь, что это означает неминуемое появление разъяренной своры милиционеров. Он уставился на дверь вытаращенными от ужаса глазами, но все было тихо.

Облегченно вздохнув, он снова откинулся в кресле, со скрипом балансируя на задних ножках, и закрыл глаза, пытаясь анализировать то, что произошло за последние несколько часов, то, что он собственными глазами видел на Сенатской площади.

Милиция примчалась туда не за ним, разумеется. Слава Богу, не он, а какой-то несчастный человечишка томится сейчас в сыром тюремном подземелье, и по его лицу хлещут хвостами тюремные крысы, а быть может, и прохаживается кованый сапог охранника.

Но почему-то от этого ему совсем не легче, и страх не отступает. Разве кто-нибудь может поручиться, что завтра же или послезавтра он не окажется в том же подвале? Что один из охранников, сопровождавших его в хранилище, не проговорится? Что Витюша, завладев картиной и чтобы не платить ему за труды, не предаст, не сдает его с потрохами? Сейчас раздастся стук в дверь, а это наверняка за ним.

Он вспомнил своего школьного друга, которого на три года упекли в тюрьму за угон автомобиля. Он сел молодым человеком, а вернулся сломленным, чуть ли не стариком, искорки, когда-то плясавшие в его глазах, потухли, а зрачки стали похожи на едва тлеющие головешки. Сокамерникам оказалось достаточно одного взгляда на его белые, мягкие руки, и в первую же ночь он стал жертвой зверского группового изнасилования. Постоянный холод. садисты-охранники и недоедание высосали из него последние остатки человеческого, и спустя три года на улицу была вышвырнута никчемная скорлупа.

Но есть ли у него выбор, и если да, то какой? Снова перенести картину из реставрационного отдела в спецхранилище? Не возвращать долг, и тогда бандиты явятся к его матери? И не просто явятся, а убьют. При этой мысли он содрогнулся и плотнее зажмурил глаза.

Зазвонил телефон. Передние ножки стола со стуком опустились на пол. Они.

— Алло?

— Мы уже здесь.

— Где?

— В отделе реставрации.

— Но как вам…

— Это не важно. Подходите сюда.

Он медленно встал.

— Иду.

В мертвенном лунном свете, сочившемся сквозь застекленную крышу, белые покровы, наброшенные на ожидающие реставрации статуи и скульптуры, казалось, парили в воздухе, напоминая привидения. Рабочие столы были заставлены жестяными и стеклянными банками и бутылками и завалены кистями и кисточками — все это было покрыто толстым слоем пыли, а в воздухе витали острые и терпкие запахи растворителей и лака. В дальнем углу, словно окно в ночь, чернела дверь бокса.

Пока они дожидались Христенко, Том внимательно осмотрел металлическую дверь.

— Взломать можешь? — спросил Тернбул.

— Если придется. — Том кивнул. — Ей на вид лет шестьдесят, не меньше. Не шедевр, прямо скажем.

Тернбул резко повернул голову к входной двери:

— Кто-то идет. Живо.

Не желая рисковать, они отбежали в дальний коней комнаты и, пригнувшись, спрятались за одним из верстаков. Послышалось звяканье связки ключей, а затем звук вставляемого в дверь ключа. Дверь открылась. Том осторожно выглянул из-за верстака.

— Это Христенко, — выдохнул он с облегчением.

Когда они поднялись из-за верстака, Христенко подскочил от неожиданности.

— Ждете кого-то другого? — спросил Тернбул.

— Нет, — он поежился, — просто вы меня напугали, вот и все.

— Ну ладно, — Тому не терпелось перейти к делу, — давайте-ка с этим заканчивать.

— А мои деньги? — заволновался Христенко.

— Да вот они. — Том нетерпеливо потряс сумкой с деньгами перед его носом. — Открывайте бокс.

— Я пойду постою снаружи, — вызвался Тернбул, — пол потру или типа того. Если кто пойдет, свистну.

— Правильно, — кивнул Том.

Тернбул подхватил швабру и ведро и вышел из комнаты.

Христенко приблизился к бронированной двери бокса и, прикрывая своим телом циферблат сейфового замка, стал поворачивать его, пока не раздался громкий щелчок, и тогда массивная дверь открылась, за ней — маленькая комнатка без окон, со стальными стенами, площадью примерно шесть квадратных футов. Вдоль левой стены тянулась деревянная полка, заваленная картинами и другими предметами искусства.

Христенко зашел в комнатушку и через несколько секунд появился вновь, держа картину на вытянутых руках, словно поднос.

— Вот она, — сказал он, пожимая плечами, — хотя одному Господу известно, зачем она вам понадобилась.

Но Том не успел ответить — раздался короткий свист. Он метнул взгляд на дверь и увидел появившегося в проеме Тернбула.

— Кто это? — с беспокойством прошептал Том.

Но Тернбул не ответил. Он успел сделать еще один шаг к Тому, с мольбой посмотрел ему в глаза и рухнул на пол. Из его затылка нелепо торчала рукоятка кинжала. Глаза его задергались, потом закрылись.

Христенко застонал от ужаса.

Том медленно поднял взгляд, заранее зная, кто появится следующим.

— Добрый вечер, Томас, — нараспев произнес Ренуик, входя в комнату.

— Ренуик, — процедил Том сквозь стиснутые зубы. Гехт и двое других подручных Ренуика встали рядом с ним.

— Благодарю тебя за все, что ты сделал, чтобы отыскать пропавшего Биляка, — сказал Ренуик. Он повернулся к Христенко, щелкнул пальцами, и тот, бросив смущенный, чуть ли не извиняющийся взгляд на Тома, спотыкаясь, приблизился к Ренуику и отдал ему картину. Ренуик осмотрел ее, глаза его сузились. Он оторвал от картины взгляд и улыбнулся.

— Что ж, поздравляю. Ты получил то, что хотел, — ледяным голосом сказал Том.

— Ну, еще не все. Но очень, очень скоро все это будет кончено.

— Что ты имеешь в виду?

— У истории, подобной нашей, не может быть счастливого конца, — вздохнул Ренуик, — такова природа вещей.

Гехт выступил вперед, сжимая в вытянутой руке пистолет, и поднял его на уровень лица Тома. Том весь напрягся, но заставил себя не шелохнуться. Он был испуган, но собран. Гехт выбрал цель и нажал на курок.

Пуля попала Христенко в горло, он стал заваливаться навзничь, хватаясь руками за шею; кровь сочилась сквозь пальцы, он захрипел, и его хрип эхом прокатился по просторному залу мастерской, но тут вторая пуля угодила ему в грудь, и он, издав булькающий звук, рухнул замертво.

— Негодяй, убийца! — закричал Том. — Ну зачем это, скажи, зачем?

Бритоголовые подхватили Христенко под руки и затащили в бокс, размазывая по полу кровь. Они швырнули его на пол, и его голова глухо стукнула о металл. Затем они сделали то же самое с Тернбулом, только на этот раз им пришлось затратить гораздо больше усилий.

— Давай и ты туда же, Томас, — приказал Ренуик, — с ними за компанию. Таким образом, властям не придется долго разыскивать главного подозреваемого.

Том прошел в бокс, затем повернулся к Ренуику:

— Это еще не конец. Гарри.

— Для тебя — точно конец, — улыбнулся Ренуик, — и поверь мне, когда они до тебя доберутся, ты пожалеешь о том. что я ж пристрелил тебя сразу.

Дверь стала медленно закрываться; в последний момент Том увидел обрамленное серебристым светом лицо Ренуика, потом раздался глухой лязг металла о металл, дверь захлопнулась свет исчез.

Полная темнота. Абсолютная тишина.

Ничего, кроме глухого биения пульса в ушах и еле слышного шороха собственного дыхания. Иссушающая душу черная пустота, которая давила, сжимала его и плющила, пока он в конце концов чуть не рухнул наземь, будто под тяжестью огромного груза, давившего на грудь.

Вообще-то, подумал Том, Ренуик даже оказал ему услугу. Если бы они все трое были живы, то наверняка не смогли бы пережить ночь в этом тесном замкнутом пространстве. Кислорода им хватило бы максимум часа на три-четыре. Убив Тернбула и Христенко, Ренуик сделал так, что по крайней мере Том протянет до утра. Нет, разумеется, Ренуик и не собирался проявлять щедрость и человеколюбие — его целью было предоставить местной милиции подходящего подозреваемого.

Том нажал кнопку подсветки на своих маленьких цифровых часах, и бледный неоновый лучик облизал его запястье голубым язычком. Затем он присел на корточки и осветил одно за другим лица покойников, но быстро отпустил кнопку и с омерзением отвернулся от содеянного Ренуиком.

В полной темноте он начал с Христенко, обхлопав его неподвижное тело, и, найдя совершенно бесполезный в этом железном ящике мобильник и одолженную им Борису цифровую камеру, на всякий случай положил и то, и другое к себе в карман. Затем он ощупью добрался до тела Тернбула, обшарил его и нашел несессер с инструментами, висевший на брючном ремне. Сняв несессер, он осторожно добрался до двери и стал шарить обеими руками по ее гладкой, холодной поверхности, пока не нащупал небольшой квадратный выступ — заглушку смотрового лючка — примерно на уровне груди.

Действуя исключительно на ощупь, Том одной рукой достал отвертку, а другой — нащупал шляпку левого верхнего винта заглушки. Плоское квадратное лезвие отвертки легло в паз головки, и, преодолев начальное сопротивление винта, Том отвернул и извлек его. Повторив ту же операцию с тремя другими винтами, он отверткой поддел и снял заглушку, осторожно сунул указательный и средний пальцы внутрь и стал ощупывать тяги, соединенные с запорными штифтами, а затем просунул пальцы еще глубже и нащупал заднюю пластину, скрывавшую запорный механизм.

Ему пришлось вывернуть еще четыре болта, что оказалось намного труднее из-за ограниченности пространства, но, так или иначе, пластина была снята. В конце концов он снял перчатки и кончиками пальцев нащупал обратную сторону кодового диска; вертикальное положение маркировочной риски свидетельствовало о том, что диск установлен на ноль.

Взлом кодовых замков был одним из первых уроков, которые он усвоил, и этот навык он сохранил и усовершенствовал благодаря многолетнему и тщательному тренингу, хотя в последнее время это искусство в значительной мере утратило свою актуальность из-за повсеместного внедрения цифровых охранных систем. Многие другие, возможно, менее искусные, чем он, предпочитали сверлить отверстие, а затем исследовать механизм с помощью эндоскопа. В отдельных случаях, когда, к примеру, речь шла о ртутном реле или аварийной сигнализации, это было необходимой предосторожностью, но отнимало много времени и порой производило немалый шум. Что же касается Тома, он по-прежнему предпочитал больше доверять своему чутью, нежели науке. А в данном случае вдвойне, поскольку выбора у него не было.

Том прищурился и начал вращать колесико. Его дыхание замедлилось, концентрация достигла апогея, пощелкивание крохотных кулачков по зубчикам шестерни кодового диска было едва различимо в звенящей тишине. Но для тончайшего слуха Тома любой микроскопический щелчок звучал оглушительным взрывом, а почти неуловимая вибрация острыми иглами впивалась в кончики его натренированных пальцев.

Щелк, щелк, щелк, ЩЕЛК. Едва заметное изменение тона, ощущения от прикосновения — это было настолько кратковременно и трудноуловимо, что среагировал бы отнюдь не всякий прибор. Но для Тома это был недвусмысленный сигнал, звук едва ли не более громкий, чем если бы на пол упала одна из стоящих за дверью громоздких статуй. У него была первая цифра кода. Семнадцать, определил он.

Он снова прищурился и начал вращать диск в обратную сторону. На этот раз необычный звук последовал скоро. Восемь. Он опять поменял направление вращения, прошел отметку тридцать, потом сорок, пятьдесят. Пятьдесят три. И снова в обратном направлении — последний раз, подумал он, поскольку предполагал, что сейфы подобной конструкции имеют кодовую комбинацию из четырех цифр, хотя, возможно, и из пяти. Двадцать семь.

Он подергал стальной прут, соединенный с верхней группой запорных штифтов. Ничего. Он нахмурился и подергал сильнее. Опять ничего. Тогда он снова положил указательный палец на диск, повернул его на одно деление, услышал знакомый — приятный для слуха — щелчок и улыбнулся. Это был старый трюк — последняя цифра кодовой комбинации чаще всего была следующей или через одну по порядку после предыдущей.

На этот раз, когда он потянул за стальной прут, тот легко ушел вниз, и верхние язычки плавно вышли из гнезд. Он повторил операцию с нижним и двумя боковыми тягами, и столь же успешно. Том решительно толкнул дверь, и она податливо распахнулась.

Григорий Миронов поднялся по лестнице на верхний этаж и направился в зал западного искусства. Наряду с выдачей нарядов вечерней смены в его обязанности входило проверять, все ли уборщики находятся на предписанных им участках и добросовестно ли работают. К этой своей обязанности он относился очень серьезно.

Сначала он прошел в зал Родена и, к своему удивлению, увидел, что здесь уборка и не начиналась. Затем он направился в зал Гогена, но и здесь обнаружил ту же картину.

— Вероятно, они в зале Моне, — пробормотал он, но когда он пришел туда, никаких признаков состоявшейся уборки не наблюдалось. Он почувствовал нарастающее раздражение.

— Эй! — окликнул Миронов троих охранников, которые, вместо того чтобы патрулировать коридоры, собрались в зале Ренуара, курили и трепались. — Вы, часом, не видели двух уборщиков, которых я направил в эти залы? Один толстяк, другой тихоня.

Один из охранников отделился от компании и, обняв Миронова за плечи, увлек его в коридор.

— Не волнуйся, бугор. Они все объяснили. Я пропустил их без вопросов.

— Чего?

— Треть тебе, треть мне. Они уберут у директора в кабинете, и все довольны. — Он дружелюбно похлопал Миронова по спине. — С тобой дело иметь — кайф. — Он рассмеялся и вернулся к своим приятелям.

Миронов так и остался стоять посреди коридора то ли в ярости, толи в замешательстве. Выходит, эти прощелыги сачкуют? Навешали ему лапши, а сами и не собирались работать? «За это мы им организуем головомойку в трудовом комитете. И на директора Мышкина управу найдем». Директор Миронову никогда не нравился.

Злобно бормоча себе под нос проклятия, он зашагал в административный блок.

«Молодчина», — похвалил себя Том, вылезая из тесного бокса и жадно вдыхая свежий воздух просторной мастерской. Прикрывая за собой побежденную дверь, он ликовал, но его радость оказалась недолгой — он услышал приближающиеся шаги. Затем идущий остановился, раздался грохот, потом снова шаги. Том инстинктивно метнул взгляд на дверную ручку, подумав о там, озаботился ли Ренуик запереть и эту дверь.

Не желая рисковать, он нырнул под белое полотнище, которым была укрыта ближайшая к двери статуя, и как раз к этой двери сейчас приближались шаги. Это была статуя Меркурия с распростертыми, будто в полете, руками, и тонкое полотнище, которым она была накрыта, спускалось до самого пола, как палатка. Но даже несмотря на это, Том сдерживал дыхание, боясь, что затрепещет материя, и он выдаст себя; он стоял неподвижно, уткнувшись носом в фиговый листок.

Дверную ручку подергали, потом повернули. Дверь со скрипом открылась. В узкий просвет между тканью и полом Том увидел грубые мужские ботинки. Их обладатель проник в комнату, остановившись в нескольких футах от скрючившегося Тома, которому были видны одни лишь ботинки. Том понял, что вошедший тщательно осматривается. Затем, пробормотав что-то раздраженное по-русски, незнакомец повернулся и направился к двери.

Он приблизился к двери, но тут снова остановился. На этот раз мужчина присел на корточки, и Том увидел сначала руку, а затем вытянутый указательный палец, которым незнакомец водил по поверхности пола. Когда он повернул палец, чтобы рассмотреть его, Том заметил, что на кончике пальца темнеет бурое пятно. Это была кровь Тернбула.

Затем охранник выпрямился и бросился прямо к кладовке, куда вели кровавые следы. Когда он пробегал мимо, Том кинулся на него, изо всех сил двинув ему в бок здоровым плечом. От удара охранник отлетел в сторону и врезался в один из верстаков, громко крича.

Том размахивал руками, отчаянно пытаясь освободиться от покрывала, которое сковывало его по рукам и ногам, пока охранник не успел выхватить пистолет. Но прежде чем каждый из них сумел хоть что-либо предпринять, одна из огромных бутылей на верстаке, в который врезался упавший охранник, сместилась к краю и упала вниз, прямо ему на голову.

В то же мгновение она взорвалась, и осколки коричневого стекла брызнули в разные стороны. Голова охранника упала на грудь.

Григорий Миронов повернул за угол как раз в ту секунду, когда раздался звон разбитого стекла, а вслед за этим — щелканье замка запираемой двери реставрационного отдела.

— Кто здесь? — заорал он, колотя в дверь огромным кулаком. — А ну открой!

В восьмидесятые годы Миронов дважды побывал на афганской войне, и хотя его физические кондиции были уже не те, что двадцать лет назад, он по-прежнему мог постоять за себя. Разумеется, он не колеблясь ворвется внутрь и поборется с кем угодно.

— Я ломаю дверь! — крикнул он. Ответа не последовало, на мгновение воцарилась тишина, затем снова раздался звон разбиваемого стекла.

Достав массивную связку ключей, которую он всегда носил с собой на ремне, Миронов принялся неистово перебирать их, нашел наконец похожий, вставил его, убедился, что не подходит, попробовал другой.

Дверь открылась.

Он вбежал в комнату, держа над головой фонарь и размахивая им, словно импровизированной дубинкой. Но комната была пуста. Холодный воздух хлестнул его по затылку, он поднял голову и увидел, что одно из стеклянных окон на потолке выбито. Злодею удалось выбраться на крышу.

Он почувствовал под ногами что-то жидкое, посветил вниз и увидел огромную темную лужу. Порыскав лучом вокруг, он наткнулся взглядом на безжизненную фигуру привалившегося к ножке верстака охранника. Миронов подскочил к нему, пощупал пульс и оставил лежать на полу, затем забрал у охранника рацию и доложил о случившемся кому следует.

— Немедленно пришлите наряд в реставрационную! — рявкнул он. — Один из дежурных ранен. Кто-то проник на объект.

Спустя двадцать пять минут в комнату ввалились десять человек, все с пистолетами в руках.

— Что случилось? — спросил старший.

— У нас сегодня заступили двое новеньких, — пояснил Миронов, — я направил их на уборку в залах западного искусства, но они там не появились. Полагаю, они подкупили охранника, и тот пропустил их сюда. Я оказался здесь, разыскивая их. Я слышал крик, а потом звон разбитого стекла. Думаю, они разбили вон то стекло и вылезли на крышу. — Он показал вверх, на разбитое окно.

— А вы сможете их опознать, если увидите? — спросил офицер.

— Однозначно.

— Хорошо, тогда пойдете с нами. Одни — на крышу, другим приказываю заблокировать все выходы. И немедленно обыскать все помещения, одно за другим, пока не отыщем этих мерзавцев. Алексей!

— Я! — Молоденький охранник, до сих пор стоявший у двери, выступил вперед.

— Останься здесь, с Иваном. Я пришлю врача и санитаров.

— Есть!

Охранники и Григорий вышли из комнаты, их голоса звучали возбужденно и решительно. Алексей склонился над Иваном и расстегнул ему ворот, снимая и сдувая с его стриженой головы мелкие осколки разбитой бутыли.

Скрючившись в три погибели за верстаком, Том лихорадочно обдумывал ситуацию. Разбитое окошко на потолке наверняка убедило охранников, что он сумел выбраться на крышу. Но этот трюк будет работать лишь столько времени, сколько им понадобится, чтобы подняться наверх и убедиться, что там никого нет. Он должен каким-то образом проскочить мимо оставшегося в мастерской охранника. И быстро.

Он осторожно выглянул из-за верстака и сумел разглядеть этого парня — офицер назвал его Алексеем. Сердце Тома подпрыгнуло — он мгновенно узнал в нем того самого охранника, что отключил металлодетектор, обыскивая Тернбула. Так или иначе, он определенно был чем-то обязан Витюше, и Том мог попытаться этим воспользоваться. К тому же иных вариантов у него и не было.

Том вылез из своего укрытия, и охранник, заметив его, потянулся к кобуре.

— Погоди, — остановил его Том.

— Беги! — Охранник, мгновенно узнав его, выглядел до смерти напуганным, он нервно поглядывал на дверь.

— Но как? — Том вытащил из кармана план музея и вопросительно потыкал в него пальцем. Охранник схватил листок и дрожащим пальцем прочертил маршрут. Надо было добраться до ближайшего лестничного пролета, потом пробежать через весь первый этаж в Малый Эрмитаж, оттуда — в Большой Эрмитаж, но дальше… Том поморгал глазами, сомневаясь, что правильно понял.

— Канал? — спросил он неуверенно.

— Да, — кивнул Алексей, а потом проделал какие-то движения руками и ногами, из чего Том заключил, что сначала ему придется спуститься в воду, а затем плыть.

Он понимал, что сейчас не время и не место вдаваться в детали относительно состояния его раненого плеча и, следовательно, невозможности лазать, плавать и тому подобное. Сначала надо подобру-поздорову выбраться отсюда, а после он что-нибудь сообразит. Том кивком поблагодарил охранника и взял протянутый ему ключ.

— Позвони Витюше. Доложи ей обо всем, — распорядился он.

Охранник тупо кивнул, но Том уже бросился к двери, и топот сапог по крыше эхом отразился у него в ушах как раз в тот момент, когда он выбегал из комнаты.

Ключом, который дал ему Алексей, он открыл дверь, выходившую на верхнюю площадку черной лестницы, и стремглав слетел по ступенькам на первый этаж. В коридоре не было ни души, охранники, дежурившие здесь накануне, скорее всего присоединились к тем, кто вел поиск на крыше, и Том припустил бегом по сверкающему, в елочку, паркету. Плечо его горело, подкатывала тошнота. По застекленному мостику он перешел в Северный павильон Малого Эрмитажа, а оттуда, миновав еще одну дверь, к которой подошел асе тот же ключ, пройдя через узкий коридор, попал в Большой Эрмитаж.

Он оказался в расположении Итальянской коллекции музея — примерно тридцати залов, посвященных итальянскому искусству с XIII по XIX век. Здесь он инстинктивно замедлил ход. До этого он перемещался лишь по административным или второстепенным выставочным залам, и охрана там была минимальной. В этих же залах, где находились два из дошедших до нас полотен кисти Леонардо да Винчи (общим числом не больше дюжины), охрана не могла быть слабой.

Его опасения тут же подтвердились. Войдя в первый же зал, он заметил в отдалении силуэт мужчины. Залы шли анфиладой и просматривались практически насквозь, с первого до последнего. Том прикинул, что замеченный им человек находится не более чем в двух залах от него.

Он сразу же отбросил мысль о драке. Даже если б не раненое плечо, он не стал бы рисковать — ведь охранник вполне мог открыть огонь. Более того, он понятия не имел, сколько еще на этом этаже охранников. Любой шум мог сразу же привлечь их внимание.

Укрыться в зале было абсолютно негде, поэтому Том подбежал к открытой двери и прижался спиной к стене у самого косяка. Несколько мгновений спустя охранник вошел в зал и, не обернувшись, проследовал дальше.

Как только он отошел на несколько шагов, Том проскользнул в соседний зал, а оттуда — в следующий. Но и тут он заметил надвигавшуюся длинную тень другого охранника. На этот раз, поскольку зал был освещен гораздо ярче проникающими с площади лучами прожекторов, Том лег ничком и заполз под обитый бархатом диванчик, стоявший у дальней стены. Выглядывая из-под шитой золотом оторочки с кисточками, он видел, как охранник зашел в зал, постоял, огляделся по сторонам и двинулся дальше.

К этому времени Том почти подобрался к северо-восточному углу здания и уже видел впереди крытый застекленный мостик-галерею над Зимней канавкой, ведущий в театр Эрмитаж. Между ним и мостиком оставался только один, последний, охранник. На этот раз Тому оставалось только ждать, что он и сделал, пока охранник, послонявшись по залу, со вздохом не повернулся и не зашагал прочь. Его поведение подсказало Тому, что он осуществляет некое рутинное патрулирование по установленному раз и навсегда маршруту, из чего следовало, что остальные не заставят себя ждать и вскоре появятся здесь. Том понимал, что действовать нужно немедленно.

Как только охранник скрылся из виду. Том, стараясь ступать по возможности бесшумно, переместился к дальней стене и выглянул в окно. Сердце у него упало. Канал был скован льдом, но даже если бы ему удалось каким-либо образом спуститься вниз с высоты в десять с лишним метров, его путь к спасению, то есть к реке, был отрезан толстой металлической решеткой, которая полностью закрывала арку моста, а в нижней части накрепко вмерзла в лед. Он оказался в западне.

Том отвернулся от окна, кровь стучала у шах. Он отчаянно пытался отыскать хоть какой-нибудь источник вдохновения прежде, чем сюда вернутся охранники. Совершенно случайно он столкнулся взглядом с белым мраморным бюстом Екатерины Великой, которая, как ему показалось, смотрела на него с иронией и даже с вызовом, словно подзуживая: «А ну-ка попробуй убежать из моего дворца».

Но ее ледяной взгляд, если не раззадорил его, то по крайней мере совершенно неожиданно дал подсказку. Он бегло осмотрел окна, выходившие на узкий канал. Какой и подозревал, они были оборудованы сигнализацией, но, на его счастье, не привинчены болтами. Это означало, что если он захочет, то сможет их открыть.

Он вернулся к мраморному бюсту и, превозмогая боль, оторвал его от постамента, затем подтащил к окну, где со вздохом облечения взгромоздил бюст на массивный деревянный подоконник. Он не знал, какова может быть толщина льда и достаточен ли вес бюста, но предполагал, что, учитывая весьма приличную высоту, удар будет сильным, даже очень сильным. Если бюст пробьет во льду полынью, он сможет воспользоваться ею, чтобы зайти в воду, проплыть подо льдом и железной решеткой, а затем вылезти выше по течению Невы, которая в эту зиму впервые за долгие годы не замерзла.

Разумеется, перспектива купания в ледяной воде его не слишком прельщала; температура ее была настолько низкой, что переохлаждение организма должно было наступить очень скоро. Но несмотря на очевидный риск, это было куда лучше, чем получить пулю в спину от всполошившегося охранника.

Он взобрался на подоконник, сделал глубокий вдох, отодвинул задвижку и распахнул окно. В то же мгновение оглушительный вой сирены наполнил зал, и Том услышал душераздирающие крики и громкий топот.

Резким пинком он вытолкнул императрицу из окна. Грациозно вращаясь, она полетела вниз и ударилась о лед, пробив в нем широкую полынью и мгновенно уйдя под воду.

Крики слышались все ближе и ближе, шаги раздавались уже в соседнем зале. Том поднялся во весь рост, обернулся и увидел пятерых охранников, бежавших прямо к нему, размахивав пистолетами.

Прогремел выстрел, пуля просвистела рядом с его ухом в ударилась в завиток лепнины. Все, пора. Но даже атакой момент Том не мог отказать себе в удовольствии — он взмахнул на прощание рукой, а потом прыгнул прямо в зияющую под ним черноту

У него мгновенно перехватило дыхание. Он попытался сделать глубокий вдох, но успел лишь наполовину наполнить воздухом легкие, когда вода сомкнулась над его головой. По инерции он опустился на самое дно канала и почувствовал, как что-то мягкое, пористое хватает его за лодыжки, словно не желая отпускать. Он сразу же оттолкнулся и двинулся примерно в том направлении, где на поверхности путь перегораживала железная решетка, а дальше — перпендикулярно — пролегало русло реки, и ему оставалось только надеяться, что его дыхания хватит, чтобы добраться туда.

Он попытался открыть глаза, чтобы хоть примерно представить себе, в том ли направлении он плывет, но жуткий холод будто тупым ножом резанул по глазам. Он накрепко смежил веки. Утратив возможность выяснить, куда он плывет и вообще не плывет ли в противоположную сторону, он бешено задергал ногами и заколотил по воде руками, орудуя ими словно веслами.

Внезапно он ударился затылком обо что-то твердое и понял, что наверху лед, и тут же услышал короткие щелчки: это охранники стреляли по нему из окон. На мгновение он порадовался, что ледяная корка достаточно толста, но тут же вспомнил, что она не только укрытие, но и западня.

Он попытался уйти поглубже, но вдруг почувствовал, что ноги почему-то не слушаются его, как будто ледяная вода окутала их толстым, неподатливым одеялом, от которого он не в силах освободиться. Его поврежденное плечо окончательно перестало работать.

Он вытянул вперед, а потом влево здоровую руку и нащупал стену — это была стена Эрмитажа. Используя се как ориентир, он то ли пополз, то ли поплыл в направлении русла Невы, его грудь и горло пылали, кровь стучала в висках, а в желудке ощущалась сильная резь.

Он плыл, и с каждым движением ног будто стальные клещи все сильнее сжимали его легкие. Казалось, каждая мышца, каждая клеточка его тела жаждет и требует воздуха, и Тома внезапно охватило странное ощущение — ему почудилось, что он падает с огромной высоты, пролетая сквозь толщу воды.

Он уже понимал, что это конец, но из последних сил отчаянно дернул ногами и нащупал впереди железные прутья — ледяные и неподатливые, словно решетка тюремной камеры. Он ухватился за них и подтянулся ближе, барахтаясь и шаря руками вокруг с таким исступлением, что тут же почувствовал резкую боль в глазах и ушах.

В конце концов ему удалось обнаружить щель — достаточно широкую, чтобы в нее пролезть, — между решеткой и дном канала, и Том протиснулся в нее; его голова готова была взорваться, в глазах сверкали огненные вспышки.

Он попытался оттолкнуться, но ноги не слушались его, дно под ним было мягким и манящим, а огни Санкт-Петербурга покойно поблескивали на поверхности воды крохотными звездочками, будто рассыпанные по воде драгоценные камни. И тишина, абсолютная тишина.

Внезапно из темноты к нему потянулись руки и довольно грубо обхватили его за шею. Он почувствовал, что взлетает вверх, к звездам, словно ракета, его тело кричало, в мозгу перекатывался гром. Его голова оказалась на поверхности, и вот он уже свободен, он прерывисто дышит, его легкие хватают долгожданный бесценный воздух, его горло ощущает спасительную свежесть, а сердце обретает нормальный, размеренный ритм.

— В лодку его, — услышал он за спиной голос Витюши и понял, что это она ухватила его за шею и плечи и вытащила на поверхность.

Две пары рук мгновенно потянулись к нему и выхватили из воды, а кто-то набросил на него сразу несколько больших полотенец. Краем глаза он увидел, как Витюша, в верхней одежде, взбирается по трапу вслед за ним и принимает из чьих-то рук такое же полотенце.

— Уходим, — отрывисто бросила она.

Взревел могучий двигатель, и быстроходная моторка, едва не выскочив из воды, рванула вперед, в считанные секунды набрав огромную скорость. Фибергласовый корпус, подскакивая и шлепая по воде, мгновенно оставил далеко позади величественный силуэт Эрмитажа.

Витюша подошла и присела напротив него. Она поднесла ему стакан с горячим питьем, который он зажал между стиснутыми кулаками, по-прежнему не в силах шевельнуть пальцами.

— Похоже, теперь мы квиты, — произнесла она, пытаясь перекричать рык мотора.

Том кивнул, все его тело сотрясалось от холода.

— А где Арчи? — прохрипел он.

— Его удерживают американцы, в консульстве. А что с Тернбулом?

Том покачал головой:

— Его больше нет.

Доминик услышала голоса и высунула голову из-за угла. Витюша, все еще с мокрыми волосами, что-то втолковывала по-русски трем своим парням, они внимательно слушали, то и дело кивая. Один из них заглянул через открытую дверь в ее спальню и что-то спросил. Витюша посмотрела в ту же сторону, а потом ответила с улыбкой:

— Да.

Под босой ногой Доминик скрипнула половица, и она отпрянула назад. Голоса стихли, и Доминик услышала звук удаляющихся шагов.

— Можешь выходить. — Голос Витюши эхом прокатился по коридору.

— Как он себя чувствует?

— Нормально, — ответила Витюша, — поспели как раз вовремя. Ему надо выспаться.

— А Тернбул?

— Погиб.

— Как?..

— Том не сказал. Но я рассказала ему насчет Арчи. Он собирается сходить туда этим утром и выяснить, почему они его держат.

— Могу я зайти к нему?

Доминик шагнула к двери спальни, но Витюша загородила ей дорогу и плотно затворила дверь.

— Нет.

— Но почему?

— Он отдыхает.

— В твоей спальне.

— Да.

— Я хочу его видеть. А он будет рад увидеть меня.

Доминик потянулась к двери, но Витюша резко оттолкнула ее.

— Неужели ты не видишь, что напрасно теряешь тут время?

— О чем это ты?

— Да видела я, как ты на него смотришь и как он смотрит на тебя. Без взаимности тут. И близко нету.

— Ты понятия ни о чем не имеешь, — сказала Доминик, лихорадочно пытаясь понять, как это Витюша смогла прочитать ее мысли.

— Не обижайся, да ты здесь и ни при чем. Дело не в тебе. Он ведь со всеми одинаков: этот человек способен любить только себя и больше никого. И это не вина его, а беда. Просто он был вынужден все эти годы быть именно таким, иначе ему было не выжить. Никаких уз. Никакой зависимости. Только вперед, напролом. Поверь, мне знаком этот тип.

— Неправда это. У него есть Арчи, — возразила Доминик, не желая вести этот спор, но исподволь втягиваясь в него.

— Арчи? — рассмеялась Витюша. — Так то бизнес. Они нужны друг другу.

— И про себя ты тоже думаешь, что нужна ему.

— Может быть, только вот он мне не нужен. Вот в чем разница.

— А почему? Потому что ты можешь лишить человека жизни, всего лишь мигнув своим головорезам? Потому что живешь как загнанный зверь, зато в золоченой клетке? — Доминик и не пыталась скрыть яд в своем голосе.

— Нет Потому что ему не надо беспокоиться о том. что он может унизить или разочаровать меня. Разве ты не видишь, что все, кто был ему близок прежде, в конце концов бросали его. Каждый раз, когда он чувствует, что сближается с кем-то, он убегает прочь, потому что страшится очередного разочарования или боится разочаровать, как это уже наверняка бывало с ним не раз. Все очень просто.

— Ты ничего о нем не знаешь, — настаивала Доминик, хотя и понимала — то немногое, что она узнала за последние месяцы о любовной жизни Тома, подтверждает, пусть лишь отчасти, правильность поставленного Витюшей диагноза.

— Но одно я знаю точно: он — мужчина и, как большинство мужчин, желает того, что не дастся ему в руки, а ускользает. И чем сильнее его желаешь ты, тем скорее он утратит к тебе интерес.

И дверь Витюшиной спальни захлопнулась перед носом Доминик. Несколько минут она стояла, тупо уставившись на дверь, едва сдерживая слезы. Она понимала, что Витюша права, и ненавидела ее за это.

Американское консульство оказалось нарядным особняком на улице Фурштадтской. К тому часу, когда подъехал Том, у парадного входа уже выстроилась небольшая очередь, и он покорно пристроился в хвост, перебирая в памяти события прошлой ночи. Мертвые лица Тернбула и Христенко, обретенная, а затем утраченная картина Биляка, насмешливо-презрительная гримаса Ренуика и его собственная встреча со смертью на дне Невы мелькали в его голове беспорядочными вспышками.

Затем то, что произошло сегодня утром, когда он проснулся рядом с Витюшей, недоумевая и не помня, каким образом он очутился в ее постели. Не говоря уже об осуждающем взгляде Доминик, когда он столкнулся с ней в холле, — она определенно злилась на него за что-то сказанное им или содеянное. Спрашивать он не стал. Честно говоря, в этот ранний час у него не было ни сил, ни времени на долгие разговоры, а тем более дискуссии.

— Слушаю вас. — Голос чиновника в строгом костюме и очках прервал его размышления.

— Мне необходимо видеть генерального консула, — твердо сказал Том.

Чиновник, вся работа которого состояла в том, что он отфутболивал большинство посетителей в отдел виз, похоже, обрадовался чему-то новенькому и хоть и с ленцой, но улыбнулся:

— Вам назначено, сэр?

— Нет.

Улыбка мгновенно исчезла.

— В таком случае, боюсь, я не смогу вам помочь. Любые договоренности о встрече должны оформляться заранее и визироваться службой безопасности. Следующий. — И он перевел взгляд с Тома на стоявшего позади него посетителя.

— Речь идет о человеке, которого насильно удерживают в этом здании, — продолжал настаивать Том, — я должен немедленно увидеться с ним.

Чиновник кивнул, и два морских пехотинца, до сих пор практически незаметные на фоне темной, покрытой пластиком стены, отделились от нее и подошли к Тому с обеих сторон.

— Будьте любезны выйти из очереди, сэр, — голосом робота проговорил один из них. Не обратив на него внимания, Том продолжал сверлить глазами сидящего.

— Вы арестовали моего друга, британского гражданина. Вы насильно удерживаете его здесь. Я требую, чтобы мне сказали, в чем он обвиняется. Это первое. Второе: я требую немедленной встречи с ним.

— Уберите его отсюда, — приказал чиновник морским пехотинцам, и его ледяное безразличие свидетельствовало о том, что ом и в прошлом не раз справлялся с подобными ситуациями. Морпехи подхватили Тома с двух сторон под руки и, приподняв, потащили к дверям.

— Уберите руки, черт вас возьми, — кричал Том, напрасно пытаясь вырваться и при этом морщась от боли в левом плече.

— Отставить, — раздался повелительный голос, перекрывший и вопли Тома, и возбужденное перешептывание посетителей консульства, наблюдавший за этой картиной с живым интересом. Морпехи мгновенно повиновались и повернули Тома лицом туда, откуда послышался начальственный приказ. — Вы пришли по поводу Арчи Коннолли?

— Ну да, — с облегчением произнес Том. — Вы в курсе дела?

— В курсе. — Мужчина усмехнулся и нетерпеливым жестом приказал морпехам удалиться. Они отпустили Тома и вернулись на свой пост у стены, причем за все это время каменное выражение их лиц так ни на йоту и не изменилось. — Я специальный агент Пол Виджиано. Так в чем проблема?

— Он все еще здесь?

— Разумеется. Мистер Коннолли весьма любезно помогает нам в некоем расследовании. Добровольно, разумеется.

Том промолчал. Мысль о том, что Арчи кому-то чем-то помогает, тем более американцам, была нелепа и смехотворна.

— Могу я увидеть его?

Виджиано пожал плечами:

— Конечно. Эй ты, придурок, — обратился он к чиновнику, который минуту назад распорядился вышвырнуть Тома вон, — выдай-ка ему пропуск, живо.

Покраснев как рак, чиновник нехотя кивнул.

Нацепив пластиковую бирку с надписью «Визитер», Том прошел за Виджиано через бронированную дверь, которую отворил для них еще один морской пехотинец, затем по унылому лабиринту с секретарскими клетушками и мрачными, неряшливыми кабинетами, потом один лестничный марш вниз, в узенький коридорчик, по сторонам которого Том насчитал шесть дверей — по три с каждой стороны, которые вели, по всей вероятности, в камеры.

— Он здесь, — сказал Виджиано, подойдя к дальней левой двери и сунув карточку в считывающее устройство. Раздалось жужжание, и дверь открылась.

— Арчи? — позвал Том, заходя в камеру.

— Том, — Арчи улыбнулся, — ну наконец-то. — Он лежал на узенькой койке, безо всякого интереса листая прошлогодний номер «Джи- Кью», из угла рта торчала сигарета.

— Ладно, мужики, вам наверняка есть о чем поговорить, — холодно проговорил Виджиано, — я зайду через пару часов. Очень надеюсь, что к этому времени вы созреете для откровенной беседы со мной. — И он вышел, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Том поглядел на закрытую дверь, а потом повернулся к Арчи, пожимая плечами.

— Что, зреет план побега, дружище? — хмыкнул Арчи, снова уткнувшись ажурная. — С чего начнем? Может, с похищения ложки, чтобы начать рыть подкоп?

— А этот — миляга, да? — Том уселся на край койки рядом с Арчи.

— Не то слово, старик. Всю ночь напролет жрал его дерьмо.

— И что он тебе шьет?

— Да так, ничего особенного, — пожал плечами Арчи, — пустячок, можно сказать — убийство Лаша.

— Что? Да ведь мы его видели всего пару дней назад.

— Вот-вот. Мы его видели, а они говорят, убили.

— Но зачем?

— А затем же, зачем, по их мнению, я убил на следующий день племянницу Ламмерса.

— Она тоже убита? — спросил потрясенный Том.

— Вроде бы так, бедняжка, — вздохнул Арчи. — Все это, похоже, начинает выходить из-под контроля. Они считают, что я пытался замести следы.

— Какие еще следы? — недоумевал Том. — Да это же чушь собачья. Ты ничего этого не делал.

— Это знаю я. И ты это знаешь. А по их сведениям, я не только замешан в краже из музея в Штатах, которую заказал мне Лаш, но я же и отравил группу неонацистов, которых для этого дела нанял. А вместе с ними и их малолетних детей. — Арчи говорил все это, по-прежнему не отрывая глаз от журнала. — Короче, они пытаются повесить на нас прорву самых изощренных злодеяний. Я не удивлюсь, если в следующий раз, когда сюда заглянет этот Виджиано, выяснится, что это именно я стрелял в президента Кеннеди. Для оживляжа сгодится.

— Но это же абсолютный бред. — Том так разозлился, что даже вскочил с койки. — Да кто в такую чушь поверит? — Последовала пауза, во время которой он пару раз ударил носком ботинка в стену камеры, отчего несколько чешуек белой краски осыпались и медленно, будто снежинки, опустились на пол. — Хотя, что правда, то правда, пару недель назад ты был в Штатах.

Арчи в бешенстве хлопнул журналом по коленям:

— И ты туда же.

— А что ты там делал, Арчи?

— Нет, ну в самом деле курам на смех!

— Ну да? Они явно так не считают. А то, что ты не хочешь мне сказать, что ты там делал, увы, наводит меня на грустные размышления.

— Ты хочешь знать? Ладно, я поехал покупать часы.

— Да ты не носишь часы.

— Не для себя. Для тебя. Сюрприз на твой день рождения. Я гонялся за ними долгие месяцы. Но так и не нашел.

— О, — Том даже смутился немного, — извини, старина. Я понятия не имел…

— А надо бы. Ты ничем не лучше этих. Всегда думаешь худшее. Я ж стараюсь, сам видишь. Друзьям положено доверять.

— Ты прав, извини. — Том покорно закивал. Последовала пауза, затем он кашлянул и попытался сменить тему: — Так что тебе инкриминируют? Кражу чего?

— Шифратора «Энигма».

— «Энигма»? — Голос Тома зазвучал оживленно, он явно заинтересовался.

— Ага. — Арчи посмотрел ему прямо в глаза, его лицо озарилось внезапным пониманием: — Но ведь ты не думаешь, что…

— А почему бы и нет? — Том медленно кивнул. — Неонацисты. Декодер времен Второй мировой. Лаш, вероятно, был в этом замешан, а теперь он мертв. Не слишком ли много совпадений?

— Для коллекционера эти машинки, разумеется, представляют ценность, но я не вижу в них никакой практической пользы.

— А если тебе приспичило чего-нибудь расшифровать? — предположил Том.

— Последняя из картин Биляка, — выдохнул Арчи, — вот где, вероятно, собака зарыта. Что-то там на ней должно быть нарисовано. Нам необходимо снова связаться с Христенко и вытащить ее оттуда.

— К сожалению, малость поздновато, — горько проговорил Том. Он вкратце пересказал другу события прошлой ночи — как они проникли в Эрмитаж и уже заполучили Биляка, но внезапно появился Ренуик и отнял у него картину, а у Христенко и Тернбула — жизнь.

— Короче, теперь у него и картина, и «Энигма», — вздохнул Арчи, — и сейчас он уже на полпути к тому месту, куда стремится уже давным-давно. А у нас ноль целых ноль десятых.

— Может, кое-что и есть, — загадочно произнес Том.

— И что это за кое-что?

— А вот что: моя «цифра». Та, что я одалживал Христенко. Я забрал ее у него там, в боксе. Камера разбита, но флэшка наверняка цела.

— Не понимаю…

— Он сфотографировал картину, забыл? В доказательство, что она там. Спереди, сзади и с боков — это он сам мне сказал. Если есть фото, возможно, картина нам вообще ни к чему.

— Но надо еще выбраться отсюда.

— Да уж, легко сказать. — Том мрачно кивнул в сторону массивной стальной двери: — Мысли есть?

Но прежде чем Арчи успел ответить, дверь распахнулась, и в комнату вошел Бейли.

Бейли не удосужился представиться Тому, вместо этого вперил в него возбужденный взор:

— Расскажите-ка мне о картине.

— А, вы подслушивали, — выпалил Том, кляня себя за неосторожность.

Бейли кивнул в сторону маленького отверстия в углу над кроватью, которое Том заметил только теперь:

— Я дежурил там первым, на случай если вы расслабитесь. Не беспокойтесь, сейчас запись отключена.

— Ну да, так я тебе и поверил. — Том поглядел на него с сомнением.

— Может, все-таки расскажете мне, что в самом деле происходит?

— Хрен мы тебе чего расскажем, — огрызнулся Арчи.

— Послушайте, вы, ребята, в глубоком дерьме оказались. По самое не могу. У моего босса, Виджиано, на вас такой зуб, что вы и представить себе не можете. Если хотите поиметь шанс выбраться отсюда, извольте быть поразговорчивее. Тогда я, может, чем смогу, помогу.

— А с какой радости?

Бейли поднял брови:

— Скажем так, у него свои методы работы, у меня — свои.

— Ладно, только ты первый, — медленно проговорил Том — И что же конкретно мы, по-вашему, содеяли?

— Из музея АНБ в Мэриленде была похищена шифровальная машина «Энигма», при этом был убит охранник. Мы получили наводку, что в этом деле замешана ультраправая группировка из Айдахо — некие «Сыны американской революции»; мы навели справки и поехали туда, а когда прибыли, кто-то уже успел запереть этих сукиных «сынов» в невентилируемом помещении и заминировать выход. Всех до единого потравили газом.

— А почему вы подумали на меня? — спросил Арчи.

— Там был очевидец, свидетель. Он дал словесный портрет, и описание совпало с внешностью пассажира, вылетевшего цюрихским рейсом. Когда мы проверили списки крупных покупателей военных реликвий, всплыло имя Лаша, поэтому мы установили наблюдение за его отелем. Спустя несколько дней туда пожаловали вы.

— И…

— И описание снова совпало.

— Это невозможно, — запротестовал Арчи, — я был в Новом Орлеане. Я понятия не имею, где это ваше Айдахо.

— Покажите-ка, что там у вас есть, — потребовал Том, — фотографию покажите.

Бейли полез в карман пиджака и достал сложенный в несколько раз листок. Том развернул его, внимательно изучил снимок и взглянул на Бейли с нескрываемым скепсисом.

— И только-то? Да это может быть кто угодно.

— Вообще-то это не кто угодно, — мрачно сказал Арчи, выдергивая листок из его рук, — это сиделка Лаша, вернее, сиделец.

— Сиделец? — недоверчиво переспросил Бейли. — Точно?

— Да у меня память на лица. Генрих — так вроде бы его звали.

— Ты прав, — подтверждающее кивнул Том, — и он чем-то тебя напоминает. Примерно та же комплекция, похожая стрижка.

— Ну и каким же боком замешан в этом деле Лаш? — спросил Арчи.

— Ну, — нерешительно начал Бейли, все еще с недовольной миной разглядывая фотографию, — мы предполагаем, что Лаш, вероятно, был посредником в деле похищения «Энигмы». Вы ее выкрали, а затем продали ему.

— Что ж, похоже, на данный момент это все, что у вас имеется, — сказал Том. — Хотя, как мне это представляется, Лаш заказал эту кражу какому-то своему человечку, потом кто-то — возможно, тот же самый — потравил ваших ультраправых, а заодно и Лаша отправил на тот свет — чтоб уж избавиться от всех сразу, оптом.

— И этот кто-то…

— По моему мнению, это Гарри Ренуик, он же Кассиус, или по крайней мере кто-то из его подручных. Пробейте по своей базе. Насколько я осведомлен, он фигурирует в списке десяти самых разыскиваемых вашей конторой преступников. Вот его-то вам и следует искать. Это он стоит за всем этим и прочим. Убежден на все сто.

— Но при чем здесь тогда картина? И при чем тут, собственно, вы?

Том немного помедлил, размышляя, какую дозу правды выдать этому Бейли. Инстинкт подсказывал — никакую, однако что-то в этом человеке — возможно, его открытый взгляд и искреннее рвение — пускай со скрипом, но все же располагало к доверительности. Решено: он расскажет ему абсолютный минимум. И ни слова, ни звука больше.

— На нас вышел некто Тернбул, сотрудник антитеррористического центра МИ-6, — медленно начал Том, — их внимание привлекла ультраправая группировка в Германии, каким-то образом связанная с Ренуиком. Они попросили нас помочь им выяснить, что он замышляет.

— Но почему вы? Вы что, знали его прежде, или как?

— Можно и так сказать, — усмехнулся Том, — короче, оказалось, что они что-то ищут. Что-то, что было спрятано в самом конце войны. Мы полагаем, что эта картина — последнее звено в цепочке «ключей», которая позволит определить, где это «что-то» запрятано. Про машинку «Энигма» я узнал только что, но полагаю, что она понадобилась ему для того, чтобы расшифровать какое-то кодированное сообщение, находящееся, вероятно, на этой самой картине.

— А каким образом вы вышли на Лаша?

— Картина была спрятана по секретному приказу эсэсовских рыцарей. Лаш — признанный эксперт по этому периоду истории. Нас интересовало его мнение. А то, что Ренуик уже задействовал его в похищении «Энигмы», — чистейшее совпадение.

— А эта женщина? Мария Ламмерс? Каково ее участие?

— Ее дядя был членом ордена рыцарей, — пояснил Арчи, — что касается нас, то мы просто решили пойти по следу, посмотреть, куда он нас приведет, если вообще куда-нибудь приведет. Но почему Ренуику понадобилось убивать ее… Ума не приложу — он недоуменно покачал головой, — ведь она ничего не знала. Молодая еще женщина.

— Ты прав, — нахмурился Том, — это здорово похоже на то, что мы видели в этом здешнем клубе. Что-то такое вокруг нас происходит, а что — мы понять не можем.

Бейли шумно выдохнул, откинулся назад и закрыл глаза. Когда он открыл их снова, его взгляд был устремлен в пол, а голос звучал монотонно.

— Ладно. Вы посидите, не уходите. Я пойду проверю кое-что из сказанного.

Том кивнул в сторону двери:

— Куда уж тут уйдешь.

Бейли набрал в «Поиске» ключевое слово, и глаза его округлились.

Он негромко присвистнул. Возможно, в рассказе Кирка есть больше смысла, чем он поначалу предположил.

— Нашли что-нибудь любопытное? — спросил Каннингем, заходя в комнату и заглядывая ему через плечо.

— Не то чтоб очень. — Бейли перескочил на другую страничку и повернулся к Каннингему с дежурной улыбкой: — А вы?

— Увы. Мы все еще пытаемся получить какие-нибудь сведения об этом парне, но кто бы там ни был этот чертов Коннолли, нам на глаза он ни разу не попадался. Я собираюсь навести справки через Интерпол.

— Разумно.

Бейли повернулся к компьютеру, рассчитывая, что это будет для Каннингема достаточно прозрачным намеком, и он уйдет, но вместо этого Каннингем, потоптавшись у двери, нарушил молчание кашлем.

— Знаете, Бейли, я хотел у вас кое-что спросить.

— Валяйте.

— Как там у вас?..

— Я же сказал…

— Да нет, я имел в виду… с Виджиано.

— А, понял. — Бейли пожал плечами: — Вы ж сами видите, какой он.

— Крепко он вас гоняет, так?

— Ну… мне еще надо многому учиться. Может, он искренне хочет мне помочь.

— Знаете, мне ведь кое-что известно о Поле Виджиано. — Каннингем поймал взгляд Бейли. — Единственный человек на свете, которому он способен помочь, — это он сам. Поверьте, мне хорошо знакома эта порода. — Он сделал паузу, а потом продолжил: — Вы знаете, почему его заслали в Солт-Лейк-Сити? — Бейли отрицательно мотнул головой. — У меня приятель работал в Вашингтоне, когда это случилось. Он мне и рассказал. Все очень просто — Виджиано прокололся, можно сказать, обделался. Вел там одно дело на пару с женщиной-агентом по имени Дженнифер Брауни, о которой я упоминал, ну и прокололся по-крупному. За это его и задвинули в Юту. Ведь за милю видно, что малый по этому поводу до сих пор переживает и комплексует.

— Пусть так, но как бы там ни было, он старший по этому делу. Мое дело — поменьше думать и надеяться, что пытка будет недолгой.

— Я заглянул я твою аттестацию из учебки в Квонтико, Бейли. Отличные показатели, просто отличные, еще несколько лет, и все придет: и интересные задания, и повышения по службе. Главное, не позволяй Виджиано тянуть тебя вниз, на дно. Он тормоз для такого молодого, как ты, он неудачник. Постарайся не сломаться, думай своей головой. Может, тогда заметишь что-нибудь такое, чего не заметил он.

Бейли медленно кивнул, потом сделал глубокий вдох.

— Может, тебе стоит кос на что взглянуть… повнимательнее, — добавил Каннингем и исчез.

Бейли кликнул «Назад» и вернулся на страничку с кратким досье на Ренуика.

Спустя примерно двадцать пять минут Бейли вернулся — с задумчивым выражением на лице и не один, а в сопровождении Каннингема, который остался стоять у двери, согнув ногу в колене и припечатав к стене подошву черного ботинка.

— Ренуик всплыл в нашей базе, — начал Бейли, — параметры совпадают.

— Еще бы, — бросил Том.

— И этот, сиделец Лаша, он тоже там. Генрих Мюллер. Отпетый головорез. Сидел в испанской тюрьме за убийство торговца антикварными книгами, освободился пару лет назад. Фото из архива совпадает с описанием.

Бейли помолчал.

— А почему это мне кажется, что сейчас последует «но»? — холодно произнес Арчи.

— Потому что данных о человеке по имени Уильям Тернбул нет.

— Этот малый — привидение, — пожал плечами Том, — ничего удивительного, что его нигде нет.

— После 11 сентября мы заключили с англичанами ряд соглашений об обмене конфиденциальной информацией, касающейся сотрудников антитеррористических служб. В списке таковых Тернбул не числится.

— Тогда, может быть, он есть в…

— Вы не дослушали: он числился в этом списке. До того момента, как был убит в Москве полтора года назад.

— Что? — поперхнулся Арчи.

— Его застрелили, когда он выходил из книжного магазина рядом с Красной площадью. Тот, кто вышел на вас, был, во-первых, не из МИ-6, а во-вторых, не Уильям Тернбул, — твердо подытожил Бейли.

— Значит, он был… подстава? — В голосе Арчи смешались удивление и гнев.

— Он дурачил нас с самого начала, — проговорил Том, перебирая в памяти события последних дней и медленно кивая в унисон своим мыслям.

— А эти… рейнджеры, ну, те люди, которые при нем были, когда мы впервые встретились?

— Да нанял он их, Господи Боже. А разыграл-то все как по нотам. Он знал, что достаточно при мне упомянуть имя Ренуика и я ему поверю. Поэтому ему довольно было просто ткнуть пальцем в нужном направлении и отпустить нас с поводка, а остальное мы сделаем для него сами. — Том покачал головой, проклиная собственную слепоту.

— По-твоему, он работал на Ренуика?

— Вероятнее всего, ведь тогда как в противном случае Ренуик смог бы постоянно висеть у нас на хвосте? Откуда ему было знать, где нас искать прошлой ночью? — воскликнул Том.

— И он моментально ликвидировал Тернбула, как только убедился, что тот уже выполнил свою миссию, — добавил Арчи.

— Ну и что же теперь делать? — прервал их беседу Бейли.

— В каком это смысле «что теперь делать»? — огрызнулся Арчи. — Мы влипли и торчим здесь — вот что «теперь»! И делать мы ничего не можем, пока не выберемся отсюда.

— Ну уж нет, выпустить вас я не могу, — твердо сказал Бейли. — Виджиано меня прикончит.

— Виджиано — круглый идиот, тупая, безмозглая скотина, — взъярился Арчи.

— Я б хотел вам помочь. Честное слово, парни, — вздохнул Бейли, — но это не в моей власти. — Он пожал плечами. — Вы уж извините.

И он медленно вышел из комнаты, по пути кивнув агенту Каннингему.

— Это черт знает что! — недоуменно воскликнул Том. — На каком основании вы нас тут держите? Мы ничего плохого не сделали.

Каннингем отлепился от стены и медленно приблизился к ним, потупив голову и глядя в пол.

— Бейли прав. Это не в его власти, он здесь не распоряжается, — начал он, — но это в моей власти. — Он вскинул голову, и их взгляды встретились. — К тому же мне не нравится Виджиано. Мне не нравятся его методы и то, как он обращается с людьми. А после того, что мне только что сказал Бейли… Но все это не значит, что я возьму и просто выпущу вас на все четыре стороны.

— К чему это вы клоните? — неуверенно спросил Том.

— А к тому, что я пришел сюда вместе с Бейли. — Каннингем говорил размеренно, тщательно выговаривая слова, а его решительный взгляд лишь подтверждал серьезность намерений. — Бейли вышел один, а вы набросились на меня, повалили и приковали наручниками к койке. — Он вытащил из кармана стальные наручники и повертел ими в воздухе. — А это мои ключи. — Он громко позвякал связкой ключей. — А потом вы оказались на черной лестнице, что на южной стороне здания, затем воспользовались пожарной лестницей, а дальше…

— Ну и что дальше? — не вытерпел Том, не без опаски принимая ключи и наручники из рук Каннингема.

— А дальше у вас примерно двенадцать минут до того, как вернется Бейли и обнаружит меня. Точнее, не более десяти, — поправился он, взглянув на часы, — после этого мы сразу начнем вас искать. Русские тоже. Так что советую вам убраться из города.

— А что вы хотите взамен? — поинтересовался Том, размыкая наручники и накидывая их на железную спинку койки.

— Звякните мне, если пересечетесь с этими парнями, — Каннингем вытащил из нагрудного кармана визитку с истертыми и надорванными краями, что свидетельствовало о ее длительном пребывании там, — а потом мы займемся этим сами.

Минут пятнадцать ушло у Тома и Арчи на то, чтобы ответить на все вопросы Доминик и Витюши, которым не терпелось узнать, что им удалось выведать у Бейли, когда наконец Том извлек из цифровой камеры маленькую серенькую флэшку и повернулся к Витюше:

— У тебя есть на чем это раскрыть?

— Конечно.

Она провела их по длинному темному коридору в свой кабинет. Хотя и тут была заметна претензия на роскошь — лепнина на потолке и вокруг оконных рам сверкала позолотой, эта комната выглядела менее претенциозно, чем прочие: здесь преобладали светло-бежевые, нежно-желтые и белые тона, а множество подушек и мягкая мебель намекали на то, что хозяин кабинета — женщина. Том подумал, что это, вероятно, единственная во всем доме комната, к оформлению которой приложила руку Витюша, и мысленно поздравил ее с успехом.

Зажегся экран компьютера, и операционная система начала загрузку, завертелись на экране крохотные песочные часики. Не прошло и минуты, как экран заполнился кириллическими буквами.

— Дай-ка я порулю, — с улыбкой произнесла Витюша, опускаясь в кресло за письменным столом. Она вставила флэшку в слот, раскрыла требуемую программу и вывела на экран фотографии.

Фотографий было шесть: лицевой и обратной стороны картины, а также каждого из четырех ребер, как правило, скрываемых рамой, но обязательно запечатленных каждое на отдельном фото в официальных документах любого крупного произведения искусства, — это необходимо для того, чтобы серьезно усложнить задачу потенциальным фальсификаторам шедевров мировой живописи.

Том мысленно поблагодарил Христенко за скрупулезность, потому что именно эти фотографии мгновенно приковали его внимание: на всех четырех боковых сторонах картины были отчетливо видны черные заглавные буквы, начертанные, по всей видимости, чернилами или тушью. Буквы были видны потому только, что картина была на подрамнике, но без рамы. И это был шифр.

— Должно быть, это и есть то, за чем гонялся Ренуик, — Том ткнул пальцем в экран, — а ни на лицевой, ни на обратной стороне ничего такого нет.

— Дай-ка я спишу. — Доминик схватила ручку и примялась переписывать буквы с четырех фотографий в блокнот.

— Без дешифратора эти буковки ни черта не значат, — заметил Арчи.

— Дешифратор? — нахмурилась Витюша. — Это что еще за хрень?

— Без машины «Энигма», — пояснил Том, — я говорил тебе, что Ренуик выкрал такую машинку из музея в Штатах. Эго одна из нескольких сверхсекретных немецких шифровальных машин времен Второй мировой, и размером она…

— С небольшой чемоданчик, — закончила за него фразу Витюша. — Я знаю. Я рассказывала тебе, что Виктор раздобыл одну такую, отремонтировал и пользовался.

— Она все еще здесь, в доме? — с надеждой спросил Том.

Она пожала плечами:

— Насколько я знаю, она в библиотеке со всем его прочим хламом. Я пойду поищу.

Она вышла из комнаты, а вскоре вернулась с небольшим продолговатым деревянным ящиком и еще меньшей жестяной коробкой и водрузила их на письменный стол.

— Вроде бы это оно. Виктор купил это у какого-то антиквара в Швейцарии для своей коллекции пару лет назад.

— У Лаша, — кивнул Арчи, — можно не сомневаться, он купил ее у Лаша. Лаш был единственным, кто имел дело с подобным товаром.

— Только не спрашивайте у меня, как она работает, — сказала Витюша.

— Ничего, — выступила вперед Доминик, — думаю, в этом я сумею помочь.

— Ты пользовалась таким декодером прежде? — удивленно спросил Том.

— Пользоваться не пользовалась, но с принципом ее работы знакома. Шифры и головоломки — это мое хобби, ты же знаешь. А эта машинка не более чем заковыристая головоломка.

— В таком случае она в твоем полном распоряжении. — Том с улыбкой отступил от стола, пропуская к нему Доминик, в очередной раз приятно поразившую его своей разносторонностью. Это была одна из наиболее привлекательных ее черт — умение удивлять.

Она отомкнула замочек потертого и поцарапанного деревянного футляра, лишь кое-где сохранившего растрескавшийся лак, и откинула крышку: внутри находилось нечто, на первый взгляд напоминавшее старомодную пишущую машинку из черного полированного металла. Она уютно расположилась в своем деревянном гнезде, на крупных округлых клавишах, похожих на разинувших клювы голодных птенцов, виднелись ярко-белые буквы алфавита.

Но более пристальный взгляд обнаруживал и принципиальные различия. Здесь не было валиков, куда вставляется бумага. Вместо них над клавиатурой была плоская поверхность с двадцатью шестью круглыми стеклянными глазками, внутри которых, присмотревшись, можно было заметить блеклые контуры букв. А над глазками — три узкие параллельные вертикальные прорези. Передняя стенка ящика откидывалась, а за ней находилось что-то вроде допотопного телефонного коммутатора: двадцать шесть маленьких отверстий, также помеченных каждое буквой алфавита и хаотически соединенных попарно черными проводками.

— Итак, — Доминик уселась перед «Энигмой» и потерла ладонью о ладонь, — ну, давайте параметры.

— Чего? — развел руками Том.

— Установочные параметры, чтобы я могла настроить машину. Не знаете, что ли?

— Да откуда, черт возьми, мне их знать? — пожал плечами Том.

— Ты о чем это вообще, Доминик? — нетерпеливо поддержал его Арчи.

— А вы хоть немного представляете себе, как действует эта штуковина? — Три пары недоумевающих глаз вопросительно уставились на нее. — Вы когда-нибудь слышали о подстановочном шифровании, а?

— Это когда вместо одной буквы подставляется другая, — догадался Арчи.

— Вот-вот, — кивнул Том. — Короче, «А» превращается в «Ф», «Б» — в «Г» и так далее.

— Вот именно. Машина «Энигма» — чрезвычайно сложная подстановочная система.

— Сложная в каком смысле? — спросила Витюша.

— Чтобы взломать любой шифр, необходимо выявить стиль программирования, кодограмму, или, проще говоря, знать ключ, — пояснила Доминик. Том заметил, что она объясняет все это так, будто Витюши вообще нет рядом, хотя именно она и задала вопрос. Может быть, они успели поспорить или даже повздорить в его отсутствие? — Главное преимущество «Энигмы» в том, что код меняется после каждой буквы.

— С помощью этого? — поинтересовался Том, доставая из круглой жестяной коробки, которую Витюша принесла вместе с «Энигмой», металлический зубчатый диск с множеством переплетенных электрических проводков на боку.

— Да, это роторы, — кивнула она, — каждый раз после зашифровки буквы роторы меняют положение, а с ними меняется и кодограмма. Более того, система была снабжена дополнительной степенью безопасности: оригинальная буква не только преобразуется в другую с помощью штекерной панели еще до того, как сигнал достигнет ротора, но и весь процесс повторяется в обратном порядке, прежде чем зашифрованная буква загорится в соответствующем окошечке. — И она легонько постучала ногтем по стеклянному глазку. — Говорят, что в результате это дает сто пятьдесят триллионов возможных комбинаций.

— Таким образом, чтобы расшифровать сообщение, необходимо абсолютно точно знать установочные параметры той машины, на которой оно было зашифровано, — догадался Том.

— Верно. Они пользовались так называемыми словарями кодов, с помощью которых можно было узнать, каковы на тот или иной день установочные параметры, или, короче, уставка. Иными словами, если мы не знаем параметров настройки, нам неизбежно понадобится помощь настоящего специалиста-профессионала.

— Это займет какое-то время. А времени-то у нас и нет, — вздохнул Том.

— Вероятно, Ренуику эта штука известна, иначе бы он не бросился во все тяжкие, — заметил Арчи, — а если так, значит, тут можно что-то придумать.

— Ты прав, — кивнул Том, — и все же, может быть, мы что-нибудь пропустили. Давай-ка еще раз глянем на фотографии.

Все разом повернулись к экрану и принялись пристально рассматривать снимки.

— Постой, а сколько, ты говоришь, там этих проводков? — спросил Арчи.

— По-разному. От десяти до тринадцати, в зависимости от параметров настройки. Те буквы, которые не соединены проводками, проходят через роторы без предварительной подстановки. Этот трюк — еще один способ усыпить бдительность противника. А что?

— А то, что на верхнем ребре картины двадцать шесть букв, — заметил Арчи, — и впечатление такое, что написаны они парами.

— Ты прав, — кивнула Доминик, — тринадцать пар букв. Вполне вероятно, что это карта настройки для коммутационной панели. «Ю» превращается в «А», «П» — в «Ф». — Она моментально переставила штекеры на панели в соответствии с надписью на картине. — Вот так.

— Ну а дальше-то что? Что дальше? — нетерпеливо спросила Витюша, воодушевленная очевидным прогрессом.

— Дальше — эти роторы и их настройка, — продолжала Доминик, и Том опять обратил внимание, что на вопросы Витюши она неизменно отвечает ледяным тоном. — Нам нужно определить, какие три установить и в каком положении должно быть установочное кольцо. — Она достала четыре оставшихся ротора из вощеной бумаги и показала на накладной диск с делениями на лицевой стороне. — Этот диск поворачивается и устанавливается в стартовое положение. Не зная ответов на эти два вопроса, мы не сдвинемся с места.

Они по очереди присаживались за компьютер, пытаясь извлечь какой-то смысл из сумятицы букв, обметавших края картины прихотливым черным кружевом. Но как они ни вглядывались в фотографии, как ни изощрялись в подсчете букв, вычитании их или сложении, делении или умножении, им так и не удалось определить ни параметров настройки роторов, им того, какие именно роторы необходимо установить.

В отчаянии они собрали вместе все, что им удалось добыть за последние дни: фотографии картин Биляка, его полотно с изображением синагоги, шкатулку с крестом Ламмерса, медали, ключ от банковской ячейки, кожаный планшет с картой — все ради того, чтобы попытаться нащупать какой-то потаенный ключ или распознать тайный знак. Но все было тщетно, и после шести с лишним часов бесплодных поисков черные буквы смешались в их глазах в одну сплошную копошащуюся массу.

Арчи давно ушел, пожаловавшись на ужасную головную боль. Витюша отправилась готовить еду, но Доминик подозревала, что то был не более чем повод уйти. Было очевидно, что ее ничуть не раздосадовал уход Витюши, чье присутствие все время заставляло ее вспоминать их вчерашнюю стычку. Как эта русская только посмела говорить с ней в таком тоне, ведь она ее совсем не знает? И Тома она не знает, как знает его она, Доминик.

И несмотря ни на что, Доминик была полна решимости остаться и разгадать эту, казалось, неразрешимую головоломку. Она прильнула к экрану, лишь время от времени делая короткую паузу, чтобы размять пальцы, сжимавшие компьютерную мышку, словно когти вцепившегося в добычу коршуна. Возможно, она не знает, как вести себя за столом, вокруг которого сидят мертвые эсэсовские генералы, или как тайком проникнуть в музей, но криптология — это ее конек.

— С тобой все в порядке, Доми? — Вопрос Тома прервал ход ее мыслей.

— Что?

— С тобой все в порядке? Ты, похоже, немного напряжена. С утра уже, и вот сейчас, при Витюше. Что-нибудь случилось, о чем мне не мешало бы знать?

— Еще как случилось, — ответила она, не поворачивая головы.

— О чем это ты?

— Не вы ли вместе провели ночь? — запальчиво произнесла она, прекрасно понимая, что ее слова звучат наивно, по-детски, но тем не менее не в силах проглотить обиду.

— Так вот оно в чем дело. — По отражению в экране компьютера она увидела, что Том выпрямился; в его голосе прозвучало облегчение. — Ну, это чепуха. Между нами ничего не было.

Она резко повернулась на вертящемся стуле и обожгла его яростным взглядом.

— Послушай, Том, я не желаю обсуждать подробности, и точка.

— Но я не понимаю, — он был искренне раздосадован, — может, я что-нибудь не то сделал?

— Ничего подобного. Это твоя жизнь, и ты волен делать то, что считаешь нужным.

— Тогда какое отношение это имеет…

— Ко мне, ты хочешь сказать? Твоя личная жизнь? Да никакого абсолютно. Ясное дело. Ты прав. Давай забудем, идет? Давай разгрызем этот орешек — и домой. — Она повернулась к компьютеру, к горлу подкатил комок, и оставалось лишь надеяться, что он не заметил ее слез.

Она почувствовала, что Том, сидящий позади нее, хотел что-то сказать, но слова так и не прозвучали — вместо них она услышала скрип спинки стула, на которую откинулся Том. По правде сказать, она была не столько зла на него, сколько разочарована. И тем не менее, высказав ему все, что накипело в душе, она почувствовала неожиданное облегчение. Нет, не совсем облегчение, но все же.

Воцарилось неловкое молчание, которое прервала Доминик, повернувшись к нему с озабоченной миной.

— Ты знаешь, а ведь камера не была пуста.

— Что? — встрепенулся Том.

— Твоя камера. Когда ты передал ее Христенко, там в памяти было несколько снимков.

— Может быть, — пожал плечами Том. — Вероятно, я забыл их стереть. Но ведь там нет ничего такого, чего не должно было быть, так?

— Да вроде бы ничего, — сказала она, бегло просматривая снимки.

Сначала шли снимки, сделанные в пражской синагоге, — стены, размалеванные омерзительными граффити, разбросанные по полу детские рисунки, пустая рама из-под картины, затем снимок витражного окна церкви в Китцбюэле, установленного Ламмерсом. Замок. Деревья. Стайка птиц в небесной лазури. И наконец, несколько фотографий портрета кисти Биляка…

Доминик нахмурилась. Она снова поглядела на фотографии витражного окна, а затем нашла и раскрыла блеклый черно-белый снимок картины из потайной комнаты Вайссмана; подняла взгляд на экран, потом посмотрела на фото. И еще раз — на фото, потом на экран.

— Том? — неуверенно проговорила она.

— Ммм, — промычал он в ответ, не раскрывая глаз.

— Похоже, я что-то нащупала.

— Что? — Он разомкнул веки.

— Они не совпадают…

— Что не совпадает? — Он поднялся и встал у стола рядом с ней.

— Картина и витраж. То есть снимки того и другого. Они не одинаковые. Взгляни.

Она показала на снимок окна на экране. А затем сунула ему в Руку фотографию картины.

— Ну-ка, ну-ка. — Том поднес фотографию к экрану. — Да, ты права, — он возбужденно задышал, — тут есть отличия. И вероятно, отнюдь не случайные.

Она кивнула.

— Гляди — здесь у замка три башенки, а на снимке окна их две. Тут на заднем плане пять деревьев, а здесь — семь.

— А вот — на картине две птицы, а тут четыре.

— А тебе не кажется, что надо одно из другого вычесть? — предложила она.

— А не может так быть, что это различие призвано привлечь наше внимание к числу предметов на картине. Если пойти слева направо, то выходит три башенки, пять деревьев и две птицы. Три, пять, два.

— Роторы! — воскликнула Доминик, и от ее раздражения и обиды вмиг не осталось и следа. — Это подсказка, какие роторы нам выбрать.

— Из этого следует, что установочные параметры роторов тоже должны быть где-то здесь.

Они снова самым тщательным образом исследовали фотографии, пытаясь отыскать любые возможные различия, которые могли содержать какие-либо подсказки или хотя бы намеки. Но увы, после неожиданного успеха полнейшее разочарование — ничего. Абсолютно во всех остальных деталях картина Биляка была воспроизведена на витраже точно, включая его подпись, с трудом различимую в левом нижнем углу.

— Просто ума не приложу, — разочарованно помотал головой Том, — ведь они наверняка должны были оставить хоть какую-то лазейку, чтобы можно было разгадать этот шифр, иначе какого черта надо было выдумывать такую изощренную головоломку?

— А может быть, какое-то звено этого ключа находится на какой-то из других похищенных картин Биляка? — предположила Доминик.

— Может быть… — пожал плечами Том. — Погоди-ка, а это что? — Он указал на небольшой фрагмент стены под витражным окном, который Арчи захватил на своем снимке скорее всего случайно. — Можешь увеличить?

Доминик нажала одну-другую клавиши и увеличила ту часть снимка, на которую указывал Том.

— Это плашка с посвящением. «Светлой памяти Евы-Марии Ламмерс, — перевела она, — ее отняли у нас 13 ноября 1926 года».

— Девятьсот двадцать шестой, — Том нахмурился, — не может такого быть. Он установил этот витраж после войны, никак не до нее. Более того, я помню, Арчи говорил мне, что она умерла в пятидесятых. Если, конечно, он не ошибся.

— Тогда, возможно, это и есть уставка — тринадцать, одиннадцать, двадцать шесть, — сдержанно, стараясь не слишком обольщаться заранее, произнесла Доминик.

Она достала из жестяной коробки роторы номер три, пять и два и установила вращающиеся кольца соответственно на цифры тринадцать, одиннадцать и двадцать шесть. Затем она подняла крышку над углублением для роторов и вставила их на место так, что верхняя часть диска была видна в узкую щель на корпусе. В этот момент в комнату вошли Арчи и Витюша, держа в руках принесенные еду и напитки.

— Ну что, подвигается? — уныло спросил Арчи.

— Может, и так, — ответила Доминик, не в силах скрыть ликование.

— Неужели? — Арчи шваркнул поднос со стаканами на стоящий рядом маленький столик, едва не перебив их.

— Мы тут как раз пробуем кое-что, — пояснил Том. — Доми заметила, что между картиной и витражом есть расхождения, и они могут дать подсказку для выбора кареток.

— К тому же дата смерти на пластинке с посвящением не совладает с тем, когда, как ты говорил, умерла жена Ламмерса. — Она показала на увеличенное изображение пластинки, которое все еще было на экране. — Одним словом, мы воспользовались этими датами, чтобы определить установочные параметры. Нам осталось лишь определить точки отсчета.

— Что-что? — забеспокоился Том. — А я уж было решил, что у нас есть все необходимое.

— Видишь эти маленькие окошечки? — И Доминик показала на три крохотные дырочки-глазка рядом с каждой из трех кареток. — Нужно вращать роторы до тех лор, пока в этих глазках не появится необходимая стартовая комбинация.

— Как насчет «Е», «М» и «Л»? — предложила Витюша.

— ЕМЛ? — нахмурился Том.

— Это ее инициалы. — Витюша показала на плашку, которая все еще была на экране. — Ева-Мария Ламмерс.

— Попытка не пытка, — пожал плечами Арчи.

Доминик повернула роторы так, что в вертикальных прорезях на панели появились буквы.

— Поехали, — сказала она, печатая первую букву и при этом нервно взглянув на Тома.

«А». На световом табло загорелась буква «Ц». Затем «Л» — загорелась буква «В». «X» — зажглась буква «О».

— «ЦВОЛЬФ», — в голосе Арчи сквозило разочарование, — это не слово. Это даже не начало слова. Что-то тут не так. Нет такого слова.

— В английском, может, и нет, — напомнил ему Том, — но ведь сообщение кодировалось на немецком. «Цвольф» по-немецки «двенадцать».

Вскоре появилось второе слово: «фюнф» — пять. Потом «зибн» — семь.

— Двенадцать, пять, семь, — прошептал Арчи, как будто от повторения смысл этих слов мог внезапно проясниться.

Доминик продолжала нажимать клавиши, Том каждый раз переводил цифру, хотя из-за отсутствия пунктуации было довольно сложно понять, где кончается одна цифра и начинается другая. Текст, однако, закончился двумя знакомыми словами. Витюша вслух зачитала то, что бегло нацарапал на бумажке Том:

— Двенадцать, пять, семь, три, шесть, девять. — Она сделала паузу. — И «хайль Гитлер». — А потом после еще более продолжительной паузы: — И что, по-вашему, это может значить.

— А вам не кажется, что географические координаты состоят из шести цифр? — спросила Доминик, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Вполне логично предположить, что речь идет именно о местоположении, — согласился Том.

— А ведь у нас уже есть карта, — напомнил им Арчи, вытаскивая из кожаного планшета карту и раскладывая ее на полу.

Том повел пальцем по координатной сетке, сначала определив точку на горизонтали, затем на вертикали. Палец замер неподалеку от маленького австрийского городка. Название его они припомнили сразу — это был последний населенный пункт, через который проследовал «золотой» поезд перед тем, как он был вынужден повернуть назад.

Брикслег.

Том хорошо знал эту часть Австрии, хотя снежный покров, укутавший пастбища и ветви деревьев, сделал его почти неузнаваемым. В прежние времена он бывал в Тироле весной, приезжая сюда отдохнуть вместе с друзьями или чаще один, чтобы вдоволь налюбоваться на то, как увенчанные снежными шапками сочно-зеленые склоны гор лениво спускаются к опьяневшим от талой воды полноводным бушующим рекам.

Брикслег — самый обыкновенный маленький городишко близ магистрали А12, в котором Том прежде никогда не бывал. Притулившийся под сенью могучих, окаймленных деревьями гор на берегу реки Инн, он представлял собой смесь из традиционных тирольских построек и более современных сооружений из стекла и бетона, призванных удовлетворить растущий спрос на жилье. Разумеется, была здесь и церковь, шпиль которой торчал среди плоских крыш, словно простертая к небесам рука.

Точка, которую они определили на карте, расшифровав ее координаты, находилась на небольшом расстоянии от резкого изгиба полотна железной дороги, что затейливой змейкой пролегало по дну долины, приблизительно повторяя русло реки. Чтобы добраться туда, им пришлось, не доезжая до поселка, свернуть на узкую проселочную дорогу, а затем подняться немного вверх по пологому склону, минуя несколько шале, которые, казалось, вот-вот будут проглочены наползавшим на них лесным массивом.

Проселочная дорога упиралась в невысокие ворота, почти до самой верхней кромки засыпанные густым снегом, напоминавшим безбрежное море взбитых сливок. Сидевший за рулем передней машины Том остановил машину и выключил мотор. В зеркальце заднего вида он заметил, что Витюша сделала то же самое, а также выключила фары.

Договоренность с Витюшей была очень простой. Она согласилась организовать перелет на частном самолете в Зальцбург, где в аэропорту их будут ждать два автомобиля без водителей — все это в обмен на возможность поехать самой и в сопровождении трех ее ближайших помощников, чтобы, как она выразилась, «защитить, если что, ее вложение». Поскольку у Тома не было иной возможности выехать из России, он был вынужден согласиться. По правде говоря, он был в какой-то степени даже рад дополнительной огневой поддержке, так как и представить себе не мог, с чем им, возможно, предстоит столкнуться.

Несколько минут они сидели молча, прислушиваясь к звенящей тишине. Разумеется, первым заговорил Арчи.

— Нам придется здорово попотеть, чтобы откопать хоть что-нибудь из-под этой кучи, — не без сарказма заметил он, кивая в сторону заснеженных гор, громоздившихся над их головами, потом закурил сигарету и чуть-чуть опустил стекло, чтобы выгнать дым.

— Так или иначе, не исключено, что если там что и было, то уже сплыло, — пожала плечами Доминик. — У Ренуика была двухдневная фора минус то время, которое ему потребовалось, чтобы расшифровать надпись на картине.

Хотя они и вылетели довольно быстро, опять же благодаря Витюше, давшей взятку аэропортовскому начальству, чтобы их выпустили без очереди, сделать это им удалось лишь сегодня утром. Похоже, Доминик теперь была в несколько лучшем расположении духа, чем накануне, что сделало предполетное ожидание более терпимым. Однако Тому было по-прежнему невдомек, за что это она так на него сердита. Том понимал, что он отнюдь не самый чуткий и отзывчивый человек в подлунном мире, но так и не мог понять, чем он мог перед ней провиниться.

— Ну что ж, мы на месте, — сказал он, — надо по крайней мере пойти взглянуть.

Он подтянул молнию на пальто до самого верха и открыл дверцу; в щель мгновенно ворвался снег, похожий на облачко из пульверизатора. Воздух был морозен и свеж, особенно по сравнению с душной, клонящей в сон атмосферой в салоне. Он вышел из машины и подошел к Витюше, которая вместе со своими спутниками — Григорием, Петром и Юрием — склонилась над раскрытым багажником.

— Витюша, — позвал Том.

Она резко повернулась и направила на него тупоносую «беретту». Том остолбенел.

— Лови.

«Беретта» полетела в его сторону, и Том поймал ее на лету.

— Может пригодиться, — пояснила она.

— Не люблю я пушки. Никогда не любил.

— Я, может, тоже не люблю, — пожала она плечами, — но предпочитаю, чтобы были и не понадобились.

И чтобы подкрепить свой тезис, она снова полезла в багажник и достала оттуда «калашникова» — сверкающий вороненый ствол, полированное цевье и рукоятка из темного дерева. Она держала его, как старого знакомого, закадычного друга на протяжении долгих лет, и казалось, что от одного только ощущения в руках этого грозного оружия ее постоянно напряженные плечи расслабились и приобрели полагающуюся им женственную округлость.

Том понимал, что она права. Из рассказа Тернбула о «Хрустальном клинке» было ясно, что Гехт и его люди — если, конечно, они по-прежнему рядом с Ренуиком — наверняка вооружены и при малейшей опасности не раздумывая откроют огонь.

— Ардженто! — раздался и разнесся эхом по горам незнакомый голос.

Витюша моментально опустила автомат обратно в багажник и захлопнула крышку. Том сунул «беретту» за пояс и натянул полу свитера и лишь затем повернул голову к говорившему.

На крыльце ближайшего шале стоял пожилой мужчина; собачий поводок был намотан у него на руке наподобие лассо, а обращался он к огромной немецкой овчарке, которая, не обращая на него ни малейшего внимания, вертелась неподалеку и пыталась поймать то кончик собственного хвоста, то снежные хлопья, кружившиеся вокруг ее черного блестящего носа, возбужденно при этом гавкая и скуля.

— Ардженто! — снова позвал старик, а затем, захлопнув за собой дверь, попытался ухватить овчарку за ошейник, но тщетно. Собака внезапно завидела Тома и остальных и, вырвавшись, метнулась к дороге. Том присел на корточки и схватил подскочившего к нему пса за коричневый кожаный ошейник, и пес тут же яростно облизал ему лицо.

— Danke, — поблагодарил старик, подходя к Тому и цепляя к ошейнику поводок. — Ардженто всегда приходит в дикий восторг, когда мы выходим с ним на прогулку.

— Не за что, — ответил Том по-немецки и поднялся. — С таким не соскучишься.

— Не то слово. Держит хозяина в форме. — Мужчина посмотрел на собаку, любовно потрепал ее по загривку, а затем повернулся к Тому: — Вы… с остальными?

— С остальными? — нахмурился Том.

— Ну, с теми… которые приехали несколько дней назад? Они говорили, что может подъехать кто-то еще, вот я и подумал…

— Ах да, конечно, — уверенно кивнул Том. — Мы с ними, разумеется. Будьте так добры, покажите нам, куда они направились. Мой сотовый здесь, похоже, не действует, и я не смог с ними связаться.

Он вытащил из кармана карту, развернул ее и продемонстрировал старику. Спустя несколько секунд тот, поводив по ней указательным пальцем в перчатке, указал на какую-то точку:

— Вот здесь.

Том нахмурился. Эта точка не совпадала с координатами, которые помогла им расшифровать картина.

— А что там?

— Заброшенный медный рудник. Я убеждал вашего коллегу, что он напрасно теряет время, но у него были все нужные документы, и мне пришлось его допустить.

— Какие документы?

— Чтобы вскрыть шахту. И оборудование у него есть — большие такие желтые штуковины. Он уже четыре дня там копает. Представляете, по такой-то погоде. Только напрасно все это — ни черта там нет.

— А почему вы так уверены?

— Да потому что я там бывал и не раз, — сказал старик, пожимая плечами. — Конечно, это было очень давно, еще до войны, потому как шахту эту забросили еще лет этак сто назад. Мы, ребятня, играли там в прятки. Помню, моя мама всегда ужасно боялась, что там все обвалится и засыпет нас. — Он задумчиво улыбнулся.

— Вход таки засыпало?

— В конце войны как-то ночью там был слышен взрыв. Может, шальной снаряд или что-то вроде, — он снова пожал плечами, — все и ухнуло вниз.

— А вот тут что? — И Том указал на разведанные ими координаты.

Старик склонился над картой, едва не коснувшись ее кончиком носа, затем помотал головой:

— Насколько я знаю, ничего. Если, конечно… — он снова взглянул на карту, — если… да, вероятно.

— Вероятно что?

— Еще один вход.

— Так их что, было два?

— Ну да. — Старик закивал. — Видите ли, там было две шахты, потом их соединили. Эта, вторая, была поменьше, а располагалась ниже по склону, и вход в нее был в другом месте, за горой, если смотреть отсюда. Рядом с разрушенной хижиной. Но вход в эту шахту был засыпан еще раньше, гораздо раньше.

— Спасибо вам. — Том пожал ему руку. — Да, кстати, — прибавил он, уже отвернувшись, — а когда сюда приехали… наши?

— Гм-м. Сейчас вспомню… да дня три назад.

— Три дня назад? — нахмурился Том. — А вы уверены?

— Да… абсолютно уверен, — торжественно провозгласил старик, — потому что это была среда, а по средам я всегда хожу с Ардженто в город.

Услышав свое имя, овчарка навострила уши.

— Ясно, — с благодарностью улыбнулся Том, — спасибо вам за помощь. Счастливой прогулки.

— Благодарю. Идем, Ардженто. — Старик прищелкнул языком, собака рванулась вперед, натянув поводок, и они скрылись за поворотом.

Том повернулся к Арчи, Доминик и Витюше, в нетерпении смотревшим на него во все глаза.

— Там есть заброшенная медная шахта, — пояснил он, — похоже, что главный вход был замурован в конце войны. Три дня назад какие-то люди прибыли сюда с диггерским оборудованием и направились прямиком к главному входу. Однако шифр на картине указывает на другой, менее известный, вход в эту шахту.

— Три дня назад? — нахмурился Арчи. — Но это невозможно. Картина оказалась в руках у Ренуика только два дня назад. До этого он не мог знать ничего об этом месте.

— Верно, — согласился Том. — Прибавить к этому санкт-петербургских киллеров, которых, как мы теперь знаем, Ренуик не подсылал, еще убийство Марии Ламмерс, и кое-что становится предельно ясно, так?

— Что, например? — спросила Доминик.

— А то, что кто-то другой, помимо Ренуика, пытался и пытается помешать нам добраться до истины. И этот «кто-то» приехал сюда три дня назад. И эти люди заранее знали о том, куда надо ехать, а следовательно, им не нужна была никакая картина.

— Но кто эти люди? — спросила Витюша.

— Кто они могут быть? В первую очередь те, кто спрятал это в здешних местах.

У Тома был компас, но вскоре он оказался ему не нужен. Дорога к шахте отлично просматривалась даже в сумерках — узкая тропа, окаймлявшая пологий склон, по правую руку уходивший вверх, а по левую — обрывавшийся крутым, почти вертикальным уступом. Поначалу идти было нетрудно, однако Том оставался предельно внимателен: хотя казалось, что полевые испытания в ЦРУ остались где-то в позапрошлой жизни, их главный урок — бдительность и еще раз бдительность — он не забывал ни на миг.

Хотя тропа была не слишком крутой, идти с каждым шагом становилось все сложнее: там, где полуденное солнце растопило снег, ночью он снова замерз и превратился в скользкую ледяную корку, а в иных местах был мягок и глубок, и они проваливались чуть не по колено, хотя предусмотрительно надели специальную обувь. Те, кто отправился к заброшенной шахте раньше их, возможно, прошли здесь три дня назад, но если и так, их следы давным-давно накрыл толстым слоем белый альпийский снег.

Они шли молча, лишь под ногами поскрипывал снег да ветер свистел в ушах, и этот свист казался все более зловещим с каждым метром подъема. Иногда резкий порыв ветра поднимал в воздух снежный бурун, и тогда вокруг них кружились похожие на привидения маленькие вихри, они плясали и резвились на тропинке до тех пор, пока ветер не утихал, а затем медленно и грациозно опускались на землю.

Неожиданно тропинка начала терять очертания, но Том, который то и дело сверялся с картой, уже знал: они в двух шагах от цели. Почти тут же они услышали голоса, вернее, отголоски, донесенные порывами ветра, а затем мощный рев мотора и глухие удары сталью по камню.

— Быстро! — скомандовал Том, увлекая их с тропинки влево, и они послушно попадали на землю и сползли на несколько метров вниз по крутому склону, поросшему деревьями и кустарником.

— По словам старика, там впереди — главный вход в шахту, — зашептал Том, когда остальные сгрудились вокруг него в тени деревьев, стволы которых возвышались над ними, словно черные мраморные колонны, — а судя по звукам, именно там они и пытаются проникнуть внутрь.

— А как же нам проскочить мимо, чтобы нас не заметили? — спросила Витюша.

— Ты не пойдешь, — твердо сказал Том. — Мы с Арчи пойдем в обход, к другому входу. Посмотрим, как там и что. Вы с Доминик спрячетесь здесь и не спускайте глаз с этих людей, на случай, если они решат перебраться со своей техникой туда.

— Нет! — возмущенно воскликнула Витюша. — Если ты пойдешь туда, то и я тоже.

— И я, — твердо заявила Доминик, метнув в ее сторону яростный взгляд.

— Это наше дело и наши проблемы, — попытался протестовать Том.

— Это стало и моим делом, когда наехали на мой клуб и шестеро моих людей погибли. Ведь мы в этом деле партнеры, забыл? А значит, или идем все, или все остаемся.

— Послушай, я ничего не собирался предпринимать у тебя за спиной, клянусь, — взмолился Том, — просто нет никакого смысла идти туда всем. К тому же нужно, чтобы кто-нибудь прикрывал наш тыл. Поэтому я прошу об этом вас, то есть тех, кому я могу доверять.

Витюша и Доминик обменялись ледяными взглядами.

— Ладно, — первой сдалась Доминик.

— Пусть так, — недовольно пожала плечами Витюша, — но тогда возьми с собой Григория и остальных. Это мое условие.

— Идет, — кивнул Том.

Трое телохранителей Витюши сидели на корточках, глядя настороженно и выжидающе, поглаживая свои автоматы, и выглядели угрожающе, но одновременно и успокаивающе, поэтому Том обрадовался ее предложению.

— Договоримся постоянно поддерживать связь, — он легонько похлопал себя по карману, где лежала миниатюрная рация, — при первой же опасности, немедленно дайте знать.

— И вы, пожалуйста, тоже, — твердо сказала Доминик, — а то знаю я вашего брата. Никаких там геракловых подвигов. Разведаете обстановку, а потом снова встретимся здесь и обсудим, что делать дальше.

— Ладно. И возьми вот это. — Том вручил ей визитку: — Здесь номер телефона агента ФБР, который выручил нас в Санкт-Петербурге. Если что случится, позвони ему. Он сможет прислать сюда людей.

Проверив амуницию, Том, Арчи и трое парней Витюши скрылись за деревьями; они решили не пользоваться карманными фонарями, которые могли бы выдать их местонахождение, а ориентироваться с помощью лунного света, пробивавшегося сквозь клочковатые облака и заставлявшего снежный наст искриться мириадами крохотных драгоценных камней.

Пройдя примерно километр, они заметили впереди сначала просвет, а затем небольшую опушку. Арчи коротко свистнул и поднял руку. Старик не солгал: развалины какого-то строения, остатки стен и фундамента торчали из снежных сугробов, словно обгоревшие пни. А чуть поодаль, в склоне горы, чернело небольшое круглое отверстие. Судя по громадной куче земли рядом с ним и множеству камней, казавшихся на белом снегу чернильными брызгами, копали здесь совсем недавно.

— Кто-то уже тут как тут, — прошептал Арчи, внимательно оглядываясь вокруг.

Том кивнул и, осторожно ступая, сделал несколько шагов вперед, а затем опустился на колено, чтобы получше рассмотреть следы, которые вели ко входу в пещеру.

— Вероятно, человек шесть или семь. Не больше. — Он поднялся и молча вместе с Арчи подошел к отверстию и заглянул внутрь. — И это Ренуик. Наверняка он. Кроме нас, он единственный, кто мог вычислить эту точку с помощью картины. Но если ему пришлось отрыть такой объем вручную, сомневаюсь, что он находится там, внутри, уже много времени.

— Надо связаться с нашими, — медленно проговорил Арчи, — дать им знать, что мы выяснили.

— Пожалуй. — В голосе Тома не было уверенности.

— Или…

— Или что?

— Мы могли бы по-быстрому заглянуть туда, а? Посмотреть, может, он еще там.

— А если мы им скажем, они наверняка захотят пойти туда с нами, — кивнул Том. — Я не хочу подвергать их опасности.

— Кроме того, если там действительно Ренуик, я бы предпочел, чтобы этот мерзавец достался нам одним.

— Согласен, — Том стиснул зубы, — нас пятеро, а их семеро. Неплохой расклад.

— К тому же они нас не ждут, — добавил Арчи.

Том решительно кивнул:

— Ты прав. Покончим с этим раз и навсегда.

— Ты куда? — шепотом спросила Витюша.

— Я не собираюсь торчать здесь с тобой бесконечно. — Доминик попыталась скрыть обиду и раздражение.

— Не дури. Он велел нам ждать.

— Что, провела с ним одну-единственную ночь и теперь готова делать все, что бы он ни приказал, так? — воскликнула Доминик с вызовом.

— Ах вот оно в чем дело. Ты злишься, вместо того чтобы благодарить меня за откровенность. Хочешь всю жизнь гоняться за призраками?

— Не пытайся представить дело так, будто ты мне, видите ли, помогаешь. Ты думаешь только о себе. Ты всегда думаешь только о себе.

— Ладно тебе, если это тебя утешит, — между нами тогда ничего не было.

— Рассказывай, — Доминик деланно рассмеялась, — и Том то же самое сказал.

— Да клянусь тебе. Болеутоляющее… холод. Он тогда просто вырубился, и все дела.

Доминик почувствовала странное облегчение, будто с ее плеч свалился тяжелый груз. Возможно, она поторопилась с выводами.

Пауза.

— Я тебе не нравлюсь, верно? — спросила Витюша.

— А разве тебе не наплевать на мое мнение?

Еще одна пауза, на этот раз более долгая.

— Возможно, ты и права, — пожала плечами Витюша. — Есть немало такого, что я делала, видела… — Она не договорила. — Просто в жизни случается так, что ты оказываешься втянутым во что-то, а когда понимаешь, что надо из этого выбраться, то уже поздно.

— Том сумел выбраться.

— Да. И я тоже смогу.

Доминик бросила на нее недоверчивый взгляд.

— Сомневаешься? Вот увидишь. Я уже предприняла шаги…

— Шаги? Какие еще шаги?

Витюша не ответила на вопрос. По крайней мере не ответила прямо.

— Этой жизнью для меня все не ограничивается, — подпустила она тумана, — и я тебе это докажу.

— Куда ты идешь?

— Ты ведь не хочешь, чтобы Тому и Арчи достался весь кайф, верно?

Доминик улыбнулась. Как ни хотелось ей ненавидеть Витюшу, но было что-то в этой женщине такое — какая-то искра неудержимой энергии, какая-то капризная непредсказуемость, которые не могли не импонировать Доминик, вероятно, потому, что этих черт не хватало ей самой, но она очень хотела бы их иметь.

— Что ты задумала? — спросила она.

— Давай подберемся поближе и поглядим, что там происходит. Если мы пойдем здесь, понизу, параллельно тропинке, возможно, найдем удобное место, чтобы можно было незаметно выглянуть из-за бугра.

— Давай, — кивнула Доминик, — это разумно.

— Держи. Знаешь, как пользоваться? — Витюша вытащила из наплечной кобуры револьвер и вручила его Доминик.

— Знаю, — ответила та, откидывая барабан и проверяя, все ли патроны на месте, а проверив, ловким движением кисти вернула барабан на место.

— С тобой не соскучишься, — рассмеялась Витюша. — Ну ладно. Пошли.

И они тронулись в путь, утопая едва ли не по пояс в глубоком снегу, который лавинами, или, скорее, лавинками, сползал по обрывистому склону, окаймлявшему дорогу. Причиной этих миниобвалов, вероятно, были какие-то мелкие зверьки, чьими следами был буквально исполосован снежный покров.

Механический шум становился все громче, теперь к нему добавился рокот одного или, может быть, даже двух моторов, отдельные возгласы и смех.

— Осторожно, похоже, кто-то идет, — прошептала Доминик, прячась за дерево и увлекая за собой Витюшу.

Над ними показалась мужская фигура. Человек был виден от колен и выше, и его призрачный силуэт, казалось, парил в воздухе. Он был одет в белый маскхалат бойца горного спецназа, на плече небрежно болтался автомат.

Разглядывая его в просвет между деревьями. Доминик заметила, что изо рта у него торчит сигарета. Он сделал последнюю затяжку, и кончик сигареты на мгновение вспыхнул ярким огоньком, расцветив малиновыми пятнами его щеки. Докурив, он сильным щелчком отправил окурок в полет, и тот, пролетев по воздуху метров двадцать и врезавшись в разлапистые ветки деревьев, взорвался фейерверком оранжевых брызг. Кто-то, вероятно, позвал его, и он, недовольно ворча, повернулся и скрылся из виду.

Они продолжали идти, огибая склон горы и ни на секунду не упуская из поля зрения внешнюю обочину тропинки, до тех пор, пока шум немного не стих и они не убедились, что отошли на достаточно безопасное расстояние от того места, где шла активная работа.

— Я пойду первой, — вызвалась Витюша. Ступая, она осторожно погружала носки своих сапог в рыхлый снег и, цепляясь за ветки деревьев, пробиралась все выше и выше, пока наконец не вскарабкалась на небольшую площадку, с которой, привстав на цыпочки, могла, оставаясь незамеченной, наблюдать за происходящим наверху.

— Что ты там видишь? — прошептала Доминик. Витюша достала бинокль.

— Там приблизительно… человек двадцать. Примерно половина из них вооружены, как тот малый, которого мы только что видели. Остальные, судя по одежде, рабочие.

— Я поднимаюсь к тебе.

Мгновение, и Доминик встала рядом с Витюшей. Та передала ей бинокль и жестом показала, куда смотреть.

Одни стояли небольшими группами, разговаривали и курили. Другие — в касках и «дутых» синих куртках с нашитыми на них отражающими полосами — руководили земляными работами и выемкой грунта. Мощное землеройное орудие и бульдозер атаковали склон горы, в глубь которого уходил широкий туннель, а вынутый грунт и валуны складывались вокруг невысокими, но довольно объемистыми кучами. Два генератора питали несколько прожекторов, которые заливали площадку мертвенным желтоватым светом.

Внезапно послышался выкрик, и обе они увидели человека, появившегося из туннеля и о чем-то сигнализировавшего людям с оружием. По тому, как те схватились за автоматы, Витюша и Доминик мгновенно поняли, в чем дело.

— Они почти у цели, — прошептала Витюша. — Свяжись по радио с Томом. Дай ему знать.

— Сейчас, — кивнула Доминик, сунув руку в карман. Она нажала кнопку вызова и негромко заговорила в прикрепленный к воротнику микрофон: — Том, ты меня слышишь? Ответь мне. Том.

Вместо ответа она услышала лишь шипение статических помех.

— Ответь же, Том, — снова взмолилась она.

Ничего.

— Он не отвечает, — посетовала Доминик.

— Вероятно, они за пределами доступа, — пожала плечами Витюша.

— Сомневаюсь, — горестно проговорила Доминик, — эта штука рассчитана на большие расстояния, а ведь мы к тому же находимся с ними на одной стороне горы. Нет, насколько я знаю Тома и Арчи, скорее всего они обнаружили вход и полезли внутрь.

— В таком случае мы должны пойти туда и предупредить их.

— Идет, — кивнула Доминик. — Постой-ка. А это кто такой?

— О ком ты?

— Вон тот, слева. В меховой шапке. Да рядом с фонарем. Похоже, он у них начальник.

Она передала бинокль Витюше и показала, в какую сторону смотреть. Витюша настроила фокус.

— Не знаю. Я впервые его вижу, — сказала она.

— А что это он делает?

— Трудно сказать. — Витюша покачала головой, но тут она увидела, что человек в меховой шапке снял куртку и достал из сумки какой-то сложенный в несколько раз лоскут белого цвета. — Похоже, он переодевается или что-то в этом роде.

— Да, но во что?

Человек развернул лоскут, оказавшийся белой спецовкой, которую он натянул поверх одежды и сапог, надел на голову маску с респиратором, а затем накинул на голову капюшон и затянул под подбородком тесемки.

— Они все надевают такие костюмы. Гляди, — сказам Витюша.

— Похоже на костюм ЯБХ.

— Что еще за ЯБХ? — нахмурилась Витюша.

— Защитный костюм на случай ядерной, биологической или химической опасности. Стандартное армейское снаряжение, используется во время боевых действий, когда существует угроза заражения.

— Заражение! — Витюша выронила бинокль и посмотрела Доминик прямо в глаза. — Какое еще, к черту, заражение?! Я была уверена, что мы ищем здесь Янтарную комнату.

Шахтный ствол оказался внутри намного выше, чем предполагал Том, и полого поднимался вверх. Стены с обеих сторон были испещрены выбоинами, из чего сразу можно было заключить, что шахта была отрыта вручную — киркой и лопатой. С интервалом примерно пятнадцать футов потолок подпирали деревянные крепежные фермы, до такой степени покоробившиеся и выцветшие от времени, что по фактуре и оттенку уже ничем не отличались от камня и казались частью окружающей породы, серой и монотонной.

— Взгляни-ка сюда, видишь? — Том остановился и направил луч фонаря на то место на потолке, где были отчетливо видны глубокие черные выбоины.

Арчи кивнул.

— Похоже, сюда закладывали взрывчатку, вероятно, динамит, чтобы обрушить свод.

— Да, — согласился Том, — кому-то очень не хотелось, чтобы кто-нибудь забрел сюда по ошибке.

Они продвигались в глубь шахты — Том и Арчи шли впереди, Петр и Григорий прикрывали тыл, а Юрия поставили у входа, на всякий случай. Лучи фонариков рвали в клочья черную тьму, но потом, когда они уходили дальше, огоньки постепенно меркли, пока наконец не исчезали совсем, и в туннеле снова воцарялась непроглядная тьма. Иногда в свете луча оказывалось их дыхание, облачко теплого воздуха вспыхивало сумеречным светом, и казалось, что это автомобильные фары прожигают придорожный туман.

Их дыхание, даже шорох их одежды при ходьбе многократно усиливались и эхом отражались от стен туннеля; впечатление было такое, будто они ступают по нефу огромного безмолвного собора. То и дело под их подошвами похрустывали высохшие экскременты каких-то зверьков, а порой — заячьи или птичьи кости, вероятно, обглоданные лисой или еще каким-нибудь пронырливым животным, которому удалось пробраться сюда через потаенную щель или расселину в камне.

Внезапно впереди они увидели узкую полоску света. Полоска постепенно расширялась, увеличивалась, становясь все выше и выше, пока наконец они не увидели нечто, напоминавшее квадратное желтое окно, вырезанное в абсолютной черноте туннеля.

— Это здесь, — взволнованно прошептал Том, выключая фонарь.

Осторожно ступая, они пошли вперед по направлению к свету, пройдя последние футов пятьдесят молча. Здесь туннель превращался в гигантских размеров зал, вероятнее всего, естественного происхождения.

— Никого нет, — прошептал Том.

— Боже мой, что это? — услышал он за спиной шепот потрясенного Арчи.

Огромный зал освещался четырьмя мощными прожекторами; по каменному полу пролегли длинные тени. С потолка свисал громадный нацистский штандарт размером примерно двадцать на тридцать футов. От традиционного он отличался лишь одним — вместо привычной свастики здесь было изображение уже известного им символа «Черного солнца» с двенадцатью зазубренными лучами, напоминавшими суставчатые пальцы скелета, торчащие из разверстой и разворошенной могилы.

— Боже, — прошептал Арчи, — они здесь. Они все еще здесь, черт меня побери.

Том покачал головой, не веря собственным глазам. Это было поистине невероятное зрелище. Два пропавших вагона того нацистского поезда каким-то загадочным образом очутились под одной из австрийских гор и замерли здесь на веки вечные. Два громадных вагона, внешне вполне пригодных для того, чтобы бегать по рельсам; точь-в-точь как те, что отлично знакомы каждому, кто видел кадры кинохроники времен Второй мировой войны. И первое, что поразило Тома, когда он их увидел, был цвет — в его памяти эти вагоны были, как в кадрах хроники, черно-белыми.

— Непохоже, чтобы их вскрывали. — Том показал рукой на толстые железные пальцы, вколоченные в петли щеколд.

— Между прочим, где-то здесь должен быть Ренуик, — предупредил Арчи, — давай-ка сначала разберемся с ним.

Они медленно и осторожно обошли вагоны и остановились позади их; отсюда был виден вход в другой, гораздо более широкий, туннель, по которому, вероятно, эти вагоны и были сюда пригнаны. Света в конце его не было.

— Вот там, надо полагать, и есть главный вход, — сказал Том. Едва слышный рокот мотора подтвердил его подозрение.

— Гляди-ка. — Арчи кивнул в сторону массивной груды каких-то железяк и коротких бревен, сваленных у самого входа в туннель. Он подошел к ним и пнул наугад ногой. Послышался глухой металлический звон.

— Это рельсы, — сказал Том, опускаясь на корточки, чтобы рассмотреть поближе, — и шпалы тут тоже. И дальше набросаны по всему туннелю.

— Вероятно, когда шахта работала, по той тропе, где мы шли, пролегала железнодорожная ветка, — медленно проговорил Арчи.

— То есть по ней они подогнали сюда вагоны, а затем, чтобы замести следы, полотно разобрали, а вход в туннель взорвали.

— Надо осмотреть туннель, — предложил Арчи, — выяснить, хотя бы приблизительно, сколько времени в нашем распоряжении до того момента, как им удастся пробиться внутрь, а заодно убедиться, что Ренуик не прячется от нас где-то в этом туннеле.

Они двинулись в глубь туннеля, ступая с предельной осторожностью и держа пистолеты в вытянутых руках; свет, сочившийся в туннель из громадного зала, постепенно померк, и вскоре от него осталось лишь крохотное белесое оконце далеко позади. Но чем слабее становился свет, тем громче слышался механический шум, доносившийся со стороны главного входа, и наконец они ощутили содрогание почвы под ногами и приглушенный перестук отбойного молотка за отвесной стеной из камней и грунта, возвышавшейся до самого свода в конце туннеля.

— Они могут пробиться сюда в любую минуту! — прокричал Том.

— Может быть, все это и отпугнуло Ренуика, — предположил Арчи, — ведь никаких следов ни его самого, ни его людей мы не обнаружили.

— Возможно, — пожал плечами Том, — хотя это на него не похоже. Подойти так близко, а потом отступить. Может, он отправился за подкреплением?

— Так или иначе, его здесь нет, и я не знаю, как ты, но лично я бы не прочь заглянуть в эти вагоны.

Том улыбнулся:

— Да ведь и я тоже. Вот только я не уверен, есть ли в этом смысл, поскольку мы не можем унести то, что там, возможно, находится.

— Ты вроде бы говорил, что собирался позвонить этому парню из ФБР, Бейли, как только мы выясним, что тут к чему? — сказал Арчи.

— Нуда, такой был уговор, разве нет? Но какое это имеет отношение к…

— По-моему, прежде чем звать на помощь тяжелую артиллерию, стоит убедиться, что там в самом деле что-то есть, верно?

— А как насчет тех, кто с той стороны? — Том кивнул в сторону завала. — Вот уж не хотел бы попасться им на глаза, когда они будут здесь, а они будут, и очень скоро.

— Давай оставим здесь Петра, — предложил Арчи, — и как только будет ясно, что они вот-вот проникнут сюда, он побежит и предупредит нас, а Григория отправим к Юрию, заодно проследить, чтобы Ренуик не подобрался к нам с тыла.

— Разумно, — согласился Том, — но действовать надо быстро.

Проинструктировав Петра, в основном жестами, они оставили его примерно в сотне ярдов от завала, а затем вместе с Григорием бегом вернулись в зал и приказали ему присоединиться к Юрию, дежурившему у того входа, через который они проникли в шахту. Как только он скрылся из виду, Том и Арчи поспешили к вагонам.

Это были стандартные грузовые вагоны: стенки — деревянные панели из обыкновенной доски, выкрашенной суриком и сбитой горизонтально, внахлест, и скрепленной деревянными рамами и — для придания конструкции дополнительной прочности — диагональными поперечинами. Несмотря на разрушительное воздействие времени, оба вагона выглядели на удивление нетронутыми, хотя, если приглядеться, можно было заметить, что стоявший слева уже окончательно проиграл битву гниению и древоточцу, а ходовая часть обоих была покрыта обильной, свисавшей клочьями ржавчиной. На обеих боковых стенках вагонов виднелись частично облупившиеся белые буквы.

Том и Арчи подошли к боковой створке первого вагона — громадной панели размером почти в треть его длины, которая двигалась по направляющей.

Но в то мгновение, когда Том уже собирался отодвинуть массивную дверь, он внезапно остановился: отверстия в стенке вагона, которые он поначалу принял за норки древоточца, были слишком ровные и круглые для насекомого или естественного процесса гниения.

Это были сквозные пулевые отверстия.

Внезапно Тома пробила дрожь, и дрожь эта была не от холода. Арчи тоже, судя по взгляду, брошенному на Тома, увидел запертую дверь, заметил пулевые отверстия и задавал себе тот же самый вопрос. Были ли вагоны пусты, когда в них стреляли, или кто-то намеренно задраил их накрепко, но отнюдь не для того лишь, чтобы они не открылись при движении или торможении?

Том ухватился за головку железного пальца, забитого в петлю щеколды, но тот с годами засел намертво и не поддавался. Том попытался раскачать его, дергая из стороны в сторону, и в конце концов преуспел: сначала он почувствовал едва заметный люфт, а затем железный штырь нехотя уступил и был извлечен с леденящим душу металлическим скрипом. Том отшвырнул железяку прочь, и она гулко звякнула о землю. Он снял щеколду с петли и откинул в сторону. Чтобы сдвинуть тяжеленную створку, понадобилось совместное усилие: Том тянул, а Арчи толкал от себя массивную железную ручку-скобу, пока наконец, отчаянно повизгивая и сопротивляясь, громадная дверь не сдвинулась на сантиметров тридцать, потом еще на столько же.

— Этого хватит, — сказал Том, тяжело дыша, — думаю, ты пролезешь.

— А по-моему, у тебя это лучше получится, — улыбнулся в ответ Арчи. — Давай я тебе помогу.

Он сплел пальцы рук в замок, и Том, поставив сверху ногу, протиснулся в щель. Присев на корточки, он потянулся за фонарем, но тут заметил, что это, пожалуй, лишнее. Свет снаружи легко проникал через пулевые отверстия, превращаясь в сотни тонких лучей, расположенных на разной высоте и под разным углом и скрещенных внутри вагона, словно шпаги иллюзиониста, воткнутые в стенки деревянного ящика.

— Там все нормально? — спросил Арчи.

— Вроде да.

Том пошарил лучом фонарика по потолку и стенам.

Ничего.

Он поднялся и сделал несколько шагов, но внезапно под ногой у него что-то хрустнуло. Он отступил назад и, посветив фонариком, с отвращением увидел кость. Человеческую кость.

— Арчи, а ну-ка давай сюда! — выкрикнул Том.

— Что там такое? — Арчи подтянулся, оперся локтями на пол и заглянул в вагон, болтая ногами в воздухе. Том втащил его внутрь.

— Гляди.

Том пошарил лучом фонаря по каменному полу. Человек тридцать, никак не меньше, лежали вповалку, кое-где один на другом, в нелепых, гротескных позах, как будто скошенные пулеметной очередью. От них остались одни скелеты; из-под полуистлевших головных уборов скалились черепа, а из оборванных рукавов и штанин торчали белые кости.

— Кто это были? — с ужасом выдохнул Арчи. — Военнопленные? Гражданские?

— Не думаю. — Том шагнул вперед, осторожно пробираясь сквозь чудовищную преграду, и поднял валявшуюся на полу фуражку. Он показал на кокарду — свастику, все крылья которой оканчивались наконечником стрелы. — Гляди. Это так называемый Стреловидный крест. Такие носили фашисты в Венгрии.

— То есть там, откуда, по свидетельству Лаша, вышел «золотой» поезд?

— Да, — кивнул Том. — И насколько я помню, он говорил, что поезд охраняли венгры. Выходит, это то, что от них осталось.

Они бегло осмотрели вагон, но, кроме уже виденного, больше ничего не нашли. Ничего, если не считать надписи, нацарапанной на стене в нескольких сантиметрах от пола. Йожеф Каль. Вероятно, подумал Том, он был единственным, кто уцелел во время бойни, но потом все равно умер от голода, вдыхая тлетворный запах, исходивший от разлагающихся тел его товарищей.

Эта находка заставила их обоих замолчать.

— Как, ты думаешь, все это происходило? — наконец заговорил Арчи.

Том пожал плечами.

— Как мы знаем, поезд скорее всего направлялся в Швейцарию. Когда мост близ Брикслега разбомбили, они повернули назад и намеревались укрыться в туннеле, в надежде что мост будет восстановлен. Там их обнаружили американцы. Где-то на пути между мостом и туннелем было принято решение отцепить два вагона и спрятать их здесь, прикомандировав к ним часть отряда сопровождения из числа венгров. Затем они разобрали подъездной путь, чтобы скрыть и замести следы. Когда вагоны были загнаны сюда, они разоружили охрану, заперли венгров в вагонах и расстреляли. После этого они заложили динамит и обрушили свод туннеля, чтобы эта тайна навсегда осталась тайной.

— Иначе говоря, то, что они так тщательно охраняли и прятали, должно находиться во втором вагоне? — предположил Арчи.

— Есть только один способ убедиться, так это или нет, — усмехнулся Том.

Но прежде чем они успели пошевелиться, дверь вагона начала закрываться. Арчи и Том метнулись к стремительно сужающейся щели, отчаянно пытаясь что-то предпринять.

Но они не успели. Дверь с грохотом закрылась, и они услышали, как предательски звякнул, падая обратно в петлю, тяжелый железный палец.

— Ну и что ты предлагаешь? — Доминик вопросительно поглядела на Витюшу, которая с мрачной гримасой внимательно изучала вооруженных людей, проверявших друг у друга экипировку, а затем переключившихся на проверку готовности своего оружия.

— Надо бежать к нашим и предупредить.

— Но теперь мы наверняка не успеем, — возразила Доминик, — карты у нас нет, а где этот вход, мы понятия не имеем. А если б даже и имели, его еще надо отыскать, проникнуть внутрь, найти и предупредить Тома и Арчи. На все это уйдет масса времени.

Витюша промолчала, размышляя, каким образом можно предупредить друзей, сообщить им не только о том, что эти люди вот-вот проникнут в туннель, но и о том, что в заброшенной шахте может находиться нечто такое, чего они и предположить не могли. Ход ее мыслей внезапно прервала Доминик, резко дернувшая ее за рукав.

— Кто-то идет сюда, — прошептала она.

Один из рабочих отделился от основной группы и быстрым шагом направлялся в их сторону. Витюша втянула голову в плечи и присела, но поскрипывание снега говорило о том, что мужчина все ближе и ближе. Он шел прямиком к тому месту, где они прятались.

Прижавшись всем телом к откосу и упершись правой ногой в дерево, Витюша вытащила из-за спины автомат и осторожно сняла его с предохранителя.

Скрип снега становился все громче, и она приготовилась стрелять, с твердым намерением уничтожить любого, кто их обнаружит, прежде чем он успеет поднять тревогу.

Но тут шаги смолкли прямо над их головами. Боясь вздохнуть, она посмотрела вверх и увидела темный силуэт. Мужчина встал на самом краю, чуть расставив ноги, и казался грозным великаном, ясное вечернее небо обрамляло его лицо. Он нервно обернулся назад, а затем расстегнул ширинку.

Бледно-золотистая струйка мочи рассекла темноту и. изогнувшись над их головами изящной аркой, прочертила на белом снегу желтый зигзагообразный узор, с шипением растапливая снег журчащими желтыми ручейками.

Витюша поглядела на Доминик с задорной усмешкой, и та беззвучно хихикнула в ответ. И тут Витюшу осенило — она наконец придумала, как дать знать Тому и Арчи. Вот только действовать надо очень быстро.

Действовать надо немедленно.

Том приник к стенке вагона и заглянул в одно из пулевых отверстий.

— Ренуик, — прошептал он, увидев человека, застывшего в центре зала с победной улыбкой на гордом лице. В стоявшем рядом с ним Том узнал Иоганна Гехта, а еще человек пять бандитского вида молодчиков наверняка были боевиками из «Хрустального клинка».

— Не может быть, — задохнулся Арчи, лихорадочно ища удобное для глаза отверстие, — а куда девались Юрий с Григорием? Им было поручено охранять туннель!

— Было, — мрачно кивнул Том, заметив у ног Ренуика окровавленные и безжизненные тела обоих русских парней.

— С того самого момента, как я узнал, что вы идете через лес, я ни на мгновение не сомневался, что вы не устоите перед соблазном поискать меня в шахте, — начал Ренуик, — поэтому мы просто дали вам немного побродить, а потом зашли вам в тыл. Весьма любезно с вашей стороны, что вы добровольно забрались в один из вагонов — ведь таким образом окружить вас стало намного проще.

— Прекрати, Гарри, — процедил Том сквозь стиснутые зубы, — злорадство тебе не к лицу.

— Но ведь ты позволишь мне насладиться моей маленькой победой, верно? — Том не ответил, но Ренуик, по всей видимости, ответа и не ждал. — Так или иначе, я должен воздать тебе хвалу, Томас, за то, что ты так быстро нашел это место. — Ренуик вскинул брови, и Том воспринял это как проявление вынужденного восхищения. — Иоганн, однако, почему-то обеспокоен и раздосадован твоей настырностью.

Стоя рядом с ним, Гехт держал палец на спусковом крючке своего короткоствольного пистолета-автомата и угрожающе поглядывал в сторону вагона, его нижняя челюсть мерно двигалась из стороны в сторону — он жевал резинку.

— О, мне очень жаль, если я его чем-то обидел, — проговорил Том с деланным сочувствием, а между тем он уже не глядел в отверстие, а внимательно оглядывал вагон в поисках возможного способа выбраться наружу.

— То, что ты выбрался из кладовой в музее, — это одно дело, — продолжал Ренуик, — то, что ты выбрался из музея, тоже в общем-то соответствует твоему почерку и уровню мастерства. Но расшифровка надписи на картине — это уже что-то новое. Это действительно впечатляет. Особенно с учетом того, что я предпринял все возможное, чтобы Тернбул не смог ничего разболтать.

— А когда ты добрался сюда? — спросил Том, пытаясь выиграть время, но между тем проверяя крепость стенок и пола.

— Вчера поздно вечером. Как видишь, часов двадцать ушло на то, чтобы пробиться через завал. Мы проникли внутрь всего за несколько минут до вашего появления. Да, кстати, если вы сейчас думаете, как бы вам выбраться оттуда, то зря теряете время, — проорал Ренуик, как будто читая мысли Тома, — эти вагоны на редкость прочные. Ведь это особым образом армированные грузовые вагоны, которые нацисты использовали при транспортировке только самых ценных грузов.

— Таких, например, как три десятка мертвых венгерских солдат? — выкрикнул Том в ответ, оставив тщетные поиски и со злостью пожимая плечами.

— Таких, например, как те, что в другом вагоне. Нет-нет, не волнуйся, Томас, ведь мы его еще не вскрывали. Но мы как раз собирались это сделать, когда нам сообщили, что вы на подходе. Считайте, что вам достались самые дорогие места на грандиозном представлении — впервые за пятьдесят с лишним лет вашему взору предстанет Янтарная комната!

Двое его подручных выступили вперед и атаковали ржавый висячий замок парой мощных болторезов. Мгновения спустя они услышали грохот отодвигаемой вагонной двери.

— Я ничего не вижу, — прошептал Арчи, — а ты?

— Не-а. — Том покачал головой. Его обзор был ограничен — сквозь пулевые отверстия он мог видеть лишь торцовую часть соседнего вагона, но никак не то место, куда отошли Ренуик и остальные. Спустя некоторое время, однако, в поле его зрения появились двое, сгибавшиеся под тяжестью громадного ящика, который они опустили, а вернее, с грохотом обрушили на землю.

— Поосторожней, болваны, — услышал Том окрик Ренуика.

Довольно скоро в центре зала лежали уже пять или шесть огромных ящиков.

— Интересно, а как ты собираешься их отсюда вытаскивать? — крикнул Том. — Ты вообще в курсе, кто это там пробивается через главный вход? Между прочим, копать им там осталось совсем немного.

— Всего лишь несколько футов, я полагаю. — Ренуик и Гехт снова появились в центре зала. — Ты со мной согласен, Иоганн? — Гехт кивнул. — А что касается того, кто они, я могу лишь предполагать и думаю, ты со мной согласишься, что это какие-то последние остатки ордена. Кто же еще мог найти это место без расшифровки кода на картине? Они роют там уже несколько дней кряду, но это понятно: завал представлял собой около ста пятидесяти футов сплошного камня. В том месте, где сюда проникли мы, копать оказалось гораздо проще.

— Они тщательно охраняли эту тайну пятьдесят лет. Неужели ты думаешь, они позволят тебе забрать сокровище и уйти?

— Не уверен, что в их распоряжении богатый выбор, — улыбнулся Ренуик. — Видишь ли, один из многочисленных талантов моего друга Иоганна — доскональное знание взрывного дела. Он заминировал оба туннеля. Один из его людей заменил того несчастного парня, которого ты оставил у входа, и он должен сообщить мне по рации, как только они проникнут внутрь. А как только это произойдет, мы подождем, когда они зайдут в туннель поглубже, а затем нажмем на красненькую кнопочку.

— Ты намерен уничтожить их всех! — воскликнул Том.

— Да, есть такая мысль, — кивнул Ренуик.

В это мгновение из большого туннеля послышался гул, а затем рокот двигателя какой-то могучей машины. Ренуик резко повернул голову в эту сторону, и улыбка на его лице исчезла.

— Они вошли, — закричал Гехт, — они вошли!

— Не может быть. — Ренуик, казалось, был потрясен. — Почему он не сообщил? — Он выхватил из кармана рацию. — Это Ренуик, отвечай, — рявкнул он, — ты где, черт тебя побери?! — В его голосе уже звучала безысходность. — Мы слышали мотор. Похоже, что они уже где-то внутри шахты. Отвечай же, черт бы тебя побрал!

Он резко повернулся к Гехту, выпучив на того глаза.

— Его там нет, убили. Давай взрывай!

— Но мы же не знаем, как глубоко они проникли в туннель.

— Наплевать. Одно из двух — или мы их прикончим, или перекроем им путь. И то и другое годится. Мы не можем позволить себе рисковать. Только не сейчас, когда мы так близки к нашей цели.

Кивнув, Гехт достал небольшую черную коробочку размером примерно с сигаретную пачку, с четырьмя маленькими красными кнопочками. Он закусил зубами кончик серебристой антенны и вытянул ее, откинув голову назад. Потом повернулся лицом к туннелю, откуда доносился все усиливающийся шум, а вскоре показались две желтые, похожие на змеиные глаза точки. Глаза эти, сначала крохотные, едва различимые, с каждой секундой росли и становились все ярче.

— Давай же, Иоганн, — поторопил его Ренуик, но на этот раз безнадежность в его голосе была полной. — Давай, ну!

Гехт нажал на красную кнопку.

Взрыва не последовало.

— Что, черт возьми, происходит? — визжал, брызгая слюной, обезумевший Ренуик. — Давай, ну, иначе будет поздно!

— Извини, Кассиус, — вдруг проговорил Гехт, и вместо пульта взрывного устройства в его правой руке появился револьвер, нацеленный прямо Ренуику в грудь, — поздно. Для тебя поздно.

— Во черт, а это что за дела? — прошептал Арчи.

— Ренуика свергли, — тихо сказал Том, его глаза блестели, — ему конец.

Бульдозер взревел и остановился у входа в зал, заставив всех, кроме Тома и Арчи, которые видели его из вагона, прикрыть ладонями лица, чтобы уберечь глаза от слепящего света фар. Внезапно водитель выключил фары и заглушил мотор.

В то же мгновение десять вооруженных до зубов людей — все, к удивлению Тома, в белых костюмах противохимической защиты — появились из-за бульдозера, будто пехота, идущая вслед за танком. Они напоминали роботов — все были в одинаковой одежде и в масках и, казалось, исполняли какую-то тщательно отрепетированную хореографическую композицию, рассредоточившись по залу и приняв одинаковые, ничего хорошего не предвещавшие позы.

Лишь двое из них сразу направились к Ренуику и обыскали его. Между тем Гехт кивнул в сторону вагона, в котором находились Арчи и Том, и еще двое приблизились и откинули в сторону тяжелую створку. Дулами автоматов они приказали им спрыгнуть на землю, а затем, обыскав их, тычками заставили встать рядом с Ренуиком. Ренуик не проронил ни звука, он не отрываясь смотрел на Гехта, и его глаза горели безумной яростью.

Какой-то человек вышел на середину зала, но не с автоматом, а с небольшим плоским чемоданчиком и положил его на землю. Раскрыв его, он извлек оттуда нечто похожее на большой журналистский микрофон, который он поднял над головой, а взор обратил на экран маленького компьютера, находившегося в чемоданчике.

— Чисто, — сказал он спустя минуту-другую. Со вздохом облегчения люди откинули назад свои капюшоны и поснимали маски и респираторы.

Но один человек не снял ни капюшона, ни маски. Безоружный, он медленно вошел в огромный зал, подошел к Гехту и остановился. Внезапно они заключили друг друга в объятия, дружески похлопывая один другого по спине. Том с трудом уловил сказанное вошедшим сквозь маску и респиратор и ответ Гехта.

— Браво, полковник.

— Благодарю вас, сэр.

Затем оба они отступили назад и пожали друг другу руки.

— Да что здесь, черт побери, происходит? — взорвался Арчи. — Вы кто такие, мать вашу?!

Человек в маске повернулся к нему и, откинув капюшон, снял маску.

Том заговорил первым, его удивлению не было предела.

— Фельц?

— Кто-кто? — впервые подал голос Ренуик, переводя взгляд с Гехта на могучую фигуру Фельца.

— Он возглавляет частный банк в Цюрихе, где Вайссман и Ламмерс прятали карту, — пояснил Том.

Фельц проигнорировал слова Тома и подошел к Ренуику.

— Я счастлив наконец-то встретиться с вами, герр Ренуик, или вы предпочитаете имя Кассиус? Полковник Гехт чрезвычайно высоко отзывался о ваших усилиях, предпринятых за последние месяцы.

— Это что, шутка? — процедил Ренуик сквозь стиснутые зубы.

Том не мог удержаться от ехидной усмешки. Несмотря на их отчаянное положение, на то, что они оказались в окружении вооруженных людей в заброшенной шахте глубоко под землей, ему было приятно наблюдать, как Ренуик сам стал жертвой вероломного предательства, что на протяжении долгих лет было фирменным блюдом, которым он мастерски потчевал других.

Но вместе с тем Том испытывал и иные, отнюдь не радостные чувства. Пару минут назад они с Ренуиком были противниками и находились по разные стороны баррикад, а теперь, как это ни чудовищно, их судьбы пришли к общему знаменателю. Теперь они оба — пленники Фельца и его подручных, а значит, их интересы совпадают. Сознавать это было крайне неприятно.

— Нет, это не шутка, Кассиус, — твердо сказал Фельц.

— Тогда кто вы, черт возьми, такой?

— Вы не узнаете мой голос? — удивился Фельц.

Последовала пауза; глаза Ренуика сузились.

— Дмитрий?

— Я же сказал, мне очень приятно — наконец-то — с вами встретиться.

— Но что это за цирк? — воскликнул Ренуик. — Мы же договорились: без фокусов.

— Мы много о чем договорились, — произнес Фельц, махнув рукой, — но это было давно, когда у вас, как вы полагали, были козыри для торга. С тех пор вы, я думаю, согласитесь, ситуация несколько изменилась.

— А почему на вас эти противохимические костюмы? — прервал их беседу Том. — Что именно вы предполагали здесь обнаружить?

— Ну наконец-то разумный вопрос, — воскликнул Фельц, хлопая в ладоши, — и ты сам сейчас поможешь мне на него ответить. Открой-ка этот ящик. — И он указал на один из ящиков, которые люди Гехта выгрузили из вагона.

— Что вы сказали? — спросил Том, усомнившись, что расслышал правильно.

— Ты слышал, — настаивал Фельц, выхватив у одного из своих людей ломик и перебросив его Тому. — Открывай, или я тебя пристрелю.

Том подошел к ящику, на который указывал Фельц. Как и на остальных, на нем были выжжены какие-то цифры-буквы и свастика. Он сунул ломик под крышку и надавил вниз. Крышка отошла на несколько дюймов; гвозди взвизгнули и заскрипели. Том повторил процедуру с противоположной стороны, и крыша отскочила и шлепнулась на пол.

Ящик доверху оказался набит соломой, которую Том доставал большими охапками, пока наконец не показалось что-то темное. Он сунул руку поглубже. На ощупь что-то мягкое и шелковистое. Он потянул это вверх.

— Меховая шуба? — удивленно воскликнул Арчи, когда Том вытащил предмет из ящика и держал в вытянутых руках. — И только-то?

Он подскочил к Тому и заглянул в ящик, а потом вытащил оттуда еще одну шубу, потом другую и перекинул обе через плеча.

— Да не может этого быть, — сказал он, когда добрался до дна ящика и выпрямился, тупо уставившись на небольшую груду из черного, бурого и золотистого меха, которую навалил на полу, — это наверняка ошибка.

Ренуик тоже воззрился на эту кучу в полном недоумении, тараща глаза.

— Открывай другой, — весело проговорил Фельц, — да любой, любой. Разницы нет.

Арчи выхватил у Тома ломик и открыл еще один ящик.

— Будильники, — сказал он, продемонстрировав всем допотопный будильник, а затем швырнув его обратно в ящик.

Арчи открыл еще один ящик.

— Пишущие машинки.

Потом другой.

— Шелковое дамское белье. — Он с омерзением помахал лифчиком и панталонами, а потом швырнул их в Фельца, но промахнулся.

— Что ж, Фельц, вы нашли, что искали, — медленно выговорил Том.

— Наверняка Лаш сообщил вам, что эти предметы тоже были погружены в вагоны, — пожал плечами Фельц, — я не понимаю, чему вы так удивляетесь.

— Не валяй дурака. Говори, где она?

— Кто «она»? — переспросил Фельц, изобразив притворное замешательство.

— Да ты отлично знаешь кто, — взорвался Ренуик. — Янтарная комната! Какого еще дьявола, по-твоему, мы все тут делаем?!

Фельц засмеялся:

— Ах да, Янтарная комната. Надо же, ну до чего живуч этот миф!

— Какой еще миф? — возмутился Ренуик.

— Не бери в голову. Тысячи людей до тебя клюнули на эту удочку, и я не сомневаюсь, их будет не меньше и в будущем.

— Вы хотите сказать, что ее не существует? — спросил Том.

— Она погибла во время войны.

— Чепуха, — сказал Ренуик.

— Неужели? — хмыкнул Фельц.

— Сначала ее вывезли в замок Кенигсберг. Это всем известно. А потом она исчезла. Ее спрятали.

— Никуда она не исчезала, и никто ее не прятал. Если хочешь знать, она сгорела — ее сожгли. Ее сожгли те самые русские солдаты, которых послали, чтобы ее найти. В апреле сорок пятого они ворвались в крепость Кенигсберг и в спешке и неразберихе спалили Рыцарский зал. Они не знали, что именно там находятся ящики с фрагментами Янтарной комнаты, которые немцы намеревались перевезти в безопасное место. Когда русские это поняли, было уже поздно.

— Если бы это было правдой, об этом давным-давно было бы известно всем, — с презрением отозвался Ренуик.

— Ну да? Неужели ты думаешь, что русские так запросто и признали бы, что их люди уничтожили один из самых ценных трофеев? Я сомневаюсь. Им куда проще было свалить собственную оплошность на нацистов, обвинив их в том, что они лишили человечество одного из величайших мировых сокровищ. Можешь не верить, но я собственными глазами видел советские документы, подтверждающие этот факт, — в Центральном государственном архиве литературы и искусства в Москве. Они убедительно доказывают, что русским не только было известно о том, что Янтарная комната погибла, но и то, что они использовали этот фальшивый козырь на переговорах о возвращении ценнейших произведений искусства, вывезенных нацистами в Германию.

Том следил за выражением лица Фельца и мог заключить, что по крайней мере в данном случае он говорит правду. Или как минимум убежден в том, что говорит правду.

— Ну а зачем же тогда вы здесь? — медленно проговорил Том.

— Вот за этим, — сказал Фельц, показывая на второй вагон. — Действуйте, полковник.

Гехт выхватил у Арчи ломик и подошел к вагону. Он воткнул плоский конец между двумя широкими деревянными досками и резко надавил. Доски разлетелись с громким треском. Затем Гехт выломал еще одну доску, потом другую, третью, пока в стенке вагона не образовалась большая дыра. Но за стенкой вопреки ожиданиям Тома было не пустое пространство, а что-то похожее на лист матово-серого металла: казалось, что вагон был обит металлом изнутри.

— Это свинец? — медленно проговорил Том.

— Он самый, — кивнул Фельц, — всего лишь защитный слой, чтобы снизить опасность заражения.

— Какого рода заражения? — спросил Том, уже догадавшись и страшась ответа.

— У-235, — медленно проговорил Фельц, — четыре тонны.

— У-чего? — недоуменно протянул Арчи, повернувшись к Тому.

— Урана-235, — пояснил Том дрогнувшим голосом, — это изотоп урана, основной компонент для создания атомной бомбы.

— Атомная бомба? Вы что, собираетесь создать атомную бомбу?

Том не мог понять, испугался Ренуик или втайне обрадовался.

— Период полураспада урана-235 — семьсот миллионов лет. Крохотного осколка в сочетании с обычной взрывчаткой, взорванного в городском массиве, достаточно, чтобы вызвать мощные радиоактивные осадки и спровоцировать всеобщую панику и экономический коллапс невиданных дотоле масштабов. Уже не говоря о том, что по меньшей мере дюжина стран и не одна террористическая группировка заплатят мне любые деньги за доступ к этим материалам. Так или иначе, в самом скором времени у нас будет все необходимое, чтобы одержать победу в нашей войне.

— Но откуда взялся этот уран? — спросил Том. — И как он попал сюда?

— Тебе известно, что означают эти надписи на вагонах? — Фельц указал на полустершиеся буквы и цифры на стенках второго вагона.

— Это какой-то номер, как я понимаю?

— Вот именно. И этот номер означает, что вагон прибыл из Берлина. Точнее, из Физического института кайзера Вильгельма в Далеме. А это был центр нацистской программы по созданию атомной бомбы.

— Чушь собачья, — пренебрежительно бросил Ренуик, — у нацистов никогда не было ядерной программы.

— Эти программы были у всех, — возразил Фельц. — У русских она называлась операция «Бородино», у американцев — Манхэттенский проект. И Гитлер тоже включился в гонку. В 1940 году германские войска захватили в Норвегии единственное в мире предприятие по производству «тяжелой воды», или дейтерия, и резко увеличили производство обогащенного урана для обеспечения сырьем германской программы исследований в области термоядерного синтеза. И хотя после войны распространялись легенды о том, что германские ученые, дескать, умышленно саботировали усилия Гитлера по созданию атомной бомбы, на самом деле они старались изо всех сил. Старались, но не успели — опоздали.

— Но все же как далеко они продвинулись? — спросил Том.

— Достаточно далеко, чтобы накопить значительное количество расщепляемых материалов. Материалов, которые был твердо намерен заполучить Сталин до того, как они попадут в руки американцев. Поэтому он и приказал одновременно маршалам Жукову и Коневу взять Берлин. Чтобы иметь гарантию, что первой в Берлине будет Красная Армия. Говорят, что это обошлось русским в дополнительные семьдесят тысяч трупов. А как только они вошли в Берлин, в ядерный институт были немедленно направлены спецгруппы НКВД. В апреле 45-го они обнаружили три тонны окиси урана, четверть тонны металлического урана и двадцать литров дейтерия. Этого было достаточно, чтобы начать операцию «Бородино», то есть дать Сталину возможность начать работу над первой советской атомной бомбой.

— То есть вы хотите сказать, что русские нашли не весь уран?

— Они нашли все, что хранилось в Институте канцлера Вильгельма. Но Гиммлер предусмотрительно вывез несколько тонн урана, приказав поместить его в небольшие свинцовые контейнеры, которые были вмонтированы в стенки специально сконструированного вагона. Тайный орден курировал отправку, и в декабре 44-го они встретили «золотой» поезд в Будапеште и прицепили к нему два своих вагона. И несмотря на то что поезд самым тщательным образом охранялся, они очень скоро поняли, что до Швейцарии им не добраться. Поэтому они отцепили эти два вагона и загнали их сюда, чтобы вернуться за ними при первой же возможности.

— А орден «Мертвая голова» по-прежнему живет и действует, так? — спросил Том. — Но только на этот раз у него в руках есть оружие, которое способно уничтожить любого, кто не разделяет вашего безумства.

— Орден прекратил свое существование в тот самый миг, когда пуля угодила в голову последнего из тех, кто восседал за столом в подвале замка Вевельсбург, — ответил Фельц. — Мы — ни я, ни мои люди — не имеем с ним абсолютно ничего общего.

— Тогда откуда вам все это известно? Как вам удалось отыскать это место, не расшифровывая надписи на картине? Вы прибыли сюда еще до того, как она оказалась в наших руках. Такие сведения могли быть известны только ордену.

Прежде чем ответить, Фельц сделал паузу. Затем, задумчиво кивнув, он полез в боковой карман и достал большой черный бумажник. Из него он извлек истрепанную черно-белую фотографию и передал ее Тому. Это была та самая фотография, которую они нашли в доме Вайссмана.

— Вайссман и Ламмерс, — произнес Том, поднимая взгляд. Ренуик протянул руку, взял фотографию и долго ее рассматривал.

— А третий? — спросил Фельц. — Ты узнаешь его?

Том снова посмотрел на фотографию, затем устремил на Фельца долгий, испытующий взгляд. Очевидное родственное сходство — высокий лоб, прямой, идеальной формы нос и маленькие круглые глазки — запомнилось Тому по галерее портретов в офисе «Фельц и Кº» в Цюрихе.

— Твой отец? — спросил Том наугад.

— Дядя. А двух других звали Беккер и Альбрехт. Вайссман и Ламмерс — псевдонимы, под которыми они скрылись после войны.

— Выходит, вы узнали обо всем этом от дяди? — спросил Арчи.

— Частично от него, а частично… мне помогли в этом вы. Мой дядя и двое его товарищей были отобраны благодаря своим научным знаниям и приняты в орден в качестве адъютантов.

Том кивнул, вспомнив, что Вайссман был дипломированным химиком, а Ламмерс — профессором физики.

— Три адъютанта на двенадцать рыцарей, — медленно проговорил Том, — точно так же, как у «Черного солнца», — три круга и двенадцать рун. — Он кивнул в сторону огромного штандарта, безмолвно свисавшего с потолка.

— Вот именно. — Фельц улыбнулся, приветствуя проницательность Тома. — То же самое — три медали и три картины. Мой дядя сопровождал членов ордена во время неудавшегося бегства через всю Европу, а Ламмерс и Вайссман готовили крипту в замке Вевельсбург. Затем, как им было приказано, все трое пробрались в Берлин, где скрывали то, что знали, даже друг от друга. В конце концов перед самой развязкой все трое получили одно последнее распоряжение.

— А именно? — спросил Ренуик, на его шее заметно пульсировала жила.

— Обеспечить безопасность картины. Картины, которая висела в кабинете Гиммлера и на которой была зашифрованная надпись, раскрывавшая местонахождение «золотого» поезда. Расшифровать эту надпись можно было лишь с помощью машины «Энигма», настроенной соответствующим образом.

— И в результате картина оказалась у русских, — высказал догадку Том.

— Русские вошли в Берлин гораздо раньше, чем предполагали многие. В этой неразберихе все трое были разлучены и едва не погибли. Вайссману и Ламмерсу была известна судьба картины — тот факт, что она попала в руки русских, а также установочные параметры для «Энигмы», но они не знали, где находится «золотой» поезд, — это было известно лишь моему дяде. Они полагали, что дядя убит. Поэтому они решили оставить кое-какие «зарубки» — как добраться до картины и как расшифровать надпись на ней — «для истинных арийцев, людей неколебимой веры, которые воспользуются сокровищами „золотого“ поезда, чтобы основать тысячелетний рейх».

Том кивнул. Банковская ячейка, железнодорожная карта, дырки на картине, витражное окно и медали с гравировкой. Все было тщательно продумано и предназначалось для того, чтобы посвященные могли найти это место.

Арчи устало вздохнул:

— Но если ты все это знал, то почему явился сюда только сейчас, почему не раньше?

— Да потому что я тоже не знал, где находится поезд.

— Но ты вроде бы сказал, что твой дядя помог спрятать его здесь. Наверняка он тебе шепнул.

Фельц невесело засмеялся:

— В отличие от двух своих приятелей к концу войны мой дядя чувствовал отвращение ко всему, что он увидел и совершил. Он понимал, какое смертоносное оружие спрятано в этих горах, и был твердо намерен помешать тому, чтобы кто-либо когда-либо получил возможность воспользоваться им в своих целях. Вот почему он создал совет из двенадцати человек. Но в отличие от ордена главной задачей этого органа было защитить жизнь, а не уничтожить ее. Достичь этого можно было, сохраняя тайну местонахождения поезда любой ценой. Когда дядя умер, меня попросили занять его место в совете.

— А разве они не посвятили тебя в эту тайну?

— Мой дядя поступил очень мудро — он добился принятия решения о том, что лишь один человек — председатель совета — будет посвящен в эту тайну. Только в случае, если «золотой» поезд оказывается под непосредственной угрозой обнаружения, этот секрет может быть раскрыт.

— Значит, ты использовал меня, чтобы они подумали, что их драгоценный маленький секрет в опасности, так, что ли? — процедил сквозь стиснутые зубы Ренуик.

— Нам уже было известно, что ты проведал о существовании поезда. Я предложил назначить за твою голову награду посредством объявлений в «Гералд трибюн». Совет, разумеется, согласился.

— И последовал налет в Мюнхене? — спросил Ренуик. — Вы подожгли мой номер в отеле.

— Это не было покушением. Да, мои люди находились в вестибюле отеля. Однако реальная опасность тебе не угрожала. Мы всего лишь хотели дать тебе понять, что ты близок к разгадке, а также продемонстрировать совету, что его методы не срабатывают. А главное, что нужно сменить председателя. Я понимал, что или совет будет умолять меня возглавить его и избавить их от неминуемой угрозы, или ты сам укажешь мне, где находится поезд. В любом случае я не мог проиграть. В итоге вышло так, что совет капитулировал первым.

— Так вот почему ты решил вовлечь в это дело и меня? — спросил Том. — Чтобы они всерьез забеспокоились?

— Тебя я не вовлекал, — возразил Фельц, пожимая плечами, — это была идея Кассиуса. Тернбул работал на него. — Том покосился на Ренуика, но тот буравил разъяренным взглядом Фельца. — Меня вдохновила стратегия Сталина, который заставил Жукова и Конева вступить в соревнование друг с другом, вот я и решил: пускай вы оба включитесь в эту гонку. Ирония, однако, заключалась в том, что главный ключ все это время находился в моем сейфе. Между прочим, до тех пор, пока вы не появились на авансцене, я понятия не имел, кому принадлежит банковская ячейка. Если бы я знал, всего этого можно было бы избежать.

— Но ведь ты знал, что Вайссман и Ламмерс оставили карту.

— Несколько лет назад совету удалось выйти на след Ламмерса и заставить его говорить, К сожалению, его сердце не выдержало прежде, чем он раскрыл местонахождение крипты или тот факт, что картина оказалась в Эрмитаже. Единственное, что мы знали о Беккере, — это то, что он проживает где-то в Великобритании. Но под каким именем — мы не знали.

— А зачем вам надо было раскапывать главный вход, когда вы могли проникнуть сюда через тот, которым воспользовались мы, и в два раза быстрее? — спросил Арчи.

— Кроме того, что грузовики — на тот случай, если придется вывозить отсюда что-то крупногабаритное, — могли подъехать сюда только через главный туннель? Это просто. Три дня назад, когда мы прибыли сюда, я еще не знал о существовании другого входа. Мой дядя сообщил о наличии только одного входа — главного, через который с его помощью пригнали сюда вагоны. О существовании второго входа, которым воспользовались вы, свидетельствовала лишь надпись на картине, вероятно, орден считал, что таким образом сюда будет легче добраться. Когда Иоганн появился здесь — одновременно с вами — и сообщил мне о вашей находке, я решил на время оставить вас в покое. Это был способ отвлечь ваше внимание и сделать так, чтобы вы нам не мешали.

— Совет никогда и ни за что не простит тебе этого, — твердо проговорил Том, — как только они узнают, на что ты решился, они сделают все, что в их силах, чтобы остановить тебя.

— Какой совет? Вот этот, что ли? — Фельц сунул руку в карман и вытащил пригоршню золотых колец, а затем презрительно швырнул их на пол. Это были совершенно одинаковые кольца с гравировкой: решетка о двенадцати клетках, и в одной из них — бриллиант. — Досадно, черт возьми. Хотел бы я видеть их лица, когда б они узнали, что я принес человечеству новый мировой порядок, который не оставит камня на камне от того, с чем они боролись на протяжении последних шестидесяти лет. Час «Хрустального клинка» настал!

Гехт отвел их под дулом автомата в малый туннель, наскоро связал им руки пластиковыми лентами и повалил на землю. Ренуик пытался сопротивляться, но получил прикладом в живот и плашмя по плечу и рухнул как подкошенный. Земля была холодной, и Том ощущал с каждым ударом сердца тупую боль в раненом плече.

— Я не прощу тебе предательства, Гехт, — процедил Ренуик сквозь стиснутые зубы, — ты мне за все заплатишь.

— Сомневаюсь, Кассиус, — хмыкнул Гехт, — в следующий раз, когда я нажму на кнопку, она сработает, — он издевательски повертел пультом ДУ перед носом Ренуика, — и когда это произойдет, ты со своими дружками окажешься в эпицентре.

Он ударил Ренуика кулаком в висок и массивным перстнем рассек кожу у того над ухом. Из раны хлынула кровь.

— Ну, как оно тебе, Ренуик? — усмехнулся Арчи, когда Гехт удалился в туннель, отрядив двух охранников сторожить их. Как только Гехт скрылся из виду, охранники закурили и углубились в беседу. — Три «пе»: перехитрили, предали, посадили.

— Чем злорадствовать, Коннолли, ты б лучше подумал, как нам выбраться отсюда, — огрызнулся Ренуик, кровь сочилась из раны над ухом и капала ему на плечо.

— Нам, говоришь? — рассмеялся Арчи. — Если я что и придумаю, будь уверен, что ты этим не воспользуешься.

Воцарилось молчание. В узком туннеле отдавались эхом стук молотка, повизгивание дрелей и пил — в зале орудовали люди Фельца. Том догадался, что они скорее всего демонтируют вагон, готовясь перевезти смертоносный груз… но куда? Да куда им заблагорассудится. И это было самое страшное. Еще немного, и этого Фельца уже не остановить. Похоже, Арчи прочитал его мысли.

— А он в самом деле может изготовить из этого, как там ее, атомную бомбу?

— Сомневаюсь. — Том покачал головой. — Это невозможно без уймы дополнительного оборудования и ноу-хау. Да это ему и не нужно. Если он выставит этот уран на торги, вырученных средств вполне хватит на финансирование небольшой армии. Кроме того, всегда есть опасность, что речь пойдет о так называемой грязной бомбе — ведь он об этом сам проговорился. Ты представляешь, что будет, если такая штука рванет где-нибудь, например, в Берлине, Лондоне или Нью-Йорке.

— Вот тебе и Янтарная комната, — уныло заметил Арчи.

— Не могу поверить, что на протяжении стольких лет люди искали то, что давно сгинуло, — согласился Том.

— А твой отец верил, что существует, — вмешался Ренуик. — По-твоему, и он тоже ошибался?

— Не смей говорить об отце, — оборвал его Том.

— Не забывай, что он обратился ко мне, а отнюдь не к тебе, когда получил сведения о связи Янтарной комнаты с нацистским «золотым» поездом. — Ренуик едва заметно усмехнулся. — Я давным-давно забыл об этом, но несколько лет назад случайно наткнулся на венском аукционе на подлинник Биляка. Я подумал, что если уж одна картина выжила, несмотря на всю конспирацию Гиммлера, это может означать, что где-то сохранились и другие две, а значит, и шанс отыскать это место.

— Но найти эти две картины тебе не удалось, верно?

— Нет, я их нашел, и вполне своевременно. И не только нашел, но и заполучил в руки. Оставалось найти последнюю, и вот с ней у меня и возникли проблемы. Тогда-то я и решил опереться на вашу помощь. Подумал, что свежая пара глаз пригодится, и не ошибся.

— Но серьезных дивидендов это тебе не принесло, не так ли? — ехидно заметил Арчи. — Может, ты не замечаешь, так я тебе напомню: ты вот-вот будешь похоронен под высокой горой.

— Сейчас меня интересует только одно, — Том внимательно посмотрел на Ревика, — там, в Санкт-Петербурге, в Екатерининском дворце, ты сказал одну вещь. Ты сказал, что мой отец с самого начала знал, кто ты такой. Что он сотрудничал с тобой. Это правда?

Ренуик выдержал взгляд Тома, но в тот самый момент, когда, казалось, он собирался что-то сказать, из туннеля снова возник Гехт. Завидев его, охранники отшвырнули сигареты и встали навытяжку, а один из них несильно ткнул Арчи под ребра, чтобы продемонстрировать Гехту свое усердие. Гехт одобрительно хмыкнул.

— Принеси мне чего-нибудь выпить, — приказал он одному из охранников, — да, и если увидишь Дмитрия, скажи ему, что для взрыва все готово.

Охранник кивнул и послушно засеменил в сторону зала, едва не столкнувшись с идущим навстречу ему человеком в шлеме и куртке со светоотражающими полосами.

— Какого черта ты здесь шляешься? — прорычал Гехт, когда человек приблизился. — Ты должен быть в зале и вместе со всеми разгружать вагоны.

Человек пожал плечами и, заметив, что у него развязался шнурок на ботинке, нагнулся, чтобы завязать его. Нагнувшись, он исподлобья взглянул належавшего на земле Тома и подмигнул ему.

Это была Витюша.

Том покосился на Арчи, и тот согласно кивнул; он тоже заметил, кто это был.

— Ты что, оглох? — накинулся Гехт на все еще сидевшую на корточках Витюшу. — А ну иди работай!

— Ах ты, сволочь! — вдруг завопил Том, наваливаясь на Арчи и ударяя его коленом в живот. — Это ты во всем виноват. Из-за тебя нас обоих убьют!

Арчи отчаянно дергался, стараясь выбраться из-под Тома; он выгибал спину, словно борец, пытающийся разорвать захват.

— Если кто виноват, так это ты, — кричал он, — я уговаривал тебя остановиться!

Гехт повернулся к ним, на его лице застыло полнейшее безразличие.

— Очень скоро у вас будет полно времени для возни.

Он сделал шаг вперед и положил руку Тому на плечо, чтобы оторвать его от Арчи. Том резко повернулся и впился зубами в мясистый треугольник между большим и указательным пальцами. Гехт взвыл от боли.

Витюша между тем зашла за спину охраннику, который внимательно следил за возней. Тщательно прицелившись, она изо всех сил ударила его по затылку. Он крякнул и рухнул на землю.

Услышав это, Гехт резко развернулся, прижав окровавленную руку к груди, а другой пытаясь выхватить пистолет. Лежа на земле прямо перед ним, Арчи выбросил вперед ногу и попал ему по руке. Гехт выронил пистолет, и он со звоном отлетел в сторону. Рыча, словно подстреленный зверь, Гехт бросился на Витюшу и, преодолев разделявшее их расстояние за долю секунды, обрушил ей на голову мастерски выверенный по силе и точности удар.

Поверженная Витюша сумела все же нанести ответный удар — она лягнула его в пах, и он, взвыв от боли, тяжело опустился на пол, но тут же заметил невдалеке свой тускло поблескивавший на полу пистолет и попытался подползти к нему на четвереньках.

Заметив это, Том с огромным трудом поднялся на ноги, цепляясь чуть ли не зубами за стену, и, изловчившись, прыгнул Гехту на спину, опершись на раненую руку, от чего из глаз у него посыпались искры. Усилия Тома были напрасны: Гехт легко сбросил его на землю и продолжал ползти к своему пистолету. Но время было выиграно: Витюша успела вскочить на ноги и в последний момент выхватила пистолет прямо из-под руки Гехта.

Она шагнула к Гехту, чьи глаза по-прежнему пылали ненавистью, и наставила на него его же пистолет, дуло которого оказалось в нескольких сантиметрах от носа хозяина. Затем молниеносным движением сверху вниз она ударила Гехта рукояткой по темени. Он уткнулся лицом в земляной пол.

— Боже, как я рад тебя видеть, — проговорил Том, пытаясь отдышаться.

— А ведь мы просили вас не соваться в шахту. — Улыбнувшись, она вытащила из ножен на щиколотке нож и разрезала путы, освободив его руки.

— А где ты раздобыла этот прикид? — спросил Арчи, когда она присела рядом с ним и одним ударом разрезала импровизированные наручники.

— Один из подручных Фельца решил отлить, но оказался слишком близко от меня, а это рискованно. — Она снова улыбнулась. — Слава Богу, размер подошел.

— А как вы узнали, что мы здесь? — спросил Том.

— Я-то нет, а вот Доминик догадалась, что вы должны быть здесь. Сказала, что вы оба не устоите перед соблазном. Вам, можно сказать, повезло, что она так хорошо изучила вас обоих.

— А где она? — Том поглядел вокруг с тревогой и надеждой, как будто ожидал, что она прямо сейчас и выскочит из темноты. — Ведь с ней все в порядке, так?

— Она пошла назад, к дому того старика, — позвонить в ФБР по номеру, который ты ей дал. Сказала, что вроде бы видела там подведенный к дому телефонный провод. Ладно, давай выбираться отсюда.

— Погодите, — твердо сказал Том, останавливая Витюшу и Арчи, — мы не можем так это оставить. Стоит только Фельцу выбраться отсюда вместе с захваченным ураном, мы о нем не услышим до того момента, когда будет слишком поздно.

— Ты прав, — кивнул Арчи, — но ведь нас только трое, а их там больше двадцати. Что ты думаешь предпринять?

Наступила пауза, во время которой Том лихорадочно обдумывал варианты. В конце концов, взглянув на распростертое на земле мощное тело Гехта, он воскликнул:

— Детонатор! Мы можем взорвать заложенные им заряды и обрушить шахту, чтобы задержать их до приезда полиции. Обыщите его. Пульт должен быть при нем.

Арчи перевернул Гехта на спину и обыскал его, найдя в одном кармане пульт, а в другом сложенный листок бумаги. Он разгладил листок на полу и осветил фонариком.

— Это схема закладки зарядов. Пронумерованы от одного до четырех. Похоже, по паре в каждом туннеле, один у входа и один на подходе к залу.

— Это значит, что, если мы взорвем заряды второй и третий, мы закупорим зал с обеих сторон, так надо понимать?

— Я не эксперт-взрывотехник, — пожал плечами Арчи, — но полагаю, что именно так.

— Что ж, этого мне вполне достаточно, — кивнул Том, — тогда давайте выбираться отсюда, а потом взорвем. Мы не должны позволить Фельцу разгрузить вагон.

— Между прочим, в туннеле в момент взрыва могут оказаться люди, — заметил Арчи, — и они наверняка погибнут.

— Я понимаю. — Том сжал губы. — Но если мы сейчас не остановим Фельца, погибнут миллионы.

Они намеревались было уйти, но Ренуик, который до сих пор взирал на происходящее молча, взмолился:

— Томас, мальчик мой дорогой, ты ведь не бросишь меня, верно?

— Не брошу? — сухо переспросил Том. — Еще как брошу.

— Они убьют меня, ты же знаешь.

— Отлично. Освободят меня от лишних хлопот, — вставил Арчи.

Ренуик не обратил на него внимания, заискивающе заглядывая Тому в глаза.

— Если ты не поможешь мне, это будет как если бы ты сам нажал на курок. Не делай этого, Томас. Вспомни то время, когда мы были друзьями. Вспомни все то хорошее, что между нами было.

— Не слушай его, Том, — предупредил его Арчи, — он пытается воздействовать на твою подкорку. Пускай сгниет тут, гад.

— Ответь на мой вопрос. — Том подошел к Ренуику, прислонившемуся спиной к стене. — Знал мой отец, кто ты такой? Работал он на тебя?

— Отпусти меня, и я скажу.

Том покачал головой:

— Нет. Никаких сделок больше не будет. Это конец. — Он сунул руку в карман Ренуика и вытащил золотые карманные часы «Патек Филипп», которые продемонстрировал ему Ренуик несколько дней назад. — Я возьму это, — сказал он, мельком взглянул на часы и опустил их в карман куртки, — тебе они больше не понадобятся.

Они бегом бросились в туннель и бежали, пока наконец сначала черный прямоугольник, а затем и фосфоресцирующий отсвет снега в бледном лунном свете не подсказали им, что они уже где-то близко к выходу. Пару секунд спустя они выбежали на свежий воздух и на мгновение почувствовали головокружение и дурноту.

— Ну что, готовы? — спросил Том, прячась за широким стволом дерева и сжимая в правой руке детонатор.

Они кивнули, но почему-то невесело. Он нажал кнопку включения и вытянул антенну — рядом с каждой из четырех пронумерованных кнопок загорелись красные огоньки.

— Номер два и три, — напомнил ему Арчи, — это запечатает зал с обеих сторон. Номер два и номер три.

— Понял.

Том нажал кнопку номер два. Издалека до них донесся глухой удар, и они почувствовали, как содрогнулась земля, а сверху, с еловых верхушек, разом осыпались наземь снежные шапки. Из туннеля вырвался сильный порыв ветра и спутал Витюшины смоляные пряди.

— Теперь номер три, — тихо шепнула она.

Том нажал кнопку номер три. На этот раз грохот был намного сильнее, он был похож на могучий горловой рык и становился все страшнее и громче, пока наконец из жерла туннеля не вырвалось облако дыма и пыли, окутавшее все вокруг. Постепенно дым рассеялся, и они сделали несколько шагов в сторону входа; в воздухе по-прежнему стоял столб пыли.

— Рация с тобой, Витюша? — спросил Том. — Давай свяжемся с Доми, выясним, удалось ли ей добраться до шале и позвонить куда надо.

Витюша вытащила из кармана переговорное устройство и перебросила его Тому. Том включил его и ввел код доступа, который позволял ему настроиться на условленную волну. Но прежде чем он успел заговорить, прозвучал выстрел.

Он инстинктивно пригнулся, а затем заполз за большой, покрытый снегом валун. Мгновение спустя там же оказался и Арчи; две пули потревожили снег рядом с ними, не причинив вреда.

— А где Витюша? — спросил встревоженный ее отсутствием Том.

— Не знаю, — выдохнул Арчи, — жива, дай Бог, просто нам ее не видно.

Том чуть-чуть высунул голову из-за дерева, и сердце у него упало: где-то ярдах в двадцати он увидел сначала ступню, а потом и всю ногу. Витюша лежала ничком, ее голова была повернута в его сторону, и она смотрела прямо на него.

— Она ранена, — мрачно сказал Том и несколько раз в сердцах ударил кулаком по насту.

— Жива?

Том вытянул шею, чтобы посмотреть. Она медленно приподняла руку, рот ее был приоткрыт, но она не произнесла ни звука.

— Еле-еле. — Пуля ударила в камень прямо над его головой, и он едва успел спрятать голову — раздался второй выстрел, и над камнем взорвался снежный фейерверк. — Но кто это, черт возьми? И откуда палят?

Арчи осторожно выглянул с другого бока валуна.

— Это Гехт.

— Гехт! Проклятие! — Том стукнул себя по лбу, кляня себя за то, что не связал Гехта. — Что же нам делать?

— Хороший вопрос, — заметил Арчи под аккомпанемент целой серии выстрелов. — Действовать надо до того, как он поймет, что мы безоружны. Мы беспомощны, как котята.

— А как насчет четвертого заряда? — внезапно осеняю Тома.

— Что-что?

— Четвертый заряд. Ты же сказал, что он заложен где-то вблизи от выхода. Если взорвем его, Гехту крышка.

— Да, но у кого детонатор?

— У Витюши, — ответил Том, — она взяла его у меня, когда передала рацию.

— Ладно, — медленно произнес Арчи, — тогда я отвлеку его внимание — и огонь — на себя, а ты ползи и оттащи ее в безопасное место, а заодно и прихвати детонатор.

— Не пойдет, — Том покачал головой, — это слишком опасно.

— Не намного опаснее, чем сидеть здесь и ждать, когда нас накроет Гехт. К тому же она может умереть от потери крови.

— Ладно, — нехотя согласился Том, — но будь предельно осторожен.

— Не волнуйся, буду — усмехнулся Арчи, — удачи тебе и до встречи.

Неожиданно Арчи, втянув голову в плечи, вскочил и кинулся вправо, к ближайшему дереву. В то же мгновение из жерла туннеля раздалась автоматная очередь, пули свистели в воздухе и со стуком впивались в ствол или с шипением в снег. В это время Том выкатился из-за другого бока валуна и по-пластунски пополз в сторону Витюши; эти пять секунд показались ему вечностью.

Внезапно стрельба прекратилась, и, оказавшись посреди поляны, Том с опаской глянул на вход в туннель. Гехт смотрел прямо на него, на иссеченном шрамами лице застыла издевательская ухмылка, в вытянутой руке блеснул пистолет. Том на мгновение застыл, словно загипнотизированный горящими глазами Гехта. Но тут он заметил, как от стены туннеля за спиной Гехта отделилась человеческая тень. В руке ее сверкнул кинжал. Ренуик.

С нечеловеческим воплем Ренуик прыгнул на Гехта сзади, вонзив кинжал ему в поясницу. Гехт дико взвыл от боли, выронил пистолет и потянулся к пояснице, а затем поднес окровавленную руку к лицу. Продолжая вопить, он повернулся к Ренуику и пошел на него, словно раненый медведь на задних лапах. Ренуик продолжал наносить удары: первый пришелся Гехту наотмашь в предплечье, другой — в бедро, но Гехт, похоже, ничего не замечал: он надвигался на Ренуика, а потом рухнул на него, нанося беспорядочные удары. Они сцепились и покатились по земле, исчезнув из виду в туннеле.

Том приподнял голову Витюши, и она улыбнулась ему. Он повернул ее на бок и увидел на снегу — в том месте, где пуля угодила ей в ягодицу, — огромное кровавое пятно.

— Лежи здесь, — приказал он с притворной улыбкой. — Доми сейчас приведет подкрепление. А потом мы отправим тебя домой.

— Нет, домой я не вернусь, — отрезала она.

— Вернешься, — возразил Том, — мы тебя подлечим. Все будет нормально.

— Я никогда не вернусь назад. Я позаботилась об этом заранее. С прошлой жизнью покончено.

— Как же так?

— У меня есть деньги. Я выхожу из игры.

— Правильно делаешь, — сказал Том, и глаза его наполнились слезами — он увидел, как расползается под ней кровавое пятно.

— Ты же сам мне говорил — никогда не поздно, — проговорила она, улыбаясь.

Том ничего не ответил, к горлу подкатил ком — он видел, что жизнь покидает ее.

— Держи. — И она передала ему детонатор.

Том молча взял его, и вдруг, вероятно, собрав последние силы, она обняла его за шею, притянула к себе и поцеловала в губы.

— Спасибо, — прошептала она, и рука ее скользнула вниз — по его плечу к кисти, в которой он сжимал взрыватель. Одновременно она опустила веки и нажала четвертую кнопку.

На этот раз взрыв прозвучал оглушительно, и свод над входом в шахту рухнул, осколки камня со свистом полетели в разные стороны. Том бросился на землю, пытаясь прикрыть своим телом Витюшу. Горячее дыхание взрыва опалило его щеки, земля качалась и стонала под ним, деревья угрожающе скрипели и корчились, будто от боли.

Эхо улеглось и стихло, но в воздухе, словно густой туман, по-прежнему висело облако пыли и дыма, отчего у Тома першило в горле и слезились глаза. Он услышал крики и увидел, как на поляну выбежала Доминик в сопровождении группы из десяти вооруженных австрийских полицейских.

Том поглядел на бледное лицо Витюши. Улыбка застыла на ее губах.

В мягком лунном свете огромная лужа крови на снегу казалась черной и блестела, как зеркало.

Аккуратный прямоугольный холмик сырой земли над ее могилой резко выделялся на фоне белого снега, напоминая тонкий черный перст. На горизонте дымили заводские трубы; грязно-серый дым бесцельно поднимался вверх, к солнцу, а там превращался в роскошное розово-багряное облако, устремлявшееся в бездонные небеса.

— Все-таки она молодец, согласен? — пробормотал Арчи, затягиваясь очередной сигаретой.

— Да, — грустно кивнул Том, — ничего не скажешь.

Они помолчали.

— А ты ей нравился, знаешь?

Том грустно улыбнулся:

— Она мне тоже.

Снова молчание.

— Гехт не дал ей шанса.

— Не дал. — Том переступил с ноги на ногу и решил переменить тему: — О Дмитрии что-нибудь слышно?

— Бейли позвонил мне вчера вечером. Пока ни слуху ни духу. Но надо думать, этому гаду повезло: скорее всего он уже был снаружи, когда мы подорвали первый заряд.

— Кто-нибудь выжил?

— Шестнадцать человек. Четыре трупа. Вероятно, они оказались в туннеле, когда мы взорвали первые два заряда.

— А Ренуик и Гехт?

— Сгинули без следа. Вероятно, до сих пор там. Копают.

— А что насчет урана? С ураном-то что будет?

— По словам Бейли, германское и австрийское правительства сейчас обсуждают, что с ним делать.

— Иными словами, грызутся по поводу того, кому он принадлежит. — Том понимающе хмыкнул. — Все течет, но ничего не меняется.

Они еще немного помолчали.

— А что этот Бейли? Вышел сухим из воды? — спросил Том.

— Кажется, его переводят в Нью-Йорк. С повышением.

— Ну, дай ему Бог. — Том одобрительно кивнул: — А Виджиано?

— Назад, в Солт-Лейк-Сити. Скорее всего разжалуют в регулировщики.

— Это еще если повезет, — рассмеялся Том.

— Да, Бейли сообщил мне, что на днях ему звонила Дженнифер Брауни. Спрашивала про тебя. Вероятно, где-то прослышала, что ты в этом деле не последняя пешка. Говорит, кто-то ей позвонил, может, сам этот Виджиано.

— И? — нарочито бесстрастно произнес Том, опустив глаза на землю.

— Может, тебе стоит ей звякнуть. Да знаю, знаю, я не раз цеплялся к тебе по ее поводу — что она федералка и прочее, но в паре вы работали и смотрелись неплохо — это факт. А вся эта бодяга насчет твоего отца и Ренуика да еще Витюша…

— Катя. Ее звали Катя, — аккуратно поправил его Том.

— Да ладно. Главное то, что это лупит тебе по мозгам. Может, тебе отпуск взять или что-то в этом роде. Могли бы поехать куда-нибудь вместе. Что ты, собственно, теряешь?

— Ты видишь все это, Арчи? — Том показал на могильные камни вокруг. — Вот что я теряю, дружище. Я провел слишком большую часть своей жизни на кладбищах. Я похоронил слишком многих из тех, кого знал и любил. Выходит, что так проще. Тебе не придется оплакивать то, чего у тебя никогда не было.

Том присел на корточки и взял пригоршню земли. Он потер ее пальцами, и крохотные льдинки посыпались на землю, посверкивая на солнце. Затем он поднялся и с неожиданной злостью отшвырнул ком земли в сторону.

— Пойдем-ка лучше выпьем по одной.

— Это можно, — кивнул, грустно улыбнувшись, Арчи, — да и по второй и третьей тоже.

Он бросил окурок на землю, огонек вспыхнул на мгновение — и погас.