Повесть «Оборона Дурацкого Брода» структурно представляет собой сборник из шести новелл-«снов», посвященных вариантам решения, казалось бы, простенькой тактической задачи по обороне английским пехотным взводом речного брода от окрестных бурских партизан, и настолько великолепно осветила в тексте парадигму «Уставы пишутся кровью» и важность подготовки младшего офицерского состава к самостоятельному ведению боевых действий, что уже практически сотню лет периодически переиздается и по факту является обязательной к изучению в военных учебных заведениях англоязычных государств.

Написанная Суинтоном в 1904 году и в настоящий момент уже практически бессмертная в определенных кругах, повесть «The Defence of Duffer’s Drift» вызвала к жизни довольно многочисленные произведения его последователей, ни один из которых, как и сам Суинтон, в России официально не переводился.

Лейтенант Бэксайт Фортот[1] (для друзей просто БФ) должен во главе усиленного взвода из 50 человек удержать Дурацкий Брод, единственную пригодную для колесного транспорта переправу через реку Силлиаасвогель[2]. Вот он, шанс для лейтенанта, окончившего офицерские курсы и сдавшего все экзамены, покрыть себя славой!

«Сейчас, если б мне только поручили большое дело, – говорит БФ, – вроде битвы при Ватерлоо, или при Седане, или при Булл-Ран – я прекрасно знал бы, что делать, ведь я все это зазубрил…»

Хотя порученное БФ задание и кажется довольно простым, его противники-буры подкидывают одну проблему за другой; но вы, проницательный читатель, быстрый разумом и острый интеллектом, конечно же, догадаетесь, чем решится схватка, еще прежде, чем прозвучит первый выстрел.

Буры («фермеры» по-голландски) впервые заселили территорию нынешней Капской провинции (Южно-Африканская Республика) в 1652 году. После того как в 1806 году Британская империя аннексировала эту территорию, многие буры покинули в ходе «Великого трека» эти места и создали свои государства: Республику Наталь, Свободное Оранжевое Государство и Трансвааль. Финансовые ограничения, создаваемые британцами, а также открытие месторождений золота и алмазов подпитывали враждебность между бурами и британцами, что вылилось в Южно-Африканскую, или Англо-Бурскую, войну, длившуюся с 1899 по 1902 г.

Изначально буры превосходили британцев численно, были хорошо оснащены и смогли одержать в прилегающих к их территориям районах впечатляющие победы. И хотя в конечном итоге буры были вынуждены сдаться, широкомасштабные и скоординированные партизанские действия сильно отсрочили победу британцев. В итоге они закончили войну, методично уничтожив бурские партизанские отряды, а боевые действия в мае 1902 г. прекратил Феринихингский мирный договор. Великобритания аннексировала бурские государства и восемь лет спустя преобразовала их в Южно-Африканский союз.

Эта история, что явилась мне во сне, посвящается «золотой молодежи» и «диванным полководцам» британской нации, особенно самым юным, что только начинают свой путь. В ней собраны действительные воспоминания о том, что делалось – или не делалось – в Южной Африке в 1899–1902 гг. Я надеюсь, что приданный повести фантастический флёр поможет подчеркнуть необходимость применять на практике некоторые старые принципы военного дела и продемонстрирует, что может произойти, даже в ходе небольшой операции, если их не применять. Как часто в минуты напряжения об этих принципах забывали, лишь тогда осознавая, к каким ужасным последствиям это ведет, когда их являла сама жизнь. Если эта повесть, возбудив воображение читателя, позволит в будущем предотвратить хотя бы один случай такого пренебрежения основами, значит, она написана не напрасно. Эти сны суть не предупреждение, а всего лишь ограниченное описание опыта, который мы получили в борьбе с конкретным противником в конкретной стране, и выведенные из этого заключения. Однако из них не сложно при необходимости вывести рекомендации, подходящие для другой страны и другого противника, использующего другие методы и другое оружие.

Буры из Блумфонтейна идут на войну

Стоя на берегу реки возле Дурацкого Брода, глядя на поднятые уходящей на юг далекой колонной красноватые клубы пыли, медленно превращающиеся в золотые под лучами послеполуденного солнца, чувствовал я себя одиноко и даже довольно уныло. Было только три часа дня, и вот он я брошен нашими войсками на берегу реки Силлиаасвогель с отрядом из пятидесяти рядовых и унтер-офицеров и с приказом удержать брод. Это была важная переправа – единственная на несколько миль вверх и вниз по реке, по которой мог проехать колесный транспорт.

Река в это время была мелководной и ползла ленивым ручейком по самому дну своего русла меж крутых, почти вертикальных берегов, по всем прикидкам для повозок слишком крутых на любом участке, кроме самого брода. Берега от края реки до вершины и на некоторое расстояние дальше были густо покрыты колючими растениями и кустами, создавая непроглядную полосу. Также берега были изрыты небольшими оврагами и ямами, которые намывала река, когда разливалась, и соответственно были довольно неровными.

Карта 1. (1) Река Силлиаасвогель, (2) Брод, (3) Обломная гора, (4) Обережный холм, (5) Инцидентамба, (6) Крааль

Где-то в двух километрах к северу от брода высилась скалистая столовая гора, а где-то в миле к северо-востоку находилась типичная для этих мест сопка – копье, покрытая кустами и усеянная булыжниками, крутая с южной стороны, но плавно спускающаяся с северной; с ближней стороны сопки располагалась ферма. Где-то в километре к югу от брода стоял выпуклый и ровный холм, напоминавший вывернутый наизнанку котлован, увенчанный редкими россыпями булыжников. На вершине располагался каффирский крааль, состоящий из нескольких глинобитных хижин с соломенными крышами. Между рекой и холмами на севере раскинулся открытый и практически ровный вельд; на южном берегу вельд был более холмистым, но столь же открытым. Вся местность была усеяна крупными термитниками.

Карта 2

Мне было приказано любой ценой удержать Дурацкий Брод. Скорее всего, в течение трех-четырех дней должна подойти колонна наших войск. Возможно, за это время меня атакуют, но это маловероятно, поскольку никаких сведений о том, чтобы на ближайшие сто миль был какой-то противник, не было. Сообщалось, что у буров есть пушки.

Дело казалось довольно ясным, хотя истинную суть последней части вводной я тогда еще не осознавал. Хотя меня и окружало полсотни достойнейших людей, я чувствовал себя несколько одиноко, словно меня бросили в этом безграничном вельде; но мысль о возможной схватке наполняла меня, как и (я был совершенно уверен) моих людей, боевым рвением. Наконец-то, шанс, о котором я столько мечтал! Это был мой первый «выход в свет», я впервые самостоятельно командовал подразделением и твердо настроился довести дело до самого конца. Я был молод и неопытен, это правда, но я с отличием сдал все экзамены, мои отважные бойцы готовы продолжить традиции своего славного полка, и я знал, что они исполнят все, чего я только от них потребую. У нас к тому же был хороший запас патронов, провианта, а также заступы, лопаты, мешки с песком и тому подобное – которые, признаться, мне всучили едва ли не насильно.

Я оглядел наш отважный маленький отряд, и перед моим внутренним взором предстали картины безумной и кровавой битвы – стрельба до последнего патрона, очарование холодной стали штыков, в итоге – победа и… но тут сдержанное покашливание за спиной вернуло меня к реальности, напомнив, что главный сержант ожидает приказов.

После секундного размышления я решил разбить наш маленький лагерь сразу к югу от брода, поскольку там было небольшое возвышение, и как я знал, для лагеря, если только это возможно, следует выбирать именно возвышение. Более того, оно было довольно близко к броду, что также говорило в пользу этой позиции, ведь все знают, что если вам велено охранять нечто, вы как можно ближе к нему выставляете сторожевой пост и, по возможности, прямо на охраняемую точку ставите часового. Также выбранное мной место с трех сторон окольцовывала «подковой» река, создавая тем самым своего рода ров, или, как это говорится в книгах, «естественное препятствие». Поистине, мне повезло, что в моем распоряжении оказалась столь идеальная позиция – хоть умри, не сыщешь лучше.

Я заключил, что так как на сотню миль вокруг противника нет, то нет и нужды до следующего дня приводить лагерь в состояние полной боевой готовности. Кроме того, людей вымотал долгий переход, и стоит дать им, не напрягаясь излишне, обустроить лагерь, аккуратно сложить все сваленные как попало припасы и инструменты и успеть поужинать до темноты.

Члены бурского коммандос, около 1899 г.

Между нами говоря, от мысли, что оборонительные мероприятия можно отложить до завтра, я испытал большое облегчение, поскольку вопрос, а что же нужно делать, несколько ставил меня в тупик. Собственно, чем дольше я размышлял, тем озадаченнее становился. Единственное, что я тогда мог вспомнить о построении обороны, – это как завязать простой кноп и сколько нужно времени, чтобы срубить яблоню шести дюймов в диаметре. Увы, особо полезными в данной ситуации эти важные знания не выглядели. Сейчас, если б мне только поручили большое дело, вроде битвы при Ватерлоо, или при Седане, или при Булл-Ран, я прекрасно знал бы, что делать, ведь я все это зазубрил и сдал по ним экзамены. Я знал, как выбрать позицию для дивизии или даже армейского корпуса, но при этом – вот странность! – глупая маленькая лейтенантская игра в оборону переправы небольшим отрядом оказалась наиболее каверзной задачкой. Я никогда по-настоящему не задумывался о таких материях. Впрочем, учитывая, как я наловчился управляться с армейскими корпусами, нет сомнений, что решить ее будет легче легкого, стоит лишь немного подумать.

Отдав все приказы по текущим задачам, я решил осмотреть близлежащую местность, но на мгновение задумался, в каком направлении пойти; лошади у меня не было, так что обойти все вокруг до темноты я бы никак не смог. Чуточку поразмыслив, я сообразил, что, конечно, пойти надо на север. Главные силы противника где-то на севере, значит, север – это мой фронт. Я, конечно же, знал, что у меня должен быть фронт, поскольку на всех схемах, которые я когда-то рисовал, и на всех экзаменах, которые сдавал, всегда был фронт – или «место, откуда появляется противник». И конечно, какого часового ни спроси, он обязан знать, где у него «фронт» и «район патрулирования». Итак, север – это мой фронт, восток и запад – фланги, где может быть противник, а юг – мой тыл, где противника, естественно, нет.

Решив, к собственному удовольствию, эту трудную проблему, я поплелся вперед, прихватив полевой бинокль и, конечно, мой «кодак». Путь мой лежал до ярко-белых стен маленькой голландской фермы, примостившейся под сопкой-«копье» на северо-востоке. Это была довольно уютная южноафриканская ферма, окруженная эвкалиптами и фруктовыми деревьями. Не дойдя до нее где-то четверть мили, я встретил хозяина, господина Андреаса Бринка, лояльного либо приведенного к покорности бурского фермера, и его сыновей, Пита и Герта. Бринк был очень милый человек, с приятным лицом и длинной бородой. Он упорно называл меня «капитаном», и я, чтобы не путать его лишний раз, подумал, что незачем его поправлять – тем более мое производство в ротные командиры маячило не так уж и далеко. У этих троих был целый ворох помятых и запачканных «пропусков» от буквально каждого военно-полицейского начальника в Южной Африке, каковые они принялись мне показывать. Я даже и не подумал спрашивать у них документы, и это произвело на меня впечатление; должно быть, решил я, эти люди пользуются здесь особым уважением, раз им выдали столько бумаг. Они проводили меня до фермы, где нас встретили замечательная жена Бринка и несколько его дочерей; они напоили меня молоком, что после долгой дороги в пыли было очень кстати. Все в этой семье либо говорили, либо понимали по-английски, так что у нас вышла хорошая дружеская беседа, в ходе которой я узнал, что вокруг на много миль нет никаких бурских коммандос и что вся семья сердечно надеется, что они и не появятся, что Бринк целиком и полностью верен Британии и был совершенно против войны, а в бурское ополчение его вместе с обоими сыновьями забрали когда-то насильно. Лояльность Бринков была очевидна, поскольку на стене висела олеография королевы, а одна из девчонок, когда я вошел, как раз играла на фисгармонии наш государственный гимн.

Фермера и его сыновей очень заинтересовала моя экипировка, особенно новехонький, последнего образца полевой бинокль, который они с большим удовольствием испробовали, то и дело восклицая: «Allermachtig!»[5] Очевидно, он им очень понравился, а вот в моем «кодаке» они никакого толку на войне не видели, даже после того, как я сделал их семейное фото. Смешные, простые ребята! Они попросили и получили от меня разрешение продать в нашем лагере молоко, яйца и масло, и я двинулся своей дорогой, радуясь про себя, как замечательно повернулось дело и для меня, и для моих солдат, которые уже несколько недель такой роскоши даже и близко не видели.

Дальнейшая прогулка прошла без приключений. Я немного побродил по округе, а потом направил свои стопы обратно, в сторону тянущихся в безветренном воздухе вертикально вверх тонких голубых струек дыма, по которым легко можно было найти мой маленький аванпост, и безмятежность картины переполнила меня. Пейзаж купался в теплых прощальных лучах заходящего солнца, делавших многочисленные возвышенности еще контрастнее, и тишь надвигающегося вечера нарушало лишь далекое мычание волов да расплывчатые и веселые шумы, доносящиеся из лагеря – становящиеся громче по мере моего приближения. В приятном расположении духа я неспешно шагал и думал над теми довольно любопытно звучащими местными топонимами, которые мне назвал господин Бринк. Сопка над его фермой называлась Инцидентамба, столовая гора в двух милях к северу звалась Обломной горой, а плавно поднимающийся холм на южной стороне неподалеку от брода – Обережным холмом. Все было хорошо, когда я вернулся, мои люди как раз ужинали. Добрый голландец с апостольским лицом и долговязые Пит и Герт были уже здесь, окруженные толпой людей, которым по непомерным ценам сбывали свой товар. Троица бродила по лагерю, живо всем интересуясь и задавая умные вопросы о британских силах и общем положении дел. Было видно, что появление по соседству британского аванпоста принесло им большое облегчение. Они даже не обиделись, когда кто-то из наших грубиянов обозвал их «проклятыми голландцами» и отказался с ними общаться или покупать их «жратву». Перед наступлением темноты голландцы ушли, пообещав вернуться завтра со свежими припасами.

Я выписал приказы на завтра – в частности, вырыть вокруг лагеря несколько траншей, занятие, которое, как я знал, мои люди как честные британские солдаты очень не любили и считали потогонкой – и направил двух часовых, одного у брода и второго чуть вниз по реке, обустроить наблюдательные посты на берегу.

Британская империя в 1898 г.

Когда все отправились на боковую и лагерь был почти безмолвен, было весьма приятно слышать каждые полчаса крики часовых: «Номер первый – все спокойно! Номер второй – все спокойно!» По этим крикам я мог понять, где они находятся, и знал, что они на посту. Около полуночи я обошел наблюдательные посты и был рад увидеть, что часовые бдительно несут службу и что, поскольку ночь стояла холодная, оба стража разложили по костру. Силуэт часового на фоне веселого пламени костра – ясно видимый всем вокруг символ того, что здесь всегда начеку стоит британский солдат. Четко обрисовав им задачи, указав, где их «фронт», докуда простирается их «район патрулирования» и т. п., я отправился спать. Зажженные часовыми костры, помимо удобства для них самих, оказались полезны и для меня, поскольку, дважды в течение ночи выглянув на улицу, я мог, даже не покидая палатки, ясно видеть их на своих постах. Наконец, я заснул. Мне снилась орденская лента с Крестами Виктории и орденами «За выдающиеся заслуги» и красные генеральские петлицы.

Внезапно, когда предрассветное небо засерело, меня разбудил хриплый крик: «Стой, кто идет…», оборванный безошибочно узнающимся бабахом маузеровской винтовки. Прежде чем я успел выскочить, хлопки «маузеров» загремели по всему лагерю, со всех сторон, перемешанные с чавканьем пуль, ударяющих в землю, свистом и треском свинцового града, рвущего палатки, и криками и стонами людей, раненых, когда они лежали в палатках или запнулись и свалились, пытаясь выбраться. Это была адская какофония. Кто-то из моих людей беспорядочно стрелял в ответ, но через мгновение все было кончено, и когда я выполз из палатки, все вокруг уже кишело бородатыми мужчинами, стреляющими сквозь колышущуюся ткань. В эту секунду меня, видимо, ударило по голове, поскольку больше я ничего не видел, пока не пришел в себя, сидя на пустом ящике, рядом с одним из моих солдат, перевязывавшим мою сочащуюся кровью голову.

Мы потеряли 10 человек убитыми, включая обоих часовых, и 21 ранеными; у буров был один убитый и двое раненых.

Позднее, пока по требованию не злого, но очень неопрятного бурского командира я с тоской стягивал с себя модный крапчатый теплый жилет, связанный для меня сестрой, я заметил наших вчерашних друзей, ведущих с «бюргерами» оживленный и теплый разговор. У «папы», к моему удивлению, были винтовка и нагрудный патронташ – и мой новенький бинокль. Бринк смеялся, указывая на какую-то лежащую на земле вещь, которую он в конце концов пнул ногой. В ней, к своему ужасу, я узнал мой бедный фотоаппарат. Здесь, полагаю, мой разум куда-то поплыл, и я лишь шептал латинские строчки, любимое занятие когда-то в школе, но с тех пор давно забытое… «Timeo Danaos et dona ferentes…»[6] … когда внезапно в мои мысли ворвался голос вельдкорнета: «И бриджи тоже снимайте, капитан».

Прошагав весь день, без носков и в чужих ботинках, я имел возможность подумать о многом, помимо моей больной головы. Вид длинной, с пушками, колонны буров, сумевших так легко переправиться через брод, порученный моей охране, служил постоянным напоминанием о моем провале и моей ответственности за те ужасные потери, что понес мой бедный отряд. Я постепенно разузнал у буров то, о чем уже сам частично догадался, а именно что их проводил к нашему лагерю мой друг Бринк; в темноте они подползли по кустам на берегу реки, окружили его и аккуратно подметили позиции наших двоих бедняг-часовых. Их буры моментально застрелили, прежде чем те подняли тревогу, и сквозь густой растительный покров с трех сторон рванулись в лагерь.

К вечеру боль в голове стала сильнее, и ее ритмичная пульсация как будто начала что-то значить. Каждый удар словно вколачивал в мой мозг один из уроков, которые я усвоил, размышляя над этим провалом:

1. Не откладывайте принятие оборонительных мер на завтра, так как это важнее, чем комфорт ваших людей или аккуратное обустройство лагеря. Выбирайте позицию для лагеря в первую очередь из оборонительных соображений.

2. В военное время не позволяйте случайным людям вражеского племени шататься по всему вашему лагерю, как бы добры и угодливы они ни были, не позволяйте загипнотизировать себя многочисленными «пропусками» и не начинайте тут же им доверять.

3. Не позволяйте часовым являть свою позицию всему миру, и врагу в том числе, стоя в ярком сиянии огня и крича на всю округу каждые полчаса.

4. Если этого можно избежать, не стоит находиться в палатках, когда их рвут пули; в такое время одна лунка в земле стоит многих палаток.

После того как эти выводы вдолбились в мой ум миллионы и миллионы раз, так что я ни за что не смог бы их забыть, случилась странная вещь – словно стеклышки в калейдоскопе переменились, и мне приснился другой сон.

И вновь я выброшен на берегу у Дурацкого Брода, с тем же приказом, что уже описал, и таким же отрядом, правда, состоящим из совершенно других людей. Как и раньше, и во всех последующих случаях, у меня было вдосталь запасов, патронов и инструментов. Наше положение было в точности таким же, как в предыдущем сне, но в голове моей вертелись четыре выученных тогда урока.

Поэтому, едва получив приказ, я, не теряя времени на любование пейзажем, заходящим солнцем или отправляющейся колонной, которая выгрузила наши припасы и вскоре исчезла, принялся работать над планом обороны. Я твердо намеревался, насколько сумею, воплотить усвоенные уроки в жизнь.

Чтобы никакие чужаки, дружественные или нет, не пробрались на наши позиции и не разнюхали, какую искусную оборону я собираюсь выстроить, я тут же выставил два поста охранения, по одному унтер-офицеру и три солдата на каждом, один на вершине Обережного холма, а второй посреди вельда, где-то в километре к северу от брода. Им было приказано наблюдать за округой, поднимать тревогу при приближении любой группы людей (появление буров было, конечно, маловероятно, но все равно не исключено), а также не позволить никакому одиночке, дружественному или нет, приближаться к лагерю. В случае неповиновения следовало немедленно открыть огонь. Если визитер желал бы продать нам какие-то продукты, их следовало отправить с одним из часовых, который потом вернулся бы с деньгами, но допускать посторонних в лагерь было запрещено при любых условиях.

Карта Южной Африки, 1899 г.

Организовав таким образом защиту от возможных шпионов, я принялся выбирать место для лагеря. Я выбрал то же место, что описывал в предыдущем сне, поскольку оно по тем же причинам казалось мне привлекательным. Если мы окопаемся, то, похоже, лучшей позиции вокруг не найти. Как только я очертил симпатичный маленький квадрат, в котором разместится наш лагерь, мы начали окапываться. Хотя север, разумеется, был фронтом, я счел, что лучше всего будет создать для противника мощное препятствие, выстроив круговую оборону. Большинству солдат было приказано рыть траншеи, что им не слишком понравилось, а несколько человек я отрядил обустроить лагерь и приготовить ужин. Для того количества людей, что были в моем распоряжении, траншея оказалась довольно длинной, а земля вдобавок – твердой, так что мы смогли закончить только к темноте. Измотанные за этот тяжелый день солдаты смогли выкопать неглубокую траншею и соорудить довольно низкий бруствер. Но все же мы теперь были, как по учебнику, «окопаны», что было просто замечательно, и траншея окружала весь лагерь, так что мы отлично подготовились к вражеской атаке, даже если она произойдет ночью или рано утром, что очень вряд ли.

Карта 3

За это время на наш северный аванпост вышла пара незнакомцев с фермы у подножия Инцидентамбы. Они хотели продать яйца, масло и прочее, что и было организовано в соответствии с моими распоряжениями. Солдат, который принес продукты, доложил, что старший голландец оказался замечательным человеком, просил передать его поклон, а также горшок масла и немного яиц в подарок, и спрашивал, не позволю ли я зайти в лагерь и побеседовать со мной. Но я был не такой дурак, чтобы пустить кого-то в свою крепость, и вместо этого, на случай если у голландца есть какие-то ценные сведения, отправился к нему сам. Единственными его сведениями оказалось, что вокруг нет никаких буров. Голландец оказался пожилым человеком с целой коллекцией «пропусков», но я не дал ему себя загипнотизировать этими бумагами.

Однако, поскольку гость выглядел дружелюбным и, вероятно, лояльным, я немного прошелся с ним в сторону фермы, чтобы заодно осмотреться вокруг. Когда стемнело, мы выставили два сторожевых поста возле того объекта, который я должен был охранять, то есть брода, на тех же позициях, что и в предыдущем сне. Однако на этот раз не было ни криков каждые полчаса, ни костров, а часовые получили приказ не окликать, а стрелять в любого, кого заметят за пределами лагеря. Часовые располагались внизу на берегу реки, так чтобы они могли вести наблюдение поверх берега и при этом не были открыты для чужих глаз.

Мы покончили с ужином, на закате погасили все костры, а с наступлением темноты скомандовали отбой – но спать устроились не в палатках, а в траншеях. Я обошел сторожевые посты, удостоверился, что наша ночевка организована как следует и что я не пренебрег никакими возможными мерами безопасности, и сам лег спать с чувством выполненного долга.

Бурская винтовка «Маузер» образца 1895 года. Оклендский музей. Новая Зеландия

Прямо перед рассветом произошло практически то же, что и в первом сне. Только теперь увертюрой схватки прозвучал выстрел нашего часового по кому-то, ползущему через кусты, и ответом ему был открытый по нам со всех сторон огонь в упор. На этот раз мы не позволили взять себя моментальным натиском, но беспрерывный град пуль хлестал со всех направлений, перед каждой траншеей, поверх бруствера и сквозь него. Стоило лишь поднять руку или высунуть голову, чтобы поймать сразу дюжину пуль – но, странное дело, мы никого не видели. Как печально заметил наш штатный острослов, мы бы увидели кучу буров, «если бы не кусты между нами».

Я тщетно пытался дотянуть до рассвета, чтобы мы смогли разглядеть противника и нанести ему урон в ответ, но мы уже потеряли столько человек и положение выглядело настолько безнадежным, что мне пришлось выкинуть белый флаг. К этому моменту у нас было 24 убитых и шестеро раненых. Как только показался белый флаг, буры прекратили стрелять и поднялись; казалось, что за каждым кустом или термитником в радиусе ста метров прячется по буру. Близкое расстояние объясняло потрясающую точность их стрельбы и огромное соотношение наших убитых (почти все из которых были застрелены в голову) и раненых.

Пока мы приходили в себя и готовились к переходу, меня поразило несколько вещей. Одной из них было то, что голландец, ранее приславший мне в подарок масло и яйца, вел самую дружескую беседу с командиром буров, который с искренней любовью называл его «Оом»[8]. Я также заметил, что здесь собрали всех мужчин-каффиров из ближайшего крааля и заставили их помочь перетащить повозки и пушки буров через брод, собрать нашу брошенную экипировку и вообще делать всяческую грязную работу. Эти самые каффиры выполняли свою работу с потрясающим рвением, и похоже было, что она им только в радость – никто не препирался, услышав приказ (обычно от нашего друга «Оома»).

И вновь я волок свои усталые, покрывшиеся волдырями ноги, вновь день казался вечностью, и вновь размышлял я над своим провалом. Все было очень странно: я сделал все, что знал, и все равно мы позорно угодили в плен, двадцать четыре человека погибли, а буры перешли брод. «Ах, БФ, мальчик мой, – думал я, – должно быть, кроме уже известных тебе уроков есть и другие, которые надлежит усвоить». Чтобы понять, что же я сделал не так, я принялся старательно обдумывать детали боя.

Бурам наверняка была известна наша позиция, но как им удалось приблизиться к нам в упор со всех сторон и не дать себя обнаружить? Какое гигантское преимущество они получили, разместившись для стрельбы за прибрежными кустами, где их было не увидеть, в то время как нам, чтобы высматривать противника, надо было выглядывать из-за бруствера – и именно там каждый бур нас и ждал. Похоже, в нашей позиции имелся некий изъян. И потому, что пули порой как будто пробивали бруствер навылет, и потому, что пули с одной стороны били в спину людям, защищавшим противоположную. И вообще потому, что излучина реки, «естественное препятствие», оказалась скорее для нас самих препятствием, а не защитой.

В итоге в моей голове оформились следующие уроки – некоторые совершенно новые, другие же дополняли предыдущие:

5. С современными винтовками, чтобы удержать переправу или другой местный объект, не обязательно сидеть на нем верхом (как будто его могут взять и унести), если только эта позиция не подходит для обороны по чисто тактическим соображениям. Может оказаться куда полезнее перенести свои позиции на некоторое расстояние от этой точки, подальше от непросматриваемых участков местности, которые позволяют противнику скрытно и не обнаруживая себя подползти на очень короткую дистанцию и открыть огонь с маскирующей его позиции. Будет лучше по возможности заманить противника на открытое пространство, в то, что называется расчищенным сектором обстрела.

Бруствер или укрытие, которые пробиваются выстрелами и при этом заметны, не защищают от пуль, а только их притягивают. Действительную пулестойкость можно легко проверить на практике.

Когда противник обстреливает вас с близкого расстояния и практически со всех сторон, от низкого бруствера и неглубокой траншеи будет мало проку – пули, которые не поразят защитников с одной стороны, поразят тех, что находятся с другой.

6. Мало просто не подпускать чужаков из враждебного племени к вашим укреплениям и при этом позволить им пойти к своим друзьям и рассказать о вашем существовании и местонахождении – даже при том, что у них не должно возникать искушения поделиться этим знанием. Есть, как пишут в кулинарных книгах, «другой рецепт», позволяющий сэкономить жизни. Соберите и тепло встретьте достаточное количество чужаков. Нафаршируйте их сведениями о том, что через несколько часов к вам подойдет большое подкрепление; добавьте гарнир из подтверждающих это деталей; приправьте виски или табаком по вкусу. Придется разориться на жирную и многословную ложь, зато вы обойдетесь без людских потерь.

7. Не дело позволять чернокожим лентяям[9] (даже если они нейтралы и братья) сидеть и ковыряться в зубах у себя в краале, пока усталые белые люди надрываются, пытаясь проделать большую работу за короткий срок. Христианский солдатский долг велит научить смуглого нейтрала достоинству труда и оставить его под стражей, чтобы он не пошел и не рассказал никому об этом.

Когда эти уроки, словно каленым железом, впечатались в мой мозг так, что забыть их не было ни малейшей возможности, произошло странное. Мне приснился новый сон.

Все тем же солнечным днем, в ровно таких же условиях, я стоял у Дурацкого Брода. Но теперь в моем мозгу циркулировали семь уроков вместо четырех.

Я немедленно выслал две группы, по одному унтер-офицеру и три солдата в каждой, на север и на юг, с приказом посетить все ближайшие фермы и краали и привести в наш лагерь всех здоровых мужчин и юношей-голландцев и всех мужчин-каффиров – если возможно, уговорив, если понадобится, заставив. Таким образом, новость о нашем прибытии не дойдет ни до каких бурских коммандос, которые могут быть поблизости, а заодно решится проблема рабочей силы. На вершине Обережного холма я приказал разместить небольшой наблюдательный пункт.

Буры с трофейными винтовками Ли Метфорда в руках

Я решил, что так как брод не может вскочить и убежать, то нет нужды разворачивать нашу позицию или сторожевые посты особо близко к нему, особенно если такая позиция рискует оказаться под обстрелом с близкого расстояния со стороны берега, подходы к которому плохо просматриваются и который служит отличным укрытием. Самым что ни на есть худшим решением представлялось расположиться внутри «подковы» речного русла, так как там противник смог бы практически нас окружить. Дальше на юг местность постепенно поднималась, и, соответственно, мой выбор пал на точку в 700–800 метрах к югу от брода, где я приказал вырыть траншею, обращенную примерно на север (фронт). Таким образом, перед нашим фронтом было где-то 800 метров открытого пространства. Как это заведено, мы начали рыть для 50 моих солдат траншею длиной где-то в 50 метров.

Некоторое время спустя вернулись наши дозорные, которые привели трех мужчин-голландцев и двух мальчишек, а также где-то тринадцать каффиров. Голландцы, главный из которых казался образованным и имеющим некоторый вес человеком, сперва запротестовали, когда мы выдали им инструменты и сказали выкопать для самих себя укрытие. Они показали мне пачку «пропусков», громогласно пообещали пожаловаться на нас генералу и даже направить запрос о наших «зверствах» в палату общин. На мгновение я застыл в нерешительности, поскольку тут же представил, что может случиться с вашим бедным БФ, если какой-нибудь депутат от Верхнего Тутинга поднимет эту тему; но Вестминстер был далеко, и я скрепил сердце. Наконец, они смогли оценить тот аргумент, что это все-таки ради их же блага, поскольку иначе, если нас атакуют, они останутся в открытом вельде.

Каффиры же явились долгожданной сменой для моих уставших людей. Они также вырыли в небольшой ложбине сбоку и позади нашей траншеи отдельный окоп для себя.

К вечеру у нас была весьма пристойная траншея – бруствер в верхней части имел толщину в 76 сантиметров и вполне, как я проверил на практике, держал пули. Наша траншея не вся была одной сплошной прямой линией, а ломалась под небольшим углом – я весьма коварно решил таким образом немного распределить наш огонь по сторонам. Но, разумеется, каждая половина траншеи была настолько прямой, насколько я мог добиться.

Диву даешься, каких усилий мне стоило заставить людей вырыть нормальную прямую траншею. Здесь я был весьма привередлив, поскольку слышал как-то о капитане, получившем строжайший выговор на учениях за то, что какой-то старший офицер счел его траншею «потерявшей равнение». Никто не мог гарантировать, что завтра какая-нибудь большая шишка не заявится нас проинспектировать, так что лучше было подготовиться ко всему.

Карта 4

К сумеркам я приказал сменить часовых на Обережном холме (там также вырыли окоп) и довести численность этого дозора до шести человек. После ужина я отдал приказы на следующий день и скомандовал отбой – прямо в траншее. Палатки мы не разбивали, так как устраиваться в них не собирались, и они лишь выдавали бы нашу позицию. Мы взяли наших пленников, точнее «гостей», под стражу, предоставив к их услугам одного часового.

Родезийские добровольцы покидают Солсбери для участия во Второй англо-бурской войне, 1899 год

Прежде чем заснуть, я провертел в голове свои семь уроков, и, как мне показалось, ничего, что могло потребоваться для победы, я не упустил. Мы окопались, у нас хорошая защита от стрелкового оружия, продукты и боеприпасы под рукой, в траншее, и бутыли для воды заполнены. С чувством удовлетворения и мыслью о том, что я, как хороший послушный мальчик, все сделал правильно, я постепенно задремал.

Рассвет следующего утра был светел, но беден на события. Пока готовился завтрак, у нас было около часа, чтобы еще немного довести до ума траншею. Едва мы покончили с завтраком, дозорный на Обережном холме доложил о клубах пыли, показавшихся вдали на севере, у Обломной горы. Пыль эту поднял большой отряд всадников, сопровождавших какой-то колесный транспорт. Это наверняка был противник, и похоже, они шагали в блаженном неведении насчет нашего присутствия у брода.

Ну что, подумал я, если они подойдут, ничего не подозревая, и всей кучей полезут через брод, не разглядев нашей позиции, то мы «сорвем банк». Сейчас я затаюсь, позволю передовому отряду пройти без стрельбы, дождусь, пока главные силы подойдут на близкое расстояние, и тут мы разрядим магазины в самую их массу. Да, лишь когда они будут у этого разрушенного термитника в 400 метрах от нас, я скомандую «огонь!».

Однако вышло не по-моему. Через некоторое время противник остановился, очевидно, чтобы поразмыслить. Люди из авангарда явно что-то обсуждали, а затем с большой осторожностью постепенно выдвинулись к ферме у Инцидентамбы. Оттуда выбежали и принялись махать две или три женщины, к которым эти люди тут же поскакали. Что там произошло, конечно, мы слышать не могли, но можно было догадаться, что женщины рассказали о нашем приходе и нашей позиции, поскольку эффект это произвело поистине электрический. Передовой отряд буров разделился надвое, одни поскакали в сторону реки далеко на восток, другие – таким же образом на запад. Один человек устремился с добытыми сведениями к основным силам, которые тут же всполошились и направились со своими телегами за Инцидентамбу, где пропали из видимости. Разумеется, все они были за пределами нашей дальнобойности, и нам оставалось только сидеть в полной готовности, ждать, пока враги войдут в открытую зону нашего огня, и тогда всех их положить.

Неторопливо ползли минуты – пять, потом десять, и ни следа противника. Вдруг я услышал: «Прошу прощения, сэр, я, кажется, что-то заметил на вершине во-он того копье». Солдат указал мне на несколько пятнышек, похоже, телег, перемещающихся по гладкому склону Инцидентамбы. Пока я наводил бинокль на резкость, с холма раздался «бум», за которым последовал резкий звук разрыва и дым, взметнувшийся в воздух довольно близко от нас, а затем метрах в шестидесяти спереди от траншеи словно забарабанил ливень, и каждая его капля взметала маленькое облако пыли. Тут, конечно, было самое время ввернуть какую-нибудь подходящую к случаю цитату вроде «Пушка! Они заряжают пушку!» или «А нам плевать, что начали стрелять!», но как-то не очень хотелось. Я был в ужасе. Я совершенно забыл, что против нас могут применить пушки, хотя, вспомни я заранее об их существовании, даже не знаю, какие другие оборонительные меры я мог бы принять с моими тогдашними знаниями. Среди моих людей начало распространяться некоторое беспокойство, и я веселым тоном, рассчитывая на безопасность нашей замечательной траншеи с толстым пуленепробиваемым бруствером, окрикнул их: «Все в порядке, парни, не высовывайтесь, и они не смогут нас достать!» Секунду спустя раздался второй «бум», над нашими головами просвистел снаряд и испещрил шрапнельными пулями склон немного позади траншеи.

К этому времени мы припали к земле как можно ближе к брустверу, который еще недавно выглядел таким ко всему готовым, а теперь, когда эти дьявольские снаряды рассыпают с неба свои пули, он вдруг стал прискорбно бесполезен. Снова «бум». На этот раз снаряд разорвался точно, всю землю перед траншеей усеяла шрапнель, а одного человека ранило. В этот момент на Обережном холме началась стрельба, но в нашу сторону ни одна пуля не летела. Почти тут же последовал новый выстрел, обрушив металлический град прямо нам на головы; еще несколько человек ранило, и их стоны больно было слышать. Солдаты похватали инструменты и судорожно пытались поглубже зарыться в твердую землю, поскольку сейчас наша траншея защищала от сыплющейся сверху шрапнели не лучше, чем чайное блюдце защищало бы от проливного дождя – но было слишком поздно. Мы не могли углубить траншею с достаточной скоростью. Буры хорошо пристрелялись по траншее, и теперь снаряды рвались над нами с ужасающей методичностью. Еще несколько человек ранено, и нет ни одной причины, почему противник вдруг перестанет поливать нас шрапнелью, пока всех не перебьет. Мы были абсолютно бессильны что-либо сделать, и я поднял белый флаг. Все, что мне оставалось, – это благодарить Провидение за то, что у врага нет скорострельных пушек, иначе, хоть нам и «плевать, что начали стрелять», нас бы размазали прежде, чем я бы успел его вывесить.

Когда артиллерийский огонь прекратился, я с удивлением обнаружил, что буры не торопятся спуститься с Инцидентамбы и принять нашу сдачу, но три минуты спустя около полусотни конных буров подъехали к нам со стороны берега с востока и запада, и еще несколько подошли с юга, обогнув Обережный холм. Отряд на Обережном холме, как оказалось, сумел нанести противнику некоторый урон, сами потеряв от винтовочного огня двух человек ранеными. В их сторону не ударил ни один снаряд, хотя они стояли рядом с каффирскими хижинами, которые были довольно приметны.

Каким разочарованием оказалась реальность по сравнению со сладостными утренними мечтаниями, когда я только увидел буров!

Разумеется, женщины с фермы нас выдали, но сложно было сообразить, отчего же буры остановились и что-то заподозрили еще прежде, чем дошли до фермы и поговорили с ними. Что они такое могли обнаружить? Эту загадку я никак не мог разрешить.

Новозеландские войска маршируют по Уэлсли-стрит в Окленде, направляясь в Южную Африку

Пока мы шагали в плен, в моем сознании медленно раскрутились и улеглись в памяти следующие уроки в дополнение к уже известным:

8. Когда вы забираете к себе чужака и его сыновей, чтобы они не рассказали врагу о вашем существовании и местонахождении, то, если вам хочется преподнести врагу сюрприз, не забудьте также прихватить жену и дочерей, слугу и служанку (у которых также есть языки), и вола его, и осла его (поскольку они могут послужить противнику). Конечно, если их слишком много или они слишком далеко, это невозможно, но тогда и не рассчитывайте застать врага врасплох.

9. Не забудьте, что если против вас применят пушки, неглубокая траншея и низкий бруствер будут хуже, чем бесполезны, будь они хоть десять раз пуленепробиваемыми. Такая траншея дает артиллеристам ориентир, чтобы прицелиться, и не защищает от шрапнели. Против точно наведенного артиллерийского огня будет лучше рассредоточить защитников по открытому пространству, спрятав их в траве и кустах, или за камнями и термитниками, чем тесниться в траншее. Если ваши люди рассредоточились по округе, пусть противник хоть до краев наполняет траншею шрапнелью.

10. Хотя для того, чтобы остановить шрапнельную пулю, нужен не такой толстый слой земли, как для винтовочной пули, эта земля еще должна быть в нужном месте. Чтобы защититься, нужно иметь возможность укрыться как можно лучше. Если траншея будет настолько узкой, насколько возможно, а стенки и внутренняя часть бруствера – настолько крутыми, насколько он сможет держаться, у вас будут наилучшие шансы. Еще лучше будет углубить дно траншеи по краям, а открытую верхнюю часть сделать уже. Чем сильнее открытый верх траншеи похож на узкую щелку в земле, тем меньше шрапнельных пуль попадет внутрь.

И пока я обмозговывал эти выученные на горьком опыте уроки, мне в который уж раз приснился новый сон.

И опять должен я был решать всю ту же задачу, и десять уроков были мне в помощь. Я начал с того, что выслал такие же дозорные отряды, как в предыдущем сне, но с несколько иным приказом. Они должны были привести в наш лагерь всех людей, каких отыщут, а весь скот, который мог попасть в руки противника, пристрелить, поскольку нам его держать было негде.

Для своей оборонительной позиции я выбрал то же место, что и в предыдущем сне, поскольку оно по уже названным причинам казалось весьма подходящим. Так что мы вырыли траншею, схожую с уже описанной, но, поскольку я опасался, что против нас могут применить пушки, внутренняя структура была иной. Траншея была направлена общим фронтом к северу, слегка изламываясь в северном направлении, каждая же половина была в целом прямой. Если же посмотреть на нее в разрезе, то глубина траншеи составляла около метра, а перед ней – бруствер высотой около 30 сантиметров; мы сделали верх траншеи настолько узким, насколько это было возможно, не сковывая перемещений. Каждый человек углубил нижнюю часть на своем участке траншеи так, чтобы он смог там поместиться, и доработал свою часть бруствера, чтобы она подходила ему по высоте. Бруствер с крутой внутренней стороной мы укрепили кусками разломанного термитника, твердыми как камень; толщина в верхней части составила около 76 сантиметров.

Канадские солдаты на пути в Южную Африку, 1899 год

Дозорные вскоре приволокли к нам нескольких мужчин, женщин и детей. Женщины ударились в совершенно бестолковую перебранку с солдатами, отказывались подчиняться приказам, и вообще принимали все происходящее куда менее стоически, чем их мужчины. Это показалось мне подходящей возможностью блеснуть тем, чему я научился во время краткой подготовки, когда служил адъютантом. Я постарался вести себя с дамами предельно тактично и обходительно, повторяя единственные слова утешения, которые знал по-голландски: «Wacht een beetje» – «Al zal rech kom»[12], но без толку. Их, похоже, вообще не учили ценить хорошее обхождение. Я с сожалением повернулся к главному сержанту, по-командирски подмигнул и, увидев, как он уважительно повел веком в ответ, громко спросил:

– Главный сержант?

– Да, сэр?

– Каким, на твой взгляд, способом лучше всего можно поджечь ферму?

– Ну, сэр, кто-то предпочитает начать с усыпанной соломой кровати, а мне кажется, если ту пианину в углу полить керосином, тоже отлично выйдет.

Карта 5

Больше ничего не понадобилось: такое обхождение дамы вполне поняли и проблем в дальнейшем не доставляли.

Голландцев и каффиров тут же отрядили копать укрытия для себя, женщин и детей. Последних мы собрали вместе и поместили в небольшой ложбине недалеко от траншеи – детей следовало было разместить в действительно глубоком укрытии, во-первых, чтобы они были в безопасности, а во-вторых, чтобы они не принялись махать и привлекать внимание противника. Оказавшаяся очень кстати ложбина сэкономила нам массу усилий, поскольку ее потребовалось только немного углубить и придать подходящую форму.

Все копали с большой охотой, и к ночи укрытия для женщин и детей, для пленников-мужчин, траншея для солдат были практически готовы. Сторожевые посты и часовых я расставил так же, как в предыдущем сне, и, убедившись, что все сделано как надо (и что женщинам предоставили тенты и одеяла, чтобы укрыться), я с заслуженным ощущением безопасности отправился спать.

С рассветом, поскольку никаких признаков врага поблизости не было, мы продолжили доводить траншею до ума, изменяя по необходимости глубину и внутреннее устройство так, чтобы каждому из солдат она подходила по росту. В итоге у нас получилась отличная аккуратная траншея – «словно маминой рукой сделанная». Как заметил один из призванных из запаса бойцов, глядя на свежую красную землю посреди желтого вельда, сюда бы еще бордюрчик из устричных раковин или бутылок из-под имбирного пива, и будет точь-в-точь как маленькая грядка брокколи у него дома. За этими важными разговорами и завтраком пролетела пара часов, когда точно так же, как в предыдущем сне, мне сообщили о приближающейся с севера колонне. Она продвигалась таким же образом, но только ее, конечно же, никто у фермы не встретил. Ах, какой же я молодец, подумал я и улыбнулся сидящим в яме голландкам – которые в ответ злобно на меня посмотрели и даже (ш-ш-ш!) плюнули!

Передовой отряд противника приблизился, осторожно глядя вокруг и крадучись двигаясь к ферме. Похоже, они ничего не подозревали, и я задумался, не удивить ли их, не догадывающихся о нашем присутствии, залпом в упор, а затем разрядить магазины в самую толпу – но тут вдруг один человек остановился, а остальные его окружили. Они в это время были где-то в 1800 метрах от нас, примерно возле края Инцидентамбы. Они явно что-то заметили и почуяли опасность, поскольку между ними произошло короткое совещание с жестикуляцией. После этого один человек поскакал к главным силам, которые со своими фургонами и прочим ушли за Инцидентамбу. Несколько человек, включая одного на белом коне, двинулись в непонятном направлении на запад – цель этого маневра я разобрать не мог. С собой они, кажется, захватили какую-то повозку. Передовой отряд разделился так же, как я уже описывал. Все они по-прежнему были на большом расстоянии, и нам оставалось только ждать.

Очень скоро с вершины Инцидентамбы раздался пушечный «бум», и неподалеку от нас разорвался шрапнельный снаряд. За ним последовали второй и третий, после чего буры пристрелялись и снаряды начали рваться прямо над нами; мы, однако, уютно устроились, прижавшись к земле, в своей чудесной глубокой траншее. Мои солдаты были в бодром расположении духа, и бесполезная растрата врагом ценных шрапнельных снарядов их немало повеселила. Как заметил один солдат, «хорошо сидим, как тараканы в щелке». Расстреляв множество снарядов, противник достиг лишь того, что двоих ранило в ноги.

Спустя некоторое время пушки прекратили стрелять, и мы тут же заняли позиции за бруствером, готовые отразить атаку, – но не увидели ни одного бура, хотя в воздухе тотчас засвистели пули. Почти все они, видимо, были выпущены со стороны берега, с севера и северо-востока – и их непрерывные попадания в бруствер поднимали нескончаемые клубы пыли. Все, что нам оставалось – это стрелять на слух по разным кустам на берегу, что мы и делали с максимальным усердием, но без видимых результатов.

Потери британцев на поле боя после битвы при Спион-Копе 24 января 1900 г.

Где-то через четверть часа наши потери составили пять человек, которым попали в голову, самую открытую часть. Высунуть голову из-за бруствера оказалось смертельно опасно, как это было и в тот раз, когда мы пытались стрелять с близкого расстояния по замаскированному противнику. Я видел, как двое бедолаг пытались соорудить жалкое подобие карточного домика из камней и кусков термитника и стрелять оттуда. Конструкция бросалась в глаза не хуже, чем если бы на бруствереторчала дымовая труба, и выстрелы буров стерли ее в порошок прежде, чем солдаты успели хоть что-то сделать, – но до того я еще успел, взглянув на нее, сообразить, чем именно мы могли бы поправить ситуацию. Конечно же, на такой случай нам нужны были покрытые бойницы – и как всегда, я оказался крепок задним умом, поскольку теперь, даже не будь мы заняты стрельбой, соорудить их не было никакой возможности. Неожиданно шум выстрелов стал заметно интенсивнее, но среди всего чавканья пуль, врезающихся в землю вокруг нас, нелегко было определить, с какого направления началась эта новая стрельба. К этому времени мои люди все чаще и чаще начали падать, бросая стрельбу, и мне приходилось кричать на них, чтобы не сбавляли огня, – и тут я заметил, как пуля ударила в нашу сторону бруствера.

Все стало ясно. Враг, очевидно, пробрался по глубокой лощине-донга у нас за спиной, – на которую я не обращал внимания, поскольку она была в тылу, – и теперь палил нам, стоящим у бруствера, в затылок.

Должно быть, подумал я, это и называется «ударить в тыл». И так оно и было.

Пока я разобрался, что происходит, буры положили еще дюжину человек. Я приказал всем укрыться и высовываться только на секунду, чтобы выстрелить вперед или назад – но с атаковавшими с тыла мы могли сделать не больше, чем с фронта. Все было то же самое – мы не видели ни одного бура. В этот момент двое наших солдат с Обережного холма кинулись бегом к нашей траншее, а буры открыли по ним ураганный огонь, и пули взметали на их пути один столбик пыли за другим. Одного беднягу расстреляли, но второй сумел добежать до нашей траншеи и рухнуть вниз. Он тоже был тяжело ранен, но сумел собрать силы и сообщить, что кроме него и солдата, что бежал рядом, весь гарнизон Обережного холма убит или ранен, и буры постепенно движутся к вершине. Счастье-то какое.

Теперь огонь был таким плотным, что головы нельзя было поднять над землей, чтобы не схватить пулю. Прижавшись к земле и даже не пытаясь целиться, но лишь высовывая винтовку через край траншеи, чтобы выстрелить, мы короткое время обходились без потерь. Но передышка долго не продлилась, и вдруг солдаты в правой половине траншеи непостижимым образом стали валиться наземь, хотя они были хорошо защищены и никуда не высовывались. Мало-помалу я обнаружил причину. Несколько снайперов забрались на вершину Обережного холма и теперь стреляли вниз, прямо по правой половине нашей траншеи. Пули щелкали чаще и чаще, так что число стрелков явно росло.

А это, подумал я, должно быть, то, что называется «продольным огнем с фланга».[13]

И так оно и было.

Без малейшего приказа, на чистом инстинкте мы все бросили правую половину траншеи и сгрудились в левой, которая, к нашему большому счастью, не могла быть обстреляна продольным огнем ни откуда бы то ни было с южной стороны реки, ни с севера благодаря рельефу местности – если продлить эту линию, то в вельде на северном берегу еще километра на три не было позиции выше нашей, а это превосходило дальнобойность вражеских винтовок.

Хоть мы и сгрудились там, беспомощные, словно крысы в ловушке, но немного утешала та мысль, что противнику нечего с нами сделать, кроме как броситься врукопашную. Мы примкнули штыки и мрачно ждали. Если буры нападут, то у нас штыки есть, а у них нет, и в этой свалке мы дорого продадим свои жизни.

Увы! Я снова был обманут. Холодной стали шанса не представилось – вместо этого мы услышали далеко вдали, в вельде к северу, будто кто-то барабанит по жестяному подносу, и стайка маленьких снарядов впилась в землю неподалеку от траншеи; два из них при этом разорвались. За пределами дальнобойности винтовок, там, посреди открытого вельда на севере, я увидел отряд буров, белого коня и машину на колесах… И тогда я все понял. Но как они умудрились так точно выбрать позицию, чтобы накрыть нашу траншею продольным огнем, еще до того, как вообще узнали, где мы?

«Пом-пом-пом-пом-пом-пом!» – раздавалось вновь и вновь, и маленькие стальные дьяволы пропахали прямо по нашей, обернувшейся ловушкой траншее, покалечив семерых. Я с проницательностью мастера оценил наше положение: теперь мы оказались под продольным огнем с обоих флангов. Но знание это явилось слишком поздно и не могло уже нам помочь, потому что:

«Мы беззащитны, капитан.По нам, как в тире, бьют.И остается лишь одно:Безропотно идти на дноПод вражеский салют».[14]

Это была последняя капля; нам ничего не осталось, кроме как сдаться или быть уничтоженными с большого расстояния. Я сдался.

Буры, как обычно, выскочили со всех сторон. Мы продержались три часа и потеряли 25 человек убитыми и 17 ранеными. Из них только семеро были поражены шрапнелью и фронтальным винтовочным огнем. Все остальные были убиты или ранены с флангов, где врага должно было быть мало, или с тыла, где его вообще не должно было быть! Этот факт убедил меня в том, что сложившееся изначально представление о фронте и его опасности в сравнении с другими сторонами света нуждается в серьезной корректировке. Все идеи, за которые я так держался, были безжалостно сметены, и я погрузился в море сомнений, силясь нащупать хоть что-то определенное, за что можно уцепиться. Мог ли Лонгфелло, когда писал бессмертные строки о том, что «есть тайный смысл всему», очутиться в таком же, как я, положении?

Разумеется, наш полный разгром привел выживших в некоторое уныние – ведь всё у нас в «щелке» так хорошо начиналось. Говорили они об этом по-разному. Так, один солдат сказал пытающемуся перевязать раненое ухо тряпкой капралу: «Ну и дрянь же этот продольный обстрел, скажу я вам. Никогда не угадаешь, откуда тебе влепит. Допекли просто». На что тот угрюмо ответил: «Продольный? Ну естессно, нас накрыли продольным. Эту траншею надо было вырыть немножко волнистой, и тогда было бы хоть как-то получше. Да, волнистой – вот как надо было!» Тут влез третий: «Да, и придумать что-нибудь, чтобы эти гады не гвоздили нам в спину, тоже было бы неплохо».

Да, сколько же было материй на земле, которых я и не касался в своих философствованиях!

Блокгауз британской армии, 1901 год

Пока мы под конвоем отряда буров шагали на север, мою душу терзало множество мыслей, но одного я никак не мог понять: почему мы не застали врага врасплох? Ни мужчин, ни женщин, ни детей, ни каффиров – не было никого, кто знал о нашем появлении и мог бы предупредить буров. Как они так быстро обнаружили наше присутствие – ведь явно обнаружили, когда остановились и начали совещаться тогда утром. Лишь когда мы проходили мимо Инцидентамбы, мне случилось обернуться, и, увидев обстановку со стороны противника, я обнаружил, как просто открывался ларчик. Там, на ровном желтом склоне, прямо к югу от брода, виднелась коричневато-красная полоса, такая же заметная, как «Великан из Уилмингтона»[15] в старом добром Сассексе, словно кричащая: «Эй, британские позиции здесь, не пропустите!» Я представил, как торчу в этой траншее, всем видимый, словно цирковой силач на афише, и надеюсь еще кого-то застать врасплох, и горестно усмехнулся.

Помимо того, что нас обстреливали продольным огнем и ударили в тыл, мы опять оказались в уязвимом положении по сравнению с укрытым от глаз и стреляющим с близкого расстояния противником, поскольку для того, чтобы выстрелить, нам надо было появляться в определенном месте.

В итоге я сделал следующие выводы:

11. Когда маленький изолированный аванпост обороняется от активного противника, нет ни флангов, ни тыла, или, иначе говоря, фронт у него со всех сторон.

12. Берегитесь удара с тыла; когда размещаете и обустраиваете оборону, позаботьтесь о том, чтобы, пока вы перестреливаетесь с врагом перед траншеей, его дружок не подкрался и не выстрелил бы сзади.

13. Берегитесь продольного огня. Это крайне неприятно и с одного фланга – и гораздо хуже с обоих. Помните также, что даже если вы развернете позицию так, чтобы вас не могли обстрелять продольным огнем из винтовок, вы можете быть уязвимы для него с дальнего расстояния, из пушек или «помпомов». Мало найдется прямых траншей, которые нельзя было бы накрыть продольным огнем хоть с какой-нибудь позиции, стоит лишь противнику туда добраться. Иногда этого можно избежать, разместив траншею так, чтобы никто не мог попасть на продолжающую ее линию и обстрелять сверху, или можно много раз «выгнуть» траншею, чтобы она не была прямой, или соорудить траверсы, или вырыть отдельные окопы для каждых двух-трех человек.

14. Не размещайте траншею возле высоты, за которой вы не можете наблюдать и которую не можете удержать.

15. Не набивайте всех солдат в одну маленькую траншею, как сельдей в бочку. Дайте им воздуха.

16. Как и прежде – укрыться от глаз часто ценнее, чем укрыться от пуль. При стрельбе с близкого расстояния из незамаскированной траншеи покрытые бойницы дают преимущество. Покрытие должно быть пуленепробиваемым и не должно торчать, бросаясь в глаза, над бруствером, притягивая таким образом огонь, иначе будет только еще опаснее.

17. Застать врага врасплох – значит получить большое преимущество.

18. Если вы хотите получить это преимущество, замаскируйте позицию. Хвастаться своей позицией хорошо на светском ужине, а не в обороне.

19. Чтобы определить, замаскирована или нет ваша позиция, осмотрите ее с точки зрения противника.

И снова я приступил к той же задаче, со свежим умом и свежими надеждами, и все, что осталось при мне от предыдущих попыток, – это девятнадцать уроков.

Отрядив описанным уже образом отряд на Обережный холм и два дозора, я, пока солдаты разбирали припасы и прочее, потратил минут двадцать на то, чтобы пройтись вокруг и, в свете полученных мной уроков, выбрать позицию, которую мы займем.

Городские имперские добровольцы сжигают ферму во Фредерикстраде, 1901 год

Я пришел к заключению, что глупо стоять возле вершины холма и при этом не на самой вершине. Да, я разобью лагерь на вершине Обережного холма, где надо мной на расстоянии винтовочного огня не будет возвышаться ни одна точка и который, как я мыслю, будет «командной высотой». Я не вполне понимал, что значит «командная», но знал, что это важно – ведь так написано в учебнике, да и на всех маневрах, в которых я участвовал, и на всех тактических схемах, что я видел, «оборона» всегда размещалась на вершине холма или горного кряжа. Задача совершенно ясна: Обережный холм выглядит единственной позицией, которая бы не противоречила моим девятнадцати урокам, значит, нам туда дорога. Когда я остановился возле одной из хижин, мне прямо через горб холма открылся великолепный вид на брод и южный подход к нему, и я мог хорошо обозревать реку далеко на восток и запад. Сперва я думал, не посносить ли глинобитные хижины, из которых, помимо пустых жестянок из-под керосина и куч костей и мусора, состоял каффирский крааль; но, поразмыслив, я решил, что проявлю хитрость, а этот самый невинно выглядящий крааль очень даже поможет мне замаскировать мои укрепления. Я разработал детальный план, мы быстро перенесли на вершину холма свои запасы и принялись за работу.

После того как дозоры вернулись с пленниками, мы заставили голландцев выкопать укрытия для них самих и их женщин, а каффиров из крааля быстро убедили помочь нам с работой.

Карта 6

Планировка была следующей: вокруг хижин на холме и вблизи от них мы вырыли около десятка коротких и глубоких траншей для ведения огня, каждая из которых была изогнутой и могла вместить до пяти человек. У них были очень низкие брустверы, служащие исключительно упором для винтовок; часть выкопанной земли была насыпана за траншеями, сантиметров на тридцать в высоту, а с оставшейся землей поступили так, как будет описано ниже. На большей части брустверов мы проделали выемки, чтобы вести огонь на уровне земли, сами же брустверы были лишь такой высоты, чтобы защитить голову. Поскольку головы солдат сливались с фоном и не были по-настоящему заметны, не было нужды оборудовать настоящие бойницы, что потребовало бы еще и использования новых мешков с песком, а они были бы довольно видны и трудно маскируемы. Когда солдаты в этих окопах будут стрелять, их головы будут лишь чуть выше уровня земли. После того как работа над траншеями для стрельбы вовсю пошла, началась отрывка и ходов сообщения. Они должны были быть узкими и глубокими и соединять каждую траншею с соседней, а также вести назад к четырем хижинам, в которых были устроены замаскированные огневые позиции. Прямо внутри каждой из хижин сооружалось укрепление из земли, которой у нас было в избытке, мешков с песком, кусков термитника, камней и прочего, высотой около 1,4 метра и толщиной около 76 сантиметров, поверх которого можно было стрелять стоя; в стенах хижины проделывались бойницы, которые оказывались практически незаметными. Из каждой хижины могли вести огонь трое. Я решил в трех хижинах поставить своих лучших стрелков в качестве снайперов, дав им лучшую позицию, чем у солдат внизу в траншеях, а четвертую сделал «боевой рубкой» для себя самого. Все палатки и имущество было собрано в отдельной хижине, подальше от чужих глаз.

К вечеру, хотя работа была трудна и люди много ворчали, мы смогли завершить стрелковые траншеи, но остальное закончено не было – удалось выкопать лишь на половину от нужной глубины. Земляные стены внутри хижин также не были закончены. Для каффиров и голландцев готовы глубокие ямы в трех хижинах. Последним, что мы сделали перед отбоем, было распределить по траншеям боеприпасы и пайки. Я также приказал наполнить и распределить все бутыли и любые емкости, в которых можно держать воду, включая пустые жестянки, котелки и каффирские долбленые сосуды, на случай долгого и затяжного боя. Разъяснив всем, как важно соблюдать строжайшую маскировку, чтобы не выдать нашу позицию, если завтра с утра вдруг объявятся буры, я с уверенностью в душе лег спать. Так или иначе, у нас очень хорошая позиция, и пусть ее оборудование не завершено, это можно будет наутро исправить, если только у нас будет время.

Бурские женщины и дети в концентрационном лагере, 1901 год

Рассвело; ни следа врага. Это было просто здорово, и мы принялись вкалывать, завершая недоделанную работу. К этому моменту подчиненные целиком прониклись моим замыслом, и им не терпелось, если получится, преподнести братцу буру сюрприз. Пока они копали, за четырьмя травяными ширмами, которые мы нашли, варился в котелках завтрак – таким образом, над краалем виднелся лишь вполне естественный дымок. Я выбрал пару самых толковых унтер-офицеров и приказал им спуститься, пройтись в разных направлениях вдоль реки и посмотреть, смогут ли они разглядеть головы кого-то из солдат в стрелковых траншеях на фоне неба; если да, то кучи земли, травы, мусора и прочего следовало переделать, чтобы они послужили фоном для солдатских голов.

Чтобы оценить всё в целом, мы с моим ординарцем прошагали полмили к северу от реки. Пройдя некоторое расстояние, мы стянули с себя шлемы и завернулись в два красивых полосатых оранжевых и пурпурных одеяла, которые позаимствовали у гостящих у нас каффирских дам, чтобы какой-нибудь случайный бур, который может тут рыскать, не заинтересовался, что это посреди вельда делают двое «хаки». Шагать с винтовками, спрятанными под одеялами, было неудобно, и вдобавок каждые пару минут приходилось оглядываться, чтобы увидеть, нет ли из лагеря сигнала о появлении на горизонте противника. Сигнал следовало подать, подняв над самой высокой хижиной шест. Но результат нашей работы был великолепен: мы видели на холме обычный крааль, и ничего более. Вокруг валялись кучи мусора, как это обычно и бывает у краалей, но не было видно ни траншей, ни солдатских голов. Единственный изъян – несколько человек, как мы видели, неосмотрительно расстелили на солнце, по крышам хижин и по вельду, свои коричневые армейские одеяла. Даже для распоследней деревенщины эти квадратные пятна, словно коричневые пластыри, наклеенные вокруг всего крааля, были бы признаком того, что там что-то необычное. Я заторопился назад, чтобы исправить ситуацию, прежде чем будет слишком поздно.

Когда мы покончили с завтраком, где-то часа через три после рассвета, часовой из одной из хижин сообщил об идущем с севера отряде. Нам оставалось только ждать и надеяться: все готово, каждый знает, что делать. Никто не высунет головы и не выстрелит из винтовки, пока я не свистну из своей «рубки» – тогда каждый выскочит и разрядит магазин в противника. Если нас обстреляют, люди в хижинах попрыгают в глубокие траншеи и будут в безопасности. Стоя у себя в «рубке» и разглядывая через бойницы брод, я размышлял об открывающихся возможностях. Если очень повезет, бурские разведчики пройдут мимо нас, и мы сможем затаиться, пока не подойдут главные силы. Чтобы точно оценить, насколько далеко я могу позволить зайти последним, прежде чем открыть огонь, и отметить точное место, в котором это лучше сделать, я спустился в направленные к броду и дороге на юг траншеи, чтобы посмотреть, как всё выглядит на уровне стрелков. К своему безграничному ужасу, я обнаружил, что ни брод, ни дорога с ближнего берега реки, пока она не уйдет далеко к югу от Обережного холма, из траншей не видны! Выпуклость холма всё скрывала – должно быть, это и называется «мертвой зоной»! И так оно и было. То самое место, где лучше всего подловить врага, где ему придется пройти, нами не простреливалось! Максимум, по броду можно было вести огонь из северных бойниц моей «рубки» и еще одной хижины. Как клял я себя за глупость! Но толку в этом не было. Мы не могли начать рыть новые окопы ниже по склону холма – они бы тут же выдали нашу позицию. Поэтому я настроился выжать из сложившегося положения максимум и, если нас не обнаружат бурские разведчики, открыть огонь по основным силам, когда они скопятся на берегу, ожидая, пока перейдут те, что спереди.

Там мы могли их обстрелять, правда, с куда большего расстояния, чем я рассчитывал. Как же повезло, что я вообще обнаружил этот серьезный промах, иначе мы позволили бы основной массе врага перейти брод и заметили бы такую мелочь, как «мертвая зона», когда уже было бы слишком поздно. Я также припомнил (хотя утешало это не особо), что люди и повыше меня совершали подобные ошибки – на учениях я сплошь и рядом видел, как какой-нибудь старший офицер едет вдоль фронта на лошади и с этой высоты назначает позиции для траншей, в которых стрелки потом будут лишь слегка приподниматься над землей. Однако те окопы не ждала проверка реальным боем. Моя же ошибка так легко не пройдет.

Полевой телеграф передает новости о победе в Клип-Дрифте, 1899 г.

Тем временем вражеские разведчики двигались так же, как я уже описывал, но только, пройдя мимо фермы у Инцидентамбы, они не замерли, что-то заподозрив, а разделились на маленькие группы, пересекли реку и с предельной осторожностью осмотрели кустистый берег. Но, не найдя там никаких «хаки», буры, очевидно, не рассчитывали наткнуться на кого-то дальше в открытом вельде и беззаботно двинулись дальше. Несколько групп объединились в отряд человек из тридцати и ехали вперед, болтая. Направятся ли они осмотреть крааль или пройдут мимо? Мое сердце бешено колотилось. К несчастью, маленький холм, на котором мы разместились, наверняка их привлечет – это же отличная точка, откуда можно оглядеть округу до горизонта и дать сигнал основным силам на севере. К тому же крааль – это подходящее место, чтобы спешиться ненадолго и, пока основные силы переправляются, развести, скажем, огонь и сварить немного кофе. Буры, ничего не подозревая, ехали в нашу сторону, смеясь, болтая и куря. Мы не издавали ни звука. Наши голландские и каффирские гости тоже не издавали ни звука, поскольку рядом с их ямами был человек с винтовкой. Наконец, буры остановились на мгновение где-то в 250 метрах к северо-востоку от нас, там, где склон холма был более отлогим и все они открывались нам. Несколько человек спешились, другие снова двинулись в нашу сторону. Неблагородно, да, но это война – и я свистнул.

Около десятка буров сумели ускакать, как и несколько лошадей без всадников; пятеро или шестеро, оказавшиеся на земле, подняли руки и поднялись в наше расположение. На склоне осталась масса брыкающихся лошадей и убитых или раненых и стонущих людей. Другие отряды разведчиков на востоке и на западе тут же отступили к реке, где укрылись, спешились и принялись по нам палить. В любом случае, мы уже чего-то достигли.

Разделавшись с врагом в непосредственной близости, мы открыли огонь по основным силам где-то в 1500 метрах от нас – те тут же остановились и рассредоточились. Мы нанесли им значительный ущерб и вызвали больше смятение – приятно было поглядеть. Бурский командир, должно быть, понял, что берег реки чист, поскольку сделал очень смелый ход – направил все повозки и прочее на максимальной скорости прямо к броду, до которого оставалось метров четыреста и где они оказались защищены от нашего огня. На этой короткой дистанции мы наверняка нанесли бурам тяжелые потери, поскольку по пути им пришлось бросить две повозки. Все это делалось под прикрытием большого числа стрелков, которые немедленно подъехали к берегу, спешились и открыли по нам огонь, и двух пушек и «помпома», которые немедленно были отведены чуть назад и дальше к востоку и западу. Это было лучшее, что буры могли сделать, – и, знай они только, что мы не можем обстреливать область к югу от брода, они могли бы немедленно поспешить вперед.

Пока что мы вели в счете, но дальше сложилась патовая ситуация. По нам стреляли с северного берега, из-за термитников и т. п., практически со всех сторон, и вели периодический огонь из обеих пушек. Буры отлично поупражнялись в стрельбе по хижинам, быстро разнеся их на кусочки, но эти позиции уже хорошо нам послужили. Несколько новых белых мешков с песком рассыпались прямо на виду у противника – было очень поучительно посмотреть, какая отличная мишень из них получилась и как часто в них попадали. Должно быть, эти мешки отвлекли множество выстрелов от наших настоящих траншей. Пока буры не обнаружат, что могут продвинуться от брода на юг, не подвергаясь нашему огню, мы их задержим.

Транспортировка корпуса воздушных шаров во время наступления на Йоханнесбург, 1899 г.

Обнаружат ли буры это? Они уже обскакали нас со всех сторон, далеко за пределами дальнобойности, и к этому моменту наверняка уже знают все о нашей изолированности.

После наступления темноты перестрелка свелась к непрекращающимся, но отрывочным выстрелам из винтовок и редким разрывам пушечных снарядов. Под покровом темноты я попытался взять под прицел брод и мертвую зону к югу от него, приказав солдатам встать и стрелять с этого уровня; но к полуночи мне после некоторых потерь пришлось отвести их назад в траншеи, поскольку противник проснулся и больше часа вел по нам яростный винтовочный огонь. В это время орудия занимались какими-то загадочными перестроениями. Сперва по нам жарили с севера, где пушки все это время находились. Затем вдруг нас обстреляли с юго-запада, и какое-то время мы сидели под артогнем с двух сторон. Немного погодя обстрелы с севера прекратились и минут двадцать продолжались только с юго-запада. После этого пушки замолчали, и винтовочный огонь также постепенно сошел на нет.

Когда рассвело, вокруг было не видать ни одной живой души; только убитые люди, лошади и брошенные повозки. Я опасался, что это ловушка, но постепенно пришел к выводу, что буры отступили. Через какое-то время мы обнаружили, что излучина реки также пуста – но буры не отступили. Они обнаружили нашу мертвую зону и под прикрытием поддерживающих друг друга пушек, загнавших нас в траншеи, все пересекли брод и ушли на юг!

Мы не попали в плен, это правда, и понесли очень низкие потери, здорово потрепав противника, но они переправились. Должно быть, бурам очень важно было пройти дальше, иначе они, с их где-то 500 солдатами против наших 50, наверняка задержались бы, чтобы нас прикончить.

Я провалил задание.

Следующие несколько часов мы хоронили погибших, заботились о раненых и наслаждались отдыхом, который давно заслужили, а у меня было полно времени, чтобы поразмышлять на досуге об этой неудаче и ее причинах. Уроками, которые я вынес из схватки, были:

20. Будьте осторожны с выпуклостями холмов и мертвыми зонами. Особенно постарайтесь, чтобы была какая-то область, где противнику придется пройти под вашим огнем. Точную позицию для стрелков выбирайте, глядя оттуда на уровне глаз солдат, которые потом будут ее занимать.

21. Холм, пусть это и «командная высота», может и не оказаться в итоге непременно лучшей позицией.

22. Хорошо заметная ложная позиция может заставить противника без толку растратить боеприпасы и отвлечь вражеский огонь от настоящих укреплений.

Вдобавок к урокам мои мысли занимал еще один небольшой вопрос. Что скажет полковник, когда узнает о моем провале?

Лежа на спине и глядя в небо, я пытался урвать хотя бы несколько минут сна, пока мы не начали окапываться дальше, готовясь к возможной новой атаке. Но без толку – сон не шел.

Ясный синий небосвод вдруг заволокла туча, из которой постепенно соткалось нахмуренное лицо полковника. «Что?! Хотите сказать, лейтенант Фортот, что буры переправились?» Но, на мое счастье, не сказав больше ни слова, лицо начало медленно растворяться, словно Чеширский Кот из «Алисы в Стране чудес», оставив лишь отвратительную морщину посреди неба. В конце концов исчезла и она, и вся сцена переменилась. Мне приснился новый сон.

И еще раз было мне начертано испробовать свои силы и защитить Дурацкий Брод. В помощь мне на этот раз были мои 22 урока, и в забытьи сна я был избавлен от того чувства однообразия, которое к этому моменту, возможно, уже овладело вами, мой «благосклонный читатель»[19].

Выслав дозоры и разместив сторожевой пост на Обережном холме, как уже было описано, я, пока солдаты разбирали наше имущество, старательно обдумывал, какую позицию лучше занять, и поднялся на вершину Обережного холма, чтобы тщательно осмотреть местность. На вершине я обнаружил каффирский крааль, который, как я счел, сможет здорово помочь мне замаскировать наши позиции, если я решу занять холм. К этой мысли я всерьез склонялся. Однако, потратив несколько минут на то, чтобы оценить местный рельеф (для этого я попросил нескольких человек походить туда-сюда внизу, а сам наклонился почти к самой земле), я обнаружил, что выпуклость холма такова, что для того, чтобы видеть и обстреливать брод и южный подход к нему, придется оставить вершину и, соответственно, предоставляемое каффирскими хижинами укрытие и занять позицию немного ниже, на открытом склоне холма. Это, конечно, было вполне осуществимо, особенно если мы займем еще и позицию на самом холме, возле хижин на восточной и юго-восточной стороне; но поскольку на голом склоне будет невозможно по-настоящему замаскироваться, о том, чтобы застать врага врасплох, чего я очень хотел, придется забыть. Значит, нужно найти другое место, где можно легко и надежно замаскироваться и откуда можно с короткой дистанции обстреливать брод или подходы к нему. Но где взять такое место?

Шестидюймовая морская пушка, установленная на железнодорожном грузовике, 1899 г.

Я стоял, погруженный в раздумья над этой каверзной задачей, и потихоньку в мозгу у меня зашевелилась одна идея, которую я тут же отбросил как нелепую и не стоящую обсуждения. Идея заключалась в том, чтобы расположиться в русле реки и по берегам с обеих сторон от брода! Вообще отказаться от концепции «командной высоты» и вместо того, чтобы искать ближайшую возвышенность – что для изучающего тактику курсанта столь же естественно, как для белки бегом вскакивать на дерево, – занять низменность, пусть и плотно прикрытую, а не лежащую среди открытого пространства.

Нет, это была совершеннейшая дерзость, идущая против любых канонов, что я читал или слышал; причуда воспаленного от усталости мозга. Я даже и не подумаю так делать, я решительно ее отброшу. Но чем дольше я доказывал сам себе, как абсурдна эта идея, тем сильнее она мной овладевала. Чем больше я утверждал, что это невозможно, тем больше соблазнов в ней находил, пока все мои старательные возражения не оказались запутаны и задушены в коварных сетях доводов о том, какие преимущества я получу.

Я боролся, сопротивлялся, но в итоге поддался искушениям, принявшим личину доводов рассудка. Я буду обороняться в русле реки.

Я надеялся извлечь из этого следующие преимущества:

1. Отличная маскировка и укрытие от вражеского обзора.

2. Траншеи и укрытия от как винтовочного, так и артиллерийского огня уже практически сделаны природой за нас.

3. Хорошо прикрытые пути сообщения.

4. Противник будет в открытом вельде, везде, кроме как возле самого берега, где мы, заняв позицию первыми, все равно будем иметь преимущество.

5. Прямо под рукой обильный источник воды.

Конечно, возле брода валялось несколько мертвых животных, и запах гниения висел над всей излучиной реки, но трупы можно быстро закопать на берегу, и вообще, нельзя же иметь все тридцать три удовольствия.

Поскольку наш сектор обстрела, на севере ограниченный только дальнобойностью винтовок, на юге упирался в Обережный холм, удобную для противника позицию, я решил помимо русла реки занять еще и вершину холма. На это я мог выделить только двух унтер-офицеров и восемь солдат, которые смогут оборонять южный склон холма, в то время как северный мы сможем простреливать с берега.

Отправив этот отряд, я раздал приказы по обустройству позиции, и вскоре работа началась. Где-то через пару часов вернулись дозоры с пленниками, с которыми мы поступили, как и раньше.

Паровые тягачи, буксирующие 5-дюймовые корабельные орудия, 1900 г.

Траншеи для гарнизона Обережного холма следовало замаскировать практически так же, как в предыдущем сне, но особое внимание уделить тому, чтобы никто на этой позиции не был открыт для огня со стороны наших главных сил у реки. Я не желал, чтобы огонь основных сил хоть в какой-то степени сковывала боязнь попасть по своим на холме, особенно ночью. А зная, что попасть по ним мы не сможем, мы могли свободно стрелять по всему холму. Мы предполагали, что битва может затянуться, поэтому отряду на холме следовало также выдать двойной запас бутылей с водой и заполнить водой все емкости, найденные в краале.

Общий замысел основной оборонительной позиции состоял в том, чтобы удерживать обе стороны реки, обработав крутые берега и ложбины, сделав из них стрелковые окопы на одного-четырех человек. Они могли защищать солдат со всех сторон, и работы требовалось совсем мало. Поскольку природа уже столько сделала за нас, мы смогли оборудовать гораздо больше позиций, чем было человек у нас в отряде. Через берег мы прорыли пути сообщения, и таким образом солдаты могли перемещаться от одной позиции к другой. Кроме того, что это давало свободу в маневре огнем, мы также могли надеяться таким образом обмануть противника касаемо нашей численности – которую благодаря такой тактике он, вероятно, сильно преувеличит – хотя бы на время.

Карта 7

Окопы для стрельбы в северную и южную стороны почти все располагались так, чтобы позволить солдатам вести огонь по вельду на уровне земли. Позиции располагались среди кустов, мы вырезали ровно столько растительности, сколько требовалось, чтобы можно было видеть все вокруг и при этом не демаскировать окоп. По обе стороны от брода валялись кучи «лишней» земли, выкопанной при прокладке дороги через брод. Они высились на полтора-два метра над общим уровнем земли и были столь же неровными, как и берега. Эти кучи были достаточно крупными, чтобы оборудовать несколько позиций среди них, получив дополнительное преимущество по высоте. Для некоторых стрелковых ячеек мы оборудовали покрытые бойницы из мешков с песком, но в большинстве случаев благодаря маскирующим нас кустам в этом не было нужды. Я счел, что необходимо лично проверить каждую бойницу и поправить многочисленные ошибки, допущенные при их устройстве. В некоторых случаях новые чистые мешки с песком оказывались на виду, превращая окопы в белые гробницы для их гарнизона; другие тоже бросались в глаза и выглядели настоящей мишенью, какие-то не были пулестойкими, а иные позволяли стрелять лишь в одном направлении, а то и вовсе или только в землю в нескольких метрах от стрелка, или прямо в синее небо. Исправляя эти недочеты, я размышлял о том, что если оборудованные бойницы не проинспектировать, они могут оказаться ловушкой для самих стрелков.

В плане маскировки результат оказался потрясающим. Из окопов мы, держа голову на уровне земли, могли ясно видеть вельд впереди нас, или из-под более плотных кустов, или даже сквозь те, что росли в упор к нам. С открытой же стороны мы были практически невидимы, даже с дистанции 300 метров. Мы бы еще сильнее слились с местностью, будь у нас усищи, как у «братьев», – я всегда считал, что эти усы им специально дала мать-природа точно так же, как она дает другим существам средства для мимикрии.

Многочисленные маленькие донга и трещины в земле хорошо подходили для укрытия от фланкирующего огня, и во многих местах вертикальные стенки берегов даже не надо было перекапывать, чтобы они послужили защитой хоть от артиллерии. В других местах над стенками русла нужно было лишь немного поработать лопатой или вырыть себе ступеньку, на которую можно встать.

В одном из самых глубоких оврагов было разбито две палатки – практически невидимые, поскольку находились ниже уровня земли – для женщин и детей. Для них также вырыли небольшие пещерки на случай артобстрела. Наша позиция тянулась метров на 150 вдоль обоих берегов, и по краям, где мы больше всего опасались атаки, были вырыты через берег и сухое русло ямы. Их также как можно старательнее замаскировали. Фланги, разумеется, представляли самую большую опасность, поскольку нас могли попытаться взять приступом оттуда, а не из открытого вельда. Некоторое время я колебался, не следует ли расчистить «сектор обстрела» вдоль берегов – я не хотел выдавать нашу позицию, подозрительно оголив берега по флангам. Наконец, чтобы этого не допустить, я решил расчистить кустарник на как можно большем расстоянии от наших флангов, целиком вырезав то, что росло ниже уровня земли, и также на уровне земли, но оставив достаточную окаемку прямо по краям берегов. Я рассчитывал, что эта окаемка сможет скрывать расчищенные области, пока противник не подойдет достаточно близко. Как я теперь благодарил того, кто снабдил нас инструментами! Пока шли все эти работы, я вымерял шагами расстояние до некоторых точек к северу и югу от нас, и мы отметили их пустыми жестянками, брошенными на муравейники, или другими ориентирами.

К сумеркам мы закончили рытье почти всех окопов и частично расчистили кустарник, спрятали палатки и другое имущество, распределили пайки и боеприпасы, и я раздал приказы на случай атаки. Я не мог находиться во всех местах сразу, поэтому приходилось рассчитывать на то, что отдельным отрядам солдат полностью ясен мой замысел и они смогут действовать самостоятельно. Чтобы наш шанс поразить противника залпом в упор не был глупо упущен из-за того, что какой-нибудь слишком усердный или нервный солдат начнет стрелять с большого расстояния, я приказал не открывать огонь как можно дольше, чтобы никто не стрелял, пока стрельба не начнется сама где-то в другом месте (это прозвучало довольно по-ирландски) или пока я не свистну в свисток. Это не касалось того случая, если враг подойдет так близко, что дальнейшее молчание винтовок потеряет смысл. Как только начнется стрельба, каждый начнет палить по всем противникам, вошедшим в зону досягаемости, обозначенную нашими ориентирами. Наконец мы, довольные собой, легли спать у себя в окопах, выставив из каждых восьми человек по собственному часовому.

Следующим утром у нас было часа три, прежде чем с Обережного холма просигналили о появлении противника (условленный сигнал подавался шестом, поднятым над одной из хижин). Имевшееся время мы использовали, чтобы различным образом улучшить наши укрепления. Мы успели расчистить кустарник в сухом русле и на берегах метров на двести от нашей линии обороны, и изящно решили при этом вопрос с сооружением препятствия для противника, с помощью найденной солдатами проволоки сделав на краю расчищенной области своеобразную засеку. За утро я успел дойти до поста на Обережном холме, удостоверился, что все в порядке, и воспользовался случаем, чтобы показать гарнизону холма точные границы наших позиций и разъяснить, что именно мы намерены сделать. Итак, после трех часов работы мы увидели сигнал «Кого-то заметили» и вскоре со своей позиции разглядели клубы пыли далеко на севере. Подразделение, оказавшееся отрядом буров, приближалось так же, как я описывал в предыдущем сне; нам в это время оставалось только сидеть на месте, не выказывая присутствия. Бурские разведчики ехали двойками и тройками, растянувшись по фронту где-то на милю, направляясь к броду посередине. Когда разведчики подъехали ближе, по две или три группки по обе стороны от того отряда, что ехал прямо к броду, поддались естественному импульсу перейти реку в самом удобном месте, и они все собрались в центре. Было ясно, что это самый крупный отряд, какой нам удастся застать врасплох, и на это мы и нацелились. Когда «братья» были метрах в трехстах от нас, они остановились, будто что-то заподозрили. Кто-то из солдат на восточном фланге не выдержал и спустил курок, и воздух разорвал грохот – мы опустошили в буров свои магазины, убив пятерых из передового отряда и двоих из тех групп, что были подальше. Мы продолжали стрелять по разведчикам, скачущим назад к своим, свалив еще двоих, а также по самой колонне, которая была в миле от нас, но все равно представляла собой отличную цель, пока буры не рассредоточились.

Бурские военнопленные прибывают на остров Святой Елены, 1901 год

Всего лишь несколько мгновений спустя нашу позицию обстреляли из трех пушек, но единственным результатом в итоге было то, что у нас ранило одного человека, хотя неспешный обстрел продолжался до самой темноты. Если быть точным, следует сказать, что обстрелу подверглась река вообще, а по нашей позиции попадали случайно, поскольку снаряды рвались вдоль реки туда-сюда где-то на полмили. Буры явно были в полном недоумении касательно того, где мы и сколько нас, и без толку потратили множество снарядов. Мы заметили множество всадников, перемещавшихся к востоку и западу, далеко за пределами нашей дальнобойности, и заключили, что эти отряды планируют переправиться через реку где-то вдали и исподволь выйти к руслу, вероятно, чтобы ночью подобраться на короткую дистанцию.

Ночью вдоль русла реки происходили небольшие перестрелки, но особо ничего ни на одном из берегов не происходило, хотя мы, разумеется, все время были начеку. И лишь в час ночи настала очередь Обережного холма.

Как я и надеялся, враг не заметил, что мы заняли крааль, и крупный отряд, карабкающийся по южному склону холма, чтобы там занять хорошую позицию для стрельбы по реке, получил сюрприз в виде залпа в упор от нашего отряда. Ночь была не очень темной, и, как я узнал впоследствии, наши солдаты сумели еще и подняться и обстрелять застигнутых первым залпом врасплох и в панике удирающих с холма бюргеров. Однако, судя по звуку, паника не продлилась долго, поскольку после первого залпа из наших «ли-метфордов» и нескольких последовавших минут бессвязной перестрелки хлопки наших винтовок быстро перемешались с приглушенными хлопками «маузеров», а вскоре мы заметили вспышки на нашей стороне Обережного холма. Так как это не могли быть наши солдаты, стало ясно, что враг старается окружить его защитников. Так как мы заранее отмерили расстояния до холма, то, хотя и не видели цели и стреляли в основном наугад, вскоре покончили с этим предприятием, выпалив по залпу из трех-четырех винтовок по каждой вспышке на склоне. В остальном ночь прошла без особых происшествий.

Под покровом темноты мы воспользовались случаем и коварно устроили на видном месте, на некотором отдалении от наших настоящих окопов, сооружение из новых мешков с песком, которые я удачно обнаружил среди наших запасов. Несколько солдат пошли даже дальше и прикрепили к нему мундир и шлем, будто выглядывающий сверху. Мы откладывали эту уловку, пока нашу позицию не обнаружат, чтобы не выдавать своего присутствия раньше времени, но теперь, когда бой уже начался, она не повредит. Каким удовольствием было наутро наблюдать, как «братья» прилежно дырявят мешки с песком, выбивая из них ручейки пыли.

В течение дня противник полностью оставил простреливаемую из винтовок часть вельда к северу и югу, хотя снайперский огонь вдоль берегов по обе стороны реки не прекращался. Буры переместили пушки, одну разместив на вершине Инцидентамбы и по одной к востоку и западу, чтобы обстрелять русло реки продольным огнем, но благодаря нашим отличным укрытиям мы обошлись двумя убитыми и тремя ранеными. Я был уверен, что ночью последует атака вдоль берега, поэтому несколько усилил фланги, хоть и рискнув при этом опасно ослабить позицию на севере. Буры меня не разочаровали.

Под прикрытием темноты враг пробрался к области где-то метров из шестисот открытого вельда к северу и вокруг Обережного холма и открыл бешеный огонь, вероятно, чтобы отвлечь наше внимание, пока пушки около часа осыпали нас снарядами. Как только артобстрел прекратился, буры попытались взять нас стремительным броском вдоль русла реки с востока и запада, но благодаря ямам, засекам и тому, что ночь была не очень темна, успеха не добились. Однако дело висело на волоске, и нескольким бурам даже удалось ворваться на наши позиции – но мы закололи их штыками. К счастью, врагу не были известны наши силы, или точнее, наша слабость, иначе они бы проявили настойчивость и в итоге бы преуспели. Пока что они, вероятно, потеряли 20 или 30 человек убитыми и ранеными.

К утру, учитывая, сколько человек из моих исходных 40 выпали из борьбы (Обережный холм я не считал, поскольку их потерь не знал), дело стало приобретать серьезный оборот, и я боялся, что следующей ночью нас раздавят. Отрадно было видеть, что отряд на Обережном холме все еще держит хвосты пистолетами, поскольку они вывесили на шесте красную тряпку. Пусть это и не национальный флаг, а всего-то платок, но он не был белым. День тянулся медленно, тишина перемежалась снайперскими выстрелами и разрывами снарядов, и все мы чувствовали, что противник уже догадался, насколько нас мало, и бережет силы для новой ночной атаки, рассчитывая на нашу усталость. Мы постарались в течение дня, как могли, по очереди урвать немного сна, и я делал все возможное, чтобы приободрить солдат, убеждая их, что подкрепление наверняка уже недалеко. Но все равно, пока тянулись часы и утро сменилось днем, в будущее мы смотрели мрачно.

Бурские пушки уже два часа не стреляли, и тишина уже становилась раздражающей и загадочной, когда грохот орудий вдали поднял наш дух на недосягаемую высоту. Мы спасены! Пока невозможно понять, чьи это бьют пушки, они могли быть и британскими, и бурскими – но в любом случае, это значило, что где-то рядом наши войска. Лица солдат засветились, долгожданные звуки вдали сумели моментально прогнать всю нашу усталость.

Чтобы новоприбывшие войска смогли точно определить наше местоположение, я собрал небольшой отряд и приказал выпустить по кустам несколько характерно британских винтовочных залпов, которые ни с чем невозможно спутать. Вскоре после этого мы услышали вдалеке ружейный огонь и увидели облако пыли на северо-востоке. Наши!

Всего мы потеряли 11 человек убитыми и 15 ранеными; но мы удержали брод и таким образом позволили свершиться победе. Я не буду сейчас касаться хорошо известных и далеко идущих последствий того, что мы удержали Дурацкий Брод и таким образом не позволили бурской колонне с пушками, боеприпасами и свежими войсками в критический момент подойти на помощь к одному из их подразделений, которое подверглось жестокому натиску, – тем самым обеспечив победу наших войск. Теперь, конечно, всем известно, что это был поворотный момент всей войны, хотя мы, ее скромные орудия, тогда еще не знали, сколь жизненно важные события зависели от наших действий.

В тот вечер прибывшие нам на помощь войска остановились у брода, и, похоронив погибших, мы какое-то время ходили и рассматривали укрытия бурских снайперов, солдаты собирали себе на память осколки снарядов и стреляные гильзы – которые, правда, вскоре повыкидывали. Мы нашли где-то двадцать пять убитых и частично похороненных буров и сами их похоронили.

В ту ночь мне никуда не надо было идти, и я спокойно отдыхал (в своих собственных бриджах и крапчатом жилете). Дым от «лучшей сигары», что мне поднес полковник, клубился спиралями над головой и постепенно превращался в облака неувядающей славы. Я слышал, как вдали духовой оркестр заводит хорошо знакомую мелодию: «See the Conquering Hero comes»[20] – вот что они играли.

Я почувствовал легкий удар по плечу и услышал, как мягкий голос произносит: «Поднимитесь, сэр Бэксайт Фортот», но вдруг в одно мгновение мой сон разлетелся на куски, а мягкий голос превратился в хорошо знакомый хрип моего слуги. «Пора укладывать ваши вещи в фургон, сэр. Подъем уже давно скомандовали, сэр».

Я все еще в старом вонючем Дримдорпе.

Когда дедушка и бабушка Гая Краучбека Джервейс и Хермайэни проводили свой медовый месяц в Италии, Рим находился под защитой французских войск, его суверенное святейшество выезжало в открытом экипаже, а кардиналы совершали верховые прогулки на Монте-Пинчо в дамских седлах.

Джервейса и Хермайэни радушно приветствовали в двух десятках украшенных фресками дворцов. Папа Пий принял их в порядке частной аудиенции и дал свое особое благословение союзу двух английских семей, которые подвергли испытанию свою веру, но зато сохранили и приумножили материальное величие. Часовня в Бруме не оставалась без священника на протяжении всех лет действия законов против папистов и нонконформистов, а брумские земли простирались неурезанными и незаложенными от Куонтока до холмов Блэкдаун-Хиллс. Предки обеих этих семей кончили жизнь на виселицах. Город, захлестнутый теперь потоком прославленных новообращенных, все еще с гордостью вспоминал своих старых защитников.

Джервейс Краучбек поглаживал бакенбарды, находя почтительную аудиторию для выражения своих взглядов на ирландский вопрос и католические миссии в Индии. Хермайэни устанавливала мольберт среди развалин, и, пока она рисовала, Джервейс читал вслух поэмы Теннисона и Патмора. Она была красивой и разговаривала на трех языках; в нем же было все то, что римляне ожидали увидеть в англичанине. Счастливую пару везде приветствовали, расхваливали и баловали, но у них самих не все было так гладко. Их горе не выдавали даже самые незначительные признаки или намеки, но, когда скрывались последние экипажи и они оставались наконец одни, между ними обнаруживались досадные расхождения, о которых никто из них нигде не говорил, кроме как в молитвах, и которые были следствием застенчивости, чрезмерной чуткости и целомудрия.

Позднее в Неаполе они присоединились к компании друзей и совершили прогулку на яхте вдоль побережья, заходя в изредка попадавшиеся гавани. На этой яхте, в отдельной каюте, однажды ночью между ними произошло наконец все, как надо, и их любовь получила радостное для обоих завершение.

Перед тем как заснуть, они почувствовали, что машины остановились, и услышали грохот стравливаемой якорной цепи. Когда Джервейс вышел на рассвете на палубу, он увидел, что яхта стоит на якоре под защитой скалистого берега полуострова. Он позвал Хермайэни, и они, стоя рука об руку на влажном гакаборте, впервые увидели Санта-Дульчина-делле-Рочче и восприняли своими ликующими сердцами и красоту этого места, и живущих там людей.

Часть городка, примыкающая к берегу, была заполнена местными жителями, словно их подняло с постели какое-нибудь землетрясение; они с интересом рассматривали незнакомое судно; их восхищенные голоса четко разносились по поверхности моря. От набережной круто вверх поднимались террасы с домами. Два здания стояли, выделяясь среди других, окрашенных в коричневато-желтый и белый цвета и покрытых порыжевшей черепицей, – это были церковь с куполом в верхней части и волютами на фасаде и какой-то замок, состоящий из двух больших бастионов и, по-видимому, разрушенной сторожевой башни. Небольшая часть склона горы позади города представляла собой возделанные террасы с насаждениями, а дальше их неожиданно сменяли валуны и вересковые заросли.

Существовала некая карточная игра, в которую Джервейс и Хермайэни играли, когда учились в школе; тот, кто выигрывал в ней, получал право сказать: «Я требую!»

– Я требую! – воскликнула Хермайэни, воображая себя в порыве охватившего ее счастья владелицей всего, что она видела.

Несколько позднее утром вся компания англичан отправилась на берег. Первыми, чтобы предотвратить приставания местных жителей, на берег сошли два моряка. За ними последовали четыре пары леди и джентльменов, затем – слуги с полными еды и лакомств корзинками, шалями и принадлежностями для рисования. На женщинах были яхтсменовские шапочки и длинные юбки, которые они подбирали, чтобы те не волочились по булыжной мостовой; некоторые из них держали в руке лорнет. Джентльмены защищали своих дам от солнца отделанными бахромой зонтиками. Это была процессия, никогда доселе не виденная жителями Санта-Дульчина-делле-Рочче. Гости медленно прошли под аркадами, окунулись на короткое время в прохладный полумрак церкви и стали взбираться по ступенькам лестницы, ведущей от базарной площади к фортификационным сооружениям замка.

Лишь немногое сохранилось там. На большой, замощенной булыжником площадке пробились и выросли сосны и кусты ракитника. В сторожевой башне было полно битого камня. На склоне горы стояли два небольших домика, сложенных из аккуратно обтесанных камней, взятых из крепостной стены замка. Из домиков навстречу гостям с приветственными возгласами, держа в руках пучки мимозы, выбежали две крестьянские семьи. Выбрав местечко в тени, компания расположилась на пикник.

– Поднявшись сюда, вы, наверное, почувствовали разочарование, – заметил владелец яхты извиняющимся тоном. – В подобных местах всегда так. На них лучше смотреть издалека.

– А по-моему, все здесь чудесно, – сказала Хермайэни, – и мы будем жить тут. Пожалуйста, не говорите ничего плохого о нашем замке.

Джервейс и другие снисходительно посмеялись тогда над словами Хермайэни, но позднее, когда умер отец Джервейса и он, по-видимому, получил наследство, идея жизни в замке осуществилась. Джервейс выяснил все необходимое. Замок принадлежал пожилому адвокату из Генуи, и тот был рад продать его. Вскоре на площадке выше бастионов появился простенький, небольшой домик, а к запаху мирт и сосен прибавился душистый аромат английских левкоев. Джервейс именовал свой новый дом «вилла Хермайэни», однако среди местных жителей это новое название так никогда и не привилось. Название было выведено большими квадратными буквами на столбах ворот, но разросшаяся жимолость сначала слегка прикрыла, а потом и вовсе заслонила эту надпись. Жители Санта-Дульчины упорно называли домик «кастелло Крауччибек» до тех пор, пока английская семья наконец не приняла это название, и Хермайэни, эта горделивая новобрачная, лишилась таким образом возможности увековечить свое имя.

Независимо от названия, однако, кастелло не утрачивало свойственных ему качеств и достоинств. В течение добрых пятидесяти лет, пока над семьей Краучбеков не сгустились сумерки, замок был местом радости, веселья и любви. Гай провел здесь со своими братьями и сестрой счастливейшие дни каникул и отпусков. И отец Гая, и он сам приезжали сюда в медовый месяц. Вилла постоянно предоставлялась в распоряжение только что поженившихся двоюродных братьев, сестер и друзей. Городок немного изменился, но ни железная дорога, ни шоссе не оказали своего влияния на этот счастливый полуостров. На нем построили виллы еще несколько иностранцев. Гостиница расширилась, в ней появились водопровод и канализация, кафе-ресторану присвоили название «Эдем», которое во время абиссинского кризиса неожиданно сменилось названием «Альберто-дель-Соль». Владелец гаража стал секретарем местной фашистской организации.

Однако когда Гай спустился в последнее утро на базарную площадь города, он не заметил там почти ничего, что не могли бы видеть в свое время Джервейс и Хермайэни. Теперь, за час до полудня, уже стояла ужасная жара, но Гай шел, ощущая такое же блаженство в это свое первое утро тайного ликования, какое когда-то охватило Джервейса и Хермайэни. Он так же, как когда-то и они, испытывал первое удовлетворение после того, как потерпел поражение в любви. Гай упаковал вещи и оделся для долгого путешествия, ибо отправлялся в Англию, чтобы служить своему королю.

Всего неделю назад, развернув утреннюю газету, Гай увидел заголовки, возвещавшие о русско-германском союзе. Новости, которые потрясли политических деятелей и молодых поэтов в десятке столиц, принесли полное успокоение одному из английских сердец. Восьми годам стыда и одиночества пришел конец. В течение восьми лет Гай, отделенный от своих соотечественников глубокой кровоточащей раной, медленно осушавшей изнутри его жизнь и любовь, был лишен животворной связи со своей родиной, связи, которая, несомненно, должна была бы придать ему сил. Слишком близок он был к фашизму в Италии и слишком далек от соотечественников, чтобы разделять гневный протест последних. Он не считал фашизм ни бедствием, ни вторым Ренессансом и воспринимал его всего лишь как грубую импровизацию. Ему не нравились люди, которые настойчиво лезли вокруг него к власти, но осуждение их англичанами казалось ему бессмысленным и нечестным, поэтому последние три года он даже не читал английских газет. Гай понимал, что немецкие нацисты – это отвратительные, взбесившиеся люди. Они, по его мнению, покрыли себя позором в Испании. Но вместе с тем события в Богемии, происшедшие год назад, не вызвали у Гая никаких эмоций. Когда пала Прага, Гай понял, что война неизбежна. Он ждал, что его страна вступит в войну в панике, по ошибочному поводу или вовсе без повода, с неподходящими союзниками, будучи прискорбно слабой. Но вскоре все блестящим образом прояснилось. Противник стал наконец хорошо видим, огромный и ненавистный; все маски были сброшены. Наступал новый век оружия и войн. И каким бы ни был исход, Гай должен занять в этой войне свое место.

В кастелло все было сделано. Он нанес, кому следовало, формальные прощальные визиты. За день до этого он посетил декана, подесту[21], достопочтенную матушку в монастыре, миссис Гарри на вилле Датура, семью Уилмот в кастеллетто Масгрейв, графиню фон Глюк в доме Глюк. Теперь оставалось сделать последнее, личное дело. Тридцатипятилетний, изящный и элегантный, явно чужеземец, но не столь явно англичанин, молодой душой и телом, Гай Краучбек пришел попрощаться со своим вечным другом, который лежал в приходской церкви, как и подобает человеку, умершему восемьсот лет назад.

Святая Дульчина, титулованная покровительница города, была, по общему мнению, жертвой Диоклетиана. Безжизненная восковая фигура Дульчины покоилась в стеклянном ящике под главным алтарем, а кости ее, привезенные средневековым военным отрядом с греческих островов, лежали в дорогом ларце в ризнице. Один раз в год их проносили на плечах по улицам, озаренным фейерверком. Однако, за исключением приходского праздника, жители городка, названного ее именем, вспоминали Дульчину довольно редко. Ее место в качестве покровительницы было узурпировано другой фигурой, пальцы рук и ног которой украшали бантики из разноцветных шерстяных ниток, служившие своеобразными aides-memoire[22], и гробница которой была усыпана свернутыми в трубочку бумажками со всевозможными просьбами. Этот покровитель был старше самой церкви, если не считать костей святой Дульчины и дохристианского «чертова пальца», который был запрятан за алтарь и существование которого декан неизменно отрицал. Имя этого покровителя, все еще удобочитаемое, было Роджер Уэйброукский, рыцарь, англичанин; на его гербе – пять соколов. Его меч и одна латная рукавица так и лежали рядом с ним. Дядя Гая Краучбека, Перегрин, интересовавшийся такими вещами, узнал кое-что из истории этого человека. Феодальное имение Роджера Уэйброук, а теперь Уэйбрук, находилось совсем рядом с Лондоном. Задолго до этого оно было разрушено и выстроено заново. Он покинул его, чтобы принять участие во втором крестовом походе, вышел на судне из Генуи и потерпел кораблекрушение у побережья в районе Санта-Дульчины. Здесь Роджер нанялся к местному графу, который обещал взять его в Палестину, но сначала заставил драться с соседом, на стенах замка которого Роджер и пал смертью храбрых перед самой победой. Граф похоронил Роджера с почестями, и он пролежал здесь целые века, между тем как церковь за это время разрушилась, но потом была построена над его могилой вновь. Далеко и от Иерусалима, и от Уэйброука лежал человек, который не выполнил свой обет и перед которым еще оставался длинный путь. Однако для жителей Санта-Дульчина-делле-Рочче сверхъестественное во всех его проявлениях всегда существовало и всегда представлялось более прекрасным и оживленным, чем скучный мир вокруг них. Поэтому они приняли сэра Роджера и, несмотря на многочисленные клерикальные протесты, причислили его к лику святых, вверяли ему свои просьбы и заботы и в надежде на счастье так часто прикладывались к кончику его меча, что тот всегда сверкал. Всю свою жизнь, и особенно последние годы, Гай испытывал исключительное духовное родство с этим il Santo Inglese[23]. И вот теперь, в свой последний день пребывания здесь, он прошел прямо к гробнице и провел пальцем, как это делали местные рыбаки, вдоль рыцарского меча.

– Сэр Роджер, помолись за меня, – тихо молвил он, – за меня и за наше подвергшееся опасности королевство.

Исповедальня была занята в этот час, ибо это был день, когда сестра Томасина приводила своих учеников на церковную службу. Дети сидели на скамейке возле стены, перешептывались и щипали друг друга, а монахиня суетилась среди них, как наседка, подводила их по очереди к решетчатой двери, а оттуда – к главному алтарю, чтобы те вслух произносили свое покаяние.

Непроизвольно – и не потому, что у него была совесть не чиста, а потому, что его еще в детстве приучили исповедоваться перед всякой дальней дорогой, – Гай дал знак монахине и нарушил очередь крестьянских проказников.

– Beneditemi, padre, perche ho peccato…[24]

Гай без затруднений исповедовался на итальянском языке. Он говорил по-итальянски свободно, но без нюансов, не боясь пойти в своей исповеди дальше осуждения нескольких незначительных нарушений закона и маленьких укоренившихся слабостей. Отправляться в ту пустыню, где изнывала его душа, ему не нужно было, да и не мог он сделать это. У него не хватило бы слов описать свое состояние. Нужных слов не было ни на каком языке. Собственно, и описывать-то было нечего, ибо это была просто пустота. Происшедший с ним случай не представлял, по его мнению, никакого интереса. В его скорбной душе не бушевали никакие страсти. Он чувствовал себя так, как будто восемь лет назад его поразил небольшой паралич; все его способности религиозного восприятия были ослаблены. Он находился, по словам миссис Гарри, обитательницы виллы Датура, «в шоковом состоянии». Ничего особенного сказать об этом он не мог.

Священник даровал ему отпущение грехов и произнес традиционное: «Sia lodato Gesu Cristo». Гай ответил: «Oggi, sempre»[25] – и поднялся с колен, трижды произнес «Aves» у восковой фигуры святой Дульчины и, откинув кожаную занавеску, вышел на освещенную ослепительным солнцем базарную площадь.

Дети, внуки и правнуки крестьян, первыми приветствовавших Джервейса и Хермайэни, как и их предки, жили в коттеджах позади «кастелло Крауччибек» и возделывали земли на террасах. Они выращивали виноград и делали из него вино; они продавали оливки; они держали коров в подземных, почти лишенных света стойлах, из которых те иногда вырывались, вытаптывали грядки с овощами и перемахивали через низкие заборы до тех пор, пока их с дикими криками не заарканивали и не водворяли на место. Крестьяне платили за арендованную землю сельскохозяйственными продуктами и услугами. Сестры Жозефина и Бианка выполняли все работы по домашнему хозяйству в доме Гая. Они накрыли стол для прощального завтрака под апельсиновыми деревьями. Гай отведал спагетти и выпил vino scelto, местное коричневатое крепкое вино. Затем взволнованная и возбужденная Жозефина принесла большой разукрашенный торт, испеченный в честь его отъезда. Гай уже удовлетворил свой слабый аппетит. Он с тревогой наблюдал, как Жозефина разрезала торт. Осыпаясь крошками, он попробовал его и похвалил женщин. Жозефина и Бианка безжалостно стояли перед ним, пока он не проглотил последнюю крошку отрезанного ему куска.

Его уже ждало такси. Проезжей дороги к кастелло не было. К воротам подходила лишь узкая тропинка от последней ступеньки каменной лестницы. Когда Гай поднялся, чтобы идти, все домочадцы – всего двадцать человек – собрались проводить его. Они пришли бы, несмотря ни на что. Каждый из них поцеловал руку Гаю. Многие плакали. Дети набросали в машину цветов. Жозефина сунула ему на колени завернутую в газету оставшуюся часть торта. Они дружно махали ему руками, пока машина не скрылась за поворотом, и только после этого вернулись туда, где проводили свой полуденный отдых. Гай переложил торт на заднее сиденье и вытер руки носовым платком. Он радовался тому, что тяжелому испытанию пришел конец, и покорно ждал, когда заговорит водитель – секретарь местной фашистской организации.

Гай знал, что его не любили ни те, кто работал в его доме, ни те, кто жил в городке. Его признавали и уважали, но он не был для них simpatico[26]. Графиня фон Глюк, которая не знала ни слова по-итальянски и в открытую сожительствовала со своим дворецким, была simpatica. Миссис Гарри, которая распространяла протестантские трактаты и памфлеты, вмешивалась в способы ловли рыбаками осьминогов и плодила в своем доме бездомных кошек, тоже была simpatica.

Дядя Гая, Перегрин, прослывший всюду скучнейшим человеком, одно присутствие которого наводило благоговейный страх на всех цивилизованных людей, – дядя Перегрин был для них molto simpatico[27]. Уилмоты были непревзойденными хамами. Санта-Дульчину они рассматривали исключительно как место для приятного отдыха, наслаждений и развлечений; они не жертвовали ни пенса в местные фонды, устраивали буйные вечеринки, носили крайне неприличное платье, называли жителей итальяшками и часто уезжали в конце лета, не оплатив счетов местных торговцев. Но у них были четыре шумливые и некрасивые дочери, выросшие на глазах жителей города. Более того, Уилмоты потеряли здесь своего сына, который вздумал прыгнуть в море со скалы. Жители Санта-Дульчины участвовали во всех этих шумных весельях и печальных событиях и даже с удовольствием наблюдали за поспешными и скромными отъездами Уилмотов в конце сезона. Уилмоты были для них simpatico. Даже Масгрейв, который был владельцем кастеллетто до Уилмотов и именем которого оно теперь называлось, Масгрейв, который, как говорили, не мог поехать в Англию или Америку, потому что у властей в этих странах был ордер на его арест, этот «чудовище Масгрейв», как его назвали Краучбеки, был для жителей Санта-Дульчины simpatico. И только Гай, которого они знали с раннего детства, который говорил на их языке и признавал их веру, который был щедрым по отношению к ним и безгранично уважал все их нравы и обычаи, дед которого построил для них школу и мать которого подарила им набор риз, украшенных вышивкой, выполненной королевской школой рукоделия, для ежегодных выносов на улицы костей святой Дульчины, – только Гай неизменно оставался для них чужестранцем.

– Вы надолго уезжаете? – спросил фашист-чернорубашечник.

– На все время, пока будет война.

– Войны не будет. Никто не хочет войны. Кто в ней выиграет-то?

Со всех стен без окон, мимо которых они проезжали, на них смотрело хмурое, нанесенное по трафарету лицо Муссолини с надписью под ним: «Вождь всегда прав». Фашистский секретарь снял руки с руля, закурил сигарету и после этого увеличил скорость. «Вождь всегда прав», «Вождь всегда прав» – то и дело мелькали надписи и скрывались в поднятой машиной пыли.

– Война – это сплошная глупость, – снова начал недоученный сторонник фашизма. – Вот увидите. Все будет упорядочено и улажено.

Гай не стал оспаривать этих утверждений. Он не проявил никакого интереса к тому, что думал или говорил водитель такси. Миссис Гарри на месте Гая наверняка начала бы спорить. Однажды, когда ее вез этот же водитель, она заставила его остановить машину и пошла домой пешком – три довольно трудные мили пешком, – чтобы доказать свое отвращение к политическим взглядам фашистского секретаря. Гай же не имел никакого желания ни внушать, ни убеждать, ни делиться своими взглядами и мнениями с кем бы то ни было. Он не дружил ни с кем даже на почве своих религиозных убеждений. Он часто жалел, что живет не во времена действия законов против папистов и нонконформистов, когда Брум был одиноким передовым постом католической веры, окруженным чуждыми этой вере людьми. Иногда он воображал себя отправляющим в катакомбах перед концом света последнюю мессу для последнего папы. Гай никогда не ходил к мессе по воскресным дням; вместо этого он посещал церковь в ранние часы обычных дней недели, когда людей там было совсем немного. Жители Санта-Дульчины предпочитали ему «чудовище Масгрейв». В первые годы после развода с женой Гай имел несколько мимолетных, низкопробных любовных связей, но он всегда скрывал их от жителей Санта-Дульчины. В последнее время он приучил себя к полному воздержанию, что даже священники считали неназидательным. Как на самом низком, так и на самом высоком уровнях между ним и окружавшими его людьми не проявлялось никаких симпатий, и он не имел никакого желания слушать болтовню водителя такси.

– История – это живая сила, – нравоучительно продолжал тот, приводя слова из недавно прочитанной статьи. – Никто не может остановить ее и сказать: «Отныне не будет происходить никаких перемен». Страны так же, как и люди, стареют. Одни владеют очень многим, другие – очень немногим. Отсюда вытекает необходимость перераспределения. Но если дело дойдет до войны, то все окажутся владеющими очень немногим. Они знают это. Они не допустят войны.

Гай слышал голос водителя, но никак не воспринимал того, что тот говорил. Гая беспокоил лишь один маленький вопрос: как поступить с тортом? Он не мог оставить его в машине. Бианка и Жозефина, несомненно, узнают об этом. В поезде торт тоже будет досадной помехой. Гай пытался припомнить, есть ли дети у вице-консула, с которым он должен обсудить и решить некоторые детали в связи с выездом из своего кастелло. Если есть, то торт можно будет отдать им. Кажется, дети у вице-консула есть.

Если не считать этой единственной сладкой ноши, ничем другим Гай обременен не был; ничто не повлияло бы теперь на вновь обретенную им удовлетворенность, как ничто в прошлом не повлияло на испытанную им безысходность. Sia lodato Gesu Cristo. Oggi, sempre. Сегодня особенно. Сегодняшний день – всем дням день.

2

Семья Краучбеков, до недавнего времени богатая и многочисленная, теперь заметно победнела и уменьшилась. Гай был самым младшим в ней и, вполне вероятно, будет последним. Его мать умерла, а отцу перевалило за семьдесят. В семье было четверо детей. Анджела – самая старшая; за ней – Джервейс, который прямо из Даунсайда попал в ирландский гвардейский полк и в первый же день своего пребывания во Франции был скошен снайперской пулей: свеженький, чистенький, неутомленный, в момент, когда шел по дощатому настилу над грязью с терновым стеком в руке доложить командиру роты о своем прибытии. Третий, Айво, был всего на год старше Гая, но они никогда не дружили. Айво всегда были свойственны странности. С возрастом странности усиливались, и наконец, когда ему исполнилось двадцать шесть лет, он исчез из дому. Несколько месяцев о нем ничего не было известно. Затем его обнаружили забаррикадировавшимся в меблированной комнате в Криклвуде, где он решил довести себя до смерти голодом. Его вытащили оттуда истощенным, в бреду, и через несколько дней после этого он умер, совсем лишившись ума. Это произошло в 1931 году. Смерть Айво иногда представлялась Гаю ужасной карикатурой на его собственную жизнь, которая как раз в это время дала огромную трещину.

Еще до того, как странности Айво начали вызывать серьезную озабоченность окружающих, Гай женился не на скромной католичке, а на яркой, фешенебельной девушке, совсем не на такой, какую ожидали увидеть его женой друзья или члены семьи Краучбеков. Он взял из уменьшившегося состояния семьи долю, положенную младшему сыну, и обосновался в Кении, где вел, как ему думалось позднее, спокойную, ничем не омрачаемую жизнь на берегу горного озера, где воздух был всегда чистым и свежим и где взлетавшие на рассвете фламинго казались сначала белыми, потом становились розовыми, а затем превращались в вихрящуюся тень на фоне яркого неба. Гай усердно занимался там фермерскими делами и уже начал было получать доходы. Затем, по необъяснимым причинам, его жена заявила, что состояние ее здоровья диктует ей необходимость провести годик в Англии. Она регулярно присылала ему нежные письма до тех пор, пока в один прекрасный день, все с той же нежностью, не сообщила ему, что сильно полюбила их общего знакомого по имени Томми Блэкхаус, что Гай не должен вставать им поперек дороги и что она хочет развода. «И пожалуйста, – заканчивалось ее письмо, – без всяких глупых рыцарских выходок, не вздумай приехать в Брайтон и разыгрывать из себя “виновную сторону”. Это привело бы к шестимесячной разлуке с Томми, а я не хочу упускать этого проказника из-под своего наблюдения даже на шесть минут».

Гай уехал из Кении, а вскоре после этого его отец овдовел и, потеряв надежду на наследника, покинул Брум. Сократившиеся владения отца состояли к тому времени из дома, парка и приусадебного участка. В последние годы эта усадьба приобрела своеобразную известность. Она была одной из немногих в современной Англии, во владение которыми со времен короля Генриха Первого неизменно вступали только мужчины. Мистер Краучбек не продал усадьбу. Вместо этого он сдал ее в аренду монастырю, а сам отправился на близрасположенный морской курорт Мэтчет. Лампады в часовне Брума горели, как в старые времена.

Никто так не почувствовал на себе упадок дома Краучбеков, как зять Гая Артур Бокс-Бендер, который женился на Анджеле в 1914 году, когда усадьба в Бруме, казалось, стояла незыблемо на тверди небесной, была этаким неземным телом, излучающим традиции и ненавязчивый авторитет. Бокс-Бендер не принадлежал к семье Краучбеков, но весьма уважал родословную Анджелы. Одно время он даже задумывался над тем, чтобы дополнить свое имя именем Краучбек, заменив им или Бокс, или Бендер, благо, что и без того, и без другого можно было легко обойтись, однако прохладное безразличие мистера Краучбека и насмешки Анджелы по этому поводу быстро отбили у него охоту к таким изменениям. Бокс-Бендер не был католиком, и, по его мнению, Гаю, не раздумывая, надо было снова жениться, предпочтительно на женщине с состоянием, чтобы продолжить свою родословную. Он был не очень-то чувствительным человеком и поэтому никоим образом не одобрял того, что Гай замкнулся в себе и от всего устранился. Он считал, что Гай должен вернуться в усадьбу Брум и даже заняться политикой. Такие люди, как Гай, беспечно заявлял он, находятся кое в каком долгу перед своей страной. Однако, когда в конце августа 1939 года Гай прибыл в Лондон как раз для того, чтобы заплатить свой долг стране, Артур Бокс-Бендер отнесся к этому весьма пессимистично.

– Дорогой Гай, – сказал он, – не будь ребенком.

Бокс-Бендеру исполнилось пятьдесят шесть лет, и он был членом парламента. Много лет назад он служил, и весьма успешно, в стрелковом полку. Теперь в армии служил его сын. Бокс-Бендер считал, что военная служба – это обязанность молодых людей, она принадлежит им так же, как ириски и рогатки. Гай в свои тридцать пять – скоро даже тридцать шесть – лет все еще считал себя молодым человеком. Время в последние восемь лет для него, видно, стояло без движения. Для Бокс-Бендера оно пролетело очень быстро.

– Неужели ты серьезно можешь представить себя бегущим в атаку во главе какого-нибудь взвода? – спросил он.

– А почему бы и нет? – ответил Гай. – Это как раз то, что я себе очень хорошо представляю.

Когда Гай приезжал в Лондон, он останавливался у Бокс-Бендеров на Лоундес-сквер. Он приехал сюда к нему прямо с Виктории, но обнаружил, что его сестра Анджела выехала в провинцию, а половина имущества из дома уже вывезена. Нетронутым остался лишь кабинет Бокс-Бендера. Они и сидели в нем теперь, ожидая, когда наступит время обеда.

– Боюсь, что ты не встретишь особой поддержки, – продолжал Бокс-Бендер. – В тысяча девятьсот четырнадцатом году все это происходило точно так же: отставные полковники красили волосы и поступали на службу. Я помню, как это было. Я сам был там. Все это очень благородно, конечно, но на этот раз ничего не получится. Сейчас все делается по плану. Правительство хорошо знает, сколько людей должно быть в армии; оно знает, откуда их нужно брать; и они будут призваны в свое время. А сейчас у нас нет ни помещений, ни снаряжения для большого увеличения армии. Конечно, у нас могут быть потери, но лично я даже не представляю себе истинной войны. Где мы собираемся воевать? Ни один здравомыслящий человек не станет пытаться прорвать линию Мажино или линию Зигфрида. По-моему, обе стороны будут торчать на одном месте до тех пор, пока их не прижмут экономические трудности. Немцы испытывают острый недостаток почти во всех видах продукции. Как только они поймут, что мистер Гитлер жестоко обманул их, мы не услышим о нем больше ни слова. Разобраться в этом – дело самих немцев. Мы, конечно, не можем вступать в переговоры с этой шайкой, но, как только в Германии будет создано респектабельное правительство, у нас появится возможность сгладить все противоречия.

– Это очень похоже на то, что вчера говорил мне водитель такси в Италии.

– Конечно. Всегда обращайся к таксисту, если хочешь узнать здравое и независимое суждение. Я сегодня тоже разговаривал с одним. Он сказал: «Когда мы начнем воевать, тогда и будет время говорить о войне. А сейчас мы не воюем». Очень правильно сказал.

– Однако я вижу, вы приняли все меры предосторожности.

Своих трех дочерей Бокс-Бендер отправил жить в Коннектикут, к коммерческому компаньону. Из дома на Лоундес-сквер все вывозилось, и комнаты в нем закрывались одна за другой. Часть мебели увезена в провинцию, остальная пойдет на склады. Бокс-Бендер снял часть большой, совершенно новой квартиры по довольно низкой цене для этого беспокойного времени. Он и два его коллеги по палате общин будут жить в этой квартире вместе. Хитрейшая уловка Бокс-Бендера состояла в том, чтобы предложить свой дом в избирательном округе в качестве хранилища «национальной сокровищницы искусств». Это избавит владельца от всяких хлопот по расквартированию офицеров, солдат и гражданских чиновников. Несколько минут назад Бокс-Бендер не без гордости поведал все это Гаю. Теперь он повернулся к радиоприемнику и спросил:

– Ты не очень возражаешь, если я включу эту штуку на несколько минут, чтобы послушать, что там говорят? Может быть, скажут что-нибудь новое.

Однако нового ничего не сказали. И о мире тоже не было сказано ни слова. Эвакуация из густонаселенных районов проходит строго в соответствии с графиком; радостные группы матерей и детей пунктуально прибывают в распределительные центры, и их тепло встречают в новых домах. Прослушав это сообщение, Бокс-Бендер выключил приемник.

– Ничего нового по сравнению с утренними известиями. Забавно, но теперь многие сидят и подолгу крутят ручки радиоприемника. Я, например, раньше почти совсем не слушал его. Между прочим, Гай, это такая вещь, которая может пригодиться тебе, если ты действительно хочешь оказаться полезным стране. Би-би-си усиленно ищет людей, владеющих иностранными языками, для радиоперехвата, подслушивания, пропаганды и подобной чепухи. Не очень-то захватывающая работа, конечно, но кто-то ведь должен ее выполнять, и я думаю, что твой итальянский был бы им очень даже кстати.

Большой привязанности между Гаем и его зятем, разумеется, не существовало. Гаю никогда не приходило в голову, что Бокс-Бендер может как-то думать о нем, что Бокс-Бендер может воспринимать его, Гая, в каком бы то ни было определенном плане. В действительности, однако, Бокс-Бендер в течение нескольких лет ожидал – и непринужденно поделился своими ожиданиями с Анджелой, – что Гай сойдет с ума. Нельзя сказать, что Бокс-Бендер был одарен богатым воображением; в равной мере он не относился и к излишне впечатлительным людям, но он принимал живейшее участие в поисках и кошмарном обнаружении Айво. Случай с Айво произвел на него неизгладимое впечатление. Гай и Айво были примечательно схожи. Бокс-Бендер помнил взгляд Айво в те дни, когда его чрезвычайные странности все еще нельзя было квалифицировать как помешательство, – взгляд Айво вовсе не был диким, он был скорее самоуверенным и целеустремленным, в какой-то мере «посвященным», фактически чем-то очень похожим на взгляд Гая сейчас, когда он так неуместно появился на Лоундес-сквер и спокойно рассуждает об ирландской гвардии. Это может оказаться нехорошим предзнаменованием. Надо поскорее отправить его куда-нибудь – лучше всего, пожалуй, в Би-би-си – и уберечь таким образом от грозящей опасности.

Они обедали в этот вечер в клубе «Беллами». Краучбеки были постоянными членами этого клуба. Имя Джервейса числилось в почетном списке 1914–1918 годов, вывешенном в парадном зале. Сумасшедший бедняга Айво часто сиживал здесь в эркере, вызывая тревогу прохожих своим пристальным взглядом. Гай стал членом клуба еще в раннем зрелом возрасте, но в последние годы бывал здесь очень редко и тем не менее оставался в списках. Место это было историческое. Когда-то по ступенькам этого здания спускались к своим каретам в сопровождении факельщиков подвыпившие азартные игроки. Теперь по этим же ступенькам, но в полной темноте поднялись Гай и Бокс-Бендер. Первые застекленные двери были закрашены темной краской. Небольшой вестибюль за ними освещался едва различимым, наводящим уныние фосфоресцирующим светильником. Зато за следующими дверями царили яркий свет, шум и густой застоявшийся сигарный дым, смешанный с парами виски. В эти первые дни затемнения в Лондоне проблема вентиляции помещений еще ждала своего решения.

Клуб в этот день только что снова открыли после ежегодного ремонта и уборки. В обычное время в этот осенний сезон клуб пустовал бы. Сейчас он был набит битком. Гай заметил много лиц знакомых, но не друзей. Когда Гай прошел мимо кого-то, кто поприветствовал его, сосед того повернулся и спросил:

– Кто это? Какой-нибудь новичок?

– О нет, это наследственный член. Ты ни за что не угадаешь, кто он. Это первый муж Вирджинии Трой.

– В самом деле? А я думал, что ее первым мужем был Томми Блэкхаус.

– Нет, этот был до Томми. Не могу вспомнить его имя. Он, кажется, живет в Кении. Томми отбил ее у него, потом некоторое время с ней жил Гэсси, а когда она снова стала свободной, ее подхватил Берт Трой.

– Роскошная женщина. Я и сам не отказался бы попытать с ней счастья.

В этом клубе не существовало никаких правил, ограничивающих открытое обсуждение женских имен.

Бокс-Бендер и Гай обедали и выпивали в компании, состав которой в течение вечера все время менялся: уходили одни, приходили другие. В разговорах обсуждались весьма актуальные вопросы, и Гай воспользовался возможностью завести новые знакомства в изменившемся обществе города. Многие говорили о приготовлениях к новой обстановке в своих семьях и домах. Казалось, все лихорадочно стремились освободить себя от излишних забот и обязанностей. То, что уже сделал в этом плане Бокс-Бендер, представлялось мизерным по сравнению с тем, что происходило в национальном масштабе. Дома повсюду закрывались, мебель и имущество отправлялись на склады, дети вывозились в провинцию, прислуга увольнялась, газоны вспахивались, вдовьи поместья и охотничьи домики заселялись до предела, хозяйками везде становились тещи и няни.

Некоторые рассказывали о происшествиях и преступлениях в затемненном городе. Такая-то леди, попав в аварию на такси, лишилась всех своих зубов. Такого-то джентльмена оглушили на Хей-хилл мешком с песком и вытащили у него все, что он выиграл в покер. Такой-то джентльмен был сбит машиной «скорой помощи» и оставлен на улице умирать.

Другие рассказывали о различных видах военной службы. Большинство были одеты в военную форму. Повсюду собирались небольшими группками близкие друзья и договаривались о том, чтобы провести всю войну вместе. Например, один прожекторный дивизион территориальной армии был укомплектован исключительно светскими эстетами и получил название «необыкновенная команда джентльменов». Биржевые маклеры и торговцы вином оседали в канцеляриях штаба Лондонского военного округа. Кадровые военные находились в двенадцатичасовой готовности к службе в действующих частях. Яхтсмены надели форму добровольческого резерва военно-морских сил и отращивали бороды. Для Гая возможность попасть в любую из этих служб, по-видимому, была исключена.

– Мой шурин хотел бы поступить на службу, – сказал Бокс-Бендер.

– Э, друг мой, об этом надо было подумать раньше. Все уже давным-давно устроились. Конечно, когда лед тронется и все это начнется, потребуются новые люди. Но пока придется подождать.

Они засиделись допоздна, ибо никому не хотелось выходить на темную улицу. Вести машину никто не рисковал. Такси было очень мало. Домой отправлялись группами. Наконец, и Гай с Бокс-Бендером присоединились к компании, отправлявшейся в сторону Белгрейв-сквер. Спотыкаясь, они вместе сошли по ступенькам и окунулись в обескураживающую полуночную пустоту затемненного города. Мир, казалось, возвратился назад на две тысячи лет, к временам, когда Лондон был огражденной частоколом кучкой домишек на берегу реки, а улицы, по которым они теперь шли, – поросшим осокой болотом.

Большую часть дня в последующие две недели Гай проводил в клубе «Беллами». Он перебрался в отель и ежедневно, сразу же после завтрака, все равно как на службу, отправлялся на Сент-Джеймс-стрит. В клубе он усаживался в уголке комнаты для утреннего отдыха и писал письма. По большой пачке писем каждый день. Это были стыдливые письма, но писал он их с возраставшей день ото дня легкостью.

«Дорогой генерал Каттер, пожалуйста, извините за беспокойство в такое хлопотливое время. Я надеюсь, вы помните, так же, как и я, тот счастливый день, когда вы приехали вместе с семьей Брэдшо в мой дом в Санта-Дульчине, и как мы вышли с вами на шлюпке в море и так позорно не попали острогой в…»

«Дорогой полковник Главер, я пишу вам, потому что знаю, что вы служили вместе с моим братом Джервейсом и были его другом…»

«Дорогой Сэм, хотя мы и не встречались со времен учебы в Даунсайде, я следил за вашей успешной карьерой с огромным восхищением и гордостью за вас…»

«Дорогая Молли, я уверен, что не должен знать, но я знаю, что Алекс – это один из очень важных и засекреченных сотрудников адмиралтейства. Я знаю также, что вы оказываете на него огромнейшее влияние. Поэтому не будете ли вы так добры…»

Гай в совершенстве овладел искусством профессионального попрошайки.

Как правило, письма не оставались без ответа: приходила отпечатанная на машинке записка, раздавался телефонный звонок секретаря или адъютанта, назначалась встреча или предлагалось зайти в ближайшие дни. Однако везде его ждал одинаково вежливый отказ.

В гражданских учреждениях обычно отвечали:

– Мы сформировали основную организацию еще во времена Мюнхена. Я надеюсь, что мы начнем расширяться, как только узнаем, каковы наши функции и задачи. Последние директивы обязывают нас не торопиться с набором сотрудников. Я занесу вас в списки кандидатов и, как только что-нибудь изменится, непременно сообщу вам.

В военных ведомствах признавались:

– На сей раз мы не будем набирать пушечное мясо. Слишком памятен урок тысяча девятьсот четырнадцатого года, когда мы бросили в бой цвет нации. Страна до сих пор испытывает на себе последствия этих ошибочных действий.

– Но я не цвет нации, – возражал Гай. – Я обычное пушечное мясо. У меня нет иждивенцев, и я не какой-нибудь редкий специалист. Важнее всего то, что я старею. Я готов к немедленному употреблению. Вы должны сейчас брать тридцатипятилетних, а молодым людям предоставить возможность завести сыновей.

– Боюсь, что официальный взгляд на этот вопрос совсем иной. Я занесу вас в списки кандидатов и прослежу, чтобы вам сообщили, как только что-нибудь изменится.

В течение нескольких следующих дней имя Гая заносилось во множество списков кандидатов, а его немногие способности и личные качества суммировались и подшивались в секретные досье, в которые никто так и не заглянул в течение всех последующих долгих лет.

Англия объявила войну, но это не внесло никаких изменений в реакцию на просьбы и письма Гая и в его беседы с адресатами писем. Бомбы на Англию еще не сбрасывали. Никаких воздушных десантов, отравляющих газов или обстрела еще не было. Единственное, что происходило, – люди в затемненных городах ломали себе кости. И только. В клубе «Беллами» Гай оказался одним из членов большой группы подавленных и отчаявшихся людей старше его по возрасту, которые были на военной службе – бесславно – во время Первой мировой войны. Большая их часть пошла в окопы прямо со школьной скамьи и потратила остальные годы своей жизни на то, чтобы забыть грязь, вшей и оглушительные звуки взрывов. Им было приказано ждать приказа, и они уныло рассуждали о различных скучных должностях, ожидающих их на железнодорожных станциях, в доках и на перевалочных пунктах. Лед тронулся, но они остались на мели.

Началась оккупация Польши. Но охватившее Гая бурное негодование не встретило никакой поддержки со стороны старых солдат.

– Э, дорогой дружище, нам вполне достаточно собственных хлопот. Не можем же мы воевать со всем миром.

– А зачем тогда воевать вообще? Если единственное, чего мы желаем, – это процветание, то даже самое невыгодное соглашение с Гитлером предпочтительнее победы в войне. А если мы уже так заботимся о справедливости, то русские виноваты не меньше немцев.

– Справедливость?! – восклицали старые солдаты. – Справедливость?!

– К тому же, – сказал Бокс-Бендер, когда Гай заговорил с ним на тему о войне, которая, казалось, никого не интересовала, кроме самого Гая, – наша страна ни за что не захочет этого. Социалисты дико вопили против нацистов целых пять лет, но в душе они все пацифисты. Если у них и была какая-то доля патриотизма, то только в пользу России. Если мы погонимся за справедливостью, то снова получим всеобщую забастовку, и это приведет страну к краху.

– Тогда за что же нам, собственно, воевать?

– О, мы должны воевать, дорогой друг! Социалисты всегда считали нас прогитлеровцами, бог его знает почему, правда. Оставаться нейтральным в отношении конфликта в Испании было не так-то легко. Живя за границей, ты не видел царившего здесь возбуждения. Положение было очень щекотливое, уверяю тебя. Если мы будем сидеть сейчас сложа руки, в стране начнется хаос. Что нам действительно нужно теперь, так это ограничить и локализовать войну, а не расширять ее.

Заключением всех этих дискуссий была темнота. Обескураживающая ночная тьма сразу же за дверями клуба. Когда подходило время, то и старые солдаты, и молодые солдаты, и политики – все собирались маленькими группками, чтобы идти домой вместе. Гай всегда находил попутчика к своему отелю, всегда подворачивался какой-нибудь друг. Но в душе Гай был одиноким.

Он слышал, как шептались о таинственных департаментах, обозначая их только первыми буквами, говоря об их сотрудниках: такой-то, из органов. Туда, по-видимому, попали такие люди, как банковские работники, профессиональные картежники, сотрудники нефтяных компаний. Но не Гай.

Как-то он встретил знакомого журналиста, который бывал в Кении. Этот человек, лорд Килбэннок, вел в последнее время отдел светской хроники в газете; теперь он ходил в форме военно-воздушных сил.

– Как тебе это удалось? – спросил Гай.

– Гм, довольно постыдным путем. Есть один маршал авиации, жена которого играет в бридж с моей женой. Ему всегда очень хотелось попасть в клуб «Беллами». Я выдвинул его кандидатуру. Отвратительнейший тип.

– И что же, он пройдет?

– Ни за что! Об этом я уже позаботился. Три голоса «против» гарантированы. А из военно-воздушных сил он меня уже не выгонит.

– А что ты делаешь на службе?

– О, занятие тоже довольно постыдное. Я – так называемый сопровождающий офицер. Показываю американским журналистам наши базы истребительной авиации. Но скоро я подберу для себя что-нибудь получше. Главное – это надеть форму; когда на тебе форма, можешь начать продвигаться к цели. Сейчас ведь идет необычная война. Если ты зачислен в кадры, перед тобой много возможностей. Я вот, например, подумываю об Индии или Египте. Куда-нибудь, где нет этого проклятого затемнения. Позавчерашней ночью моего соседа по дому стукнули по голове свинцовой дубинкой прямо на лестнице. Мне это, признаться, не очень-то нравится. Я побаиваюсь. Ордена мне ни к чему. Я хочу, чтобы обо мне думали как об одном из симпатичных людей, вышедших сухими из воды. Пойдем выпьем, дружище.

Так проходили почти все вечера. Каждое утро Гай просыпался в своей спальне в отеле все более и более озабоченным. По прошествии месяца он решил уехать из Лондона и посетить своих родных.

Сначала он поехал к сестре Анджеле, в ее дом в графстве Глостершир, который Бокс-Бендер купил, когда был избран в члены парламента по своему избирательному округу.

– Мы живем здесь в ужасной нищете, – заявила ему Анджела по телефону. – У нас теперь даже нет возможности встретить людей в Кембле. Нет бензина. Тебе придется сделать пересадку на местный поезд. Или сесть на автобус из Страуда, если он еще ходит. Но мне кажется, его уже отменили.

Однако на станционной платформе в Кембле, когда он выбрался из коридора вагона, где простоял четыре часа, его встретил племянник Тони. На нем был фланелевый костюм. О том, что Тони – солдат, можно было догадаться только по его коротко подстриженным волосам.

– Привет, дядя Гай. Надеюсь, я – приятный сюрприз для вас. Приехал, чтобы избавить вас от поездки в местном поезде. Перед отправкой нам дали отпуск и снабдили особыми талонами на бензин. Залезайте.

– А ты разве не должен быть в форме?

– Должен. Но в форме никто не ходит. Я чувствую себя настоящим человеком, когда снимаю ее хоть на несколько часов.

– А мне думается, я носил бы форму все время, если бы мне дали ее.

Тони Бокс-Бендер простодушно рассмеялся:

– Хотелось бы мне посмотреть на вас в форме! Я почему-то не представляю вас бравым солдатом. А почему вы уехали из Италии? По-моему, Санта-Дульчина – самое подходящее место переждать войну. Как же там все остались?

– В момент отъезда все даже всплакнули.

– Наверное, им жалко было расставаться с вами.

– Вряд ли. Просто им ничего не стоит заплакать.

Они быстро ехали по дороге между невысоких холмов Котсуолда. Вскоре далеко впереди показалась долина Беркли и золотисто-коричневая в лучах вечернего солнца река Северн.

– Ну как ты, доволен, что отправляешься во Францию?

– Конечно. Гоняют нас в казарме целыми днями. До чертиков надоело! А еще лучше сейчас дома – повсюду сокровища искусства, да и готовит мамуля…

Дом Бокс-Бендеров – небольшое феодальное имение с остроконечной крышей – находился в отличающемся вычурным изяществом поселке, в большинстве коттеджей которого имелись ванны, а стены были задрапированы мебельным ситцем. Гостиная и столовая в доме Бокс-Бендеров были до потолка заставлены деревянными корзинами.

– Какая досада, дорогой, – встретила его Анджела. – Я думала, что мы устроимся куда лучше. Вообразила себе, что у нас будет коллекция Уоллеса, что мы будем наслаждаться севрским фарфором, произведениями Буля и Буше. Такая культурная война, думала я. Вместо этого мы получили хеттские таблицы из Британского музея, причем не имеем права даже взглянуть на них. Мы ждали совсем не этого, Бог – свидетель. Тебе будет страшно неудобно у нас, дорогой. Мы отвели тебе библиотеку. Весь верхний этаж закрыт, чтобы, если будут бомбить, мы не выбросились в панике из окон. Это все Артур придумал. Слишком уж он изобретательный, я бы сказала. Мы с ним ночуем во флигеле. Уверена, что в один прекрасный вечер, пробираясь туда по саду, мы сломаем себе шею. Пользоваться карманным фонариком Артур категорически запрещает. Все это сплошной идиотизм. Никто же не увидит этого фонарика!

Гаю показалось, что его сестра стала более разговорчивой, чем прежде.

– Может быть, на твой последний вечер нам нужно было пригласить кого-нибудь, Тони? Боюсь, что одним нам будет скучно. Но кого пригласить? Нам и самим-то места не хватает, приходится кушать в рабочем кабинете Артура.

– Нет, мамуля, одним намного лучше.

– Я не сомневалась, что ты так ответишь. Конечно, это очень хорошо, что ты приехал, но я думаю, что тебя могли бы отпустить и на две ночи.

– Я должен быть на месте к побудке в понедельник. Вот если бы вы были в Лондоне…

– Но ведь тебе, несомненно, хотелось бы провести последнюю ночь дома, не так ли?

– Неважно где, лишь бы ты была рядом, мамуля.

– Хороший мальчик, правда, Гай?

Библиотека была сейчас единственной комнатой в доме, где можно принять гостей. Постель, приготовленная для Гая на софе у стены, никак не гармонировала со стоящими рядом географическим и астрономическим глобусами.

– Тебе и Тони придется умываться в комнатушке под лестницей. Он, бедный ребенок, спит в оранжерее… Ну, я пойду хлопотать насчет обеда.

– Для волнений нет ни малейших оснований, – сказал Тони. – Мамуле и папуле, видно, нравится все переворачивать вверх дном. Мне кажется, это потому, что до сего времени все содержалось в строжайшем порядке. К тому же папуля всегда был скуповат. Он ненавидит платить деньги, когда знает, что обязан сделать это. Теперь он думает, что предоставилась отличная возможность сэкономить.

В комнату вошел Артур Бокс-Бендер с подносом в руках.

– Вот видишь, как мы обходимся без удобств, – сказал он. – Через год или два, если война продлится, каждый будет вынужден жить так. Мы просто начали это раньше времени. Занятнейшая вещь.

– Ты-то приезжаешь сюда только на уикенды, – сказал Тони. – Я слышал, ты очень уютненько устроился там, на Арлингтон-стрит.

– По-моему, ты предпочел бы использовать свое увольнение в Лондоне?

– Не обязательно, – ответил Тони.

– Для мамы места в лондонской квартире нет. Никаких жен. Это одно из условий нашего дружеского договора о найме квартиры. Хереса, Гай? Интересно, понравится ли он тебе. Это из Южной Африки. Скоро все будут пить его.

– Такое усердие во введении новой моды, Артур, – нечто новое для вас.

– А тебе что, херес не нравится?

– Не очень-то.

– Чем скорее мы привыкнем к нему, тем лучше. Из Испании вина больше не поступают.

– А на мой вкус они все одинаковые, – заметил Тони.

– Что ж, стол накрыт в твою честь.

Жена садовника и девушка из поселка составляли теперь всю домашнюю прислугу. Легкую и чистую работу по кухне Анджела выполняла сама. Вскоре она позвала их обедать в небольшую комнату, которую Артур Бокс-Бендер любил называть рабочим кабинетом. В деловой части Лондона у него был просторный кабинет; в городе, который избрал его в парламент, специальный агент Бокс-Бендера имел постоянную контору; его личный секретарь располагал в юго-западной части Лондона канцелярией, картотекой, машинисткой и двумя телефонами; никакой важной работой в комнате, в которой они сейчас обедали, Бокс-Бендер никогда не занимался, но он решил называть ее рабочим кабинетом потому, что так делал мистер Краучбек, который усидчиво работал здесь над всеми документами, касающимися имения в Бруме. Во всем этом, по мнению Бокс-Бендера, была какая-то настоящая сельская изюминка.

В мирные времена Бокс-Бендер частенько устраивал у себя скромные обеды на восемь – десять человек. Гай помнил многие такие вечера в освещенной свечами столовой: довольно строго подобранные блюда и вина, прямо сидящий на своем месте Бокс-Бендер и направляемый им разговор на скучнейшие темы. Сегодня, в условиях, когда Анджела и Тони были вынуждены часто вставать, чтобы принести или унести тарелки, Бокс-Бендер, видимо, чувствовал себя менее непринужденно. Он пытался обсуждать все такие же скучнейшие темы, но Гай и Тони говорили преимущественно о том, что занимало каждого из них.

– Просто поразительно, как поступила семья Эберкромби, – сказал Бокс-Бендер. – Вы слышали? Упаковались и отправились на Ямайку со всеми пожитками.

– А почему бы им и не отправиться? – сказал Тони. – Здесь от них никакой пользы. Просто лишние рты.

– Так, пожалуй, можно и обо мне сказать, я, кажется, тоже собираюсь стать лишним ртом, – заметил Гай. – По-моему, это зависит от того, у кого какой взгляд на подобные вещи. Некоторые хотят быть во время войны со своим народом.

– Что-то не замечаю этого, – сказал Тони.

– Полезной работы и для гражданских сколько угодно, – сказал Бокс-Бендер.

– Из семьи Прентисов все эвакуированные возвратились в Бирмингем раздраженные и разгневанные, – сказала Анджела. – Им всегда невероятно везло. Нам же достались всякие хеттские ужасы, вот и живи с ними.

– А как ужасно, когда солдаты не знают, где находятся их жены и семьи, – сказал Тони. – Наш бедный офицер по бытовому обслуживанию тратит целые дни, чтобы установить их местонахождение. Шесть человек из моего взвода поехали в увольнение, не зная, куда им, собственно, ехать, где их семьи.

– Пожилая миссис Спэрроу упала с лесенки, когда собирала яблоки, и сломала обе ноги. Ее не положили в больницу только потому, что все койки зарезервированы для пострадавших во время воздушных налетов.

– У нас днем и ночью дежурит офицер, ведающий пассивной противовоздушной обороной. Ох, и нудная же это обязанность! Он через каждый час должен звонить по телефону и докладывать: «Все в порядке, самолетов противника нет».

– В Страуде полицейский остановил Кэролайн Мэйден и потребовал от нее объяснения, почему она не носит противогаз.

Тони был как бы из другого мира: их проблемы его не интересовали. Гай же не принадлежал ни к какому из этих миров.

– Я слышал, как кто-то говорил, что эта война совсем необычная.

– Конечно, дядя Гай, чем дольше каждый держится в стороне от нее, тем лучше для него. Вы, гражданские, просто не представляете, в каких благоприятных условиях находитесь.

– А может быть, в данный момент, Тони, мы не очень-то и хотели бы находиться в благоприятных условиях.

– Я, например, точно знаю, чего хочу. Военный крест и аккуратненькую маленькую рану. Тогда остальную часть войны я мог бы провести в окружении хорошеньких и заботливых медицинских сестер.

– Пожалуйста, Тони!

– Извини, мамуля. Не будь такой ужасно серьезной, а то я начну жалеть, что не провожу свое увольнение в Лондоне.

– По-моему, я вовсе не вешаю носа. Но только, пожалуйста, дорогой, не говори, что ты хочешь, чтобы тебя ранили.

– Ха, но это же лучшее, на что может надеяться любой. Разве не так?

– Послушайте, – вмешался Бокс-Бендер, – не начинаем ли мы понемногу видеть все в мрачном свете? Забирай-ка дядю Гая, пока мы с мамой уберем со стола.

Гай и Тони прошли в библиотеку. Французские окна, выходившие в сад с выложенными камнем дорожками, были открыты.

– Хочешь не хочешь, черт возьми, но прежде чем зажечь свет, надо опустить шторы.

– Давай выйдем на воздух, – предложил Гай.

Сумерки сгустились, но еще не настолько, чтобы не видеть дороги. Воздух благоухал, напоенный ароматом невидимых цветов старой магнолии, прикрывавшей собою добрую половину дома.

– Никогда не чувствовал себя так отвратительно, как сейчас, – признался Тони. Когда они вышли в сгущавшиеся сумерки, он неожиданно спросил: – Расскажите мне, как сходят с ума. У многих ли родственников мамули не хватало винтиков?

– Нет.

– А дядя Айво был такой, правда?

– Он страдал избытком меланхолии.

– Не наследственной?

– Нет, нет. А почему ты спрашиваешь? Ты что, чувствуешь, что твой рассудок мутится?

– Пока нет. Но я прочитал об одном офицере – участнике прошлой войны, который казался совершенно нормальным до тех пор, пока не попал в бой, а в бою взбесился как собака, и сержанту пришлось пристрелить его.

– Слово «взбесился» вряд ли подходит к тому, что произошло с твоим дядей. Он во всех отношениях был очень скромным человеком.

– А как другие?

– Возьми меня, или твоего дедушку, или двоюродного дедушку Перегрина – у него потрясающе здравый рассудок.

– Он тратит время на сбор биноклей и посылает их в военное министерство. Это, по-вашему, здраво?

– Абсолютно.

– Я рад, что вы сказали мне все это.

Вскоре Анджела позвала:

– Идите сюда, вы! Уже совсем темно. О чем вы там все толкуете?

– Тони думает, что он сходит с ума.

– Это миссис Гроут сходит. Она не затемнила кладовую.

Они уселись в библиотеке спиной к постели Гая. Через несколько минут Тони поднялся, чтобы пожелать всем спокойной ночи.

– Месса в восемь, – сказала Анджела. – Нам нужно выйти без двадцати. В Юли ко мне должны присоединиться несколько эвакуированных.

– А нельзя ли немного позднее? Я так мечтал поваляться утром.

– А я надеялась, что завтра мы сходим к ранней мессе все вместе. Пожалуйста, пойдем, Тони.

– Хорошо, мамуля, конечно, я пойду. Только давай тогда без двадцати пяти. Мне, разумеется, надо сходить очиститься от накопившихся за эти недели грехов.

Бокс-Бендер, как всегда при обсуждении религиозных дел, выглядел несколько смущенным. Он не привык к ним – к такой легкости в обращении с Всевышним.

– Мысленно я буду с вами, – сказал он.

Затем Бокс-Бендер тоже поднялся и, спотыкаясь, пошел по саду во флигель. Анджела и Гай остались одни.

– Тони – прелестный мальчик, Анджела.

– Да, и так быстро военизировался, правда? Всего за несколько месяцев. Он ни капельки не боится отправки во Францию.

– Да, действительно. Да и бояться-то нечего.

– О, Гай, ты слишком молод, чтобы помнить это, а я ведь выросла во времена первой войны. Я одна из девушек – тех, что описаны в прочитанных тобою книгах, – которые танцевали с мужчинами, шедшими в смертельный бой. Я помню, как мы получили телеграмму о Джервейсе. Ты тогда был еще всего-навсего жадным до леденцов школьником. Я помню, как туда отправлялись первые партии. Никто из них не дожил до победы. Велики ли шансы у мальчиков в возрасте Тони, идущих теперь в самые первые бои? Я работала в госпитале, это ты помнишь. Поэтому-то я и не выношу, когда Тони начинает говорить о легкой, неопасной ране и о пребывании в окружении хорошеньких медсестер. Легких, неопасных ран не было. Все они были невероятно ужасными даже тогда, а теперь, я полагаю, люди выдумали еще более отвратительные газы и другие средства убийства. Он не представляет, какой будет эта война. Сейчас ведь нельзя даже надеяться, что его возьмут в плен. При кайзере немцы были все еще цивилизованными. Теперь же они могут сделать что угодно.

– Мне нечего сказать тебе, Анджела, за исключением того, что ты сама хорошо знаешь. Ведь не захочешь же ты, чтобы Тони оказался хоть немного другим. Неужели тебе понравилось, если бы Тони был одним из тех презренных мальчиков, которые, как я слышал, улизнули в Ирландию или Америку?

– Это совершенно немыслимо, конечно.

– А что же тогда?

– Да, я понимаю, все понимаю… Пора спать, пожалуй. Боюсь, что мы очень накурили здесь у тебя. Когда выключишь свет, можешь открыть окна. Слава богу, что Артур уже ушел. Я смогу воспользоваться фонариком, пробираясь по саду, без того, чтобы меня обвинили в умышленном привлечении «цеппелинов».

В эту ночь, долго не засыпая, предпочтя свежий воздух свету и поэтому отказавшись от чтения, Гай лежал и размышлял. Почему Тони? Что это за идиотская система, приносящая в жертву Тони и оставляющая в безопасности его, Гая? В Китае, когда кого-нибудь призывали в армию, было даже благородно нанимать бедного юношу и посылать его вместо себя. Тони сейчас полон любви и надежд. Он же, Гай, лишен всего, не имеет ничего, кроме нескольких высохших зернышек веры. Почему он не может поехать во Францию вместо Тони и получить эту легкую, неопасную рану или попасть к бесчеловечным, зверским тюремщикам?

Однако утром следующего дня, когда Гай опустился вместе с Анджелой и Тони на колени перед алтарем, он, кажется, получил ответ на свой вопрос словами мессы: Doinine non sum dignus[28].

3

Гай намеревался пробыть в семье Бокс-Бендеров два дня и только в понедельник поехать к своему отцу в Мэтчет. Вместо этого он уехал еще до завтрака в воскресенье, чтобы не мешать Анджеле своим присутствием в течение последних часов пребывания Тони дома. Гаю часто приходилось совершать такие поездки и в прежние времена. Бокс-Бендер, бывало, отправлял его на машине в Бристоль. А отец, как правило, высылал кого-нибудь встретить его на железнодорожной станции главной магистрали. Сейчас же, казалось, пришел в движение весь мир, и Гаю пришлось совершить утомительную поездку с несколькими пересадками на автобусы и поезда. Было уже далеко за полдень, когда он прибыл наконец на железнодорожную станцию Мэтчет и увидел на платформе поджидавшего отца вместе с его старой золотистой охотничьей собакой.

– Не знаю, куда пропал швейцар из отеля, – пожаловался мистер Краучбек. – Должен был подойти сюда. Я сказал ему, что потребуются его услуги. Но сейчас все уж очень заняты. Оставь чемодан здесь, я думаю, что швейцар встретится нам на пути.

Отец, сын и собака вышли на освещенные заходящим солнцем крутые улочки города.

Несмотря на разделяющие их сорок лет, между мистером Краучбеком и Гаем было много заметного сходства. Мистер Краучбек был чуть повыше, и его лицо выражало неиссякаемое добросердечие, которого так не хватало лицу Гая. «Скорее race[29], чем distingue[30]» – так определила очевидное обаяние мистера Краучбека его соседка по отелю «Морской берег» мисс Вейвесаур. В нем не было ничего ни от закоренелого денди, ни от светского гордеца, ни от капризного сноба. Он вовсе не был одним из тех, кого принято называть оригиналом. Он был простым, приветливым пожилым человеком, который каким-то чудом сохранял чувство юмора, даже больше, чем юмора, – непостижимого и уравновешенного веселья на протяжении всей своей жизни, много раз потрясавшейся, по мнению любого стороннего наблюдателя, крупными неудачами. Он, как и многие другие, родился при ярком солнечном свете и жил, чтобы стойко встретить сумерки. Он принадлежал к древнему аристократическому роду, с которым теперь мало кто считался и которому грозило вымирание. Только Бог и Гай знали, какой большой и исключительной была фамильная гордость мистера Краучбека. Но он держал ее при себе. Гордость, которая часто рождается и растет, покрываясь колючками, несла на себе для мистера Краучбека только розы. Не имея никакого классового сознания, он представлял себе всю сложную социальную структуру своей страны, четко разделенной на две неравные и безошибочно определяемые части. С одной стороны находились Краучбеки и другие незаметные и не привлекающие к себе внимания, но объединенные древним происхождением семьи; с другой – остальная часть человечества: Вокс-Бендер, всякие герцоги (чье богатство образовалось в свое время из разграбленного монастырского имущества), Ллойд Джордж, Нивель Чемберлен и иже с ними. Мистер Краучбек не признавал ни одного монарха со времен Якова Второго. Это был не совсем здравый подход, но он порождал в добром сердце мистера Краучбека два редких качества: терпимость и покорность. Ибо ничего особого, считал он, нельзя хоть сколько-нибудь обоснованно ждать от третьего сословия; достаточно уже того, что некоторые из его представителей вели себя в отдельных случаях сравнительно хорошо. Что же касается самого мистера Краучбека, то любая его добродетель пришла к нему извне, без особых заслуг с его стороны, а все небольшие грехи и промахи этого человека лучших традиций были жестоко наказаны.

Он обладал и еще одним природным преимуществом перед Гаем: ему помогала жить память, в которой оседали только хорошие события и факты, а плохие быстро выветривались. Несмотря на все его горести и печали, у него было достаточно и радостей; последние сохранялись в его сознании всегда свежими и доступными. Он никогда не оплакивал потерю Брума и по-прежнему чувствовал себя живущим в этом имении, как когда-то в светлые годы отрочества и в годы ранней вознагражденной любви.

Отель «Морской берег» в Мэтчете обслуживался старыми слугами из Брума. Мистера Краучбека они встретили очень радушно. Он привез сюда несколько фотографий, обстановку спальни, к которой так привык, полную и довольно строгую: кровать из желтой меди, старые дубовые шкафы для платья и шкафчики для обуви, круглое зеркало для бритья, аналой из красного дерева. Его небольшая гостиная была обставлена мебелью из курительной комнаты в Бруме и заполнена тщательно отобранными любимыми вещами из библиотеки. Так он и жил здесь, глубоко уважаемый мисс Вейвесаур и другими постоянными обитателями отеля. Первый хозяин продал отель и уехал в Канаду; его преемник взял на себя заботу о Краучбеке со всеми вытекающими из этого последствиями. Раз в год мистер Краучбек посещал имение в Бруме – в тот день, когда там пели реквием по его древним обитателям. Он никогда не сокрушался по поводу перемены в своем положении и не упоминал о нем в разговоре с новыми людьми в имении. Он каждый день отправлялся к мессе, проходя по улице пунктуально до открытия магазинов, возвращаясь назад пунктуально в тот момент, когда снимались ставни, и приветствуя каждого встречавшегося ему на пути. Вся его фамильная гордость была по сравнению с религиозной верой всего лишь хобби юношеских лет. Когда Вирджиния оставила Гая бездетным, мистеру Краучбеку не пришла в голову мысль – в отличие от Бокс-Бендера, из головы которого она никогда не выходила, – что продолжение его рода стоит конфронтации с церковью, что Гай должен был бы вступить в нецерковный брак, произвести на свет наследника, а позднее урегулировать все с церковными властями, как, по-видимому, каким-то образом делают другие люди. Фамильную гордость нельзя приносить в жертву бесчестью.

Фактически имело место два отлучения в Средние века и одно вероотступничество в XVII веке, которые четко зафиксированы в исторических анналах родословной Краучбеков, но они-то как раз, как и многое другое, выветрились из памяти мистера Краучбека.

Сегодня людей в городке, казалось, было больше, чем обычно. Гай хорошо знал Мэтчет. Он бывал здесь на пикниках во времена детства и посещал отца всякий раз, когда приезжал в Англию в более позднее время. Отель «Морской берег» располагался за чертой города, на утесе рядом с постом береговой охраны. Их путь пролегал под уклон через порт, вдоль прибрежной части города, а затем – вверх, по красноватой горной дороге. На горизонте в лучах заходящего солнца виднелся остров Ланди, омываемый бурыми водами Атлантики. В канале стояло много судов, задержанных береговой охраной за контрабанду.

– Мне хотелось бы пожелать Тони всего хорошего, – сказал мистер Краучбек. – Я не представлял себе, что его так скоро отправят. Позавчера я разыскал кое-что для него и хотел бы вручить ему. Уверен, что он остался бы доволен. Это медальон с изображением Богоматери Лурдской. Джервейс купил его во Франции во время каникул в тот год, когда разразилась Первая мировая война, и всегда носил на шее. Медальон после гибели Джервейса прислали нам вместе с его часами и другими вещами. Надо бы обязательно передать его Тони.

– Думаю, что уже не осталось времени для того, чтобы вручить медальон Тони лично.

– Я хотел бы передать его ему сам. Это вовсе не то же самое, что послать медальон почтой. Объяснить все это в письме трудно, конечно.

– Но медальон не очень-то сберег Джервейса, правда?

– О нет, – возразил мистер Краучбек, – он сослужил ему куда большую службу, чем ты можешь предположить. Джервейс рассказал мне, когда приехал попрощаться перед отъездом, что в армии достаточно соблазнов для мальчика. Однажды в Лондоне, когда Джервейс проходил там подготовку, он довольно здорово выпил со своими сослуживцами и в конечном итоге оказался наедине с какой-то приставшей к ним бог весть где девушкой. Она начала дурачиться, сняла с него галстук и тут увидела медальон. Они оба неожиданно успокоились, и она начала рассказывать ему о монастыре, в котором училась. В конце концов они расстались друзьями, не сделав друг другу ничего плохого. Я считаю, что медальон уберег Джервейса от соблазна. Я сам ношу медальон всю свою жизнь. А ты носишь?

– Иногда ношу. Но в настоящее время у меня нет никакого медальона.

– А надо бы, согласись, в такое время, когда возможны бомбардировки и другие неожиданные вещи. Если ты пострадаешь и тебя отвезут в больницу, то будут знать, что ты католик, и пошлют за священником. Мне сказала об этом одна сестра милосердия. А ты не хотел бы взять медальон Джервейса, раз уж нельзя передать его Тони?

– С удовольствием. К тому же я надеюсь, что тоже поступлю на военную службу.

– Да, ты мне писал об этом. Но твою просьбу ведь отклонили?

– Желающих похлопотать за меня, кажется, слишком мало.

– Обидно! Но знаешь, я как-то не представляю тебя солдатом. Ты ведь никогда не любил автомашины, правда? Сейчас вся армия на машинах. Один солдат сказал мне, что у наших территориальных частей с позапрошлого года нет ни одной лошади, правда, и машины тоже нет ни одной. Мне кажется, это неразумно. Но ты, по-моему, и к лошадям безразличен, правда?

– В последнее время – да, – ответил Гай, вспомнив о восьми лошадях, которых они держали с Вирджинией в Кении, и о верховых прогулках вокруг озера на рассвете; Гай вспомнил также и фордовский автофургон, на котором он два раза в месяц ездил по грязной дороге на рынок.

– Ты предпочитаешь ездить в железнодорожных вагонах de luxe, верно ведь?

– Сейчас поезда не очень-то роскошны, – возразил Гай.

– Нет, нет, дорогой, у меня нет никаких оснований подшучивать над тобой, – сказал отец. – Это очень мило, что ты проделал весь этот путь, чтобы повидаться со мной, мой мальчик. Полагаю, ты не будешь скучать здесь. В гостинице много разных новых людей, большинство очень забавные. За последние две недели у меня появился совершенно новый круг друзей. Очаровательные люди. Ты просто удивишься.

– Прибавилось таких, как мисс Вейвесаур?

– Нет, нет, совершенно другие люди. Самые различные и очень молодые. Очаровательная миссис Тиккеридж и ее дочь. А муж миссис Тиккеридж – майор в полку алебардистов. Он приезжает сюда на воскресенье. О, тебе они несомненно понравятся.

Отель «Морской берег» был переполнен, как, наверное, и все другие отели в стране. Раньше, когда Гай приезжал к отцу, его появление вызывало повышенный интерес и со стороны постояльцев, и со стороны обслуживающего персонала отеля. Теперь же он с трудом добился, чтобы его выслушали.

– Мест нет, отель переполнен, – заявила управительница. – Мистер Краучбек действительно просил для вас номер, но мы ожидали вас завтра, а не сегодня. Сегодня нет ничего.

– Может быть, вы устроите его в моей гостиной? – предложил мистер Краучбек.

– Мы сделаем все возможное, если вы не возражаете подождать немного.

Швейцар, который должен был прийти на станцию, был занят: подавал напитки в общей гостиной отеля.

– О, я схожу туда, как только освобожусь, сэр, – сказал он. – Если вы не возражаете, после обеда.

Гай хотел возразить. Ему нужно было сменить после поездки рубашку, но не успел он и рта открыть, как швейцар умчался со своим подносом.

– Как тебе нравится? – весело заметил мистер Краучбек. – А вон там Тиккериджи. Пойдем, я познакомлю тебя с ними.

Гай увидел робкую, как мышка, женщину и мужчину в военной форме, с большими, похожими на руль велосипеда усами.

– Они, по всей вероятности, уже уложили свою маленькую девочку спать. Чудесный ребенок. Всего шесть лет, а никакой няни, все делает сама.

Увидев приближающегося мистера Краучбека, робкая, как мышка, женщина улыбнулась неожиданно очаровательной улыбкой. Мужчина с усами начал хлопотливо отодвигать стулья, чтобы освободить место.

– Привет! – сказал он бодро. – Извините, руки заняты. – Он обеими руками держал стул над головой. – Мы только что хотели попросить что-нибудь выпить. Что заказать вам, сэр?

Тиккериджу каким-то образом удалось освободить место, расставить стулья и даже подозвать к себе швейцара с подносом. Мистер Краучбек представил Гая.

– Итак, вы тоже присоединяетесь к праздным мечтателям? Я только что устроил здесь свою половину и отпрыска на время войны. Чудесное местечко. С удовольствием и сам провел бы несколько недель здесь вместо проклятых казарм.

– Нет, – ответил Гай, – я пробуду тут всего один день.

– Жаль. Моя половина в поисках компании. Слишком уж много здесь стариков и старушек.

В дополнение к большим усам майор Тиккеридж носил на скулах почти налезающие на глаза жесткие рыжие бакенбарды.

Швейцар принес им заказанные напитки. Гай попытался напомнить ему о своем чемодане, но тот моментально скрылся со словами: «Я подойду к вам через минутку, сэр».

– Проблема с доставкой чемодана? – спросил майор. – Они все здесь словно с ума посходили, никого не дозовешься. А в чем, собственно, дело?

Гай довольно подробно рассказал ему о своем затруднении.

– О, это мы сейчас организуем. У меня есть тут один неоценимый, но вечно исчезающий куда-то алебардист Гоулд, который всегда следует за мной, в тыловом эшелоне, так сказать. Вот его-то мы и пошлем за вашим чемоданом.

– Нет, ну что вы…

– Алебардист Гоулд палец о палец не ударил с тех пор, как мы появились здесь, за исключением разве того, что очень рано разбудил меня сегодня. Ему нужно поупражняться. К тому же он женатый человек, а горничные никак не хотят оставить его в покое. Это даже хорошо, что он избавится от них хотя бы на короткое время.

Гай начал чувствовать расположение к этому любезному волосатому человеку.

– Ваше здоровье! – сказал майор.

– Ваше здоровье! – сказала робкая, как мышка, жена майора.

– Ваше здоровье! – сказал мистер Краучбек с полной безмятежностью.

И лишь Гай оказался способным только на невнятное бормотание.

– Сегодня первый, – констатировал майор, отрывая от губ бокал с желтовато-зеленым джином. – Закажите еще по одному, пока я выгоню своего алебардиста.

Натыкаясь на людей и принося извинения, майор Тиккеридж пробрался через переполненный зал к выходу.

– Это очень любезно со стороны вашего мужа.

– Он не переносит, когда люди бездельничают, – ответила миссис Тиккеридж. – Он считает это тренировкой для алебардистов.

Позднее, когда они расстались на время обеда, мистер Краучбек сказал:

– Очаровательные люди, правильно ведь я сказал тебе? А завтра ты увидишь и Дженифер. Ребенок ведет себя превосходно.

В столовой старые постояльцы сидели за столиками вдоль стен. Новички – в средней части зала. Им, как показалось Гаю, уделялось больше внимания. Мистер Краучбек по давнишней договоренности привез с собой свое вино и держал его в подвалах отеля. На столе уже стояли бутылка красного бургундского и бутылка портвейна. Обед из пяти блюд оказался намного лучше, чем можно было ожидать.

– Просто замечательно, как Катберты справляются с наплывом постояльцев. Все это произошло так неожиданно. Конечно, приходится немного ждать, пока подадут следующее блюдо, но им удается приготовить весьма приличный обед, правда ведь? Произошла лишь одна перемена, которую я не одобряю: они попросили меня не приводить с собой в столовую Феликса. Конечно, он занимал здесь очень много места.

Вместе с пудингом официант принес и поставил на стол тарелку с обедом для пса. Мистер Краучбек внимательно осмотрел кусок мяса, повернув его вилкой.

– Выглядит отлично, – сказал он официанту. – Большое спасибо. – Затем Гаю: – Не возражаешь, если я отнесу его Феликсу теперь же? Он привык есть в это время. Выпей пока портвейна. Я сию минуту вернусь.

Мистер Краучбек понес тарелку через всю столовую в свою гостиную – теперь спальню Гая – и вскоре возвратился к столу.

– Мы выпустим его погулять позднее, – сказал он, снова усаживаясь за стол. – Что-нибудь около десяти. Я вижу, Тиккериджи уже пообедали. Прошлые два вечера они присоединялись ко мне на рюмку портвейна. Сегодня, кажется, немного стесняются. Я позову их, ты не возражаешь?

Тиккериджи не отказались.

– Отличное вино, сэр.

– О, это из запасов, присланных мне из Лондона.

– Неплохо, если и вы как-нибудь побываете в нашей столовой. У нас очень хороший портвейн, который мы держим для гостей. Вы тоже, – добавил майор, обращаясь к Гаю.

– Мой сын, несмотря на возраст, всеми силами пытается сам попасть в армию.

– Да что вы! В самом деле? Вот веселенькое дельце-то!

– Особого веселья я в этом не нахожу, – сказал Гай и красочно обрисовал свои безрезультатные попытки и категорические отказы последних двух недель.

Майор Тиккеридж был слегка озадачен ироническими нотками в рассказе Гая.

– Скажите, – медленно начал он, – вы совершенно серьезно? Вы действительно хотите поступить?

– Я пытаюсь не быть серьезным, но боюсь, что мне это не удается.

– Если вы действительно думаете об этом серьезно, то почему бы вам не поступить к нам?

– Я уже оставил все попытки, – сказал Гай. – Фактически меня почти приняли в министерство иностранных дел.

Майор Тиккеридж очень сочувственно отнесся к нему.

– Послушайте, по-моему, это довольно безнадежное дело. Знаете что, если вы имеете серьезное намерение, то, мне думается, мы можем все организовать. У нас, алебардистов, дела никогда не делаются в точном соответствии с обычными армейскими правилами. Я хочу сказать, нам не подходят разные идейки Хор-Белиша о том, что службу надо начинать с рядового. Мы формируем свою собственную бригаду. В нее войдут и кадровые, и приписные, и военнообязанные, и сверхсрочники. Все это, правда, пока на бумаге, но со дня на день мы уже приступим к подготовке людей. Это будет некая особая бригада. Мы в корпусе алебардистов все знаем друг друга, поэтому если вы хотите, чтобы я замолвил за вас словечко перед нашим капитан-комендантом, я с удовольствием сделаю это. Я слышал, как он позавчера говорил, что в числе приписных офицеров в бригаду могут войти и несколько человек более старшего возраста.

* * *

К десяти часам этого вечера, когда Гай и его отец выпустили Феликса побегать в темноте, майор Тиккеридж занес сведения о Гае в записную книжечку и обещал взяться за дело, не откладывая его.

– Удивительно, – заметил Гай. – Я неделями пресмыкался перед генералами и министрами и никуда не попал. А теперь вот приехал сюда, и майор, который меня не знает, за какой-нибудь час уладил все мои дела.

– Так часто бывает. Я же говорил тебе, что Тиккеридж – превосходный человек, – сказал мистер Краучбек, – а алебардисты – это замечательный полк. Я видел, как они маршируют. Нисколько не хуже гвардейской пехоты.

В одиннадцать часов свет на нижнем этаже отеля погасили, обслуживающий персонал исчез. Гай и его отец поднялись наверх. В гостиной мистера Краучбека пахло табаком и собакой.

– Боюсь, тебе здесь будет не очень-то удобно.

– Прошлую ночь, у Анджелы, я спал в библиотеке.

– Ну что ж, надеюсь, ты переживешь это.

Гай разделся и лег на софу возле открытого окна. С моря доносился шум прибоя, комнату заполнил свежий морской воздух. За сегодняшний день положение Гая коренным образом изменилось.

Через некоторое время дверь в спальню отца открылась.

– Ты уже спишь? – спросил он.

– Не совсем.

– Вот та вещь, которую я тебе обещал. Медальон Джервейса. Утром я могу забыть о нем.

– Большое тебе спасибо, папа. Отныне я всегда буду носить его.

– Я положу его вот здесь, на столе. Спокойной ночи.

Гай вытянул в темноте руку и нащупал маленький металлический диск. Медальон был прицеплен к тонкому шнуру. Гай накинул шнур на шею. В спальне отца раздались шаги. Дверь снова открылась.

– Боюсь, что я встану очень рано и мне придется пройти через твою комнату. Постараюсь потише, чтобы не разбудить тебя.

– Я тоже пойду с тобой к мессе.

– Да? Пойдем. Еще раз спокойной ночи.

Вскоре Гай услышал легкий храп отца. Последняя мысль Гая, перед тем как он забылся во сне, была: «Почему я не мог по-человечески сказать майору Тиккериджу: “Ваше здоровье!” Отец сказал. Джервейс тоже наверняка сказал бы. Почему же не смог я?»

– Ваше здоровье! – сказал Гай.

– Ура! – сказал Эпторп.

– Послушайте, вы, вам лучше бы пить это за мой счет, – сказал майор Тиккеридж. – Младшим офицерам не положено выпивать в буфете перед обедом.

– О Боже, извините, сэр.

– Ничего, друзья, вы могли и не знать этого. Мне нужно было бы предупредить вас. Это одно из наших правил для молодежи. Разумеется, нелепо применять его к вам, друзья, но что поделаешь… Если вы захотите выпить, попросите обслуживающего капрала принести вам напиток в бильярдную. Там вам никто слова не скажет.

– Спасибо, что вы предупредили нас, сэр, – сказал Эпторп.

– После такой шагистики вам, конечно, не грех и выпить. Командир и я понаблюдали за вами сегодня утром. У вас, надо сказать, получается неплохо.

– Да, я надеюсь, что неплохо.

– Сегодня я получил от своей половины весточку. В Мэтчете все в порядке. Жалко, что это довольно далеко для поездок туда на уикенды. Надеюсь, что после окончания курса подготовки вам дадут недельку отпуска.

Было начало ноября. Зима в этом году рано вступила в свои права и принесла с собой холод. В огромном камине буфетной комнаты потрескивали охваченные пламенем дрова. Младшим офицерам, если они не были кем-нибудь приглашены, сидеть у камина не полагалось, однако тепло от него приятно ощущалось во всех уголках.

Офицеры королевского корпуса алебардистов, в силу самого факта, что это были бедные ребята, жили в большом комфорте. В столовых прославленных полков после рабочих часов не оставалось никого, кроме дежурного офицера. Военный городок, в котором жили алебардисты, служил для них домом в течение двух столетий. За месяц пребывания в полку ни Гай, ни Эпторп еще ни разу не обедали где-нибудь вне полка.

Они были самыми старшими но возрасту в группе из двадцати офицеров, проходивших в алебардийском казарменном городке стажировочно-испытательный срок. Еще одна такая группа, по словам некоторых, находилась в центре формирования алебардийских частей. Вскоре их должны были объединить. На побережье проходили подготовку несколько сот военнообязанных. В конечном итоге, наверное весной, их всех объединят с кадровыми батальонами, и будет сформирована бригада. Эти слова: «Когда будет сформирована бригада…» – постоянно произносились алебардистами. Это была конечная цель всей их современной деятельности, событие, которого все ожидали, как ожидают родов; оно должно стать началом их новой, неизвестной пока жизни.

Компаньоны Гая, составлявшие группу, в прошлом были преимущественно клерками лондонских контор. Два или три парня пришли прямо со школьной скамьи. Один, Франк де Сауза, только что закончил Кембридж. Их отобрали, как стало известно Гаю, более чем из двух тысяч претендентов. Иногда он задумывался над вопросом: какая же система отбора могла произвести на свет Божий такую разношерстную группу? Позднее Гай понял, что отобранные олицетворяли собой особую гордость корпуса алебардистов, где никогда не рассчитывали на безупречный контингент новичков, а всегда полагались вместо этого на свои испытанные веками методы воспитания и преобразования людей. Дисциплина на строевом плацу и традиционные обычаи и порядки в столовой должны были оказать свое магическое воздействие, и esprit de corps[31] снизойдет на них, словно благословенная благодать.

Настоящим солдатом выглядел только Эпторп. Он был рослым и сильным, с хорошим загаром, с усами, знал множество военных терминов и сокращений. До недавнего прошлого он служил в Африке в каком-то не установленном точно качестве. Его ботинки оставили за собой многие мили заросших кустарником трон и тропинок.

Ботинки были для Эпторпа предметом особого интереса.

Он и Гай познакомились в тот день, когда находились на пути в полк. Гай вошел в вагон на Чэринг-Кросс и увидел, что в углу напротив сидит человек с эмблемой алебардистов и полковыми пуговицами с рожками. Гай сел и сразу же подумал, что, вероятно, допустил ужасное нарушение этикета, оказавшись рядом со старшим офицером.

У Эпторпа не было ни газеты, ни книги. Милю за милей он упорно разглядывал свои ботинки. Скрытно понаблюдав за ним, Гай вскоре понял, что воинские знаки различия на плечах Эпторпа – вовсе не короны, а маленькие звездочки, точно такие же, как и у него самого. Тем не менее никто из них не начинал разговора до тех пор, пока по прошествии примерно двадцати минут Эпторп не взял трубку и не начал старательно набивать ее табаком из большого круглого кисета. Затем Эпторп сказал:

– Это моя новая пара «дельфинов». Я почему-то думал, что у вас тоже такие.

Гай перевел взгляд с ботинок Эпторпа на свои. Те и другие показались ему очень похожими друг на друга. «А может быть, “дельфины” у алебардистов – это сленговое название ботинок?» – подумал Гай.

– Не знаю, – безразлично ответил он. – Я просто сказал сапожнику, у которого всегда заказываю обувь, чтобы он сделал мне две пары черных ботинок на толстой подошве.

– Он мог всучить вам и свинью.

– Возможно, что и всучил.

– Это большая ошибка, старина, не в обиду вам будь сказано.

Эпторп подымил своей трубкой минут пять и заговорил снова:

– Конечно, в действительности это кожа белухи, понимаете?

– Нет, не понимаю. Не понимаю, почему вы называете их «дельфинами».

– Секрет фирмы, старина.

Эпторп несколько раз возвращался к этой теме и после их первого знакомства. Всякий раз, когда Гай проявлял признаки умудренности в других вопросах, Эпторп неизменно замечал:

– Странно, что вы не носите «дельфины». Я почему-то думал, что вы как раз такой человек, который должен бы носить их.

Однако обслуживавший их в казарменном городке алебардист-денщик – один на четырех стажирующихся офицеров – испытывал огромные трудности при чистке «дельфинов» Эпторпа. А если во время занятий на плацу Эпторпу изредка и делали замечания относительно внешнего вида, то это было всего лишь по поводу недостаточного блеска его ботинок.

На почве сравнительного равенства в возрасте Гай и Эпторп стали товарищами в большинстве своих дел, а более молодые офицеры свое обращение к тому и другому начинали не иначе, как со слова «дядюшка».

– Ну что ж, – сказал Эпторп, – нам, пожалуй, лучше поторопиться.

Перерыв на второй завтрак длился столько, что терять время попусту было нельзя. Теоретически на второй завтрак отводилось полтора часа, однако в связи с тем, что на строевые занятия все ходили в предназначенной для рядовых рабочей форме из хлопчатобумажной саржи (полевой формы еще не выдали), им приходилось переодеваться, и только после этого они могли появиться в столовой. Сегодня старшина Корк, во искупление утреннего опоздания Триммера на занятия, задержал их на пять минут после сигнала на второй завтрак.

Триммер был единственным в группе, кто решительно не внушал Гаю никаких симпатий. При этом он вовсе не был одним из самых молодых. В его больших, близко посаженных глазах с длинными ресницами светился ум. Под фуражкой скрывались густые золотистые волосы, спадавшие на лоб всякий раз, когда он снимал ее. Триммер говорил со слегка приглаженным акцентом кокни, а когда радиоприемник в бильярдной транслировал джазовую музыку, он начинал шаркать по комнате, приподнимая руки в каком-то замысловатом танце. О том, кем он был до военной службы, никто ничего не знал; вероятно, профессиональным актером, предположил Гай. Триммер был далеко не глупый человек, но его таланты никоим образом не были предназначены для солдатской службы. Корпоративное самопочитание алебардистов не производило на Триммера никакого впечатления; в равной мере не привлекали его и торжественная обстановка и комфорт их столовой. Как только кончались занятия, Триммер мгновенно исчезал, иногда один, иногда вместе со слабым подобием себе – своим единственным другом по имени Сарам-Смит. Если об Эпторпе можно было уверенно сказать, что он будет в ближайшее время повышен, то Триммеру с не меньшей уверенностью можно было предсказать, что его ждет позорное понижение. В это утро он появился точно в предписанное приказами время. Все остальные ждали в течение пяти минут, и старшина Корк вызвал писаря, который отмечает неявившихся на занятие, как раз в тот момент, когда пришел Триммер. Поэтому сегодня их отпустили на второй завтрак в двенадцать тридцать пять.

Затем они побежали в свои комнаты, бросили винтовки и снаряжение на койки и переоделись в повседневную форму. В полной форме, включая тросточки и перчатки, которые должны быть застегнуты до выхода из комнаты (любой младший офицер, если он замечен застегивающим перчатки на ступеньках, подлежит возвращению в комнату), в строю по два, они следовали в офицерское собрание. Так происходило ежедневно. Через каждые десять ярдов или они приветствовали кого-нибудь, или кто-нибудь приветствовал их. (На приветствие в казарменном городке алебардистов полагалось отвечать так же четко, как оно отдавалось. Старшему в паре предписывалось при этом подсчитывать: «Вверх! Раз, два, три. Вниз!») В вестибюле они снимали фуражки и офицерский поясной ремень.

Теоретически, как им сказали в приветственной речи в день их прибытия в казарменный городок, в офицерской столовой не должно быть никакого чинопочитания, «за исключением, джентльмены, естественного уважения младшими старших по возрасту». Гай и Эпторп были старше, чем большинство кадровых капитанов, и к ним фактически во многих случаях относились как к старшим. Итак, в час с несколькими минутами тот и другой вошли в офицерскую столовую.

Гай положил себе пирог с мясом и почками и направился со своей тарелкой к ближайшему свободному месту за столом. К нему тотчас же подошел дежурный солдат с салатом и поджаренным картофелем. Виночерпий поставил перед ним серебряный кубок с пивом. Ели почти все молча. Разговоры на служебные темы запрещались, а из других мало что приходило в голову. Со стен, из позолоченных рам, уныло смотрели друг на друга прославившиеся за два прошедших столетия алебардийские полководцы.

Гай поступил в алебардийский корпус в состоянии полного смятения и нерешительности, порожденном одновременно охватившими его чувствами страха и радости. О военной жизни Гай не имел почти никакого представления, за исключением разве нескольких услышанных им рассказов об унижении, которому подвергаются офицеры-новички, о том, как некоторые младшие офицеры предавались военному суду, и о пышных обрядах посвящения. Однако в радушном приеме, который алебардисты оказали ему и его товарищам, не было ничего похожего на то, что он слышал. Гаю даже казалось, что в течение последних недель он переживал нечто такое, чего был лишен в годы отрочества, – счастливую юность.

В столовую после третьей рюмочки желтовато-зеленого джина бодро вошел и остановился около Гая и Эпторпа начальник штаба капитан Бозанке.

– Сегодня на плацу, наверное, было очень холодно, – сказал он.

– Да, довольно холодно, сэр.

– Передайте вашим друзьям, чтобы после обеда они надели шинели.

– Хорошо, сэр.

– Спасибо, сэр.

– Эй вы, дураки, – обратился к ним позднее сидевший рядом выпускник Кембриджа Франк де Сауза, – это же значит, что нам придется заново подгонять все снаряжение.

Таким образом, ни на кофе, ни на то, чтобы покурить, времени уже не оставалось. В половине второго Гай и Эпторп надели поясные ремни, застегнули перчатки, посмотрелись в зеркало, чтобы проверить, прямо ли сидит фуражка, сунули тросточки под мышку и, идя в ногу друг с другом, поспешили к себе в комнату.

– Вверх! Раз, два, три. Вниз! – ответили они проходившей мимо и поприветствовавшей их команде, получившей наряд на хозяйственные работы.

Подойдя к своей казарме, с быстрого шага они перешли на бег. Гай переоделся и начал торопливо подгонять свое снаряжение из тканого ремня. Под ногти набилась мазь для чистки ремней. (Обычно это время дня Гай всю свою жизнь после школьных лет проводил в мягком кресле.) В форме для строевых занятий разрешалось ходить ускоренным шагом. Гай прибыл к кромке плаца, имея в запасе всего полминуты.

Внешний вид Триммера был ужасен. Вместо того чтобы застегнуть шинель на все пуговицы и на крючок у горла, он оставил ворот открытым. Кроме того, он перепутал все свое снаряжение, надел его так, что один боковой ремень оказался на спине, а другой спереди, и это придало ему смешной и уродливый вид.

– Мистер Триммер, выйдите из строя, сэр. Идите в вашу казарму и через пять минут будьте здесь одетым по форме. Отставить! Шаг назад из задней шеренги, мистер Триммер. Отставить! По команде «Выйти из строя» вы делаете шаг назад левой ногой, затем поворачиваетесь кругом и идете ускоренным шагом. Отставить! Вместе с шагом левой ногой правая рука должна быть согнута в локте и приподнята до уровня поясного ремня. Проделайте все это снова и правильно. Выйти из строя! И чтобы я не видел ни единой улыбки, мистер Сарам-Смит. В вашей группе нет ни одного офицера, который был бы достаточно подготовлен, чтобы позволить себе смеяться над другим офицером. Любой, кого я замечу смеющимся над другим офицером во время строевых занятий, будет отправлен к начальнику штаба. Вот так. Вольно! Пока мы ожидаем возвращения мистера Триммера, давайте вспомним некоторые моменты из истории корпуса алебардистов. Королевский корпус алебардистов был сформирован графом Эссексом для службы в Нидерландах, Бельгии и Люксембурге в царствование королевы Елизаветы. Позднее это подразделение называли почетной ротой свободных алебардистов графа Эссекса. Как еще называли алебардистов, мистер Краучбек?

– «Медные каблуки» и «яблочники», старшина.

– Правильно. Почему «яблочники», мистер Сарам-Смит?

– Потому что после сражения у Мальплаке подразделение алебардистов под командованием старшины Брина расположилось на отдых в яблоневом саду, где на них неожиданно напали французские мародеры, которых алебардисты отогнали, забросав яблоками, старшина.

– Очень хорошо, мистер Сарам-Смит. Мистер Ленард, какую роль сыграли алебардисты в первой войне с Ашапти в Западной Африке?

Возвратился Триммер.

– Хорошо. Теперь мы можем начать занятие. Сегодня мы пойдем на кухню, где алебардист старшина Гроджин покажет вам, как различать мясо. Каждый офицер должен знать, как это делать. Многие гражданские поставщики часто пытаются надуть военных и всучить им плохие продукты, поэтому здоровье подчиненных зависит от внимания и способности офицера разоблачить мошенничество. Понятно? Теперь та-ак, мистер Сарам-Смит, вы командуете этой группой. По команде «Выполняйте» вы делаете шаг вперед и поворачиваетесь кругом, лицом к вашим товарищам. Выполняйте! Теперь это ваша группа. Меня здесь нет. Я хочу, чтобы вы, без винтовок, но как подобает солдатам, прошли на кухню. Если вы не знаете, где она, то принюхайтесь, сэр. Сначала повторите для освежения в памяти, как выполняется прием составления винтовок в козлы, а потом дадите исполнительную команду.

Прием составления винтовок в козлы был самым трудным разделом курса боевой подготовки, пройденного ими до настоящего дня. Сарам-Смит изложил порядок весьма неуверенно. Вызванный из строя Гай также потерпел фиаско. Де Сауза излагал уверенно, но многое перепутал. Наконец, вызвали всегда и ко всему готового Эпторпа. Хотя и с напряженным выражением лица, он все же изложил прием верно:

– Нечетные номера первой шеренги берут левой рукой винтовки четных номеров второй шеренги за ствол, скрещивают их у дульного среза и разворачивают магазинными коробками наружу. Одновременно, действуя указательными и большими пальцами обеих рук, поднимают верхние антабки…

После этого группа направилась на кухню. Всю остальную часть второй половины дня они осматривали очень жаркие помещения кухни и очень холодные складские помещения, где хранилось мясо. Им показали огромные фиолетовые и желтые мясные туши и рассказали, как по количеству ребер отличить кошку от кролика.

В четыре часа их распустили. В офицерской столовой к этому времени приготавливали чай – для тех, впрочем, кто считал, что этот напиток стоит того, чтобы из-за него еще раз переодеться. Большинство же заваливались на свои койки и отдыхали до начала занятий по физической подготовке.

В комнату Гая вошел Сарам-Смит.

– Я хотел спросить, «дядюшка», вам денежное содержание уже выплачивали или нет еще?

– Ни одного пенса.

– А нельзя ли предпринять что-нибудь в связи с этим?

– Я говорил об этом с заместителем командира. Он сказал, что на это всегда требуется некоторое время. Тут все дело просто в том, что надо подождать.

– Это хорошо тем, кто может ждать. Некоторые фирмы выплачивают поступающим в армию оклад, и поэтому они ничего не теряют. Там же, где работал я, не выплачивают. У вас с деньгами все в порядке, «дядюшка», правда?

– Гм, пока еще я не обанкротился.

– Хотел бы и я быть в таком положении. Для меня все так нескладно получилось. Вы представляли себе, когда поступали, что с нас будут брать деньги за питание?

– Да, но мы, собственно, платим не за питание, а только за прибавку к пайку. Причем прибавка обходится довольно дешево.

– Все это очень мило, конечно, но, по-моему, уж что-что, а кормить нас в военное время – это прямая обязанность начальства. Этот первый счет за столовую свалился мне на голову как снег в летний день. На что же, по их мнению, мы должны жить? У меня в кармане ни пенса.

– Понятно, – сказал Гай без энтузиазма и совершенно не удивившись, ибо в течение последних недель с подобными словами к нему обращались и многие другие, а Сарам-Смит вовсе не был таким человеком, к которому он, Гай, питал бы особые симпатии. – Насколько я понимаю, тебе нужно взаймы.

– Вот здорово, «дядюшка», вы просто читаете мои мысли! Я с удовольствием взял бы пятерочку, если вы можете одолжить. Не долее чем до нашей первой получки.

– Только никому не болтай об этом.

– Нет, конечно, нет! Надо сказать, что у нас многие находятся в несколько затруднительном положении. Я пытался сначала попросить у «дядюшки» Эпторпа. Он посоветовал обратиться к вам.

– Весьма разумно с его стороны.

– Конечно, если вас это затрудняет…

– Ничего, ничего. Однако я вовсе не желаю превратиться в кредитора для всего корпуса алебардистов.

– Я верну долг сразу же после получки…

Гаю уже были должны пятьдесят пять фунтов.

Время переодеваться во фланелевый костюм для физической подготовки настало очень быстро. Это было занятие, к которому Гай испытывал отвращение. Группа стажирующихся офицеров собралась в зале, освещенном дуговыми лампами. Два капрала гоняли по залу футбольный мяч. Один из них так наподдал по мячу ногой, что тот сильно ударился о стену чуть повыше голов офицеров.

– Это наглость, – возмутился молодой парень по фамилии Ленард.

Мяч ударился еще раз, намного ближе к ним.

– По-моему, паренек делает это умышленно, – сказал Сарам-Смит.

– Эй вы, двое там! – неожиданно раздался громкий и властный голос Эпторпа. – Вы что, разве не видите, что здесь офицеры?! А ну-ка забирайте мяч и – вон отсюда!

Капралы бросили на них мрачный, недовольный взгляд, подобрали мяч и медленно вышли из зала с выражением полного презрения и безразличия. Закрыв за собой дверь, они громко расхохотались.

Зал для физических занятий представлялся Гаю в виде какого-то экстерриториального помещения, в виде посольства враждебного иноземного народа, которое никак не вписывалось в размеренную казарменную жизнь военного городка.

Преподавателем физической культуры был холеный молодой человек с напомаженными волосами, большим задом и неестественно блестящими глазами. Он демонстрировал свое мастерство, силу и ловкость с кошачьей грацией и довольно обидным для Гая самообладанием.

– Цель физической подготовки – расслабиться, – сказал он, – и нейтрализовать цепенящее влияние старомодных строевых занятий. Некоторые из вас значительно старше других. Не напрягайтесь. Не делайте больше того, на что вы чувствуете себя способными. Я хочу, чтобы вы занимались с удовольствием. Начнем с игры в мяч.

Эти игры оказывали удручающее влияние даже на молодых, Гай стоял в шеренге, ловил футбольный мяч, когда он катился к нему между ног впереди стоящего, и посылал его дальше. По идее две шеренги должны были соревноваться.

– Давайте, давайте! – кричал преподаватель. – Они опережают вас! Я играю за вас! Не подводите меня!

За игрой следовали гимнастические упражнения.

– Выполняйте их плавно и грациозно, джентльмены, как будто вы вальсируете с вашей любимой девушкой. Очень хорошо, мистер Триммер. Очень ритмично. В старые времена подготовка солдата заключалась в том, что он длительное время стоял по стойке «смирно» и выполнял упражнение «ходьба на месте». Современная наука доказала, что ходьба на месте может вызвать сотрясение позвоночного столба. Именно поэтому в наше время всякая дневная работа заканчивается получасовой разминкой.

«Этот человек на войну не пойдет, – подумал Гай. – Он останется в своем ярко освещенном зале, будет тренировать свои мышцы, ходить на руках, прыгать, как резиновый мяч, пусть даже небеса разверзнутся».

– В Олдершоте занятия повышенного типа проводятся под музыку…

«Этому человеку, – продолжал размышлять Гай, – не нашлось бы места в почетной роте свободных алебардистов графа Эссекса. Он не стал бы ни “медным каблуком”, ни “яблочником”».

После физической подготовки еще одно переодевание, а затем лекция капитана Бозанке по военному праву. И лектор, и слушатели находились в одинаковом коматозном состоянии. Капитан Бозанке вполне довольствовался тишиной.

– …Очень важно своевременно вносить все поправки в общеармейский устав, сразу же, как только они опубликуются, и строго придерживаться их в дальнейшем. Своевременно вносите поправки в свой экземпляр общеармейского устава, и тогда крупные ошибки будут исключены.

В шесть тридцать их подняли, распустили, и рабочий день наконец закончился. Капитан Бозанке попросил Гая и Эпторпа задержаться.

– Послушайте, – сказал он, – я наблюдал, как вы занимаетесь физической подготовкой. Как вы полагаете, она приносит вам какую-нибудь пользу?

– Я не сказал бы, – ответил Гай.

– По-моему, для таких, как вы, это просто нелепо. Если хотите, можете не посещать эти занятия. Только не болтайтесь в буфетной комнате. Сидите в своей комнате, а если кто-нибудь спросит – скажите, что зубрите военное право.

– Большое спасибо, сэр.

– Не исключено, что вам придется командовать ротой. Военное право пригодится куда скорее, чем физкультура.

– Если позволите, я хотел бы посещать занятия по физической подготовке, – сказал Эпторп. – Чувствую, что после строевых занятий мне обязательно надо хоть немного разминаться.

– Как вам угодно.

– Я привык к большим физическим нагрузкам, – сказал Эпторп Гаю, когда они пришли в свою комнату. – В том, что сержант Прингл сказал о сотрясении позвоночного столба, много правды. Боюсь, что с моим позвоночным столбом частично это уже произошло. В последние дни я чувствую себя не совсем в своей тарелке. Возможно, именно по этой причине. Я не хочу, чтобы обо мне могли подумать, что я чем-то хуже других. Вся беда, старина, в том, что моя жизнь была довольно трудной, и теперь это дает себя знать.

– Кстати, раз уж ты не хочешь быть хуже других, не посылал ли ты ко мне, случайно, Сарам-Смита?

– Правильно, посылал. Я не люблю ни давать, ни брать взаймы. Слишком много того и другого я испытал за свою жизнь.

На каждом этаже было по две ванны. В каждой комнате потрескивали угольки в камине. Об этом заботились призванные из запаса старые солдаты-алебардисты, которых мобилизовали для обслуживания казарм. Это были лучшие часы дня. Гай слышал, как молодые офицеры весело сбегали по лестнице и направлялись в местные кинотеатры, отели и танцевальные залы. Он принял теплую ванну и сладко подремывал перед камином в плетеном оксфордском кресле. Ни на какой вилле на Средиземноморском побережье он не чувствовал себя так хорошо.

Вскоре появился Эпторп и начал звать его в офицерское собрание. Парадная форма одежды для стажирующихся офицеров была необязательной. Ее приобрели себе только Эпторп и Гай, и это обстоятельство известным образом выделило их из числа других и приблизило к кадровым офицерам, не потому, разумеется, что они смогли ассигновать на покупку формы двенадцать гиней, чего другие были не в состоянии позволить себе, а потому, что таким образом они внесли личный вклад в традиции корпуса алебардистов.

Когда оба «дядюшки» вошли в своей синей парадной форме в буфетную комнату офицерского собрания, они застали там только майора Тиккериджа и капитана Бозанке, сидящих перед камином.

– Входите, входите, – пригласил майор Тиккеридж, – присаживайтесь с нами. – Он хлопнул в ладошки: – Музыку и баядер! Четыре джина!

Гаю нравились майор Тиккеридж и капитан Бозанке. Ему нравился Эпторп. Ему нравилась написанная маслом картина над камином, на которой была изображена длинная, растянувшаяся до самого горизонта походная колонна алебардистов в пустыне. Он горячо и нежно полюбил весь корпус алебардистов.

Обед в этот день был официальным. Председатель столовой офицерского собрания ударил по столу молотком из слоновой кости, капеллан прочитал молитву. Молодые офицеры, привыкшие к более быстрым и менее обильным приемам пищи, считали всю эту процедуру угнетающей.

– Я бы назвал это излишней церемониальностью, – заметил Сарам-Смит. – Элементарный прием пищи они превращают прямо-таки в ритуальное действо.

Стол освещался массивными, многорожковыми серебряными канделябрами в форме пальм, поставленных на колени варваров, знаменовавших собой военную историю прошедшего столетия. В столовой в этот вечер собралось около двадцати офицеров. Многие молодые офицеры веселились в городе; офицеры постарше находились со своими женами на виллах по соседству. Пить вино за обедом не разрешалось, за исключением случаев, когда приглашались гости. Гай совершил ошибку во время своего первого обеда здесь, заказав сухого вина. Ему сделали шутливое замечание:

– Алло, дружище! Разве сегодня чей-нибудь день рождения?

– Сегодня ассоциация зрелищного обслуживания дает здесь небольшой концерт. Пойдем? – спросил Эпторп.

– А почему бы и не пойти?

– Я, откровенно говоря, намеревался внести некоторые поправки в общевойсковой устав.

– А я слышал, что писарь делает это всего за один фунт.

– По-моему, такие вещи лучше делать самому, – сказал Эпторп. – Тем не менее надо, пожалуй, сходить хоть разок. Возможно, там будет наш капитан-комендант. Я еще ни разу не разговаривал с ним.

– А о чем ты намереваешься говорить с ним?

– Да так, ни о чем особенном. Обо всем, что придет в голову.

– Ты же слышал, как начальник штаба сказал, что нас, возможно, назначат командирами рот, – заметил Гай через некоторое время.

– А тебе не кажется, старина, что это похоже скорее на болтовню, чем на правду?

Вскоре снова раздался удар молотка, капеллан прочитал молитву, и со стола все убрали. Гай никогда не переставал восхищаться ловкостью и проворством, с которыми снималась со стола скатерть. Капрал из обслуживающего персонала вставал у одного конца стола. Несколько солдат-официантов приподнимали над столом канделябры с горящими свечами. Затем едва уловимым, молниеносным движением рук капрал сдергивал длинную скатерть, и она, словно стремительный белый поток, послушно спадала к его ногам на пол.

После этого всем предложили портвейн и нюхательный табак. Обед закончился.

В казарменном городке алебардистов был свой гарнизонный театр. Когда Гай и Эпторп вошли в зал, почти все места были уже заняты. Первые два ряда предназначались для офицеров. В середине первого ряда сидел полковник, которого в соответствии со структурной организацией корпуса алебардистов величали капитан-комендантом; около него сидели его жена и дочь. Гай и Эпторп поискали взглядом свободные места и обнаружили таковые только рядом с полковником. Они постояли некоторое время в нерешительности. Гай уже хотел повернуть обратно, но Эпторп робко пошел вперед.

– Проходите, проходите, – подбодрил их полковник. – Или вы боитесь, что вас увидят сидящими рядом с нами? Познакомьтесь с моей супругой и дочерью.

Они заняли места бок о бок с высокопоставленными персонами.

– Вы уезжаете домой на уикенд? – спросила дочь полковника.

– Нет. Видите ли, мой дом в Италии, – ответил Гай.

– В самом деле?! Вы артист или кто-нибудь в этом роде? Как интересно!

– А мой дом был в Бечуаналенде, – сказал Эпторп.

– О, вам, наверное, есть что рассказать, – оживился полковник. – Ну что ж, пожалуй, пора начинать.

Он дал знак кивком головы; загорелись огни рампы; полковник поднялся по ступенькам на сцену.

– Мы все с нетерпением ждем этого концерта, – сказал он. – Эти очаровательные леди и совершеннейшие джентльмены проделали большой путь в такой холодный вечер, чтобы занять наш досуг. Давайте окажем им самый радушный прием, на который только способны алебардисты.

Полковник под громкие аплодисменты возвратился на свое место.

– По-настоящему артистов должен был бы представлять капеллан, – сказал он Гаю. – Но иногда я даю этому человеку возможность отдохнуть от его обязанностей.

Из глубины сцены донеслись звуки рояля, и занавес медленно пополз вверх. Еще до того, как он полностью поднялся, капитан-комендант впал в глубокий, но не совсем беззвучный сон. На авансцене под эмблемой корпуса алебардистов расположилась небольшая концертная труппа в составе трех престарелых, сильно подкрашенных дам, бледного как мертвец и совершенно не подкрашенного пожилого мужчины и животного среднего рода и неопределенного возраста за роялем. Все они были одеты в костюмы пьеро и пьеретт. Раздался гром одобрительных аплодисментов. Представление началось бойкой песенкой. Головы в первом ряду одна за другой осели на стоячие воротники. Гай тоже не выдержал и задремал.

Он проснулся примерно через час, разбуженный мощным голосом, ударившим в уши с расстояния всего нескольких футов. Это был голос бледного мужчины. Казалось, в его хилое нордическое тело на какое-то время вселился дух необыкновенно сильного тенора с юга. Этот же голос разбудил и капитан-коменданта.

– О Господи, не может быть, неужели уже «Боже, храни короля!»?

– Нет, сэр, только еще «Да будет вечно Англия!».

Капитан-комендант сосредоточился и прислушался.

– Совершенно верно, – согласился он. – Никогда не могу определить вещь по мелодии, пока не услышу слова. У этого старика, кажется, есть голос, правда?

Это был последний номер программы. Когда он закончился, все встали по стойке «смирно», и артисты вместе с присоединившейся к ним аудиторией исполнили государственный гимн.

– В таких случаях мы всегда приглашаем артистов выпить бокал вина, – сказал полковник. – Вы можете собрать несколько молодых офицеров и оказать артистам эту честь. Я надеюсь, у вас больше опыта в обращении с артистическим миром, чем у нас. И еще, если в воскресенье вы никуда не уезжаете и ничем не заняты, милости просим к нам на завтрак.

– С большим удовольствием, сэр, – сказал Эпторп, хотя не было никакой уверенности в том, что приглашение полковника относится не только к Гаю, но и к нему.

– Вы тоже останетесь здесь? Да, да, конечно, приходите и вы. Мы будем очень рады.

Капитан-комендант не пошел с ними в офицерское собрание. Два кадровых офицера и три или четыре офицера из группы Гая выступали в роли хозяев, принимавших гостей. Пожилые леди, снявшие с себя всякий грим и причудливые костюмы, потеряли все свое театральное обаяние и теперь очень напоминали своим видом домашних хозяек, только что совершивших ежедневные покупки.

Гай оказался рядом с тенором, который был теперь без парика и на лысой голове которого торчало несколько клочков седых волос, что немного молодило его, но тем не менее оставляло очень пожилым. Его щеки и нос были усеяны прыщами, угрями и фиолетовыми прожилками, а глаза, окруженные множеством морщинок, слезились. Уже много недель Гай не видел лица больного человека.

– Вы все очень гостеприимны. Особенно вы, алебардисты. «Медные головы» всегда занимали в моем сердце особое место.

– «Медные каблуки», – поправил его Гай.

– Да, да, конечно, я хотел сказать «медные каблуки». Однажды, в прошлую войну, мы были на фронте рядом с алебардистами. Мы тогда быстро нашли общий язык с вашими ребятами. Я служил в группе артистов, но не офицером. Пошел в армию рядовым и прослужил так всю войну.

– А я пробрался в алебардисты совсем недавно.

– О, вы так молоды!.. Нельзя ли еще чашечку этого замечательного кофе? Когда поешь, теряется так много энергии.

– У вас хороший голос.

– По-вашему, я пел хорошо? Никогда нет полной уверенности.

– О, сегодня вы пели замечательно.

– Конечно, мы далеко не первоклассная труппа.

– Нет, нет, успех был полнейший.

Они постояли молча. В группе офицеров, окруживших дам, раздался взрыв смеха. Там, по-видимому, все чувствовали себя свободно.

– Еще кофе?

– Нет, спасибо.

Молчание.

– Новости за последнее время, кажется, стали лучше, – сказал наконец тенор.

– Да?

– О, намного лучше.

– У нас времени на чтение газет почти не остается.

– Да, представляю себе. Я завидую вам. В газетах сплошная ложь, – уныло проговорил тенор. – Нельзя верить ни одному слову. Но новости хорошие. В самом деле – отличные новости. Они поднимают настроение, – продолжал он, всплывая на поверхность из глубин уныния. – Каждое утро сообщают что-нибудь ободряющее. Как раз то, в чем мы нуждаемся в такое время.

Вскоре прием закончился, и гости укатили в ночную тьму.

– Довольно интересная личность этот дядечка, с которым ты разговаривал, – сказал Эпторп.

– Да.

– Настоящий артист. По-моему, он пел когда-то в опере.

– Возможно.

– В «Гранд-опера».

Через десять минут Гай был в постели. Еще в детстве его приучили к ежевечернему самоанализу своей совести и искренним раскаяниям. С тех пор, как он поступил на военную службу, эта религиозная процедура переплеталась с преподанными в течение дня уроками. Он печально провалился в изложении приема составления винтовок в козлы: «…четные номера средней шеренги наклоняют ствол своей винтовки вперед и берут ее под правую руку магазинной коробкой вверх, ухватываясь одновременно за верхнюю антабку…» Он не совсем был уверен сейчас, что знает, у кого больше ребер – у кошки или у кролика. Ему хотелось бы, чтобы это он, а не Эпторп призвал к порядку дерзких капралов в зале для физических занятий. Он грубо поправил этого благопристойного меланхоличного старика, когда тот сказал «медные головы» вместо «медные каблуки». Соответствовало ли это тому истинно «алебардийскому радушию», которого от него ожидали? Много было оснований и для раскаяния, и для исправления.

К двенадцати часам в субботу казарменный городок буквально опустел, все уехали или ушли куда-нибудь. Гай, как обычно, остался. В том, что Гай никуда не выезжал, играли свою роль и горькие воспоминания, которых у него было больше, чем у других, и его скромное финансовое положение, и его парадная форма, и его равнодушие к спорту, и любые иные определявшиеся возрастом качества, которые в совокупности отличали его от более молодых офицеров. Однако главную роль в решении Гая оставаться в казарме сыграло элементарное желание отдохнуть и уединиться. Эпторп уехал играть в гольф с одним из кадровых офицеров: Гай довольствовался в день отдыха тем, что был свободным, носил весь день одну и ту же одежду, выкуривал сигару после завтрака, ходил в город, чтобы купить свои любимые еженедельные газеты – «Спектейтор», «Нью-стейтсмен» и «Тэблет», – и неторопливо читал их, сидя перед камином в своей комнате. За этим занятием и застал его возвратившийся поздно вечером Эпторп. На нем были фланелевые брюки и твидовый пиджак, отделанный кожей. Глаза Эпторпа потускнели, поглупели и посоловели. Эпторп был под мухой.

– Привет! Ты обедал?

– Нет. И не намеревался. Не обедать очень полезно для здоровья.

– Никогда не обедать, Эпторп?

– Ну что ты, старина, я же не это имел в виду. Конечно же, не никогда. Иногда. Желудку надо изредка предоставлять отдых. Иногда необходимо быть самому себе доктором. Первое правило здоровья – держи ноги сухими; второе – давай отдых желудку. А третье ты знаешь?

– Нет.

– Я тоже не знаю. Но ничего. Придерживайся этих двух правил – и будешь здоровым. Знаешь, Краучбек, ты, по-моему, выглядишь неважно. Я начинаю беспокоиться за тебя. Ты знаешь Сандерса?

– Да.

– Я играл с ним в гольф.

– Ну и как, игра удалась?

– Это было ужасно! Сильный ветер и отвратительная видимость. Взяли восемь лунок и на этом закончили. У Сандерса есть брат в Касанге. Ты, наверное, думаешь, что это рядом с Макарикари.

– А разве нет?

– Около тысячи двухсот миль, вот тебе и рядом. Знаешь, старина, для человека, который странствовал столько, сколько странствовал ты, твои знания не больно-то велики. Тысяча двести проклятых миль зарослей, а ты говоришь – рядом! – Эпторп присел и с грустью посмотрел на Гая. – Но дело, собственно, не в этом, – продолжал он. – Что тут волноваться? Зачем ехать в Макарикари? Почему не остановиться в Касанге?

– В самом деле, почему?

– Потому, что Касанга – это отвратительнейшая дыра. Вот почему. Однако если тебе нравится это место, ради бога, живи там. Только уж, пожалуйста, не зови меня туда, вот и все, старина. Конечно, там брат Сандерса, это верно. Если этот брат такой же, как Сандерс, то он совсем не умеет играть в гольф, но я нисколько не сомневаюсь, что ты будешь весьма доволен его компанией в Касанге. Это совершеннейшая дыра. Не могу понять, что тебе нравится там.

– Почему бы тебе не лечь спать?

– Один, – ответил Эпторп, – вот почему. Всегда одно и то же, где бы ты ни был: в Макарикари, в Касанге… Везде. Тебе весело, когда ты пьешь с друзьями в клубе, ты чувствуешь себя прекрасно, а потом, когда все это кончается, ты ложишься спать снова один. Мне нужна женщина, вот что.

– Ты же знаешь, в нашем городке женщин нет.

– Для компании, понимаешь? Без другого-то я вполне могу обойтись. Не подумай, что у меня что-нибудь не получалось в свое время. Надеюсь, что и впредь получится. Но я могу делать, а могу и не делать это. Я выше секса. Там, где нет женщин, хочешь не хочешь, а приходится быть выше секса, иначе он тебе покоя не даст. Но без компании я обойтись не могу.

– А я могу.

– Ты хочешь сказать, что мне пора уйти? Ну что ж, старина, я не такой толстокожий, как ты, может быть, думаешь. Я понимаю, когда мое присутствие нежелательно. Извини, что я навязывался тебе так долго. Приношу свои глубочайшие извинения.

– Отлично. Завтра увидимся.

Но Эпторп не уходил. Он сидел, уныло вытаращив глаза, как будто следил за шариком в рулетке, который скользил по номерам все медленнее и медленнее. О чем он заговорит еще? О женщинах? Об Африке? О здоровье? О гольфе? Эпторп заговорил о ботинках.

– Сегодня я был в ботинках на каучуке, о чем весьма сожалею, – сказал он печально. – Испортили мне всю игру. Никакого захвата.

– Не лучше ли тебе все-таки лечь спать?

Прошло не менее получаса, прежде чем Эпторп наконец поднялся со стула. Однако, поднявшись, он тут же снова тяжело опустился вниз и сел, теперь уже на пол, по-видимому, совершенно не замечая перемены в своем положении и продолжая изрекать бессмыслицу. Наконец, сознание его неожиданно прояснилось, и он сказал:

– Послушай, старина, я чрезвычайно доволен нашим разговором. Надеюсь, как-нибудь на днях мы продолжим его, а сейчас меня клонит ко сну. Если не возражаешь, я буду спать, ладно?

Эпторп завалился на бок и умолк. Гай лег в кровать, выключил свет и вскоре тоже заснул, убаюканный шумным ритмичным дыханием Эпторпа. Ночью Гая разбудили громкие охи, проклятья и грохот отталкиваемых стульев. Он включил свет. Эпторп, часто моргая, стоял посреди комнаты.

– Доброе утро, Краучбек, – сказал он с чувством собственного достоинства. – Я пробираюсь в сортир. Никак не найду дорогу в темноте. Спокойной ночи.

Шатаясь, он вышел из комнаты, не прикрыв за собой дверь.

Утром денщик, разбудив Гая, доложил:

– Мистер Эпторп заболел. Он просил вас зайти к нему, когда вы встанете.

Гай обнаружил друга лежащим в постели, с блестящей металлической медицинской коробочкой на коленях.

– Мне сегодня что-то нездоровится, – сообщил Эпторп. – Какое-то неважное состояние. Надо будет полежать.

– Тебе помочь чем-нибудь?

– Нет, нет. Просто заболел живот. У меня это бывает временами, особенно после Бечуаналенда. «Бечуанский живот». Я знаю, как лечить его, – он размешивал стеклянной палочкой белесоватую жидкость. – Вот только как быть с тем, что я обещал капитан-коменданту пожаловать к нему на завтрак? Надо каким-то образом уведомить его.

– А почему бы не послать ему самую обыкновенную записку?

– Я как раз это и имею в виду, старина. На военной службе это всегда называется «уведомить», понимаешь?

– А ты помнишь вчерашний разговор со мной?

– Конечно, помню. Что за странный вопрос, старина?! Я не очень-то разговорчив, как тебе хорошо известно, но иногда люблю поболтать с достойным собеседником. Но сегодня я неважно себя чувствую. На площадке для гольфа было ужасно холодно и сыро, а я, когда простужусь, всегда страдаю от этого проклятого «бечуанского живота». Послушай, старина, не достанешь ли ты мне бумагу и конверт? Лучше сообщить капитан-коменданту заблаговременно. – Он выпил лекарство. – Будь добр поставить это куда-нибудь так, чтобы я мог дотянуться.

Гай взял медицинскую коробочку, в которой при ближайшем рассмотрении оказались только пузырьки с наклейкой «яд», поставил ее на стол и принес Эпторпу бумагу.

– Как ты думаешь, если начать со слов: «Сэр, я имею честь…»?

– Нет.

– Просто: «Дорогой полковник Грин»?

– Или: «Дорогая миссис Грин».

– Вот так, пожалуй, правильно. Такое начало будет самым подходящим. Молодец, старина. Конечно же, надо начать со слов: «Дорогая миссис Грин».

Одной из характерных традиций алебардистов было устойчивое религиозное содружество. Католицизм и сектантство в регулярной армии были почти неизвестны. Остающиеся на сверхсрочную службу готовились к конфирмации капелланами в ходе первоначального обучения. Приходская церковь в городе являлась и полковой церковью. На воскресные заутрени для алебардистов резервировалась вся задняя часть нефа, и они маршировали из казармы в церковь под звуки своего оркестра. После церковной службы гарнизонные леди – сиречь жены, вдовы и дочери, которых в городе было хоть отбавляй, газоны которых подстригались алебардистами и добротные куски говядины для которых незаконно поставлялись из казарменных складов, – сходились с молитвенниками в руках в офицерское собрание для часового отдыха и сплетен. Нигде во всей Англии воскресные дни не были так полно и так откровенно похожи на воскресные дни викторианской эпохи, как в военном городке алебардистов.

Как единственному офицеру-католику, Гаю поручили шефство над всеми другими католиками. Их было двенадцать человек, все военнообязанные ополченцы. Он осматривал их на плацу и строем отводил к мессе в небольшую церквушку на окраинной улице. Священник – недавний выпускник католической семинарии в Мэйнуте – не проявлял никакого энтузиазма ни к делу союзников, ни к английской армии, которую он рассматривал всего лишь как причину и источник безнравственности в городе.

После мессы, пока солдаты ожидали на улице построения для обратного марша, священник остановил Гая у ворот.

– Не хотите ли, капитан, вернуться в церковь и подбодриться немного? Добрая душа подарила мне бутылку виски, надо бы открыть ее.

– Нет, спасибо, отец Уэлан. Мне нужно отвести солдат в казармы.

– Что же это, интересно, за армия, в которой десять взрослых парней не могут пройти и полумили самостоятельно?

– Сожалею, но таков приказ, отец мой.

– И еще одно маленькое дельце, капитан, – список людей. Их светлость хотел бы иметь список всех посещающих церковь католиков. Я, кажется, уже говорил вам об этом в прошлое воскресенье.

– Очень хорошо, что вы проявляете такую заботу о нас. По-моему, поскольку у нас нет католического капеллана, вам нужно получить милостивое согласие военного министерства. Так ведь, отец Уэлан?

– Хорошо, капитан. Но разве у меня самого нет законного права?

– Я не капитан, отец мой. Напишите-ка вы лучше об этом начальнику штаба.

– А как мне различать ваших офицеров, если я не военный и совсем не разбираюсь в этом?

– Просто напишите: «Начальнику штаба. Королевский корпус алебардистов». Письмо дойдет, будьте уверены.

– Ну ладно. Раз вы не можете, значит, не можете, как я понимаю. Бог с вами, капитан, – сказал священник раздраженно и повернулся к ожидавшей его, но не замеченной им ранее женщине: – Ну, дорогая, какие заботы тебя одолевают?

На обратном пути они прошли мимо приходской церкви – величественной и вычурной башни, возвышающейся над припавшей к земле старинной постройкой из кремневой гальки и серого камня, с низкими орнаментальными арками и небольшими выступами. Церковь находилась на заботливо ухоженном кладбище позади многолетних тисовых деревьев. Внутри церкви с подбалочников свешивались похожие на паутину знамена алебардийского корпуса. Гай хорошо знал их. Он часто останавливался здесь по субботам, когда ходил в город за еженедельными газетами. Из-под таких же сводов когда-то отправился в свое незавершенное странствование Роджер де Уэйброук, надев на свою мадам пояс целомудрия.

Когда Гай возвратился в офицерское собрание, женская половина алебардистов, имевшая несравненно большую, чем леди Уэйброук, свободу передвижения, заняла почти весь холл для гостей. Гай был теперь знаком с большинством дам и в течение получаса помогал заказывать херес, подавал пепельницы и подносил огонь для сигарет. Один стажирующийся офицер из его группы, атлетически сложенный молодой человек по фамилии Ленард, пришел в это утро со своей женой. По внешнему виду женщины можно было безошибочно сказать, что она ожидала ребенка. Гай знал Ленарда совсем мало, ибо тот ночевал в городе и там же проводил все вечера, но, по мнению Гая, Ленард весьма подходил для службы в корпусе алебардистов. Эпторп выглядел как и всякий опытный солдат, но Ленард, казалось, был специально создан для этого рода войск. В мирное время он работал в страховой конторе и каждую зимнюю субботу, положив в свой старый кожаный саквояж спортивное облачение, ездил во второй половине дня на отдаленные футбольные поля, где играл за свой клуб полузащитником.

В своей первой приветственной речи капитан-комендант намекнул, что после войны некоторым из стажирующихся офицеров, возможно, присвоят постоянный воинский чин. Гай представлял себе Ленарда через двенадцать лет таким же волосатым, любезным и разговорчивым, как майор Тиккеридж. Но такое представление он имел лишь до того момента, как познакомился с женой Ленарда.

Чета Ленардов сидела с Сарам-Смитом, обсуждая денежные проблемы.

– Я просто вынужден сейчас быть здесь, – поведал им Сарам-Смит. – Прошлый уикенд я отправился в город, и это стоило мне больше пятерки. Когда я работал, то тратил такую сумму, не задумываясь. А теперь, в армии, приходится считать каждый пенс.

– А это правда, мистер Краучбек, что после Рождества вас всех переведут куда-то? – спросила миссис Ленард.

– Думаю, что правда.

– Куда же это годится? Не успеешь обосноваться на одном месте, как уже нужно переезжать куда-то еще. Я не вижу в этом никакого смысла.

– Чего уж от меня не дождутся, – продолжал Сарам-Смит, – так это того, чтобы я купил планшет. Или этот проклятый устав…

– Говорят, что мы должны будем платить за полевую форму одежды, когда нам выдадут ее. По-моему, это уж чересчур, – сказал Ленард.

– Быть офицером совсем невыгодно, – гнул свое Сарам-Смит. – Тебя то и дело заставляют покупать вещи, совершенно тебе не нужные. Военное министерство так усердно заботится о рядовых чинах, что у него совсем не остается времени для бедных офицеров. Во вчерашний счет за обед мне вписали три шиллинга под графой «концерт». Я спросил, за что должен платить эти деньги, и мне ответили, что это моя доля в оплате угощения артистов из ассоциации зрелищного обслуживания. А между тем я ни на концерте, ни тем более на угощении не был.

– Конечно. Вы этих артистов не звали сюда и вовсе не намеревались угощать их, правда ведь? – спросил Ленард.

– Разумеется. Мне этот концерт совершенно ни к чему, – ответил Сарам-Смит. – К тому же половина угощения наверняка попала в рот кадровых офицеров.

– Тише! – предостерег его Ленард. – Один из них идет к нам.

К ним подошел капитан Сандерс.

– Миссис Ленард, – обратился он к жене Ленарда, – надеюсь, вам известно, что капитан-комендант приглашает вас с супругом на завтрак сегодня?

– Да, мы получили приглашение, – ответила миссис Ленард с кислой миной.

– Чудесно. Мне надо найти еще одного человека. Эпторп не сможет прийти. Вы уже приглашены, Краучбек, правда? А как вы, Сарам-Смит? Уверяю, вы останетесь довольны.

– Это приказ?

– Конечно же нет. Это всего-навсего приглашение, но… от капитан-коменданта.

– О, тогда конечно.

– Мне так и не удалось повидаться с «дядюшкой» Эпторпом сегодня утром, – обратился Сандерс к Гаю. – Как он чувствует себя?

– Ужасно.

– Вчера он, кажется, выпил лишнего. Попал в гольф-клубе в веселую компанию.

– Утром у него был «бечуанский живот». Расстройство желудка.

– Да? Это какое-то новое название.

– Интересно, а как он назвал бы мой животик? – заметила миссис Ленард.

Сарам-Смит громко засмеялся. Капитан Сандерс покинул их и перешел к другой группе офицеров.

– Дейзи, ради бога, веди себя прилично, – взмолился Ленард. – Я рад, что и вы идете на завтрак, «дядюшка». Нам придется осаживать Дейзи, она сегодня в дурном расположении.

– Скажу только, что мне очень хотелось бы, чтобы Джим сам допустил какую-нибудь оплошность. Он играет здесь в солдатики всю неделю, и я почти не вижу его. Уж по воскресным-то дням его могли бы и отпускать. В любом порядочном заведении воскресный день – это день отдыха.

– Наш капитан-комендант, кажется, очень хороший человек.

– Возможно, и хороший, вам лучше знать. Моя тетка Марджи тоже хорошая. Однако не думаю, что ваш капитан-комендант согласится провести с ней хоть один выходной день.

– Не обращайте внимания на Дейзи, – сказал Ленард. – Просто она всегда с нетерпением ждет воскресные дни, поскольку не любит бывать в обществе и встречаться с людьми, особенно теперь, в таком положении.

– По-моему, алебардисты слишком высокого мнения о себе, – сказала миссис Ленард. – В авиации положение иное. Мой брат, подполковник авиации, ведает продовольственным обеспечением. Он говорит, что выполняет обычную работу и что его обязанности даже проще многих других. Вы же не можете забыть, что вы алебардисты, даже в воскресенье. Посмотрите вокруг, и вы убедитесь в этом.

Сарам-Смит бросил взгляд на офицеров и их дам. У большинства на коленях лежали молитвенники и перчатки, в руках были сигареты и бокалы с хересом; отовсюду доносились звонкие и веселые голоса.

– Стоимость выпитого здесь хереса, надо полагать, тоже будет включена в счет за питание, – пробормотал Сарам-Смит. – А сколько, по-вашему, капитан-комендант начислит нам за завтрак?

– Тише, тише! – во второй раз предостерег его Ленард.

– Я хотела бы, чтобы Джим попал в авиацию, – сказала миссис Ленард. – Уверена, что этого можно было бы добиться. В авиации вы всегда на одном месте. Там вы обосновываетесь на какой-нибудь базе и заняты лишь в определенные часы, как будто ходите на работу. Да и люди вокруг хорошие. Разумеется, я не позволила бы Джиму летать. Там ведь очень много такой работы, как у моего брата.

– В военное время быть в аэродромном персонале, конечно, хорошо, – согласился Сарам-Смит. – Но после войны – совсем другое дело. Надо думать и о мирном времени. В бизнесе мирного времени у алебардистов намного больше шансов на успех, чем у аэродромного персонала.

Без пяти час миссис и мисс Грин – жена и дочь капитан-коменданта – поднялись со своих мест и позвали гостей.

– Опаздывать нельзя, – сказала миссис Грин. – На завтраке будет Бен Ритчи-Хук. Он ужасно сердится, когда его вынуждают ждать трапезы.

– По-моему, он ужасен всегда, – заметила мисс Грин.

– Ты не должна так говорить о будущем бригадире алебардистов.

– Это тот человек, о котором ты мне рассказывал? – спросила миссис Ленард, которая выражала свое неодобрение к приглашению тем, что разговаривала только с мужем. – Человек, который сносит людям головы?

– Да. Он всегда кажется сердитым.

– Мы все очень любим его, – сказала миссис Грин.

– Я слышал о нем, – сказал Сарам-Смит таким тоном, как будто быть известным ему означает, кроме прочего, и что-то дурное, то же, например, что быть известным полиции.

Гай тоже слышал о Ритчи-Хуке довольно часто. Это был знаменитый enfant terrible[32] Первой мировой войны; самый молодой командир роты в истории корпуса алебардистов, наиболее медленно продвигавшийся по иерархической лестнице; имеющий много ранений, много наград, представленный к награждению крестом Виктории; дважды судимый военным трибуналом за неподчинение приказам в боевой обстановке; дважды признанный невиновным вследствие замечательных успехов, достигнутых им в ходе самостоятельных действий; мастерски владеющий шанцевым инструментом; если подчиненные приносили в качестве трофеев каски, то Ритчи-Хук однажды возвратился из рейда по ничейной территории, держа в каждой руке по истекающей кровью голове немецких часовых. Мирные годы были для него годами непрекращающихся конфликтов. В каком бы месте, от графства Корк до Мато-Гроссо, ни появлялись кровь и пороховой дым, там неизменно оказывался и Ритчи-Хук. Последнее время он колесил по Палестине и бросал ручные гранаты во дворы домов инакомыслящих арабов. Это лишь небольшая доля того, что Гай слышал о Ритчи-Хуке в офицерском собрании.

Капитан-комендант жил в добротном каменном доме, построенном на окраине казарменного военного городка. Подходя к дому, миссис Грин спросила:

– Из вас кто-нибудь курит трубку?

– Нет.

– Нет.

– Нет.

– Жаль. Вен предпочитает людей, курящих трубку. А сигареты?

– Да.

– Да.

– Да.

– Это плохо. Он предпочитает, чтобы люди совсем не курили, раз не курят трубку. Мой муж в присутствии Вена всегда курит только трубку. Он, конечно, старше по чину, но в отношениях с Беном это в счет не идет. Мой муж побаивается Бена.

– Папа всегда приходит в замешательство в присутствии Ритчи-Хука, – сказала мисс Грин. – На него прямо-таки смотреть жалко.

Ленард громко засмеялся.

– Я не вижу в этом ничего смешного, – сказала миссис Ленард. – Я буду курить, если захочу.

Однако никто другой из приглашенных не присоединился к бунтарскому высказыванию миссис Ленард. Три стажирующихся алебардиста посторонились, чтобы дать возможность дамам пройти первыми, и, охваченные дурным предчувствием, последовали за ними через калитку палисадника. И действительно, отделенный всего лишь зеркальным стеклом окна гостиной, перед ними тотчас же предстал подполковник Ритчи-Хук, который в ближайшее время должен был стать бригадиром; он свирепо смотрел на них своим единственным, внушающим ужас глазом. Глаз был такой же черный, как и бровь над ним, как и повязка, закрывавшая место второго глаза на другой стороне свернутого набок костлявого носа. Ритчи-Хук смотрел этим глазом через монокль в стальном ободке. Он осклабился во весь рот дамам, бросил нарочито внимательный взгляд на свои огромные часы на руке и пробормотал что-то тихо, но явно с иронией.

– О, дорогой, – негромко молвила миссис Грин, – мы, должно быть, опоздали.

Они вошли в гостиную; полковник Грин, буквально трепетавший до этого от страха, взял небольшой серебряный поднос и, глупо улыбаясь, предложил бокалы с коктейлем. Подполковник Ритчи-Хук, скорее как сторожевой пес, чем как человек, узурпировавший права хозяина, широко шагнул им навстречу. Миссис Грин попыталась выполнить обычную функцию и представить гостей, но Ритчи-Хук бесцеремонно перебил ее:

– Фамилии еще раз, пожалуйста. Произносите их четко. Ленард, Сарам, Смит, Краучбек? Но я вижу только троих. Где же Краучбек? А, понимаю, понимаю. А кому принадлежит мадам? – он метнул свой свирепый взгляд на миссис Ленард.

– Не я принадлежу, а мне принадлежит вон тот, – развязно ответила миссис Ленард, кивнув в сторону мужа.

Все получилось намного проще и лучше, чем предполагал Гай. Только Ленард, казалось, чувствовал себя несколько раздраженным.

– Отлично! – сказал Ритчи-Хук. – Очень хорошо!

– Он любит, когда с ним разговаривают так, – заметила миссис Грин, а полковник Грин восторженно вытаращил глаза.

– Джин для этой леди! – крикнул подполковник Ритчи-Хук. Он вытянул искалеченную правую руку в черной перчатке, на которой уцелели только средний, указательный и половина большого пальца, схватил бокал и преподнес его миссис Ленард. Но веселое настроение быстро улетучилось, и бокал для себя Ритчи-Хук уже не взял. – Очень хороший напиток, если вам не нужно быть на ногах после завтрака, – добавил он.

– Что ж, мне не нужно, – сказала миссис Ленард. – По воскресным дням я обычно отдыхаю.

– На передовой не существует никаких воскресных дней, – возразил подполковник Ритчи-Хук. – С этой привычкой соблюдать уикенды можно проиграть войну.

– Вы бьете тревогу и наводите уныние, Бен.

– Извини, Джеф… Этот полковник всегда был самым башковитым человеком, – добавил Ритчи-Хук, как бы объясняя смиренное согласие с критикой Грина. – Он был начальником оперативно-разведывательной части штаба бригады, когда я командовал всего только взводом. Потому-то он и живет в этом прелестном особняке, в то время как я прозябаю в палатках. Вы когда-нибудь жили в палатке? – неожиданно спросил он Гая.

– Да, сэр, непродолжительное время. Я жил в Кении и несколько раз путешествовал по отдаленной дикой местности.

– Это очень хорошо. Джин для старого колониста! – он снова протянул черную культяпку, схватил еще один бокал с коктейлем и всунул его в руку Гая. – А охотиться вам приходилось?

– Однажды я убил старого льва, который забрел на ферму.

– А как ваша фамилия? Краучбек? Я знал одного молодого офицера из Африки. Но у него, кажется, была другая фамилия. Вот увидите, ваш африканский опыт пригодится вам больше, чем сотня штыков. В моих списках есть один никудышный парень, проживший половину своей жизни в Италии. Я и пенса не дам за его опыт.

Мисс Грин подмигнула Гаю, но промолчала.

– Я тоже повеселился в Африке, – продолжал Ритчи-Хук. – После одного очередного несогласия с начальством меня откомандировали в пехоту в Африке. Хорошие ребята, если держать их в ежовых рукавицах, но чертовски боятся носорогов. Один из наших лагерей был разбит около озера, и вы знаете, каждый божий вечер через плац для строевых занятий этого лагеря на водопой к озеру повадился ходить носорог. Чертовская наглость! Я хотел пристрелить его, но командир понес какую-то чепуху насчет того, что необходимо иметь разрешение на отстрел дичи. Это был необыкновенный консерватор и весьма щепетильный офицер, который имел не менее десятка рубашек, – пояснил Ритчи-Хук, как бы давая точное определение типу человека, повсеместно признаваемому отвратительным. – Так вот, на следующий день я установил на месте водопоя несколько ракет с взрывателями и взорвал их прямо перед носом этого наглого зверя. Я никогда не видел, чтобы какой-нибудь носорог бежал быстрее, чем этот! Прямиком через лагерь! Наскочил на какого-то чернокожего и ударил его прямо в живот. Какой раздался вопль, если бы вы слышали! После этого меня уже ничто не могло удержать от выстрела в него. Конечно, не в тот момент, когда он вонзился своим носом в сержанта.

– Что-то наподобие «бечуанского живота», – заметила миссис Ленард.

– А? Что такое? – отозвался подполковник Ритчи-Хук, недовольный на этот раз развязностью миссис Ленард.

– А где это происходило, Бен? – вмешалась миссис Грин.

– Сомали. На границе с Огаденом.

– А я и не знал, что в Сомали водятся носороги, – сказал полковник Грин.

– Теперь их там на одного меньше.

– А как же сержант?

– О, через неделю он уже ходил на строевые занятия.

– Не все из того, что говорит подполковник Ритчи-Хук, следует принимать всерьез, – сказала миссис Грин, обращаясь к Гаю.

Они прошли в комнату, где был накрыт стол для завтрака. У стола стояли два алебардиста. Миссис Грин подошла к столу первой. Ритчи-Хук схватил искалеченной рукой в перчатке вилку, пронзил ею кусок мяса, быстро изрезал его на квадратные кусочки, положил нож, переложил вилку в другую руку и начал торопливо и молча есть, окуная кусочки мяса в соус из хрена и бросая их один за другим в рот. Через некоторое время он опять заговорил. Находись подполковник Ритчи-Хук на каком-нибудь менее радушном приеме, будь на нем форма не алебардистов, а какая-нибудь иная, могло бы показаться, что он, уязвленный бесцеремонным вмешательством миссис Ленард в его речь, всячески стремился поставить ее в затруднительное положение: так пристально он смотрел на нее своим единственным свирепым глазом, так прямо, казалось, были нацелены все его последовавшие затем слова на разрушение надежд и на обострение восприимчивости новобрачной.

– Нас, несомненно, обрадует, что наконец-то я все-таки добился действий от военного министерства. Они признали особую роль алебардистов. Я собственноручно подготовил документ. Он прошел снизу доверху все командные инстанции и возвратился одобренным. Мы – «о.о. о».

– А что это, собственно, значит, объясните нам, пожалуйста, – попросила миссис Ленард.

– Особо опасные операции. Нам дали на вооружение тяжелые пулеметы и минометы; мы никак не входим в организацию дивизии и будем подчиняться непосредственно комитету начальников штабов. Какой-то идиот-артиллерист из управления боевой подготовки начал было возражать, но я очень быстро заткнул ему рот. В наше распоряжение выделили отличную территорию в Хайлендсе.

– В Шотландии? Это место, куда нам предстоит переехать? – спросила миссис Ленард.

– Да, там нам предстоит формироваться.

– Значит, летом мы будем там? Мне необходимо сделать некоторые приготовления.

– Вопрос о том, где мы будем летом, зависит от наших друзей бошей. К лету я надеюсь доложить начальству, что бригада готова к незамедлительным действиям. Нечего зря болтаться. Длительность подготовки солдата не бесконечна, существует определенный момент, после которого дальнейшая подготовка приводит к тому, что люди выдыхаются, теряют форму, начинается регресс. Солдат нужно использовать тогда, когда они полны энергии и решимости сражаться… Да, использовать их, – повторил он мечтательно, – пускать их в расход. Это все равно что медленно накапливать столбики монет, а потом швырнуть их все на кон в азартной игре. Это необыкновенно захватывающий процесс в жизни – готовить солдат, а потом бросать их в бой с коварным противником. Вы получаете в свое распоряжение отличные силы. Все хорошо изучили друг друга. Каждый подчиненный настолько хорошо знает своего командира, что угадывает его намерения еще до того, как тот раскроет рот. Они приучаются действовать без приказов, словно овчарки. И вот вы бросаете их и бой, и через какую-нибудь неделю, возможно даже через несколько часов, все ваши силы израсходованы. Даже в том случае, если вы одерживаете победу, ваши силы уже совсем не те. Вы получаете пополнения, производите повышения. Вам приходится «начинать все сначала, но вы и слова не молвите о ваших потерях». Кажется, так говорится в какой-то поэме? Так вот, миссис Ленард, нет никакого смысла спрашивать, где или когда мы осядем на каком-нибудь месте. Вы все играете в регби?

– Нет, сэр.

– Нет, сэр.

– Да, сэр. (Ленард.)

– Футбол?

– Нет, сэр.

– Жаль. Солдаты не интересуются регби, за исключением валлийцев, а у нас их немного. Играть с солдатами очень важно и полезно. Они проникаются уважением к вам, вы уважаете их, а если кому-нибудь переломают кости – обида невелика. В моей роте одно время было больше пострадавших во время игры в футбол, чем во время боя, но могу заверить вас, у наших противников пострадавших было больше, чем у нас. Некоторые так и остались калеками. Был у нас такой смелый парнишка, игравший правым полузащитником в команде третьей роты. Так вот его во время игры изувечили на всю жизнь, так хромым и остался. Вы должны интересоваться футболом даже в том случае, если сами не играете. Я помню, как однажды сержанту из моей роты оторвало ногу. Помочь бедному малому не было никакой возможности – вместе с ногой оторвало чуть ли не половину туловища. Положение его было безнадежное, но сознания он не потерял. С одной стороны около парня находился военный священник, который пытался заставить его произнести молитву, а с другой стороны – я. Кроме футбола, раненый сержант в этот момент ни о чем не думал. К счастью, мне были известны результаты позднейших игр основных футбольных команд лиги, а неизвестные я просто придумал. Я сказал сержанту, что команда его родного города вышла вперед, и он умер с улыбкой. Когда какой-нибудь военный священник слишком задирает нос и много разглагольствует, я затыкаю ему рот этой историей. С католиками дело обстоит, конечно, иначе. Их священники не отходят от умирающего до его последнего издыхания. Просто страшно смотреть, как они все время что-то шепчут ему. Сотни умирают потому, что им внушают таким образом страх.

– Мистер Краучбек – католик, – сказала миссис Грин.

– О, виноват. Опять я говорю, не подумав. Как всегда, нет никакого такта. Конечно, это потому, что вы живете в Африке, – сказал подполковник Ритчи-Хук, поворачиваясь к Гаю. – Все становятся там весьма добропорядочными миссионерами. Я сам повидал их. Они не терпят никаких глупостей со стороны местных. Ничего вроде: «Туша у мой клистиан малчшик совсем такой, как у белый хосподин». Но уверяю вас, Краучбек, вам довелось видеть только самых хороших. Если бы вам пришлось пожить в Италии, как пришлось еще одному моему молодому офицеру, то вы увидели бы их такими, каковы они есть на самом деле. Или в Ирландии – священники там совершенно откровенно принимали сторону вооруженных бандитов.

– Откушайте пудинг, Вен, – предложила миссис Грин.

Подполковник Ритчи-Хук перевел взгляд на яблочный пирог и все остальное время за завтраком высказывался главным образом по недискуссионному вопросу, связанному с мерами предосторожности против воздушных налетов противника.

В гостиной, за чашкой кофе, подполковник Ритчи-Хук обнаружил и более мягкие черты своего характера. На каминной доске стоял календарь, довольно потрепанный теперь, в ноябре, к концу своей службы. Картинка календаря представляла собой причудливую композицию из красочных гномиков, поганок, степных колокольчиков, розовощеких нагих ребятишек и стрекоз.

– Послушайте, – воскликнул Ритчи-Хук, – какая прелесть. Нет, в самом деле, это просто очаровательно, правда ведь?

– Да, сэр.

– Однако не следует стоять и сентиментальничать здесь. Мне предстоит длительная поездка на мопеде. Надо, пожалуй, размяться. Кто пойдет со мной?

– Только не Джим, – сказала миссис Ленард. – Я увожу его домой.

– Хорошо. А как насчет вас двоих?

– Да, сэр.

Городок, в котором размещались алебардисты, никоим образом не располагал к пешим прогулкам. В сущности, когда-то это было вполне приличное место, на котором теперь просматривались концентрические слои всякого мусора прошлых времен. Хорошую загородную местность можно было найти, лишь пройдя три или более миль отсюда, но эстетические вкусы подполковника Ритчи-Хука были удовлетворены календарем.

– Здесь есть круг, который я всегда совершаю, когда приезжаю сюда, – сказал он. – На это уходит пятьдесят минут.

Ритчи-Хук тронулся в путь быстрыми неодинаковыми рывками, подладиться к которым оказалось абсолютно невозможно. Он привел их к железнодорожному пути, параллельно которому шла гаревая дорожка, отделенная от рельсов черным рифленым железом.

– Итак, мы находимся теперь вне пределов слышимости капитан-коменданта, – начал Ритчи-Хук, но проходивший в этот момент поезд поставил вне пределов слышимости его двух компаньонов. Когда поезд прошел и Ритчи-Хука снова стало слышно, донеслись его слова: – …в целом слишком много фланели в корпусе алебардистов. Фланель нужна в мирное время. В военное время она просто ни к чему. Вам хочется большего, чем автоматически подчиняться. Вам хочется применить вашу собственную хватку. Когда я командовал ротой и ко мне приходил провинившийся солдат, я спрашивал его, чье наказание он предпочитает: мое или вышестоящего командира. Солдат всегда предпочитал мое. После этого я приказывал провинившемуся наклониться и всыпал ему шесть хорошеньких ударов лозой. Разумеется, я рисковал оказаться перед военным судом, но ни один солдат никогда не пожаловался на меня, а нарушений дисциплины в моей роте было меньше, чем в любой другой в корпусе алебардистов. Вот это я и называю хваткой. – Он продолжал шагать рывками. Ни один из компаньонов не нашел, что ответить на его слова. После длительного молчания Ритчи-Хук добавил: – Впрочем, вам я не рекомендую прибегать к этому. Во всяком случае, на первых порах.

Дальше они шли преимущественно молча. Если Ритчи-Хук говорил, то чаще всего это был подробный рассказ о сыгранной над кем-нибудь шутке или gaffes raisonnees[33]. Этому замечательному солдату война не представлялась какой-нибудь там охотой или перестрелкой. Она была для него противоестественным делом, ежом в постели, или, вернее, он представлял себе войну как чудовищных размеров мину-ловушку.

По истечении двадцати пяти минут подполковник Ритчи-Хук посмотрел на свои часы.

– Мы уже должны бы переходить через железную дорогу. Видимо, я иду недостаточно быстро.

Вскоре они подошли к железному пешеходному мостику. С другой стороны железнодорожной линии была такая же гаревая дорожка, отделенная от железнодорожного полотна рифленым железом. Ритчи-Хук пошел по ней в обратном направлении, к дому капитан-коменданта.

– Если мы хотим выдержать время, то надо прибавить шагу, – сказал Ритчи-Хук.

Они пошли более быстрым шагом. У ворот, возле входа на территорию казарменного городка, Ритчи-Хук снова посмотрел на часы.

– Сорок девять минут, – сказал он. – Хорошая прогулка. Ну что ж, очень рад, что познакомился с вами. В будущем мы будем видеться гораздо чаще. Я оставил мопед в караульном помещении. – Он открыл свою противогазную сумку и показал им туго свернутую пижаму и щетки для волос: – Это единственное, что я вожу с собой. Лучшего применения для этой идиотской сумки не придумаешь. Всего хорошего!

Как только мопед Ритчи-Хука тронулся с места, Гай и Сарам-Смит взяли под козырек.

– Вот старый вояка-то, да? – сказал Сарам-Смит. – Кажется, твердо решил пустить всех нас в расход.

Вечером того же дня Гай заглянул к Эпторпу узнать, пойдет ли он на обед.

– Нет, старина. Сегодня на поправку дело идет медленно. Конечно, я мог бы плюнуть на это дело и пойти, но лучше не торопиться. А как прошел завтрак?

– На нем был наш будущий бригадир.

– Жаль, что я пропустил это, очень жаль. Но если я и побывал бы там, ничего хорошего из этого не вышло бы. Мне не хотелось, чтобы он увидел меня нездоровым. Ну, а как у тебя получилось?

– Не так уж плохо. Главным образом потому, что он принял меня за тебя.

– Не совсем понимаю тебя, старина.

– Он запомнил, что один из нас жил в Италии, а другой – в Африке. Меня он принял за африканца.

– Слушай-ка, старина, мне это не очень-то нравится.

– Он сам начал утверждать это. А потом старик зашел слишком далеко, и поправить его уже было невозможно.

– Однако он должен каким-то образом узнать правду. По-моему, тебе надо написать ему об этом.

– Не валяй дурака.

– Но это ведь вовсе не шутка. Мне кажется, ты в этом случае здорово-таки смошенничал. Воспользовался болезнью друга и выдал себя за него. Такой поступок может привести к серьезным последствиям. Ты что же, и фамилию мою присвоил?

– Нет. Разумеется, не присваивал.

– Ну что ж, если ты не напишешь, то мне придется сделать это самому.

– На твоем месте я не стал бы делать этого. Он подумает, что ты свихнулся.

– Да, придется подумать, как поступить наилучшим образом. Все это – очень деликатное дело. Я просто не представляю, как ты мог допустить подобное.

Эпторп не стал писать подполковнику Ритчи-Хуку, но затаил на Гая обиду и с тех пор всегда был настороже в его компании.

Незадолго до Рождества курс начальной подготовки закончился, и Гаю, как и всей группе стажирующихся, был предоставлен недельный отпуск. Перед отъездом офицеров, и главным образом в их честь, был устроен вечер с приглашением гостей. Предполагалось, в тот момент по крайней мере, что этот вечер будет для них последним в казарменном городке. Каждый постарался сделать все возможное, чтобы приглашенный гость делал честь избравшему его. Эпторп гордился своим выбором, пожалуй, больше, чем кто бы то ни было.

– Мне чертовски повезло, – сказал он. – Ко мне придет Чатти[34] Корнер. Я и не знал, что он в Англии, пока не наткнулся на его имя в газете.

– А кто такой Чатти Корнер?

– Э-э, старина, по-моему, ты должен был бы слышать о нем. Впрочем, на этих шикарных фермах в Кении о нем могли и не знать. Если бы ты задал этот вопрос в настоящей Африке, в любом месте от Чада до Мозамбика, то люди подумали бы, что ты шутишь. Чатти – большой оригинал. Сущий дьявол, если смотреть со стороны. Никак не подумаешь даже, что он умеет пользоваться вилкой и ножом. В действительности же он сын епископа, Итонский колледж, Оксфордский университет и все такое. Играет на скрипке, как завзятый профессионал. О нем упоминают во всех книгах.

– В книгах о музыке, Эпторп?

– Да нет, в книгах об обезьяноподобных страшилищах, конечно. А кого приглашаешь ты, старина, позволь спросить, если это не секрет?

– Я еще никого не нашел.

– Странно. Я считал, что у такого человека, как ты, должно быть очень много знакомых.

Эпторп все еще носил в душе обиду за то, что Гай выдал себя за него.

Гай написал семье Бокс-Бендеров о том, что получает отпуск на рождественские праздники. Анджела ответила, что Тони тоже приезжает на праздник. Гаю посчастливилось перехватить Тони в последний момент в Лондоне и завлечь его на вечер алебардистов. И Гай, и Тони впервые увидели друг друга в военной форме.

– Я ни за что на свете не упустил бы возможности увидеть вас, дядюшка Гай, щеголяющим в форме новоиспеченного офицера, – сказал Тони по приезде.

– Здесь тоже все зовут меня «дядюшкой», вот увидишь.

Они шли по усыпанному гравием плацу к дому, в котором размещались прибывающие гости. Им встретился и отдал честь алебардист. Увидев, как небрежно ответил на приветствие его племянник, Гай пришел в ужас.

– Послушай, Тони, может быть, в вашем батальоне этому не придается такого важного значения, но у нас отвечать на приветствие полагается так же четко, как приветствуют тебя.

– Дядя Гай, неужели необходимо напоминать вам, что я старше вас по чину?

Однако вечером, когда они подходили в буфетной к председателю столовой офицерского собрания, Гай испытал приятную гордость за своего племянника, который привлек к себе общее внимание ярко-зеленой парадной формой и ремнями из черной кожи.

– Вы только что из Франции? В таком случае я воспользуюсь привилегией председателя и посажу вас рядом с собой. Мне очень хотелось бы услышать рассказ очевидца о том, что там происходит. Разобраться в этом по сообщениям газет совершенно невозможно.

Чатти Корнера узнали все без представления: темнокожий, с седыми волосами en brosse[35], он с мрачным видом стоял рядом с Эпторпом. Легко было понять, почему он приобрел известность среди страшилищ; столь же легко было заметить и иронию в данном ему прозвище. Он крутил головой из стороны в сторону, рассматривая все из-под мохнатых бровей, словно прикидывая, как бы ему подскочить вверх и, ухватившись за балки, раскачиваться там в одиночестве. Чатти так и не почувствовал себя свободно до тех пор, пока оркестр не заиграл «Старый добрый английский ростбиф». Услышав эту мелодию, он наклонился, кивнул головой и пробормотал что-то нечленораздельное на ухо Эпторпу.

Пройдя под хорами, на которых находился оркестр, они вошли в столовую и встали на свои места около стола.

Председатель столовой офицерского собрания стоял у средней части стола, напротив вице-председателя. Тони, стоявший рядом с председателем, начал садиться еще до молитвы, но Гай поспешно одернул его. Оркестр умолк, раздался удар председательского молотка, священник прочитал молитву, после чего одновременно снова заиграл оркестр и возобновился гул множества голосов.

Вызванный на разговор сидевшими рядом старшими офицерами, Тони начал рассказывать о своей службе во Франции, об умении всесторонне использовать местность, о ночных патрулях, о минах-ловушках, о необычайной молодости и энтузиазме горстки пленных солдат противника, которых ему довелось видеть, о замечательной тактике наступательных действий немцев. Гай бросил взгляд на Чатти Корнера, интересуясь, демонстрирует ли он особое мастерство во владении вилкой и ножом, но увидел лишь, как тот пьет, сопровождая это действие каким-то забавным легким вращательным движением головы и руки.

Наконец, после того как на стол подали десерт, начальство удалилось, музыканты спустились вниз и устроились у оконного проема. Гул голосов прекратился, музыканты склонились к своим инструментам и начали перебирать струны. Все это казалось очень далеким от того места на фронте, где Тони делал вылазку на ничейную землю, и еще более далеким от границы христианского мира, где было дано и проиграно большое сражение, от тех затерянных лесов, где даже в тот момент, когда алебардисты и их гости сидели, одурманенные вином и музыкой, на запад и на восток шли поезда с обреченными на смерть.

Музыканты сыграли две пьесы, причем во второй прозвучал мелодичный колокольный перезвон. Затем дирижер оркестра представился в традиционной манере председателю столовой офицерского собрания. Для него поставили стул рядом с Тони, капрал-официант принес ему стакан, наполненный до краев портвейном. У дирижера было красное лоснящееся лицо. «Судя по его внешнему виду, он так же далек от искусства, как Чатти», – подумал Гай.

Председатель ударил молотком по столу. Все встали со своих мест.

– Мистер вице-президент, наш почетный командир – великая русская княгиня Елена.

– Великая княгиня. Да хранит ее Господь!

Эта старая леди жила в небольшой комнате в Пицце, но алебардисты все еще чествовали ее, как и в 1902 году, когда она, будучи юной красавицей, великодушно согласилась быть почетным командиром части.

Горящие свечи начали окутываться клубами дыма. В столовую внесли рог с нюхательным табаком. На этом массивном, намертво закрепленном на подставке приборе висели маленькие серебряные инструменты – ложечка, молоточек, щеточка, которыми надо было пользоваться в соответствии с установленным ритуалом и в определенном порядке; с тех, кто нарушал ритуал или порядок, взимался штраф в размере полкроны. Гай рассказал своему племяннику, как надо пользоваться прибором.

– А в вашем батальоне есть такие вещи?

– Нет, у нас более скромно, – ответил Тони. – Все здесь производит на меня огромное впечатление, – добавил он после короткой паузы.

– На меня тоже, – сказал Гай.

Когда Гай выходил из столовой, никто там не был ни слишком трезвым, ни слишком пьяным, за исключением, пожалуй, Чатти Корнера. Этот дикарь, несмотря на свое епископское происхождение, не устоял перед достижениями цивилизованного мира, в результате чего его пришлось увести, и в тот вечер Чатти никто больше не видел. Если бы Гай заботился о своем престиже – а Эпторп ни минуты не сомневался в этом, – то для него, Гая, этот час стал бы триумфальным часом. Вместо этого весь вечер оказался не чем иным, как простым веселым времяпрепровождением.

В буфетной организовали импровизированный концерт. Майор Тиккеридж сыграл наивно-непристойную сценку под названием «Однорукий флейтист» – давно знакомую и тем не менее восторженно воспринятую алебардистами, новую для Гая, бурно одобренную всеми другими. Официанты начали разносить серебряные кубки, обычно используемые для пива, но теперь наполненные до краев шампанским. Гай не заметил, как пустился в разговор о религии с военным священником.

– …Вы согласны, – серьезно спрашивал он, – что вера в сверхъестественное вовсе не является каким-то дополнением к вере в естественное, таким же, например, как скрашивающие нашу жизнь музыкальные произведения или картины художников? Это то, с чем мы сталкиваемся в повседневной жизни. Сверхъестественное – это реальное; мы называем «реальным» всего лишь тень, мимолетное воображение. Вы согласны с этим, отец мой?

– В известных пределах – да.

– Позвольте мне выразить это иными словами…

Когда майор Тиккеридж начал представлять свою сценку, улыбка на лице священника застыла и стала похожей на улыбку акробата – профессиональный прием, скрывающий страх и истощение сил.

Вскоре начальник штаба начал играть в футбол корзинкой для бумаг. С футбола перешли на регби. Корзинка оказалась в руках Ленарда. Его схватили и повалили на пол. Все молодые офицеры начали прыгать на кучу борющихся тел. Прыгнул Эпторп. Прыгнул Гай. Другие прыгнули на них. Гай почувствовал, что вывихнул колено, затем его ударили так, что несколько секунд он лежал, как парализованный. Выпачкавшись в пыли, смеясь, обливаясь потом, запыхавшись, они освободились друг от друга и поднялись на ноги. Гай чувствовал тупую, но довольно сильную боль в колене.

– Послушайте, дядя, у вас болит что-нибудь?

– Нет, нет, так, пустяки.

Кто-то где-то распорядился разойтись. Тони поддерживал Гая под руку, когда они шли по плацу.

– Надеюсь, тебе не было скучно, Тони?

– Я ни за что не согласился бы пропустить такой вечер. Вам, наверное, надо показаться доктору, дядюшка?

– Ничего, до утра заживет. Маленький вывих, вот и все.

Однако утром, очнувшись от глубокого сна, Гай увидел, что колено сильно распухло, наступать на больную ногу оказалось совершенно невозможно.

Тони ехал домой. Как они договорились раньше, он взял с собой Гая, и в течение четырех дней он пролежал в доме Бокс-Бендеров с туго забинтованной ногой. В канун Рождества Бокс-Бендеры свозили Гая к полуночной мессе и снова уложили в постель в библиотеке. Возвращение Тони внесло своеобразную разрядку в напряженность. Вся театральная бутафория сохранилась: и корзины с прикрепленными к ним дощечками-бирками, написанными на хеттском языке, и сделанные на скорую руку кровати. Однако драмы никакой больше не было. После жизни в просторных помещениях казарменного городка Гай чувствовал себя в доме Бокс-Бендеров как в тюрьме, поэтому, когда после «дня подарков» его зять возвращался в Лондон, Гай поехал с ним. Последние дни своего отпуска он провел в отеле.

Эти дни хромоты, как он понял намного позднее, были для него прямо-таки медовым месяцем, днями окончательного вызревания его любви к королевскому корпусу алебардистов. После них наступила семейная рутина: необыкновенная верность и преданность, много радостей и хороших переживаний теряли свою прелесть из-за незначительных, но прискорбных открытий брачной жизни, утраты новизны, раздражительности, несовершенства, мелких ссор. В то же время было приятно просыпаться и лежать в постели. Дух корпуса алебардистов витал над ним, стоит только позвонить – и обо всем позаботится его невидимая новобрачная.

Лондон еще не лишился своих прелестей и богатств. Это был все тот же город, которого Гай избегал всю свою жизнь, историю которого он считал такой низменной, а внешний вид – таким серым и монотонным. Вот она, эта королевская столица, такая, какой Гай никогда не видел ее раньше. Гай изменился. Он хромает по ее улицам, глядя на все иными глазами, воспринимая все по-новому.

Клуб «Беллами», в укромных уголках которого Гай недавно уединялся, чтобы писать свои прошения, стал для него теперь удобным местом для свободного общения с постоянно меняющимися посетителями бара. Он пил много и с удовольствием, запросто произнося такие слова, как «привет!» и «ваше здоровье!», нисколько не смущаясь от того, что непривычные слова эти вызывали кое у кого некоторое удивление.

Однажды вечером в театре Гай услышал позади себя голос молодого человека:

– О, пророк ты мой! Дядюшка Краучбек!

Гай обернулся и увидел Франка де Саузу. На нем была одежда, которую алебардисты называли штатской или гражданской, а более экзотично – мафти. Одежда Франка, впрочем, не была гражданской в полном смысле слова, она, скорее, была смешанной: коричневый костюм, зеленая шелковая рубашка и оранжевый галстук. Около него сидела девушка. Гай знал Франка де Саузу мало. Это был смуглый, необщительный, по-своему забавный, знающий свое дело молодой человек. Гай смутно припоминал, что в Лондоне у Франка была девушка, к которой он ездил на уикенды.

– Пат, познакомься, это «дядюшка» Краучбек.

Девушка улыбнулась, но неприветливо и не проявив никаких эмоций.

– Вы, наверное, весельчак? – спросила она.

– Вам нравится постановка? – спросил Гай. Они смотрели представление, которое все называли «Интимное ревю».

– О да, более или менее.

Гай находил представление весьма ярким и веселым.

– Вы все время живете в Лондоне? – спросил он девушку.

– У меня квартира на Эрл-Корт, – ответила та. – Он живет со мной.

– Это, должно быть, замечательно, – проговорил Гай.

– О да, более или менее, – согласилась девушка.

Дальнейшему разговору помешали возвратившиеся из бара соседи и начало второго акта. Эта часть представления показалась Гаю менее яркой и веселой. Его все время беспокоила мысль, что позади сидит эта странная, неприветливая спутница Франка. Когда ревю окончилось, он предложил:

– Не хотите ли пойти со мной поужинать?

– Мы идем в кафе, – сказала девушка.

– А это далеко? – спросил Гай.

– Кафе «Ройял», – объяснил Франк. – Пойдемте с нами.

– Но ведь Джейн и Констант сказали, что, возможно, придут туда к нам, – возразила девушка.

– Они ни за что не придут, – сказал Франк.

– Приглашаю вас отведать устриц, – предложил Гай. – Это близко. Совсем рядом.

– Я ненавижу устриц, – ответила девушка.

– Тогда мы лучше не пойдем, – сказал Франк. – Но все равно, спасибо вам.

– Ну ладно, до скорой встречи.

– У Филипп[36], – сказал Франк.

– О Боже, – проворчала девушка, – пойдем же, наконец!

Вечером в последний день старого года, стоя после обеда у бара в клубе «Беллами», Гай услышал знакомый голос:

– Привет, Томми, как поживают штабные офицеры?

Обернувшись, Гай увидел рядом с собой майора Колдстримского гвардейского полка. Это был Томми Блэкхаус, которого он видел в последний раз из окна гостиницы «Линкольн», когда Гай и денщик Томми Блэкхауса должны были произвести формальное опознание для бракоразводного процесса. Томми и Вирджиния, весело смеясь, прошли тогда по площади, задержались у двери и, как было условлено, показали свои лица: Вирджиния – из-под прелестной новой шляпки, а Томми – из-под котелка. Затем они сразу же ушли, не посмотрев вверх, хотя знали, что у одного из окон стоят люди, которые наблюдают за ними. Гай, как свидетель, сказал: «Это моя жена». Солдат-денщик сказал: «Это капитан Блэкхаус, а леди с ним – это та, которую я видел у него, когда вошел к нему утром четырнадцатого числа». Каждый из них подписал после этого протокол, а когда Гай попытался в знак благодарности дать солдату десятишиллинговую банкноту, адвокат остановил его словами: «Это категорически запрещено, мистер Краучбек. Предложение вознаграждения может поставить под сомнение законность наших действий».

Томми Блэкхаус был вынужден уйти из Колдстримского гвардейского полка, но, поскольку в душе Томми был солдатом, он решил податься в армейский пехотный полк. Теперь он, по-видимому, снова вернулся в Колдстримский гвардейский полк. До этого Гай и Томми Блэкхаус знали друг друга очень мало.

– Привет, Гай, – сказал Томми.

– Привет, Томми, – сказал Гай.

– Так ты, значит, в корпусе алебардистов? Говорят, у них очень высокая подготовка, правда?

– Для меня, я бы сказал, даже слишком высокая. Недавно они чуть не сломали мне ногу. А ты, как я вижу, вернулся в Колдстримский гвардейский.

– Ты знаешь, я сам не представляю, где нахожусь. Я нечто вроде волана, летающего между военным министерством и командиром Колдстримского. В прошлом году я действительно вернулся в Колдстримский – адюльтер в военное время, видимо, не имеет значения, – но два или три последних года мне пришлось, как мальчишке, посещать штабной колледж, и я кое-как сдал. Теперь меня величают инструктором по разведке, но все свое время я трачу на то, чтобы снова вернуться на командную должность. Я знал одного вашего алебардиста в штабном колледже. Очень хороший парень с большими усами. Забыл его фамилию…

– У них у всех большие усы.

– Вам, по-моему, предстоит очень интересная работа. Я видел сегодня документ об этом.

– Мы ни о чем еще не знаем.

– Ну что ты, война будет долгой. В конечном счете нам всем будет очень весело.

Все это говорилось без особых раздумий.

Через полчаса компания разошлась. Томми предложил:

– Послушай, ты же хромаешь. Давай я подвезу тебя.

Они ехали по Пиккадилли молча. Затем Томми сказал:

– Вирджиния вернулась в Англию.

Гаю никогда не приходило в голову, что Томми может думать о Вирджинии. Он точно не знал даже, при каких обстоятельствах они разошлись.

– А она разве уезжала куда-нибудь? – спросил он.

– Да, и довольно надолго. В Америку. Вернулась из-за войны.

– На нее это похоже. Все другие, наоборот, уезжают из Англии.

– Она выглядит очень хорошо. Я видел ее сегодня вечером в «Клэридже». Она спрашивала о тебе, но я не знал тогда, где ты находишься.

– Она спрашивала обо мне? – удивился Гай.

– Откровенно говоря, она спрашивала обо всех своих старых друзьях, но о тебе – особенно. Если есть время, поезжай, встреться с ней. Нам всем следует поддерживать друг друга.

– А где она?

– В «Клэридже», наверное.

– Не думаю, что она действительно хотела бы увидеть меня.

– У меня создалось впечатление, что ей хотелось бы увидеть всех на свете. Со мной у нее все кончено.

Доехав до отеля, в котором остановился Гай, они расстались. При отъезде старшего по званию офицера Гай в полном соответствии с традициями алебардистов четко козырнул, ему, несмотря на непроглядную темень.

Утром следующего дня, первого дня нового года, Гай проснулся, как и всегда теперь, в час, когда в казарменном городке горнисты играли утреннюю зорю. Первое, о чем он подумал, была Вирджиния. Им овладело непреодолимое любопытство, но после восьми минувших лет, после всего, что за эти годы Гай чувствовал и не высказал, решимости взять трубку рядом стоящего телефона и набрать ее номер у него не хватало. В то же время он не сомневался: знай Вирджиния, где он находится, она непременно позвонила бы ему. Так и не отважившись позвонить, Гай оделся, упаковал свои вещи и оплатил счет за гостиницу, не переставая, однако, думать о Вирджинии. До того, как отправиться в четыре часа к месту нового назначения, Гай располагал еще массой времени.

Приехав в гостиницу «Клэридж», Гай осведомился у портье, и тот сообщил ему, что миссис Трой еще не выходила. Гай уселся в холле в таком месте, откуда можно было наблюдать одновременно и за лифтами, и за лестницей. Время от времени мимо него проходили люди, которых он знал, они останавливались около него и приглашали пойти вместе. Гай разговаривал с ними, но не прекращал внимательного бдения. Наконец какая-то дама, вполне возможно, что именно Вирджиния, вышла из лифта и быстро направилась к конторке портье. Тот кивнул ей головой в направлении сидящего Гая. Дама обернулась, и ее лицо сразу же засияло от радости. Гай поднялся и, прихрамывая, устремился к ней. Вирджиния буквально вприпрыжку поспешила ему навстречу.

– Гай, зайчик мой! Какая радость! Как хорошо в Лондоне! – она крепко обняла Гая, затем отступила на шаг и внимательно осмотрела его. – Да, – продолжала она, – очень милый, действительно. А я не далее как вчера спрашивала о тебе.

– Я знаю. Мне сказал Томми.

– О, я спрашивала абсолютно каждого.

– Забавно было услышать об этом от него.

– Да, когда подумаешь об этом, то, конечно, в какой-то мере забавно. А почему твоя форма не такого цвета, как у всех других?

– Нет, она такая же.

– Ну как же, она не такая, как у Томми, как вон у того и вон у того!

– Они в гвардейской пехоте.

– Ну что ж, по-моему, твоя форма намного шикарнее. А как она идет тебе! Я так и знала, что ты тоже отращиваешь маленькие усы. С ними ты выглядишь таким молодым.

– Ты тоже выглядишь молодой.

– О да, я помолодела больше, чем кто-либо. Я расцвела от войны. Так чудесно быть подальше от мистера Троя.

– Разве он не с тобой?

– О, дорогой, между нами, я думаю, что вообще больше не увижусь с мистером Троем. Последнее время он очень плохо вел себя.

Гай ничего не знал о Берте Трое – этом Гекторе из Трой, – за исключением его имени и фамилии. Он знал, что на протяжении восьми лет Вирджиния пользовалась ничем не омрачаемой популярностью. Гай не желал ей никакого зла, но это ее преуспевание еще более укрепляло существовавший между ними барьер. Окажись Вирджиния в нужде, он, несомненно, помог бы ей, но, поскольку она становилась все более счастливой и испытывала все большее блаженство, Гай чувствовал себя все более опустошенным и все глубже замыкался в самом себе. Теперь, в обстановке войны, она была по-прежнему красивой и элегантной и казалась довольной встречей с ним.

– Ты завтракаешь где-нибудь? – спросил Гай.

– Да… Нет. Пошли. Послушай, ты же хромаешь. Надеюсь, это не ранение?

– Нет. Хочешь верь, хочешь не верь, я играл в футбол корзиной для бумаг вместо мяча.

– В самом деле?

– Абсолютная правда.

– О, дорогой, как это не похоже на тебя!

– А знаешь, ты первая, в отличие от всех других, не удивляешься тому, что я в армии.

– Да? А где же тебе еще быть? Я всегда считала тебя храбрым как лев.

Они позавтракали вдвоем, после чего поднялись в ее номер и непрерывно болтали, пока Гаю не пришло время отправляться на поезд.

– А ферма в Элдорете все еще твоя?

– Нет, я сразу же продал ее. Разве ты не знала?

– Может быть, я и слышала об этом в то время, но, знаешь, у меня тогда было столько всего в голове! Сначала развод, потом свадьба, потом, не успела я еще и оглянуться, опять развод. С Томми я прожила очень короткое время, чертенок он этакий. Лучше было бы вообще не связываться с ним. Надеюсь, ты получил за ферму приличную сумму?

– Практически пустяковую. Ведь это был год сплошных разорений и крахов.

– Конечно. Думаешь, я не помню?! Это была еще одна причина для разногласий с Томми. Главную роль сыграло то обстоятельство, что его полк стал невыносимо скучным и неинтересным. Нам пришлось выехать из Лондона и жить в отвратительном маленьком городке, населенном скучнейшими людьми. Томми даже начал поговаривать о поездке в Индию. Это был конец. Но его я тоже очень любила. А ты так больше и не женился?

– Как же я мог жениться?

– О, дорогой, не прикидывайся, будто твое сердце разбито на всю жизнь.

– Кроме сердца, как тебе известно, существует еще и положение, согласно которому католики второй раз не женятся.

– О, это! Ты все еще исповедуешь все эти взгляды.

– Более, чем когда-либо.

– Бедный Гай, ты действительно потерпел полный крах, правда? Деньги растрачены, я ушла, все пропало. В старые времена обо мне сказали бы, что я погубила тебя.

– Возможно, и сказали бы.

– А много у тебя было хорошеньких девушек после этого?

– Немного. И не очень хороших.

– Что ж, надо, чтобы они были. Я позабочусь об этом и подыщу тебе какое-нибудь совершенство. – Вирджиния помолчала немного и продолжала: – Что меня тревожило больше всего, так это то, как все происшедшее воспринял твой отец. Он ведь был таким ягненком.

– Он просто говорит: «Бедный Гай, подцепил совсем не то, что нужно».

– О, мне это совсем не нравится. Говорить так – просто свинство. – И снова, после небольшой паузы: – Но ведь это просто невозможно, чтобы в течение восьми лет ты так ничего и не сделал.

Да, он почти ничего не сделал. Не припоминалось ничего такого, о чем можно было бы рассказать. Когда Гай впервые приехал из Кении в Санта-Дульчину, еще не отвыкнув от работ на ферме, он пытался изучать виноградарство, подрезал запутавшиеся виноградные лозы, пробовал ввести среди сборщиков фруктов систему отбора плодов, применить новый французский виноградный пресс. Вино, изготавливаемое в Санта-Дульчине, имело замечательный вкус на месте, но стоило этому вину побыть в пути хотя бы час, как оно становилось невероятной кислятиной. Гай попробовал разливать вино в бутылки по всем правилам виноделия, но и эта затея ни к чему не привела.

Он попытался писать книгу, но его вдохновения хватило только на две, правда довольно интересные, главы.

Гай вложил небольшой капитал и много труда в туристическое агентство, которое пытался создать один из его друзей. Идея состояла в том, чтобы обеспечить первоклассное, удовлетворяющее требованиям эстетики обслуживание туристов в Италии, а также посещение немногими достойными из них малоизвестных районов страны и мест, обычно закрытых для других. Однако критические события в Абиссинии привели к тому, что поток туристов в Италию, как достойных, так и недостойных, прекратился.

– Нет, так ничего и не сделал, – подтвердил он.

– Бедный Гай, – проговорила Вирджиния нараспев, – какое же жалкое существование ты влачишь! Работы нет. Денег нет. Девушки заурядные. Хорошо хоть, что у тебя сохранились волосы. Томми почти полностью облысел. Я просто остолбенела, когда снова увидела его. Да и фигуру ты сохранил. Огастес разбух, как тесто на дрожжах.

– Огастес?

– Ах да, в то время мы с тобой еще не знали его. Он был у меня после Томми. Но брак с ним я не оформляла. Он уже тогда начал толстеть.

И тому подобное в течение трех часов.

Когда Гай уходил, Вирджиния сказала:

– Нам обязательно нужно встречаться. Я пробуду здесь неопределенное время. Нельзя же нам снова потерять всякую связь.

Когда Гай приехал на вокзал, было уже темно. Под тускло светящей синей лампой он обнаружил нескольких алебардистов из своей группы.

– А вот и наш хромоногий «дядюшка», – сказал кто-то, когда он присоединился к ним. – Расскажите нам об этом новом курсе обучения. Вы ведь всегда все знаете.

Однако Гай знал об этом не больше того, что было напечатано в его командировочном предписании. О новом месте и цели назначения никто абсолютно ничего не знал.

Командировочное предписание гласило: «Место назначения – Интернат Кут-эль-Амара, Саутсанд-он-си». Оно было вручено Гаю в день, когда в казарме накануне отпуска состоялся прощальный вечер с приглашением гостей. Никаких других объяснений в этом маленьком документе не было. Гай попытался узнать что-нибудь у майора Тиккериджа. Майор ответил:

– Никогда не слышал об этом месте. Должно быть, какое-то новое заведение в корпусе алебардистов.

Начальник штаба, отвечая на тот же вопрос, заявил:

– Это что-то, не входящее в наше ведение. Отныне и до момента создания бригады вы поступаете в ведение центра формирования и подготовки части. Полагаю, это будет довольно-таки неуютное заведение.

– А из кадровых туда никто не поедет?

– Нет, ни в коем случае, «дядюшка».

Однако Гаю, сидевшему тогда вместе с другими в холле, среди многочисленных трофеев алебардистов, в атмосфере порядка и уюта, созданной в течение непрерывного двухвекового проживания здесь, казалось невероятным, что какое бы то ни было заведение алебардистов может быть недостаточно совершенным. Поэтому и теперь, когда поезд мчался сквозь холодную и туманную тьму, Гай по-прежнему безмятежно верил только во все самое лучшее. Нога в колене была как деревянная и сильно болела. Он с трудом изменил ее положение среди тесно переплетенных в полумраке ног своих спутников. Младшие офицеры этой небольшой группы явно скучали. Высоко над ними неясно вырисовывались и пропадали в тенях сложенные в штабель вещевые мешки, снаряжение и чемоданы. Лица людей тоже находились в тени и были едва различимы. Лучи света падали только на их колени, но читать при таком тусклом освещении было почти невозможно. Время от времени кто-нибудь из них зажигал спичку. Иногда кто-то начинал вяло рассказывать о прошедшем отпуске. Однако большую часть времени все молчали. Гай, несмотря на туман и прохладу, был полон приятных воспоминаний. Он сидел и прислушивался к повторяющимся где-то внутри него голосам минувшего дня, как будто снова и снова проигрывал для себя одну и ту же пластинку.

Последние сорок пять минут пути ехали молча, все, кроме Гая, дремали. Наконец поезд прибыл в Саутсанд, офицеры вытащили свои вещи на платформу и тотчас же задрожали от пронизывающего холода. Поезд пошел дальше. Тусклый огонек на последнем вагоне поезда давно уже скрылся, но восточный ветер долго еще доносил до их слуха звуки набиравшего скорость локомотива.

– Вы алебардисты? – спросил подошедший к ним носильщик. – Вы должны были прибыть с поездом в шесть ноль восемь.

– Мы прибыли с поездом, который нам указали в приказе.

– Да, но все другие прибыли час назад. Офицер службы железнодорожных перевозок только что ушел. Может быть, вы еще захватите его вон там, на стоянке машин… О нет, уже не захватите, вон он уже поехал. Он сказал, что сегодня военных больше не будет.

– Вот чертовщина-то!

– Ну что вы, в армии ведь везде так, – равнодушно заметил носильщик и скрылся в темноте.

– Что же нам делать?

– Надо позвонить…

– Кому? Куда?

– Есть ли телефонная связь с интернатом Кут-эль-Амара? – крикнул Ленард вдогонку носильщику.

– Только военная линия. Этот телефон заперт в кабинете офицера службы железнодорожных перевозок.

– А телефонная книга есть здесь?

– Есть. Попробуйте. Боюсь, что этот телефон отключен.

В слабо освещенном кабинете начальника станции с трудом нашли местную телефонную книгу.

– Вот, тут есть частная школа Кут-эль-Амара, давайте попробуем позвонить туда.

Через некоторое время в телефонной трубке послышался сиплый голос:

– Алло, да. Что? Кто? Не могу разобрать ни одного слова. Эта линия должна быть отключена. Здесь теперь военное заведение.

– Тут, на станции, восемь офицеров; за нами должны прислать автобус.

– Это офицеры, которых ожидают здесь?

– По-видимому, да.

– Хорошо, не кладите трубку, сэр. Я попытаюсь найти кого-нибудь.

После довольно продолжительной паузы в трубке прозвучал новый голос:

– Вы где находитесь?

– На железнодорожной станции Саутсанд.

– А какого же черта вы не поехали на автобусе вместе с другими?

– Мы только что прибыли.

– Ну что ж, вы опоздали. Автобус уже ушел отсюда, и никакого другого транспорта у нас нет. Вам придется добираться сюда самостоятельно.

– А это далеко отсюда?

– Конечно, далеко. Вам лучше поторопиться, а то ничего не останется не только поесть, но даже и перекусить. И без того здесь очень мало.

Им кое-как удалось найти сначала одно, а потом и второе такси, и, набившись в них как сельди в бочку, они наконец добрались до своего нового дома. Кругом было совершенно темно. Они долго не могли составить себе никакого представления о чем-нибудь, пока минут через двадцать их не привели в совершенно пустой холл и не построили в шеренгу около своих вещей. Дощатый пол, вероятно, недавно вымыли, он был еще влажным, и от него воняло дезинфекционным раствором. Пожилой алебардист со множеством наград за долгую и безупречную службу сказал:

– Сейчас я позову капитана Маккини.

Рот появившегося через некоторое время капитана Маккини был набит пищей.

– Ну вот и вы, – начал он, аппетитно жуя. – В ваших командировочных предписаниях, по-видимому, что-то перепутано. Полагаю, что вы тут не повинны. Везде что-нибудь да перепутают. В той или иной мере. Я исполняю обязанности начальника этого заведения. Не имел никакого представления, что буду назначен сюда, вплоть до девяти часов сегодняшнего утра, поэтому можете представить себе, насколько я мог освоиться с обстановкой здесь. Вы обедали? Да, вам лучше пойти сейчас же и перекусить.

– А помыть руки можно где-нибудь?

– Вон там. Однако боюсь, что вы не обнаружите там ни мыла, ни горячей воды.

Так и не помыв рук, они двинулись за капитаном в дверь, через которую он вошел к ним, и оказались в столовой, которая вскоре стала известной им всеми своими отвратительными аспектами и которая теперь обратила их внимание на себя лишь красноречивой наготой. На двух сооруженных на козлах столах стояли эмалевые миски, кружки и серые столовые приборы, какие они видели в солдатских столовых во время одного экскурсионного осмотра казарм. На столе стояли блюда с маргарином, нарезанным хлебом, крупным посиневшим картофелем и какое-то грязновато-коричневое заливное, напомнившее Гаю школьные годы во время Первой мировой войны, но далеко не вызвавшее аппетита или приятных ощущений. На отдельном столике в стороне стоял большой кипятильник, из которого в лужу под ним капал чай. Единственным блюдом, оживлявшим стол своим цветом, была красная свекла.

– Как вам, ребята, нравится эта диккенсовская школа? – спросил Франк де Сауза.

Однако главное внимание Гая привлекли не блюда на столе и не само помещение столовой. За одним из столов сидела группа незнакомых вторых лейтенантов, которые, не прекращая чавкать и жевать, с любопытством уставились на вошедших. Видимо, это были офицеры из центра формирования и подготовки, о которых они так часто слышали.

За другим столом сидели шесть знакомых офицеров, окончивших тот же курс подготовки в казарменном военном городке, что и Гай.

– Вам лучше сесть вон там, – сказал капитан Маккини, кивая в сторону второго стола. – Там и другие ваши друзья, пока не определившиеся. Окончательное распределение мы произведем завтра утром. – Затем капитан повысил голос и обратился ко всем: – Я ухожу к себе. Надеюсь, вы получили все необходимое. А если и нет – как-нибудь обойдетесь. Ваши комнаты наверху. Они не распределены. Разберитесь там сами. Свет внизу выключается в двенадцать. Побудка в семь часов. Построение утром на плацу в восемь пятнадцать. Вам разрешается выходить и возвращаться до отбоя в двенадцать. Наверху есть шесть солдат из команды обслуживания, но они весь день работали, убирали в помещениях, поэтому я прошу вас по возможности не занимать их и дать им отдохнуть. Вы не умрете от того, что один раз перенесете свои вещи сами. Бар открыть мы еще не смогли. Ближайший бар находится напротив нас, до него по дороге около полумили. Он называется «Грэнд» и предназначен для офицеров. Бар, который расположен ближе к нам, предназначен только для рядовых. Вот и все. До завтра.

– Мне вспоминается одна прочитанная нам недавно лекция по руководству подчиненными, – сказал де Сауза. – «Когда вы разбиваете лагерь или производите расквартирование, помните, что подчиненные вам люди должны быть размещены в первую, вторую и третью очередь. Себя вы размещаете в последнюю очередь. Офицер-алебардист никогда не сядет есть, пока не убедится, что питание для его подчиненных обеспечено. Офицер-алебардист никогда не ляжет спать, пока не убедится, что места для сна подчиненных приготовлены». Кажется, так говорилось об этом в лекции? – Де Сауза взял одну вилку со стола и с мрачным видом начал гнуть ее, пока она не сломалась. – Пойду-ка я в «Грэнд», – продолжал он решительно, – и посмотрю, нет ли там чего-нибудь съестного.

Де Сауза поднялся из-за стола первым. Вскоре после этого начали подниматься из-за своего стола вторые лейтенанты. Один или два из них несколько задержались, видимо размышляя, не следует ли им вступить в разговор с новичками, но к этому моменту все головы за другим столом склонились к своим мискам. Подходящий момент был упущен.

– Общительные ребята, правда? – иронически заметил Сарам-Смит, когда они ушли.

Ужин длился недолго. Вскоре все прибывшие вернулись в холл к своим вещам.

– Давайте я помогу вам, «дядюшка», – предложил Ленард, и Гай, с благодарностью уступив ему свой вещевой мешок, начал, прихрамывая, подниматься за Ленардом по лестнице.

Двери комнат вокруг лестничной площадки были заперты. На оклеенной обоями стене мелом было написано: «Офицерские комнаты дальше, за занавесом». Пройдя через занавешенную дверь, они спустились на одну ступеньку вниз и оказались в коридоре, застланном линолеумовой дорожкой и освещенном лампочками без абажуров. Двери комнат с обеих сторон были открыты. Вошедшие в коридор первыми заняли ближайшие к двери комнаты, однако нельзя было сказать, что они оказались от этого в выигрыше. Все комнаты были одинаковыми. В каждой стояло по шесть солдатских коек. Одеяла и тюфяки были сложены в стопку.

– Давайте подальше от Триммера и Сарам-Смита, – предложил Ленард. – Как насчет вот этой, «дядюшка»? Выбирайте.

Гай выбрал койку в уголке, и Ленард бросил на нее его вещевой мешок.

– Здесь мигом появятся и остальные, – сказал Ленард, уходя. – Не сдавайте позиций.

В комнату заглянули несколько вторых лейтенантов.

– Свободные места есть, «дядюшка»?

– Для троих. Одно мы заняли для Эпторпа.

– А нас четверо. Ну ладно, посмотрим дальше.

Гай услышал их голоса в соседней комнате:

– К чертям собачьим распаковку! Если мы хотим выпить до отбоя, то следует поторопиться.

Ленард вернулся с остальными вещами.

– Я думаю, надо занять место для Эпторпа, – сказал Гай.

– Конечно. Нельзя же, чтобы наши «дядюшки» жили врозь. Нам будет очень удобно. Впрочем, я не знаю, долго ли пробуду с вами. Дейзи приедет сюда, как только я найду для нее комнату. Говорят, что женатых будут отпускать на ночь домой.

Вскоре в комнату вошли еще три веселых юноши и расположились на остальных койках.

– Ты пойдешь в бар, Ленард? – спросил один из них.

– А как вы, «дядюшка»?

– Нет, ты иди, а я останусь.

Вскоре Гай остался в новом жилище совершенно один. Он начал распаковывать свои вещи. В комнате не было ни шкафа, ни полок. Шинель Гай повесил на крюк в стене, а щетки, расческу, умывальные принадлежности и книги положил на подоконник. Затем достал простыни, застелил койку и, всунув свернутое одеяло в наволочку, сделал нечто вроде подушки. Все остальное Гай пока не распаковывал. Потом, опираясь на трость, он пошел осматривать помещение.

Спальные комнаты, очевидно, были дортуаром мальчиков. Каждая комната имела название в память о том или ином сражении Первой мировой войны. Его комната называлась «Пашендейль». Он прошел мимо дверей с надписями: «Лос», «Иперс» (вместо истинного «Ипр»), «Анзак». Затем он нашел маленькую комнату без названия, в которой, вероятно, жил учитель. В ней стояли одна никем не занятая койка и комод. Это прямо-таки роскошь. Настроение Гая сразу же поднялось. «Только дураки живут с неудобствами, – подумал он. – Старый солдат всегда все разведает, оценит обстановку, продумает свой план во всех деталях». Он уже начал было волочить свой вещевой мешок по линолеумовой дорожке в обнаруженную одноместную комнату, но вспомнил на полпути, как Ленард тащил этот мешок наверх, как предложил Гаю выбрать койку. Если Гай переберется сейчас в другую комнату, то перечеркнет этим действием уважение к себе младших сослуживцев, снова отделится от них, как это было в казарменном городке алебардистов. Гай закрыл дверь одноместной комнаты и поволок вещевой мешок обратно в «Пашендейль».

Потом Гай продолжил осмотр помещений. Дом был оставлен, вероятно, во время летних каникул. Ему попалась на глаза доска для объявлений, на которой еще висел список крикетной команды. Некоторые комнаты оказались запертыми, видимо, это были апартаменты директора. Здесь же располагалась учительская комната – множество, теперь не занятых книжных полок, следы ожогов от сигарет на каминной доске, сломанная корзина для бумаг. На двери, ведущей в кухонные и подсобные помещения, было написано мелом: «Рядовой и сержантский состав»; позади двери раздавалась музыка, видимо, из радиоприемника. В зале на каминной полке стояла крышка от стола. Прочерченная мелом вертикальная линия разделяла ее на две части. Левая часть, судя по заголовку, предназначалась для постоянно действующих приказов, правая – для текущих приказов и распоряжений. Под заголовком «Постоянно действующие приказы» висели отпечатанные в типографии инструкции по соблюдению затемнения и по защите от химического нападения, напечатанные на машинке алфавитный список части и распорядок дня: «Подъем – 07:00. Завтрак – 07:30. Построение и занятия – 08:30. Второй завтрак – 13:00. Построение и занятия – 14:15. Чай – 17:00. Обед – 19:30. Если не последует иных указаний, офицеры свободны с 17:00». Под заголовком «Текущие приказы и распоряжения» на доске было пусто. Гай потрогал рукой старомодную батарею парового отопления и почувствовал, к немалому своему удивлению, что она горячая. Батареи, по-видимому, плохо согревали окружающий воздух, ибо в каком-нибудь ярде от них тепла не ощущалось. Гай представил себе шумных мальчишек, отталкивающих друг друга, чтобы посидеть на теплых батареях, мальчишек в плотно облегающих брюках, с аденоидами и ознобышами; а может быть, привилегией сидеть на батареях пользовались только старшие ученики и одиннадцать игроков из футбольной команды-победительницы. Несмотря на опустение, Гай представлял себе всю школу – заведение и не очень прогрессивное, и не очень преуспевающее. Младшие преподаватели, наверное, часто менялись, прибывали с большим блеском, вылетали с большим треском; половину мальчиков принимали на условиях тайно сниженной оплаты: никто из них никогда не становился высокообразованным, не сдавал экзаменов в приличное закрытое привилегированное среднее учебное заведение, не возвращался отметить день своего выпуска, никогда не вспоминал добрым словом проведенные в этой школе годы, а если и вспоминал, то со стыдом и отвращением. Уроки по истории были, конечно, патриотичными по замыслу, но высмеивались молодыми преподавателями. Никакой своей школьной песни в Кут-эль-Амаре не было. Обо всем этом можно было догадаться, по мнению Гая, по одним только запахам в этом покинутом здании.

«Что ж, – подумал Гай, – я ведь поступил в армию не из соображения личных удобств». Он знал, что когда-то придется жить в плохих условиях. Жизненные условия в казарменном городке алебардистов создавались долгими мирными годами, такие условия встречаются редко и всемерно сохраняются, но они не находятся ни в какой связи с целью Гая. С этими условиями покончено; надо понимать, что сейчас идет война.

Тем не менее настроение Гая в этот темный вечер явно испортилось. Въезд и размещение в этом доме, возможно, не что иное, как микрокосм того нового мира, для борьбы с которым он и вступил в армию. Дом покинуло нечто совершенно ненужное, слабая пародия на цивилизацию, а он и его друзья принесли с собой в этот дом новый мир – мир, который повсюду вокруг Гая принимал твердые очертания, окруженный колючей проволокой и воняющий карболкой.

Колено Гая болело теперь больше, чем когда-либо. Он горестно прихромал в свою комнату, разделся, повесил одежду на заднюю спинку койки и улегся, не погасив единственной электрической лампочки, ярко светившей ему прямо в глаза. Он уснул, но вскоре был разбужен вернувшимися из бара шумными коллегами.

Ничего плохого об офицерах из центра формирования и подготовки Гай сказать не мог. В смущение его приводило, пожалуй, то обстоятельство, что они почти во всем походили на вновь прибывших. У них даже были свои «дядюшки»: добродушный, несколько полноватый учитель Блейк, которого все звали Коротышкой, и каучуковый плантатор с Малайского архипелага по имени Родерик. Впечатление создавалось такое, будто Гай и прибывшие с ним офицеры повернули где-то за угол и неожиданно оказались перед зеркалом, в котором увидели четкое отражение собственных персон. Гаю казалось, что в кут-эль-амарской школе просто стало в два раза больше молодых офицеров. Их уменьшили и изобразили в карикатурном виде путем дублирования, а вся иерархическая структура армейской жизни была опозорена этой конгрегацией столь большого числа офицеров, имеющих одинаковое воинское звание. Кадровые офицеры, которым была поручена подготовка младших офицеров, жили в отведенных им комнатах, более или менее точно появлялись на занятиях, в рабочие часы лениво переходили из одного класса в другой и с завидной пунктуальностью исчезали в конце рабочего дня. Инструктор-сержант во время приближения кого-нибудь из кадровых офицеров, не считаясь со званиями офицеров в его группе, часто говорил: «Ну-ка, будьте повнимательней, к нам идет офицер». Солдаты из команды обслуживания и инструкторы-сержанты подчинялись сержанту-квартирмейстеру. Вторые лейтенанты не несли за них никакой ответственности и не имели никаких прав по отношению к ним.

Условия жизни стали несколько более сносными. Появились некоторые самые необходимые предметы мебели; создали столовую комиссию, и Гай стал ее членом; питание улучшилось; начал работать бар. Предложение взять напрокат радиоприемник в ходе горячего обсуждения было провалено совместными усилиями пожилых и бережливых. Из полкового склада предметов хозяйственно-бытового обихода получили мишень для игры «метание стрелок» и стол для пинг-понга. Однако в вечерние часы ничто из этого не удерживало офицеров в заведении. Саутсанд располагал танцевальным залом, кинотеатром и несколькими отелями, к тому же и денег у офицеров стало больше. Возвратившись из отпуска, каждый из них обнаружил уведомление о возможности получить задолженность по денежному содержанию и довольно много совершенно неожиданных надбавок. Все должники Гая, за исключением Сарам-Смита, расплатились с ним. Сарам-Смит заявил:

– Что касается той пятерки, «дядюшка», если для вас она не имеет особого значения, я отдам ее несколько позднее.

Гаю казалось, что в использовании слова «дядюшка» при обращении к нему теперь появился некоторый нюанс. Если раньше это слово произносилось от всей души и выражало уважение младшими старших, то теперь оно звучало с заметной иронией. В Саутсанде молодые офицеры чувствовали себя довольно свободно: они подхватывали в городе девушек, выпивали в местных отелях и барах, считали, что в свободное время они никому не подконтрольны. В казарменном городке алебардистов Гай был связующим звеном между ними и старшими по положению и чину. Здесь же он был хромым старым хрычом, не отличавшимся в работе, не участвовавшим в шутках и забавах. Раньше он всегда был с ними и пользовался их уважением и признанием, доходившими до абсурда. Теперь же несгибающаяся в колене нога и трость удерживали Гая на расстоянии от них.

Его освободили от строевых занятий и от занятий по физической подготовке. Он ковылял водиночестве в гимнастический зал, где они занимались в составе группы, и в таком же одиночестве ковылял за ними, когда они возвращались. Им выдали полевую форму одежды, и они надевали ее на. занятия. Вечером желающие могли переодеваться в повседневное обмундирование. Никаких приказов или распоряжений на этот счет не поступало. Парадного обмундирования не было. На занятиях изучали стрелковое оружие и утром, и во второй половине дня. Занятия проводились в соответствиибс наставлением, страница за страницей, рассчитанным на усвоение даже самым бестолковым новобранцем.

– Просто вообразите, джентльмены, что вы играете в футбол. Полагаю, некоторые из вас не отказались бы поиграть сейчас. Правда ведь? Итак, вы играете правым крайним нападающим. Ветер дует прямо в ворота противника. Понятно? Вы подаете угловой. Понятно? Скажите мне, куда вы будете нацеливать свой удар, прямо в ворота? Может кто-нибудь сказать мне, куда вы будете целиться? Мистер Триммер, вот вы, например, куда вы будете целиться, прямо в ворота?

– О, конечно, сержант.

– Да? Прямо в ворота? А как думают другие?

– Нет, сержант.

– Нет, сержант.

– Нет, сержант.

– О, вы будете целиться не в ворота? Так ведь? Хорошо, а куда же вы будете целиться?

– Я попробую дать кому-нибудь пас.

– Я спрашиваю не об этом. Предположим, что вы хотите забить гол сами. Куда вы будете целиться в этом случае? Прямо в ворота?

– Да.

– Нет.

– Нет, сержант.

– Хорошо. Ну, а куда вы будете целиться? Давайте же отвечайте! Неужели никто из вас не играет в футбол? Вы же будете целиться левее ворот, правда ведь?

– Да, сержант.

– Но почему? Может кто-нибудь сказать мне почему?.. Вы будете целиться левее ворот, потому что надо учитывать дующий в ворота противника ветер. Правильно?

Когда Гая вызвали к прицельному станку, он взял поправку на ветер. Позднее, в гимнастическом зале, преодолевая боль в ноге, Гай лег на пол и нацелил винтовку в глаз Сарам-Смита, в то время как тот, прищурившись, смотрел на Гая через ортоскоп. Сарам-Смит заявил, что все «выстрелы» Гая в цель не попали.

Всем было хорошо известно, что как-то Гай убил льва. Инструкторы-сержанты не однажды припоминали этот эпизод на занятиях. «Мечтаете об огромном диком звере, мистер Краучбек? – спрашивали они, когда он был недостаточно внимателен. – Впереди вас дерево с густой кроной. Сто двадцать градусов справа – угол желтого поля. В этом углу – лев. Два выстрела по льву. Огонь!»

Участие Гая в деятельности столовой комиссии никоим образом не создавало ему привилегированного положения. Наоборот, теперь он вынужден был выслушивать массу довольно резких упреков и жалоб: «“Дядюшка”, почему у нас такие плохие соленья и маринады? Неужели нельзя закупать что-нибудь получше?»; «“Дядюшка”, а почему виски у нас не дешевле, чем в отеле “Грэнд”?»; «Зачем мы выписываем “Таймс”? Ее никто, кроме вас, не читает». В механизм размеренной казарменной жизни попадали и накапливались крохотные зерна зависти, и это, в свою очередь, приводило к напряженности в отношениях.

В течение прошедшей недели Гай с возраставшей остротой чувствовал свое одиночество и приходил во все большее уныние. Когда на восьмой день он услышал, что в Кут-эль-Амару едет Эпторп, он чувствовал себя веселым и бодрым в течение всего скучного занятия на тему: «Определение дистанции».

– …Для чего нам надо определять дистанцию? Чтобы правильно оценить расстояние до цели. Понятно? Правильно определенная дистанция до цели обеспечивает эффективность стрельбы и позволяет избежать напрасного расхода боеприпасов. Понятно? На расстоянии двухсот ярдов все части тела человека видны отчетливо. На расстоянии трехсот ярдов очертание лица человека расплывчатое. Четыреста ярдов – лица уже совершенно не видно. При расстоянии шестисот ярдов голова становится точкой, а тело сходит на конус. Вопросы есть?..

Когда Гай шел, прихрамывая, из гимнастического зала в дом, он повторял про себя: «На расстоянии шестисот ярдов голова выглядит точкой, четыреста ярдов – лица не видно» – не для того, чтобы запомнить это, а просто как ничего не значащие фразы. Еще не дойдя до дома, он все перепутал и уже говорил: «Четыреста ярдов – голова, как лицо; шестьсот ярдов – никакой точки». Это был для него самый плохой день за все пребывание в армии.

Войдя в дом, Гай увидел Эпторпа. Тот сидел в холле.

– Очень рад снова видеть тебя, – искренне сказал Гай. – Ну как ты теперь, здоров?

– О нет, нет, до этого еще далеко. Но мне сказали, что для легкой работы я годен.

– А что, опять «бечуанский живот»?

– Я не шучу, старина. Со мной произошел очень неприятный случай. В ванной, когда я был в чем мать родила.

– Что ты говоришь! Как же это случилось, Эпторп?

– Я как раз и собирался рассказать, но мне показалось, ты будешь смеяться надо мной. Я был у своей тетушки в Питерборо. Дел у меня особых не было, но я не хотел, так сказать, потерять свою форму и решил поэтому ежедневно выполнять несколько физических упражнений. Случилось так, что в первое же утро я поскользнулся, упал и сильно ушибся. Должен сказать тебе, болит очень здорово.

– Что же именно ты ушиб, Эпторп?

– Колено. Я даже думал, что у меня перелом. И ты знаешь, найти военного врача оказалось не так-то просто. Моя тетушка хотела, чтобы я пошел к ее доктору, но я настоял на том, чтобы меня посмотрел военный врач. Когда я наконец добился этого, врач сказал, что дело серьезное. Отправил меня в госпиталь. В сущности, пребывание в госпитале оказалось очень интересным. Ты ведь, по-моему, никогда не был в военном госпитале, Краучбек?

– Нет, пока не был.

– Очень даже стоит побывать. Нам нужно знать все рода военной службы. На койке рядом со мной лежал сапер с язвами…

– Эпторп, я должен задать тебе один вопрос…

– Я и рождественские дни провел в госпитале. Добровольческие вспомогательные отряды пели рождественские гимны…

– Эпторп, ты хромаешь?

– А как же, старина, конечно хромаю. Такой ушиб даже при самом хорошем лечении не проходит за один день.

– Я тоже хромаю.

– Очень жаль. Но я рассказывал тебе о Рождестве в госпитале. Начальник отделения сделал пунш…

– Ты представляешь себе, Эпторп, какими идиотами мы будем выглядеть?! Я имею в виду, что мы оба будем хромать…

– Нет.

– Как дурацкие близнецы.

– По-моему, старина, ты придаешь этому слишком большое значение.

Однако когда Гай и Эпторп появились в двери столовой, каждый опираясь на трость, все, как один, повернули головы в их сторону, громко засмеялись и дружно захлопали в ладоши.

– Послушайте, Краучбек, это что же, было запланировано заранее?

– Нет. Это, кажется, простая случайность.

– Гм, по-моему, довольно безвкусная.

Они наполнили свои кружки из титана и сели за стол.

– А я не впервые пью чай в этой комнате, – заявил Эпторп.

– Каким же это образом?

– Мы часто играли с Кут-эль-Амарой, когда я был в Стейплхерсте. Никогда не был первоклассным игроком в крикет, но играл вратарем два последних сезона в своей футбольной команде.

Гай с удовольствием узнавал новые факты из личной жизни Эпторпа, но тот сообщал их довольно редко. Тетка в Питерборо – новое действующее лицо: теперь появился еще и Стейплхерст.

– Это что, твоя приготовительная школа?

– Да. Это довольно приметное здание в противоположной части города. Я думал, ты видел его и слышал о нем. Оно всем очень хорошо известно. Моя тетка принадлежала к ортодоксальной англиканской церкви, тяготеющей к католицизму, – добавил он таким тоном, как будто это подтверждало каким-то образом репутацию школы, в которой он учился.

– Твоя тетка в Питерборо?

– Нет, нет, конечно же, нет, – раздраженно ответил Эпторп. – Тетка в Танбридж-Уэлсе. Тетка в Питерборо вообще не интересуется такими вещами.

– Ну и как, эта школа хорошая была?

– Стейплхерст? Одна из лучших. Выдающаяся. По крайней мере, она была такой в то время.

– Я имею в виду нашу – Кут-эль-Амару.

– Мы считали их ужасной мелкотой. Конечно, они обычно одерживали победу над нами, но игры для них были своеобразным культом. У себя в Стейплхерсте мы довольно часто брали верх над ними.

– Мы заняли для вас койку в нашей комнате, «дядюшка», – присоединился к разговору Ленард.

– Очень мило с вашей стороны, но, сказать по правде, у меня так много вещей. Я осмотрел помещение еще до того, как вас распустили, и нашел свободную комнату, в которой поселюсь один. Мне придется читать по вечерам, чтобы догнать вас в подготовке. Сапер, с которым я познакомился в госпитале, дал мне несколько очень интересных книг, очень секретных к тому же. Это такие книги, которые запрещается держать в окопах на передовой, потому что опасаются, как бы они не попали в руки противника.

– Это, видимо, инструкции по боевой подготовке сухопутных войск.

– Именно эти инструкции.

– А нам всем выдали их.

– Гм, не может быть, что они одинаковые. Мне дал их этот майор из саперной части. У него язва внутри, поэтому он и передал эту книгу мне.

– Она вот такая? – спросил Ленард, доставая из брючного кармана экземпляр январской инструкции по боевой подготовке сухопутных войск, предназначенной для всех офицеров.

– Я не могу сказать, не просмотрев книги, – ответил Эпторп. – Так или иначе, но мне думается, что я не имею права говорить о своей книге.

Таким образом, все вещи Эпторпа: множество всяких плотно закрывающихся коробок, водонепроницаемых мешочков, странной формы жестяных сундучков и кожаных чемоданчиков, помеченных инициалами и стянутых ремнями с медными пряжками, – все это было скрыто от любых глаз, кроме его собственных.

Гай довольно часто видел эти коробки, мешочки и чемоданчики в казарменном городке алебардистов, но не проявлял к ним никакого интереса. Тогда, в условиях взаимного доверия, еще до завтрака у капитан-коменданта. Гай, конечно, мог бы спросить у Эпторпа и узнать секрет вещей. Единственное, что стало известно Гаю из разговоров с Эпторпом в прошлом, сводилось к тому, что среди вещей было что-то очень редкое и очень загадочное и что это «что-то» Эпторп называл своим «гром-боксом».

Вечером в тот день Гай впервые вышел в город. Наняв машину с водителем, Гай и Эпторп весь вечер ездили от одного отеля к другому, всюду встречая алебардистов, которые или пили, или искали местечко, где можно было уединиться.

– По-моему, пока я отсутствовал, ты распустил молодых людей и они стали более спесивыми и менее уважительными, – заметил Эпторп.

Гай и Эпторп усиленно разыскивали отель под названием «Королевский Двор». В этом отеле останавливались тетушки Эпторпа, когда приезжали навещать его в школе. – Это, конечно, не бог весть какое выдающееся место, но в этом отеле всегда все было хорошо. Он известен лишь очень немногим.

В этот вечер никто не мог сказать им, где находился этот отель. Совсем поздно, когда все бары уже закрылись, Гай предложил:

– А почему бы нам не поехать посмотреть Стейплхерст?

– Но сейчас там нет ни одного человека, старина. Каникулы. Кроме того, уже поздновато.

– А если просто подъехать и взглянуть на дом?

– Это, пожалуй, можно. Водитель, к Стейплхерсту!

– К роще или шоссе Стейплхерст?

– Нет, к дому Стейплхерст.

– Я знаю только рощу и шоссе. Но я там спрошу у кого-нибудь. Хорошо? Это частный дом?

– Я не совсем понимаю вас, водитель.

– Это частный отель?

– Нет, это частная школа.

Светила луна, с моря дул сильный ветер. Они проехали через площадь и оказались на окраине города.

– Кажется, все здесь очень изменилось, – заметил Эпторп. – Я ничего этого не помню.

– Мы сейчас в роще, сэр, – объяснил водитель. – Шоссе вон там дальше, налево.

– Школа была где-то вот здесь, – сказал Эпторп. – С ней, должно быть, что-то произошло.

Они вышли из машины на залитую лунным светом поляну, подставив себя пронизывающему северному ветру. Кругом были маленькие виллы с окнами, закрытыми ставнями. Здесь, под их ногами и позади аккуратненьких заборов, находились футбольные поля, на которых вымазавшийся в грязи Эпторп защищал свои ворота. Где-то среди этих садов и гаражей, возможно, сохранились остатки кирпичных стен того храма науки, в котором чистенький Эпторп в парчовом стихаре зажигал восковые свечи.

– Вандалы! – проговорил Эпторп с горечью.

Затем оба хромых друга снова забрались в машину и в подавленном настроении направились обратно в Кут-эль-Амару.

На следующее утро у Эпторпа был слабый приступ «бечуанского живота», но, несмотря на это, он все-таки поднялся. Гай, мучимый жаждой, спустился вниз первым. Стояло серое мрачное утро, сыпался обильный снег. В холле возле доски для объявлений Гай увидел кадрового офицера. Он держал большой лист бумаги, на котором красным мелом был выведен заголовок: «Прочитай, это тебя касается».

– Вам повезло, – сказал офицер. – Сегодня нам дали Мадшор. Посадка на автобус в восемь тридцать. Доставайте свои ранцы-рюкзаки. Сообщите об этом всем своим друзьям.

Гай поднялся на второй этаж и, открывая дверь по очереди в каждую комнату, объявлял:

– Сегодня у нас Мадшор. Автобус отходит через двадцать минут.

– А кто такой Мадшор?

– Не имею ни малейшего представления.

Вернувшись вниз, к доске объявлений, Гай узнал, что Мадшор – это стрельбище примерно в десяти милях от города.

Так начался скучнейший день по новому распорядку.

Стрельбище Мадшор представляло собой длинную полосу болотистого побережья, разделенную на равных расстояниях земляными валами и заканчивающуюся грязно-серым естественным откосом. Стрельбище было окружено проволочным заграждением и предостерегающими надписями; около первого земляного вала стоял небольшой домик – здесь проходил огневой рубеж стрельбища. Когда группа приехала, в домике было три солдата: один, в рубашке, брился возле двери, другой сидел на корточках около печки, а третий, небритый, вышел откуда-то, застегивая свой мундир.

Майор, прибывший во главе группы, пошел в домик, чтобы узнать, все ли готово к стрельбам. Снаружи было слышно, как он разговаривал сначала раздраженным тоном, затем более мягким, а закончил разговор словами:

– Хорошо, сержант. Это явно не ваша вина. Продолжайте бриться. Я попытаюсь связаться с командованием района по телефону.

Он возвратился к группе.

– Кажется, произошла какая-то путаница, – сказал он. – Согласно последнему приказу из района, стрельбы на сегодня отменены. Ожидается сильный снегопад. Я сейчас займусь выяснением, что можно предпринять в этой обстановке. А пока, поскольку мы уж приехали сюда, имеется возможность провести занятие на тему: «Дисциплина на стрельбище».

В течение последовавшего часа, пока не наступил полный рассвет, они изучали и применяли на практике сложные правила предосторожности, которыми на этом этапе Второй мировой войны оговаривалась стрельба боевыми патронами. Затем к ним вернулся майор, который все это время находился в домике и разговаривал по телефону.

– Отлично, – сказал он, – в ближайшие час-два снега не ожидается. Мы можем продолжать. Наши ходячие раненые принесут нам пользу на мишенном валу.

Гай и Эпторп прошли пятьсот ярдов по осоке и заняли места под мишенями, в выложенной кирпичом траншее. К ним присоединились капрал и два солдата из артиллерийско-технической службы. После продолжительного разговора по телефону поднялись красные флажки, и стрельба наконец началась. Прежде чем отметить первое попадание, Гай посмотрел на свои часы. Было без десяти одиннадцать. К двенадцати тридцати было поражено четырнадцать мишеней и поступили команды «Разряжай» и «Вольно». На смену Гаю и Эпторпу прибыли два офицера из центра формирования и подготовки.

– На огневом рубеже все очень недовольны, – сказал один из них. – Говорят, что вы показываете попадания очень медленно. А мне хотелось бы взглянуть на мою мишень. Я уверен, что третья пуля тоже попала. Она, наверное, прошла через дырку, пробитую второй пулей. Я целился очень точно.

– Как бы она ни прошла, все дырки уже заклеены.

Гай отковылял на несколько шагов в сторону и, не опасаясь огня, показался над кромкой траншеи. На огневом рубеже в тот же момент раздались крики и многие замахали руками. Не обращая на них внимания. Гай, прихрамывая, продолжал идти к рубежу, пока не услышал голос майора:

– Ради всего святого, Краучбек, вы что же, хотите, чтобы вас убили? Разве вы не видите, что красный флажок поднят?

Гай посмотрел и убедился, что флажок действительно поднят. На огневом рубеже не было ни одного человека. Все столпились у подветренной стены домика и жевали бутерброды. Гай продолжал идти, прокладывая себе путь между кочек.

– Ложитесь, черт вас возьми! Смотрите на флаг!

Гай лег, посмотрел на флаг и увидел, как тот начал быстро опускаться.

– Вот теперь можете идти! – крикнул майор.

– Извините, сэр, – сказал Гай, приблизившись к майору. – Нас сменили присланные отсюда два офицера, и поступила команда «Вольно».

– Вот именно! Так вот и происходят несчастные случаи. Флаг, и только флаг, является сигналом, разрешающим передвижение. Обратите на это внимание. Прошу общего внимания! Вы только что были свидетелями типичного нарушения дисциплины на стрельбище. Запомните это.

Тем временем и Эпторп появился из траншеи. Тяжело прихрамывая, он шел к огневому рубежу. Когда он подошел, Гай спросил:

– А ты видел этот проклятый флаг?

– Конечно. Любой человек, прежде чем начать что-то делать на стрельбище, должен посмотреть на флаг. Это первое правило. К тому же меня предупредил капрал. Они часто выкидывают этот трюк во время первых стрельб: поднимают красный флаг в тот момент, когда все уверены, что он должен быть спущен. Это делается просто для того, чтобы обратить внимание на необходимость соблюдения правил поведения на стрельбище.

– Ты мог бы передать предупреждение капрала и мне.

– Вряд ли, старина. Это свело бы на нет всю суть замысла. Как же мы усваивали бы уроки, если все предупреждали бы друг друга? Понимаешь, что я имею в виду?

Они съели свои бутерброды. Стало еще холодней.

– Нельзя ли продолжить стрельбы, сэр? Все уже готовы.

– Полагаю, можно, но надо думать и о солдатах. Им тоже нужен перерыв.

Прошло некоторое время, прежде чем стрельбы возобновились.

– Мы не успеем закончить упражнение вовремя, – сказал майор. – Сократите стрельбы до пяти патронов на человека.

Однако в основном время уходило не на стрельбу, а на построение, на проверку знаний поведения на огневом рубеже и на осмотр оружия. Когда подошла очередь Гая, начинало уже темнеть. Он и Эпторп попали в последнюю группу и прихромали на рубеж каждый отдельно. Гай лег и попробовал прицелиться из винтовки еще до того, как зарядил ее. Он обнаружил, к своему разочарованию, что мишень совершенно исчезла из видимости. Гай опустил винтовку и посмотрел на мишень обоими глазами. Он увидел едва различимое белое пятно. Закрыл один глаз – пятно потускнело и стало временами пропадать из видимости. Гай поднял винтовку и тотчас же понял, что различить что-нибудь над мушкой он не в состоянии.

Гай зарядил винтовку и быстро выстрелил пять патронов с наблюдением. После первого выстрела из траншей поднялся диск и прикрыл яблоко мишени.

– Отлично, Краучбек, так и продолжайте!

После второго выстрела флажок показал промах. После третьего – снова промах.

– Алло, Краучбек, в чем у вас там дело?

Четвертый выстрел – попадание в самый верх мишени, пятый – снова флажок.

Затем поступило сообщение по телефону: «Поправка результатов стрельбы по второй мишени. Попадание первой пули по яблоку показано ошибочно. Слетела наклейка. Первый выстрел по второй мишени – тоже промах».

Эпторп, стрелявший по соседней мишени, добился очень хороших результатов.

Майор отвел Гая в сторонку и мрачно сказал:

– Никуда не годная стрельба, Краучбек. В чем же все-таки дело?

– Не знаю, сэр. Видимость была очень слабой.

– Одна и та же видимость для всех. Вам необходимо усердно потренироваться на прицельном станке. Сегодняшние результаты просто постыдные.

После этого начался привычный подсчет израсходованного боеприпаса и сбор стреляных гильз.

– Протереть винтовки. Тщательная чистка оружия сразу же после возвращения и роспуска строя.

Пошел сильный снег. Стемнело еще до того, как все сели в автобус и медленно тронулись в путь.

– Я считаю, что тому льву просто не повезло, «дядюшка», – сказал Триммер. Однако никто из сидящих в автобусе не засмеялся.

После столь длительного пребывания на морозе даже кут-эль-амарская школа показалась всем теплой и приветливой. Гай сел на горячую батарею отопления в холле первого этажа с намерением подождать, пока освободится лестница. Мимо него проходил официант столовой, и Гай заказал для себя стаканчик рома. Кровь постепенно пришла в движение, и он почувствовал, как руки и ноги начали согреваться.

– Алло, Краучбек, уже почистили винтовку? – спросил подошедший к нему майор.

– Нет еще, сэр. Я просто ждал, пока рассосется толпа.

– Ждать у вас нет никаких оснований, Краучбек. Вы слышали, как было приказано? «Тщательная чистка оружия сразу же после возвращения и роспуска строя». О том, что можно подождать и выпить пару стаканчиков рома, ничего сказано не было.

Майор тоже замерз. И для него этот день был мерзким. Более того, чтобы попасть домой, ему еще предстояло пройти около мили по снегу. К тому же, как он теперь вспомнил, повара уже не будет, когда он вернется домой, и ему, согласно его же обещанию, предстоит сопровождать жену на обед в один из городских отелен.

– Сегодня у вас далеко не лучший день, Краучбек, – продолжал майор. – Вы можете и не быть хорошим стрелком, но обязаны по крайней мере держать свою винтовку чистой. – Сказав это, он вышел из дома и, не пройдя и сотни ярдов, совершенно забыл об этом деле.

Триммер во время этого разговора находился на лестнице.

– Алло, «дядюшка», как я понимаю, вы получили втык?

– Ты правильно понимаешь.

– Это нечто новое для нашего любимчика.

Через помрачневший рассудок Гая пролетела искра и воспламенила взрыватель.

– Пошел ты к чертям собачьим!

– Та-та-та, «дядюшка». Не находите ли вы, что немножко резковаты сегодня?

Сильный удар тростью.

– Эй ты, недоделанное ничтожество, заткнись! – прикрикнул на него Гай. – Еще хоть малейшая дерзость с твоей стороны, и ты получишь по зубам!

Гай не выбирал слов; ни физически, ни морально он не мог внушить кому-нибудь страх, но неожиданный гнев всегда настораживает, ибо вызывает воспоминания об испытанных в детстве ужасных последствиях, которые трудно было предвидеть. К тому же Гай в этот момент был вооружен весьма прочной тростью, которую он непроизвольно, но угрожающе приподнял. Военный суд мог истолковать, а мог и не истолковать этот жест как серьезную угрозу жизни офицера-сослуживца. Триммер истолковал.

– Послушайте, «дядюшка», успокойтесь. Я никоим образом не хотел вас обидеть.

У гнева есть свои движущие силы, которые уводят далеко от точки взрыва. Они-то и довели теперь Гая до состояния белого каления, пребывать в каковом ему раньше не доводилось.

– Черт бы взял твою отвратительную душонку. Я ведь, кажется, сказал тебе заткнуться. Разве не сказал?

Гай намеренно и совершенно недвусмысленно замахнулся тростью и сделал, прихрамывая, шаг вперед. Триммер рванулся с места и побежал. Два проворных прыжка – и он скрылся на втором этаже за углом, бормоча себе под нос: «Не понимает шуток и выходит из себя…»

Приступ гнева прошел очень медленно. Чувство удовлетворенности собой прошло вместе с гневом, но еще медленнее. Вскоре Гай пришел в свое обычное состояние.

Такие же драмы, размышлял Гай, должно быть, разыгрывались в каждом семестре в кут-эль-амарском интернате, когда черви неожиданно оказывались удавами, когда скверных задиристых мальчишек обращали в бегство. Но чемпионы старших классов не нуждались в стаканчике рома, чтобы подбодрить себя.

Неужели для этого проносились звуки горнов над плацем в казарменном городке алебардистов? Неужели для этого неслись звуки оркестра над притихшим обеденным столом «медных каблуков»? Неужели это та победа, ради которой Роджер де Уэйброук стал крестоносцем? Должен ли Гай торжествовать потому, что заставил замолчать Триммера?

Сгорая от стыда и печали, опираясь на свое бесчестное оружие, Гай стоял самым последним в очереди за кипятком.

Последовавшая неделя была утешительной.

Гай почувствовал, что его колено больше не болит. С каждым днем, пока он все основательнее привыкал к хромоте, колено становилось здоровее. Вскоре он понял, что его колено болит от тугой, стягивающей повязки. Теперь, когда по его пятам в роли двойника все время ходил Эпторп, Гай оставил в покое трость и повязку и обнаружил, что может без них передвигаться совершенно нормально. Гай присоединился после этого к своему отделению с такой же гордостью, какую испытывал на второй день своего пребывания в казарменном городке алебардистов.

В то же время усы, которые он отращивал вот уже несколько недель, неожиданно приобрели определенную форму; это произошло с такой же неожиданностью, с какой ребенок вдруг начинает плавать. Утром накануне усы представляли собой не более чем запутанный клок жестких волос, а на следующий день вдруг стали солидной, симметрично расположенной растительностью. Гай сходил в городскую парикмахерскую, где усы подстригли, расчесали и завили горячими щипцами. Он поднялся с кресла неузнаваемо преображенным. Когда Гай выходил из парикмахерской, он заметил на другой стороне улицы небольшой магазин оптики, на витрине которого лежало огромное фарфоровое глазное яблоко и висело объявление: «Бесплатная проверка зрения. Любые линзы подбираются в присутствии заказчика». Вид одинокого глазного яблока и идиосинкразический выбор слова «линзы» вместо просто «очки», воспоминание об изменившемся лице, которое он только что видел в зеркале у парикмахера, а также воспоминание о бесчисленных немецких уланах в бесчисленных американских фильмах – все это заставило Гая перейти улицу и зайти в оптический магазин.

– Мне хотелось бы приобрести монокль, – четко произнес Гай.

– Да, сэр. С простым стеклом для более внушительного внешнего вида или вы действительно нуждаетесь в оптике?

– Мне нужно для стрельбы. Я не вижу мишени.

– О, дорогой мой, это, конечно, требует специальной оптики.

– Вы можете предложить мне что-нибудь?

– Не только могу, но и обязан, не так ли?

Через пятнадцать минут Гай вышел из магазина, купив за пятнадцать шиллингов монокль с сильной линзой в позолоченной двойной оправе. Достав монокль из футляра под кожу, Гай остановился у витрины и вставил его в правый глаз. Монокль держался хорошо. Гай медленно расслабил мышцы лица и перестал прищуривать правый глаз. Монокль прочно держался на месте. У человека, отраженного витриной, был циничный вид; он очень походил на юнкера. Гай вернулся в оптический магазин.

– Я, пожалуй, возьму еще два или три таких монокля, на тот случай, если этот разобьется.

– Боюсь, что с такой сильной линзой у меня больше нет.

– Это не имеет значения. Дайте мне с наиболее подходящей к этой.

– Но подумайте, сэр, глаз – это очень чувствительный орган, к нему нельзя относиться так безрассудно. Линза для вашего монокля подобрана на основании проверки вашего глаза. Я как специалист могу порекомендовать вам только такую.

– Ничего, ничего.

– Ну что ж, сэр, я предупредил вас. Как специалист, я возражаю, как торговец – покоряюсь.

Монокль в сочетании с усами поставил Гая намного ближе к его младшим сослуживцам, из которых никто не мог преобразиться так быстро. Разумеется, способность Гая стрелять по мишени тоже резко повысилась.

Через несколько дней после приобретения Гаем моноклей они снова выехали на полигон Мадшор для стрельб из ручного пулемета «брен». Пользуясь моноклем, Гай хорошо различал на фоне грязного снега белое пятно и всякий раз попадал в него, конечно, не так точно, как искусный стрелок, но не хуже, чем любой другой из его группы.

Престиж Гая повысился еще и потому, что нехватка финансов у его сослуживцев снова стала весьма распространенным явлением. Гостиные с пальмами в отелях и танцевальные вечера обходились довольно дорого, и первый-прилив наличных денег быстро истощился. Молодые офицеры начали подсчитывать дни до конца месяца и задавались вопросом, смогут ли они теперь, когда их существование, кажется, признано, положиться на регулярную выплату финансовой частью денежного содержания и надолго ли хватит выплачиваемых им сумм. Один за другим все бывшие клиенты Гая пришли к нему снова, к ним робко присоединились еще два человека. Хотя про алебардистов нельзя было сказать, что они продают уважение младших к старшим за три-четыре фунта, оставалось фактом, что все должники Гая, за исключением Сарам-Смита (его Гай удостоил лишь ледяного пристального взгляда через монокль), стали по отношению к нему более вежливыми и, как бы в оправдание своих малых актов такой вежливости, часто говорили друг другу: «“Дядюшка” Краучбек действительно чертовски великодушный и благородный парень».

Жизнь показалась Гаю еще более сносной после того, как он открыл два вполне устраивающих его пристанища. Первым был ресторан напротив под названием «Гарибальди», где Гай нашел генуэзскую кухню и весьма теплый прием. Владелец ресторана занимался по совместительству шпионажем. Этот Джузеппе Пелеччи, полный и плодовитый мужчина, хорошо принял Гая во время его первого визита в надежде на то, что Гай, возможно, внесет что-нибудь новое в довольно скучную и скудную информацию по местному судоходству, которая была пока единственным вкладом Джузеппе в сокровищницу информации в его стране. Но когда Джузеппе узнал, что Гай говорит по-итальянски, то его патриотизм уступил место самой обычной тоске по родине. Он родился недалеко от Санта-Дульчины и знал кастелло Краучбека. Джузеппе и Гай стали более чем владельцем и постоянным посетителем ресторана, более чем агентом и жертвой обмана. Впервые в жизни Гай почувствовал себя simpatico и поэтому стал обедать в «Гарибальди» почти каждый вечер.

Вторым пристанищем Гая сделались яхт-клуб и флотилия яхт в Саутсанде и Мадшоре.

Гай нашел эти особенно устраивавшие его места отдыха довольно занятным путем, ибо узнал при этом некоторые очень интересные факты, дополняющие историю Эпторпа в юношеские годы.

Было бы преувеличением сказать, что Гай подозревал Эпторпа во лжи. Его заявление с претензиями на какую-то исключительность – ботинки «дельфины», принадлежащая к ортодоксальной англиканской церкви тетка в Танбридж-Уэлсе, друг, находившийся в тесных отношениях с гориллами, – вовсе не похожи на то, что придумал бы обманщик для того, чтобы произвести впечатление. Тем не менее всякий раз, когда Гай вспоминал Эпторпа, ему приходила в голову мысль о каком-то существенном неправдоподобии. В отличие от типичной фигуры-цели на занятиях по определению дистанции Эпторп тем больше становился безликим и «сходил на конус», чем ближе подходил к вам. Гай относился к нему бережно и ценил каждую золотую крупинку в нем, но в конце концов обнаруживал, что все эти крупинки склонны исчезать, словно сказочное золото. Очарование Эпторпа было действенным лишь постольку, поскольку сам Эпторп был неопровержимой действительностью. Ко всякому решительному переходу из эпторпского волшебного мира в мир земной следовало относиться с интересом и вниманием. Именно так Гай поступил в первое воскресенье после своего фиаско на стрельбище Мадшор; это было начало недели, которая закончилась триумфом благодаря его завитым усам и моноклю.

Гай пошел к мессе один. Церковь была старой, как и большинство построек в Саутсанде, приукрашенной печальными дарами многочисленных вдов. У выхода из церкви, на паперти, к Гаю обратился опрятный пожилой мужчина, который во время мессы ходил с тарелкой, собирая денежные пожертвования.

– По-моему, я видел вас здесь на прошлой неделе, правда? Моя фамилия Гудол, Эмброуз Гудол. Я не обратился к вам в прошлое воскресенье, потому что не знал, как долго вы здесь пробудете. Теперь мне известно, что вы служите в Кут-эль-Амаре, поэтому позвольте мне приветствовать вас в храме святого Августина.

– Моя фамилия Краучбек.

– Именитая фамилия, позвольте вам сказать. Краучбек из Брума, наверное?

– Мой отец уехал из Брума несколько лет назад.

– О, да, да, я знаю об этом. Весьма прискорбно. Я занимался изучением, в скромных пределах, конечно, английского католицизма во времена папистов и нонконформистов, поэтому Брум имеет для меня большое значение. Я сам новообращенный. Однако осмелюсь заявить, был католиком почти так же долго, как и вы. После мессы я обычно совершаю короткую прогулку. Если вы возвращаетесь пешком, позвольте мне составить вам компанию.

– Сожалею, но я заказал такси.

– О, дорогой друг, значит, мне не удастся склонить вас зайти в яхт-клуб? Он как раз на вашем пути.

– Вряд ли это возможно, но позвольте мне подвезти туда вас.

– Отлично. Сегодняшнее утро такое морозное.

Когда они сели в машину и тронулись в путь, Гудол продолжал:

– Я с удовольствием сделал бы для вас все возможное, пока вы здесь. Хотелось бы поговорить с вами о Бруме. Прошлым летом я был там. Монахини содержат имение в хорошем состоянии, все делается своевременно. Я мог бы показать вам окрестности Саутсанда. Здесь есть несколько очень интересных мест и старинных построек. Я очень хорошо знаю их. Когда-то я был учителем в частной школе Стейплхерст и никуда отсюда не выезжал.

– Вы были учителем в Стейплхерсте?

– Да, но сравнительно недолго. Понимаете ли, когда я стал католиком, то вынужден был уйти из школы. Это не имело бы значения ни в какой иной школе, но Стейплхерст была настолько верна ортодоксальной англиканской церкви, что мне пришлось уйти из нее.

– Очень хотелось бы послушать наш рассказ о Стейплхерсте.

– В самом деле, мистер Краучбек? Вас это очень интересует? Но о ней много не расскажешь. Ее история закончилась почти десять лет назад.

– А вы случайно не помните мальчика в этой школе, которого звали Эпторп?

– Эпторп? О, дорогой друг, вот и яхт-клуб. Неужели мне не удастся уговорить вас зайти?

– А почему бы действительно не зайти? Сейчас еще не так поздно, как мне представлялось.

Саутсандский и мадшорский яхт-клуб размещался в солидной вилле на набережной. На мачте, установленной в центре прибрежного газона, развевались флаг и вымпел яхт-клуба. На ступеньках стояли две медные пушки. Мистер Гудол подвел Гая к столику у окна с зеркальными стеклами и позвонил в колокольчик.

– Принесите, пожалуйста, херес, стюард.

– Эпторп оставил школу не менее двадцати лет назад, – возобновил разговор Гай.

– Это как раз время, когда я был в школе. Имя кажется мне знакомым. Я мог бы поискать его, если это действительно интересует вас. У меня есть все старые журналы.

– Он сейчас тоже в Кут-эль-Амаре.

– Тогда я наверняка узнаю его. Он ведь не католик?

– Нет, но у него есть тетка, принадлежащая к ортодоксальной англиканской церкви.

– Да, я так и предполагал. К этой церкви принадлежало большинство наших мальчиков, но очень многие пришли в нее позднее. Я старался не терять связи с ними, но дела церковного прихода отнимают так много времени, особенно теперь, когда каноник Гейоген не бывает здесь так часто, как раньше. А потом у меня ведь работа. Сначала мне было тяжеловато, но я все же справился. Частное репетиторство, лекции в монастырях. Вы, может быть, видели мои критические обзоры в «Тэблете»? Мне обычно присылают все, что связано с геральдикой.

– Я уверен, что Эпторп с удовольствием встретился бы с вами.

– Вы полагаете? После того, как прошло столько времени? Однако мне сначала надо взглянуть на него. Почему вам не привести бы его сюда на чашку чая. Моя квартира не очень удобна для приема гостей, но я с удовольствием увиделся бы с ним здесь.

Встреча состоялась через несколько дней. Гай и Эпторп говорили с Гудолом главным образом о делах в школе Стейплхерст.

– Мне удалось найти в журналах два упоминания о вашей игре в футбольной команде. Я сделал выписки. Боюсь, что ни то, ни другое не звучит похвально. Первое относится к ноябрю тысяча девятьсот тринадцатого года: «За отсутствием Бринкмэна ворота защищал его дублер Эпторп, но форварды противостоящей команды неизменно оказывались слишком искусными для него». Счет в этой игре был восемь – ноль. Второе относится к февралю тысяча девятьсот пятнадцатого года: «В связи с эпидемией свинки мы смогли выставить против команды “Сент-Олаф” лишь одиннадцать наспех подобранных игроков. Вратарь Эпторп, к сожалению, оказался не на высоте». Затем летом тысяча девятьсот шестнадцатого о вас упоминают в «Вейле». Но журнал не дает названия вашей школы.

– Да, сэр, в то время название еще было недостаточно определенным, чтобы попасть в прессу.

– А он был когда-нибудь в вашем классе? – спросил Гай.

– Вы были, Эпторп? – спросил его Гудол.

– Не совсем так. Наш класс был лишь на ваших лекциях по истории религии.

– Да, да, я читал их для всех классов. Именно поэтому я, собственно, и начал разговор с Краучбеком. По другим предметам я занимался только со стипендиатами. Вы, по-моему, никогда не были таковым?

– Нет, не был, – ответил Эпторп. – В этом отношении у меня получилась полная неразбериха. Моя тетка хотела, чтобы я поступил в Дартмутское военно-морское училище. Но я каким-то образом все перепутал в беседе с адмиралом.

– Я всегда считал, что там слишком трудные испытания для мальчиков. Много хороших кандидатов проваливаются только из-за большого нервного напряжения.

– О нет, дело было не только в этом. Мы, кажется, просто не поладили друг с другом.

– А куда же вы пошли после школы?

– О, я очень часто менял свои занятия и место жительства, – сказал Эпторп.

Они с удовольствием пили чай, сидя в глубоких кожаных креслах перед горящим камином. После небольшой паузы мистер Гудол спросил:

– А не пожелаете ли вы оба стать временными членами яхт-клуба, хотя бы на тот период, пока находитесь в Кут-эль-Амаре? Это очень уютное местечко. Вам не обязательно иметь для этого яхту. Но все мы здесь очень живо интересуемся парусным спортом. От шести до восьми здесь обычно собираются очень милые люди, а если накануне договориться со стюардом, то можно и пообедать.

– Я с удовольствием, – сказал Гай.

– Многое говорит в пользу такого дела, – сказал Эпторп.

– Тогда позвольте мне представить вас нашему командору. Я только что видел, как он пошел сюда. Сэр Лайонел Го, отставник с Харлей-стрит. Очень хороший человек, по-своему, разумеется.

Представление состоялось. Сэр Лайонел сделал несколько комплиментов в адрес королевского корпуса алебардистов и собственноручно заполнил графы на Гая и Эпторпа в журнале кандидатов в члены клуба, сделав прочерк в графе «Название яхты».

– Секретарь сообщит вам результаты. Фактически, поскольку обязанности секретаря в настоящее время возложены на меня, я заполню на вас членские билеты и внесу ваши имена в списки. С временных членов мы взимаем по десять шиллингов в месяц. В наше время это совсем недорого, по-моему.

Так Гай и Эпторп стали членами яхт-клуба. Когда Эпторпу вручили его членский билет, он сказал:

– Благодарю вас, командор.

Когда они вышли на улицу, было уже темно и очень холодно. Больная нога Эпторпа в норму еще не пришла, поэтому он настоял на том, чтобы взять такси. По пути домой Эпторп заметил:

– По-моему, это хорошо, что мы записались туда, Краучбек. Я предлагаю никому не говорить об этом. Я подумал недавно, никакого вреда от того, что мы будем держаться немного в стороне от наших молодых друзей, не будет. Жизнь бок о бок порождает фамильярность в отношениях. Позднее мы можем оказаться в довольно неловком положении, если будем командовать ротой, а они станут лишь взводными командирами.

– Я никогда не получу роту. За последнее время мне почти во всем сопутствуют неудачи.

– Ну что ж, для меня по крайней мере положение будет не из приятных. Конечно, старина, я не возражаю против фамильярности между нами, потому что я уверен, ты никогда не станешь извлекать из этого для себя какую-нибудь выгоду. О всех остальных из нашей группы этого не скажешь. К тому же неизвестно, может быть, тебя назначат заместителем, а ведь это должность капитана.

После небольшой паузы Эпторп добавил:

– Непонятно, почему старина Гудол рассказывал тебе такие забавные вещи. – Позднее, когда они вернулись в Кут-эль-Амару и сидели в зале, потягивая джин и вермут, Эпторп снова нарушил длительное молчание словами: – Я никогда не заявлял, что был сколько-нибудь стоящим футболистом.

– Нет. Ты только сказал, что футбол не был для тебя фетишем.

– Точно. Откровенно говоря, в Стейплхерсте я ничем особенным не выделялся. Сейчас это кажется странным, но в те дни я был не более чем середнячком. Некоторые люди развиваются в более зрелом возрасте.

Большинство последовавших затем вечеров Гай и Эпторп проводили в яхт-клубе. Эпторпа с удовольствием принимали четвертым для игры в карты, а Гай, уютно устроившись перед горящим камином, проводил время за чтением, окруженный множеством карт, флажков и вымпелов, нактоузов, моделей кораблей и других морских атрибутов.

Весь тот январь был очень холодным. На первой неделе месяца началось массовое «бегство» из общежития в Кут-эль-Амаре. Сначала оттуда ушли женатые, которым разрешалось ночевать дома, на квартирах, снятых для временного проживания семьи; затем, поскольку многие из командно-преподавательского состава были неженатыми, но жили в приличных квартирах, разрешение на ночевку вне пределов Кут-эль-Амары распространилось на всех, кто имел соответствующие возможности или мог устроиться где-нибудь. Гай переехал в отель «Грэнд», который весьма удобно для него находился на полпути между Кут-эль-Амарой и яхт-клубом. Это был большой отель, построенный в расчете на летних постояльцев, пустовавший теперь, в военное зимнее время. Гай снял хорошие комнаты за довольно низкую плату. Эпторпа приютил командор яхт-клуба сэр Лайонел Го. К концу января в общих комнатах в Кут-эль-Амаре осталось менее половины их первоначальных обитателей; тех, кто выехал из них, называли пансионерами или дневными слушателями. Расписание движения местных автобусов даже тогда, когда оно соблюдалось, было таково, что к утреннему построению дневные слушатели, как правило, опаздывали, а иногда автобусы вообще ходили не по расписанию. Многие дневные слушатели жили довольно далеко от школы и от автобусных маршрутов. Никаких признаков изменения погоды не ожидалось. Переход по обледеневшей дороге к автобусной остановке или в обратном направлении стал теперь очень трудным и утомительным. Случаев опоздания офицеров к утреннему построению по правдоподобным причинам становилось все больше и больше. Зал для физической подготовки не отапливался, и длительные часы пребывания в нем переносились все труднее и труднее. В силу всех этих обстоятельств продолжительность рабочего дня была сокращена. Занятия начинались в девять часов утра и кончались в четыре часа дня. Горниста в Кут-эль-Амаре не было, но однажды Сарам-Смит, шутки ради, за пять минут до построения позвонил в школьный звонок. Майору Маккини это новшество понравилось, и он приказал пользоваться звонком регулярно. Занятия проводились в полном соответствии с учебным пособием, урок за уроком, упражнение за упражнением; в Кут-эль-Амаре почти полностью восстановились порядки и образ жизни частной приготовительной школы. Обучающимся предстояло пробыть здесь до Пасхи – целый семестр.

Первая неделя февраля не внесла в погоду никаких изменений. Кругом все застыло и онемело. Лишь изредка и на короткое время, в полдень, облачное небо пробивали слабые лучи солнца; в остальное время небо было низким, серым, более темным, чем покрытая снегом холмистая прибрежная местность, а над морским горизонтом и вовсе мрачно-свинцовым. Лавровые деревья вокруг Кут-эль-Амары обледенели, на дороге образовались борозды из хрустящего снега.

Утром в среду – первый день Великого поста – Гай встал рано и отправился к мессе.

Не смахнув следы пепла со лба, он позавтракал и поднялся пешком на холм, к Кут-эль-Амаре. Здесь все были по-детски возбуждены.

– «Дядюшка», вы слышали? К нам прибыл бригадир!

– Он был здесь еще вчера вечером. Я вошел в холл, а он стоит там, во всем красном, рассматривает что-то на доске объявлений. Я выскользнул оттуда через боковую дверь. И все другие, кто заходил туда, быстро сматывались. Мне почему-то кажется, что ничего хорошего его приезд нам не принесет.

Зазвенел школьный колокольчик. Эпторп, теперь уже выздоровевший, посещал все занятия в составе той же группы, что и Гай.

– Бригадир приехал, – сказал Эпторп.

– Да, я слышал.

– По-моему, ему давно надо было сделать это. Здесь много всего, в чем следует навести порядок. Начиная с руководства.

Их привели в гимнастический зал и, как всегда, разделили на четыре подгруппы. Всем предстояло приступить к постижению тайн стрельбы по отметкам, или, иначе, кинжального огня.

– Материальное обеспечение занятий, – сказал старший инструктор-сержант, – пулемет, запасной ствол, учебные патроны, диски, сумка подносчика, тренога, прицельный колышек и приспособление для ночной стрельбы. Понятно?

– Понятно, сержант.

– Понятно, да? А кто-нибудь видит, чего у нас не хватает? Где прицельный колышек? Где приспособление для ночной стрельбы? Их нет. Так вот, этот кусочек мела заменит колышек и приспособление. Понятно?

Через каждые полчаса подавалась команда «Вольно» для десятиминутного отдыха. Во время второго такого перерыва поступило предупреждение:

– Прекратить курить! Приближаются офицеры. Группа, смирно!

– Продолжайте, сержанты, – раздался незнакомый большинству голос. – Никогда не прерывайте занятий. Не смотрите на меня, джентльмены. Смотрите только на пулеметы.

Это был Ритчи-Хук в форме бригадира, сопровождаемый начальником школы и его заместителем. Он обходил одну за другой все подгруппы. Кое-что из сказанного им в той или иной подгруппе доносилось до уголка, в котором занималась подгруппа Гая. Чаще всего его голос был сердитым и даже гневным. Наконец Ритчи-Хук приблизился к подгруппе Гая.

– Первый расчет, приготовиться!

Два молодых офицера легли на дощатый пол и доложили:

– Диски и запасной ствол в порядке.

– Действуйте!

Понаблюдав минуту-две за действиями офицеров, бригадир приказал:

– Встаньте вы, двое. Всем стоять вольно. А теперь скажите мне, для чего нужна стрельба по отметкам?

– Чтобы лишить противника какого-нибудь участка посредством перекрывающих друг друга обстреливаемых зон, – сказал Эпторп.

– Звучит так, будто вы намереваетесь лишить его сладостей. Я хотел бы слышать как можно меньше о том, чего вы намерены лишить противника, и как можно больше о том, как вы будете уничтожать его. Запомните это, джентльмены. Любой план огня составляется для уничтожения противника. А теперь вот вы, первый номер, у пулемета. Вы только что прицеливались в этот кусочек мела на полу, правильно? По-вашему, вы попадете в него?

– Так точно, сэр.

– Посмотрите еще раз.

Сарам-Смит опустился на пол и тщательно прицелился.

– Так точно, сэр.

– С прицельной рамкой, стоящей на тысяче восемьсот?

– Нам была задана такая дистанция, сэр.

– Черт возьми, какой же смысл прицеливаться в кусочек мела в десяти ярдах от вас с прицельной рамкой, стоящей на тысяче восемьсот?

– Это стрельба по отметкам, сэр.

– По каким отметкам?

– По кусочку мела, сэр.

– Кто-нибудь может подсказать ему?

– У нас нет прицельного колышка и приспособления для ночной стрельбы, сэр, – сказал Эпторп.

– Какое, черт возьми, это имеет отношение к тому, о чем мы говорим?

– Именно поэтому мы используем кусочек мела, сэр.

– Вы, молодые офицеры, изучаете стрелковое оружие вот уже шесть недель. Неужели никто из вас не скажет мне, для чего нужна стрельба по отметкам?

– Для уничтожения, сэр, – несмело сказал де Сауза.

– Для уничтожения чего?

– Прицельного колышка и приспособления для ночной стрельбы, если они есть, сэр. А если нет, тогда – кусочка мела.

– Вот те на! – И опешивший бригадир широкими шагами вышел из гимнастического зала. Сопровождавшие офицеры поспешили за ним.

– Вы чертовски подвели меня, – сказал инструктор-сержант.

Через несколько минут им сообщили приказание: в двенадцать часов всем офицерам собраться в столовой.

– Ну, теперь всем всыпят по первое число, – предположил Сарам-Смит. – Надо полагать, что и у нашего начальства денек сегодня не из приятных.

О том, что Сарам-Смит был прав в своем предположении относительно начальства, можно было судить по мрачному выражению лиц руководящих офицеров, когда они уселись в школьной столовой напротив своих подчиненных. Столы уже накрыли для второго завтрака, и в зале стоял резкий запах варящейся на кухне брюссельской капусты. Все сидели молча, как в монастырской трапезной. Бригадир встал. Cesare armato con un occhio grifagno[37]. Как бы намереваясь изречь необыкновенное благоволение, он сказал:

– Курить нельзя, джентльмены.

Все сидевшие в столовой были в таком подавленном состоянии, что закурить никому и в голову не пришло бы.

– Но это не значит, что вы должны сидеть, словно по команде «Смирно», – добавил он, ибо все инстинктивно выпрямились и застыли. Некоторые попробовали принять непринужденную позу, но в общей массе атмосфера напряженности сохранилась. Триммер оперся локтем о стол, зацепил нож, и тот зазвенел. – Время есть еще не наступило, – сказал бригадир.

В этой обстановке Гай не очень удивился бы даже в том случае, если бы бригадир достал прут и вызвал Триммера для того, чтобы наказать его. Еще не было высказано никаких претензий или обвинений, не было сделано никаких особых замечаний (кроме замечания Триммеру), но под свирепым взглядом этого одноглазого человека все чувствовали себя виноватыми.

В этом зале все еще витал дух множества насмерть перепуганных учеников. Как часто, должно быть, под этими оштукатуренными и покрашенными балками произносились одни и те же слова в таком же бьющем в нос запахе брюссельской капусты: «Начальство рассвирепело до крайности», «Кто будет жертвой на этот раз?», «Почему, собственно, я?».

В сознании Гая грозно прозвучали слова сегодняшней литургии: «Memento, homo, quia pulvis es, et in pulverem reverteris»[38].

Затем бригадир начал свою речь:

– Джентльмены, мне кажется, никто из вас не откажется от недельного отпуска. – Серое лицо Ритчи-Хука исказилось от судорожной улыбки и стало куда более страшным, чем при любом грозном взгляде. – Некоторым из вас, собственно, вообще не придется утруждать себя возвращением сюда. Позднее они узнают об этом посредством того, что с иронией называют «соответствующими каналами».

Это было мастерское вступление. Бригадир и не подумал ругать или журить кого-нибудь, он лишь слегка запугивал. Ему очень нравилось удивлять и поражать людей. Чтобы удовлетворить это элементарное желание, Ритчи-Хуку часто приходилось прибегать к силе или жестокостям, иногда даже к тяжелому телесному наказанию, однако в сопутствующих этому обстоятельствах для него не было никакого удовольствия. Поразить и удивить – вот что было для него самым главным. Глядя на сидевших перед ним офицеров, в этот день он, должно быть, понял, что действительно поразил их своим вступлением. Бригадир продолжал:

– Должен сказать, я весьма сожалею о том, что не побывал у вас раньше. Формирование новой бригады – это куда более трудное дело, чем вы, возможно, представляете себе. Я присмотрелся к вам именно в этом плане. Мне докладывали, что условия жизни здесь, когда вы прибыли, оставляли желать лучшего, но офицеры-алебардисты должны научиться заботиться о себе сами. Прибыв сюда вчера вечером с дружеским визитом, я был полон надежд найти всех вас хорошо устроившимися. Я прибыл в семь часов вечера. В расположении части не было ни одного офицера. Разумеется, не существует никакого строгого правила, говорящего о том, что в какой-то определенный день вы должны обедать обязательно в учебном центре. Я предположил, что все вы отсутствуете из-за какого-то общего празднования. Я спросил у гражданского заведующего столовой и узнал, что вчерашний вечер – это вовсе не исключительный случай. Он не мог назвать мне ни одной фамилии членов столовой комиссии. Все это не дает мне оснований назвать данную часть «счастливым кораблем», как говорят моряки.

Сегодня утром я понаблюдал, как вы занимаетесь. Результаты весьма посредственные. На тот случай, если какой-нибудь молодой офицер не знает, что это значит, я поясню: это значит, что результаты никуда не годны, они просто ужасны. Я не утверждаю, что во всем этом виноваты только вы. Насколько мне известно, здесь не было совершено ни одного воинского проступка или преступления. Однако ценность офицера определяется вовсе не отсутствием воинских проступков и преступлений.

К тому же, джентльмены, вы еще и не офицеры. Двойственность вашего настоящего положения дает некоторые преимущества. Преимущества для вас и для меня. Офицерского чина его величество ни одному из вас еще не присвоило. Вы проходите испытательно-стажировочный срок. Многим из вас я могу без каких-либо объяснений приказать завтра собрать свои вещи и оставить военную службу. Не обольщайтесь, пожалуйста, надеждой, что вы предпримете что-то весьма умное и сумеете получить чин, поднявшись по черной лестнице. Если вы не возьмете себя в руки и не приметесь за дело, то скатитесь от моего пинка по той же самой лестнице вверх тормашками.

Правило атаки заключается в следующем: «Никогда не расходуй дополнительные силы на то, что окончилось провалом». На простом английском языке это означает: если вы видите, что какие-нибудь дураки попали в трудное положение, не впутывайтесь в их дело. Самое правильное действие в таком случае – это уничтожать противника там, где он слабее всего.

Курс вашей подготовки – это полный провал. Я не намерен расходовать на него дополнительные средства и силы. На следующей неделе мы начнем все сначала. Руководить подготовкой буду я.

Бригадир не остался на завтрак. Он сел на свой мотоцикл и с шумом укатил по проторенной дороге. Майор Маккини и другие руководящие офицеры уехали в удобных личных машинах. Офицеры-стажеры остались. Странно, но атмосфера вокруг них тотчас же заметно оживилась. Не потому, что предстоял отпуск (с ним было связано много проблем), а потому, что в течение последних недель все, или почти все, чувствовали себя не совсем так, как им хотелось. Все они, или почти все, были храбрыми, неромантичными, добросовестными молодыми людьми, которые пошли в армию с намерением поработать намного больше и усерднее, чем они работали в мирное время. Полковая гордость застала их врасплох и вдохновила на подвиги. В Кут-эль-Амаре все их надежды рухнули; они проводили большую часть своего времени в танцевальных залах и у игровых автоматов.

– Сказано, по-моему, довольно резко, – заметил Эпторп. – Он мог бы выразиться более точно и отметить, что среди нас есть определенные исключения.

– Не думаешь же ты, что он имел в виду тебя, когда сказал, что некоторым из нас не стоит утруждать себя возвращением назад.

– Вряд ли, старина, – ответил Эпторп и добавил: – При таких обстоятельствах сегодня я лучше, пожалуй, пообедаю в здешней столовой.

Гай отправился в «Гарибальди» один. Ему было довольно трудно объяснить мистеру Пелеччи, католику глубоко суеверному, но, как и другие жители этого городка, не соблюдавшему аскетических воздержаний, что сегодня мясного блюда он есть не будет. Первый день великого поста существовал лишь для миссис Пелеччи. Мистер Пелеччи праздновал только день святого Иосифа и не соблюдал никаких постов.

Гай же в тот вечер уже пресытился, словно лев мясом, неоднократными призывами Ритчи-Хука к уничтожению и уничтожению.

Выпроваживая стажирующихся офицеров в отпуск, бригадир, по-видимому, считал, что он не только расчищает поле деятельности для себя, но и смягчает жестокость своих дисциплинарных требований. Офицеры, жившие в общих комнатах в школе, ушли в отпуск с удовольствием, дневные же слушатели – неохотно, поскольку были тем или иным образом привязаны к городу. Многие слишком много потратили на то, чтобы устроить в городе свою жену или семью. Для них отпуск означал пять нудных дней безделья в своей квартире. Гай не видел ничего привлекательного в том, чтобы менять номер в отеле Саутсанда на более дорогой номер в отеле Лондона. Он решил остаться на месте и никуда не выезжать.

На второй день отпуска Гай пригласил Гудола пообедать в «Гарибальди». После обеда они отправились в яхт-клуб и, никем не тревожимые, мирно посидели среди призов и наград в уютной гостиной с закрытыми ставнями. Оба они находились в приподнятом настроении благодаря вечерним новостям о досмотре немецкого судна «Альтмарк» и освобождении английских моряков. Однако вскоре мистер Гудол вернулся к своей любимой теме. Он слегка выпил и поэтому в разговоре был менее сдержан, чем обычно.

Он рассказывал о пресечении рода (по мужской линии) в одной католической семье около пятидесяти лет назад.

– Они, по-моему, состояли в каком-то родстве с вашими родоначальниками. Это был очень интересный случай. Последний наследник взял жену из семьи (пусть она будет безымянной), которая в нескольких последних поколениях отличалась непостоянством. У них родилось две дочери, а потом эта презренная женщина ушла от мужа с возлюбленным соседом. В то время это привело к большому скандалу. Разводы тогда были еще весьма необычным явлением. Так или иначе, но их все-таки развели. Женщина вышла замуж за этого мужчину. Вы извините, но его имени я тоже не назову. Затем, десятью годами позднее, ваш кровный родственник встретил эту женщину, одну, за рубежом. Между ними была интимная близость, но женщина вернулась к своему так называемому мужу и в положенное время произвела на свет сына. Фактически это был сын вашего кровного родственника. Но в соответствии с законом это был сын так называемого мужа, который и признал его своим. Этот мальчик жив по сей день и в глазах Бога является законным наследником всего родового имущества своего отца.

Гая больше интересовала моральная сторона этого дела, чем наследство.

– Вы хотите сказать, что с точки зрения богословия первый муж, ложась в кровать со своей бывшей женой, не совершает никакого греха?

– Конечно, не совершает. Во всем виновата презренная женщина, и она, несомненно, расплачивается за все. Ее же муж абсолютно безупречен. Таким образом, человек из другой, ничем не примечательной семьи явился виновником сохранения аристократического рода. Более того, этот сын женился на католичке, следовательно, его сын воспитывается церковью. Вы можете рассматривать это как вам угодно, я же вижу во всем этом руку Всевышнего.

– Мистер Гудол, – не удержался Гай от вопроса, – вы серьезно считаете, что Провидец Всевышний заботится о сохранении английской католической аристократии?

– Конечно, серьезно. Так же, как он заботится и о воробьях. Так нас учили. Однако я опасаюсь, что генеалогия – это такой мой конек, на котором я скачу слишком быстро, когда есть возможность. Боюсь, что ваше гостеприимство сделало меня слишком болтливым.

– Нисколько, дорогой мистер Гудол. Нисколько. Еще портвейна?

– Нет, больше не надо, спасибо. – Мистер Гудол выглядел» удрученным. – Мне пора домой.

– А вы абсолютно уверены? Относительно того, что муж не совершает никакого греха, если спит со своей бывшей женой.

– Конечно. Абсолютно уверен. Подумайте сами. Какой же он может совершить грех?

Гай долго думал об этом безгреховном псевдоадюльтере при благоприятных обстоятельствах. Мысль о нем не покинула его даже тогда, когда он проснулся утром следующего дня. Он решил поехать в Лондон утренним поездом.

Имя Краучбек, столь значительное и яркое для мистера Гудола, не оказало никакого воздействия на администратора отеля «Клэридж»: Гаю вежливо ответили, что свободных номеров нет. Он спросил, можно ли позвонить миссис Трой, и получил ответ, что она просила не беспокоить ее. Раздраженный Гай отправился в «Беллами» и рассказал о своем затруднительном положении в баре, который уже в половине двенадцатого начал заполняться людьми.

– А с кем ты говорил по поводу номера? – спросил Томми Блэкхаус.

– С человеком, который сидел за столом дежурного администратора.

– Это пешка. Когда встречаешься с затруднениями, обращайся к чиновникам на более высоком уровне. Они всегда пойдут навстречу. Я сам живу в этом отеле. Фактически сейчас я намерен поехать туда. Хочешь, я устрою это дело для тебя?

Через полчаса из отеля кто-то позвонил и сообщил, что номер для Краучбека есть. Гай возвратился, и администратор встретил его совсем по-иному.

– Мы очень благодарны майору Блэкхаусу за то, что он сообщил нам, где вас найти. Как только вы ушли, к нам поступило аннулирование заказа, но мы не знали, где вы находитесь, – администратор снял с доски ключ и повел Гая к лифту. – Нам весьма приятно предложить вам очень уютный маленький номер.

– Мне нужна только комната, в которой можно переночевать.

– В этом номере, кроме спальни, есть уютная маленькая гостиная. Я уверен, что вы останетесь довольны.

Они вышли на каком-то этаже. Администратор распахнул двери в номер, обстановка которого красноречиво говорила о том, что он далеко не из дешевых. Гай хорошо сознавал, зачем он прибыл, и знал правила приличия, которыми руководствуются в отелях: номер с гостиной предоставлялся тому, кто ожидал к себе посетителя.

– Отлично, – сказал он, – этот номер вполне устроит меня.

Оставшись один, Гай снял телефонную трубку и попросил соединить его с миссис Трой.

– Гай? Гай! Ты где?

– Здесь, в отеле.

– Дорогой мой, какой же ты свинья, что не сообщил мне!

– Но я как раз и занят этим… Сообщаю тебе: я только что прибыл.

– Я имею в виду – не сообщил мне заранее. Ты долго пробудешь здесь?

– Два дня.

– Ну и свинья же ты!

– Когда мы увидимся?

– Гм… Это довольно трудно. Тебе надо было бы предупредить меня. Я должна уехать буквально через минуту. Приходи сейчас. Номер шестьсот пятидесятый.

Шестьсот пятидесятый был на том же этаже, через два поворота по коридору. Их разделяло не более десятка номеров. Двери в номер Вирджинии были приоткрыты.

– Входи, я как раз кончаю приводить свое лицо в порядок.

Гай прошел через гостиную. «Тоже для гостей?» – подумал он. Дверь в спальню была открыта – кровать не покрыта и помята; везде валялись одежда, полотенца, газеты и журналы. Вирджиния сидела за туалетным столиком, обсыпанным пудрой, заваленным ватными тампонами и смятыми бумажными салфетками. Она напряженно смотрела в зеркало, видимо подкрашивая глаза. Из ванной с безразличным видом вышел Томми Блэкхаус.

– Привет, Гай, – сказал он. – Не знал, что ты в Лондоне.

– Сделай нам всем что-нибудь выпить, – попросила Вирджиния. – Через минутку я присоединюсь к вам.

Гай и Томми прошли в гостиную, где Томми начал очищать лимон и бросать кусочки льда в коктейль-шейкер.

– Ну как, они разместили тебя?

– Да. Весьма признателен тебе.

– Не стоит. Кстати, Вирджинии лучше не говорить, что мы встретились в «Беллами». – Гай заметил, что Томми закрыл за собой дверь в спальню. – Я сказал ей, что приехал прямо с совещания, но ты ведь знаешь, я заехал по дороге в «Беллами». Она никогда не ревнует к другим женщинам, но клуб «Беллами» она просто ненавидит. Однажды, когда мы еще были мужем и женой, она сказала: «Беллами! Мне хотелось бы, чтобы это заведение сгорело к чертовой матери». Она говорила это совершенно искренне, ей-богу. Ты надолго сюда?

– На два дня.

– Я возвращаюсь завтра в Олдершот. Позавчера я встретил в военном министерстве вашего бригадира; они там смертельно боятся его. Называют его одноглазым чудовищем. Он что, слегка тронутый?

– Нет.

– Я тоже не считаю его таким. Но в министерстве все говорят, что он совершеннейший безумец.

Вскоре из неповторимого беспорядка своей спальни вышла разряженная, как алебардист, Вирджиния.

– Надеюсь, ты сделал их не очень крепкими, Томми. Ты же знаешь, как я ненавижу крепкие коктейли. Гай, а что это у тебя за усы?

– Тебе они не нравятся?

– Они просто ужасны!

– Должен признаться, что меня они просто ошеломили, – сказал Томми.

– Алебардисты ими восхищаются, – сказал Гай. – А так лучше? – Он вставил в глаз монокль.

– Пожалуй, лучше, – сказала Вирджиния. – Без монокля было просто не на что смотреть, а с моноклем ты становишься похожим на комика.

– А я думал, что вместе взятые монокль и усы придают мне вид этакого военного до мозга костей.

– Нет, здесь ты не прав, – сказал Томми. – В таких делах ты должен полагаться на мое мнение.

– Не привлекателен для женщин?

– Не совсем так, – сказала Вирджиния. – Не привлекателен для хорошеньких женщин.

– Проклятие!

– Нам пора идти, – сказал Томми. – Пейте.

– О, дорогой, – сказала Вирджиния. – Какая короткая встреча. Я ведь увижу тебя еще раз? Завтра я буду свободна от этого груза. Не можем ли мы предпринять что-нибудь завтра вечером?

– А до вечера нельзя?

– Как же я могу, дорогой, с этой деревенщиной рядом со мной? Завтра вечером.

Они уехали.

Гай возвратился в «Беллами», как будто это был яхт-клуб в Саутсанде. Он умылся и внимательно посмотрел на свое лицо в зеркале над раковиной. Он рассматривал себя так же пристально и критически, как это делала Вирджиния перед своим зеркалом. Усы были светлые, чуть-чуть рыжеватые, волосы на губе росли намного реже, чем на голове. Каждый ус располагался строго симметрично, тянулся в сторону и вверх от аккуратного пробора под носом, кончался завитком на остро подстриженном конце, слегка отклонявшемся от уголков рта вперед и заканчивавшемся направленным вверх устойчивым кончиком. Гай вставил монокль. Как, спросил Гай себя, он воспринял бы другого человека, если у того были бы такие же усы и монокль? Ему доводилось раньше видеть такие усы и такие монокли на лицах тайных гомосексуалистов, маклеров и коммивояжеров, стремившихся всегда что-то скрыть, американцев, пытавшихся быть похожими на европейцев. Правда, он видел их и на лицах многих алебардистов, но то были лица людей, не имевших никакого отношения ни к вероломству, ни к обману, лица людей, находившихся вне подозрений. В конце концов, размышлял Гай, вся его военная форма была не чем иным, как маскировкой, а все его новые занятия не что иное, как маскарад.

Йэн Килбэннок, этот архимошенник в форме военно-воздушных сил, подошел к Гаю сзади и сказал:

– Послушай, ты сегодня вечером занят чем-нибудь? Я пытаюсь набрать гостей на коктейль. Давай приходи и ты.

– Возможно, приду. А в честь чего коктейль?

– Подлизываюсь к своему маршалу авиации. Он любит встречаться с разными людьми.

– Да, но я не окажусь для него большой находкой.

– Он не догадается об этом. Ему просто нравится встречаться и болтать с людьми. Я буду тебе несказанно благодарен, если ты выдержишь общение с ним.

– Я уверен, что никаких других дел у меня не будет.

– Очень хорошо, тогда приходи обязательно. Некоторые из гостей не такие уж несносные, как маршал.

Позднее в кафе на верхнем этаже Гай видел, как Килбэннок ходил от стола к столу, приглашая людей на коктейль.

– Какой во всем этом смысл, Йэн?

– Я же сказал тебе. Я выдвинул кандидатуру маршала в члены этого клуба.

– Но ведь его не примут?

– Надеюсь, что не примут.

– А я думал, что с этим уже покончено.

– О, это не так-то просто, Гай. Маршал довольно хитер. По-своему. Ни от чего не отказывается, если отказ не сулит ему выгоду. Он настаивает на том, чтобы встретиться с некоторыми членами клуба и получить их поддержку. Если бы он только знал, что наилучший шанс для него стать членом клуба – это не встречаться ни с одним из них. Поэтому в действительности все здесь вполне закономерно.

Во второй половине этого дня Гай сбрил усы. Парикмахер выразил профессиональное восхищение усами и сбрил их очень неохотно, так же, как садовники этой осенью повсеместно вскапывали свои самые лучшие газоны и превращали цветочные бордюры в грядки с овощами. Когда усы были сбриты, Гай еще раз внимательно осмотрел себя в зеркале и обнаружил в нем своего старого знакомого, от которого никак не мог ни избавиться, ни ускользнуть на сколько-нибудь длительное время, неприятного спутника, который будет сопровождать его всю жизнь. Без усов верхняя губа казалась непривычно обнаженной.

Позднее Гай отправился на коктейль к Йэну Килбэнноку. Там же оказались и Вирджиния с Томми. Никто из них не замечал, что усы сбриты, пока Гай не обратил их внимание на это.

– Я так и знала, что ты отрастил их шутки ради, – сказала Вирджиния.

Маршал авиации был центральной фигурой среди собравшихся до тех пор, впрочем, пока ему представляли каждого вновь появившегося, потому что сразу же после представления каждый немедленно отходил от маршала прочь. Маршал как бы являлся входом в улей, некой пустотой, в которую и из которой непрерывно влетают и вылетают жужжащие пчелы. Это был полный мужчина, слишком малорослый, чтобы его приняли в столичную полицию, веселый и подвижный, с хитрыми маленькими глазками.

Когда Гай собрался уходить, у двери рядом с ним оказались Йэн и маршал.

– У меня здесь машина. Я могу вас подвезти, – предложил маршал.

На улице шел снег, было темно, как в могиле.

– Это очень любезно, сэр. Я собирался на Сент-Джеймс-стрит.

– Забирайтесь.

– С вашего разрешения, я тоже подсяду, – сказал Йэн, и это удивило Гая, ибо в доме еще оставались гости, которые вовсе не торопились уйти.

Когда они подъехали к клубу «Беллами», Йэн сказал:

– А вы не зайдете, сэр, чтобы выпить еще по одной, последней?

– Блестящая идея!

– Все трое направились в бар.

– Между прочим, Гай, – сказал Йэн, – маршал авиации Бич намеревается стать членом этого клуба. Парсонс, дайте-ка нам журнал кандидатов в члены клуба.

Журнал принесли и раскрыли на чистой странице с фамилией маршала. Йэн Килбэннок нежно вложил в руку Гая свою авторучку. Гай поставил подпись.

– Я уверен, вам понравится здесь, сэр, – сказал Йэн.

– Я не сомневаюсь в этом, – согласился маршал авиации. – В мирное время я часто подумывал о том, чтобы вступить, но не вступал, потому что редко бывал в Лондоне. А теперь мне необходимо какое-нибудь местечко вроде этого, где я мог бы провести время и отдохнуть.

Был День святого Валентина.

Газеты все еще были полны сообщений и статей об «Альтмарке», прозванном теперь «проклятым судном». Авторы статей длинно перечисляли перенесенные пленными моряками лишения и унижения; эти перечисления были явно предназначены для возбуждения негодования англичан. Гай весь этот зимний день думал о предстоящей встрече со своей бывшей женой. В конце второй половины дня, когда было уже темно, он позвонил ей в номер.

– Каковы наши планы на вечер?

– О Господи, разве есть планы? Я совсем забыла. Томми только что уехал, и я уж подумывала о вечере в одиночестве, об обеде в постели и о кроссворде. Разумеется, для меня было бы намного предпочтительнее что-нибудь по плану. Мне, пожалуй, лучше пройти к тебе. В моем номере невероятный беспорядок.

Итак, Вирджиния пришла к нему в шестигинейный номер, и Гай заказал коктейли.

– Твой номер не такой уютный, как мой, – сказала она, с любопытством осматриваясь.

Гай сел рядом с ней на диван. Он положил руку на спинку, пододвинулся к ней, переложил руку на ее плечо.

– В чем дело? Что происходит? – спросила она с непритворным удивлением.

– Просто я хотел поцеловать тебя.

– Кто же так делает, дорогой? Я разолью весь коктейль. Подожди. – Она осторожно поставила бокал на стоявший рядом столик, зажала голову Гая между своих ладоней и крепко поцеловала его в каждую щеку. – Ты этого хотел?

– Ты целуешь, как французский генерал, раздающий медали, – Гай поцеловал ее в губы. – Вот как я хочу.

– Гай, ты выпил лишнего?

– Нет.

– Ты провел день в этом отвратительном «Беллами»? Сознайся.

– Да.

– Тогда ты, конечно, пьян.

– Нет. Это просто потому, что я хочу тебя. Ты против?

– О, никто никогда не бывает против того, чтобы быть желанным. Но все это очень неожиданно.

Зазвонил телефон.

– О, черт бы его взял! – сказал Гай.

Телефон стоял на письменном столе. Гай поднялся с дивана и взял трубку. Его приветствовал знакомый голос.

– Алло, старина, это я, Эпторп. Я просто подумал: почему бы мне не позвонить тебе? Алло, алло! Это Краучбек, да?

– Что тебе нужно?

– Ничего особенного. Просто я подумал, что для разнообразия можно выехать из Саутсанда. Так вот, я взял да приехал в город на денек. Я взял твой адрес из журнала увольнений. Ты чем-нибудь занят сегодня вечером?

– Да.

– То есть у тебя свидание?

– Да.

– А я не могу присоединиться к тебе где-нибудь?

– Нет.

– Хорошо, Краучбек. Извини за беспокойство, – и обиженным тоном: – Я сам чувствую, когда нежелателен.

– Это очень редкое качество.

– Я не совсем понял тебя, старина.

– Неважно. До завтра.

– В городе, я бы сказал, скучновато.

– Я на твоем месте пошел бы и выпил.

– По-видимому, я так и сделаю. Извини, я вешаю трубку.

– Кто это? – спросила Вирджиния. – Почему ты так грубо разговаривал с ним?

– Сослуживец из нашего полка. Я не хочу, чтобы он помешал нам.

– Какой-нибудь ужасный член клуба «Беллами»?

– Ничего похожего.

– А может быть, он развеселил бы нас?

– Нет.

Вирджиния пересела в кресло.

– О чем мы говорили? – спросила она.

– Я пытался предложить тебе свою любовь.

– Да. Для разнообразия давай подумаем о чем-нибудь другом.

– Любовь – уже разнообразие. Для меня по крайней мере.

– Дорогой, я еще не успела передохнуть после Томми. Два мужа в один день – это, пожалуй, многовато.

Гай сел и пристально посмотрел ей в глаза.

– Вирджиния, скажи, ты хоть когда-нибудь и хоть сколько-нибудь любила меня?

– О, конечно, дорогой. А ты разве не помнишь? Не будь таким мрачным. Мы с тобой проводили время отлично, правда ведь? Никогда никаких кроссвордов. Совсем не так, как с мистером Троем.

Они оба вспоминали старые времена. Сначала вспомнили Кению. Несколько бунгало, которые составляли их дом. Построенные из бревен, с круглыми каменными печами и открытыми английскими домашними очагами, обставленные свадебными подарками и добротной старинной мебелью, взятой из чуланов в Бруме. Имение. Такое огромное по европейским и такое скромное по восточноафриканским стандартам. Красноватые земляные дороги, фордовский фургон и лошади. Одетые в белое слуги и их нагие ребятишки, кувыркающиеся в пыли и солнечных лучах рядом с кухонными постройками. Местные семьи, вечно шагающие в туземные резервации или из них и останавливающиеся, чтобы выпросить какие-нибудь медикаменты. Старый лев, которого Гай застрелил на маисовом поле. Вечерние купания в озере, званые обеды с соседями в пижамах. Неделя скачек в Найроби, возмутительные, забытые скандалы в клубе «Мутанга», драки, адюльтер, поджоги, банкротства, ссоры из-за карт, умопомешательства, самоубийства и даже дуэли – вся эпоха Реставрации в исполнении фермеров в каких-нибудь восьми тысячах футов от береговой черты.

– Боже мой, как все это было забавно! – воскликнула Вирджиния. – Я не знала ничего более веселого с тех пор. Бывает же так вот с людьми.

В феврале 1940 года на каминных решетках в шестигинейных номерах отелей все еще горели угольки. Вирджиния и Гай сидели, согреваемые теплом от камина, и вспоминали более спокойные и приятные времена и события: как они встретились впервые, как Гай ухаживал за ней, первый приезд Вирджинии в Брум, их венчание в часовне, их медовый месяц в Санта-Дульчине. Вирджиния сидела на полу, прислонясь головой к дивану и касаясь ноги Гая. Он соскользнул с дивана и сел рядом с Вирджинией. Ее глаза были широко раскрыты и выражали любовь.

– Это, конечно, было глупостью с моей стороны – сказать, что ты напился, – заметила она.

Все шло, как и планировал Гай, но, словно услышав его не высказанное вслух хвастовство, она добавила:

– Планировать никогда ничего не нужно. Все происходит чисто случайно.

В следующий момент чисто случайно зазвонил телефон.

– Пусть звонит, – сказала она.

Телефон прозвонил шесть раз. Гай не выдержал:

– Проклятие! Надо пойти ответить.

И на этот раз в трубке раздался голос Эпторпа:

– Я делаю то, что ты посоветовал, старина. Уже выпил. Выпил, и даже не одну, так уж произошло.

– Отлично. Продолжай в том же духе. Но ради бога, не беспокой больше меня.

– Я тут встретился с очень интересными ребятами. Думал, что ты, может быть, пожелаешь присоединиться к нам.

– Нет.

– Все еще занят?

– Да, очень занят.

– Жаль. Я уверен, что ребята понравились бы тебе. Это зенитчики.

– Желаю тебе хорошо провести время с ними. Меня увольте.

– Позвонить мне попозднее, чтобы узнать, сумеешь ли ты улизнуть?

– Нет, не надо.

– Мы могли бы объединить наши силы.

– Нет.

– Но ты упускаешь очень интересную возможность поболтать.

– До свидания.

– До свидания, старина.

– Прости, что так получилось, – сказал Гай, поворачиваясь от телефона к Вирджинии.

– Раз уж ты у телефона, то можешь заказать еще несколько коктейлей, – предложила она и поднялась с пола, чтобы занять приличную позу к приходу официанта. – Да и свет тоже лучше включить.

Они сели один напротив другого у камина, возбужденные. Прошло много времени, а коктейли все еще не приносили. Вирджиния спросила:

– А как насчет обеда?

– Сейчас?

– Уже половина девятого.

– Здесь?

– Если хочешь, здесь.

Гай попросил принести меню, и они заказали обед. В течение последовавших тридцати минут в номер то и дело входили официанты, они вкатили столик, принесли ведерко со льдом, небольшую электрическую плитку и, наконец, обед. Гостиная в номере сразу стала выглядеть оживленнее, чем ресторан на первом этаже. От интимности, которую они ощущали, сидя у камина, и следа не осталось.

– Что мы будем делать после обеда? – спросила Вирджиния.

– Я что-нибудь придумаю.

– Ты в самом деле можешь?

Ее глаза сделались проницательными и насмешливыми, сверкавшие в них час назад искорки ожидания и согласия совсем угасли. Наконец, официанты убрали все со стола. Стулья, на которых они сидели за обедом, были снова поставлены спинками к стене. Гостиная опять стала точно такой, какой Гай увидел ее, когда перед ним впервые распахнули двери номера: дорогой и незаселенной. Даже огонь в камине, куда подложили угольки, горел так, что казалось, будто его только что развели. Вирджиния оперлась о каминную доску, от горящей сигареты в ее руке вверх поднималась спираль синеватого дыма. Гай подошел к ней поближе, она чуть-чуть отодвинулась от него.

– Неужели бедной девушке нельзя спокойно переварить пищу? – спросила она.

Вино оказывало на Вирджинию сильное воздействие. За обедом она выпила довольно много, и Гай заметил в ее поведении верный признак опьянения, которое, как ему было известно по прошлому, могло в любую минуту вылиться в грубость и язвительность. Через минуту произошло именно это.

– Переваривай сколько тебе угодно, – сказал Гай.

– Я так и знала. Ты позволяешь себе слишком много.

– Отвратительные слова, – сказал Гай. – Так говорят только уличные девки.

– А может быть, ты и считаешь меня уличной девкой?

– А может быть, ты и в самом деле уличная девка?

Они оба были ошеломлены тем, что наговорили, и молча уставились друг на друга. После небольшой паузы Гай сказал:

– Вирджиния, ты прекрасно знаешь, что я не хотел сказать это. Извини меня. Я, должно быть, сошел с ума. Пожалуйста, прости. Забудь это, пожалуйста.

– Иди-ка сюда, сядь, – сказала Вирджиния. – Ну-ка, поведай мне, что же, собственно, ты тогда хотел сказать?

– Ничего. Просто вырвались необдуманные слова.

– У тебя был свободный вечер, и ты думал, что я легкодоступная шлюха. Ты это хотел сказать, да?

– Нет. Если хочешь знать, я думал о тебе еще с тех пор, как мы встретились после Рождества. Именно поэтому я и приехал сюда. Пожалуйста, поверь мне, Вирджиния.

– Между прочим, откуда же и что именно тебе известно об уличных девках? Если я правильно припоминаю наш медовый месяц, ты не был тогда столь опытным. Тебя, насколько мне помнится, нельзя было отнести к особо искушенным в этом деле.

Стрелка нравственной сдержанности резко подскочила вверх и затрепетала. Теперь Вирджиния зашла слишком далеко, высказавшись так оскорбительно. Снова наступило молчание, после которого она продолжала:

– Я ошибалась, считая, что военная служба изменила тебя в лучшую сторону. При всех твоих недостатках в прежние времена ты не был грубияном и скотиной. А теперь ты хуже, чем Огастес.

– Ты забыла, что я совершенно не знаю Огастеса.

– Что же, поверь мне, он был непревзойденным хамом.

В плотно окутавшем их мраке блеснул слабый луч света; в набежавших на ее глазах и скатившихся вниз слезинках сверкнули искорки сожаления.

– Согласись, что я не так плох, как Огастес.

– Выбирать особенно не из чего. Но он был жирней тебя. Это я могу признать.

– Вирджиния, ради всего святого, не будем ссориться. Не исключено, что это мой последний шанс видеть тебя, ибо я не знаю, скоро ли и увидимся ли мы вообще еще раз.

– Опять ты за свое. Воин, возвратившийся с войны. «Я буду развлекаться там, где только можно».

– Ты же знаешь, я имел в виду вовсе не это.

– Может быть…

Гай снова приблизился к ней, обхватил ее за плечи:

– Давай не будем свиньями, а?

Вирджиния посмотрела на него еще не любовным взглядом, но уже без гнева, даже весело.

– Иди сядь на свое место, – сказала она примирительно, поцеловав его. – Разговор еще не окончен. Предположим, что я действительно выгляжу как легкодоступная уличная девка. Во всяком случае, многие воспринимают меня такой. И я, пожалуй, не буду сетовать на это. Но я не могу понять тебя, Гай. Совершенно не понимаю. Ты никогда не был одним из тех, кто свободно вступает в случайные связи. Да я и теперь не могу поверить, что ты такой.

– Я действительно не такой. Ничего похожего.

– Ты всегда был таким строгим и благочестивым в этом отношении. Мне нравились эти качества в тебе. Что же с тобой произошло?

– Я и сейчас такой. Даже больше, чем когда-либо. Я говорил тебе об этом, когда мы встретились прошлый раз.

– Хорошо. Но что сказали бы священники по поводу твоих сегодняшних попыток? По поводу попытки сблизиться в отеле с пользующейся дурной славой разведенной женщиной?

– Они не возражали бы. Ты – моя жена.

– О, брось чепуху молоть!

– Но ты же спросила, что сказали бы священники. Они сказали бы: «Давай, действуй!»

Блеснувший во мраке и слегка разгоревшийся затем луч света внезапно угас, как будто по сигналу тревоги, предупреждающему о воздушном нападении.

– Но это же мерзость, – сказала Вирджиния.

Гай опешил.

– Что мерзость? – спросил он.

– Это невероятно омерзительно. Намного хуже того, что могли бы придумать Огастес или мистер Трой. Неужели ты не понимаешь этого, ты, скотина?

– Нет, – ответил Гай с невинным простосердечием. – Нет, не понимаю.

– Я, пожалуй, предпочла бы, чтобы ты считал меня уличной девкой. Предпочла бы, чтобы мне предложили пять фунтов за то, что я совершу что-нибудь отвратительное в туфлях на высоких каблуках, или прокачу тебя по комнате в игрушечной упряжке, или сделаю еще какую-нибудь гадость, о которых пишут в книгах. – По ее щекам катились слезы гнева и унижения, но она не обращала на это никакого внимания. – А я-то думала, что ты снова полюбил меня и захотел побыть со мной во имя нашей старой дружбы. Я думала, что ты выбрал меня по особым причинам. Впрочем, это действительно так. Ты выбрал меня потому, что я единственная женщина во всем мире, с которой твои священники разрешат тебе лечь в постель. Тебя только это привело ко мне. Ах ты, пьяная, самоуверенная, отвратительная, напыщенная, бесполая, ненормальная свинья!

И в этот момент полного крушения всех планов Гай вспомнил о своей крупной ссоре с Триммером.

Вирджиния повернулась, чтобы уйти от него. Гай сидел как окоченевший. В тишине, наступившей после того, как умолк ее резкий голос, раздался еще более резкий звук. Вирджиния уже ухватилась за ручку двери, но невольно замерла на месте. В третий раз за этот вечер телефонный звонок как бы проводил разграничительную черту между ними.

– Послушай, Краучбек, старина, я нахожусь, так сказать, в затруднении. Не знаю, как мне поступить. Я только что взял человека под строгий арест.

– Это очень опрометчивый поступок.

– Он штатский.

Штатских ты не имеешь права арестовывать.

– Вот об этом-то, Краучбек, как раз и говорит арестованный. Надеюсь, ты не намерен встать на его сторону.

– Вирджиния, не уходи!

– Что, что? Я не понял тебя, старина. Это Эпторп говорит. Ты что сказал, не идти?

Вирджиния ушла.

Эпторп продолжал:

– Это ты говорил или к нам вклинился кто-то еще? Послушай, дело здесь серьезное. Устава я, к сожалению, с собой не захватил. Потому я и прошу тебя помочь мне. Как, по-твоему, мне, наверное, надо выйти и попытаться найти сержанта и нескольких солдат для охраны арестованного на улице? Это не так-то легко в затемненном городе, старина. А может быть, мне просто передать этого парня гражданской полиции?.. Эй, Краучбек, ты слышишь меня? По-моему, ты не совсем ясно представляешь себе, что это вполне официальное обращение к тебе. Я звоню тебе как офицер вооруженных сил его королевского величества.

Гай положил трубку на аппарат и дал указание по телефону из спальни, чтобы в этот вечер его больше не беспокоили никакими звонками, за исключением, если это случится, звонка из шестьсот пятидесятого номера отеля.

Он лег в постель и около половины ночи провел в беспокойном полусне. Однако телефон больше не звонил.

На следующий день, встретив Эпторпа в поезде, Гай спросил его:

– Ну как, ты нашел выход из вчерашнего затруднения?

– Затруднения, старина?

– Ты же звонил мне, разве не помнишь?

– Звонил? Ах да, это по вопросу уставного положения… Я думал, ты сможешь помочь мне.

– Ну и как, ты решил эту проблему?

– Я уже забыл обо всем, старина. Все это уже миновало. – После небольшой паузы Эпторп продолжал: – Не вмешиваясь в твои личные дела, можно мне спросить, что произошло с твоими усами?

– Улетучились.

– Это видно. Я как раз об этом и спрашиваю.

– Я сбрил их.

– Да? Очень жаль. Они были к лицу тебе, Краучбек. Шли тебе, и очень здорово шли.

Согласно приказу, в Кут-эль-Амару следовало явиться к восемнадцати ноль-ноль 15 февраля.

Гай ехал по знакомой грязновато-серой местности. Морозы миновали, земля промокла, началась капель. Он проехал по темнеющим улицам Саутсанда. Окна в домах, еще не освещенные, зашторивали. Это возвращение Гая никак нельзя было назвать возвращением домой. Он чувствовал себя бездомным котом, который, полазив по крышам, крадучись возвращался назад, в темный угол среди мусорных ящиков, где мог зализать свои раны.

Саутсанд – это городок, в котором Гай найдет успокоение. Отель «Грэнд» и яхт-клуб приютят его. Джузеппе Пелеччи накормит и утешит его. Мистер Гудол воодушевит его. Дымка с моря и мокрый снег скроют его. Эпторп очарует его и незаметно уведет в далекие сады фантазии.

Охваченный унынием, Гай совсем забыл о семидневном плане Ритчи-Хука.

Лишь в более поздний период своей военной деятельности, когда Гай хорошо распознал этих одетых в военную форму и украшенных орденами государственных чиновников, приказы которых заставляют одних людей протыкать штыками других, когда Гай почувствовал, какие непреодолимые препятствия могут воздвигать эти чиновники на пути других, лишь после всего этого Гай по-настоящему оценил масштабы достижений бригадира и скорость, с которой он осуществлял свои планы. В настоящее же время Гай наивно предполагал, что один из высокопоставленных чинов просто сказал бригадиру, что именно он хотел изменить, дал соответствующие распоряжения, и дело было сделано. В действительности же удивлению Гая не было предела, ибо за семь дней Кут-эль-Амара преобразилась неузнаваемо.

Здесь уже не было ни майора Маккини, ни старого руководящего состава, ни прежних поставщиков провизии. Не было в Кут-эль-Амаре и Триммера. На доске объявлений висел документ, озаглавленный: «Личный состав, сокращение». В нем сообщалось, что Триммер лишен присвоенного ему временного офицерского чина. Вместе с Триммером были уволены еще два правонарушителя и молодой человек из центра формирования, фамилия которого была незнакома Гаю по той простой причине, что тот находился в самовольной отлучке в течение всего их пребывания в Саутсанде. Вместо них в Кут-эль-Амаре появилась группа кадровых офицеров, и среди них майор Тиккеридж. В шесть часов того первого вечера все собрались в столовой. Бригадир встал, чтобы представить сидящих позади него кадровых офицеров. Некоторое время он продержал аудиторию в напряжении, критически осматривая всех своим единственным оком. Затем он сказал:

– Джентльмены, вот офицеры, которые будут командовать вами в бою.

С этими словами ощущение стыда и уныние Гая исчезли, он снова наполнился чувством гордости. На какое-то время он перестал быть одиноким и бесполезным человеком, каким он так часто считал себя после раннего юношества, рогоносцем, никчемным, самодовольным. Теперь он был снова вместе с полком алебардистов, с их историческими ратными подвигами позади и огромными возможностями впереди. Он весь дрожал от воодушевления и физической бодрости, как будто его зарядили гальваническим током.

В своей речи бригадир объяснил новую организацию, объявил распорядок дня. Бригада уже приняла эмбриональную форму. Офицеры, имеющие временный чин, разделены на три батальонные группы по двенадцать человек в каждой, и каждая из этих групп подчинена майору и капитану, которые в конечном счете станут командиром и начальником штаба каждого батальона соответственно. Все офицеры будут на казарменном положении. Разрешение ночевать вне казармы, и только по субботам и воскресеньям, получат женатые офицеры. Все должны обедать в столовой по меньшей мере четыре раза в неделю.

– Вот и все, джентльмены. Мы встретимся снова за обедом.

Когда стажирующиеся офицеры вышли из столовой, они обнаружили, что за время их короткого отсутствия крышка от стола на каменной полке в зале заполнилась напечатанными на машинке листочками. Медленно разбираясь в официальных сокращениях, Гай прочитал, что он назначен во второй батальон и будет подчиняться майору Тиккериджу и капитану Сандерсу, с которым Эпторп так примечательно играл однажды в гольф. Вместе с Гаем в этот батальон были назначены Эпторп, Сарам-Смит, де Сауза, Ленард и еще семь человек – все из алебардийского казарменного городка. Гай и Эпторп снова перебрались в свою комнату «Пашендейль».

Позднее Гай узнал и о других переменах. Комнаты, бывшие до этого запертыми, теперь открыли. На двери одной из них появилась надпись: «Штаб бригады», и в ней находились начальник оперативно-разведывательной части и два писаря. В бывшем кабинете директора разместились три батальонные канцелярии. Здесь появились также начальник квартирмейстерской части (у него были кабинет и писарь), три батальонных старшины, алебардисты-повара, новые, более молодые алебардисты-денщики, три грузовые машины, легкий разведывательный автомобиль «хамберетт», три мотоцикла, водители и горнист. С восьми часов утра и до шести вечера непрерывно проводились строевые занятия, тренировки и лекции. Так называемые «дискуссии» предполагалось проводить во второй половине дня по понедельникам и пятницам. Занятия по теме «Ночные действия» – тоже два раза в неделю.

– Не знаю, как все это воспримет Дейзи, – заметил Ленард.

Позднее Гай узнал, что ею это было воспринято плохо: беременная и раздраженная, она уехала к своим родителям.

Большая часть молодых офицеров была озабочена. Эпторп, который еще в поезде сказал, что у него опять приступ «бечуанского живота», был озабочен больше, чем кто-либо.

– Меня беспокоит вопрос о моих вещах, – сказал он.

– А почему бы не оставить их в снятой тобой комнате? – спросил Гай.

– У командора? Довольно рискованно, старина, особенно в том случае, если нас неожиданно переведут куда-то. Я, пожалуй, лучше переговорю об этом с нашим квартирмейстером.

Позднее Эпторп поделился с Гаем результатами этих переговоров.

– Ты знаешь, квартирмейстер ничем не помог мне. Сказал, что очень занят. Он, кажется, подумал, что я говорю о лишней одежде. Посоветовал мне даже, когда мы будем жить в палатках, выбросить половину вещей. Он, наверное, один из этих мелких торговцев. Никогда не участвовал в походах и кампаниях. Я так и заявил ему, но он ответил, что служил рядовым в Гонконге. Гонконг! Тоже мне служба! Ведь это почти самое хорошее место во всей Британской империи. И об этом я сказал ему напрямик.

– А почему ты так беспокоишься о своих вещах, Эпторп?

– Э-э, дорогой друг, чтобы собрать их, потребовались многие годы.

– Да, но что у тебя там, в твоих чемоданах и коробках?

– Это, старина, не такой легкий вопрос, чтобы ответить на него одним словом.

В этот первый вечер все обедали в школьной столовой.

В десять тридцать вечера бригадир сказал:

– Ну что же, джентльмены, отправляйтесь на боковую. У меня еще есть работа. Надо разработать программу вашей подготовки.

Он повел весь свой штаб в комнату с надписью: «Штаб бригады». Гай слышал, как они расходились из этой комнаты в два часа ночи.

Разработанная бригадиром Ритчи-Хуком программа боевой подготовки не следовала никаким учебникам и наставлениям. Тактика, по его мнению, состояла в умении уничтожать противника. Об обороне давалось лишь поверхностное представление, и речь о ней шла лишь как о перестройке рядов в период между двумя кровавыми наступательными боями. Об отходе и отступлении не говорилось вообще. Атака и элемент внезапности решали все. Много туманных дней было проведено с картами и биноклями на окрестной пригородной местности. Иногда они «закреплялись» на прибрежных позициях и в решительной атаке заставляли обороняющегося «противника» отступать в горы, иногда сбрасывали воображаемых оккупантов с гор в море. Они окружали населенные пункты на холмистой местности и жестоко расправлялись с предполагаемыми вражескими обитателями. Иногда они просто сталкивались с «противником» в «бою» за шоссейную дорогу и сметали его со своего пути.

Гай обнаружил, что у него определенная склонность к такого рода военным действиям. Он легко читал карту и хорошо ориентировался на местности. В то время как городские ребята, подобно Сарам-Смиту, растерянно оглядывались вокруг и ничего не замечали, Гай всегда мог найти «мертвое пространство» и «прикрываемые пути подхода». Иногда они действовали поодиночке, иногда группами. Принимаемые Гаем решения обычно совпадали с решениями, рекомендованными штабом. Во время ночных учений, когда их высаживали на какую-нибудь незнакомую холмистую местность и по компасу давали направление к месту сбора, Гай обычно приходил на это место одним из первых. Одним словом, у тех, кто вырос в сельской местности, оказалось много преимуществ перед городскими. В «дискуссиях» Гай тоже отличался. Как правило, споры шли о различных, более запутанных и сложных аспектах искусства уничтожения противника. Предмет спора объявлялся заблаговременно с расчетом на то, что участники должны подумать над вопросом и тщательно изучить его. Когда наступал вечер, большинство слушателей клонило ко сну, и тогда технические термины и сокращения, которыми Эпторп с успехом пользовался в другое время, становились скучными и неинтересными. Гай же говорил четко и выразительно, замечая, что снова привлекает к себе внимание окружающих.

Оттепель сменилась ясной холодной погодой. Их снова стали вывозить на стрельбище Мадшор, но теперь уже под руководством бригадира. Это был период до создания «школ ближнего боя». Стрельбе боевыми патронами, как это было хорошо известно Гаю, придавалось не меньшее значение, и она проводилась с не меньшей осторожностью, чем салют огнем во время похорон. Так было всегда и везде, за исключением случаев, когда поблизости находился бригадир Ритчи-Хук.

Свистящие пули приводили бригадира в восторг и доводили до ребяческого легкомыслия. Он отправился на мишенный вал, чтобы организовать стрельбу навскидку. Отметчики неожиданно поднимали фигуры-мишени в разных местах и вызывали ураганный огонь по ним из пулеметов «брен». Бригадиру вскоре надоело это, он нацепил свою фуражку на трость и, пообещав по телефону соверен тому, кто попадет в нее, начал бегать по траншее, поднимая, опуская и покачивая трость. Никто не попал. Разгневавшись, бригадир неожиданно приподнялся над бруствером и крикнул:

– Эй вы, юнцы, стреляйте в меня!

Громко смеясь, он бегал по траншее с одного места на другое, то поднимая, то опуская голову, до тех пор, пока не устал, но в него никто не попал.

Это был период, когда боеприпасов не хватало. Пять патронов на человека – такой была обычная норма для одних стрельб. На стрельбах же, которыми руководил бригадир Ритчи-Хук, из всех пулеметов «брен» стреляли одновременно, непрерывно, их перегретые стволы с шипением опускались в ведро с водой, а сам бригадир в это время вел своих молодых офицеров на четвереньках перед линией мишеней, на несколько дюймов ниже свистящего потока пуль.

Поспешно просматриваемые Гаем газеты были полны сообщений о победах финнов. «Неуловимые лыжные отряды, – прочитал как-то Гай, – прочесывают мрачные арктические леса и изматывают механизированные советские дивизии. Русские плохо вооружены и недоедают. Английские войска, сдерживаемые лишь некоторыми дипломатическими осложнениями, находятся в пути для оказания помощи. Может статься, что русские – это всего только мираж. Маннергейм занимает в сердцах англичан место, завоеванное в 1914 году королем бельгийским Альбертом». Затем совершенно неожиданно оказалось, что финны потерпели поражение.

В кут-эль-амарской школе это несчастье никого, кажется, из равновесия не вывело. Что касается Гая, то эта новость усилила испытываемое им неприятное ощущение, которое он стремился подавить (и в корпусе алебардистов это ему чаще всего удавалось), ощущение того, что он участвует в войне, в которой мужество и справедливость не имеют никакого отношения к делу.

Эпторп сказал:

– У меня и без этого много забот.

Гай сразу же догадался, что напряженная личная драма Эпторпа, разыгравшаяся в дни Великого поста на фоне введенных бригадиром новых порядков и методов подготовки, получила новое развитие. В сущности, всю свою остроту эта драма приобрела в результате введения новых методов и порядков и в конечном счете сама явилась их кульминационной иллюстрацией.

Драма начала развиваться в первое воскресенье после введения новых порядков.

Во второй половине дня почти все аудитории и холлы кут-эль-амарской школы пустовали. Стажирующиеся офицеры или спали в своих комнатах наверху, или отправились в город. Гай сидел в холле на первом этаже и просматривал недельные газеты. Случайно бросив взгляд через зеркальное стекло окна, он неожиданно увидел, как к дому подъехало такси и как выскочивший из него Эпторп с помощью водителя вытащил из машины какой-то большой предмет квадратной формы и поставил его на крыльцо. Гай вышел и предложил Эпторпу свою помощь.

– Спасибо, я справлюсь один, – напряженно ответил Эпторп. – Я просто перевожу некоторые свои вещи.

– А куда ты собираешься поставить это?

– Я еще не решил окончательно. Но я вполне справлюсь один, спасибо.

Гай вернулся в холл, расположился у окна и стал праздно наблюдать за развитием событий. Темнело, читать становилось трудно, а солдат, который должен был зашторить окна, все еще не появлялся. Вскоре Гай увидел, как Эпторп, выйдя из парадной двери, крадучись, скользнул в вечерние сумерки и начал осторожно высматривать что-то в кустарнике. Гай наблюдал за ним, словно загипнотизированный, до тех пор, пока тот, примерно через десять минут, не возвратился. Дверь парадного входа находилась прямо напротив холла. Эпторп появился в ней задом, волоча за собой свой груз.

– Может быть, я все-таки могу помочь тебе? – спросил Гай.

– Нет, нет, спасибо.

На площадке под лестницей, ведущей на второй этаж, был большой чулан. Эпторп не без труда затолкал свой груз в него. Затем он снял перчатки, шинель и фуражку, подошел с безразличным видом к камину и сказал:

– Командор передает тебе привет. Говорит, что скучает по нас там, в клубе.

– Ты был в яхт-клубе?

– Не совсем. Я просто заскочил к старику, чтобы взять кое-что.

– Взять тот предмет, который ты привез?

– Э-э, да, фактически этот предмет.

– Это что-нибудь сугубо личное, Эпторп?

– Нечто, не представляющее общего интереса, старина. Никакого общего интереса.

В этот момент в холл вошел дневальный алебардист, чтобы зашторить окна.

– Смидерс! – обратился к нему Эпторп.

– Да, сэр?

– Ваша фамилия Смидерс, да?

– Нет, сэр, Крок.

– Ну неважно. Я хотел спросить вас о помещениях в задней части дома.

– Да, сэр?

– Мне нужно маленькое помещение или какая-нибудь кладовая. Подошла бы, например, кладовка садовника, или душевая, или молочная кладовка – что-нибудь в этом роде. Есть такие помещения?

– Вам это нужно на короткое время, сэр?

– Нет, нет, нет. На все время, пока мы здесь.

– Я уверен, сэр, что это не в моем ведении. Надо спросить у начальника квартирмейстерской части.

– Ну ладно. Я просто поинтересовался.

Когда дневальный ушел, Эпторп продолжал:

– Глупый парень. Я почему-то все время думал, что его фамилия Смидерс.

Гай снова принялся за газеты. Эпторп сел напротив и уставился на свои ботинки. Через некоторое время он встал, прошел к чулану, сунул голову в дверь, потом снова закрыл ее и вернулся на свой стул.

– Держать там эту вещь, по-моему, можно, а вот пользоваться ею там, наверное, нельзя, правда?

– Почему нельзя?

– Гм, как же я смогу?

Наступила пауза, во время которой Гай прочитал статью о непроходимости болот Миккели. (Это были пока еще ничем не омраченные дни до поражения Финляндии.)

Затем Эпторп сказал:

– Я думал, что найду место для этой вещи в кустарнике, но ведь кустарник просматривается куда больше, чем я предполагал.

Гай ничего не сказал на это и перевернул страницу «Тэблета». Было ясно, что Эпторп горит желанием раскрыть свою тайну и наверняка поступит так с минуты на минуту.

– Идти к квартирмейстеру нет никакого смысла. Он не поймет меня. Да и кому бы то ни было объяснить это не так-то легко. – Затем, после еще одной паузы, Эпторп добавил: – Если уж тебе так нужно знать, это мой «гром-бокс».

Признание Эпторпа превзошло все ожидания Гая. Он предполагал, что это могли быть продукты питания, что-нибудь относящееся к медицине, огнестрельное оружие; в лучшем случае он надеялся услышать о какой-нибудь экзотической обуви.

– А мне можно взглянуть на него? – почтительно спросил Гай.

– Не вижу причин, почему бы тебе не взглянуть, – ответил Эпторп. – Собственно, я так и полагал, что это заинтересует тебя: очень тонкая работа, образец, каких больше не производят. Да и слишком дорогой, по-моему.

Эпторп направился к чулану и вытащил из него свое сокровище – обшитый медью дубовый ящик кубической формы.

– В самом деле, это прямо-таки замечательная работа, – еще раз похвалился он.

Он поднял крышку «гром-бокса», и Гай увидел механизм из тяжелого медного литья и узорчатой керамики работы крупных мастеров времен Эдуардов VI и VII. На внутренней стороне крышки была пластинка с надписью: «Автономный химический клозет фирмы Коннолли».

– Ну, что ты скажешь на это? – спросил Эпторп.

Гай затруднялся найти подходящие слова, чтобы похвалить этот экспонат.

– Совершенно очевидно, что эту вещь хорошо берегли, – сказал он.

Казалось, Гай подобрал удачные слова. Эпторп остался доволен.

– Я получил это от верховного судьи в тот год, когда правительственные здания в Каронге оборудовали канализацией. Дал ему пять фунтов за эту вещь. Сомневаюсь, что теперь ты сможешь найти такую даже за двадцать фунтов. Мастеров, способных сделать такую штуку, теперь и днем с огнем не отыщешь.

– Ты, должно быть, очень гордишься ею?

– Конечно.

– Но я не совсем понимаю, зачем она нужна тебе здесь.

– Не понимаешь, старина? – лицо Эпторпа, выражавшее до этого наивное торжество от сознания, что он владелец этой уникальной вещи, стало теперь забавно серьезным и глупым. – Неужели не понимаешь?! А ты слышал когда-нибудь о такой довольно неприятной штуке, как триппер, Краучбек?

– Что ты говоришь! – воскликнул ошеломленный Гай. – Это неприятнейшая вещь. Очень жаль, дорогой. А мне и в голову не пришло. Наверное, ты подхватил его прошлой ночью в Лондоне, когда был пьян. А ты у врача-то был с этим делом? Тебе ведь необходимо специальное лечение в госпитале.

– Нет, нет, нет! Я не подхватывал никакого триппера!

– А кто же тогда?

– Сарам-Смит, например.

– А как ты узнал?

– Я не узнал. Я просто выбрал Сарам-Смита в качестве примера. Он как раз такой недоразвитый идиот, который может подхватить что угодно. Да и любой из них может. А я никоим образом не намерен рисковать.

Эпторп закрыл крышку «бокса» и снова задвинул все под лестницу. Усилие, с которым он сделал это, казалось, рассердило его.

– И знаешь что, старина, – продолжал он, – мне не очень нравится, как ты только что разговаривал со мной, обвиняя меня в том, что я подхватил триппер. Это ведь довольно серьезное обвинение.

– Извини. Это вполне естественная ошибка в таких условиях.

– Для кого-нибудь естественная, но не для меня, старина. К тому же мне не совсем понятно, что ты имеешь в виду под «условиями». Я никогда не бываю пьян. Я почему-то думал, что ты должен был заметить это. Навеселе при случае могу быть, но пьяным – никогда! Это такое дело, от которого я держусь подальше. Мне слишком много пришлось повидать и перенести из-за этого.

На следующий день Эпторп, поднявшись с рассветом, сразу же начал обследовать подсобные помещения вне дома и еще до завтрака обнаружил пустой сарайчик, в котором хозяйственники школы, видимо, хранили битый и другой спортивный инвентарь. В этом сарайчике с помощью алебардиста Крока он и установил свой химический клозет. Туда-то он и ходил, к своему немалому удовольствию, в течение нескольких последовавших мирный дней. Беспокойное время настало для Эпторпа через два дня после поражения Финляндии.

Возвратившись с занятий по уничтожению «противника» на холмистой местности и позавтракав с довольно большим опозданием, Гай расположился в кресле в предвкушении получасового отдыха. Неожиданно к нему подошел Эпторп. На нем прямо-таки лица не было.

– Краучбек, на пару слов.

– Пожалуйста.

– Тет-а-тет, если не возражаешь.

– Возражаю. А в чем дело?

Эпторп настороженно огляделся. В холле все, казалось, были заняты своим делом.

– Ты пользовался моим «гром-боксом»?

– Нет, не пользовался.

– Кто-то воспользовался им.

– Что ж, только не я.

– Но, кроме тебя, о нем никто не знает.

– А алебардист Крок?

– Он не посмел бы.

– Я тоже не посмел бы, дорогой друг.

– Это твое последнее слово?

– Да.

– Хорошо. Но в будущем я подкараулю и узнаю, кто это.

– Я бы тоже поступил так.

– Это серьезное дело, ты знаешь. Граничит с мелким воровством. Химикалии стоят не дешево.

– Сколько же стоит одна порция?

– Дело не в деньгах. Дело в принципе.

– И в риске подцепить что-нибудь?

– Совершенно верно.

Всякую свободную минуту в течение двух последовавших дней Эпторп проводил в кустах около сарайчика, подкарауливая свою жертву. На третий день он отвел Гая в сторону и сказал:

– Краучбек, я должен извиниться перед тобой. Это не ты пользовался моим «гром-боксом».

– Я был уверен в этом.

– Да, но согласись, больше мне подозревать было некого. Так или иначе, но теперь я узнал, кто это. Положение очень сложное.

– Это не Сарам-Смит?

– Нет. Дело намного сложнее. Это бригадир.

– Ты считаешь, что у него триппер?

– Нет. Это маловероятно. Слишком светский человек. Но возникает вопрос: что мне следует теперь предпринять?

– Ничего.

– Но это же дело принципа. Несмотря на то что он мой прямой начальник, прав пользоваться моим химическим туалетом у него не больше, чем прав носить мои ботинки.

– Да-а. Но я, например, дал бы бригадиру свои ботинки, если бы они понадобились ему.

– Возможно. Но в таком случае, извини меня за откровенность, ты не очень-то заботишься о своих ботинках, не так ли, старина? Так или иначе, но ты, стало быть, считаешь, что я должен покориться без каких-либо возражений?

– По-моему, ты поступишь невероятно глупо, если не покоришься.

– Все это надо хорошенько взвесить. Как, по-твоему, следует ли мне обратиться по этому вопросу к начальнику штаба?

– Нет, не следует.

– Возможно, ты и прав.

На следующий день Эпторп доложил:

– Дело приняло еще худший оборот.

Гай так много думал об эпторповском химическом клозете, что сразу же догадался, что именно имеет в виду Эпторп.

– Новые незваные посетители?

– Нет, не это. Сегодня утром, когда я выходил из сарайчика, бригадир шел в него. Он посмотрел на меня очень странно. Ты, наверное, заметил, что иногда у него очень пристальный и неприятный взгляд. Так вот, он посмотрел на меня так, как будто хотел сказать: «Тебе здесь нечего делать».

– Он человек дела, – сказал Гай, – поэтому тебе долго ждать не придется. Тем или иным образом, но он даст тебе знать, каково его мнение на этот счет.

Весь день Эпторп был не в своей тарелке. Его ответы на вопросы по тактике были необдуманными, решения по возникавшим проблемам – нелепыми. День выдался очень холодный. Всякий, даже самый короткий, перерыв в занятиях он использовал для дежурства поблизости от сарайчика. Он пропустил чай и возвратился только тогда, когда до вечерней лекции оставалось десять минут. Нос у него покраснел, щеки посинели.

– Ты заболеешь, если дело и дальше пойдет так, – сказал Гай.

– Оно не может пойти дальше, – возразил Эпторп. – Произошло самое худшее.

– Что именно?

– Пойдем посмотрим. Я ни за что не поверил бы, если бы не видел все собственными глазами.

Они вышли в вечернюю темноту.

– Это случилось всего пять минут назад, – продолжал Эпторп. – Я начал дежурить здесь сразу после чая и промерз до самых костей, поэтому под конец начал прохаживаться. Мимо меня прошел бригадир. Я поприветствовал его. Он ничего не ответил. Потом он воспользовался «гром-боксом» прямо на моих глазах. Потом он снова прошел мимо меня, я опять поприветствовал его, а он, я это хорошо видел, улыбнулся. И ты знаешь, Краучбек, это была сатанинская улыбка.

Они подошли к сарайчику. Гай заметил на двери что-то большое и белое. Эпторп направил на дверь луч карманного фонарика, а Гай увидел аккуратно выведенную надпись: «Всем чинам ниже бригадира вход запрещен».

– Он, наверное, специально заказывал эту надпись одному из писарей, – гневно проговорил Эпторп.

– Да, это ставит тебя в весьма затруднительное положение, правда? – сказал Гай.

– Я подам в отставку.

– По-моему, в военное время это невозможно.

– Тогда попрошу перевести меня в другой полк.

– Мне будет скучно без тебя, Эпторп, намного больше, чем ты, возможно, предполагаешь. Так или иначе, но через две минуты – лекция. Давай пойдем.

Лекцию читал сам бригадир. Мины-сюрпризы, оказывается, занимали все более важное место в действиях дозоров на Западном фронте. Бригадир рассказал о натяжных проволоках взрывателей и о самих взрывателях противопехотных мин, подробно описал, как однажды придумал привязать мину-сюрприз к козе и отправить ее в лагерь бедуинов. Он редко бывал энергичнее и словоохотливее, чем на этой лекции.

Вечер этого дня был одним из тех, на которые не планировалось ни дискуссий, ни ночных занятий, когда желающие могли поэтому обедать вне пределов школы.

– Давай пойдем в «Гарибальди», – предложил Эпторп. – Я не хочу сидеть за одним столом с этим человеком. А ты пообедаешь со мной как мой гость.

В «Гарибальди» лицо Эпторпа, овеваемое парами густого супа из риса и овощей, обрело более жизненный цвет, а когда он еще и подкрепился несколькими рюмками бароло, отчаяние совсем пропало и Эпторп сделался необычно храбрым. Пелеччи наклонился очень низко, когда Эпторп пересказывал историю о нарушении его законных прав. Разговор для Пелеччи был малопонятным. «Гром-бокс» – изобретение этого способного офицера, незаконно присвоенное старшим офицером, было явно каким-то новым важным оружием.

– Я не думаю, что обращение в армейский совет приведет к каким-нибудь положительным результатам, – сказал Эпторп. – А как, по-твоему?

– По-моему, не приведет.

– В таком деле, как это, полной непредубежденности от них ожидать нельзя. Я не утверждаю, что будет иметь место безусловная предвзятость, но ведь в конечном итоге они бесспорно заинтересованы в том, чтобы поддержать авторитет старших, если это в их силах. Стоит им только обнаружить малейшую возможность, малейшую зацепку…

– А ты считаешь, что в твоем деле есть такие зацепки?

– Откровенно говоря, старина, считаю, что есть. В офицерском суде чести дело, конечно, было бы истолковано по-другому, но нельзя не признать вполне законным то обстоятельство, что бригадир имеет право запретить вход в любые предоставленные бригаде помещения или постройки. Нельзя опровергнуть и тот факт, что я установил свой «гром-бокс» в сарайчике без разрешения. Именно за это и может уцепиться армейский совет.

– Конечно, это вопрос спорный, – согласился Гай. – Поскольку «гром-бокс» предназначен теперь для бригадирского чина, прикасаться к нему не имеет права никто, кроме бригадира.

– Ты совершенно прав, Краучбек. Попал в самую точку, – Эпторп с искренним восхищением посмотрел на Гая вытаращенными глазами. – Ты знаешь, бывают такие моменты, когда решение проблемы буквально крутится в голове. Я долго обдумывал это дело, прикидывал его и так, и сяк, пока не почувствовал, что заболел от умственного напряжения. Вот тогда-то я и понял, что мне необходимо мнение постороннего человека, необходимо мнение человека, который лично не вовлечен в это дело. Я не сомневаюсь, что рано или поздно я и сам пришел бы к такому же решению, но мне, возможно, пришлось бы мучительно размышлять над проблемой добрую половину ночи. Я очень признателен тебе и в большом долгу перед тобой, старина.

Им принесли новые блюда и поставили новые бутылки вина. Джузеппе Пелеччи находился в полной растерянности. «Гром-бокс», как ему теперь казалось, – это кодовое имя какого-то важного политика, не имеющего военного чина и пребывающего в данном районе скрытно. Пелеччи передаст эту информацию в таком виде, в каком получил ее сам: за что купил, за то и продаст. Более просвещенные и пытливые руководители должны будут разобраться и понять, что к чему. Сам же Пелеччи вовсе не претендует ни на какое повышение. Ему вполне достаточно выгоды, которую он извлекает из ресторана. Он сам создал хорошую репутацию своему заведению. Заниматься решением политических проблем ему надоело, а уж о сражениях и говорить нечего – он просто боялся их. Он и приехал-то сюда главным образом для того, чтобы уклониться от военной службы.

– А потом специальный zabaglione[39], джентльмены.

– Да, да, давайте, – согласился Эпторп. – Давайте все, что у вас есть, – и, повернувшись к Гаю, добавил: – Имей в виду, что я угощаю тебя – обед за мой счет.

Гай имел это в виду с самого начала. «Это напоминание, – подумал он, – было не чем иным, как бестактным выражением признательности». В действительности это была хитрая просьба об оказании дальнейших услуг.

– Я считаю, что в юридических аспектах дела мы разобрались очень хорошо, – продолжал Эпторп. – Но теперь встает вопрос о том, как действовать. Каким путем нам изъять «гром-бокс» из сарайчика?

– Таким же, каким ты внес его туда, по-моему.

– Это не так просто, старина. Мы имеем дело с переплетением всяких осложнений. В сарайчик его внесли алебардист Крок и я. Как же мы можем вынести его оттуда, не нарушив запрещения? Не могу же я приказать солдату совершить незаконное действие. Об этом нельзя забывать. К тому же мне просто не хотелось бы просить его. Он участвовал во всем этом деле с явной неохотой.

– А нельзя ли заарканить этот твой «гром-бокс» через открытую дверь?

– Очень рискованно, старина. Да и аркан-то мой где-то среди других вещей у командора.

– А нельзя ли вытянуть его оттуда магнитом?

– Ты что, Краучбек, пытаешься превратить все в шутку?

– Я просто высказал предложение.

– Не очень-то практичное, позволь тебе заметить. Нет. Кто-то должен войти в сарайчик и вынести его оттуда.

– Несмотря на то, что вход воспрещен?

– Кто-нибудь из тех, кому это запрещение неизвестно, или по крайней мере тот, об осведомленности которого о том, что вход в сарайчик воспрещен, бригадиру неизвестно. Если его и застанут на месте, он может сказать, что в темноте надписи не заметил.

– Ты имеешь в виду меня?

– По-моему, ты более или менее подходящая кандидатура, верно, старина?

– Ну что же, я не возражаю.

– Молодцом! – произнес Эпторп с большим облегчением.

Они пообедали. Эпторп проворчал что-то по поводу счета, но оплатил его. Затем они возвратились в Кут-эль-Амару. Поблизости никого не было. Эпторп стоял на страже, а Гай без особого труда выволок автономный клозет из сарайчика наружу.

– А теперь куда? – спросил он.

– В этом-то весь вопрос. Куда лучше всего, по-твоему?

– В отхожее место.

– Послушай, старина, менее подходящее время и место для шуток трудно придумать.

– Я просто размышлял категориями наблюдений Честертона: «Где лучше всего спрятать лист? На дереве».

– Я не совсем понимаю тебя, старина. На дереве будет крайне неудобно со всех точек зрения.

– Да, но давай не понесем его далеко. Он чертовски тяжелый.

– Когда я занимался поиском, то видел вон там кладовку садовника.

Они снесли автономный клозет в кладовку, находившуюся в пятидесяти ярдах от сарайчика. Кладовка была менее удобна, чем сарайчик, но Эпторп сказал, что как-нибудь устроится и там. Когда они возвращались после этой операции, Эпторп остановился на тропинке и произнес с необыкновенной теплотой в голосе:

– Я никогда не забуду, что ты сделал сегодня вечером, Краучбек. Огромное тебе спасибо.

– А тебе спасибо за обед.

– А этот итальяшка здорово постарался для нас, правда?

Пройдя еще несколько шагов, Эпторп опять остановился и сказал:

– Послушай, старина, если ты хочешь, то тоже можешь пользоваться «гром-боксом», я не возражаю.

Это был кульминационный момент душевного волнения; исторический момент, если Гай оценил бы его; момент, когда в сложных отношениях между ними Эпторп был ближе, чем когда-либо, к любви и полному доверию. Но он миновал так же, как подобные моменты у англичан минуют всегда.

– Ты очень великодушен, Эпторп, но меня вполне устраивает тот, которым пользуются все.

– Ты уверен?

– Да.

– Ну что ж, пусть будет так, – согласился Эпторп с заметным облегчением.

Так Гай сохранил благосклонность Эпторпа к себе и стал совместным с ним хранителем «гром-бокса».

В ретроспективе последние недели марта превратились в сагу об автономном химическом клозете. Эпторп был настолько поглощен связанными с ним перипетиями, что совершенно забыл о первоначальных мотивах установки этого достижения человеческого разума.

Страх перед инфекционным заболеванием больше не служил основной движущей силой в его действиях. На карту было поставлено только его право на собственность. Ожидая построения на занятия утром следующего дня после первого переноса клозета, Эпторп отвел Гая в сторону. Их новые товарищеские отношения опирались отныне не только на искреннюю доброту и сердечность; тот и другой стали теперь неразлучными соучастниками конспиративных мероприятий.

– Он все еще там, на месте.

– Хорошо.

– Никто даже не тронул его.

– Отлично.

– По-моему, старина, при таких обстоятельствах в присутствии посторонних нам надо поменьше бывать вместе и поменьше говорить друг с другом.

Позднее, когда они шли в столовую на второй завтрак, Гай с удивлением почувствовал, что кто-то из общей толпы пытается незаметно ухватить его за руку. Гай оглянулся и увидел рядом с собой Эпторпа, который, умышленно отвернувшись, демонстративно разговаривал с капитаном Сандерсом. В следующий момент Гай почувствовал, как Эпторп сует ему в руку свернутую в комочек записку.

Эпторп выбрал для себя место за столом как можно дальше от Гая. Гай развернул бумажку и прочитал: «Надпись с сарайчика снята. Безоговорочная капитуляция?»

Обсуждать это событие в последовавшие часы Эпторп, видимо, считал небезопасным. Лишь к вечеру, перед чаем, он сказал:

– Я не думаю, что у нас есть причины для беспокойства. Бригадир, по всей вероятности, признал свое поражение.

– На него это совсем не похоже.

– О, он беспринципный, и от него можно ожидать всего, чего угодно. Я знаю это. Но ведь не может же быть, чтобы он был совершенно лишен чувства собственного достоинства.

Гай не стал разочаровывать Эпторпа и портить ему радостное настроение, однако вопрос о том, одинаковое ли у этих двух враждующих людей представление о чувстве собственного достоинства, оставался открытым. На следующий день выяснилось: далеко не одинаковое.

Эпторп пришел на строевые занятия (в соответствии с новым распорядком получасовое строевое занятие и физическая тренировка проводились ежедневно) с искаженным от ужаса лицом. Он встал в строй рядом с Гаем. Снова незаметное для других пожатие пальцев – и Гай почувствовал, что в его руку вложена записка. Он прочитал ее при первой же возможности, когда подали команду «Вольно». Эпторп в это время нарочито отвернулся. В записке говорилось: «Должен поговорить с тобой наедине при первой возможности. Дело приняло угрожающий оборот».

Возможность предоставилась в середине первой половины дня.

– Этот человек просто сошел с ума. Опасный, могущий быть признанным невменяемым маньяк. Я не знаю, что мне теперь делать.

– Что же он сделал на этот раз?

– Я был из-за него на волосок от смерти, вот что он сделал. Если бы я не надел стальную каску, то не стоял бы сейчас здесь и не разговаривал бы с тобой. Он долбанул меня огромным, до краев наполненным землей цветочным горшком с завядшей геранью. Прямо по макушке. Вот что он сделал сегодня утром.

– Он что же, бросил его в тебя?

– Нет. Он пристроил его на верхней части двери в кладовке садовника.

– А почему на тебе оказалась каска?

– Инстинкт, старина. Чувство самосохранения…

– Но ты же сказал вчера вечером, что, по-твоему, всему этому делу пришел конец. А ты что, Эпторп, всегда сидишь на своем «гром-боксе» в каске?

– Все это не имеет никакого отношения к делу. Главное здесь в том, что этот человек просто совершенно безответствен. Это имеет очень большое значение для любого в его положении, да и в нашем тоже. Может настать такое время, когда наша жизнь будет в его руках. Что я должен теперь делать?

– Смени место «гром-бокса» еще раз.

– И никому не докладывать о происшедшем?

– Нельзя же упускать из виду твое чувство собственного достоинства.

– Ты хочешь сказать, что есть люди, которым это может показаться смешным?

– Даже ужасно смешным.

– Проклятие! – сказал Эпторп. – Я совсем не подумал об этой стороне вопроса.

– Мне хотелось бы услышать правду о каске, Эпторп.

– Ну что ж, если ты считаешь, что должен знать это, знай – я носил ее последнее время. По-моему, это объясняется тоской по дому, старина. Каска создает ощущение, как будто над тобой не пустое пространство, а что-то материальное. Не знаю, поймешь ли ты меня. Мой автономный химический клозет становится от этого более уютным.

– Ты и выходишь оттуда в каске?

– Нет. Я снимаю ее и беру под мышку.

– А когда ты ее надеваешь: до или после того, как спустишь штаны? Мне важно знать это.

– Обычно на пороге. К счастью, и сегодня утром я надел ее на пороге. Но знаешь, старина, я в самом деле никак не пойму тебя. К чему весь этот интерес?

– Я должен живо представить себе всю картину, Эпторп. Когда мы состаримся, воспоминание о подобных вещах будет нашим главным утешением.

– Послушай, Краучбек, временами мне кажется, что ты говоришь обо всем этом так, как будто считаешь это дело смешным.

– Пожалуйста, не думай так, Эпторп. Умоляю, думай что угодно, но только не это.

Однако подозрения не покинули Эпторпа и после этого немногословного примирения. Ему и хотелось бы обидеться, да он не рискнул. Он имел дело с безжалостным и изобретательным противником, и это вынуждало его держаться поближе к Гаю. В противном случае Эпторпа ожидало только поражение.

– Итак, каков же наш следующий шаг? – спросил он.

Вечером этого дня они прокрались к кладовке садовника, и Эпторп, включив свой карманный фонарик, молча показал Гаю разбитые черепки, развалившиеся комки земли и завядшую герань – свидетельства этого страшного утреннего происшествия. Не говоря ни слова, они подняли «гром-бокс» и перенесли, как и договорились предварительно, на его первоначальное место, в сарайчик для спортивного инвентаря.

На следующий день бригадир пришел на первое утреннее построение.

– Наставление по боевой подготовке армии номер двадцать четыре, как вам, без сомнения, известно, – сказал он, – рекомендует проводить игры, имеющие своей целью развитие наблюдательности и умения всесторонне использовать местность. Сегодня, джентльмены, вы проведете такую игру. Где-то поблизости на окружающей нас местности спрятан старомодный, вышедший из употребления походный сортир, который, без сомнения, брошен здесь бывшими обитателями этого места как совершенно бесполезная вещь. По внешнему виду это простой квадратный ящик. Действуйте поодиночке. Кто первый найдет его, сразу же доложить мне. Разойдись!

– Его наглость потрясает меня, – сказал Эпторп. – Краучбек, ты охраняй сарайчик, а я отвлеку офицеров.

Эпторп был полон новых сил. Он чувствовал себя в этот момент хозяином положения. Он намеренно большими шагами отправился в район угольных бункеров и складов жидкого топлива. Бригадир, как и следовало ожидать, пошел через некоторое время в ту же сторону. Гай направился окольным путем к сарайчику и стал медленно ходить вокруг него. К сарайчику дважды приближались другие офицеры, но Гай в обоих случаях отвлекал их словами: «Я только что заглядывал туда. Сарайчик пуст».

Вскоре прозвучал сигнал горниста, призывающий возвращаться назад. Бригадир принял доклад о безуспешных поисках, уселся на свой мотоцикл и укатил, бросив вокруг зловещий, угрожающий взгляд, но не сказав ни слова. В школе в этот день он больше не появлялся.

– Расстроился, что ничего не вышло, старина, – удовлетворенно сказал Эпторп.

Однако на следующий день на двери сарайчика снова появилась надпись: «Всем чинам ниже бригадира вход запрещен».

Как Гай и предвидел, суматошные дни и вечера того марта, дни этой забавной игры в прятки, стали для него своеобразным источником бодрости и душевного успокоения, однако в ретроспективном плане подробности чередовавшихся уловок и контруловок из памяти, разумеется, выветрились. Гаю никогда больше не приходилось вдыхать аромат влажных лавровых листьев или пробираться между колючих сосновых ветвей без того, чтобы не вспомнить эти ночные вылазки с Эпторпом и пережитое на следующий день чувство торжества или разочарования. Но точная последовательность эпизодов и даже их количество в памяти не сохранились. Они затерялись среди более поздних, не столь ребяческих событий.

Кульминационного развития события достигли в Страстную неделю, когда курс боевой подготовки в Кут-эль-Амаре подошел к концу. Бригадир в течение трех дней находился в Лондоне, занятый выяснением дальнейшей судьбы стажирующихся офицеров. Автономный химический клозет Эпторпа стоял на углу спортивной площадки, вне какого-либо помещения, но хорошо замаскированный между ветвистым вязом и большим катком. Здесь, никем в течение трех дней не тревожимый, Эпторп пользовался безоговорочным правом собственности на свой «гром-бокс».

Бригадир возвратился из Лондона в подозрительно хорошем настроении. Он побывал в магазине игрушек и приобрел в нем стаканчики-сюрпризы. Когда их поднесешь ко рту, они становятся дырявыми, и все содержимое выливается на подбородок пьющего. Перед обедом бригадир незаметно расставил стаканчики на столах, чтобы подшутить над офицерами. После обеда все довольно долго играли в лото. Когда бригадир выкликнул последний номер, он обратился ко всем офицерам.

– Джентльмены, – сказал он, – все, кроме начальника штаба и меня, с завтрашнего дня находятся в отпуске. Мы снова встретимся в полевом лагере, расположенном в одной из долин южной части Шотландии, где будет вполне достаточно места, чтобы применить на практике приобретенные здесь знания. Подробности вашего перебазирования и устройства на новом месте будут указаны в документах на доске объявлений сразу же, как только их подготовит начальник штаба. Обратите особое внимание на пункт, в котором разъясняется, что количество личных вещей офицера ограничивается определенными пределами, установленными военным министерством. Рекомендации этого пункта подлежат неукоснительному выполнению. Вот, кажется, и все, что я хотел сказать, так ведь, начальник штаба? Впрочем, нет, подождите, есть еще одно дело. Вы все сейчас одеты не по форме. С сегодняшнего дня вам присвоен новый чин. Прежде чем уехать отсюда, всем необходимо приколоть на погоны по второй звездочке.

В этот вечер в комнатах стажирующихся офицеров то и дело слышалась сочиненная Ленардом песенка:

– Послушай-ка, – обратился Гай к Эпторпу, – твои личные вещи наверняка выйдут за пределы дозволенного количества.

– Я знаю, старина. Меня это очень беспокоит.

– А главное – куда девать твой «гром-бокс»?

– Я найду место для него. Какое-нибудь совершенно безопасное место. Тайник или надежное хранилище. Надо спрятать его где-нибудь так, чтобы быть в полной уверенности, что он будет лежать на месте до моего возвращения после окончания войны.

Веселые звонкие голоса донеслись в комнату с надписью: «Штаб бригады», в которой трудились бригадир и начальник штаба.

– Эти голоса напомнили мне, – сказал бригадир, – что меня ждет еще одно дело вне стен этого дома.

Утром следующего дня, когда солнечный луч коснулся незашторенного окна в комнате «Пашендейль», Эпторп был уже на ногах и ножницами для ногтей прокалывал дырочки на погонах» для новых звездочек. Через несколько минут Эпторп стал лейтенантом. В это утро расставания Эпторп ничего не сказал и не сделал такого, что можно было бы отнести к категории имеющего важное значение. Последнее действие Эпторпа, перед тем как выйти из комнаты, было сугубо дружественным: он предложил Гаю пару звездочек, которые достал из аккуратной кожаной коробки для запонок. Гай заметил при этом, что в коробочке много различных украшений, в том числе и короны для погон старшего офицерского состава. Затем, еще до того как Гай кончил бриться, Эпторп, одетый теперь по форме и со стальной каской под мышкой, вышел из комнаты и направился в угол спортивной площадки.

До угла площадки было не более фарлонга[40]. Минут через пять школьное здание Кут-эль-Амары задрожало от сильнейшего взрыва. В комнатах-спальнях раздалось несколько тревожных возгласов: «Воздушное нападение!», «Всем в укрытие!», «Надеть противогазы!».

Гай застегнул на себе ремень и поспешил на улицу – туда, где, как ему казалось, произошла катастрофа. Над спортплощадкой вились клубы дыма. Гай пересек площадку. Сначала никаких признаков Эпторпа видно не было. Затем Гай увидел его: прислонившись к вязу, с каской на голове, Эпторп рассеянно шарил по пуговицам на своих штанах и с ужасом взирал на разбросанные вокруг обломки.

– Послушай, Эпторп, ты не ранен?

– Кто это? Краучбек? Я не знаю. Я просто ничего не знаю, старина.

От автономного химического клозета остались только куча дымящихся деревянных обломков, медные краники и трубочки, разлетевшийся во все стороны розоватый химический порошок и большой осколок надтреснутого фарфора.

– Что случилось?

– Не знаю, старина. Только я уселся, как последовал ужасный взрыв… и я оказался на четвереньках вон там, на траве.

– Тебя ранило? – спросил Гай еще раз.

– Шоковое состояние, – ответил Эпторп. – Я ничего не чувствую.

Гай осмотрел обломки тщательнее. Что произошло, Гай ясно понял, вспомнив отдельные места из последней лекции бригадира.

Эпторп снял стальную каску, надел фуражку, одернул на себе форму, пощупал рукой плечи и убедился, что новые звездочки на месте. Он еще раз взглянул на все, что осталось от его «гром-бокса».

«Mot juste»[41], – подумал Гай.

Эпторп, казалось, был слишком ошеломлен, чтобы горевать о потере.

Гаю не пришли в голову никакие слова утешения.

– Давай-ка лучше пойдем завтракать.

Они молча повернулись и пошли к дому.

Эпторп шел по влажному игровому полю, шатаясь, неуверенно, устремив взгляд в невидимую точку впереди себя.

На ступеньках крыльца он остановился и оглянулся назад.

В произнесенном им надгробном слове было больше трагичности, чем горечи:

– Уничтожил!

На Страстную неделю Гай собрался было поехать в Даунсайд, но затем передумал и отправился в Мэтчет. Отель «Морской берег» был все еще переполнен, но шума и оживления теперь уже не было. Администрация и обслуживающий персонал стали придерживаться очень простого правила: делать меньше, чем они делали раньше, и получать за это значительно большую плату. В холле висела доска для объявлений. Если не считать, что объявления обычно начинались со слов: «Уважаемые гости, напоминаем вам…», «Уважаемые гости, просим вас…», «Уважаемые гости, сообщаем вам…», то они до смешного походили на военные приказы, и в каждом из них сообщалось о каком-нибудь небольшом сокращении удобств.

– Мне кажется, что здесь с каждым днем становится все хуже и хуже, – заметил Тиккеридж, ставший теперь подполковником.

– Я уверен, они делают все, что возможно, – сказал мистер Краучбек.

– Они даже цены на все повысили.

– По-моему, они сталкиваются во всем с огромными трудностями.

По великим постам мистер Краучбек неизменно воздерживался от вина и табака, однако на его столе по-прежнему всегда стоял графин с портвейном, и чета Тиккериджей каждый вечер пользовалась возможностью отведать вина.

Когда вечером в четверг на Страстной неделе Гай и его отец стояли на ветру у парадной двери отеля, а Феликс резвился в темноте где-то рядом, мистер Краучбек сказал:

– Я очень рад, что ты попал в батальон Тиккериджа. Он такой хороший человек. Его жена и маленькая девочка ужасно скучают по нему… Он говорит, что тебя, вероятно, назначат командиром роты.

– Вряд ли. По-моему, в лучшем случае меня назначат заместителем командира роты.

– Он сказал, что ты получишь роту. Он очень хорошего мнения о тебе. Я очень рад. А ты носишь тот медальон?

– Да, конечно, ношу.

– Я очень доволен, что у тебя все идет так хорошо. Впрочем, ничего неожиданного в этом, конечно, нет. Кстати, завтра Успение, утром я пойду в церковь. Не думаю, что ты тоже пожелаешь пойти…

– А в какое время?

– Видишь ли, в ранние утренние часы люди идут туда с наименьшей охотой. Для меня же это не имеет никакого значения, поэтому я буду там от пяти до семи.

– Это для меня, пожалуй, многовато. Может быть, я загляну всего на полчасика.

– Обязательно приходи. В этом году у них там все очень красиво.

Утром в Страстную пятницу Гай вошел в маленькую церковь. Уже брезжил рассвет, но в самой церкви стояла ночная тьма. В нос ударял резкий запах цветов и свечей. В церкви находился только его отец. Он опустился на колени у аналоя, перед импровизированным алтарем, выпрямился и застыл, устремив взгляд прямо перед собой. Когда вошел Гай, мистер Краучбек повернулся к нему, улыбнулся и снова погрузился в молитву.

Гай опустился на колени неподалеку от отца и тоже начал молиться.

Вскоре пришел ризничий и сдвинул черные занавеси с окон восточной стороны. Яркий солнечный свет на мгновение ослепил глаза.

В те же минуты в Лондоне (в этом сверхсекретном штабе считалось, что в целях сохранения тайны следует работать в необычные часы) шел большой разговор о Гае.

– По делу в Саутсанде, сэр, поступают новые материалы.

– Это относительно валлийского профессора?

– Нет, сэр. Вы помните перехваченное нами донесение радиофицированного агента «L-18»? Вот оно: «Два офицера-алебардиста заявляют, что Саутсанд тайно посетил видный политический деятель Бокс[42], который совещался с высокопоставленным военным чиновником».

– Я никогда не думал, что это донесение может оказаться важным. Насколько мне известно, у нас нет ни одного подозреваемого по фамилии Бокс, а в районе Саутсанда нет ни одного высокопоставленного военного чиновника. Впрочем, конечно, это может быть какое-то кодовое имя.

– Да, сэр. Мы начали поиски в этом направлении, как вы приказали тогда, и обнаружили, что есть член парламента по фамилии Бокс-Бендер, шурин которого, по фамилии Краучбек, служит в алебардийском полку. Раньше фамилия Бокс-Бендера была просто Бокс. Добавление «Бендер» было принято его отцом в тысяча восемьсот девяносто седьмом году.

– Что ж, это, кажется, опровергает подозрение, а? Нет никаких причин, по которым этот человек не мог бы посетить своего шурина.

– Тайно, сэр?

– А у нас есть что-нибудь по этому Боксу? В том, что его фамилия пишется через черточку, надеюсь, нет ничего особо подозрительного?

– Ничего важного у нас нет, сэр, – ответил младший офицер по фамилии Грейс-Граундлинг-Марчпоул, каждая черточка в которой указывала на расчетливую женитьбу в век земельной собственности. – Он ездил два раза в Зальцбург. Якобы на какой-то музыкальный фестиваль. Но зато Краучбек – это совсем другое дело. До сентября прошлого года он жил в Италии и, как мы узнали, был в хороших отношениях с местными фашистскими властями. Не считаете ли вы необходимым завести на него досье, сэр?

– Да, пожалуй, стоит завести.

– На обоих, сэр?

– Да. Заведите на всех.

Эти двое тоже раздвинули светомаскировочные шторы и впустили в кабинет первые лучи восходящего солнца.

Так совершенно секретный индекс пополнился двумя фамилиями. Позднее такие добавления переснимались на микропленку, размножались и рассылались для внесения в десяток индексов в штабах контрразведывательной службы свободного мира и становились постоянной составной частью совершенно секретных архивов Второй мировой войны.

– Мой брат служит в алебардийском полку, сэр, – сказал Грейс-Граундлинг-Марчпоул неизвестно к чему. – Краучбек, по их мнению, ничего особенного из себя не представляет.

Мысль о событии огромной важности – когда сформируется бригада – теплилась в сознании Гая, как и в сознании всех его сослуживцев, пять с лишним месяцев. Божественная идея! Никто не знал, как, в сущности, все это произойдет.

По окончании пасхального отпуска они собрались в долине Пенкирк, в южной части Шотландии, приблизительно в двадцати милях от Эдинбурга, на земле, покрытой возделанными полями, с небольшими крестьянскими усадьбами. В начале долины стоял небольшой каменный замок эпохи королевы Виктории. Первые два дня они столовались и спали в этом замке. Количество людей увеличилось за счет многих незнакомых кадровых военнослужащих различных рангов. Появились начальник медицинской части, неконфессиональный военный священник и придирчивый, имеющий много орденских ленточек ветеран, который командовал саперами. Но это были только офицеры. Набор рядовых пока не производился, потому что еще не была решена проблема их размещения.

Предполагалось, что саперы развернут лагерь, однако в назначенный день ничего существенного на поверхности отведенного участка не появилось. Они пробыли здесь всю зиму, уютно устроившись в конюшнях замка. Некоторые из них просто полюбили это место, особенно резервисты, которые нашли себе друзей и подруг в соседних населенных пунктах, просиживали все рабочие часы у их домашних очагов и платили за гостеприимство инструментами и провизией из ротных складов. Предполагалось, что эти ветераны составят костяк соединения, в которое помимо них войдут настроенные против фашистов виолончелисты и продавцы абстрактных картин из стран Дунайского бассейна.

– Если бы мне дали что-нибудь около взвода фашистов, – сказал командир этих ветеранов, – я закончил бы все работы здесь в течение одной недели.

Но он нисколько не жаловался. Ему вовсе не плохо жилось в сравнительно комфортабельном привокзальном отеле, который находился в трех милях от лагеря. Он был непревзойденным знатоком всех тайн финансовой службы и ухитрялся получать множество необычных специальных надбавок к своему окладу. Если новый командир понравится ему, то он готов оставаться на своем посту до конца лета.

Пять минут, проведенные командиром саперов с бригадиром Ритчи-Хуком, заставили его без колебаний принять решение оставить это теплое местечко и уехать. Ветераны не только горячо принялись за работу сами, но и склонили к этому антифашистов. За строительство лагеря взялись довольно серьезно, но не настолько серьезно, чтобы удовлетворить Ритчи-Хука.

В первое же утро в Пенкирке он приказал своим молодым офицерам копать и таскать землю. Накануне вечером он, к несчастью, приказал сделать офицерам все противовирусные прививки, которые имелись в санчасти бригады. Заметив отсутствие энтузиазма, бригадир попытался развернуть соревнование между алебардистами и саперами. Музыканты начали работать с огоньком; продавцы картин абстрактных художников – менее рьяно, но зато вполне серьезно и качественно; алебардисты же не проявили никакого энтузиазма, ибо едва передвигали ноги.

Они рыли дренажные канавы и таскали доски для настила полов в палатках (самая нескладная ноша из всех придуманных человеком), сгружали с грузовых машин печки «Сойера» и оцинкованные водопроводные трубы. Тело ныло от усталости, ходили они, пошатываясь, а некоторые и вовсе падали от изнеможения. Токсическое влияние привитых вирусов не прекращалось до тех пор, пока вся работа не подошла к концу.

Первые две ночи они спали на разостланных одеялах и питались в замке где попало. Везде царил такой же беспорядок, как в Кут-эль-Амаре во времена майора Маккини. На третий день установка жилых офицерских палаток, палатки-столовой, водопроводного крана и полевой кухни для каждого батальона наконец-то была завершена. Офицеры перебрались из замка в палатки. Начальник штаба достал контейнер алкогольных напитков. Начальник квартирмейстерской части наскоро организовал обед. Подполковник Тиккеридж пил рюмку за рюмкой и вскоре оказался достаточно пьяным для того, чтобы сыграть свою непристойную сценку под названием «Однорукий флейтист». Второй батальон обрел себе пристанище и обосновался в нем.

В этот первый вечер в палаточном лагере Гай, одурманенный джином, усталостью и привитыми вирусами, не без труда пробрался между оттяжками и колышками в палатку, где разместили его и Эпторпа.

Эпторп, этот старый служака, открыто не подчинился приказу (как вскоре выяснилось, точно так же поступили и все кадровые офицеры) и привез с собой бо́льшую часть своих личных вещей. Он ушел из столовой раньше Гая. Теперь Эпторп лежал на высокой раскладной койке, под балдахином из белой кисеи, освещенным изнутри оригинальной масляной лампой накаливания, словно крупный ребенок в плетеной колыбели с верхом, курил трубку и читал «Наставление по военно-судебному производству». Его «спальню» окружали стол, стул, ванночка, умывальник для рук (все раскладное), довольно громоздкие сундуки и чемоданы; здесь же находилось странное устройство, похожее на небольшие строительные козлы, на которых были развешены предметы форменного обмундирования. Гай зачарованно осмотрел этот попахивающий дымком, ярко освещенный кокон.

– Надеюсь, тебе хватит оставшегося места, – сказал Эпторп.

– Да, пожалуй.

У Гая были только резиновый матрац, штормовой фонарь и парусиновый тазик для умывания, который устанавливался на треногу.

– Тебя, может быть, удивляет, что я предпочитаю спать под балдахином?

– По-моему, это очень разумно – принимать все меры предосторожности.

– Нет, нет, нет. Это не предосторожность. Это просто потому, что так я лучше сплю.

Гай разделся, бросил одежду на чемодан, разложил матрац на полу и улегся на него между двух одеял. Было очень холодно. Гай порылся в рюкзаке и достал пару шерстяных носков и подшлемник, которые ему связала одна дама, живущая в отеле «Морской берег» в Мэтчете. К одеялу на матраце он добавил еще и свою шинель.

– Разумеется, так мы разместились лишь на время, – сказал Эпторп. – Командирам рот положены одноместные палатки. Я на твоем месте взял бы себе сожителем в палатку Ленарда. Он, пожалуй, самый лучший из младших офицеров. Его жена родила ребенка на прошлой неделе. Я почему-то считал, что такое дело только испортит ему весь отпуск, но он, кажется, очень доволен и в хорошем настроении.

– Да, он рассказал мне.

– Надо избегать прежде всего таких сожителей, которые то и дело пытаются воспользоваться какой-нибудь твоей вещью.

– Да, это правильно.

– Ну ладно, я буду спать. Если будешь вставать ночью, смотри не наткнись на что-нибудь, ладно? У меня здесь лежат довольно ценные вещи, для которых я пока еще не нашел места.

Эпторп положил трубку на свой столик и погасил лампу. Через несколько минут, невидимый под своим балдахином, окутанный ароматной дымкой, успокоенный и умиротворенный, словно утомленная лаской Гера на руках Зевса, он сладко заснул.

Гай убавил свет в своей лампе, но, скованный холодом и усталостью, долго еще не мог заснуть, хотя и не испытывал никакого недовольства.

Он размышлял об этой необыкновенной способности армии приводить все вокруг в порядок. Разори ногой муравейник, и покажется, что в нем в течение нескольких минут будет царить полнейший хаос. Муравьи начнут бешено носиться и карабкаться в разные стороны без видимой цели. Затем инстинкт берет верх. Каждый муравей находит свое определенное место и начинает выполнять определенную функцию. Солдаты действуют подобно муравьям.

В последовавшие годы Гаю не раз пришлось убедиться в неизменности этого процесса, иногда в чрезвычайно трудной и тяжелой, а иногда в приятной, прямо-таки домашней обстановке. Люди, бессердечно оторванные от жен и семей, сразу же начинают создавать себе некое подобие дома. Они красят и по возможности обставляют свое жилье, разбивают цветочные клумбы и обрамляют их белой галькой.

Гай размышлял этой ночью и об Эпторпе.

Во время работ по разбивке лагеря Эпторп чувствовал себя в своей стихии.

Когда в тот первый вечер подошла его очередь делать прививку, он настоял на том, чтобы ему она была сделана после всех других. А когда пришел и этот момент, Эпторп перечислил начальнику медицинской части столько заболеваний, от которых он временами страдал, рассказал о стольких сделанных ему когда-то различного рода прививках и их воздействии на его организм, о стольких предостережениях относительно прививок в будущем, якобы высказанных ему выдающимися специалистами, поведал о таких приступах идиосинкразической аллергии и тому подобных вещах, что начальник медицинской части быстро согласился сделать Эпторпу лишь чисто символическую, совершенно безболезненную и безвредную инъекцию.

Таким образом, Эпторп сохранил физическую бодрость и полную ясность мышления, поэтому большую часть времени он провел с командиром саперов в качестве советника по выбору места для лагерных кухонь с учетом преобладающих в этом районе ветров или в качестве браковщика неумело поставленных палаточных оттяжек.

Эпторп весьма эффективно использовал двухдневное общение со штабными чинами бригады. Теперь все они хорошо знали его. Он случайно обнаружил, что давно уже знаком с кузиной начальника штаба бригады. В общем, у Эпторпа все шло очень хорошо.

И все же Гай не мог избавиться от какого-то странного ощущения подозрительности в отношении Эпторпа. Нельзя сказать, что Эпторп вызывал у Гая какие-то сомнения, отнюдь нет, это было бы большим преувеличением. Гай испытывал нечто такое, что никак не поддавалось определению, что-то едва уловимое, какое-то легкое дуновение. Тем не менее это «что-то» было явно подозрительным.

Так, то впадая в легкую дремоту, то возвращаясь к ускользавшим мыслям, Гай провел все часы до побудки.

К концу четвертого дня была поставлена последняя палатка. Вдоль и поперек долины, от замка до шоссе, протянулись батальонные ряды палаток, кухонь, складов, столовых, отхожих мест. Многого еще недоставало, многое было сделано на скорую руку, но в целом лагерь был готов к размещению войск. Утром следующего дня должны были прибыть солдаты. В тот вечер офицеров собрали в замке, где теперь размещался штаб бригады, и перед ними выступил бригадир.

– Джентльмены, – начал он, – завтра утром к вам прибудут солдаты, которых вы поведете в бой.

Это были хорошо знакомые, сильно действующие, волшебные слова. Постоянно произносившиеся две фразы: «Офицеры, которые будут командовать вами…» и «Солдаты, которых вы поведете в бой…» – точно определяли место младших офицеров в самой гуще сражения. Для Гая они были равнозначны запомнившемуся с детства перезвону полного набора колоколов курантов.

Бригадир продолжал свою речь. Было первое апреля – день, в который бригадир мог бы не удержаться от какой-нибудь веселой шутки, но в данном случае он оставался совершенно серьезным, а Гай впервые слушал его лишь краем уха. Офицеры, многих из которых он видел впервые, уже не воспринимались им более как привычное окружение. Менее чем за сорок восемь часов у него появилось новое, более чтимое и почитаемое окружение – второй батальон, и все его мысли сосредоточились на том, что завтра прибудут солдаты.

Офицеров распустили, и бригадир, который до этого момента играл в их жизни доминирующую роль, на время как бы отдалился от них. Он жил со своим штабом в замке. Он прибывал и убывал – в Лондон, в Эдинбург, в центр формирования, – и никто не знал, когда и зачем. Он стал источником надоедливых безличных приказов: «Командование говорит, что мы должны вырыть одиночные окопы…», «Командование говорит, что в любой данный момент из батальона может быть отпущено не более трети личного состава…», «Поступили новые приказы командования…».

Таков был Ритчи-Хук, с его ранами и веселыми проделками, этот необыкновенный вояка, всеми называемый теперь командованием.

Каждый батальон отправился к своему ряду палаток. В палатке столовой второго батальона стояло четыре печки, отапливаемые керосином, однако когда подполковник Тиккеридж собрал второй батальон, чтобы объявить о назначениях, усевшиеся на скамейках офицеры поеживались от вечерней прохлады.

Тиккеридж читал медленно. Прежде всего штаб батальона: он сам, его заместитель и начальник штаба – все кадровые офицеры; помощник начальника штаба по общим вопросам и по разведывательной, химической, бытового обслуживания и транспортной службам – Сарам-Смит; командир штабной роты – Эпторп; заместитель командира штабной роты – один из совсем молодых кадровых офицеров.

Последнее назначение вызвало общий интерес. Среди офицеров, имеющих временный чин, ходили слухи о том, что один или два из них, возможно, будут продвинуты по службе; никто, кроме Эпторпа, не рассчитывал на этом раннем этапе получить в подчинение роту, но даже Эпторп не надеялся, что в его подчинение будет назначен кадровый офицер, каким бы он ни был молодым.

Это назначение явилось полной неожиданностью и для кадровых офицеров, и они обменялись недоверчивыми взглядами.

Командиром и заместителем командира первой роты были назначены кадровые офицеры, командирами взводов – три офицера, имеющих временный чин. Во второй роте назначения были произведены по такой же схеме. В третьей роте на должность заместителя командира был назначен Ленард. Теперь оставались Гай, еще два офицера с временным чином и один очень нахальный молодой кадровый офицер по фамилии Хейтер.

– Четвертая рота… – продолжал Тиккеридж. – Командир – майор Эрскайн, которого в настоящий момент здесь нет. Он прибудет через несколько дней. А пока роту примет его заместитель Хейтер. Командиры взводов: де Сауза, Краучбек и Джарвис.

Это была горькая минута. Никогда ранее в своей жизни Гай не надеялся на успех. Очень немногие и очень несущественные почести и награды, которых он удостаивался в прошлом, сваливались на него совершенно неожиданно. Чувство удовлетворенности своими действиями появилось у него лишь теперь, когда он стал алебардистом. О том, что его ожидает успех, говорили и неоднократные намеки. Он не ожидал и не рассчитывал на что-нибудь большое и важное, но надеялся хоть на какое-то продвижение. Гай был уверен, что так будет, просто потому, что фактически он преуспевал в подготовке, и считал, что слова одобрения, которыми иногда награждали его, вовсе не были лишь простой данью уважения к его возрасту. Теперь Гай кое-что понял. Он был не так плох, как Триммер, и не столь плох, как Сарам-Смит, которого назначили на ничтожную должность; он просто едва пробрался и не заработал никаких почестей и отличий. Теперь он убедился – хотя еще раньше должен был понять это, – что Ленард, очевидно, лучше его. Кроме того, Ленард был беднее Гая, и недавно у него родился ребенок. Ленарду нужна более высокая оплата, и он получит ее, когда ему дадут чин капитана. Никакой обиды Гай не испытывал; он никогда в подобных случаях не унывал, потому что имел в этом отношении богатый опыт. Просто у него сразу же резко упало настроение. Сэр Роджер, возможно, чувствовал себя так же, когда ему пришлось обнажить свой меч из-за какой-то небольшой местной ссоры. Он не знал тогда, что настанет день, когда его будут величать «il Santo Inglese».

Подполковник Тиккеридж продолжал:

– Разумеется, все эти назначения пробные. Позднее возможна перестановка. Однако в настоящее время мы считаем такие назначения наиболее целесообразными.

Затем офицерам сказали, что они свободны. Дежурный солдат позади бара усердно наполнял рюмки розовым джином.

– Поздравляю, Эпторп! – сказал Гай.

– Спасибо, старина. Откровенно говоря, я не ожидал, что мне дадут штабную роту. Она ведь в два раза больше любой другой.

– Я уверен, что ты отлично справишься с ней.

– Да, возможно, что мне придется положиться кое в чем на своего два-ай-си.

– На что, на что, Эпторп? Это какой-нибудь новый «гром-бокс»?

– Нет, нет, нет! Это мой заместитель. Ты знаешь, старина, тебе все-таки надо усвоить принятую терминологию. Начальство обращает внимание на такие вещи. Кстати, по-моему, тебе не очень-то повезло с назначением, я ожидал большего. Поговаривали, что один из нашей группы будет назначен на должность два-ай-си. Я так и думал, что они имеют в виду тебя.

– Ленард – толковый парень.

– Да, конечно, они знают лучше нас. Тем не менее я сожалею, что они предпочли Ленарда. Если тебе трудно перенести вещи сегодня, то на эту ночь можешь оставить их в моей палатке.

– Спасибо, я непременно воспользуюсь твоей любезностью.

– Но завтра, старина, ты займешься этим делом в первую очередь, ладно?

В палатке-столовой было так холодно, что им пришлось ужинать, не снимая шинелей. В соответствии с полковой традицией Эпторп и Ленард поставили всем по стопке.

Некоторые стажирующиеся офицеры посочувствовали Гаю: «Вам не повезло, “дядюшка”. Оттого что Гая “обошли” в назначении, он, казалось, стал для сослуживцев более simpatico.

– Это вы Краучбек, правильно? – обратился к нему Хейтер. – Ставлю вам стопку. Пришло время узнать своих подчиненных. Вы наверняка найдете во мне покладистого начальника, если приспособитесь к моим правилам и привычкам. Скажите, а чем вы занимались в мирное время?

– Ничем.

– Ого!

– А каков майор Эрскайн?

– Мозговитый. Вы хорошо сработаетесь с ним, если будете выполнять все, что вам приказывают. На первых порах он от вас, новичков, многого не потребует.

– А во сколько завтра прибудут солдаты?

– Бриг наговорил об этом чертову уйму, только слушай, а на самом деле завтра прибудут лишь бывалые солдаты. Новобранцы будут здесь только через несколько дней.

Они выпили по стопке розового джина и обменялись недоверчивыми взглядами.

– А кто такие де Сауза и Джарвис? Мне, вероятно, надо и с ними обменяться парой слов.

Когда Гай в последний раз вошел в тот вечер в палатку Эпторпа, ее хозяин не спал и пребывал в приподнятом настроении.

– Краучбек, – сказал он, – я хотел бы сказать тебе кое-что. О том, что произошло в Саутсанде, впредь больше ни слова. Понимаешь? В противном случае я буду вынужден принять меры.

– Какие меры, Эпторп?

– Крутые меры.

Чудак. Настоящий чудак.

Без малого через три недели в лагере появилась «Инструкция по боевой подготовке сухопутных войск № 31. Военное министерство. Апрель 1940 года». Генерал Айронсайд препровождал ее словами: «Всем командирам обеспечить изучение инструкции и тщательно проверить правильность ответов подчиненных офицеров на вопросы, поставленные в части первой. Боевую подготовку продолжать до тех пор, пока ответы на все вопросы не будут удовлетворительными».

– Вам, друзья, пожалуй, придется в этом месяце заглянуть в инструкцию, – сказал подполковник Тиккеридж. – По тем или иным соображениям ей, видимо, придается довольно серьезное значение.

В первом разделе брошюры было поставлено сто сорок три вопроса.

Двадцать первого апреля в выпуске новостей в девять утра сообщили, что генерал Пейджет находится в Лиллехаммере и что в Норвегии дела идут хорошо. По окончании новостей начали транслировать музыку. Гай и де Сауза сели как можно дальше от радиоприемника и в атмосфере, в которой запахи примятой травы и жарящегося ростбифа ослаблялись запахами керосина и разогретого чугуна, начали изучать «жизненно важные обязанности командира подразделения».

– Послушайте, «дядюшка», а вы приобрели на свою дотацию старую ходовую часть автомобиля и запчасти к двигателю, чтобы облегчить подготовку по вождению автотранспорта?

– Нет. А сколько человек в твоем взводе ты предназначаешь для связи?

– Ни одного.

Это было похоже на игру в «счастливые семьи».

– А вы можете сказать, почему с камуфляжем, сделанным с опозданием, опаснее, чем без всякого камуфляжа?

– Наверное, потому, что можно прилипнуть к невысохшей краске.

– А скажите, приспособление для сушки одежды у ваших солдат такое же хорошее, как и у вас?

– Более плохим оно вряд ли может быть.

– Послушайте, «дядюшка», а вы пробовали в своем взводе, можно ли готовить пищу в солдатских котелках?

– Да, мы пробовали. На прошлой неделе.

– А почему во время боевой подготовки ночные действия выгодно начинать за час до рассвета?

– Потому что занятия могут длиться не более часа.

Гай лениво, как во сне, перелистывал страницы. Все это было очень похоже на рекламирование полезных советов по достижению цели в различного рода бизнесе: «Как завоевать внимание босса. Курс из пяти уроков», «Почему меня не продвигают?». Гаю то и дело попадались вопросы, которые мысленно возвращали его к событиям последних трех недель.

«Пытаетесь ли вы стать достаточно компетентным, чтобы принять на себя обязанности вашего непосредственного начальника?»

Гай не испытывал никакого уважения к Хейтеру. Он был совершенно уверен, что смог бы теперь выполнять обязанности заместителя командира роты намного лучше Хейтера. Более того, недавно Гай узнал, что, когда его назначат на новую должность, это вовсе не будет должность Хейтера.

Майор Эрскайн прибыл в лагерь в один день с новобранцами. Его мозговитость оказалась отнюдь не угнетающей. Такая репутация майора объяснялась главным образом тем, что он читал романы Пристли и имел необыкновенно неаккуратный внешний вид. Форма на нем была надлежащая и всегда чистая, но почему-то она никогда не была по нему, и не по вине шившего ее портного, а скорее потому, что майор в течение дня, казалось, нет-нет да и менял свою конфигурацию. Сейчас его мундир кажется слишком длинным, а через каких-нибудь несколько минут может показаться слишком коротким. Карманы его всегда чем-то набиты. Носки на ногах почему-то всегда собираются в гармошку. Он скорее походил на сапера, чем на алебардиста. Но он и Гай пришлись друг другу по вкусу. Майор Эрскайн говорил мало, но если уж говорил, то всегда с необыкновенной простотой и откровенностью.

Однажды вечером, когда Хейтер показал себя более нахальным, чем обычно, майор Эрскайн и Гай шли из роты в столовую вместе.

– Этот маленький зудень хочет пинка под зад, – сказал майор Эрскайн. – Я, пожалуй, устрою ему это. И ему будет лучше, и мне приятнее.

– Да, я понимаю вас.

– Мне не следовало бы говорить это вам о вашем непосредственном начальнике, – продолжал майор. – А вам кто-нибудь когда-нибудь говорил, «дядюшка», почему вас назначили всего-навсего командиром взвода?

– Нет. Но я не думаю, что это требует какого-то объяснения.

– Ну почему же, вам должны были бы сказать. Видите ли, вас предполагали назначить командиром роты. Но бриг заявил, что не хочет, чтобы боевой ротой командовал кто-нибудь, кто не командовал до этого взводом. И я вполне понимаю его. Штабная рота – совсем другое дело. «Дядюшка» Эпторп останется в ней, пока не станет начальником хозяйственного отделения адъютантско-квартирмейстерского отдела или кем-нибудь в этом роде. Ни один из офицеров, имеющих временный чин и начинающих с высокой должности, никогда не получит стрелковую роту. Вы же получите ее еще до того, как мы попадем в действующие войска, если вы, конечно, не испортите свой послужной список какой-нибудь сенсационной выходкой. Я решил, что должен сказать вам все это на случай, если вы приуныли из-за назначения.

– Это верно, я таки действительно приуныл.

– Да, я так и думал.

«Кто руководит взводом: вы или ваш взводный сержант?»

У Гая взводным сержантом был парень по фамилии Соумс. Взводом руководил Гай, но наладить отношения с сержантом оказалось не так-то легко. Соумс носил усы, подстриженные на гангстерский манер, и в нем было много такого, что напоминало Гаю Триммера.

«Сколько человек в вашем подразделении вы считаете возможными кандидатами на присвоение офицерского чина?»

Одного. Сержанта Соумса. Гай не только «считал», но и кое-что предпринял для этого. Несколько дней назад он зашел в канцелярию роты и вручил майору Эрскайну листок бумаги, на котором была фамилия сержанта, его личный номер и краткие сведения о прохождении службы.

– Да я нисколько не виню вас, – сказал майор Эрскайн. – Сегодня утром я отправил такую же бумагу на Хейтера, предложив его в качестве подходящей кандидатуры для специального обучения на офицера связи в авиации, независимо от предъявляемых к такому кандидату требований. Полагаю, что он станет там полковником не больше чем через год. Точно так же и вы хотите произвести Соумса в офицеры по той простой причине, что он очень неприятный тип. Хорошенькая армия у нас будет этак года через два, когда все это дерьмо проберется наверх.

– Но Соумс ведь не вернется к нам, если его произведут в офицеры.

– Именно поэтому я и представлю его. То же самое и с Хейтером, если он пройдет тот или иной курс обучения.

«Сколько ваших подчиненных вы знаете по фамилии и имени и что вам известно об их личных качествах?»

Фамилии и имена подчиненных Гай знал. А вот опознать их удавалось далеко не всегда. У каждого было по меньшей мере три лица: нечеловеческое, даже довольно враждебное выражение, когда подчиненный стоял по стойке «смирно»; жизнерадостное и изменчивое, чаще всего шутовское, иногда взбешенное, а иногда и печальное, когда во внеслужебное время подчиненные направлялись гурьбой в какую-нибудь бригадную военную лавочку или спорили о чем-нибудь в ротных палатках; и, наконец, третье выражение – настороженная, но в целом дружелюбная улыбка, когда Гай разговаривал с ними во внеслужебное время или во время перерывов в занятиях. Большинство хорошо воспитанных англичан в те времена считали, что они наделены исключительной способностью внушать низшим классам любовь и уважение к себе. Гай не тешил себя такой иллюзией, но считал, что пользуется у подчиненных ему тридцати человек довольно высоким авторитетом. Впрочем, он особенно об этом и не заботился. Ребята просто нравились ему, и он желал им всяческих успехов. Он выполнял свой долг и отношении подчиненных настолько, насколько ему позволяли его скромные знания. Он был безоговорочно готов, если возникнет необходимость, принести себя в жертву ради них. Броситься на шипящую гранату, например, отдать им последнюю каплю воды, совершить любой подобный поступок. Однако различия между ними по их человеческим качествам Гай не проводил. Он отличал их друг от друга не больше и не меньше, чем делал это в отношении офицеров-сослуживцев. Он предпочитал майора Эрскайна молодому Джарвису, с которым жил теперь в одной палатке, он питал уважение к де Саузе, но вместе с этим испытывал некоторое подозрение к нему. Что же касается своего взвода, роты, батальона и вообще всех алебардистов, то Гай питал к ним более теплые чувства, чем к любому другому за пределами его семейного круга. Это, конечно, не так уж много, но все же кое-что, за что можно было благодарить бога.

А в самом начале этого разностороннего катехизиса стоял вопрос, составлявший суть самого пребывания Гая среди этих, не им выбранных сослуживцев: «За что мы сражаемся?»

В инструкции по боевой подготовке стыдливо отмечалось, что многие рядовые солдаты имеют об этом весьма туманное представление. «А Бокс-Бендер ответил бы на этот вопрос достаточно четко? – подумал Гай. – А Ритчи-Хук? Имеет ли он хоть малейшее представление, для чего нужно, выражаясь его словами, “уничтожать и уничтожать” противника? А ответит ли на этот вопрос сам генерал Айронсайд?»

Гай полагал, что по такого рода вопросам он знает кое-что из того, что скрыто от власть имущих.

Англия объявила войну, чтобы отстоять независимость Польши. Теперь этой страны нет. Генерал Пейджет сейчас в Лиллехаммере, и, согласно официальным сообщениям, все идет хорошо. Но Гай знал, что дела идут плохо. Здесь, в Пенкирке, у них не было хорошо информированных друзей, они не пользовались доступом к разведывательным информационным документам, но восточные ветры из Норвегии доносили сюда признаки провала.

Гай думал обо всем этом, когда лежал в тот вечер в своей палатке. Произнося вечернюю молитву, он сжимал в руке медальон Джервейса. Последняя перед сном мысль Гая была для него успокоительной. Как бы плохо ни чувствовали себя скандинавы оттого, что на их территорию вторглись немцы, для алебардистов это событие было многообещающим. Несмотря на то что они являлись специальными частями, предназначенными для проведения особо опасных операций, возможностей участвовать в таких операциях до настоящего времени, казалось, было очень мало. Теперь же, для того чтобы «уничтожать и уничтожать», открылось новое, весьма протяженное побережье.

В тот день, когда мистер Черчилль стал премьер-министром, Эпторпа произвели в чин капитана.

Эпторп заранее узнал об ожидаемом приказе (ему сообщил об этом начальник штаба) и с утра послал своего денщика в штаб, в ротную канцелярию, стоять там наготове. Как только из штаба батальона поступили первые сведения о приказе – еще до того, как копии этого приказа были разосланы и тем более получены, – Эпторп развил необыкновенно бурную деятельность. Остальную часть первой половины дня он провел в волнующем экстазе. С важным видом прошелся по всем лагерным дорожкам, побывал у начальника получить тонизирующее средство, которое считал необходимым для себя в такой момент, спугнул начальника квартирмейстерской части, который пил чай на своем складе, однако никто из них, кажется, не замечал новой звезды. Эпторпу оставалось только ждать.

В полдень в лагере стали слышны голоса прибывавших с полигонов и расходившихся по своим палаткам солдат и офицеров. Эпторп невозмутимо ожидал офицеров-сослуживцев в палатке-столовой.

– А-а, Краучбек, что можно предложить тебе выпить?

Гая это немало удивило, ибо Эпторп в последние несколько недель почти не разговаривал с ним.

– О, это очень любезно с твоей стороны. Я прошел сегодня много миль. Кружечку пива, с твоего позволения.

– А ты, Джарвис? И ты, де Сауза?

Это было еще удивительнее, поскольку в течение всего «инкубационного» периода Эпторп никогда не разговаривал ни с де Саузой, ни с Джарвисом.

– Хейтер, старина, а что выпьешь ты?

– А в честь чего, Эпторп? День рождения? – спросил Хейтер.

– Насколько я понимаю, у алебардистов принято ставить выпить в таких случаях.

– В каких случаях?

Эпторп неудачно выбрал для этого разговора Хейтера. Хейтер ни во что не ставил офицеров с временным чином, да и сам был все еще лейтенантом.

– Боже мой! – воскликнул он. – Неужели ты хочешь сказать, что тебе присвоили чин капитана?

– С первого апреля, – гордо заявил Эпторп.

– Подходящая дата. Тем не менее против стопки розового джина я не возражаю.

Бывали такие моменты, когда Эпторп, как в спортивном зале например, становился более чем смешным. Сейчас настал один из таких моментов.

– Подайте этим молодым офицерам все, что они попросят, Крок! – крикнул Эпторп, величественно махнув в сторону подходивших к бару офицеров. – Стойте, стойте, начштаба! Я угощаю. Подполковник, надеюсь, вы не откажетесь выпить с нами?

Палатка-столовая заполнилась офицерами, пришедшими на второй завтрак. Эпторп щедро угощал всех. Никто, кроме Хейтера, не завидовал повышению Эпторпа.

Смена премьер-министров интересовала алебардистов в гораздо меньшей мере. Они считали, что политика – это не их дело. Зимой, когда мистер Хор-Белиша был вынужден оставить свое кресло, некоторые алебардисты радовались и высказывали свое мнение по этому поводу. С тех пор Гай не слышал ни одного слова о политиках. В радиоприемнике в офицерской столовой прозвучало несколько выступлений мистера Черчилля. Гаю они показались невероятно хвастливыми, к тому же за ними, за большей их частью, последовали сообщения о крупных неудачах, подобно Божьей каре в «Последнем песнопении» Киплинга.

Гай знал мистера Черчилля только как профессионального политика, сиониста, компаньона газетных королей и Ллойд Джорджа. Гая спросили:

– «Дядюшка», а что представляет собой этот парень, Уинстон Черчилль?

– То же, что и Хор-Белиша, за исключением разве того, что шляпы, которые он носит, считают по каким-то причинам смешными.

– Что ж, в конце концов, кто-то ведь должен сыграть роль козла отпущения после всех этих неудач в Норвегии.

– Да.

– Он ведь не может быть намного хуже своего предшественника?

– Скорее уж лучше, чем хуже.

– Черчилль – это, пожалуй, единственный, кто может спасти нас от поражения в этой войне, – сказал, наклонившись к ним через стол, майор Эрскайн.

О том, что в войне возможен и другой исход, кроме полной победы, Гай услышал от алебардиста впервые. Правда, им читал лекцию офицер, недавно вернувшийся из Норвегии, и он откровенно рассказал о некомпетентной погрузке материальных средств и вооружения на десантные суда, о неожиданно плохих результатах бомбардировок с пикирования, об организованных действиях предателей и тому подобных вещах. Он даже намекнул на более низкие боевые качества английских войск. Но в целом этот офицер не произвел особого впечатления. Алебардисты всегда самонадеянно считали, что штаб и квартирмейстерская служба бесполезны, что все другие полки едва ли можно назвать боевыми, что все иностранцы – это предатели. По их мнению, там, где нет алебардистов, дела, естественно, идут плохо. Никто из алебардистов не допускал мысли о поражении в войне.

Повышение Эпторпа в чине представляло собой куда больший интерес, чем все остальное.

Бригадир Ритчи-Хук мог потеряться из виду где-то за стенами викторианского замка и, по крайней мере на время, утратить важность своей персоны. С Эпторпом же этого произойти не могло. Во второй половине того дня, когда Эпторп стал капитаном, случилось так, что он и Гай шли навстречу друг другу по батальонному плацу. Подражая одной из веселых, на уровне учеников четвертого класса, проделок, так легко переносимых в среду военных, Гай сделал серьезный вид и церемониально отдал Эпторпу честь. Эпторп не менее серьезно и церемониально ответил ему. Правда, после многочисленных поздравительных стопок в первой половине дня Эпторп не совсем уверенно держался на ногах, и его лицо было неестественно напыщенным, но в целом обмен приветствиями прошел бодро и по всем правилам.

Позднее в этот день, как раз когда начинало темнеть, они встретились еще раз. Эпторп, видимо, слишком часто прикладывался к бутылке и был теперь в состоянии, которое он сам называл «навеселе» – состояние, которое можно было определить по его исключительно важному виду. Когда они шли друг другу навстречу, Гай с удивлением заметил, что Эпторп начал четко выполнять приемы, которым их обучали в алебардийском казарменном городке и которые они неуклонно выполняли, приветствуя идущего навстречу старшего офицера. Эпторп сунул трость под левую руку, энергично отвел назад правую и устремил невидящий взгляд прямо перед собой. Гай продолжал идти непринужденно, добродушно бросил Эпторпу: «Добрый вечер, капитан!» – и слишком поздно заметил, что правая рука его друга уже поднялась до уровня плеча в попытке ответить на ожидавшееся приветствие. В следующий момент рука Эпторпа резко опустилась, взгляд устремился еще дальше вперед, на противоположную сторону долины, и он, спотыкаясь, прошел мимо.

Предыдущее шутливое приветствие Гая, видимо, произвело на Эпторпа неизгладимое впечатление и способствовало сохранению им веселого настроения в течение остальной части дня. На следующий день Эпторп уже не витал в облаках и испытывал слабое недомогание где-то внутри, но зато у него появилась новая idee fixe.

Еще до первого построения он сказал Гаю:

– Послушай, старина, я был бы тебе очень признателен, если бы ты приветствовал меня всякий раз, когда мы проходим мимо друг друга в пределах лагеря.

– С какой стати, Эпторп?

– Как это с какой? Я ведь приветствую майора Тренча.

– Конечно, приветствуешь.

– Разница между ним и мной точно такая же, как между мной и тобой. Понимаешь, о чем я говорю?

– Дорогой мой, нам ведь с самого начала нашей службы очень хорошо объяснили, кого следует приветствовать и в каких случаях.

– Правильно. Но разве ты не понимаешь, что я – это исключение?! Мое положение беспрецедентно во всей истории полка. Не так давно все мы начали службу в равном положении. Случилось так, что я сравнительно быстро выдвинулся, поэтому, естественно, я должен делать что-то большее для укрепления своего авторитета, чем если бы я продвигался вперед в течение многих лет. Пожалуйста, Краучбек, приветствуй меня. Прошу тебя как друга.

– Очень сожалею, Эпторп, но я просто не смогу делать этого. Я буду чувствовать себя ослом.

– Ну что ж, тогда по крайней мере скажи всем другим офицерам.

– Ты действительно хочешь этого? Ты хорошо обдумал это дело?

– Больше я ни о чем и не думал.

– Хорошо, Эпторп. Я скажу им.

– Категорически приказать приветствовать меня я, разумеется, не могу. Просто скажи им, что таково мое желание.

Желание Эпторпа быстро стало известно каждому, и в течение нескольких дней он был жертвой согласованного преследования. Идя кому-нибудь навстречу, он всегда теперь начинал смущенно, с большим напряжением готовиться… неизвестно к чему. Иногда офицеры, ниже его по чину, приветствовали Эпторпа без улыбки, по всем правилам; иногда они проходили мимо, совершенно игнорируя его; иногда они лишь небрежно вскидывали руку и говорили: «Привет, “дядюшка”».

Наиболее жестокий прием выдумал де Сауза. Завидев Эпторпа, он совал трость под левую руку и переходил на четко выраженный строевой шаг, поедая Эпторпа взглядом. Затем, когда до встречи оставалось шага два-три, он неожиданно расслаблялся и отводил взгляд в сторону, а однажды он внезапно опустился на одно колено и, не сводя с капитана подобострастного взгляда, начал поправлять руками шнурок на ботинке.

– Послушай, ты доведешь этого несчастного человека до полнейшего безумия, – сказал Гай де Саузе.

– Да, пожалуй, доведу, «дядюшка». Честное слово, наверняка доведу.

Эта забава кончилась однажды вечером тем, что Гая вызвал к себе в канцелярию подполковник Тиккеридж.

– Садитесь, Гай. Я хочу поговорить с вами неофициально. Меня все больше и больше беспокоит Эпторп. Скажите откровенно, у него с головой все в порядке?

– Видите ли, подполковник, у него, конечно, есть некоторые странности, но я не думаю, что та или иная из них могла бы привести к чему-нибудь опасному.

– Надеюсь, что вы не ошибаетесь. Я получаю со всех сторон весьма необычные докладные записки о нем.

– С ним произошел очень неприятный случай в день нашего отъезда из Саутсанда.

– Да, я слышал об этом. Не повлияло ли это происшествие на его умственные способности? Позвольте рассказать вам о его позднейших странностях. Недавно он сформулировал и попросил меня включить в приказ положение, согласно которому все младшие офицеры должны приветствовать его. Согласитесь, это выглядит не совсем нормально.

– Я согласен, подполковник.

– Или такой приказ, сказал он, или другой, в котором указывалось бы, что вы не обязаны приветствовать его. Это тоже не укладывается в норму. Что же, собственно, с ним происходит?

– Я полагаю, подполковник, дело в том, что недавно его немного рассердили.

– Я совершенно уверен, что так оно и было и что дело зашло слишком далеко. Попрошу вас передать кому следует, что шутки необходимо прекратить. Не исключено, что пройдет немного времени и вы тоже окажетесь в его положении. Тогда вы убедитесь, что у вас будет достаточно дел без того, чтобы вас еще сердили всякие юные глупцы.

Это произошло в тот день, когда немцы форсировали реку Маас, хотя известие об этом пришло в Пенкирк несколько позднее.

9

Гай передал приказание подполковника всем младшим офицерам, и дело, которое де Сауза здорово назвал «делом об отдании чести капитану», внезапно прекратилось. Однако свойственные Эпторпу странности продолжали проявляться во многих других делах и случаях.

Взять, например, вопрос о замке. С первого дня назначения командиром штабной роты Эпторп, еще будучи лейтенантом, взял в привычку бывать в замке два или три раза в неделю без всякого на то видимого повода. Обычно он появлялся там в одиннадцать часов, в перерыв, когда в различных приемных и кабинетах замка пили чай. Эпторп оказывался рядом с помощником начальника штаба бригады по тылу или с кем-нибудь равным ему по положению, и те, полагая, что он приходит по поручению командира батальона, уделяли ему соответствующее внимание. Таким путем Эпторп узнавал много разного рода новостей по второстепенным делам и часто удивлял своей осведомленностью начальника штаба. Когда время чаепития истекало и штабные чины расходились по своим комнатам, Эпторп неторопливо шел в комнату главного делопроизводителя и спрашивал: «Ну как, что-нибудь касающееся второго батальона сегодня есть?» После третьего такого визита Эпторпа главный делопроизводитель штаба бригады доложил об этом начальнику штаба и поинтересовался, уполномочен ли Эпторп задавать такой вопрос и получать ответ на него. В результате был издан приказ, в котором всем офицерам напоминалось, что они могут приходить в штаб бригады только по делам и только с разрешения соответствующих начальников.

Когда этот приказ разослали адресатам, Эпторп появился у начальника штаба и спросил:

– Я понимаю этот приказ в том смысле, что за разрешением теперь должны приходить ко мне?

– Ради бога, Эпторп, почему именно к вам?

– Гм, в конце концов, я ведь командир штабной роты, не правда ли?

– Вы что, Эпторп, на взводе?

– Разумеется, нет.

– Да-а! Тогда идите к командиру, он объяснит вам лучше, чем я.

– Конечно. Я считаю, что это очень важный вопрос.

Подполковник Тиккеридж выходил из себя не так уж часто. Но в то утро гром и молнии из его кабинета были слышны во всех уголках лагеря. Однако вышедший из кабинета Эпторп был, как всегда, совершенно спокоен.

– Боже мой, «дядюшка», как он кричал! Даже здесь, на плацу, было слышно. Что там произошло? Из-за чего весь этот шум?

– Да так, опять какая-то канцелярская волокита, старина.

С тех пор как Эпторп лишился своего автономного химического клозета, он стал совершенно невосприимчивым к ударам.

Наиболее значительным отклонением Эпторпа от нормы была его единоличная война со службой связи. Эта кампания стала доминирующей навязчивой идеей Эпторпа в течение всех его трудных дней в Пенкирке, и завершил он ее на почетных условиях.

Началась кампания из-за простого недопонимания.

Изучая свои обязанности при свете лампы накаливания, Эпторп вычитал, что связисты в его батальоне в административном отношении подчиняются ему.

Эпторп сразу же воспринял это положение в весьма широком значении. Он уверенно считал, что благодаря этому положению командир штабной роты не только участвует в бою, но фактически и управляет им. В тот памятный день, первого апреля, в батальоне было десять таких связистов, добровольно согласившихся на эту легкую, как они полагали, службу. Связисты были подготовлены слабо и, кроме сигнальных флажков, не располагали никакими средствами связи. Эпторп же обладал некоторыми необычными достоинствами, в частности он мастерски владел азбукой Морзе. Соответственно, в течение нескольких дней он занимался связистами лично и провел с ними немало часов, размахивая флажками на открытом холодном воздухе.

Затем прибыли бригадные связисты под командованием своего офицера, снабженные радиотехническими средствами связи. Это были связисты из специальных войск связи. Совершенно случайно им отвели палатки, расположенные рядом с палатками второго батальона. Командовавшему связистами офицеру предложили питаться в офицерской столовой второго батальона, а не тратить время на переходы в замок, находившийся на расстоянии мили от палаток; квартирмейстеру связистов приказали получать продовольственные пайки на его подразделение у квартирмейстера второго батальона. Таким образом, совершенно случайно бригадные связисты оказались тесно связанными со вторым батальоном.

Эту ситуацию восприняли правильно все, кроме Эпторпа, который вообразил себе, что бригадные связисты находятся в его личном подчинении. В то время он был еще лейтенантом. Командир связистов тоже был лейтенантом, значительно моложе Эпторпа по возрасту и значительно моложе своих лет по внешнему виду. Его фамилия была Данн. При первом же появлении Данна в столовой Эпторп взял его на свое попечение, представив его с изысканным покровительством как своего нового подчиненного. Данн не совсем представлял себе, как ему вести себя в такой ситуации, но, поскольку представление сопровождалось множеством бесплатных стопок и поскольку по своей натуре Данн был медлительным тяжелодумом, он с радостью признал себя подчиненным Эпторпу.

Утром следующего дня Эпторп послал своего денщика к палаткам бригадных связистов.

– Мистер Эпторп передает свои наилучшие пожелания и просит мистера Данна доложить, когда его подразделение будет готово к осмотру.

– Какой осмотр? – удивился Данн. – К нам пожалует бригадир? Мне никто не говорил об этом.

– Никак нет, сэр. Насколько я понимаю, осмотр произведет мистер Эпторп.

Данн был человеком с замедленной реакцией, но в данном случае это возмутило даже его.

– Скажите мистеру Эпторпу, что когда я закончу осмотр своего подразделения, то буду готов навестить его и осмотреть его голову.

Денщик, алебардист из кадрового состава, отнесся к этим словам спокойно.

– Не дадите ли вы мне этот ответ в письменной форме, сэр?

– Нет. Пожалуй, я лучше переговорю с начальником штаба.

Эта первая схватка прошла сравнительно спокойно, в неофициальных тонах.

– Не будьте ослом, «дядюшка».

– Но, уважаемый начальник, это же по штату в моем ведении. Связисты, я имею в виду.

– Батальонные связисты, «дядюшка», а не бригадные связисты. – Затем, перейдя на тон, каким, как он полагал, Эпторп разговаривал со своими солдатами в Африке, начальник штаба продолжал: – Непонятно? Эти ребята присланы сюда из войск связи. Ваши же связисты – это алебардисты. Вы что же, черт возьми, хотите, чтобы я сорвал с вас знаки различия?

Однако начальник штаба в спешке представил все в слишком упрощенном виде, ибо в действительности батальонные связисты, несмотря на то что это были алебардисты во всех других отношениях, в вопросах специальной подготовки подчинялись командиру подразделения бригадных связистов. Этого обстоятельства Эпторп не мог или не хотел постичь; он совершенно определенно так никогда и не постиг его. На какое бы время Данн ни назначал занятия по специальности, Эпторп немедленно придумывал на это же время для своих связистов какую-нибудь работу по лагерю. Он пошел еще дальше. Построив своих алебардистов, он приказал им не выполнять ничьих распоряжений, кроме отданных им лично. Напряженность в отношениях между Эпторпом и Данном непрерывно возрастала. Дело принимало официальный характер.

Позиция Эпторпа, несмотря на ее теоретическую несостоятельность, усиливалась тем обстоятельством, что Данна все недолюбливали. Когда он появился в канцелярии второго батальона, начальник штаба неприветливо сказал ему, что в столовой второго батальона он всего лишь гость и что по всем остальным аспектам службы он относится к замку. С любыми жалобами на своих хозяев ему следует обращаться к начальнику штаба бригады, Данн поплелся в замок, но начальник штаба сказал ему, чтобы он без шума разрешил свой вопрос с подполковником Тиккериджем. Подполковник Тиккеридж, как и следовало ожидать, сказал Эпторпу, что его алебардисты должны заниматься вместе с бригадными связистами. Тогда Эпторп немедленно отправил их всех в неотложный отпуск по семейным обстоятельствам. Данн снова направился в замок, как будто медлительным он никогда вовсе и не был. Бригадир в это время находился в одной из своих поездок в Лондон. Начальник штаба бригады был поэтому самым занятым человеком во всей Шотландии. Он сказал Данну, что поставит этот вопрос на ближайшем совещании командиров батальонов.

Эпторп тем временем прекратил свою дружбу с Данном и перестал разговаривать с ним. Ссора между командирами не замедлила оказать пагубное влияние и на их подчиненных. Солдаты обоих подразделений пользовались всяким удобным случаем, чтобы оскорбить друг друга бранными словами. Данн обвинил шестерых алебардистов в недостойном поведении. В канцелярии батальона было, однако, сколько угодно друзей обвиненных, готовых в любой момент дать ложные свидетельские показания в защиту славного корпуса алебардистов, и подполковник Тиккеридж отклонил это обвинение.

Пока это была обычная для разных родов войск вражда, и отличалась она от подобных себе лишь тем, что веских аргументов для обвинения Эпторпа не было. В самый разгар вражды Эпторп получил чин капитана. По понятиям самого Эпторпа это событие нисколько не уступало по своей значимости визиту Александра Македонского в Сиву. Положение Эпторпа и его дела с получением чина капитана менялись коренным образом. Такие враги, как де Сауза, отходили на задний план, скрывались где-то в тени; новый, ярко освещенный путь вел теперь к покорению Данна.

На второй день после повышения в чине в послеобеденное время Эпторп приступил к осмотру подразделения связистов. Обнаруживший его за этим занятием Данн на какой-то момент буквально остолбенел.

Эпторп был занят предметом своего неослабевающего интереса – ботинками. Ему попался в руки чей-то ботинок, который явно требовал ремонта. Эпторп стоял с ним в окружении нескольких связистов и сосредоточенно отделял отставшую подошву своим складным ножом.

– Не говоря уже о качестве кожи, – говорил он назидательно, – этот ботинок просто позорит нашу службу. Посмотрите, какой здесь шов! Посмотрите, как пришит язык! А какие дырочки для шнурков! Так вот, на хорошем ботинке… – он поднял свою ногу в ботинке и поставил ее на газоопределитель так, чтобы ботинок был всем виден.

– Какого черта вы здесь делаете? – спросил Данн.

– Мистер Данн, мне кажется, вы забыли о том, что обращаетесь к офицеру старше вас по чину.

– Что вы делаете в моем подразделении?

– Подтверждаю свое подозрение, что ботинки ваших подчиненных требуют к себе внимания.

Данн понял, что в данный момент он потерпел поражение. Ничто, кроме применения силы, в такой ситуации не помогло бы, а это чревато пагубными последствиями.

– Об этом мы можем поговорить позднее. В настоящее время связисты должны быть на строевых занятиях.

– Ваш сержант здесь ни в чем не повинен. Он несколько раз напоминал мне, что связисты должны быть на занятиях. Это я задержал их.

В следующий момент Данн и Эпторп разошлись в разные стороны. Данн прекратил разговор потому, что решил пойти в замок и доложить о происшедшем начальнику штаба бригады, а Эпторп – по совершенно иным и более странным побуждениям. Он сел за стол в ротной канцелярии и настрочил вызов Данну. Эпторп предложил Данну встретиться с ним на глазах у подчиненных, имея при себе гелиограф для испытания мастерства в использовании азбуки Морзе.

Бригадир находился в это время в замке. Он только что вернулся из Лондона ночным поездом, подавленный известиями из Франции.

– Боюсь, что я должен сообщить вам о серьезном нарушении дисциплины, сэр, – сказал начальник штаба бригадиру. – Не исключено, что это дело придется передать на рассмотрение офицерского военного суда.

– Да, да, – ответил бригадир. Он рассеянно смотрел в этот момент в окно. Его мысли были далеко от всего происходящего в замке, ибо он все еще пытался осмыслить сообщенную ему в Лондоне ужасную правду о положении на фронте.

– Один из офицеров второго батальона, – продолжал начальник штаба довольно громким голосом, – обвиняется в посещении без надобности палаток личного состава штаба бригады и намеренной порче солдатских ботинок.

– Да, да, – все еще рассеянно отозвался бригадир. – Пьяный?

– Трезвый, сэр.

– Какие-нибудь оправдывающие обстоятельства?

– Он считает, что ботинки некачественные, сэр.

– Да, да, – бригадир по-прежнему смотрел в окно.

Начальник штаба доложил о подробностях хода кампании между Данном и Эпторпом. После небольшой паузы бригадир спросил:

– Достаточно ли хороши ботинки, чтобы убегать в них?

– Этим я еще не интересовался, сэр. Мы, несомненно, выясним этот вопрос, когда будем располагать совокупностью всех необходимых данных.

– Если ботинки достаточно хороши, чтобы удирать в них, то они годятся для нашей армии. А солдаты, если потеряют ботинки, могут, черт возьми, попасть в плен к противнику. Вы правильно заметили – это очень серьезное дело.

– В таком случае, сэр, разрешите мне заняться передачей дела на рассмотрение военного суда.

– Нет. У нас нет времени на это. Представляете ли вы себе, что наша и французская армии поспешно отступают, оставляя все на поле боя, половина из них – не произведя ни одного выстрела? Заставьте этих молодых идиотов работать вместе. Запланируйте бригадное учение для связистов. Давайте посмотрим, могут ли они использовать средства связи в ботинках и без них. Вот и все, что мы предпримем.

В результате через два дня, после лихорадочной работы в кабинетах замка и канцеляриях частей, бригада алебардистов вышла из лагеря и направилась к раскисшей от непрерывных дождей сельской местности в графстве Мидлотиан.

Этот день запомнился Гаю как наиболее бесполезный из всех дней, которые он провел к этому времени в армии. Он пролежал со своим взводом на мокром склоне холма, не ударив за все время пальцем о палец. Они находились совсем рядом с одним из бригадных постов связи, откуда с рассвета и до полудня доносились монотонные литургические заклинания:

– …Алло, Нан, алло, Нан. Сообщи: слышишь ли меня? Прием. Алло, Нан, алло, Нан. Ты слышишь меня? Прием. Алло, Кинг, алло, Кинг. Ты слышишь меня? Прием. Алло, Нан, алло, Кинг. Ничего не слышно. Конец передачи. Алло, Эйбл, алло, Эйбл. Слышу тебя на единицу, помехи пять баллов. Конец передачи. Алло, все станции. Эйбл, Бейкер, Чарли, Дог, Изи, Фокс… Вы слышите меня? Прием…

Эта заунывная молитва повторялась почти беспрерывно в течение всей прохладной первой половины дня.

Солдаты завернулись в защитные противохимические накидки и принялись за свои пропитавшиеся влагой продовольственные пайки. Наконец, из сырой туманной мглы показался медленно идущий связист. Солдаты взвода насмешливо приветствовали его. Связист подошел к посту связи и вынул откуда-то из глубины своей одежды отсыревший клочок бумаги. Капрал-радист принес эту бумажку Гаю. «Эйбл, Дог, – было нацарапано в ней, – прекратить работу радиостанции. Сообщение о конце учения получите через посыльного. Получение подтвердите».

Прошло еще два часа. На вершине холма показался едва тащивший ноги посыльный. Он доставил Гаю записку, в которой говорилось: «От командира 4-й роты – командиру 2-го взвода. Учение окончено. Сбор у пересечения дорог 643 202 немедленное». Гай не видел никакой необходимости информировать об этом расположенный рядом с его взводом пост связи. Он построил свой взвод и отправился к пересечению дорог, оставив связистов на их посту.

– Ну что ж, – сказал позднее в столовой подполковник Тиккеридж. – Я написал докладную записку о сегодняшнем бессмысленном учении и предложил, чтобы бригадных связистов отправили куда следует для прохождения подготовки.

Это событие было почти всеми расценено как личный успех Эпторпа. Последние два дня, после того как его перестали разыгрывать, Эпторпу все стремились по возможности угодить. В тот вечер он оказался как бы центром всеобщего внимания и радушия. На следующее утро в лагерь к палаткам второго батальона прибыли два мобилизованных гражданских автобуса. Бригадных связистов посадили в автобусы и куда-то отправили.

– Хоть раз-то бригада показала, на что она способна, – заметил де Сауза.

Алебардисты поздравляли себя с победой.

Однако решение об откомандировании связистов было принято в далеком Лондоне за день до событий здесь, в тот момент, когда связисты на бригадном учении в Пенкирке еще только поднимали свои антенны в отсыревший воздух. Да и причины, по которым это решение состоялось, не имели никакого отношения к постигшей связистов неудаче в установлении радиосвязи.

Если бы алебардисты знали истинные причины, они бы ликовали еще больше. Этот день был для них началом войны.

Была пятница – день получки. Каждую пятницу, после построения для получения денежного содержания, майор Эрскайн читал лекцию своей роте о том, как разворачивались события на фронтах войны. За последнее время в его лекциях слишком часто употреблялись такие термины, как «клинья», «выступы», «клещи» и «мешки» в линии обороны союзников, и такие выражения, как «прорыв линии обороны танковыми частями противника» и «их стремительное продвижение в нескольких расходящихся направлениях». Рассказы Эрскайна были откровенными и мрачными, но большинство солдат думали об отпуске на уикенд, который начинался сразу же по окончании лекции.

Однако в ту пятницу все произошло по-другому. Через час после отъезда связистов огласили приказ, отменяющий все отпуска, который аудитория майора Эрскайна выслушала внимательно, но восприняла с негодованием.

– Я очень сожалею, что вам отменили отпуска, – сказал майор Эрскайн. – Но этот приказ касается не только нас. Отпуска отменены во всех вооруженных силах метрополии. Сегодня утром, как вы знаете, из бригады откомандированы связисты. Во второй половине дня у нас заберут все транспортные средства. Причиной всего этого является то, что мы, как вам известно, не очень хорошо оснащены и подготовлены. Всех специалистов и вооружение необходимо как можно скорее направить во Францию. Все это, возможно, даст вам некоторое представление о серьезности положения там.

Эрскайн продолжал лекцию, привычно рассуждая о клиньях, выступах и танковых частях, прорвавших фронт и разошедшихся в разных направлениях. Впервые эти вещи воспринимались его слушателями как вещи, могущие оказать воздействие на их собственную жизнь.

В тот вечер от писарей по лагерю распространился слух, что бригаду немедленно направят на Оркнейские острова. Бригадир, утверждалось в этих слухах, снова поехал в Лондон, а вокруг замка скопилось множество автомашин, принадлежащих Шотландскому военному округу.

На следующий день денщик Гая заявил:

– Похоже, сэр, что сегодня я служу у вас последний день.

Алебардист Гласс был кадровым солдатом. Большая часть призванных новобранцев стыдилась быть денщиками, считая, что они поступили в армию для совершенно иных дел. Бывалые же солдаты знали, что лакейские обязанности сулят им множество привилегий и удобств, и потому просились в денщики наперебой. Алебардист Гласс был человеком угрюмым. Появившись утром у Гая, он обычно сообщал ему все неприятные новости: «Двое из нашего взвода опоздали сегодня утром из увольнения», «Майор Тренч осматривал ночью наши палатки. Очень рассердился, что в ведрах для помоев был хлеб», «Капрал Хилл застрелился около моста, его тело сейчас несут сюда». Такие и подобные этим новости и сплетни были явно рассчитаны на то, чтобы с утра испортить Гаю настроение. Однако сегодняшнее сообщение было, видимо, еще серьезнее.

– Что ты имеешь в виду, Гласс?

– Так говорят, сэр. Джексон узнал об этом вчера вечером в сержантской столовой.

– А что же, собственно, происходит?

– Всем кадровым приказано быть готовыми к отъезду. А о находящихся на подготовке военнообязанных ничего не говорят.

Когда Гай пришел в столовую, там уже обсуждались эти слухи.

– Есть во всем этом хоть какая-нибудь доля правды? – спросил Гай у майора Эрскайна.

– Скоро вам все скажут, – ответил тот. – Командир батальона собирает всех офицеров в восемь тридцать здесь, в столовой.

Солдат отправили на работы и физические занятия под руководством сержантов, а офицеры собрались в столовой. В каждом из алебардийских батальонов командир по-своему сообщал в этот момент неприятную новость. Подполковник Тиккеридж сказал:

– Я вынужден сообщить неприятнейшую для большинства из вас новость. Через час об этом узнают и солдаты. Мне очень трудно говорить вам об этом, потому что лично для меня эта новость очень приятна, и я не в состоянии скрывать своей радости. Я очень надеялся, что пойду в бой вместе с вами. Именно для этой цели мы так долго работали вместе. Я считаю, что у нас сложилось весьма хорошее мнение друг о друге. Но вы, так же как и я, хорошо знаете, что к бою мы не готовы. Дела наши во Франции очень неважные. Намного хуже, чем многие из вас считают. Для осуществления решительного контрнаступления туда необходимо немедленно послать хорошо подготовленные пополнения. Поэтому было принято решение немедленно послать во Францию батальон кадровых алебардистов. Вы, конечно, догадываетесь, кто именно поведет нас в бой там. Бригадир провел в Лондоне два дня и настоял на том, чтобы его понизили в чине на одну ступень и назначили командиром батальона. Я очень горжусь тем, что он предложил и мне снизить чин на одну ступень и поехать с ним в качестве его заместителя. Мы возьмем с собой большую часть кадровых офицеров, унтер-офицеров и рядовых, находящихся сейчас в нашем лагере. Тем из вас, кто остается здесь, естественно, хотелось бы знать, какова ваша дальнейшая судьба. Боюсь, что на этот вопрос я ответить не в состоянии. Вы понимаете, конечно, что батальон будет невероятно ослаблен, особенно в отношении сержантского состава. Вы понимаете также и то, что, по крайней мере с данного момента, бригада как отдельное соединение специального назначения перестает существовать. Можете быть уверены, что капитан-комендант сделает все, что сможет, чтобы вы остались алебардистами и чтобы вас не бросали куда попало. Однако в такое время, когда нашей стране грозит опасность, нам приходится отказываться даже от таких вещей, как полковые традиции. Я надеюсь, что настанет такой день, когда мы все снова будем вместе. В то же время не рассчитывайте на это и не считайте себя обиженными, если вас назначат куда-нибудь еще. Будьте алебардистами в душе, где бы вы ни оказались. Ваша обязанность теперь, как и всегда, – готовить и воспитывать солдат. Следите за тем, чтобы не приходило в упадок их моральное состояние. Организуйте состязания футбольных команд. Устраивайте концерты и игры в лото. Сегодня никаких увольнений из лагеря, пока не поступят новые указания.

Офицеры, имеющие временный чин, вышли из столовой, поверженные в глубочайшее уныние.

– Здесь явно переплетение каких-то интриг, старина, – сказал Эпторп. – Все это подстроено связистами.

Через некоторое время батальон построили на плацу. Подполковник (теперь майор) Тиккеридж произнес почти такую же речь, как и перед офицерами, однако этот простодушный человек на сей раз каким-то образом ухитрился произвести несколько иное впечатление. Теперь, по его словам, выходило, что пройдет немного времени и алебардисты снова будут все вместе, что экспедиционный батальон просто сыграет роль передового отряда. Окончательное же уничтожение противника будет делом всех алебардистов.

Гай в этих условиях получил наконец роту.

Везде и во всем господствовали неразбериха и беспорядок. Алебардистам приказали «быть в постоянной готовности к новому приказу». Кадровые, которым предстояло ехать, прошли окончательный медицинский осмотр. Людям в почтенном возрасте, скрывавшим свои годы, заявили, что они непригодны, и возвратили домой. Призванные новобранцы играли в футбол и пели под эгидой военного священника: «Мы развесим белье на линии Зигфрида».

Дабы избежать, как полагали, путаницы, остающимся батальонам присвоили названия «X» и «Y». Гай и его пожилой старшина со свисающими бровями сидели в одной из палаток батальона «X». В течение всей второй половины дня к Гаю поступали рапорты с просьбой об увольнении на уикенд по неотложным семейным и личным делам от солдат, которых ни сам Гай, ни его дряхлый помощник никогда раньше не видели: «У меня беременная жена, сэр», «Мой брат в отпуске перед отбытием во Францию, сэр», «Несчастье дома, сэр», «Мою мать эвакуировали, сэр».

– Нам ничего не известно о них, сэр, – сказал старшина. – Если вы отпустите хоть одного, начнутся неприятности.

Гай с сожалением отказал им всем.

Это был его первый опыт пребывания в привычной военной ситуации, именуемой общей паникой.

Приказ об отбытии кадрового батальона поступил только после того, как горнист сыграл вечернюю зорю.

В воскресенье утром, сразу же после побудки, батальоны «X» и «Y» собрались на плацу, чтобы проводить кадровый батальон, но, когда прозвучал сигнал горниста на завтрак, все ринулись в столовую. Через некоторое время в лагерь прибыла длинная вереница автобусов. Кадровые алебардисты заняли места, и автобусы тронулись в путь под веселые возгласы остающихся. Когда автобусы скрылись из виду, оставшиеся вернулись в опустевший лагерь. Их ждал скучный день.

* * *

Беспорядок долгое время оставался неизменным. Командира батальона «X» в чине майора Гай совершенно не знал. Эпторп в этот период необыкновенных событий стал заместителем командира батальона «Y», а Сарам-Смит – его начальником штаба.

Уикенд тянулся очень медленно.

По воскресным утрам из города в Пенкирк обычно приезжал священник и служил мессу в замке. Он приехал и в это воскресенье, нисколько не обеспокоенный и не озабоченный мрачными событиями. Пока он в течение сорока пяти минут служил мессу, все выглядело таким мирным.

Когда Гай вернулся в батальон, его спросили:

– Вы случайно не получили какие-нибудь распоряжения у командования в замке?

– Там никто не обмолвился ни одним словом, – ответил Гай. – В замке мертвая тишина.

– По-моему, командование совершенно забыло о нас. Самое лучшее в таком положении – это разрешить всем длительный отпуск.

Ротную канцелярию Гая, как и все другие ротные канцелярии, забросали рапортами с просьбой об отпуске.

Немногочисленных оставшихся чинов штаба, которых следовало бы теперь называть по-иному, все еще величали штабом бригады, и они пребывали в готовности к получению приказов.

По всему лагерю носились слухи, что оставшихся возвратят в алебардийский казарменный городок и в центр формирования и подготовки части, или что их разделят на группы и направят в учебные центры пехотных частей, или что их объединят в бригаду с Шотландским пехотным полком и направят охранять доки, или что их переквалифицируют в противовоздушные части. А пока солдаты гоняли футбольный мяч и играли на губных гармошках. В который уже раз Гай восхищался их необыкновенным терпением.

Алебардист Гласс, который вопреки своим прогнозам ухитрился остаться с Гаем, продолжал в течение дня приносить ему все эти слухи.

Наконец, поздно вечером поступили приказы.

Приказы противоречили всякому здравому смыслу.

В них утверждалось, что в окрестностях Пенкирка неминуема высадка воздушного десанта противника. Всему личному составу было приказано находиться в пределах лагеря. Каждому батальону предписывалось держать в немедленной готовности (днем и ночью) одну роту для отражения нападения противника. Личный состав дежурных рот должен был спать в ботинках, положив рядом с собой заряженные винтовки; дежурные роты предлагалось сменять с наступлением сумерек, на рассвете и один раз в течение ночи. Состав караулов надлежало удвоить. Вокруг лагеря должен был непрерывно патрулировать один взвод. Другим взводам предписывалось останавливать все транспортные средства (днем и ночью) на всех дорогах в пределах пятимильного радиуса и проверять удостоверения личности у всех гражданских лиц. Все офицеры должны постоянно иметь при себе заряженный пистолет, противохимическую защитную накидку, стальную каску и карту прилегающего к лагерю района.

– Я еще не получил этих приказов, – заявил незнакомый Гаю майор, командир батальона «X», впервые раскрывая таким образом свой характер. – Я получу их только завтра после утреннего чая. Если немцы высадятся сегодня ночью, то батальон «X» не будет участвовать в оказании им сопротивления. Это, по-моему, называют нельсоновским приемом.

Весь понедельник алебардисты были заняты обороной Пенкирка. В окрестностях задержали двух скотоводов, сильный шотландский акцент которых наводил на мысль, что они, возможно, разговаривали по-немецки.

Стояла отличная для парашютного десанта погода. Штормовой ветер прекратился, долину щедро освещали солнечные лучи раннего лета. Вечером в понедельник роту Гая назначили на дежурство. Гай выслал дозорный патруль на возвышавшийся рядом с лагерем холм и в полночь проверил, как он несет службу. Затем он долго сидел в окружении своих солдат и рассматривал звезды на безоблачном небе. «Кадровый батальон, наверное, теперь уже во Франции, – подумал он, – вероятно, уже участвует в боях». Алебардист Гласс выразил полную уверенность, что батальон во главе с бригадиром находится в Булони. Неожиданно из лагеря донеслись звуки горнов и свистки. Патрульный взвод поспешно спустился с холма и обнаружил, что в лагере все на ногах, Эпторп ясно видел, как на поле недалеко от лагеря опустился парашют. В указанном Эпторпом направлении немедленно выслали дежурные роты, патрули и дополнительные взводы. Прозвучало несколько одиночных выстрелов.

– Они всегда прячут парашюты в землю, – сказал Эпторп. – Ищите свежевскопанную землю.

В поисках парашюта рота Гая всю ночь топтала молодую пшеницу. После утренней зари эти обязанности приняла на себя новая дежурная рота. Тем временем из соседнего лагеря сюда прибыло несколько автобусов с солдатами шотландской пехоты. Эти бывалые солдаты весьма скептически отозвались о состоянии зрения Эпторпа. Негодующий фермер почти все утро провел в замке, подсчитывая убытки на безжалостно вытоптанном пшеничном поле.

В среду пришел приказ готовиться к выступлению из лагеря. Батальонам «X» и «Y» предписывалось находиться в двухчасовой готовности. Поздно вечером в лагере снова появились автобусы с солдатами. От суточной дачи продуктов в лагере не осталось ни одной порции, чтобы покормить их. Алебардист Гласс сообщил, что из лагеря выбывает весь штаб бригады.

– Исландия, – сказал он, – вот куда нас направят. Мне сообщили это люди из замка.

О том, куда их направят, Гай спросил у командира батальона.

– В район Олдершота, – ответил тот. – О том, что будет после того, как мы прибудем туда, ничего не известно. О чем, по-вашему, говорит это название? – спросил он Гая.

– Ни о чем.

– Но ведь никакие алебардийские части там не дислоцируются, не так ли? Если хотите знать, по-моему, там находятся пехотные учебные центры. Вам это, наверное, ни о чем не говорит?

– Если и говорит, то очень о немногом.

– А мне это говорит чертовски о многом. Командование очень несправедливо к нам, но вам не понять этого. Вы, конечно, тоже были алебардистом. А теперь мы, возможно, попадем в Хайлендерский или в Бедфордширско-Хертфордширский полк. Но вы были алебардистом всего-навсего шесть месяцев. А возьмите меня. Одному Богу известно, когда я вернусь в корпус алебардистов, а я ведь провел в нем всю свою жизнь. Все мои сверстники сейчас в Булони. А вы знаете, почему они меня не взяли? Одна плохая отметка во время второго года обучения, когда я был младшим офицером. И это во всей армии так. Одна плохая отметка следует за вами повсюду, пока вы не отдадите душу Богу.

– А вы уверены, сэр, что батальон в Булони? – спросил Гай, стремясь рассеять свои сомнения.

– Абсолютно уверен. И согласно всему, что я слышал, там идут сейчас ожесточенные бои.

Их привезли в Эдинбург и посадили в неосвещенные вагоны поезда. Соседом Гая по купе оказался незнакомый ему младший офицер. Усталость от нескольких последних суматошных дней дала себя знать, и Гай быстро заснул. Он спал долгим и глубоким сном и проснулся лишь на рассвете следующего дня, когда лучи восходящего солнца начали пробиваться сквозь затемненное окно вагона. Гай поднял шторку. Поезд все еще стоял в Эдинбурге.

Воды в вагонах не было, и все двери были заперты. Но вскоре появился вездесущий алебардист Гласс с кружкой горячей воды для бритья и стаканом чая. Он взял офицерский ремень Гая и вышел в коридор, чтобы почистить его. Вскоре поезд тронулся и медленно пошел в южном направлении.

В Кру поезд простоял целый час. На платформах, то и дело сверяя что-то со списками, суетились низкорослые солдаты-тыловики с повязками на руках. Затем электрокар из управления воинскими перевозками подвез к каждому вагону бачок теплого какао, банки с мясными консервами и множество картонных коробочек с нарезанным хлебом.

Поезд снова тронулся в путь. Сквозь стук колес до слуха Гая доносились звуки губных гармошек и веселые песни. Почитать в пути у Гая ничего не оказалось. Сидящий напротив него молодой офицер весело что-то насвистывал, когда бодрствовал, но большую часть пути он крепко спал.

Еще одна остановка. Еще одна ночь. Еще один рассвет. Теперь поезд шел по району с домиками из красного кирпича и хорошо ухоженными садиками вокруг них. По соседней дороге прошел красный лондонский омнибус.

– Это из компании «Вокинг», – сказал его сосед по купе.

Вскоре поезд опять остановился.

– Это Бруквуд, – сказал всезнающий спутник.

На платформе, держа списки, стоял офицер из управления железнодорожными перевозками. Затем на ней появился полный таинственности безымянный командир батальона «X». Он напряженно всматривался в запотевшие окна вагона, разыскивая своих офицеров.

– Краучбек, – сказал он, – нам выходить здесь. Построиться по ротам на привокзальной площади. Назначьте взвод для выгрузки имущества. Произведите перекличку и осмотрите солдат. Побриться им, конечно, не удалось, но в остальном должен быть полный порядок. Нам предстоит пройти две мили до лагеря.

Растрепанные, не совсем еще проснувшиеся, солдаты кое-как привели себя в порядок и стали похожи на алебардистов. Никто, кажется, не потерялся. Винтовки и вещевые мешки тоже у всех были в руках.

Батальон «X» отправился в путь первым. Вдыхая свежий утренний воздух, Гай шагал по узким пригородным улочкам в голове своей роты, вслед за ротой, идущей впереди. Вскоре они подошли к воротам полевого лагеря. В нос ударили знакомые запахи от печек «Сойера». Следуя команде, поданной командиром впереди идущей роты, Гай крикнул своим солдатам:

– Смирно!

Затем впереди раздалась команда:

– Равнение налево!

Гай повторил и эту команду, взял под козырек и увидел караульное помещение, перед которым выстроились алебардисты.

Затем Гай подал команду:

– Третья рота, равнение на середину!

Через несколько секунд впереди раздалась команда:

– Вторая рота, равнение направо!

«Что бы это могло быть?» – озабоченно подумал Гай.

– Третья рота, равнение направо! – крикнул он.

Повернув голову направо, Гай понял, что смотрит на лицо с единственным сверкающим глазом.

Это был бригадир Ритчи-Хук.

Для сопровождения батальона на отведенный ему учебный плац командование назначило специального направляющего. Батальон построили в сомкнутую ротную колонну и скомандовали: «К ноге!» и «Вольно!». Бригадир Ритчи-Хук встал рядом с майором.

– Рад снова видеть вас всех, – громко сказал он. – Вам, по-видимому, надо позавтракать. Приведите сначала себя в порядок. Весь личный состав обязан быть в пределах лагеря. Нам надлежит находиться в двухчасовой готовности к отбытию за границу.

Майор взял под козырек и повернулся лицом к батальону, которым командовал так недолго.

– Временно наш батальон расположится здесь, – сказал он. – Полагаю, надолго мы здесь не задержимся. Направляющие покажут вам, где можно почиститься и умыться. Батальон, смирно! На плечо! Офицерам выйти из строя!

Гай сделал несколько шагов вперед, подровнялся по другим офицерам, отдал честь и удалился с учебного плаца. Батальон распустили. Он слышал, как сержанты одновременно выкрикивали различные команды. Гай был ошеломлен. Майор, оставленный из-за плохой отметки, тоже был потрясен.

– Что же все это значит, сэр? – спросил Гай.

– Мне известно только то, что сказал бриг, пока мы шли к плацу. Очевидно, все будет по-старому. Он несколько дней осаждал военное министерство, чтобы добиться решения о сохранении бригады, и, как обычно, добился своего. И это все, что произошло за несколько дней.

– Но означает ли это, что дела во Франции теперь лучше?

– Вовсе нет. Дела там настолько плохи, что бриг пошел на то, чтобы нас всех считали вполне подготовленными к боевым действиям.

– Вы хотите сказать, что нас тоже направят во Францию?

– Я не очень-то радовался бы этому, если бы был на вашем месте. Корабль, на котором отплыл кадровый батальон, вернули домой, когда он еще не вышел в открытое море. У меня какое-то внутреннее ощущение, что, прежде чем нас отправят во Францию, может пройти еще немало времени. Пока мы охотились за парашютистами в Шотландии, во Франции свершилось много событий. По-видимому, кроме всего прочего, немцы взяли вчера Булонь.

Прошло девять недель панической неразберихи, хаоса и порядка попеременно.

Алебардисты находились далеко от полей сражений, не видели и не слышали, что происходит на этих полях, однако с фронтов, где на части разбивались армии союзников, к ним тянулись весьма чувствительные нервы: каждое новое потрясающее сообщение порождало у алебардистов доходившее до крайности нервное возбуждение. Хаос и неразбериха приходили извне в форме неожиданных, необъяснимых приказов и отмен этих приказов; порядок наводился тоже по сигналам извне, когда роты, батальоны и бригада в целом перестраивались и готовились к выполнению новой, не ожидавшейся ранее задачи. Алебардисты в течение этих недель настолько были заняты устройством своих жилищ, ремонтом, изобретением и перестановкой разных приспособлений и устройств, что потрясавшая весь мир буря проходила над их головами незамеченной до тех пор, пока обломившийся сук не заставил снова задрожать все спрятавшиеся в земле корни.

В качестве первой задачи им поставили французский город и порт Кале. Из этого предназначения никто не делал никакого секрета. Тотчас же были розданы карты этой terra incognita[43], и Гай начал усердно заучивать названия улиц, подходы к различным объектам, топографию окружающей местности и другие сведения о городе, который он видел бесчисленное множество раз, сидя за рюмкой аперитива в ресторане морского вокзала или лениво рассматривая мелькавшие крыши домов из окон вагона-ресторана. Этот город ветров, Марии Тюдор, красавца Бруммеля и роденовской «Граждане города Кале» был наиболее посещаемым и наименее знакомым городом на всем Европейском континенте. В этом городе, возможно, Гай найдет свой конец.

Однако на изучение города и на размышления оставалось только вечернее время. Дневное уходило на непрестанно возникавшие дела. Во время переезда из Пенкирка многое было утеряно: например, такие предметы, как противотанковые ружья и прицельные станки, которые никто не мог ни присвоить, ни спрятать с той или иной целью; утерянным считался также и Хейтер, который отбыл для прохождения курса обучения на офицера связи военно-воздушных сил и среди алебардистов больше не появлялся. Многие кадровые офицеры оказались негодными к службе по состоянию здоровья, и их отправили или в алебардийский казарменный городок, или в центр формирования и подготовки. Гая снова назначили во второй батальон и оставили на должности командира роты.

Переход бригады на новое положение и формирование подразделений проходили совсем не так, как в обычных условиях. Когда Ритчи-Хук говорил, что его бригада находится в состоянии двухчасовой готовности к боевым действиям, он, конечно же, невероятно преувеличивал. Прошло два дня, прежде чем бригада смогла приступить к несению повседневной службы в своем районе. И эти два дня были весьма напряженными, ибо в Олдершоте, как и в Пенкирке, с часу на час ожидали появления парашютистов. Почти каждый солдат нес, согласно действующим инструкциям, непрерывную службу в течение всего дня. К тому же солдат надо было сначала еще собрать. Из подразделений алебардистов никто не дезертировал, но многие просто потерялись.

– А вы знаете, в каком батальоне вы были?

– Сначала в одном, потом в другом, сэр.

– Ну, и какой же был первым?

– Не могу сказать, сэр.

– А кто был командиром этого батальона?

– О, это я помню, сэр. Старшина роты Рокис.

Лишь немногие призванные на военную службу знали фамилии своих офицеров.

Когда призывники прибыли в часть, Рокис сказал им:

– Я старшина роты Рокис. Посмотрите на меня хорошенько, чтобы потом не спутать с кем-нибудь. Моя задача – помочь вам, если вы будете вести себя правильно, или отравить вам жизнь, если вы, наоборот, будете вести себя неправильно. Выбирайте сами.

Солдаты хорошо запомнили это. Рокис составлял график увольнений и назначал на работы. Офицеров же солдаты, не бывавшие в боях, не могли отличить друг от друга, как будто это были китайцы. Лишь немногие солдаты – будь то кадровые или только что призванные – общались с кем-нибудь помимо своей роты. Они знали о почетной роте свободных алебардистов графа Эссекса, гордились тем, что их называют «медными каблуками» и «яблочниками», а вот «бригада» была для них слишком сложным и отдаленным понятием. Они не имели ни малейшего представления, откуда появляются все эти вояки-«уничтожатели»; они были всего лишь одним из самых задних вагонов маневренного поезда. В Европе пало какое-то государство, а где-то в прилегающих к Лондону графствах бедного алебардиста не пускают в увольнение и заставляют таскать разное имущество в порядке подготовки к очередному перемещению в новый район.

У Гая в четвертой роте не было заместителя командира и одного командира взвода, но у него были старшина Рокис и сержант-квартирмейстер Йорк, оба пожилые, опытные и, в дополнение ко всему, очень спокойные помощники. В роте недосчитались десяти солдат – один из них покинул лагерь без разрешения; результаты переклички личного состава роты отправили в регистрационную канцелярию; поступают запасы «С.1098».

– Действуйте, старшина. Действуйте, старший сержант.

И они действовали.

Гай испытывал головокружение, но чувствовал, что его оберегают; он находился как бы в положении жертвы несчастного случая, дремлющей в постели и едва ли представляющей себе, почему она в ней оказалась. Вместо лекарств и винограда помощники то и дело приносили ему бумаги на подпись. Огромный указательный палец, увенчанный ногтем, похожим скорее на ноготь пальца ноги, тыкался в то место на документе, где должна была стоять подпись Гая. Он чувствовал себя как юный конституционный монарх, живущий за спиной почитаемых всем миром прирожденных государственных советников. Он чувствовал себя как самоуверенный ловкач, когда в полдень на второй день доложил наконец, что в четвертой роте все налицо и все в порядке.

– Отлично, «дядюшка», – сказал подполковник Тиккеридж. – Вы доложили первым.

– В действительности все это сделал не я, а мои старшина и старший сержант, сэр.

– Конечно, они. Но вам незачем сообщать мне об этом. Ведь если в чем-нибудь обнаружится непорядок, то все втыки получите вы, а не они, независимо от того, кто будет виноват. Поэтому продолжайте действовать в том же духе.

Гай немного стеснялся приказывать двум взводным командирам, которые совсем недавно были в равном с ним положении. Однако те воспринимали его приказы с неизменной корректностью. Лишь когда Гай спрашивал: «Вопросы есть?», де Сауза иногда произносил, растягивая слова:

– Я не совсем хорошо понимаю цель этого приказа. Кого мы, собственно, хотим обнаружить, когда останавливаем гражданские машины и проверяем удостоверения личности у сидящих в них людей?

– Членов «пятой колонны», как я понимаю.

– Но ведь они наверняка предъявят удостоверение личности. Вы же знаете, что в прошлом году каждый человек обязательно должен был получить такое удостоверение. Я, например, не хотел его брать, но полицейский заставил меня.

Или:

– Не будете ли вы любезны объяснить мне, почему у нас дежурят одновременно и пожарный караул, и взвод для вылавливания парашютистов? Я хочу сказать, если я был бы парашютистом и увидел бы под самолетом очаги пожара, то наверняка выбрал бы другое место для прыжков с парашютом.

– Черт его знает, ведь не я писал эти приказы. Я всего-навсего повторяю их, когда приказываю.

– Да, я знаю. Просто интересно, считаете ли вы их разумными? Я, например, не считаю.

Однако, независимо от того, каким был приказ, разумным или неразумным, на де Саузу можно было положиться – он выполнял его. Казалось даже, он испытывал какое-то странное личное удовольствие, когда старательно делал что-нибудь заведомо абсурдное. Другой командир взвода, Джарвис, требовал постоянного руководства и контроля.

Ослепительное солнце осушало торфянистую почву, и она становилась скользкой, словно пол в танцевальном зале, а в некоторых местах от палящих солнечных лучей даже возгоралась. Алебардисты начали жить по обычному казарменному распорядку дня. На четвертый день пребывания в лагере, вечером, с наступлением темного времени, Гай вывел свою роту на полевые занятия в район, где все местные названия, в память о когда-то жившем здесь исследователе, были взяты, весьма некстати, из Центральной Африки. «Сердце любимого континента Эпторпа» – так назвал этот район де Сауза. Гай провел учение на тему «Рота в наступательном бою», в котором все участники сначала невероятно запутались, затем понемногу разобрались и наконец расположились на ночлег под открытым небом. Стояла теплая, благоухающая сухим утесником ночь. Гай проверил несение службы часовыми на караульных постах, после чего пролежал всю ночь, так и не заснув. Рассвет наступил быстро, и при свете дня даже эта угрюмая местность показалась привлекательной. Алебардисты построились и бодро направились в лагерь. Слегка утомленный бессонной ночью, Гай шагал впереди, рядом с де Саузой. Солдаты позади них пели: «Выкатывайте бочку», «На складе крыски, крыски, крыски, здоровые, как киски, киски, киски», «Мы развесим белье на линии Зигфрида».

– Для настоящего момента эти слова устарели, – заметил Гай.

– А вы знаете, «дядюшка», что не выходит у меня из головы все время? – спросил де Сауза. – Картина времен прошлой войны, которую я видел в одной из галерей. На ней изображено проволочное заграждение и висящее на нем, словно садовое пугало, тело убитого солдата. Не очень-то хорошая работа. Я забыл ее автора. Подделка под Гойю, видимо.

– Я не думаю, что эти песни действительно нравятся солдатам. Они слышали их на концертах, устраиваемых ассоциацией зрелищного обслуживания войск, и теперь вот поют их. По-моему, в ходе войны, так же, как и в прошлом, появятся новые хорошие песни.

– Я почему-то сомневаюсь в этом, – сказал де Сауза. – В министерстве информации, возможно, есть отдел военной музыки. Всем песням времен прошлой войны чрезвычайно не хватало того качества, которое укрепляло бы моральный дух солдат. «Мы здесь, потому что мы здесь, потому что мы здесь, потому что мы здесь», или «Верните меня на дорогую любимую родину», или «Никто не знает, как нам надоело здесь, и никому нет никакого дела до нас». В этих песнях нет ничего, что могло бы получить официальное признание в наши дни. Эта война началась в темноте и закончится в тишине.

– Ты говоришь об этом, Франк, просто для того, чтобы расстроить меня?

– Нет, «дядюшка», чтобы подбодрить самого себя.

Вернувшись в лагерь, они обнаружили в нем все признаки новой паники.

– Вам срочно явиться в канцелярию, сэр.

В канцелярии батальонный писарь и Сарам-Смит упаковывали документы. Разговаривавший по телефону начальник штаба махнул Гаю рукой, предлагая ему пройти к подполковнику Тиккериджу.

– Почему, черт возьми, вы вывели свою роту на всю ночь, не позаботившись при этом об установлении связи со штабом? Вы представляете, ведь если бы управление воинскими перевозками, как обычно, все не перепутало бы, то бригада выступила бы без вас и вы вернулись бы в пустой лагерь. Разве вам неизвестно, что любой план занятий со ссылками на соответствующую карту следует направлять начальнику штаба?

Гаю это было известно, и он сделал все как положено. Сандерс отсутствовал в тот вечер, и Гай вручил план Сарам-Смиту. Однако Гай промолчал.

– Ну что, вам нечего сказать?

– Виноват, сэр.

– Ну ладно. Проследите, чтобы четвертая рота подготовилась к отбытию в двенадцать ноль-ноль.

– Есть, сэр. Нельзя ли узнать, куда мы отправимся?

– Выезжаем для посадки на суда в Пемброк-Док.

– Чтобы следовать в Кале, сэр?

– Это, пожалуй, наиглупейший вопрос из всех, когда-либо заданных мне. Вы что же, совсем не следите за новостями?

– Со вчерашнего вечера и до сегодняшнего утра не следил, сэр.

– Тогда понятно. Немцы заняли Кале. Идите в роту и готовьте ее к выступлению.

– Есть, сэр.

Возвращаясь в роту, Гай вспомнил, что, согласно последнему письму Тони Бокс-Бендера, его батальон находился в Кале.

Вот уже две недели, как почта в алебардийскую бригаду не поступала. Когда она наконец пришла, Гай получил два письма от отца, написанные с интервалом в десять дней.

«Отель “Морской берег”,

Мэтчет, 2 июня.

Дорогой Гай.

Мне неизвестно, где ты сейчас находишься, видимо, ты не имеешь права сообщать такие данные, однако надеюсь, что это письмо дойдет до тебя, где бы ты ни был, и ты поймешь, что я всегда о тебе думаю и часто молюсь за тебя.

Тебе, наверное, писали, что Тони был в Кале и что никто из них не вернулся оттуда. Его считают без вести пропавшим. Анджела решила, что он попал в плен, но и ты, и я слишком хорошо знаем и его самого, и его батальон, чтобы согласиться с такой возможностью.

Он всегда был очень хорошим и веселым мальчиком, и я не смог бы просить более почетной смерти для любого из тех, кого я люблю. Это достойная смерть, о которой мы молимся.

Если получишь это письмо, напиши, пожалуйста, Анджеле.

Преданный тебе, нежно любящий отец – Дж. Краучбек».

«Отель “Морской берег”,

Мэтчет, 12 июня.

Дорогой Гай.

Я уверен, что ты написал бы мне, если бы это было возможно.

Тебе сообщили новости о Тони? Он – военнопленный, и Анджела, естественно, я думаю, в восторге просто потому, что он жив. Конечно, на то была Божья воля, но радоваться я не в состоянии. Все указывает на то, что война будет длительной, более длительной, пожалуй, чем первая. Провести многие годы в безделье, отрезанным от своих соотечественников, полным сил и энергии, – это ужасное испытание для любого в возрасте Тони.

Гарнизон города сдался не по своей воле. Таков был приказ вышестоящего командования. Что ж, сейчас наша страна совершенно одинока, но я считаю, что это вовсе не плохо. Англичанин сражается лучше всего, когда его припирают к стенке. В прошлом мы тоже часто ссорились с союзниками, и, как я считаю, виноваты в этом были мы сами.

В прошлый вторник был день рождения Айво, и я в связи с этим много думал о нем.

Я здесь не совсем бесполезен, нашел себе кое-какое применение. С восточного побережья сюда перевели частную подготовительную школу (католическую). Не могу припомнить, сообщал ли я тебе об этом. Очаровательные директор и его жена, пока школа переезжала, жили здесь, в отеле. Школа испытывала острую нужду в учителях, и, к моему огромному удивлению и радости, они попросили меня взять на себя один класс. Мальчики в классе очень хорошие, и, ты знаешь, мне даже платят за работу. Это неплохо, если иметь в виду, что цены в отеле все время повышаются. Я не без интереса освежил свои познания греческого.

Преданный тебе, нежно любящий отец – Дж. Краучбек».

Эти два письма Гай получил одновременно, в день, когда немцы вошли в Париж. Он и его рота располагались тогда в приморском отеле в графстве Корнуолл.

За восемнадцать дней после того, как они покинули Олдершот, произошло очень многое. Тем, кто следил за событиями и размышлял относительно будущего, казалось, что потрясено само основание мира. У алебардистов ужасные события происходили одно за другим. Утром в день их отбытия из Олдершота из штаба района поступил срочный приказ подготовить личный состав к неприятным известиям. Уже одно то, что их направляли в Уэльс, было достаточно плохой приметой. Они погрузились на три допотопных разного типа торговых судна и оборудовали себе подвесные койки в пыльных трюмах. Их кормили морскими сухарями. Душной теплой ночью они устраивались спать где попало на палубах. Пары были подняты, любая связь с берегом запрещена.

– Я не имею ни малейшего представления, куда мы пойдем, – сказал подполковник Тиккеридж. – Я разговаривал с ответственным за посадку офицером штаба. То, что мы появились здесь, для него, кажется, вообще было большой неожиданностью.

Утром следующего дня им приказали выгрузиться на берег, и они видели, как эти три судна вышли из порта пустыми. Бригаду расчленили по батальонам и расквартировали в близлежащих городках, предоставив им базарные лавочки и склады, которые пустовали уже девятый год, с начала экономического спада. Все части и подразделения горячо принялись за устройство своего жилья, приступили к обычной боевой подготовке и играм в крикет.

Затем всю бригаду снова собрали в порту и погрузили на те же суда, потрепанные теперь еще больше, ибо в прошедшие дни на них перебрасывалась из Дюнкерка не менее потрепанная английская армия. Впрочем, на одном из судов уютно устроился потерявший свои пушки боевой расчет голландской артиллерийской батареи. В Дюнкерке им как-то удалось попасть на борт этого судна. В Англии, как казалось, никто ими не интересовался и тем более не имел места для их размещения. Так они и оставались на судне, печальные, флегматичные и очень вежливые.

Суда походили на кварталы трущоб. Гай направил все свои усилия на то, чтобы не растерять солдат своей роты и принадлежащие им запасы имущества и вооружения. Алебардистов выводили на берег по одной роте для часовых занятий по физической подготовке. Остальную часть дня они сидели на своих вещевых мешках. Из какого-то далекого штаба прибыл офицер, доставивший прокламацию, которую следовало объявить всем войскам. В прокламации опровергались распространенные противником слухи о том, что английские военно-воздушные силы в Дюнкерке якобы бездействовали. «Если английские самолеты и не летали над Дюнкерком, – говорилось в ней, – то только потому, что они были заняты тем, что выводили из строя коммуникации противника». Однако алебардистов куда больше интересовали слухи о том, что немецкие войска высадились в Лимерике и что они, алебардисты, должны выбить их оттуда.

– Не лучше ли нам рассеять эти слухи, сэр? – спросил Гай.

– Нет, не надо, – ответил подполковник Тиккеридж. – Это верные слухи. Не в том смысле, что немцы действительно высадились в Лимерике, а в том, что наша задача – встретить их, если они вздумают высадиться в этом пункте.

– Нам одним?

– Нам одним, – подтвердил Тиккеридж. – Так по крайней мере всем это представляется, за исключением, конечно, наших голландских друзей.

Алебардистов держали в двухчасовой готовности к выходу в море. По прошествии двух дней приказы изменили и подразделениям алебардистов разрешили сходить на берег с целью боевой подготовки и отдыха. Им предписывалось не удаляться на берегу за пределы видимости мачты своего судна, чтобы в случае поступления срочного приказа о выходе в море они могли увидеть поднятый на ней флаг, обязывающий их возвратиться на борт судна.

Подполковник Тиккеридж провел в салоне совещание офицеров, на котором объяснил все детали их действий в Лимерике. Ожидалось, что немцы будут высаживаться в составе хорошо вооруженных механизированных частей, при эффективной поддержке авиации и, возможно, некоторой помощи со стороны «пятой колонны». Алебардийской бригаде предписывалось отражать наступление противника до последней возможности.

– Относительно того, как долго мы сможем продержаться, – заметил подполковник Тиккеридж, – вы знаете не хуже меня.

Получив карту Лимерика и такую удручающую разведывательную информацию, Гай возвратился в свою скученно разместившуюся роту.

– Алебардист Шанкс, сэр, подал рапорт с просьбой об увольнении, – доложил ему Рокис.

– Но ведь ему же известно, что увольнения запрещены.

– Неотложные личные дела, сэр.

– Какие неотложные дела, старшина?

– Он не говорит, сэр. Настаивает на своем праве обратиться к командиру роты лично, сэр.

– Хорошо. Он ведь хороший солдат, правда?

– Один из лучших, сэр. Из вновь призванных, конечно.

Алебардисту Шанксу разрешили обратиться к командиру роты. Гай хорошо знал этого парня – красивого, способного, старательного солдата.

– Итак, Шанкс, что у вас случилось?

– О, сэр, это соревнование. Завтра вечером мне совершенно необходимо быть в Блэкпуле. Я обещал быть там. Моя девушка никогда не простит мне, если я не сдержу своего слова.

– О каком соревновании идет речь, Шанкс?

– Медленный вальс, сэр. Моя девушка и я практиковались в этом вот уже три года. В прошлом году мы завоевали приз в Сэлфорде. Мы надеемся завоевать его и в Блэкпуле, сэр. Я уверен, что мы выиграем. А через два дня я обязательно вернусь. Честное слово, сэр.

– А вам известно, Шанкс, что Франция пала? Что весьма вероятно вторжение противника в Англию? Что вся железнодорожная система в нашей стране дезорганизована и занята исключительно перевозками войск, эвакуируемых из Дюнкерка? Что наша бригада находится в двухчасовой готовности к боевым действиям? Известно ли все это вам, Шанкс?

– Так точно, сэр.

– В таком случае почему же вы обращаетесь ко мне с этой абсурдной просьбой?

– Но, сэр, мы же практиковались целых три года. Мы завоевали первый приз в Сэлфорде в прошлом году. Не могу же я теперь от всего этого отказаться, сэр.

– Просьба отклонена. Старшина!

В соответствии с заведенным порядком старшина роты Рокис всегда находился поблизости на тот случай, если проситель во время приема его командиром вздумал бы применить по отношению к своему офицеру силу.

– Просьба отклонена. Кру-гом! Шагом марш! – скомандовал внезапно появившийся Рокис.

«Неужели дюнкерское настроение уже охватило и моих солдат? – с горечью подумал Гай. – Скорее всего, да».

Несколько дней, проведенных на «старых калошах», как называл суда де Сауза, составили хорошо запомнившийся период жизни Гая среди алебардистов; на его долю впервые выпали и несносные неудобства, и отвратительное питание, и ответственность в ее наиболее утомительной форме, и клаустрофобия. Все это оказывало на Гая удручающее действие. Но зато он не испытывал никакого беспокойства по поводу нависшей над Англией угрозы. Повышается или понижается уровень воды в гавани в зависимости от прилива и отлива, увеличивается или уменьшается число больных на каждый данный день, больше или меньше становится провинившихся солдат, возрастает или снижается число признаков потери солдатами терпения – вот какие вопросы ежедневно беспокоили Гая. Сарам-Смита назначили ответственным за досуг алебардистов, и он организовал концерт, на котором три закутанных в одеяла старших сержанта представили сценку из ритуального, традиционного у алебардистов спектакля, написанного, как сказал де Сауза, на основе давнего народного обряда. Ритуальный диалог состоялся между участниками под прозвищами Глупая Башка, Черная Башка и Отвратительная Башка.

Сарам-Смит организовал также диспут на тему «Любой человек, который женится раньше тридцати лет, – дурак»; этот диспут привел затем к целой серии откровенных признаний, например таких: «Единственное, что я могу сказать, – это то, что мой отец женился в двадцать два года и я никогда не пожелал бы увидеть более счастливую и дружную семью или более хорошую мать, чем у меня».

Сарам-Смит организовал также боксерские матчи.

Эпторпа попросили прочитать лекцию об Африке. Но он неожиданно предпочел этой совершенно иную тему – «Сравнительная юрисдикция герольдмейстера, ведающего гербами награжденных орденом Подвязки, и герольдмейстера, ведающего гербами членов шотландского рыцарского ордена».

– Но, «дядюшка», разве это заинтересует солдат?

– Возможно, не всех. Но зато о том, кто заинтересуется, можно будет сказать, что он действительно интересуется.

– А по-моему, они со значительно большим удовольствием послушали бы что-нибудь о слонах и каннибалах.

– Или названная мною тема, или никакой, Сарам-Смит.

Сарам-Смит предпочел «никакую».

Гай прочитал лекцию по искусству виноделия, которая неожиданно имела большой успех. Солдаты живо интересовались всеми техническими аспектами производства вина.

На забитых до отказа судах появились новые, не имеющие отношения к бригаде лица. Странный пожилой капитан, очень напоминающий своей яркой военной формой несуществующего Ирландского кавалерийского полка австралийского попугая, заявил, что является офицером шифровальной службы и что его попросили сюда, чтобы прочитать лекцию на тему «Жизнь придворных в Санкт-Петербурге».

Здесь же внезапно появились Данн и его связисты, побывавшие во Франции. Ни разу не покинув своего вагона, они совершили длинный и небезопасный переезд из Булони в Бордо, позади трещавшей по всем швам линии фронта. Опыт этой поездки за границей по району, из которого можно было услышать артиллерийские залпы, а однажды, когда нервничавший английский летчик пролетал над их поездом, даже подвергшемуся обстрелу, заметно добавил Данну самоуверенности. Сарам-Смит пытался уговорить Данна прочитать лекцию на тему «Уроки, полученные в бою», однако Данн заявил, что в течение всей поездки ему пришлось под руководством старшего офицера в поезде работать в следственной комиссии по изучению дела о ботинке с треснувшими швами. Комиссия пришла к выводу, что ботинок был поврежден умышленно, но поскольку место пребывания виновного известно не было, документы отослать не представилось возможным. Данн изучал это дело, пользуясь наставлением по военно-судебному производству.

Алебардистам привезли и оставили на причале для всеобщего обозрения зловещий дополнительный груз с надписью: «Химическое оружие (наступательное)».

Гаю прислали третьего младшего офицера и заместителя командира роты – бестолкового молодого кадрового офицера по фамилии Брент. Дни тянулись медленно. Неожиданно было получено предварительное распоряжение о передислокации на новое место, и алебардистам приказали сойти с судов и погрузиться на поезд. Голландские артиллеристы дружелюбно помахали вслед отошедшему в неизвестность поезду. Карты графства Лимерик были собраны. Поезд шел очень медленно. В течение десятичасового пути он много раз останавливался на запасных путях, где приходилось много браниться с офицерами транспортной службы. Алебардисты сошли с поезда ночью, замечательной, благоухающей лунной ночью, и расположились на ночлег в окружающем парк лесу, в котором все дорожки под ногами светились фосфоресцирующими гнилушками. Затем их посадили в автобусы и рассредоточили вдоль мелководного побережья. Здесь-то Гай и получил упомянутые письма с сообщениями о его племяннике Тони.

Гаю отвели для обороны района возможной высадки двухмильный участок скалистого побережья. Когда Гай показал участок побережья, который должен был оборонять взвод де Саузы, тот сразу же высказался:

– Но, «дядюшка», в этом же нет никакого смысла. Немцы хоть и сошли с ума, но не настолько, чтобы пытаться высадиться здесь.

– Но они могут высадить здесь шпионов. А может быть, к этому берегу прибьет какой-нибудь небольшой десантный корабль.

– А по-моему, нас послали сюда потому, что мы не способны защищать вероятные места высадки.

Через два дня к ним прибыл сердитый инспектирующий генерал с несколькими штабными офицерами и Ритчи-Хуком; на перевозку этих важных персон было выделено три автомашины. Гай показал им свои пулеметные окопы, расположенные так, чтобы прикрыть все протоптанные купальщиками тропинки на берегу. Инспектирующий генерал встал спиной к морю и посмотрел на берег.

– Сектор обстрела не очень-то велик, – заметил он.

– Но, сэр, мы ожидаем противника не с этого направления.

– Необходимо организовать круговую оборону.

– А вы не считаете, генерал, что их здесь маловато для такого участка? – спросил Ритчи-Хук. – Они прикрывают полосу, на которой следовало бы расположить не менее батальона.

– Парашютисты – это сущие дьяволы, – сказал генерал. – Запомните хорошенько. Позиции надо удерживать до последнего человека и последнего патрона.

– Есть, сэр, – сказал Гай.

– Ваши солдаты хорошо понимают это?

– Так точно, сэр.

– И запомните, ни в коем случае не говорите им: «Если появится противник». Надо говорить: «Когда появится противник». Противник будет здесь. В этом месяце. Понимаете?

– Так точно, сэр.

– Ну что же, я полагаю, мы все посмотрели.

– Можно мне сказать несколько слов, генерал? – спросил аккуратный молодой штабной офицер.

– Да, разведчик, пожалуйста.

– Члены «пятой колонны», – многозначительно сказал офицер разведки, – это ваша особая задача. Вам, конечно, известно, что они натворили на континенте. То же самое они сделают и здесь. Считайте подозрительным любого: приходского священника, деревенского торговца, фермера, предки которого жили здесь сотни лет, – всех, кого никак нельзя заподозрить с первого взгляда. Ищите подающих по ночам сигналы: световые, радиокоротковолновые и другие. И еще – информация лично для вас. Она предназначена для офицеров не ниже командира взвода. Нам удалось установить, что на телеграфных столбах ставят знаки, указывающие вторгающимся частям направление движения к местам встреч. Маленькие металлические номерки. Я сам видел их не раз. Снимайте такие номерки и докладывайте в штаб, если обнаружите их.

– Хорошо, сэр.

Три автомашины уехали. Когда были произнесены эти последние ободряющие слова о телеграфных столбах, Гай находился на позиции взвода де Саузы. Здесь шоссе почти упиралось в прибрежные скалы. Как только генерал уехал, Гай и Брент отправились на позицию следующего взвода. По пути они насчитали не менее десятка телеграфных столбов с маленькими металлическими номерками.

– Все телеграфные столбы пронумерованы почтовым отделением, – сказал Брент.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

Добровольцы из местной организации гражданской обороны, помогавшие алебардистам осуществлять ночное патрулирование района, донесли, что часто наблюдали, как члены «пятой колонны» подавали световые сигналы карманными фонариками. Об одном из таких случаев рассказали так убедительно, что Гай, вооружившись до зубов и прихватив с собой алебардиста Гласса, провел целую ночь на песке в маленькой скалистой бухточке; ему донесли, что в темное время суток в эту бухточку часто заходит какая-то лодка. Однако в ту ночь в бухточке никто не появился. Единственным событием в ту ночь стала неожиданная огромная световая вспышка, осветившая, казалось, все побережье. Позднее Гай вспоминал, как он воскликнул в тот момент: «О, вот они и пришли!» Затем откуда-то издалека донесся глухой звук мощного, все потрясшего взрыва.

– Мина, – сказал Гласс. – Наверное, в Плимуте.

В часы ночного бдения Гай часто думал о Тони и о том, что тот потеряет три, четыре, а может быть, и пять лет своей молодой жизни точно так же, как он, Гай, потерял восемь лет своей.

Как-то вечером, когда с моря на берег надвинулась густая дымка, Гай получил тревожное сообщение, что противник проводит химическую атаку с применением газов мышьяка. Сообщение было подписано Эпторпом, временно оставшимся в штабе за старшего. Гай не принял никаких мер. Часом позже пришло другое сообщение, отменяющее предыдущее. Оно было подписано вернувшимся в штаб подполковником Тиккериджем.

3

Еще один медленный переезд в поезде.

Части бригады собрались воедино и расположились в палаточном лагере в Брук-парке. Рассредоточение стало теперь наиболее модным тактическим приемом. Вместо строго выровненных палаточных рядов, благодаря которым Пенкирк напоминал красочные картинки времен королевы Виктории, в Брук-парке палатки были разбросаны под сенью одиноких дубов или под прикрытием другой растительности в полнейшем беспорядке. Протаптывать новые тропинки было строжайше запрещено. Вокруг палаток штаба бригады расставили специальных часовых, обязанность которых состояла в том, чтобы окликать всех пытающихся подходить к штабу по газонам; их неизменно направляли на ближайшие аллеи.

Первые два дня пребывания в Брук-парке алебардисты занимались строевой подготовкой поротно. Им выдали тропические шлемы для защиты от солнца и плохо подогнанную форму цвета хаки. Почти все выглядели в этом одеянии нелепо. Вскоре эту одежду отложили в сторону и больше о ней не вспоминали. Это событие возбудило известное любопытство. В последние месяцы алебардистов перевозили так неожиданно, так часто и так бесцельно, им попеременно выдавали, отбирали и снова выдавали так много различных предметов военного снаряжения, что предположения об их предназначении становились с каждым разом все смешнее и нелепее.

– По-моему, нам предстоит снова завоевать Сомали, – сказал де Сауза, знавший, что эту территорию только что поспешно оставили.

– Это просто часть обычного полного снаряжения алебардиста, – заметил Брент.

Так или иначе, но факт выдачи алебардистам этого обмундирования привел к кульминационному пункту в процессе, который де Сауза назвал «ослабление Ленарда».

Во время обороны скалистого побережья Корниш-клиффс алебардисты батальона виделись друг с другом очень редко. Теперь они снова были все вместе, и Гай обнаружил печальные перемены в Ленарде. Миссис Ленард прочно обосновалась со своим младенцем в снятой по соседству квартире и начала усиленно работать над раздвоенной преданностью мужа. Кругом все чаще и чаще падали бомбы. Вторжение противника уверенно предсказывалось на середину сентября. Миссис Ленард хотела, чтобы поблизости от дома всегда был мужчина. Когда Ленард отбыл с побережья вместе со своей ротой, миссис Ленард тоже немедленно снялась с якоря и обосновалась в ближайшей провинциальной гостинице.

Она пригласила Гая на обед и рассказала ему о своем затруднительном положении.

– Вам это совершенно безразлично, – говорила она. – Вы закоренелый холостяк. В Индии с помощью местных слуг вы устроитесь, как я полагаю, очень даже не плохо и будете питаться так, как захотите. А как быть там мне, хотела бы я знать?

– По-моему, в Индию нас посылать вовсе не намерены, – ответил ей Гай.

– Тогда для чего же Джиму выдали тропический шлем? – спросила миссис Ленард. – Ведь такие головные уборы носят в Индии, не правда ли? Уж не хотите ли вы сказать, что ему выдали эту шляпу и эти нелепые шорты шестого размера, чтобы носить их здесь в зимнее время?

– Это просто часть обычного полного снаряжения алебардиста, – повторил Гай слова Брента.

– А вы сами-то верите в это?

– Нет, откровенно говоря, не верю.

– Ну и что же тогда? – торжествующе спросила миссис Ленард.

– Дейзи просто не понимает, с чем должна сталкиваться жена солдата, – заметил Ленард. Эту фразу ему, видимо, случалось произносить довольно часто.

– Я выходила замуж не за солдата, – возразила миссис Ленард. – Если бы я знала, что ты собираешься стать солдатом, то вышла бы замуж за кого-нибудь из военно-воздушных сил. Их жены живут очень хорошо, и, что еще важней, это как раз те люди, которые выигрывают войну. Об этом все время говорят по радио, разве не так? И потом, дело не только во мне: у нас есть ребенок, и о нем тоже нельзя забывать.

– Я не думаю, что в случае вторжения противника вы, миссис Ленард, могли бы рассчитывать на то, что Джима назначат специально защищать вашего ребенка. Понимаете?

– Я позабочусь о том, чтобы он был поблизости. Во всяком случае, он не будет ни качаться на волнах, ни лежать под пальмами, ни играть на гавайской гитаре.

– Я не думаю, что его обязанности, если мы попадем за границу, будут состоять именно в этом.

– О, пожалуйста, не зазнавайтесь, Краучбек, – сказала миссис Ленард. – Я же прошу вас о помощи. Вы ведь общаетесь с важными чинами.

– Маленькие дети есть и у многих других, миссис Ленард.

– Но такого, как у меня, нет ни у кого.

– Дейзи, твои аргументы неразумны. «Дядюшка», втолкуйте ей это, пожалуйста.

– Ведь не вся же армия должна отправиться за границу. Почему они выбрали именно Джима?

– Я полагаю, вы могли бы подать просьбу о переводе Джима на должность в казарменный городок алебардистов, – сказал наконец Гай. – Там, должно быть, много ребят, которые рады поехать с вами.

– Абсолютно уверена, что такие есть, – согласилась миссис Ленард. – Если вас посылают за тысячи миль от того места, где идет война, то ведь это не что иное, как эвакуация.

Печальный это был обед. Когда они возвращались в лагерь, Ленард сказал Гаю:

– Меня это просто убивает. Я не могу оставить Дейзи в таком состоянии. А это правда, что, родив ребенка, некоторые женщины теряют рассудок?

– Я слышал, что так бывает.

– Вероятно, и с Дейзи произошло нечто подобное.

Тем временем алебардисты, отложив в сторону тропические шлемы, занимались в эти длинные и жаркие летние дни тем, что наносили со всевозможных направлений «сокрушительные удары» по бару в Брук-парке.

Несколько дней спустя Ленард, встретив Гая, сказал ему с унылым видом:

– Сегодня я был у подполковника.

– Ну и что?

– По поводу того, о чем говорила Дейзи.

– Ну и что?

– Он ужасно смеялся над этим.

– Подполковник всегда такой веселый.

– Он намерен подать просьбу о моем переводе в центр формирования и подготовки. Это, возможно, потребует некоторого времени, но он считает, что меня переведут.

– Надеюсь, твоя жена теперь вздохнет облегченно.

– «Дядюшка», как по-вашему, я поступаю очень плохо?

– Это меня не касается.

– Но я вижу, что вы не одобряете этого. Да я и сам не одобряю.

Однако у Ленарда так и не нашлось времени на то, чтобы испытать угрызения совести в связи с его решением. В тот же вечер прибыло предварительное распоряжение о предстоящей посадке на суда, и всем алебардистам предоставили сорокавосьмичасовой отпуск перед отплытием.

4

Гай решил съездить на денек в Мэтчет. В школе были летние каникулы. Его отец сидел над светло-голубым томом Ксенофонта, освежая свои знания для предстоящего семестра.

– С листа не могу перевести ни одного слова, – сказал мистер Краучбек почти весело. – Совершенно уверен, что эти маленькие чертенята поймают меня на чем-нибудь. Прошлый семестр они меня подлавливали, но делали это в очень пристойной манере.

Гай вернулся на день раньше срока, чтобы проверить, все ли нормально в его роте. Проходя по почти пустому лагерю в сумерках, он встретил бригадира.

– Краучбек! – воскликнул тот, всматриваясь. – Все еще не капитан?

– Никак нет, сэр.

– Но командуете ротой?

– Так точно, сэр.

Они прошли некоторое расстояние вместе.

– Это лучшая командная должность, – сказал бригадир. – В жизни нет ничего лучшего, чем командовать ротой в бою. Следующим за этим идет действие по собственному усмотрению. Все остальное – это просто бумаги и телефонные разговоры. – Под деревьями в сумеречном свете бригадира было едва видно. – Дело нам предстоит не очень-то боевое. Мне нельзя говорить вам, но я все же скажу. Речь идет о Дакаре. Я никогда и не слышал о нем, пока мне не стали присылать совершенно секретные данные разведки, главным образом о земляных орехах. Это какой-то французский городок в Западной Африке. Наверное, сплошные бульвары и публичные дома, насколько я знаю французские колонии. Мы входим в соединение поддержки. Хуже того, наша задача – оказать поддержку бригаде поддержки. Первой будет высажена морская пехота, черт бы их взял! Все это лягушатники придумали. Рассчитывают, что не встретят никакого противодействия. Для нас это будет своеобразной боевой подготовкой. Напрасно я рассказал вам все это. Если кто-нибудь узнает, меня отдадут под суд военного трибунала. А я, пожалуй, слишком стар для военного трибунала.

Бригадир неожиданно свернул в сторону и скрылся в лесу.

На следующий день пришел приказ погрузиться на поезд для переезда в Ливерпуль. Ленарда оставили в тыльной походной заставе в ожидании нового назначения. Никто, кроме Гая и подполковника, но знал, почему с Ленардом поступили именно так. Большинство считало, что он заболел. Последнее время он выглядел как привидение.

Гай не испытывал угрызений совести в связи с отступничеством Ленарда. Пока поезд конвульсивно продвигался к Ливерпулю, Гаю пришла в голову мысль, что скорее, пожалуй, они оставили Ленарда, а не он их. Их направляли вовсе не на какую-нибудь базу в Гонолулу, или в Алжире, или в Куэтте, порожденную туманным воображением миссис Ленард, а в благоустроенный, теплый и хорошо оборудованный город, далекий от падающих бомб и отравляющих газов, не испытывающий тягот оккупации и недостатка в продуктах питания, далекий от мрачного концентрационного лагеря, в который неожиданно превратилась вся Европа.

В Ливерпуле полная неразбериха. Причалы и суда в абсолютной темноте. Где-то, не так уж далеко от порта, падают и взрываются бомбы. Офицеры штаба, ведающие погрузкой на суда, пользуясь затемненными карманными фонариками, старательно рассматривают именные списки личного состава частей. Гаю и его роте приказали погрузиться на одно из судов, затем снова выгрузиться на причал, где они простояли целый час. Прозвучал сигнал отбоя тревоги, и кое-где зажглись тусклые лампы. Офицеры, ведающие погрузкой, укрывавшиеся во время тревоги в бомбоубежище, появились снова и принялись за свое дело. Наконец, с наступлением рассвета алебардисты Гая молча поднялись на борт судна и разыскали отведенные им помещения. Гай проследил, как они улеглись спать, и отправился искать свою каюту.

Это была одна из кают первого класса, в которых все сохранилось еще с мирного времени, когда в них путешествовали состоятельные туристы. Судно было зафрахтовано, и на нем оставалась гражданская команда мирного времени. Уже поднялись и приступили к исполнению своих обязанностей стюарды-гоанцы в свежевыстиранных и накрахмаленных белых с красным ливреях. Они молча переходили с места на место, расставляли симметрично пепельницы в салонах, раздвигали шторы, впуская на судно солнечный свет наступающего дня. Они действовали так, как будто не существовало никакой войны. Никто никогда не говорил им ни о подводных лодках, ни о торпедах.

Но не все были настроены так мирно. Повернув за угол в поисках своей каюты, Гай неожиданно увидел нечто вроде воинственного танца, в котором танцующие выталкивали друг друга из каюты, которая предназначалась ему. Исполнителями танца были алебардист Гласс и безупречно выглядевший гоанец – стройный пожилой человек с великолепными седыми усами, разделявшими его мокрое от слез орехово-коричневое лицо на две части.

– Застал этого черномазого ублюдка на месте преступления, сэр. Рылся в вашем вещевом мешке, сэр.

– Пожалуйста, сэр… Я стюард, сэр… Я совсем не знаю этого грубого солдата…

– Успокойся, Гласс. Человек просто выполняет свои обязанности. А теперь убирайтесь отсюда оба. Мне нужно хоть немного вздремнуть.

– Но вы же не захотите, сэр, чтобы этот чернокожий шастал по вашей каюте?

– Я не чернокожий, сэр. Я португалец. Христианин. Мама моя христианка. Папа тоже христианин. У них было шесть христианских детей, сэр.

Гоанец сунул руку под борт накрахмаленной куртки и извлек висевший на шее золотой медальон. За многие годы службы гоанца на судне, палуба которого только изредка бывала в спокойном горизонтальном положении, в результате почти постоянного раскачивания медальона из стороны в сторону на темной безволосой груди владельца изображение на нем изрядно стерлось.

Неожиданно Гай почувствовал необыкновенное расположение к гоанцу. У них было много общего. Гаю нестерпимо захотелось показать свой медальон. Медальон Джервейса с изображением Богоматери Лурдской. Многие поступили бы в этом случае именно так; люди получше его наверняка сказали бы «Гоп!» – чем по-настоящему рассмешили бы угрюмого алебардиста и таким образом примирили противников.

Однако Гай, несмотря на то что все это было у него на уме, лишь нащупал в кармане две полукроны и сказал:

– Вот. Это поднимет твое настроение?

– О да, конечно, сэр, спасибо. Очень даже поднимет.

Гоанец повернулся и пошел, обрадованный, но не примирившийся, просто как слуга, неожиданно получивший солидные чаевые.

* * *

Алебардистам разрешили в это утро поспать подольше. В одиннадцать Гай построил свою роту на палубе. Необычно плотный и разнообразный завтрак – нормальный стол для пассажиров третьего класса на судне – компенсировал все пережитые за ночь неприятности и неудобства. Настроение у всех поднялось. Гай передал солдат взводным командирам, чтобы те проверили запасы и снаряжение, а сам отправился узнать, как устроились остальные. Второй батальон разместился лучше, чем другие, которых напихали, как сельдей в бочку, на рядом стоящее судно. Предоставленное алебардистам второго батальона судно было почти полностью в их распоряжении, если не считать штаба бригады и смеси из посторонних лиц, таких как офицеры связи войск Свободной Франции, морские артиллеристы, береговая команда военно-морских сил, военные священники, специалист по гигиене в тропиках и другие. На двери небольшого курительного салона висела надпись: «Группа оперативного планирования. Посторонним вход воспрещен».

На рейде виднелся бесцветный и бесформенный корпус большого авианосца. Любые контакты с берегом были запрещены. У трапа стояли часовые. Причал охранялся патрулями военной полиции. Однако цель предстоящего похода сохранялась в тайне недолго. В полдень на причале появился летчик военно-воздушных сил, небрежно размахивающий большим пакетом с надписью: «Совершенно секретно. Доставляется только офицерам». Когда летчик подходил к ожидавшему его катеру, пакет упал, упаковка нарушилась, и легкий ветерок подхватил и разнес повсюду несколько тысяч сине-бело-красных листовок с лозунгом:

«FRANCAIS DE DAKAR!

Joignez-vous a nous pour delivrer la France!

GENERAL DE GAULLE»[44].

Никто, за исключением одного, только что поступившего на службу военного священника, не принимал всерьез этих приготовлений и не считал, что они приведут к чему-нибудь путному. Алебардистов в течение последних недель слишком часто перебрасывали с одного места на другое, слишком часто воодушевляли и разочаровывали, чтобы они могли теперь поверить чему-нибудь. Следующие один за другим приказы, аннулирование приказов и различные недоразумения и неувязки воспринимались алебардистами как составные части их нормальной повседневной службы. Увольнение в город сначала разрешили, потом запретили; перлюстрация писем была отменена, затем снова введена; судно снялось со швартовов, попыталось встать на якорь, запутало якорную цепь и вернулось к причалу; материально-технические запасы погрузили на судно, затем выгрузили на причал, потом опять погрузили в соответствии с «тактическими правилами». А потом совершенно неожиданно во второй половине дня они вышли в море. В последней доставленной на борт газете сообщалось об усилившихся воздушных налетах противника. Де Сауза назвал свое судно «корабль беженцев».

Казалось почти невероятным, что они не вернутся в свой порт, но судно, к удивлению алебардистов, продолжало упорно идти в Атлантику, пока не прибыло в район рандеву, где на огромной площади сосредоточились корабли и суда всех размеров, от авианосца и линейного корабля «Бархэм» до небольшого судна «Белгрейвия», на котором, по слухам, доставлялись шампанское, лечебные соли для ванн и другие предметы личного потребления для гарнизона в Дакаре. Затем весь конвой изменил курс и направился на юг. Вокруг судов, словно терьеры, носились эскадренные миноносцы, иногда над ними пролетал свой самолет. Доблестная маленькая «Белгрейвия» покачивалась на волнах в самом хвосте конвоя.

В целях тренировки на судах два раза в день объявлялась боевая тревога. Алебардистам было приказано постоянно носить спасательные пояса. Однако настроение алебардистов определялось скорее спокойным морем и стюардами-гоанцами, которые как ни в чем не бывало ходили по устланным коврами коридорам и ударяли в свои мелодичные гонги. Обстановка представлялась алебардистам настолько мирной, что, когда в одной-двух милях впереди них у всех на глазах торпедировали крейсер «Фиджи», после чего все военные корабли начали усиленно сбрасывать глубинные бомбы, это событие почти нисколько не нарушило их воскресного послеобеденного отдыха.

На борту судна в составе штаба бригады опять оказался Данн со своими связистами, но Эпторп просто не замечал их, а может быть, он вообще не знал об их присутствии, поскольку был все время занят тем, что консультировался у специалиста по вопросам тропической медицины. Солдаты занимались физической подготовкой, боксировали, слушали лекции о Дакаре, о генерале де Голле, о малярии и риске, с которым сопряжено вступление в связь с местными женщинами; днем они бездельничали где-нибудь на баке, а по вечерам военные священники организовывали для них концерты.

Подавленное настроение было лишь у бригадира Ритчи-Хука. Его бригаде отвели ничтожную и условную роль. Считалось, что силы Свободной Франции не встретят в городе никакого противодействия. Оно ожидалось только со стороны французского линейного корабля «Ришелье». Но с ним должны были справиться морская пехота и таинственная часть, которую называли «командос». Алебардисты, возможно, вообще не будут высажены на берег, а если их и высадят, то только для выполнения второстепенных и третьестепенных задач и для замены морских пехотинцев в несении караульной службы. Никаких возможностей для «уничтожения и уничтожения». В довершение всего Ритчи-Хук повздорил с капитаном судна, и ему приказали убраться с мостика. Он в одиночестве прохаживался по палубам, иногда при оружии, которое держал наготове, в полезности чего убедился еще в прошлую войну.

Вскоре наступила томительная жара, воздух сделался спертым, туманным. Многие почувствовали странный запах, который кто-то назвал запахом земляных орехов, доходивший до них с близкого, но пока невидимого берега. Среди алебардистов быстро распространился слух, что они прибыли к месту назначения. Представители сил Свободной Франции, утверждалось в тех же слухах, ведут переговоры со своими порабощенными соотечественниками. Где-то велась слабо слышимая из-за тумана вялая перестрелка. Затем суда конвоя отошли на безопасное расстояние и приблизились друг к другу. Между ними начали сновать юркие катера. На флагманском корабле состоялось совещание, и Ритчи-Хук вернулся оттуда с широкой улыбкой на лице. Он выступил перед вторым батальоном и сообщил, что на следующий день состоится высадка в условиях оказания противником противодействия. Затем он перешел на судно, где находились еще два его батальона, и сообщил эту радостную новость остальным алебардистам. Немедленно были выданы карты района высадки. Офицеры всю ночь изучали свои участки высадки, разграничительные линии с соседними подразделениями, вторые и третьи волны атакующего десанта. Ночью суда приблизились к району высадки, и на рассвете сквозь дымку стелющегося над морем испарения все увидели серую линию африканского побережья. Батальон стоял в боевой готовности, распухший от обилия боеприпасов и неприкосновенных запасов продовольствия. Время шло. Где-то впереди раздавались звуки стрельбы из тяжелых орудий. Прошел слух, что линейный корабль «Бархэм» получил несколько пробоин. Из облаков над алебардистами вынырнул небольшой самолет Несвободной Франции и сбросил бомбу, которая упала в море поблизости от судна алебардистов. Бригадир снова был на мостике, но теперь в самых лучших отношениях с капитаном. Затем конвой опять отошел на безопасное расстояние, и с заходом солнца было созвано еще одно совещание. Бригадир возвратился с него, кипя от гнева и негодования, и созвал всех своих офицеров.

– Джентльмены, – сказал он, – все кончено. Теперь мы только дождемся подтверждающей радиограммы от военного кабинета и направимся обратно. Я очень сожалею. Информируйте своих солдат и постарайтесь поднять их моральный дух.

Распоряжений о поднятии морального духа алебардистов можно было и не давать. Удивительно, но бурное веселье немедленно распространилось по всему судну. Трудно объяснить, но новый приказ почему-то понравился всем алебардистам куда больше, чем предыдущий, в котором говорилось о предстоящей высадке в условиях оказания противодействия. Палубы в столовой и помещениях, где размещались алебардисты, долго еще сотрясались от безудержного веселья и танцев.

Сразу же после обеда Гая пригласили в салон с надписью: «Посторонним вход воспрещен».

В салоне находились бригадир, капитан судна и подполковник Тиккеридж, все в очень веселом и даже несколько шаловливом расположении духа.

– Мы намерены немного развлечься, неофициально, разумеется, – обратился бригадир к Гаю. – Не хотите ли принять участие?

Вопрос был настолько неожиданным, что Гай, не поинтересовавшись, что именно бригадир имеет в виду, поспешно ответил:

– Да, сэр.

– Мы бросили жребий между всеми ротами. Выбор пал на вашу. Сможете набрать десяток хороших солдат для выполнения разведывательной задачи?

– Смогу, сэр.

– И подходящего офицера, который возглавит их?

– Можно мне самому, сэр? – обратился Гай к подполковнику Тиккериджу.

– Можно. Идите и подготовьте людей к проведению операции. В вашем распоряжении час времени. Скажите им, что они пойдут в добавочный караул. Затем возвращайтесь сюда с картой для получения приказа.

Когда Гай вернулся, заговорщики были в еще более веселом настроении.

– Имело место некоторое расхождение во мнении между мной и командующим оперативным соединением, – сказал Ритчи-Хук. – Дело в том, что в штабе обнаружилось небольшое противоречие в данных военно-морской и армейской разведки по участку высадки «А». Он есть у вас на карте?

– Так точно, сэр.

– При разработке окончательного плана операции было решено вообще отказаться от участка «А». Какой-то идиот донес, что на нем возведено проволочное заграждение и что он практически неприступен. Я же считаю, что этот участок совершенно открыт и легкодоступен. Я не буду сейчас вдаваться в причины, на основании которых придерживаюсь такого взгляда. Но вы сами поймете, что если бы мы высадились на берег на участке «А», то смогли бы нанести удар по лягушатникам с тыла. В штабе есть какие-то дурацкие фотографии, на которых якобы можно рассмотреть проволочное заграждение, и они насмерть перепугались из-за этого. Я не обнаружил никакого проволочного заграждения. Командующий оперативным соединением высказал некоторые обидные для меня слова, заявив, что два глаза воспринимают обстановку куда лучше, чем один со стереоскопом. Дискуссия по этому вопросу несколько обострилась. Операция отменена, и все мы остались в дураках. Я хочу, однако, поставить все точки над «и» в своем споре с командующим оперативным соединением. Чтобы убедиться в своих предположениях, я посылаю на берег разведывательный отряд.

– Ясно, сэр.

– Отлично. Это и есть цель операции. Если вы обнаружите на участке проволочное заграждение или если вас обстреляют, быстро возвращайтесь назад, и мы больше не произнесем по этому вопросу ни слова. Если же, как я полагаю, на участке нет никаких препятствий, вы можете прихватить с собой какой-нибудь маленький сувенир, который я пошлю командующему. Он весьма недоверчивый человек. Какую-нибудь небольшую вещичку, которая поставит его в глупое положение: плод кокосовой пальмы или что-нибудь еще в этом роде. Мы не сможем воспользоваться специальным высадочным средством военно-морского флота, но мужественный капитан нашего судна пошел нам навстречу и предоставляет в наше распоряжение свой катер. А теперь я намерен вздремнуть. Утром я с удовольствием заслушаю ваш доклад. Тактические детали операции согласуйте со своим командиром батальона.

Ритчи-Хук вышел. Капитан объяснил, где находится катер и выходной портик.

– Есть еще вопросы? – спросил подполковник Тиккеридж.

– Нет, сэр, – ответил Гай. – Кажется, все совершенно ясно.

5

Двумя часами позднее отобранные Гаем разведчики построились в трюме напротив открывающегося из него портика. Они были в ботинках на резиновой подошве, шортах и форменных рубашках с открытым воротом, без головных уборов, без противогазов. Оружие и снаряжение было пристегнуто к поясному ремню. У каждого имелись две ручные гранаты и винтовка, за исключением двух, вооруженных пулеметом «брен», которые должны были установить его на первой удобной позиции и приготовиться к огневому прикрытию отступающих, если высадившиеся разведчики встретят противодействие. Каждый выкрасил лицо в темный цвет. Гай всех тщательно проинструктировал. Сержант должен был входить на катер первым и покидать его последним, убедившись, что все благополучно сошли на берег. Гай должен был высадиться первым, а солдаты за ним – часть с левой и часть с правой от него стороны. У него будет фонарик, закрытый красной бумажкой, которым он время от времени будет подавать сигналы, указывающие направление движения. Проволочное заграждение, если оно существует, должно быть выше уровня полной воды. Им предстоит продвинуться в глубь береговой полосы на достаточное расстояние, чтобы определить, есть ли там проволочное заграждение. Тот, кто обнаружит заграждение первым, должен немедленно доложить об этом Гаю по цепочке. Необходимо будет определить протяженность заграждения. Сигнал один короткий свисток означает, что надо отходить обратно к катеру…

– Помните, – сказал в заключение Гай, – наша задача – только разведка. Нам вовсе не ставится задача захватить всю Африку. Огонь открывать только в том случае, если возникнет необходимость прикрыть отход.

Вскоре над головами разведчиков заскрипела лебедка, и они поняли, что это спускают на воду катер.

– С наружной стороны борта – трап из железных скоб. До поверхности воды примерно шесть футов. Прежде чем начать спускаться по трапу, убедитесь в том, что предыдущий человек уже сошел с него на катер. Все ясно?

Свет в трюме выключили. Матрос открыл дверь портика. Перед алебардистами возник несколько ярче освещенный прямоугольник, и они сразу же ощутили влажное дыхание моря.

– На катере, вы готовы?

– Да-да, готовы.

– Тогда начинайте, сержант.

Один за другим алебардисты перебрались из темноты трюма в открытую ночь. Гай спустился последним и занял место на носу. Катер был небольшим, и алебардисты едва разместились в нем, усевшись на корточках вплотную друг к другу. Дверь портика над ними с шумом захлопнулась. Катер отвалил от борта. Запущенный двигатель, казалось, шумел слишком громко. Мягко покачиваемый невысокой волной, катер направился к участку «А».

Переход длился почти целый час, ибо участок «А» находился севернее города и захват его мог бы эффективно обеспечить высадку десанта на участках, расположенных южнее. Запах от работающего двигателя, тропическая ночь, прижавшиеся одно к другому тела, звуки неритмичных ударов невысоких волн о нос катера… Наконец, матрос у штурвала сказал:

– Подходим к берегу, сэр.

Обороты двигателя уменьшились. Впереди, совсем близко, показалась хорошо различимая береговая черта. Зоркие глаза моряков быстро отыскали на берегу довольно широкую бухточку. Двигатель выключили, и в абсолютной тишине катер по инерции медленно приближался к берегу. Нос мягко коснулся песчаного дна. Гай стоял в готовности, опершись руками о планширь. Изловчившись, он прыгнул за борт и оказался по грудь в тепловатой воде. С трудом удерживая равновесие, он решительно зашагал вперед по круто поднимавшемуся дну. Вода снизилась до пояса, до колен, и вот он уже вышел на затвердевший песок. Такого пьянящего чувства, как сейчас, он не испытывал никогда в своей жизни; это были его первые шаги по территории противника. Он дал условный сигнал фонариком в сторону катера и в тот же момент услышал шлепки по воде – алебардисты выпрыгивали за борт. Катер немного отошел от берега, и человеку, спрыгнувшему последним, пришлось проплыть несколько метров, прежде чем он ощутил под ногами дно. Гай видел, как позади него появлялись и расходились в стороны едва различимые силуэты алебардистов. Он дал сигнал двумя вспышками, что означало: «Начать движение вперед». Гай скорее услышал, чем увидел, как два алебардиста отошли на фланг, чтобы установить свой «брен» на выгодной позиции. Разведчики продвигались в глубь отлого поднимавшейся прибрежной полосы. Сначала под ногами был затвердевший мокрый песок, затем – мягкий сухой песок, потом – высокая остроконечная трава. Они продолжали идти молча. Неожиданно на их пути возникли стволы пальм. Первое, что попалось здесь Гаю на глаза, был упавший на землю плод кокосовой пальмы. Он поднял его и отдал алебардисту Глассу, шедшему неподалеку слева от него.

– Снеси это на катер и жди нас там, – прошептал ему Гай.

Алебардист Гласс проявил признаки уважения и необычного усердия на первом же этапе операции:

– Почему я, сэр? Этот паршивый орех, сэр? Зачем его нести на катер?

– Прекратите разговоры, Гласс. Отправляйтесь на катер.

Гай сознавал в тот момент, что отнесся с полным безразличием к тому, сохранил он или утратил уважение Гласса к себе.

Второе, на что наткнулся Гай, была небрежно натянутая меж стволов пальм колючая проволока. Он дал сигнал из трех вспышек, который означал: «Продвигаться осторожно, проволочное заграждение». Слева и справа послышались шаги. К нему приблизились разведчики и доложили шепотом:

– Слева проволочное заграждение.

– Справа проволочное заграждение.

Направив слабый луч света вперед и ощупав все вокруг руками и ногами, Гай понял, что перед ним – низкий, жиденький, плохо установленный оборонительный рубеж из колючей проволоки. Затем примерно в четырех шагах от себя Гай увидел человека, который смело пробирался через заграждение вперед.

– Эй, стой! – крикнул Гай.

Но человек, миновав заграждение, продолжал идти вперед, с шумом раздвигая кустарник, траву и колючие растения.

– Вернись назад, эй, сумасшедший! – громко крикнул Гай.

Человек скрылся из поля зрения, но шаги его все еще были слышны. Гай дал громкий свисток. Все разведчики послушно повернулись кругом и начали быстро спускаться по пологому берегу туда, где стоял катер. Гай остался на том же месте, ожидая возвращения ушедшего вперед нарушителя. Он как-то слышал, что люди, бегущие как одержимые, иногда автоматически приходят в себя, услышав поданную им команду.

– Впереди идущая шеренга! – крикнул он громко, как на казарменном плацу. – Кру-у-гом! Бегом марш!

Единственной реакцией на его команду был оклик с левой стороны:

– Halte-la! Qui vive?[45]

Затем раздался взрыв гранаты, после которого со всех сторон послышались ружейные выстрелы: стрельба, казалось, поднялась на всем побережье. Ничего страшного: несколько резких винтовочных выстрелов, свист пуль в пальмовой роще. А вот открыл огонь и находящийся на фланге «брен», причем первые его пули просвистели в опасной близости от самого Гая. Ему показалось, что через какие-нибудь несколько секунд он наверняка будет убит. Гай прошептал слова раскаяния, те самые, которые часто произносил во сне, когда ему виделось, что он падает с какой-нибудь высоты. В тот же момент ему пришла в голову мысль: «Нелепейшая из нелепейших смертей».

Гай побежал по берегу вниз. Катер был на месте. Два человека по пояс в воде держали его руками, не давая отойти от берега. Возвратившиеся разведчики стояли недалеко от катера.

– Всем на катер! – приказал Гай.

Он сбегал к пулеметчикам и им тоже приказал возвращаться на катер.

Французы на берегу все еще вели беспорядочную стрельбу.

– Все на месте, все в порядке, сэр, – доложил сержант.

– Нет, нет, вон там, кажется, еще один человек.

– Да нет же, сэр. Я сосчитал. Все на месте. Давайте на катер! Лучше поскорее отойти, пока никто не мешает.

– Подождите минутку. Я еще раз осмотрю берег.

Лейтенант из добровольческого резерва военно-морских сил, командовавший катером, заявил:

– Мне приказали отходить, как только закончится операция или даже раньше, если я найду, что угроза катеру слишком велика.

– Они еще не обнаружили нас и ведут совершенно беспорядочный огонь. Дайте мне еще две минуты.

Гай знал, что солдат в первом бою охватывает такое возбуждение, что они могут потерять голову. Проще всего было бы, конечно, предположить, что тот, перешедший за проволочное заграждение, человек – просто плод его воображения. Однако Гай все-таки решил еще раз подняться на берег. Он действительно обнаружил там пропавшего человека, который медленно полз ему навстречу.

Гая охватил гнев, и его первые слова были:

– Я отдам вас за такие вещи под военный трибунал! – Присмотревшись к человеку повнимательней, он спросил: – Вы ранены?

– Конечно, ранен, – ответил тот. – Помогите мне.

Это не была немецкая линия обороны с поисковыми прожекторами и автоматическим оружием, однако не осталось никакого сомнения, что противник получил подкрепление и усилил огонь. Гай торопился и в гневе не обратил никакого внимания на странный тон человека. Он помог ему приподняться – человек был нетяжелый – и поволок его к катеру. Свободной рукой человек прижимал к телу какой-то предмет. Им помогли взобраться на борт, и только тогда, когда катер уходил на полной скорости в море, Гай вспомнил о раненом. Он направил луч своего фонарика на его лицо. В кружке света блеснул единственный глаз. Это был Ритчи-Хук.

– Помогите мне вытянуть ногу, – сказал он, морщась от боли. – И дайте кто-нибудь индивидуальный пакет. Рана пустяковая, но боль жгучая, да и кровоточит сильно. И еще положите вот этот кокосовый орех куда-нибудь. – И, устроив на коленях Гая мокрую курчавую голову негра, Ритчи-Хук занялся своей раной.

Гай настолько устал, что так и заснул с трофеем на коленях. Когда катер подходил к борту судна, все разведчики крепко спали. Только Ритчи-Хук, впавший в полубессознательное состояние, изредка стонал и ругал кого-то.

6

– Вы когда будете есть этот кокос, сэр, сейчас или потом? – спросил Гая, подойдя к его койке, алебардист Гласс.

– Сколько сейчас времени?

– Ровно одиннадцать, сэр, точно как вы приказали.

– А где мы сейчас?

– Идем в море, сэр, с конвоем, но не в сторону Англии. Подполковник просил вас зайти к нему, как только вы встанете.

– Оставь кокос здесь. Я сохраню его в качестве сувенира.

Усталость все еще давала себя чувствовать. Бреясь, Гай вспомнил все последние события прошедшей ночи.

Он проснулся, когда катер, покачиваясь на волнах, уже стоял у борта судна. Обе его руки крепко сжимали голову негра.

– У нас здесь раненый. Сбросьте нам какую-нибудь петлю, чтобы поднять его.

На борту судна произошло некоторое замешательство, и лишь спустя несколько минут из открытого портика на катер направили луч аккумуляторного фонаря.

– Я судовой врач. Поднимитесь сюда, освободите мне место, и я спущусь вниз.

Гай поднялся по скоб-трапу и вошел через портик в трюм. Судовой врач спустился на катер. Он и его санитары располагали для подобных случаев специальным приспособлением, напоминающим люльку. Приспособление спустили вниз, подвели под бригадира, а затем осторожно подняли вместе с ним наверх.

– Отнесите его прямо в лазарет и подготовьте к операции. Еще раненые есть?

– Нет, только один.

– Меня никто не предупредил, что могут быть раненые. Хорошо, что мы все держим сейчас наготове. А вообще-то сегодняшней ночью мы ничего подобного не ожидали, – проворчал врач так, чтобы его слышал только Гай.

Алебардисты поднялись на судно.

– Все вы действовали очень хорошо, – сказал им Гай. – Теперь можно разойтись. Завтра обо всем поговорим. Спасибо и вам, моряки. Спокойной ночи.

Гай разбудил подполковника Тиккериджа, чтобы доложить ему о результатах операции.

– Разведка проведена успешно, сэр. Один кокос, – Гай положил голову негра рядом с пепельницей на край койки подполковника.

Тиккеридж приходил в себя после крепкого сна очень медленно.

– Ради Бога, что это такое?

– Пехотинец колониальных французских войск, сэр. Личного знака на нем, по-видимому, не было.

– Хорошо. Ради всего святого, уберите его отсюда. Поговорим об этом утром. Все вернулись?

– Мои разведчики все, сэр. Один сверхштатный ранен. Носилочный. Его отправили в судовой лазарет.

– Что это еще за «сверхштатный», черт возьми?

– Бригадир, сэр.

– Что-о?!

Гай был абсолютно уверен, что подполковник Тиккеридж посвящен в тайну, что он заодно с бригадиром в намерении сыграть с ним, Гаем, злую шутку. Однако теперь уверенность Гая заметно ослабела.

– А разве вы, подполковник, не знали, что он участвует в операции?

– Конечно, не знал!

– Он, наверное, спрятался в трюме и незаметно пробрался в темноте на катер вместе с другими, предварительно окрасив лицо в черный цвет.

– Вот старый дьявол! Рана у него тяжелая?

– Ранен в ногу, сэр.

– Ну, это еще не так плохо, – подполковник Тиккеридж, теперь уже окончательно проснувшись, забавно хихикнул, но, видимо вспомнив о чем-то, тут же помрачнел. – Впрочем, эта история чревата неприятнейшими последствиями… Ну ладно, поговорим об этом завтра. А сейчас идите спать.

– А как быть с этим? – спросил Гай, кивнув на голову негра.

– Ради бога, выбросьте это в море.

– Вы считаете, подполковник, что я могу выбросить ее, не получив санкцию бригадира?

– Хорошо, переговорите с ним, но умоляю, заберите ее отсюда.

– Есть, сэр. Спокойной ночи.

Ухватив голову негра за густые курчавые волосы, Гай вышел из каюты и направился вдоль погруженного в ночную тишину коридора. Встретившийся ему дежурный стюард-гоанец пронзительно взвизгнул и бросился бежать от него, как от привидения. У Гая закружилась голова. Зайти в каюту Эпторпа? Нет. Он попытался открыть дверь с надписью: «Группа оперативного планирования». Дверь не была заперта и никем не охранялась. Все карты и секретные документы были прибраны. Гай положил свою ношу в ящик для входящих документов на столе бригадира и, снова почувствовав сильную слабость, возвратился в свою каюту, сбросил с себя окровавленную рубашку, вымыл окровавленную грудь и руки и заснул мертвецким сном в ту же секунду, как только коснулся головой подушки.

* * *

– Ну как наш бригадир, подполковник? – спросил Гай, войдя в канцелярию батальона.

– Пребывает в очень хорошем настроении. На него все еще действует наркоз. Спрашивал, где его кокос.

– Я положил его на стол бригадира.

– Лучше отнесите прямо ему. Он сказал, чтобы вы зашли. По его словам, вы действовали вчерашней ночью очень даже неплохо… Да, весьма неприятная история…

Гай, разумеется, ожидал поздравлений в несколько иной форме.

– Садитесь, «дядюшка», – продолжал Тиккеридж, – вы пока еще не обвиняемый.

Гай молча сел. Подполковник Тиккеридж ходил из угла в угол по ковру.

– Любому из нас возможность получить орден представляется один-два раза за всю жизнь, – снова начал он рассуждать вслух. – Некоторых такая возможность обходит вообще. Вам она представилась вчерашней ночью, и вы действовали отлично. По всей справедливости, я должен был бы сейчас составить ходатайство о награждении вас военным крестом. Вместо этого все мы оказались в весьма затруднительном положении. Я прямо ума не приложу, что дернуло нас вчера вечером поступить таким образом. Мы ведь даже не в состоянии держать это дело в секрете. Если бы об этом знал только батальон, мы могли бы попытаться кое-что предпринять, но теперь ведь на всем судне только и разговору, что об этом. Попробуй-ка предприми что-нибудь в таких условиях. Если бы бригадир не был ранен, мы еще смогли бы как-нибудь оправдать вас. Не в меру, дескать, старательный молодой офицер… Пожурить его, да и дело с концом. Но коль скоро он ранен, придется посылать донесение по медицинской линии и назначать расследование. Такие вещи в его возрасте просто не могут оставаться незамеченными. Если бы я имел хоть малейшее представление о замысле бригадира, то наверняка отказался бы от сотрудничества с ним. По крайней мере сейчас я совершенно уверен, что должен был отказаться. Да и для капитана все это может обернуться не очень-то хорошо. А что касается вас, дело совсем никуда не годится. Разумеется, вы выполняли приказ старших. С формальной точки зрения вы невиновны. Однако все это дело ляжет на вас темным пятном. Теперь всю жизнь при первом упоминании вашего имени всегда найдется человек, который наверняка спросит: «А не тот ли это парень, который подмочил свою репутацию в Дакаре в сороковом году?» Впрочем, по-моему, это еще полбеды. Дело не только в этом. Вас ведь наверняка исключат из алебардистов, и ваше имя уже не появится в их списке, так ведь? Ну что ж, ничего не сделаешь, берите голову и пойдемте к бригу.

Ритчи-Хук лежал один в офицерской палате лазарета. Его только что вычищенный до блеска мачете покоился на койке рядом с ним.

– Удар был не блестящим, – сказал бригадир. – Этот дурацкий негр увидел меня первым, поэтому мне пришлось швырнуть в него гранату, и уж только после этого я отыскал его голову и аккуратно срезал ее. Ну так что, Краучбек, как вам понравилось иметь в своем подчинении бригадира?

– Он оказался весьма непослушным, сэр.

– Стычка была пустяковой, но для первого раза вы действовали совсем не плохо. Мне правильно послышалось, что в какой-то момент операции вы угрожали мне военным трибуналом?

– Так точно, сэр, угрожал.

– Никогда не делайте этого, Краучбек, особенно на поле боя, за исключением случаев, когда у вас есть под рукой конвоир для сопровождения арестованного. Я знавал одного молодого перспективного офицера, которого застрелили из винтовки «ли-энфильда» за то, что он угрожал на поле боя. А где мой кокос? – Гай вручил бригадиру завернутую в материю голову. – Он прямо-таки красавец, правда? Посмотрите-ка на его большие зубы. Лучших мне не доводилось видеть. Черта с два я отдам его командующему оперативным соединением. Я высушу и заспиртую его; по крайней мере будет на что посмотреть, пока я лежу на койке.

Когда они вышли из лазарета, Гай спросил:

– А он знает, подполковник, все то, о чем вы мне говорили? О том, что он попал в неприятную историю?

– Конечно, знает. Он выпутывался из стольких неприятных историй, что в этом отношении с ним не может сравниться никто.

– Значит, вы считаете, что для него и на этот раз все кончится благополучно?

Подполковник Тиккеридж ответил печально и серьезно:

– Он ведет себя очень неразумно. Можно быть enfant terrible или важной фигурой в стране, которую никто не осмелится тронуть. Бриг не является ни тем, ни другим. Это для него конец. По крайней мере он так считает, а уж он-то должен знать.

* * *

Конвой прошел вдоль побережья и начал редеть. Сначала от него отделилось одно судно, потом второе, третье… Военные корабли ушли в новые районы рандеву – все, кроме поврежденных, которые с трудом доплелись до сухих доков в Саймонстауне и встали на ремонт. Силы Свободной Франции вместе с верной им маленькой «Белгрейвией» продолжали выполнять задачу по освобождению порабощенных в каком-то другом пункте. Два судна, на которых находилась бригада алебардистов, подошли к причалам в одном из африканских портов. От вопросов к Гаю после той памятной ночи в Дакаре каждого удерживала редко встречающаяся деликатность. О происшедшем и о том, что не все прошло гладко, в той или иной мере знал почти каждый, но уточняющих вопросов никто не задавал, не желая прослыть любопытным. По словам сержанта из роты Гая, так обстояло дело и в сержантской столовой, и в помещениях для рядовых. Бригадира отправили на берег и поместили в госпиталь. Бригада снова приступила к выполнению своей исконной обязанности – находиться в готовности к получению приказов.

Тремя неделями позднее бригада все еще находилась в готовности к получению приказов. Суда ушли в море, а алебардистов перевели в лагерь на берегу. Модная тактика рассредоточения до Западной Африки еще не дошла. Палатки были разбиты аккуратными рядами на песчаном берегу в пяти милях от города и в нескольких ярдах от береговой черты. Специалист по тропическим болезням улетел, и введенными им строгими, изрядно надоевшими мерами гигиенической предосторожности стали открыто пренебрегать. Для отдыха и спортивных занятий офицерам разрешили предоставлять кратковременные отпуска во внутренние районы страны. Эпторп воспользовался таким отпуском одним из первых. В город не разрешалось увольнять никого. Впрочем, туда никто и не хотел ехать.

Радиопередачи из Англии были полны сообщений о воздушных налетах. Некоторые алебардисты воспринимали эти сообщения с тревогой; большинство же утешалось слухом – совершенно необоснованным, непонятно каким путем облетевшим весь мир, – что вторжение в Англию было предпринято и было отражено и что весь Ла-Манш теперь покрыт обуглившимися трупами немецких солдат. Алебардисты занимались строевой подготовкой, маршировали, купались, сооружали стрельбище и не имели ни малейшего представления о том, что ждет их в будущем. Некоторые считали, что они проведут здесь всю остальную часть войны в постоянной готовности, непрерывно укрепляя свой моральный дух, проводя стрельбы на новом полигоне; другие говорили, что их отправят в Ливию вокруг мыса Доброй Надежды; третьи предполагали, что им предстоит предотвратить захват немцами Азорских островов.

Затем, по прошествии трех недель, к ним прибыл самолет, доставивший почту. Большая ее часть была послана еще до того, как алебардисты вышли из Англии; но среди других был и недавно отправленный мешок с официальными служебными пакетами. Ленард все еще числился в составе второго батальона и находился в ожидании приказа о переводе. С этой почтой пришло сообщение, что Ленард погиб. Его убило взрывом бомбы, когда он был в отпуске, в южной части Лондона. С этой же почтой пришло распоряжение об откомандировании Гая. В распоряжении сообщалось, что Гай должен явиться для расследования его действий на участке «А» в районе Дакара, которое будет проведено в Англии сразу же после того, как туда сможет прибыть Ритчи-Хук.

На этом самолете прибыл также новый бригадир. В день прибытия он пригласил Гая к себе. Это был моложавый, несколько полноватый, усатый и добродушный человек, который явно чувствовал себя в данной ситуации неловко. Гай никогда раньше не видел этого человека, но легко распознал в нем алебардиста, даже не посмотрев на его пуговицы.

– Вы капитан Краучбек?

– Нет, лейтенант, сэр.

– Да? Но у меня вы числитесь капитаном. Надо будет разобраться в этом. Возможно, что приказ о повышении вас в чине пришел уже после того, как вы отбыли из Англии. Впрочем, теперь это не имеет значения. Чин, разумеется, был временным, пока вы командовали ротой. Боюсь, что на какое-то время вам придется оставить вашу роту.

– Означает ли это, что я под арестом, сэр?

– Нет, нет, что вы. По крайней мере не совсем под арестом. То есть я хочу сказать, что речь пока идет о расследовании, а не о военном трибунале. Командующий оперативным соединением поднял слишком большой шум вокруг этого события. Я не думаю, что дело дойдет до военного трибунала. У моряков тоже слишком строгий подход, но они обо всем судят по-своему. По моему личному убеждению, вы невиновны, между нами говоря, конечно. Насколько я понимаю, вы просто выполняли приказ. Временно вы останетесь в качестве строевого офицера при моем штабе. Мы отправим вас всех, как только Бен – я имею в виду вашего бригадира – будет в состоянии отправиться в путь. Я попытаюсь отправить вас всех на гидросамолете. А пока будьте где-нибудь здесь поблизости.

Гай слонялся поблизости. Он, оказывается, побывал в чине капитана, но теперь снова стал лейтенантом.

– Но ведь это означает шесть или семь фунтов прибавки в денежном содержании, – сказал Гаю помощник начальника штаба бригады по тылу. – Приказ о надбавке не должен был задержаться так долго. Впрочем, я могу рискнуть и выплатить вам ее, если вы нуждаетесь.

– Большое спасибо, – поблагодарил его Гай. – Я, пожалуй, обойдусь.

– Разумеется. Да и тратить-то деньги здесь не на что. Будьте спокойны: где-нибудь и когда-нибудь вы их обязательно получите. Денежное содержание на военной службе следует за вами так же неотступно, как подоходный налог.

В батальоне уже хотели снять Гая с пищевого довольствия, но Тиккеридж не разрешил.

– Вы вернетесь к нам через день или два, – сказал он.

– По-вашему, я в самом деле вернусь? – спросил Гай, когда они остались одни.

– Пари держать я, разумеется, не стал бы.

За это время между тем поступило несколько тревожных сообщений от Эпторпа и о нем.

Сообщения оттуда, где находился Эпторп, передавались по телефону устами нескольких местных полуграмотных телефонистов. В первом сообщении говорилось: «Капитан Эпторп они очень сожалеть нездоровы, просит продлить отпуск».

Через два дня поступило очень длинное и совершенно непонятное сообщение в адрес начальника медицинской части с требованием многочисленных лекарств. После этого поступила просьба немедленно выслать туда, где находился Эпторп, специалиста по тропическим болезням (который незадолго до этого улетел). Потом некоторое время ничего не поступало. Наконец, за день или два до прибытия почты появился сам Эпторп.

Его принесли два носильщика на растянутой, как гамак, простыне; вся эта процессия напоминала иллюстрацию в книге о путешественниках викторианской эпохи. Носильщики положили его на площадку у входа в госпиталь и сразу же начали громко шуметь на языке менде по поводу вознаграждения; Эпторп отвечал им слабым голосом на языке суахили. Когда его вносили в госпиталь, он протестующе бормотал:

– Они отлично понимают. Просто притворяются, что не понимают. Это их смешанный язык.

Доставившие Эпторпа молодые парни, как хищники, появлялись в лагере день за днем, много спорили о своем вознаграждении и восхищались протекавшей у них на глазах роскошной жизнью людей из метрополии.

В бригадной столовой все относились к Гаю с особой предупредительностью, даже Данн, который искренне радовался тому, что находится рядом с человеком, оказавшимся в более позорном положении, чем он сам.

– Скажите, пожалуйста, «дядюшка», это правда, что вы сошли с ума и по собственной инициативе завязали бой?

– Мне не разрешено рассказывать об этом. Дело находится на рассмотрении суда.

– Так же, как и то дело о ботинке. А вы слышали последнюю новость? Этот псих Эпторп укрылся в госпитале. Бьюсь об заклад, что он прикидывается.

– По-моему, нет. Он выглядел очень нездоровым, когда вернулся из отпуска.

– Но он же привычен к здешнему климату. Так или иначе, но мы поймаем его в ловушку, когда он выйдет из госпиталя. Если бы спросили меня, то я, не сомневаясь, ответил бы, что он попал куда в большую беду, чем вы.

Этот разговор об Эпторпе вызвал у Гая воспоминания о первых днях, проведенных вместе с ним в алебардийском казарменном городке. Он попросил разрешения у начальника штаба бригады посетить больного Эпторпа.

– Возьмите машину, «дядюшка». – Все продолжали быть весьма предупредительными с Гаем. – Захватите бутылку виски. Я договорюсь с председателем клуба-столовой.

В этом городе офицеру полагалось по одной бутылке в месяц.

– А правильно ли это будет – нести виски в госпиталь?

– Очень даже неправильно, «дядюшка». Вы, конечно, рискуете. Но так поступают все. Если вы собираетесь навестить своего друга в госпитале и у вас в кармане нет для него бутылки виски, то туда вообще не стоит ходить. Однако не вздумайте ссылаться на мои слова. Если вас уличат, отвечайте сами.

Гай ехал по латеритной дороге мимо сирийских складов и хищников, не замечая ничего, кроме слонявшихся без дела и загораживавших ему дорогу местных жителей; позднее несколько печатных страниц воспроизведут ему сцену, и он запомнит ее на всю жизнь. Люди через восемь лет скажут ему: «Вы были там во время войны. Как там было, вот так?» И он ответит: «Да, должно быть, так».

Потом он выехал из города и поехал по поднимающейся в гору дороге к большому белесому госпиталю, где не было ни радио, которое усиливало бы страдания больных, ни шума, ни суматохи; электрические вентиляторы нагнетали и вытягивали воздух, окна были закрыты и зашторены, дабы воспрепятствовать проникновению солнечной жары.

Эпторп лежал в палате один на койке у окна. Когда Гай вошел, Эпторп не двигался, уставившись на штору и вытянув руки вдоль покрывала. Увидев Гая, он быстро набил трубку и закурил.

– Пришел узнать, Эпторп, как у тебя дела.

– Отвратительно, старина, отвратительно.

– А тебя, кажется, не очень-то обременяют здесь каким-нибудь лечением.

– Они просто не представляют себе, насколько я болен. Мне то и дело приносят и заставляют складывать картинки-головоломки и книжечки Йэна Хейя. Жена начальника отделения – глубоко бездарная женщина – предложила выучить меня вышивать тамбуром. Я прошу тебя, старина… Просто умоляю тебя…

Гай достал из кармана бутылку виски:

– Я вот принес тебе бутылочку виски, Эпторп.

– Это очень кстати. Я приму это от тебя с удовольствием. С большим удовольствием. Здесь нам дают по маленькой мензурке с заходом солнца. Но этого совершенно недостаточно. Часто хочется выпить побольше. Я сказал им об этом в довольно сильных выражениях, но они только посмеялись. Они лечат меня совсем неправильно с самого начала. Я разбираюсь в болезнях и в медицине больше, чем любой из здешних молодых идиотов. Просто удивительно, что я еще жив до сих пор. Необыкновенная выносливость. Чтобы прикончить такого закаленного человека, как я, нужно время. Но они таки добьются своего. Одного они довели здесь до смерти. Сначала они выматывают все силы, убивают желание жить, а потом трах – и конец. Ты просто обречен здесь. Я был свидетелем десятка таких случаев.

– Куда мне поставить бутылку?

– Куда-нибудь поближе, чтобы можно было достать. На койке она чертовски нагреется, но я думаю, это все-таки лучшее место.

– А если в тумбочку?

– Они то и дело заглядывают в нее. А вот перестилать постель они явно ленятся. Одернут покрывало перед обходом врача, вот и все. Засунь ее под простыню, там никто не увидит.

Кровать была застлана только простыней и хлопчатобумажным покрывалом. Засовывая бутылку под простыню, Гай увидел не прикрытые «дельфинами» большие ноги Эпторпа с облупившейся от высокой температуры кожей.

Гай попытался заинтересовать Эпторпа рассказом о новом бригадире и о своем весьма неопределенном положении, но Эпторп лишь раздраженно проговорил:

– Да, да. Все это теперь для меня другой мир, старина.

Эпторп сделал глубокую затяжку из трубки, выдохнул дым, пытался ослабевшей рукой положить трубку на стоявший рядом с койкой столик и с шумом уронил ее на голый пол. Гай наклонился, чтобы поднять ее, но Эпторп торопливо сказал:

– Оставь ее там, старина. Она не нужна мне. Я закурил ее просто для компании.

Переведя взгляд на Эпторпа, Гай увидел на его бледных щеках слезы.

– Может быть, мне лучше уйти, Эпторп?

– Нет, нет. Ничего, через минутку это пройдет. А ты принес штопор? Ты молодец, Краучбек. Мне кажется, что не вредно будет пропустить рюмочку.

Гай откупорил бутылку, налил мензурку, заткнул бутылку пробкой и снова положил ее под простыню.

– Ополосни, пожалуйста, мензурку, старина. Я надеялся, что ты придешь. Именно ты, а не кто-нибудь еще. Меня беспокоит одно дело.

– Уж не ботинок ли связистов?

– Нет, нет, нет, нет. Неужели ты думаешь, что я позволю себе беспокоиться из-за такого мелкого ничтожества, как Данн? Нет-нет, тут нечто такое, что касается моей совести.

Настала пауза, в течение которой виски, видимо, совершало свое плодотворное воздействие на Эпторпа. Он закрыл глаза и улыбнулся. Через некоторое время глаза его открылись, он посмотрел на Гая и сказал:

– Алло, Краучбек, ты здесь еще? Очень хорошо. Я хочу сказать тебе кое-что. Ты помнишь, как много времени назад, когда мы поступили на военную службу, я говорил тебе о своей тетке?

– Ты упоминал о двух тетках.

– Совершенно верно. Об этом-то я и хотел сказать тебе. У меня только одна тетка…

В последнее время Гаю пришлось от многих слышать о погибших во время бомбардировок родственниках.

– Во время воздушного налета? – спросил он. – Ленарду тоже не повезло, он…

– Нет, нет, нет. Я хочу сказать, что у меня всегда была только одна тетка. Другую я просто придумал. Можешь рассматривать это как безобидную шутку с моей стороны. Так или иначе, но я говорил тебе о тетках.

После небольшой паузы Гай с интересом спросил:

– Какую же ты придумал, Эпторп, ту, которая жила в Питерборо, или ту, которая жила в Танбридж-Уэлсе?

– Ту, которая жила в Питерборо, конечно.

– Но где же ты тогда ушиб свое колено?

– В Танбридж-Уэлсе, – Эпторп слабо хихикнул, вспомнив свою хитрую проделку.

– Тебе отлично удалось ввести меня в заблуждение.

– Да. Это была хорошая шутка, правда? Послушай, я думаю, мне не повредит еще немного виски.

– А ты уверен, что не повредит?

– Э-э, дорогой мой, я точно так же болел и раньше и вылечивался не чем иным, как виски.

Выпив еще одну мензурку, Эпторп удовлетворенно вздохнул. Он действительно выглядел теперь намного лучше и здоровее.

– Есть еще одно дело, о котором я хочу поговорить с тобой. Это мое завещание.

– Тебе вовсе нет нужды думать о завещании в течение еще многих лет.

– А я думаю о нем сейчас. Все время думаю. Я располагаю немногим. Всего несколько тысяч в государственных ценных бумагах, которые завещал мне отец. Все это я, разумеется, оставляю своей тетке. В конечном итоге эти деньги принадлежали нашей семье, и их следует оставить семье. Той, которая живет в Танбридж-Уэлсе, а не той, – Эпторп шаловливо улыбнулся, – которая живет в Питерборо. Но дело не в этом. Есть еще одна вещь.

«А может быть, у этого загадочного человека есть какая-нибудь тайна? – подумал Гай. – Незаконное дело или маленькие смуглые эпторпчики?»

– Послушай, Эпторп, – сказал ему Гай, – пожалуйста, не говори мне ничего о своих личных делах. Позднее ты будешь очень неудобно чувствовать себя из-за этого. Пройдет неделька, другая, и ты будешь совершенно здоров.

Некоторое время Эпторп размышлял.

– Я вынослив, – согласился он. – На меня не очень-то подействуешь чем-нибудь. Но, в конце концов, все зависит от желания жить. Мне надо привести все в порядок просто на тот случай, если они доведут меня до предела. Это беспокоит меня больше всего.

– Хорошо, Эпторп. Что же именно тебя беспокоит?

– Мои вещи, – сказал Эпторп. – Я не хочу, чтобы они попали к тетке. Некоторые из них находятся у командора яхт-клуба в Саутсанде. Остальные – в Корнуолле, там, где был наш последний лагерь. Я оставил их на попечении Ленарда. Я всегда считал, что ему можно доверять.

Гай задумался: следует ли ему сказать о судьбе Ленарда откровенно? Лучше отложить это на более позднее время. Ленард, наверное, оставил сокровища Эпторпа в гостинице, когда уезжал в Лондон. Разыскать их, в конце концов, будет не так уж трудно. Забивать голову Эпторпу новыми проблемами сейчас не время.

– Если эти вещи попадут к тетке, я точно знаю, как она поступит с ними. Она передаст все без исключения бойскаутам какой-нибудь ортодоксальной англиканской церкви. А я не хочу, чтобы мои вещи были безжалостно исковерканы бойскаутами.

– Конечно. Это было бы просто издевательством над вещами.

– Вот именно. Ты помнишь Чатти Корнера?

– Очень хорошо помню.

– Я хочу, чтобы мои вещи попали к нему. Но я не упомянул об этом в завещании. Я подумал, что это могло бы ранить чувства тетки. Не думаю, что она может узнать о существовании этих вещей. Так вот, я хочу, чтобы ты собрал эти вещи и без шума передал их Чатти. Может быть, это и не вполне законно, но, по-моему, совершенно безопасно. Даже в том случае, если тетка услышит что-нибудь о вещах, она не из тех, кто обратился бы в подобной обстановке к блюстителям закона. Пожалуйста, сделай это для меня, старина.

– Хорошо. Я попробую.

– В таком случае я могу умереть счастливым. По крайней мере если кто-нибудь когда-нибудь умирал счастливым. Как ты думаешь, умирал кто-нибудь счастливым?

– В школе мы довольно часто молились за это. Но, ради бога, не начинай, пожалуйста, думать о смерти прямо вот сейчас.

– Я сейчас намного ближе к смерти, чем ты в любое время, когда был в школе, – сказал Эпторп неожиданно раздраженным тоном.

Раздался стук в дверь, и в палату вошла сестра с подносом.

– О, оказывается, здесь посетитель! Вы – первый посетитель к нему. Должна сказать, вы, кажется, развеселили нашего больного. А то ведь мы здесь совсем соскучились, правда? – обратилась она к Эпторпу.

– Вот видишь, старина, они доводят меня до ручки. Спасибо, что приехал. Всего хорошего.

– Я чувствую в палате запах, которого не должно быть, – сказала сестра.

– Всего капля виски, сестра. Случайно оказалось в моей фляге, – поспешил успокоить ее Гай.

– Да, но смотрите, как бы об этом не узнал доктор. Это очень плохо. По правилам я должна немедленно доложить об этом начальнику медицинской части.

– А доктор здесь сейчас? – спросил Гай. – Мне хотелось бы поговорить с ним.

– Вторая дверь налево. Но я на вашем месте не пошла бы к нему. У него отвратительнейшее настроение.

Однако Гай пошел. Его встретил довольно нелепо выглядевший, утомленный человек примерно того же возраста, что и Гай.

– Эпторп? О, да. Вы из той же части? Понятно. «Яблочники», да?

– У Эпторпа в самом деле дела неважные, доктор?

– Разумеется. Мы не держали бы его здесь, если бы это было не так.

– Он слишком много говорит о смерти, доктор.

– Я знаю. Он и мне всегда говорит об этом, если не находится в бредовом состоянии. Кроме того, он, кажется, всегда опасается взрыва какой-то бомбы позади себя. Вы не знаете, ему никогда не приходилось испытать в жизни что-нибудь подобное?

– Пожалуй, приходилось.

– Вот видите, значит, причина есть. Человек с причудами. Угнетенное мышление. Все как будто проходит, скрывается, а потом вдруг снова и снова обнаруживается. Впрочем, мне не следует вдаваться в специфику. Ум человека – это моя специальность и мое хобби, если хотите.

– Скажите, доктор, он относится к опасно больным?

– Нет, я не включаю его в этот список. Зачем вызывать ненужную тревогу и упадок духа? Заболевание, которым страдает Эпторп, часто длится много недель, и как раз в тот момент, когда вы считаете, что вам удалось справиться с ним, оно совершенно неожиданно вдруг проявляется вновь. Эпторп оказался в невыгодном положении, поскольку жил в этой ужасной стране. Вы, только что приехавшие сюда из Англии, обладаете сопротивляемостью. А кровь у людей, которые жили здесь, полна всякого рода инфекционных бактерий. К тому же, конечно, они еще и отравляют себя алкоголем. Прикладываются к бутылке, словно грудные дети. Тем не менее мы стараемся сделать для Эпторпа все возможное. Госпиталь, к счастью, не переполнен, поэтому все уделяют ему вполне достаточно внимания.

– Большое спасибо, сэр.

Доктор – офицер медицинской службы сухопутных войск – имел чин полковника, но, за исключением сотрудников госпиталя, его редко кто величал «сэр».

– Рюмочку виски? – вежливо предложил он Гаю.

– О нет, благодарю, мне надо ехать.

– Заезжайте к нам в любое время.

– Кстати, сэр, а как дела у нашего бригадира Ритчи-Хука?

– Он будет выписан со дня на день. Говоря между нами, бригадир – довольно трудный больной. Заставил одного моего молодого офицера заспиртовать голову негра. Совершенно необычное дело.

– Ну и как, удалось заспиртовать?

– Полагаю, что удалось. Во всяком случае он держит ее рядом с койкой и никак не насмотрится на нее.

7

На следующее утро на рассвете во Фритаун прилетел гидросамолет.

– Это за вами, – сказал подполковник Тиккеридж. – Говорят, что бриг завтра уже сможет лететь.

В то же утро поступили и другие важные новости, главная из них – Эпторп находится в бессознательном состоянии.

– По мнению эскулапов, он, видимо, уже не придет в сознание, – сообщил подполковник Тиккеридж. – Бедный дядюшка. Бывает, однако, люди умирают в еще более плохом состоянии, к тому же он не женат и не имеет детей или других близких.

– Да, у него только тетка.

– По-моему, он как-то говорил мне, что две тетки.

Гай не стал поправлять Тиккериджа. Все в штабе бригады хорошо знали и помнили Эпторпа. Он был там объектом шуток и острот. В столовой все были в унылом настроении, скорее, пожалуй, не от потери Эпторпа, а от мысли, что смерть так близка и так неожиданна.

– Похороны устроим со всеми воинскими почестями.

– Да, ему нравился этот ритуал.

– Хорошая возможность показать в городе наш флаг.

Данн волновался по поводу своего ботинка.

– Я не представляю, как же теперь возместить убыток, – сказал он. – Обращаться к его родственникам с этим делом как-то не очень удобно.

– А сколько стоит ботинок?

– Девять шиллингов.

– Я заплачу.

– Должен сказать, это очень человечный поступок с вашей стороны, «дядюшка». Я смогу таким образом избавиться от дефицита в моих финансовых делах.

Новый бригадир утром поехал в госпиталь, чтобы сообщить Ритчи-Хуку о неизбежности его отъезда. Он возвратился ко второму завтраку.

– Эпторп умер, – сообщил он немногословно. – После завтрака я хотел бы поговорить с вами, Краучбек.

Гай предполагал, что вызов связан с приказом об откомандировании, и поэтому пошел к нему без какой-нибудь тревоги. В палатке находились бригадир и начальник оперативно-разведывательного отделения штаба бригады; один сердито посмотрел на Гая, а другой уставился взглядом в стол.

– Вы слышали, что Эпторп умер?

– Так точно, сэр.

– На его койке нашли пустую бутылку из-под виски. Это говорит вам о чем-нибудь?

Гай стоял молча, скорее ошеломленный, чем пристыженный.

– Я спрашиваю, говорит ли это вам о чем-нибудь?

– Так точно, сэр. Вчера я свез ему бутылку виски.

– Вы знали, что это запрещено?

– Так точно, сэр, знал.

– Какие-либо оправдания имеете?

– Никаких, сэр, за исключением того, что я знал, что ему это будет приятно, и, разумеется, совершенно не предполагал, что виски может повредить ему в той или иной мере. Я не предполагал также и того, что он выпьет сразу всю бутылку.

– Он был в полубредовом состоянии. Сколько вам лет, Краучбек?

– Тридцать шесть, сэр.

– Так и есть! Значит, надеяться не на что. Если бы вы были молодым двадцатиоднолетним идиотом, тогда я мог бы понять, почему вы совершили это. Черт вас возьми, вы ведь только на год или на два моложе меня, Краучбек!

Гай по-прежнему стоял молча. Его интересовало, что же бригадир предпримет дальше.

– Начальник медицинской части госпиталя знает обо всем, что произошло. Полагаю, что и большей части персонала это все тоже известно. Представляете себе положение начальника медицинской части госпиталя? Я потратил несколько часов на то, чтобы убедить его действовать благоразумно. Мне удалось вызволить вас из беды, но, пожалуйста, поймите, я сделал это только в интересах корпуса алебардистов. Вы совершили слишком серьезное преступление, чтобы я мог наказать вас в дисциплинарном порядке. Я оказался перед альтернативой: или замять и скрыть это дело, или отдать вас под суд военного трибунала. Меня лично ничто не удовлетворило бы больше, чем позорное отчисление вас из армии вообще. Но на нас и так уже висит одно неприятное дело, в котором случайно замешаны и вы. Я убедил начальника медицинской части, что неопровержимых доказательств вашей виновности не существует. Вы действительно были единственным посетителем Эпторпа, но ведь существуют еще денщики и местные работники в госпитале и за его пределами, сказал я им, которые могли продать Эпторпу это снадобье. – Бригадир говорил так, будто виски, которое он регулярно, но умеренно пьет сам, представляло собой некий ядовитый самогон, изготовленный Гаем. – Ничего нет хуже, чем передавать в военный трибунал недостаточно обоснованное дело. Я также сказал начальнику медицинской части о большом темном пятне, которое наверняка легло бы на имя бедного Эпторпа. Вся эта история неизбежно получила бы широкую огласку. Я убедил его, что Эпторп, в сущности, был алкоголиком и что у него есть две тетки, которые боготворят его. Услышать правду о нем было бы для них слишком прискорбно. В конце концов мне удалось склонить его на свою сторону. Но не благодарите меня за это, Краучбек, и знайте, я никогда больше не хотел бы вас видеть. Я позабочусь о том, чтобы вас немедленно отчислили из бригады сразу же после того, как разберутся в вашем деле там, в Англии. Единственное утешение для меня во всем этом деле состоит в том, что вы, как я полагаю, глубоко стыдитесь самого себя. А теперь можете идти.

Гай вышел из палатки, не испытывая стыда. Он чувствовал себя потрясенным, как будто только что был сторонним свидетелем дорожного несчастного случая. Его пальцы дрожали, но причиной этому были нервы, а не угрызения совести; чувство стыда было хорошо знакомо ему; это же дрожание, это беспомощное чувство несчастья было чем-то другим, чем-то таким, что должно пройти и не оставить никакого следа.

Он остановился в прихожей, потный, ошеломленный, неподвижный. Через несколько секунд Гай почувствовал, как сзади к нему кто-то подошел.

– По-моему, вы сейчас свободны, «дядюшка»?

Гай повернулся и увидел Данна.

– Да, свободен.

– В таком случае вы, видимо, не рассердитесь, если я вам напомню? Сегодня утром вы любезно согласились утрясти это дело с ботинком.

– Да, да, конечно. Я сделаю даже больше этого, Данн, я дам вам кокос. Он находится у Гласса.

Данн посмотрел на него озадаченно.

– По-моему, недостатка в кокосах здесь не ощущается, – сказал он. – Эпторп должен мне девять шиллингов.

– Но это особый кокос. Это боевой трофей, к которому у меня пропал всякий интерес. А что касается ботинка, у меня сейчас нет мелочи. Напомните мне об этом завтра утром.

– Но завтра вас здесь не будет, разве не так?

– Это верно. Я просто забыл.

Руки Гая, когда он вынул их из карманов, дрожали меньше, чем он предполагал. Он отсчитал девять шиллингов.

– Я напишу расписку на имя Эпторпа, если это не имеет для вас значения.

– Расписки мне не надо.

– Мне нужно, чтобы у меня не было никакого расхождения в финансовых записях.

Данн ушел сделать соответствующую запись. Гай по-прежнему стоял неподвижно. Вскоре к нему присоединился вышедший от бригадира начальник штаба.

– «Дядюшка», я очень сожалею, что все так получилось.

– Это было чертовски глупо – нести ему виски. Теперь-то я отлично понимаю это.

– Но я же предупредил вас, что вы делаете это под свою ответственность.

– Да, да, безусловно.

– Я, как вы понимаете, ничего не мог сказать в этой обстановке.

– Конечно, не могли.

Ритчи-Хука привезли из госпиталя раньше, чем Эпторпа. Гаю пришлось ждать его на причале целых полчаса. Прилетел гидросамолет. Кругом сновали шлюпки, с которых торговали фруктами и орехами.

Алебардист Гласс сильно приуныл. Денщик Ритчи-Хука отправлялся со своим патроном в Англию, а Глассу приказали остаться.

На причале появился подполковник Тиккеридж.

– Кажется, я не приношу счастья тем офицерам, которых намечаю для продвижения, – сказал он. – Сначала Ленард, потом Эпторп…

– А теперь и я, сэр.

– Да, теперь и вы, Краучбек.

– Вот они, кажется, едут.

К причалу подъехала машина для перевозки больных, за ней – машина бригадира. Одна нога у Ритчи-Хука была в гипсе и походила на ногу слона. Начальник штаба бригады подхватил его под руку и подвел к краю причала.

– Никакого караула? – удивился Ритчи-Хук. – Доброе утро, Тиккеридж. Доброе утро, Краучбек. Что это все значит? Я слышал, что вы отравили одного из моих офицеров. Эти проклятые сестры вчера только и говорили, что об этом. Ну давайте спускайтесь на катер. Младшие офицеры садятся на катер первыми, а выходят последними.

Гай спрыгнул и уселся в таком месте, где он никому не мог помешать. Потом на катер осторожно спустили и Ритчи-Хука. Катер еще не подошел к самолету, а машина бригадира уже сигналила, пробираясь через темную толпу скучающих чернокожих зевак – они было приняли всю эту процессию за похороны.

* * *

Гидросамолет был почтовым. Хвостовая часть фюзеляжа была завалена мешками с почтой, на которых очень уютно устроился и спал алебардист-денщик. Гай подумал о невыносимой скуке перлюстрации этих писем. Иногда встречались такие отправители, которые по тем или иным причинам не кончали приходской школы. Такие люди писали слова с дикими фонетическими ошибками, так, как обычно произносили их. Остальные нанизывали одна на другую избитые фразы, которые, по их мнению, как-то передавали испытываемые ими чувства и желания. Старые солдаты писали на конвертах литеры «ЗСЛП», что должно было означать «запечатано с любящим поцелуем». Все эти послания выполняли сейчас функцию койки для денщика Ритчи-Хука.

Идя по огромному кругу над зеленой землей, гидросамолет набрал высоту и пролетел над городом. Стало намного холоднее.

От всех этих фальшивых переживаний в течение последних двадцати четырех часов Гаю было жарко. В Англии, где, наверное, уже ощутимы первые признаки зимы, где осенние листья падают одновременно с бомбами, где все сотрясается от взрывов и пожирается огнем пожарищ, где из-под обломков и осколков еженощно вытаскивают полураздетые тела погибших с прижатыми к груди домашними животными, – там все будет выглядеть иначе.

Над могилой неизвестного белого солдата гидросамолет круто повернул и лег на курс через океан, унося на борту двух человек, доведших Эпторпа до смерти.

* * *

Могила неизвестного белого солдата. Европейское кладбище удобно расположилось неподалеку от госпиталя. Шесть месяцев непрерывных переездов и передислокаций, непрерывной готовности к получению приказов не повлияли на безукоризненную выправку алебардистов во время медленного похоронного шествия. Второй батальон построился сразу же, как только пришло известие о смерти Эпторпа, и голос батальонного старшины долго гремел под лучами палящего солнца, а солдатские ботинки долго топали по потрескавшейся от жары дороге. В это утро все получилось отлично. Несшие гроб были тщательно подобраны по росту. Горнисты на редкость дружно сыграли сигнал «Повестка». Выстрелы из винтовок прозвучали удивительно синхронно.

И качестве средства показа флага процессия оказалась оцененной не очень высоко. Гражданское население было aficionados[46] похорон. Местным жителям нравилось более непосредственное и более очевидное горе. А что касается парадного строевого марша, то он оказался для них чем-то таким, чего в этой английской колонии никогда не видывали. Покрытый флагом гроб плавно опустили в могилу и засыпали землей. Два алебардиста упали в обморок. Их оставили лежать на земле.

Когда все закончилось, Сарам-Смит, искренне растроганный, сказал:

– Как все равно похороны генерала сэра Джона Мура в Ла-Корунье.

– Уж не скажешь ли ты еще, что как похороны герцога Веллингтонского в Сент-Поле? – сказал де Сауза.

– Пожалуй, сказал бы.

Подполковник Тиккеридж спросил начальника штаба:

– Следует ли нам собрать деньги для какого-нибудь памятника на могилу или что-нибудь в этом роде?

– Я полагаю, что об этом позаботятся его родственники в Англии.

– Они богаты?

– Да, по-моему, очень богаты. К тому же ортодоксальной англиканской веры. Может быть, они захотят поставить здесь что-нибудь особенное.

– Оба «дядюшки» оставили нас в один и тот же день.

– Смешно, но я только что подумал о том же.