В Армении 30-х годов была такая мода – называть детей громкими именами в честь известных людей и героев популярных произведений. Маленьких Шекспиров, Гамлетов, Лаэртов, Эсмеральд и Сократов к тому времени по горбатым улицам Ленинакана бегало уже великое множество. Видимо, поэтому родители, поразмыслив, решили назвать своего первенца модно, но оригинально – Фрунзе.

Удивительно, но факт – бывшая в те годы на слуху фамилия революционного командарма стала именем великого артиста.

Вряд ли табельщик Мушег и посудомойка заводской столовой Санам – рабочие Ленинаканского текстильного комбината – имели представление о биографии популярного в те годы героя Гражданской войны. Иначе зачем им было нарекать любимого первенца именем человека, который умер на операционном столе в довольно молодом возрасте. Ведь на Кавказе люди верят в магический смысл имен, в их способность сохранять и передавать судьбу. Вероятнее всего, оно просто показалась им неизбитым и благозвучным.

Позже, когда артист уже стал знаменитым, он почувствовал неловкость за свое такое непривычное имя. И тогда армяне решили дать своей национальной гордости новое имя – Мгер.

Что тут говорить, имя Мгер, «солнечный», как нельзя более соответствовало характеру Фрунзика, его сущности. Но случилось так, что новое имя не прижилось, не перешагнуло границ маленькой горной республики. А легенда уже родилась, обрела крылья и разлетелась далеко за ее пределы. И называлась эта легенда весело и ласково – Фрунзик.

Так фамильярно, по имени, зритель называет актеров не только признанных, любимых, но и особенно ему родственных, «своих»… Фрунзик, как Тото, как Фернандель, как Чарли-Шарло. Такое народное признание дороже самых высоких официальных званий и оценок! (Фрунзик – народный артист СССР, Армении и Грузии, заслуженный артист Дагестана, лауреат множества премий.)

Получилось так, что у Фрунзика было два имени и два паспорта. Если верить в мистические приметы, можно предположить, что раздвоенность эта сыграла с актером злую шутку. Она стала роком, безжалостно разорвавшим его жизнь на две половины. С одной стороны, бесценный дар – любимая профессия и всенародная слава актера, приносящего улыбку и радость в каждый дом, с другой – трагедия человека глубоко несчастного, одинокого, невезучего в личной жизни…

Такое впечатление, что кто-то свыше способствовал его стремительному восхождению к всенародной славе. И этот же кто-то сурово наказывал Фрунзика Мкртчяна за его известность.

Детство Фрунзика можно без всякой натяжки назвать босоногим: одна пара ботинок на двух братьев покупалась раз в четыре года. Младший Альберт донашивал их после Фрунзика, надевая стоптанную, сношенную до стелек обувь на толстые байковые портянки и туго затягивая горловины шнурками, чтобы ботинки не падали с ног (Альберт на 7 лет младше брата).

Сестры и мать носили самодельные армянские чувяки3. И это в Ленинакане, где зимой морозы лютые – под 40 градусов!

Нуждающиеся семьи на Кавказе живы милостью родственников и соседей. Патриархальная эта традиция непререкаема и по сегодняшний день. А в те далекие 30–40-е, когда дворы и улицы жили одной большой семьей, ни у кого в горло не полез бы кусок, если у соседа голодали дети.

Большая семья, четверо детей (старший Фрунзик, младший Альберт и две девочки – Клара и Рузанна), выживала, перебиваясь с хлеба на воду. То мать принесет из заводской столовой пачку серых макарон, то сосед-пекарь подкинет пару черствых чуреков4 и кусок сыра… Но дети никогда не наедались досыта.

Родственников у семьи не было. Санам и Мушег выросли в приюте. Родители Фрунзика были жертвами турецкого геноцида. Пятилетними детьми, полуживыми, умирающими с голода, их подобрали на дороге в Ленинакан в трагический 1915 год. Каким чудом удалось им добраться до Ширакского плоскогорья из далекой Турецкой Армении? Кто привел их на историческую родину?

Детская память не успела запечатлеть ни лиц родителей, ни их имен, ни названия места, откуда они были родом. Вроде Санам родилась в Ване, а Мушег – в Шуше. Так их записали в приюте.

Детский инстинкт самосохранения блокировал невнятные, но зловещие призраки прошлого. Только по ночам маленьких беженцев долго еще будили приступы неосознанного, беспредметного страха.

Так уж получилось, что судьбы Санам и Мушега зеркально повторяли друг друга. Впрочем, узнали они об этой своей общей доле значительно позже. Возможно, именно сиротская судьба свела и сдружила их во время работы на Ленинаканском текстильном комбинате. В 1929 году Мушег и Санам поженились.

Молодые поселились на окраине Ленинакана (район этот уже не город, но и не поселок, а так, что-то среднее) в коммунальной квартире – три комнаты на три семьи. Двери всех комнат выходили на балкон, завешенный свежевыстиранным бельем и пестрыми коврами. Посередине маленькой комнаты, в которой жила семья из шести человек, осенью и зимой гудел примус. На нем готовили еду и вываривали в большом котле белье. Во дворе располагались хлипкие, крытые битой черепицей и толем деревянные пристройки. И тут же кран с водой, под которым постоянно полоскалось белье.

Жизнь густозаселенных трехэтажных ведомственных домов текстильного комбината была щедро выплеснута на улицу: хозяйки перекликались с балкона на балкон и с улицы на улицу зычными, натренированными голосами, делясь семейными и дворовыми новостями.

Во дворе мальчишки гоняли тряпичный мяч (резиновый по тем временам был недостижимой роскошью) и играли в кости на фантики – замусоленные конфетные обертки.

В начале 30-х годов серый, ничем не примечательный рабочий район назывался Полигонным. Еще во времена царской империи тут, совсем рядом с жилыми домами, стояли войска – до турецкой границы отсюда рукой подать. А позже в тех же добротно, на совесть построенных казармах поселились советские артиллеристы и танкисты. До поселка то и дело доносился гул взрывов и рев тяжелой техники. На полигоне проводились военные учения. Улицы района, мощенные колючим булыжником, вели к зданию заводского клуба, куда по вечерам стекалась молодежь. Горланили, обсуждая дворовые стычки и разборки, тайком от взрослых докуривали бычки…

Ленинакан, а в до – и постсоветское время – Гюмри (мы так и будем его называть) – второй по величине город в Армении.

Гюмри – это армянская Одесса. Здесь везде непривычная для армян – серьезных, основательных людей – аура раскованности, легкости и веселья, доброжелательной взаимной заинтересованности. На горбатых улицах царит спокойствие и добродушие неспешных пожилых людей. Можно встретить серых осликов с поклажей и множество бездомных, но незлобивых собак.

Ленинакан. Церковь Аменапркич (1859–1866)

Дворы Ленинакана

Давно потерявшее смысл для жителей современных городов, не требующее ответа приветствие «Здравствуй! Как живешь? Как дела?» тут (пусть даже на ходу, на улице) воспринимается в буквальном смысле как приглашение к обстоятельному и заинтересованному разговору обо всех подробностях жизни.

Непременное и неподдельное сочувствие при этом выражается соответствующими громкими восклицаниями: охами, вздохами, активной жестикуляцией и радостными вскриками.

Не выслушать собеседника, который собрался обстоятельно рассказать о своем житье-бытье, заторопиться, прервать его на полуслове считается тут верхом неприличия.

Жители Гюмри

В Гюмри очень ценят ко времени и к месту сказанное острое слово, соревнуются в красноречии, иронично и насмешливо рассуждают о политике, раскованно, хлестко шутят и не обижаются на шутки.

В «Песне о Гюмри» на слова знаменитого армянского поэта Ованеса Шираза, ставшей гимном города, так прямо и сказано: «Ты соль Армении, Гюмри, красноречив и остроумен…» Кто-нибудь слышал, чтобы в песне о любом другом городе воспевалось остроумие его жителей?

И на самом деле, острых на язык, артистичных и говорливых гюмрийцев, разбросанных нынче по всему свету, легко распознать не только по характерному говору, но и по яркой, живой речи, пересыпанной народными шутками-прибаутками, по особой открытости, неистребимому жизнелюбию, умению находить выход из любой ситуации и не унывать. Фрунзик – яркое тому подтверждение.

Однако именно здесь, в Гюмри, Фрунзик впервые узнал жизнь в самом худшем ее проявлении. Война, голод, холод… Беспросветная бедность. Родители вкалывали на фабрике с утра до вечера. Забота о семье в основном ложилась на плечи матери, позже ей стали помогать старшие дети.

Отец был пьющим. Напивался иногда до беспамятства, и Фрунзик нередко помогал матери тащить его по улице до дома под неодобрительные и соболезнующие возгласы и вздохи соседей. (Пройдут десятилетия, и, увы, отцовские гены проснутся в сыне, взыграют и станут бедой его жизни и его могучего таланта… Станут его злым роком.) А в самое тяжелое для семьи время отец исчезнет из ее жизни до самого конца войны.

Текстильный комбинат, на котором работали Санам и Мушег, выпускал бязь. Чтобы как-то прокормить свои бедствующие семьи, рабочие воровали бесценную по тем временам ткань и продавали ее на рынке. Обматывали поясницу под сорочкой и ноги под брюками кусками бязи и проносили через проходную. В тот день попался только один такой «несун» – Мушег Мкртчян. За кражу пяти метров ткани ему дали десять лет лагерей.

Мушег отбывал срок под Нижним Тагилом до окончания войны. Валил лес.

Мушег Мкртчян

Фрунзик Мкртчян:

Четырнадцатилетним подростком поехал я однажды навестить родителя. Повез ему теплые вещи, продукты. Четыре дня ехал в теплушке. Три раза пересаживался с одного товарного поезда на другой. Война… Попав в незнакомый город, страшно растерялся. И было с чего: ночевать негде. Что делать, куда идти, где искать лагерь – не знаю. С расстройства зашел в какую-то пивнушку. Разговорился за кружечкой с местными работягами. Те помогли устроиться на ночлег и добраться до лагеря. Слава Богу, война еще через год кончилась и отца вскоре выпустили по амнистии.

Несмотря на тяжелое, полное лишений детство, Фрунзик не озлобился, а вырос ласковым и добрым. Во многом это заслуга Гюмри. Фрунзик вырос плоть от плоти Гюмри, напитался его «домашней» культурой и на молекулярном уровне унаследовал добродушие, жизнестойкость и природное чувство юмора его жителей. И, конечно же, актер стал таким благодаря своей матери Санам.

Санам Мкртчян

Обычно родители больше холят и лелеют младшеньких. Санам же без памяти любила своего первенца. Словно пуповина связала их на всю жизнь. Это было то чувство родства человеческих душ, которое вернее родства биологического, кровного.

Женщина неграмотная, но умная, вникающая в суть вещей, Санам материнским чутьем угадывала – ее Фрунзик другой. Не такой, как все. Ее тревожила особая ранимость и незащищенность сына, его острый, эмоциональный отклик на, казалось бы, ничем не примечательные, обыденные жизненные ситуации (Санам не знала и не ведала, что на самом деле это лишь проявления тонкой духовной организации художника). Мать четырех детей, Санам постоянно была поглощена заботой и мыслями о старшем сыне – неумехе, худом, нескладном и совершенно беспомощном в быту. Младший Альберт – тот умел за себя постоять. За словом в карман не лез, если надо, мог пустить в ход кулаки, не раз заступаясь и за старшего брата, и за мать. Он спасал Санам от отцовских пьяных дебошей, и тот стал со временем побаиваться младшего сына. Фрунзик – совсем другое дело, мягкий, ранимый…

Остроумная, живая, быстрая как на задорную шутку, так и на сочувствие, на боль, Санам жила в постоянном, неутомимом порыве соорудить защиту Фрунзику: убаюкать его тревоги, вселить в него уверенность, поднять самооценку. И всю жизнь она разговаривала с сыном ласковыми уменьшительными словечками, как с маленьким ребенком.

Клуб текстильного комбината

Работая по дому, Санам постоянно что-то напевала, и эта ее привычка передалась сыну. Они часто пели вместе. Фрунзик очень любил петь. «Он просыпался с песней и засыпал с песней», – вспоминает Альберт Мкртчян.

Только Санам была посвящена в его сокровенную тайну – Фрунзик с детства писал стихи.

Мать знала много народных сказок, поговорок, прибауток, кучу домашних рецептов, была приветлива и общительна и, несмотря на постоянную нужду и тяжелый труд, никогда не сдавалась… Дом Мкртчянов был всегда открыт для всех нуждающихся в добром слове и совете. Фрунзику передалось материнское чувство юмора, ее острословие. Так же, как мать, он умел подмечать смешное и забавное в обыденной жизни. Как и она, актер жить не мог без шуток и розыгрышей.

В 1956 году Фрунзик впервые снялся в кино. По правде говоря, вряд ли можно считать дебютом тот микроскопический эпизод в фильме Александра Роу «Тайна горного озера».

Он уже был одним из ведущих актеров театра имени Сундукяна, но армянский кинематограф как бы не замечал его. В 50-е годы, в эпоху совкового глянца, внешность Фрунзика считалась для кино не особенно подходящей, однако количество поклонников и ценителей его таланта множилось. Его начинают снимать в короткометражном кино, в непритязательных заказных фильмах. Первый такой фильм «01–99» был снят по заказу ГАИ и рассказывал о незадачливом шофере, который выпил раз, выпил два и потом попал в ДТП. Банальный агитационный фильм о том, что нельзя пить за рулем. Однако Фрунзик сумел сыграть эту маленькую роль так, что имя его героя Гарсевана стало в Армении нарицательным. Им стали называть всех водителей-выпивох. Короткометражка открыла для армянского кино неповторимый комедийный талант Мкртчяна.

Пьяный Гарсеван

Кадр из кинофильма «01–99»

Кино, как путеводная звезда, которая еще в детстве зажглась в тесной будке клубного киномеханика, уверенно и властно поведет его за собой и станет второй его ипостасью.

Полноценный кинодебют уже известного молодого актера армянской сцены Фрунзика Мкртчяна состоялся в 1960 году в фильме Генриха Маляна и Генриха Маркаряна «Парни музкоманды».

Здесь он сыграл роль уличного музыканта тромбониста Арсена по прозвищу Кулак.

На кинематографическом Олимпе фильм был встречен достаточно прохладно. Хотя по всем своим параметрам вроде бы вполне соответствовал популярной в те годы тематике историко-революционного фильма.

Кадр из фильма «Парни музкоманды»

Редакторы в Госкино сдержанно похвалили молодых авторов за «правильный» выбор темы и за то, что «динамика бурных революционных событий оттеняется в фильме картинами бедственного положения населения, терроризированного дашнаками11» (действие происходило в Армении в начале 20-х годов, во время кратковременной власти дашнаков). А о героях и актерах – ни слова. Что-то было в них не то… Что-то чудилось непривычное, а потому и подозрительное.

Кинематографическому начальству пришлись по вкусу только фарсовые эпизоды, в которых дашнаки встречают своих покровителей из стран Антанты.

Тут откровенное комикование – суетливая беготня и восторженный экстаз дашнакских руководителей, крупные планы искаженных подобострастной улыбкой лиц, экзальтированные дамы, в восторженном приветствии свисающие с балконов и т. д. и т. п.

Теперь можно смело утверждать, что вовсе не эти изобретательно выполненные фарсовые сцены и карикатурные персонажи из «их» мира и никак не идеологическая подоплека обеспечили фильму долгую жизнь. Всё это безвозвратно ушло со временем.

А фильм и сегодня не сходит с экранов кинотеатров в Армении. Прошло много лет, прежде чем были наконец по достоинству оценены те бесспорные удачи фильма, так смутившие ранее кинематографических чиновников. В одной из таких запоздалых рецензий читаем: «…персонажи картины освобождены от известной ходульности, выспренности, свойственной героям историко-революционных фильмов предыдущих лет». Молодому кинорежиссеру Генриху Маляну удалось снять настоящее народное кино, прославившее военных музыкантов.

В режиссерском дебюте Маляна играют молодые актеры, не успевшие обрасти штампами. После долгих лет застоя в армянском кино появился наконец подлинно народный фильм. И герои его – молодые ребята, свои, что называется, в доску. Зритель сразу же оценил их и принял – они ведь такие же, как мы, заводные, дурашливые, веселые, малахольные и недотепистые. А фильм этот – непритязательное, забавное повествование о похождениях веселой уличной шпаны. Такие Дон Кихоты гюмрийских улиц с мушкетерскими замашками и девизом «Один за всех, и все за одного».

«Парни музкоманды» – веселый фильм с шутками, гэгами, розыгрышами и запоминающейся музыкой. Кино об уличных музыкантах, одетых в выброшенные на свалку отрепья старых армейских гимнастерок. И, как полагается в такой дружной стае, у каждого свое меткое прозвище соответственно характеру: Весельчак, Плакса, Профессор, Дьяк, Молчун, Цыпленок… И, конечно, вожак с непререкаемым авторитетом – Арсен-Кулак.

Вот, например, такое удивительное свидетельство огромного народного признания фильма и его долгой жизни на экране. Спустя 50 лет после выхода фильма военным музыкантам в современной Армении вместе с воинскими званиями присуждают… имена персонажей «Парней музкоманды». По свидетельству главного военного дирижера и начальника военно-оркестровой службы Вооруженных сил страны подполковника Армена Погосяна, «музыканты – народ с юмором, а значит, без своего Чуто (Цыпленок), Дмбуза (Кулак) Арсена или Цолака Дарбиняна им никак не обойтись». На военных парадах солдаты маршируют под музыку из любимого фильма. Ее постоянно насвистывают мальчишки на улицах Еревана и Гюмри.

Кадр из фильма «Парни музкоманды»

В фильме в полной мере проявилась ненаигранная, непридуманная, истинная народность дарования Фрунзика. И еще одно важное замечание. После появления на экране Фрунзику захотелось попробовать поиграть в «чаплиниану», по-чаплински поработать с деталями, предметами, с партнерами… И это ему удается. Он, может быть, единственный раз за свою кинематографическую карьеру играет роль лидера, которому беспрекословно, по одному свистку, по движению бровей подчиняется его команда. Однако очень скоро выясняется, что лидер тут другой – большевик Дарбинян. А Кулак, он и есть кулак – сильный, бестолковый и добродушный увалень. Рубаха-парень. Такое двойное дно характера.

Фильмом «Парни музкоманды» впервые в полый голос заявил о себе молодой, талантливый режиссер нового поколения Генрих Малян. Забегая вперед, скажем, что последующие фильмы Маляна – «Треугольник», «Айрик», «Мы и наши горы», «Наапет» – стали крупнейшими явлениями современной армянской культуры.

Армянский кинематограф обязан Генриху Маляну значительным расширением своего горизонта и приобщением к творчеству выдающихся современных прозаиков Гранта Матевосяна, Рачии Кочара, Агаси Айвазяна. Молодая режиссура стала предъявлять новые, строгие требования к литературному первоисточнику, к сценарию. В диалогах появились полутона, подтекст, что помогало актерам психологически нюансировать роли.

Генрих Малян не только привел в кино актеров, уже заявивших о себе на армянской сцене. Он открыл и совершенно новые актерские имена, среди которых первое место занял Фрунзик Мкртчян. И, как уже говорилось выше, с Фрунзиком Генрих Малян снял свои лучшие фильмы.

Фрунзик обладал особенным, редким сочетанием волнующей искренности и «ни на кого непохожести», которое делает некрасивых в традиционном понимании людей неотразимыми. Тут еще и природное остроумие, и мощный эмоциональный заряд, вызывавший ответную волну, и какой-то особый мужской шарм… Поклонницы ходили за ним табунами. Ловили каждое слово. Объяснялись в любви. Писали восторженные письма.

Вскоре после приезда в Ереван Фрунзик женился на девушке по имени Кнарик. Этот первый брак оказался неудачным и очень быстро распался, не выдержав испытаний суровым бытом. Фрунзик жил в общежитии, и доходы его были весьма и весьма скромными. После этого у актера, конечно, были романы. Но свой успех у прекрасного пола он никогда не афишировал. Не участвовал в популярных в актерской среде «охотничьих рассказах», считая это занятие недостойным мужчины. Всегда помнил – подобные откровения в традиционной армянской среде могут бросить тень на репутацию женщины, повлиять на ее дальнейшую судьбу. Не вводил в курс своей личной жизни даже брата, с которым был очень близок.

– Удивительно, но к такому, казалось бы, некрасивому мужчине женщины просто липли, – вспоминает Георгий Тер-Ованесов12. – Причем независимо от их возраста. Но, как настоящий джентльмен, все свои любовные похождения он держал в тайне. Хотя романов на его век выпало немало.

На серьезные чувства Фрунзика подтолкнула свойственная его натуре непоколебимая, постоянно мучившая страсть к покровительству. В общении с человеком незащищенным, беспомощным у него возникало моментальное чувство сострадания, инстинктивное желание подставить плечо. Со свойственными многим крупным талантам простодушием и доверчивостью он часто видел в человеке обычном что-то необычное, особенно для него привлекательное, чего никак не могли разглядеть другие. Чаще бывало – попадал в самую точку. Но случались и горькие промахи, за которые приходилось расплачиваться. И тогда он безропотно нес свой крест.

С Донарой, невысокой, миниатюрной кареглазой девушкой, Фрунзик встретился в вестибюле Ереванского театрального института. Она стояла у двери приемной комиссии, растерянно оглядывалась по сторонам и нервно теребила растрепанную, распадавшуюся на страницы книгу. Книга упала на пол. Проходивший мимо Фрунзик остановился и поднял ее. Девушка испуганно взглянула на него лучистыми глазами. Фрунзик заметил выражение обреченности на ее лице. Она была похожа на загнанного зверька, готового моментально сорваться с места и убежать. Словно она наперед знала – вступительный экзамен непременно завалит. Было в этом испуганном трепете что-то трогательное и привлекательное, что заставило Фрунзика задать самый традиционный в этих краях вопрос: «Девушка! А ты откуда?» Оказалось, Донара из Ленинакана. Конечно, она сразу узнала Фрунзика. Он тогда уже был популярен в ее родном городе. Землячка – это святое… Да еще такая хорошенькая! Немедленно родилось желание помочь. Педагоги театрального института были друзьями и партнерами по сцене.

И Фрунзик помог. Как оказалось – не зря. Донара очень скоро проявила себя как одаренная актриса – яркая, темпераментная, эмоциональная… Правда, еще в студенческие годы коллеги заметили некоторую чрезмерность, болезненность этой слишком открытой эмоциональности. Но Фрунзика это не смущало – он ведь и сам был во всем чрезмерен.

– Донара могла, казалось бы, ни с того ни с сего расплакаться, обидеться без всякой видимой причины, убежать и долго потом не разговаривать. Очень была импульсивная, – вспоминает друг Фрунзика кинорежиссер Нерсес Оганесян. – Фрунзик стал встречаться с Донарой, и они очень скоро решили пожениться. Мы, его друзья, тогда пытались отговорить его, но он не слушал.

Сос Саркисян:

Я его отговаривал, отговаривал и отговаривал… Ничего не поделаешь, это свершилось, я ее принял. Она была талантливым человеком, очень красивым. В нем всё время была эта жажда иметь уют и дом, очаг и семью, обустроить всё. Он ходил, покупал всё для дома. Мог купить ковер, подушку, стулья, он обставлял квартиру, он старался свить свое гнездо.

Вскоре Фрунзик и Донара поженились. В 1957 году семья Фрунзика обменивает ленинаканскую квартиру и переезжает в Ереван. Мушег к тому времени оставил семью. Фрунзик с женой поселились вместе с переехавшими родственниками в квартире на улице Комитаса.

В 1959 году у молодой пары родилась дочь Нунэ, и семья стала жить отдельно, переехав в двухкомнатную квартиру в центре Еревана на улице Абовяна.

В те годы творчество популярного актера, занятого в кино и в театре, хоть и не приносило доходов, допускавших роскошь и излишества, но вполне обеспечивало достойное существование. С нуждой было покончено.

Фрунзик никогда не терял связи со своими друзьями детства и артистами Ленинаканского театра. Ленинакан, 1956

Фрунзик Мкртчян и Азат Шеренц (стоит крайний справа) с друзьями. 1960

Ф. Мкртчян, Г. Тер-Ованесов, Донара, оператор С. Исраэлян

Фрунзик и Донара с дочерью Нунэ

Ролан Быков:

О Фрунзике интересно думать, с ним интересно дружить. К нему интересно ходить в гости. С ним даже интересно быть просто знакомым. Он слишком грустный и слишком веселый человек. Я необъективен к нему. Я не могу быть к нему объективным. И не хочу. Ибо слишком люблю этого артиста. Этого человека. Фрунзик – это открытая душа и загадка одновременно. У него, как у великого актера, множество лиц. Он многолик. И я люблю их все. Он чудесен как актер и в человеческом плане настоящее чудо.

Утлый кораблик с красным крестом на белом парусе везет в Африку доктора Айболита и его верных друзей. Доктор торопится помочь бедным больным обезьянам. Но в дороге корабль вдруг атакует разбойничья троица – Бармалей и его подручные. Всё как полагается по средневековой пиратской традиции – шум-гам, залихватское гиканье и крики, лихой свист, и пистолетные выстрелы… Кинжалы, ножи, костюмы – всё как в той самой сказке дедушки Чуковского, горячо любимой, зачитанной до дыр. Но фильм о приключениях доброго доктора адресован режиссером-новатором Роланом Быковым детворе 1966 года, а потому основательно переработан и осовременен. И дело не только в том, что, например, Бармалей (Ролан Быков), передвигается по морю, оседлав стальную акулу на подводных крыльях, а два его помощника, Грустный пират – Фрунзик Мкртчян и Веселый пират – Алексей Смирнов, уцепившись за акулий хвост, следуют за ним, лихо балансируя на водных лыжах. В фильме впервые в нашем кино был использован вариоэкран, на котором формат кадра трансформируется, меняется по ходу фильма. Герои действуют то как бы внутри «картинки», то выбираются за ее пределы.

Два пирата: Грустный – Ф. Мкртчян, Веселый – А. Смирнов

Быков не просто завертел многоцветную карусель веселого зрелища, в котором смешались кино, театр, балаган, цирк, эстрада, но еще и сумел зашифровать в нем намеки на реальные социальные явления, перебросил потаенные, но вполне различимые мосты в современность.

Вспомните хотя бы песню «Нормальные герои всегда идут в обход…» В исполнении Бармалея-Быкова и его пиратов она удивительно напоминала модель социального поведения «гомо советикус». А песня Айболита-Ефремова «Это даже хорошо, что пока нам плохо» мгновенно облетела всю страну и стала кухонным шлягером интеллигенции конца шестидесятых годов. Так что выражение «сказка ложь, да в ней намек» – это о фильме Ролана Быкова «Айболит-66».

Ролан Быков:

Я очень горжусь в душе тем, что как бы открыл его для большого кино.

Я тогда искал исполнителей на основные роли в картине «Айболит-66».

Проблема состояла в том, чтобы найти двух масочных актеров: грустного слугу и веселого слугу. Когда я увидел этот профиль, эти огромные глаза, то сказал: «Без грима, без грима!» Мы познакомились, я пригласил его в картину. Он был взволнован. Интеллигентно сказал: «Ну, это надо как-то отметить».

Он стоит около номера: «Мы вас ждем, ждем… Где вы?» Я отвечаю: «Кто ждет? Я пришел в ресторан – вас не было». На что он удивляется: «Какой ресторан? На Севан! Там нас ждет пара моих приятелей – вы не против?» «Конечно», – говорю.

Но когда мы сели в переднюю машину, за нами поехал еще десяток «Волг». Со свистом приехали на Севан.

Я не знал, что он такой любимец зрителя. И когда он вошел, сказал: «Где оркестр?» Ему ответили: «Знаешь, чехословацкая делегация…»

«Что же, я хуже?» – возмутился Фрунзик и вошел в ресторан. И оркестр спустился!

Экзотический пиратский быт-колорит, перипетии потешного преследования, фееричное появление на экране трех коварных, но безалаберных и бестолковых разбойников уморительно смешны. Смех этот неизменно сотрясает зал при каждом появлении Грустного пирата, слуги Бармалея – Фрунзика Мкртчяна.

В быковском карнавале шутов и белых клоунов маска Фрунзика, пожалуй, самая сложная, самая неподражаемая. Герой Мкртчяна удивительно глуп и простодушен и в той же степени старателен и педантичен, а потому особенно нелепыми и смешными оказываются все его поступки. Он вроде как на стороне Зла – подручный Бармалея. Но печальный брюнет с огромным уныло повисшим носом и какой-то нечеловеческой, собачьей тоской во взгляде вызывает в зрителе необъяснимые сочувствие и симпатию.

Мкртчян ищет и находит мотивы, объясняющие поступки его героя. Иначе он вообще играть не может. Аргументация – прежде всего. Даже когда гротеск, когда откровенная игра, когда зал постоянно взрывается хохотом. И даже надев маску клоуна, он никогда не допустит, чтобы смех в зале был только ради смеха.

Может, Господь всё же отпустил на долю его героя хоть какую-то толику доброты и интеллекта? Может быть, попади он в приличную компанию, под начало доктора Айболита, он тоже был бы ласковым и добрым? Но судьба свела его с мелочным, властолюбивым, раздражительным и злым диктатором, а он, безвольный тугодум, привык подчиняться силе просто потому, что не успевает вовремя разобраться в ситуации и самостоятельно оценить ее. Он подчиняется Бармалею, но Зло ему претит. Такой получился у Мкртчяна Грустный пират.

Вот герой Фрунзика заметил: за прибрежным утесом прячется доктор Айболит, которого банда разбойников считала давно погибшим.

Он долго медлит с вопросом. Потом наконец недоуменно спрашивает:

– Это доктор?

– Доктор! Доктор! – злобно взвизгивает Бармалей.

– Но он же утонул! Как же так? – еще более недоумевая, растерянно произносит Грустный пират.

Хозяин грубо обрывает его:

– Выплыл, бандит! Давай, давай, бомбу!

– Но он же утонул, – тупо и упорно канючит пират.

– Давай бомбу, тебе говорят! – Бармалею хочется поскорее расправиться с Айболитом.

– А он там? – всё еще недоумевает Грустный пират с затаенной надеждой: может, ему все-таки померещилось? Грустному пирату очень уж не хочется участвовать в кровавой расправе.

Он поднимает с земли неразорвавшуюся бомбу и с радостной улыбкой протягивает ее обмершему от страха Бармалею – Ролану Быкову. Этой одной-единственной за весь фильм улыбкой Фрунзик словно приоткрывает свою маску, под которой таится доброе, человеческое.

Тем временем у Бармалея возникает новый план: не нападать на Айболита сейчас, когда он тут, рядом, за камнем, а идти в обход. Нормальные герои всегда так поступают. Грустный пират в отличие от строптивого Веселого не возражает Бармалею. Просто, как всегда, не успевает сообразить. В обход так в обход! А в глубине души надеется, что всё как-нибудь да обойдется без кровопролития. А потому еще раз робко, почти шепотом спрашивает Бармалея о докторе: «А он там?» Ну а в ответ получает пинок под зад и летит вверх тормашками.

Потом события развиваются своим чередом. Отряд, возглавляемый Бармалеем, горланя хором песню о «нормальных героях» и приплясывая, предпринимает обходный маневр. Грустный пират вместе со всеми очень покорно, проявляя завидные терпение и выдержку, одолевает болото вброд, чуть было не тонет в трясине и под конец, спасая Бармалея, делает ему искусственное дыхание.

Апофеоз фильма – бешеная, темпераментная пляска пиратов, достигнувших наконец-то берега Африки. Тут увалень и простак Грустный пират – Фрунзик старательно, необыкновенно пластично и забавно исполняет этот танец. Вместе со всеми он самозабвенно выкрикивает слова торжества: «Есть бандиты в Африке! Есть пираты в Африке!» Но почему-то на лице слуги Бармалея даже в эти минуты победной пляски, в минуты торжества над противником ни тени ликования и радости. Глаза Фрунзика-пирата наполнены тоской и печалью.

Мы всё-таки увидели и услышали, как Грустный пират хохочет. Но что это был за хохот! Рушится мост под ногами у нашего неудачливого героя. Грустный пират уже летел в пропасть и всё хохотал, хохотал… и не мог остановиться.

Так в финале, напоминая об условном характере действия, Ролан Быков возвращал «Айболиту-66» его подлинное измерение, измерение карнавальной игры.

Режиссер восторгался уникальным талантом Фрунзика и обдумывал дальнейшую перспективу работы с ним. Не хотел расставаться. Несмотря на то что «Айболит-66» был принят власть предержащими в штыки, Быков стал работать над второй серией, в которой роли Грустного пирата отводилось значительно больше места.

Во второй серии «Айболита» Бармалей пытается совершать добрые дела со словами: «Щас у меня враз все станут счастливыми, а кто не станет, того в бараний рог согну, сотру в порошок и брошу акулам!» При таком почти дословном цитировании большевистского лозунга «Железной рукой загоним человечество к счастью!» неудивительно, что идея была прикрыта еще на стадии сценария.

Искусные армянские ремесленники – портные, ювелиры, мастера обувного дела, строители – издавна славятся среди всех соседних народов. И вот наконец простой человек из народа, армянский ремесленник-уста, оказался героем экрана.

Впервые был показан его нелегкий труд, его заветные мечты и, конечно, его склонность к самоиронии, острословию, а порой и к соленой шутке.

Самое замечательное качество фильма Генриха Маляна «Треугольник» – покоряющая сердца доброта его героев. Ибо человек труда, созидатель всегда добр. Создавать с ненавистью невозможно.

Созидать можно только с добрым сердцем. Фильм освещен и согрет авторской улыбкой. Патриарх французской кинокритики Марсель Мартен очень точно назвал его «типично “шестидесятническим” лирическим рассказом о маленькой кузнице на окраине армянского города, где пять кузнецов спаяны друг с другом, как пять пальцев одной рабочей руки».

На дворе 30-е годы. Подымаются Кузбасс, Днепрогэс и прочие гиганты. Небольшая кузница, в которой трудятся неразлучные герои фильма, похожа на треугольник. Их быт налажен веками. Тот же примитивный горн, привычный нехитрый инструментарий, простые, бытовые заказы для житейских нужд.

Их пятеро. И каждый из них – индивидуальность, неповторимая личность, хоть есть у них, как точно заметил Лев Аннинский, и много общего: «добродушная пунктуальность, добродушное лукавство, добродушная сила и добродушное достоинство».

Кузнец Гаспар (Фрунзик Мкртчян) не столь рассудителен и мудр, как старший уста Мкртыч (Армен Джигарханян). Камера, конечно же, не может не обыграть комедийных черт внешности Гаспара-Мкртчяна, но она посмеивается над ним ласково, добродушно, не забывая при этом полюбоваться его плотной, кряжистой фигурой, его ловкостью и сноровкой в обращении с упрямым металлом. Но сила и ловкость – не единственное достоинство Гаспара.

У него, самого обыкновенного работяги, есть то, чего нет у других. Оказывается, в жизни его был подвиг. Весь город пересказывает легенду о том, какой он необыкновенный пловец. Говорят, будто мальчиком, спасаясь от геноцида в страшном 1915 году, Гаспар переплыл Черное море. Бросился в него в Турции, а выплыл аж у берегов России. И у него будто бы был свой секрет дальнего плавания, который так и называется – «гаспаровский».

«Треугольник»

Забегая вперед, скажем, что выражение «плыть по-гаспарски» (т. е. вешать лапшу на уши, сочинять о себе небылицы) после выхода фильма стало в Армении весьма популярной идиомой. Стоит только произнести эту фразу, и шутка будет оценена по достоинству.

Дальше мы узнаем о «легендарном пловце» нечто совершенно неожиданное: он не умеет плавать. Возвращаясь домой после дружеской пирушки, порядком подшофе, пошатываясь и что-то мурлыча себе под нос, Гаспар вместе с сыном Мкртыча Ховиком оказывается у берега небольшой речки. Лето… Нестерпимая жара. Ховик предлагает ему искупаться, поплавать…

Гаспару бы вовремя отказаться от этой по-настоящему опасной затеи. Но похоже, что он и сам поверил в свою легенду и во хмелю допустил невероятное: «А вдруг и в самом деле – возьму да поплыву!»

Именно так, с надеждой на чудо начинает Фрунзик эту сцену. Он бодро раздевается и направляется к берегу… Но, остановившись у самой воды, вдруг трезвеет – поеживается, переминается с ноги на ногу, боязливо оглядывается на берег. Обратной дороги нет. Вот он входит в реку, делает несколько неумелых и неловких движений и… на глазах у ошеломленного Ховика вдруг уходит под воду – захлебывается и идет камнем ко дну.

Потом мокрый, понурый, с растрепанными волосами и в смешно облепивших ноги кальсонах сидит герой Мкртчяна на берегу реки и горько исповедуется перед спасшим его мальчиком.

Смущенно, сбивчиво и косноязычно (но как по-детски трогательно!), умоляет он Ховика никому не рассказывать о его позоре, не выдавать тайну, которая столько лет была украшением его жизни. Из Турции он действительно бежал, а про Черное море всё выдумал.

– Столько страшного было в моем детстве. Я так замучился в пути… А про море… Ну, просто очень хотелось, чтобы в этом моем тяжелом детстве было хоть что-то красивое.

Фрунзик, сын сирот-беженцев, на всю жизнь запомнил страх в глазах своих родителей и их порой нелепые, несуразные попытки самоутвердится в красивом вымысле, чтобы изгнать из памяти страшные воспоминания детства. Так и его Гаспар придумал себе подвиг, который хотел бы совершить.

Гаспар и Ховик

Какой же надо обладать харизмой, каким великим талантом, чтобы так органично сыграть сложнейший эпизод слезного покаяния взрослого мужчины перед ребенком. Сыграть так убедительно, так выстраданно, чтобы вместо вполне естественного и уместного тут горького и сердитого разочарования мальчика в своем кумире, вместо насмешки и презрения получить ответную реакцию горячего сочувствия. Последующий за этим эпизодом закадровый комментарий мальчика, от имени которого и ведется всё повествование, звучит искренне и убедительно:

– Я не стал никому ничего рассказывать. Мое отношение к нему не изменилось. Я полюбил его еще больше… Какой-то грустной любовью.

Этот фильм открыл нового Фрунзе Мкртчяна. Фильм снимался в 1967 году, когда наиболее значительные кинороли Фрунзика были еще впереди. К тому времени, уже в совершенстве владея своим комическим дарованием, в «Треугольнике» Фрунзик показал свои незаурядные данные еще в одном любимом массовым зрителем жанре – мелодраме. И позже в мастерстве вовлечения зрителя в сопереживание (а именно в этом и заключается магия мелодрамы) актеру Мкртчяну на «Арменфильме» не будет равных.

Смешная и грустная история… Смешной и грустный фильм.

И выяснилось: Фрунзик-Гаспар – это нечто большее, чем прекрасно сыгранная роль. После этой роли Фрунзик стал поистине национальным героем.

Время доказало: созданный Фрунзиком ремесленник Гаспар по своему духу, по умению дружить радоваться, грустить, надеяться, мечтать и фантазировать оказался плотью от плоти этих простых людей. Он остался с ними навсегда. Их уже не разнять, не разлучить, как пальцы одной рабочей руки.

Зорий Балаян16:

Мгер часто вспоминает, как родилась одна из сценок во время съемок фильма «Треугольник», в котором он играл роль кузнеца. Уже были позади подготовительный период, репетиции. Готовились к самим съемкам в кузнице. А кузница не простая, не обычная. Предвоенная. Мало того, люди ждали ее, войну треклятую. Со дня на день. Ждали ее и кузнецы, которые трудились напряженно. Некогда было пот вытереть со лба. Не могли улучить момент, чтобы почаевничать. Это же нужно остановиться, чаю вскипятить. И вот Мгер рассказывает:

– Мне всё казалось, что мой герой неубедителен. По крайней мере накануне съемок. Я ночь не спал. Рано утром раньше других явился на съемочную площадку. Всё ходил вокруг горна. Взял и, словно уже тысячу раз пробовал, раскалил добела кузнечные щипцы. Сунул светящиеся концы инструмента в кружку с водой.

«Треугольник». Гаспар

И вода тотчас же закипела. Не знаю, делали ли так раньше всамделишные кузнецы, но твердо верил, что в такую тревожную пору настоящий кузнец смог бы кипятить чай именно таким способом. Мало того, после этого я внутренне поверил, что не сфальшивлю в роли, что я настоящий кузнец. Не сомневался, что зритель поверит и мне, и моему герою. Тягостное напряжение исчезло вмиг. Я уже чувствовал в руках заветное перо жар-птицы вдохновения.

Сос Саркисян, Фрунзик Мкртчян, Хорен Абрамян. Яркие, талантливые, прославленные актеры. На них держался репертуар Ереванского академического театра имени Сундукяна в 70–80-е годы. Но самым популярным, конечно же, был Фрунзик. Он много снимался, и кино принесло ему всесоюзную славу у советского зрителя. Однако, не переставая успешно работать на разных студиях страны, Фрунзик считал основным своим призванием театр. Его не покидало чувство ответственности перед ним. Бывало, он отказывался от соблазнительных предложений, интересных ролей в кино, если они могли как-то нарушить график спектаклей или помешать заранее намеченным гастролям.

Неразлучная троица друзей: Сос Саркисян, Хорен Абрамян, Фрунзик Мкртчян. Дружеский шарж Г. Яраляна

Было это в 1968 году. Однажды мне позвонил из Еревана режиссер Юрий Ерзинкян. Зная, что мы давно дружим с Женей Евстигнеевым, слезно попросил уговорить известного артиста сняться в его фильме «Мосты через забвение». Я сначала отказался: Евгений Александрович был человек сверхзанятой, на нем держался чуть ли не весь репертуар театра «Современник». Но, выслушав от режиссера клятвенные заверения по поводу супергонорара, решил взяться за невозможное.

В те годы официальные ставки актеров были ужасающе низкими: Евстигнееву, к примеру, платили за съемочный день около 30 рублей. Директора картин и режиссеры, чтобы заманить известных актеров, шли на хитрости, выписывая под знаменитые фамилии немыслимое количество съемочных дней, репетиций и озвучаний.

Короче, соглашаюсь взяться за трудное дело, но с условием, чтобы Евгения Александровича пригласили в Ереван вместе с супругой Лилей Журкиной. Я знал, что ее родная сестра замужем за известным армянским ученым-астрофизиком. Родственницы давно не виделись, и это должно было сыграть положительную роль.

Чего мне стоило упросить Евстигнеева, одному Богу известно. Пришлось слезно умолять главного режиссера театра перенести ранее запланированные спектакли на другие дни. Билеты на самолет в те времена достать было практически невозможно. Каким-то чудом удалось выйти на командира одного из экипажей, и тот на свой страх и риск посадил нас троих «зайцами».

«На троих». Е. Евстигнеев, Ф. Мкртчян, Г. Тер-Ованесов. Ереван, 1968

В Ереван прилетели под вечер. Лилю отправили к сестре. Евстигнеева прямо с аэропорта отвезли в студию, быстренько загримировали, выставили свет. И тут в павильоне раздается громовой голос:

– Стоп, камера! Кто дал право эксплуатировать артиста после трудного перелета!

Поворачиваем головы и видим сияющее лицо Фрунзика Мкртчяна, стоящего в дверях с бочонком вина.

Главный оператор Сережа Исраэлян грустно произносит: «Ну, всё, ребята, съемок сегодня не будет!» Дружно набросившись на Фрунзика и бочонок (откуда-то сразу нашлись стаканы), мы, однако, о деле не забыли, сумели снять запланированный кусок. В таком легкободрящем питейном режиме отработали все три дня.

И вот пора возвращаться в Москву. На прощание, как принято, снова накрыли стол. Но, естественно, никто не хотел отпускать главного виновника торжества. Смотрю, Фрунзик встает из-за стола и с хитрым видом, заговорщицки прикладывая палец к губам, тихо удаляется. Через некоторое время возвращается: «Женя, сегодняшний рейс отменен, придется вам лететь завтра». Удивленный Евстигнеев, быстро сообразив, в чем дело, махнул рукой и расцвел в улыбке: «Эх, гулять так гулять!»

Когда Евстигнеев улетал домой, Мкртчян подготовил пионеров, и те устроили в аэропорту помпезные проводы актера. Трубили в горны, били в барабаны, на память повязали московским гостям алые галстуки. Только перед самым отлетом из-за трапа появилась лукавая физиономия Фрунзика – режиссера всей этой клоунады.

Армянские кинематографисты слово сдержали: заплатили народному артисту по самой высокой категории – 55 рублей за день. В зачет поставили 10 съемочных дней, 5 репетиций и 5 озвучаний. Чуть меньше заплатили Лиле. В общем, они получили почти 2 тысячи рублей и остались очень довольны.

Многим казалось, что находки Фрунзика рождались как бы на лету и покоряли своей случайностью. Что он, как фокусник, с легкостью извлекает всё это многообразие красок из своих карманов и потому успех ему всегда обеспечен. Но это далеко не так. На самом деле успехи Фрунзика всегда были итогом сложной, иногда мучительной работы над образом. Попробуйте сравнить созданные им характеры – не по внешнему рисунку, а по внутреннему содержанию, по сути. Как они разнообразны, многогранны! Никаких повторений!

Фрунзик любил одушевлять предметы. Вот что он говорил о шахматных пешках: «Когда я смотрю на пешки, когда задумываюсь над их судьбой, ей-богу, прямо слезы на глаза наворачиваются. Чтобы один-единственный солдат добрался до восьмой, конечной горизонтали, необходимо, чтобы чуть ли не все остальные пожертвовали собой. Ради большой и высокой цели нужны жертвы. Нельзя без жертв».

Счастье, что Фрунзик пришел в кино именно в годы «оттепели», в начале 60-х. А ведь мог и не прийти, если бы продолжалась эпоха глянцевого советского кино 50-х с его безликими, ходульными персонажами. В таком кино он не мог быть востребован.

Мастерством Фрунзика, его неповторимой искренностью и естественностью существования на экране, его виртуозными импровизациями были покорены не только зрители, но и его коллеги.

«Мы и наши горы». Ишхан готовится повалить вола

Как-то я стал свидетелем такой сцены. В полутемном зале тонстудии проходило озвучание на русский язык моей картины «Мы и наши горы». На экране крутится ролик, а у микрофонов – молодые русские актеры. Работа эта монотонная, иногда одну и ту же фразу приходится повторять десятки раз, пока не попадешь в артикуляцию. Но вот на экране появляется Фрунзик. При первых же его фразах актеры начинают улыбаться. Крутится ролик, а улыбка не сходит с лиц актеров и режиссера русского дубляжа. А потом он останавливает ролик и, обращаясь к актерам, говорит:

– Черт побери! Посмотрите, что он творит! И как это неповторяемо, как самобытно!

И вдруг – самое неожиданное. Обращение ко всем присутствующим:

– Смотрите и учитесь! Вот вам и урок мастерства.

«Мы и наши горы». Ишхан

В 1972 году Фрунзик исполнил в кино роль свата. Действие фильма «Хатабала», снятого режиссером Юрием Ерзинкяном по одноименной остроумной и живо написанной пьесе Габриэла Сундукяна, происходит в конце ХIХ века в армянском районе Тифлиса – Авлабаре. Герой Фрунзика – Исаи сватает некрасивую дочь своего богатого родственника Карапета Замбахова.

Фрунзик к тому времени уже играл в спектакле по этой пьесе на сцене Ереванского академического театра. Однако на театральных подмостках ему досталась роль Замбахова.

Воплощая кинообраз плутоватого Исаи, актер провел свою роль мастерски. Фильм снят празднично, живописно. Лучшие сцены полны веселья, яркого национального колорита.

Автор комедии добродушно посмеивается над предрассудками армянского купечества. Жених в те времена не должен был видеть своей невесты до самого дня обручения. Обычай этот создавал благоприятную почву для разного рода жульничества, подтасовок и скандалов. На Кавказе бродячий сюжет о таком плутовском сватовстве неизменно пользуется успехом у зрителей. Некоторые из особенно удачных его воплощений и сегодня состоят в репертуарах современных театров, например «Кето и Котэ», «Ханума».

Плутоватый Исаи

«Хатабала» – по-армянски скандал, переполох, предполагающий громкий спор и выяснение отношений.

Этот сыр-бор разыгрывается в доме богатого купца Замбахова, когда в город приезжает из Петербурга завидный жених – красивый, молодой и образованный, а хозяин дома всеми правдами и неправдами хочет выдать за него свою некрасивую, засидевшуюся в невестах дочь. Тут к нему и приходит и на помощь старый друг и свояк хитроумный Исаи.

Соль же комедии в том, что придумавший обманный ход – подмену невесты – Исаи сам оказывается в дураках. Молодой человек, увидев у порога дома Замбаховых красавицу Наталью и приняв ее за дочь купца, изъявляет желание на ней жениться. А Наталья давно уже замужем, и не за кем иным, как за самим сватом – Исаи. Ничего не подозревающий Исаи готовит обручение, надеясь совершить обряд втемную. Однако просвещенный жених настаивает на предварительном очном свидании с невестой. Исаи расставляет сети незадачливому жениху, в которые сам же и попадается, не подозревая, что Георгий влюблен в его же собственную супругу. И тут происходит то, что должно непременно разыграться в классической прохиндиаде, – разоблачение. Коварный план, естественно, срывается.

Фрунзик-Исаи – милый и наивный прохиндей – потрясен своей оплошностью. Он растерян, мечется в попытках выбраться из запутанной ситуации и еще больше запутывает ее. Роль Исаи стала в фильме мотором, который увлекательно и стремительно раскручивает эту забавную плутодраму.

На съемках фильма «Хатабала», 1972.

Ф. Мкртчян, С. Саркисян и Г. Тер-Ованесов

В фильме Генриха Маляна «Айрик» есть такой любопытный эпизод: герой фильма Овсеп (это одна из лучших ролей Фрунзика Мкртчяна), расстроенный семейными неурядицами, приходит отвести душу к своему старому фронтовому другу Семену Семеновичу. Они сидят за столом, пьют водку, беседуют. Собственно, говорит почти один Овсеп, а Семен Семенович изредка вставляет слово или фразу. В продолжение всего разговора Овсеп, армянин до мозга костей, говорит только по-русски, в то время как Семен Семенович (артист Юрий Каюров), сугубо русский человек, поддерживает беседу на армянском языке. И, кажется, оба не замечают, что говорят в буквальном смысле слова на разных языках: видно, так заведено между друзьями с давних пор. Но именно эта забавная подробность, это курьезное в своей последовательности несоответствие привносит в эпизод атмосферу душевной близости двух непохожих людей.

В полной мере талант Фрунзика светиться доброй улыбкой проявился в фильме «Айрик».

Весь настрой фильма пронизан добротой человеческих отношений, добротой истинной, неравнодушной, приходящей на помощь, основанной на чистых и благородных истоках человечности и не иссякающих от поколения к поколению.

Айрик – по-армянски значит отец, батюшка. И Фрунзик играет трудную отцовскую ответственность за своих детей и за всех своих близких. Играет человека активного, несущего свою доброту в мир. Он пытается наладить жизнь окружающих по законам собственных представлений о чести, красоте и достойной жизни. Всегда ли это ему удается? Вряд ли… Но такова его натура – он готов держать удар, взвалить на свои плечи самую тяжелую чужую ношу. А на душе у него невесело. Сыновья ведут себя не так, как достойные мужчины. Но Фрунзик старается не играть впрямую грусть, боль, тоску. Он играет их преодоление, желание не подать окружающим вида. Вмешаться поступком, действием, советом – это другое дело, а страдать на глазах у других – это не по-мужски.

«Айрик». Овсеп с сыном

Его нравственное превосходство над остальными членами семьи настолько очевидно, что авторская идея тоже становится совершенно ясной. Ее можно сформулировать словами Чехова: «Доброму человеку бывает стыдно даже перед собакой». Овсеп-Мкртчян из таких.

…Разлад в семье достигает кульминации. Куда-то исчезает сын Овсепа – Левон. Видимо, он хочет избежать необходимости принятия какого-то решения, связанного с девушкой, которая ждет от него ребенка, переложить это решение на своих близких.

В доме тревожно. Поздний час, но все бодрствуют.

Возвращается усталый Овсеп. Несмотря на все усилия, ему не удалось найти сына. Из семейного разговора становится очевидным, что все недовольны Овсепом: оказывается, он во всем виноват.

Овсеп начинает раздеваться, собираясь лечь спать. Это новый повод для упреков: подумать только, он способен заснуть, когда неизвестно, что с сыном!

Свернувшись в постели, натянув одеяло до самого подбородка, вполоборота к домочадцам и зрителю, произносит Овсеп-Мкртчян, наверное, свои самые важные в фильме слова о том, что люди должны быть добры друг к другу, не боясь оказаться в проигрыше.

«Айрик». Овсеп

Овсеп – по-настоящему добрый человек, который не стесняется, не боится быть хорошим. Следование этому жизненному принципу и обусловливает, в частности, то, что именно Овсеп навещает Майю в роддоме.

Не обходится без элементов комизма и здесь – чего стоит, например, беспомощная, нелепая фигура Фрунзика с большим пакетом в руках рядом с крикливо-деловой толпой перед роддомом! Растерянный, неловкий, робко вглядывается он через улицу в окна здания и вдруг решается громко позвать: «Майя!» Молодая мама появляется в окне. И вот тут фильм становится немым. Выключается фонограмма. Сцена переходит в чисто пластический ряд, в пантомиму. Простой, казалось бы, прием, но режиссер извлекает из внезапно наступившей «оглушительной» тишины большой силы эмоциональный эффект. А как тут играет Фрунзик – это неописуемо! Как использует удивительное владение искусством пантомимы!

Овсеп и Майя, счастливые, смотрят друг на друга, что-то говорят и то слышат, то не слышат друг друга – всё это передается мимикой, жестами.

И снова – в который раз! – улыбается зритель. Это улыбка, рожденная от встречи с самым прекрасным – с радостью рождения новой жизни.

Сцены из спектакля академического театра имени Сундукяна «Казар идет на войну» Ж. Арутюняна. 1967. Казар – Ф. Мкртчян

В Ереване, в сквере имени Мартироса Сарьяна, стоит памятник героям фильма Эдмонда Кеосаяна – «Мужчины». Скульптурная группа появилась тут в 2007 году, к тридцатипятилетию выхода на экран этой неувядающей народной комедии. Идея увековечить исполнителей четырех главных ролей – Фрунзе Мкртчяна, Азата Шеренца, Армена Айвазяна и Аветика Геворкяна – родилась у сына режиссера Тиграна Кеосаяна и была воплощена скульптором Давидом Саркисяном. Со временем она стала восприниматься в армянской столице как монумент, посвященный крепкой бескорыстной мужской дружбе. Такой памятник друзьям-«водилам», мушкетерам ереванских улиц…

Четверо друзей-ереванцев – Вазген (Азат Шеренц), Сакко (Армен Айвазян), Сурен (Фрунзик Мкртчян) и Арам (Авет Геворкян) – работают таксистами. Арам безнадежно влюбляется в девушку по имени Карине. Троица друзей пускает в ход все уловки, всю изобретательность, чтобы выручить друга из беды – заставить красавицу обратить внимание на влюбленного.

Кеосаян снял заводную и веселую комедию ситуаций, в которой активно действующие герои то и дело попадают впросак. В особенности простодушный увалень Сурен в блестящем исполнении Фрунзика Мкртчяна. Выполняя ответственную миссию свата, он умудряется ошибиться дверью, прийти не в ту квартиру и посвататься не к той невесте. Обрадованный оказанным ему гостеприимством, участвует в щедром застолье – ест, пьет, произносит тосты, расхваливает жениха, а когда обман раскрывается, еле уносит ноги, спасаясь от рассвирепевших родственников девушки. Все эти и многие другие приключения «водил» – драки, погони, прыжки с большой высоты – актеры исполняли сами, без помощи каскадеров, как это и было принято во всех фильмах мастера авантюрного жанра Эдмонда Кеосаяна. Он и свою знаменитую трилогию о «неуловимых» снимал в бешеном темпе и без дублеров, считая, что актеры должны уметь сами справляться с любыми физическими нагрузками.

Фрунзику эти беготня и прыжки были не очень-то по вкусу. И он при каждом удобном случае старался придумать какую-либо хитроумную уловку, чтобы увильнуть от них.

В сцене драки с хулиганами герои, спасая героиню, должны были прыгать с балкона второго этажа на улицу. Тротуар заранее застелили толстенными спортивными матрасами и стали снимать дубли.

Рассказывают, что первыми совершили героические прыжки Армен Айвазян и Аветик Геворкян. Сняли несколько дублей, и, несмотря на подстраховку матами, не обошлось без ушибов. Наступила очередь Фрунзика. И тут актер допустил незапланированную сценарием вольность. Он перекинул ногу через перила, а потом замешкался, перекинул ногу обратно и вернулся на балкон. Режиссер хотел было возмутиться такой актерской отсебятиной, а потом передумал – Фрунзик среагировал органично, в рамках образа своего плутоватого героя. Эпизод сняли с одного дубля. Тогда всей съемочной группе показалось, что Фрунзик ловко придумал – виртуозно изобразил страх и нерешительность. А на самом деле, как он позже признался, это была вовсе не игра. Он испугался по-настоящему и вовремя смекнул, как можно обыграть ситуацию в свою пользу.

«Мужчины». Режиссер Эдмонд Кеосаян

Кадр из фильма «Мужчины»

Кадр из фильма «Мужчины». Слева направо: Азат Шеренц, Аветик Геворкян, Армен Айвазян, Фрунзик Мкртчян

Фрунзик позирует художнику Г. Сизавяну. 1960-е. Фото З. Саркисяна

Фрунзик Мкртчян и братья Тер-Ованесовы. Эчмиадзин, 1967

Когда снимался эпизод беседы героев Фрунзика Мкртчяна и Валентина Подпомогова, в котором таксист рассказывает душераздирающую историю о безответной любви своего друга Арама, мужчины должны были расплакаться. Фрунзику пустить слезу ничего не стоило. А вот Подпомогову никак не удавалось настроиться на такое крайнее проявление чувств. Пришлось закапать ему в глаза глицерин. Когда эпизод был снят, зрители единодушно отметили – как искренне плачет Подпомогов! А вот у Фрунзика на этот раз как-то не очень-то получилось. Фрунзик был возмущен! Какой смысл в профессионализме, зачем актеру мучиться, вживаться в образ, если зрителя так легко обмануть, а слезы сочувствия вызвать каплей глицерина!

Кеосаян обладал невероятной энергией и организованностью. Он сумел расшевелить неторопливый, по-южному вальяжный «Арменфильм» и снял «Мужчин» в невероятно короткий срок. Уложился всего в два месяца. На съемочной площадке постоянно слышался его громоподобный голос: «Давайте! Быстро! Срочно! Немедленно!»

Однажды Фрунзик сказал ему: «Эдик! На тебя надо сделать дружеский шарж: с одной горы ты кричишь “ау!”, а на другой горе стоишь, слушаешь свой крик и отвечаешь. И всё это одновременно!»

Фильм «Адам и Хева», в котором Фрунзик сыграл одну из самых ярких своих комедийных ролей, – то ли сказка, то ли быль. Парадоксальные повороты сюжета расцвечены целой россыпью комедийных ситуаций.

Забавную историю из жизни одного горного аула рассказал остроумный и ироничный дагестанский писатель Ахмед Абу-Бакар в новелле «Снежные люди». Он преподнес ее как подлинную, реальную, однако с присущей ему живой и лукавой улыбкой. Режиссеру Алексею Кореневу удалось сохранить эту ценную особенность авторской интонации и, что важно, подобрать великолепный актерский апнсамбль.

Без всякого преувеличения надо заметить: Фрунзик в главной роли во многом предопределил успех фильма не только своим комедийным талантом, но и проникновением в тонкости и детали и особенности близкого ему кавказского национального характера.

Аул, в котором разворачивается эта забавная история, носит название Шубурум, что в переводе означает «Гуляй ветер!» На самом же деле ветер современности обошел это селение, отгороженное от большого мира неприступными, причудливо изломанными скалами.

Население тут живет как в средние века, в плену обычаев и поверий. Многие шубурумцы почитают законы шариата.

Мулла Шахназар (известный армянский актер Авет Аветисян) зашел в гости к старому знакомому шубурумскому могильщику Бекиру (Фрунзик Мкртчян). За два года до этого он сочетал браком Бекира и Хеву (первая роль в кино знаменитой русской актрисы Екатерины Васильевой). Следуя правилам шариата, Шахназар произнес тогда всего несколько необходимых для закрепления семейного союза слов.

«Адам и Хева». Бекир – Ф. Мкртчян, Хева – Е. Васильева

Застолье. С привычным высокомерием, как и пристало истинному шубурумцу, Бекир принимает заботы своей покорной и услужливой жены Хевы. Женщина безропотно, молча прислуживает мужу и его гостю (при посторонних мужчинах говорить не положено) – подает им баранину и зелень, а потом и пиалы с бульоном из бараньей грудинки. А бульон только что не кипит…

Бекир повелительным взмахом руки отсылает жену («женщина, знай свое место!»), уверенно делает первый глоток и, конечно же, обжигается. Затем следует уморительная сцена – пантомима ошпаренного Бекира. Совершенно сумасшедшая пляска отчаянной боли. В это время вряд ли кому из зрителей удается удержаться на стуле. Хева тоже не удержалась, хихикнула, прикрыв рот платком. И тут Бекир с тем же яростным темпераментом обрушивается на жену. Теперь-то он точно знает, кто во всем виноват! И из его ошпаренного бульоном рта вдруг вырывается: «Талак, талак, талми-талак».

А слова эти вовсе не какая-нибудь тарабарщина, не какой-то там шурум-бурум. Слова эти по шариату (так во всяком случае утверждает Абу-Бакар), а может, и по закону сказочного жанра, особенные, сакральные. Произнесешь их вслух – значит, даешь жене развод. Женатый по шариату Бекир потребовал своими обожженными устами развода. Да еще в присутствии свидетеля!

За этими словами-заклятием следует немая сцена: остолбенела Хева, застыл с лукавой улыбкой Шахназар и наконец замер, потрясенный собственными словами, сам Бекир.

Бекир как-то сразу трезвеет. Его гнев уступает место страху и растерянности. «О Аллах! Что же я наделал?» – мычит он обожженным ртом. От прежней спеси не остается и следа. Ему ведь на самом деле совсем не хочется терять Хеву – жену покорную, статную, услужливую.

– Может, все-таки обойдется? – спрашивает Бекир, с надеждой заглядывая в глаза Шахназару. – Ведь это я так. Сгоряча…

Но лицемер Шахназар, который только что сам нарушил закон шариата, изрядно приняв на грудь, неумолим.

– Сгоряча, не сгоряча, а слово мужчины – закон. Теперь уже обратного пути нет, – утверждает он.

Бекир человек в ауле важный, знатный. Кому, как не ему, соблюдать обычаи предков и быть их хранителем! Остается только одна надежда. Бекир сможет вернуть себе Хеву после того, как она станет женой другого. Пусть хотя бы на одну ночь. И если только новый муж захочет с ней разойтись и бросит ей на следующее утро слова развода, эти проклятые «талак, талак, талми-талак», Хева сможет вернуться к своему первому мужу Бекиру.

Бекир-Мкртчян мучительно размышляет, что бы ему придумать, как сделать, чтобы Хева вернулась. Еще недавно грозный повелитель Хевы, готовый плеткой проучить жену, Бекир так удручен неожиданной потерей, так растерян, его темные и большие, как сливы, глаза выражают такую безысходную печаль, что зрителю становится его бесконечно жаль.

Хорошенько подумав, Бекир наконец решается на хитрость. Его осеняет идея. Есть у него верный человек – парикмахер Адам (Георгий Гегечкори), известный в ауле чудак и мечтатель, человек нерешительный и робкий. Он уже десять лет тщетно ищет подругу жизни и никак не решается создать семью. С Адамом риск наименьший. Он ни внешностью не вышел, ни умом.

Но только пусть тот даст сперва слово, что к Хеве не притронется! И тогда утром Хева снова станет женой Бекира.

«Адам и Хева». Бекир – Ф. Мкртчян, Джамсула – Р. Гиоргобиани

Сцены, в которых Бекир объясняет Адаму его задачу и, расставшись с Хевой, проводит мучительную одинокую ночь у себя дома, сыграны Фрунзиком филигранно, с тончайшими оттенками.

Фрунзик как бы прячет здесь маску комика. Мягко, без нажима он показывает, что главное для него в комизме – не терять человечности. Ни на йоту не изменяя жанру, Мкртчян погружается и в глубину психологических нюансов.

Как раненый зверь, мечется Бекир по опустевшей сакле. В нем борются мужская спесь и уязвленное самолюбие, тоска по жене и почти детский страх: а вдруг Адам не сдержит своего обещания? Самоуверенный деспот превращается в большого ребенка, наивного и простодушного. И Фрунзик с легкостью справляется с этими перепадами тональностей. Он способен одной улыбкой, одной произнесенной вкрадчивым голосом репликой превратить комедию в мелодраму.

После, пренебрегая обычаями шариата, Бекир приносит на плече в сельсовет связанную Хеву и пытается силой склонить ее к бракосочетанию если не по шариату, то хотя бы по советским законам. Он то просит, умоляет, то хитрит и юлит перед сельским начальством в надежде получить нужный ему документ, то срывается на привычные ему угрозы и грубость… Его голос в этих сценах уникален по диапазону – от подобострастно-вкрадчивого шепота просителя до грозного рыка раненого зверя.

Адам в отличие от Бекира сразу понял, какое сокровище нежданно-негаданно на него свалилось, и вовсе не собирается расставаться с Хевой.

В ту мучительную и знаменательную для всех ночь, сидя на краешке тахты у ног Хевы, Адам читал ей стихи о любви. А Хева благосклонно вслушивалась в непривычные, благозвучные слова нежности. Женщины любят поэтов и романтиков. Так что утром Адам неожиданно обрел несвойственную ему решимость: отказался произнести слова развода. И даже мощные кулаки Бекира были не в состоянии заставить его отступиться.

– Зачем я буду говорить эту бессмыслицу? – отважно заявил он. – Что я, птичка, что ли? Что я, попугай?

Даже побитый и изгнанный из села, он посчитал, что лучше всю жизнь скитаться в горах, превратиться в «снежного человека», но знать, что в сакле его ждет красивая и достойная жена.

А Бекира тем временем обвиняют в убийстве Адама, которого он не совершал, и начинается новая кутерьма с погоней, бегством и постоянными потешными недоразумениями.

В роли Бекира Фрунзик Мкртчян показал, как привольно он чувствует себя в стихии любого вымысла, особенно если этот вымысел построен на фольклорных мотивах и связан с национальной культурой.

…я так думаю… Леля, Владимир, 2009

«Сегодня ночью показывали замечательный фильм “Адам и Хева”! Особое впечатление произвела игра Фрунзика Мкртчяна. Всё же он – Великий! Фильм греет душу добротой и простотой (в хорошем смысле слова)».

Получив наконец приличный гонорар, я купил себе машину.

Стал учиться водить. Машину водил или рано утром, или поздно вечером, когда улицы были пустынными.

Как-то вечером начался сильный ливень, и я как неопытный водитель поспешил домой.

Смотрю – под проливным дождем стоит семейная пара с ребенком на руках.

Я притормозил и усадил их на заднее сиденье.

Слышу – супруги шепчутся (конечно, я сразу же усек по говору – ленинаканцы).

– Глянь-ка, это не Фрунзик, случайно? – спрашивает женщина.

Мужчина ей отвечает:

– Да нет же. Не может такого быть. У Фрунзика нет машины.

Она, шепотом:

– А ты на нос, ты на нос его посмотри…

Он:

– И вправду, похоже, что он…

Помолчали. Потом женщина и говорит:

– Смотри, ты не вздумай давать ему рубль! Не осрамись!

Я подвез пассажиров, и, когда остановил машину, мужчина протянул мне три рубля. Я взвился:

– Это что еще такое! И как вам только не стыдно!

А мужчина мне отвечает горестно так, склонив голову и чуть не плача:

– И я тоже знаю, Фрунз-джан, что стыдно. Ты ведь гораздо большего достоин, но, прости Бога ради, у меня с собой больше нет.

Фото Г. Тер-Ованесова

Фрунзик Мкртчян в аэропорту встретился со спортсменом-тяжелоатлетом Юрием Варданяном:

– Юр-джан, куда летишь?

– В Канаду, на чемпионат мира, – отвечает Варданян.

Фрунзик решил воодушевить спортсмена:

– Юр-джан, не волнуйся, спокойно езжай, говорят, в Канаде штанги гораздо легче.

Одни знакомый занял у Фрунзика деньги. Донара отправила его за долгом:

– Иди, пока не принесешь деньги, домой не возвращайся.

Фрунзик вернулся ни с чем.

Донара заявила из-за закрытой двери:

– Я же сказала, без денег не впущу!

– Жена, дай сегодня посплю в долг, а завтра пойду принесу.

В Бейруте один богатый человек пригласил Мгера Мкртчяна в гости.

Подали водку в маленькой стопочке.

Мгер попросил у хозяина дома нитку и обвязал ею стопку.

– Мгер-джан, почему ты это сделал? – удивился хозяин.

– Для страховки, чтобы вдруг не проглотить ее.

Хозяин дома рассмеялся, и Мгеру принесли большой стакан.

Знакомый из Лос-Анджелеса спрашивает Фрунзика по телефону:

– Фрунз-джан, какая погода в Армении?

– Так жарко, что с памятника Ленину сняли пальто, надели летнюю рубашку.

– Что ты делаешь в свободное время? – спросили Фрунзика.

– Ничего, раздумываю, что мне делать.

В Лос-Анджелесе Фрунзика пригласил в гости артист Аветик Оганян.

Когда пили чай, он положил в чашку 10 кусков сахара и не размешивая начал пить.

Хозяйка дома Сильва, заметив это, сказала:

– Фрунзик-джан, ты не размешал чай.

– А я не люблю сладкий, – ответил актер.

Фрунзика спросили, когда он родился.

– Не когда родился, а когда мы родились, – поправил он.

– Как это – мы?

– А ты мой нос видел?

Мальчик, увидев на улице Фрунзика, закричал:

– Мама! Посмотри! Нос! Нос!

Фрунзик повернул рукой нос и обратился к мальчику:

– Проходи! Мой нос тебе больше не мешает.

Когда Фрунзика пригласили в фильм «Солдат и слон», он сказал:

– Я с удовольствием! Наконец-то у меня будет не самый большой нос.

Фото Г. Тер-Ованесова

Фрунзик много размышлял о будущем театра. Он был уверен – театр не должен отрываться от своих традиционных национальных корней. Любое новаторство должно не стирать, не зачеркивать, не разрушать, а достраивать, дорисовывать и доводить до совершенства его «лица необщее выражение». Бережным отношением к национальным традициям его привлекала испанская, итальянская, французская драматургия конца ХIХ – начала ХХ века. Ростан… Лопе де Вега… Впоследствии эти мысли приведут его к идее создания собственного театра.

Чуть ли не с детства, с младых ногтей он мечтал о роли Сирано. И когда наконец получил ее, сыграл блистательно. Скорее, даже не сыграл, а прожил эту роль на сцене, ни на йоту не слукавив. Он вложил в нее не только свое отточенное мастерство, но и свой горький личный жизненный опыт – свою часто неоправданную доверчивость, свою трагическую любовь, свое разочарование.

О шумном успехе спектакля говорили не только восторженные зрители, но и маститые профессионалы.

Гия Данелия и Вахтанг Кикабидзе были ошеломлены пронзительной трогательностью созданного Фрунзиком образа поэта и рыцаря, от которого буквально слезы наворачивались на глаза.

Академический театр имени Сундукяна. 1976

Эдмон Ростан

«Сирано де Бержерак»18

Георгий Данелия:

Представьте себе только, что спектакль этот был бы сыгран на английском или на французском языке в каком-нибудь известном европейском театре. О Фрунзике тогда заговорила бы вся мировая общественность. Он бы, несомненно, попал в число самых выдающихся актеров современности.

История эта стара как мир: простака-мужа водит за нос хитроумная молодая жена, и все вокруг, потешаясь над простодушием старика, разыгрывают, шантажируют и запугивают его. Изобретательно и весело. Кто во что горазд.

Автор популярной в Армении пьесы в ее экранном варианте Акоп Паронян и режиссер Григорий Мелик-Авакян реанимировали французский водевиль ХIХ века. Позаимствовали один из самых его распространенных анекдотических сюжетов и вместе с композитором Арно Бабаджаняном создали легкую музыкальную комедию с занятной интригой. При этом сумели органично связать ее с ярмарочной эстетикой: буффонадой, пантомимой, куплетами, танцами и эксцентрическими персонажами народного театра.

Мкртчян в роли мужа-рогоносца превращает старинный бродячий сюжет в яркое и увлекательное современное кинозрелище. Уж тут раздолье его импровизационному таланту, редкостному умению органично сыграть простодушие, которое особенно понятно и близко народу и беспроигрышно вызывает сопереживание и сочувствие зрителя.

Карикатурно выписанный в пьесе персонаж – дядюшка Багдасар – в исполнении Фрунзика трансформируется в живой и трогательный образ бесхитростного, наивного, природного человека, обманутой доверчивости… Чего стоит хотя бы эпизод, в котором бедолага Багдасар узнает – его друг красавец Кепар, в котором он души не чает, которому доверил свою семейную тайну, поручил проследить за неверной женой, и есть тот самый ее любовник.

Багдасар, как грозный муж, бушует, грозится разнести весь дом и прилюдно наказать, опозорить изменницу и задушить, уничтожить, растоптать ее любовника. Только бы узнать, кто этот мерзавец и кто его пособники. Только бы узнать его имя! («Затаскаю по судам! Провести себя не дам!»)

Багдасар-Мкртчян тут типичный персонаж народной буффонады – потешный, забавный в своем бесполезном и беспомощном гневе. Эдакий разбушевавшийся армянский Пьеро. Актер рисует характер щедрыми, широкими мазками, яркими красками, работает на грани эксцентрики.

Всё то время, пока Багдасар неистовствует, адвокат Арсен пытается перекричать его, сообщить, что он уже выследил и застал любовников. «Это Кепар! Это Кепар!» – неоднократно повторяет он. А Багдасар его то ли не слышит, то ли не понимает, то ли до его сознания никак не доходит… Он продолжает свою темпераментную пантомиму отчаянного горя и гнева бурным, вулканическим каскадом жестов, мимики и чувств, как это умеет делать Фрунзик Мкртчян.

И потом вдруг резко и неожиданно актер срывает с себя маску скомороха.

– Как это Кепар? – удивленно произносит он, и застывает в молчаливом недоумении. Восточный базар воплей, стонов, угроз и проклятий внезапно смолкает. Камера наезжает и останавливается на крупном плане лица героя.

И вот тут-то и начинается сложнейшая актерская работа – микромазками, тончайшими нюансами человеческих эмоций. Никаких слов. Никаких жестов или мимики. Только глаза актера. Они как бы постепенно темнеют, наливаясь печалью. В огромных, бездонных глазах Фрунзика-Багдасара – страдание: отчаяние, растерянность, горечь разочарования и обида человека, загнанного, замученного жестокими подставами и розыгрышами.

Багдасар тут уже не ярмарочный Пьеро в карнавале масок. Наш современник неизбежно соотнесет его со своим жизненным опытом и найдет убедительный повод для сопереживания и сочувствия.

Таким образом, условность веселого и непритязательного карнавального зрелища транспонируется в частичку макрокосма сегодняшней нашей реальной жизни.

Рафаэль Котанджян20:

Как только говорят «Фрунзик» – я вижу его фантастически печальные глаза. Говорят, такие глаза у всех великих комиков.

Представьте съемки фильма «Багдасар разводится с женой»: пляж, лето, жара. На нем майка, сорочка, жилет, пиджак, поверх пиджака пальто, всё черное. Он стоит под зонтиком, ждет, когда закончится мой кусок, чтобы снимать свой. Мне неудобно – стоит Фрунзик, пот с него катится градом, а кусок не получается. Я говорю: «Фрунзик, ну давай будем снимать твой кусок!» «Нет, – говорит, – снимись спокойно. Дубль нехороший. Я потерплю». И он терпел.

Дядюшка Багдасар

Спектакль о дядюшке Багдасаре с Фрунзиком в главной роли не сходил со сцены театра имени Сундукяна много лет.

В тот злополучный день, 22 июня 1941 года, Фрунзик, как обычно, дежурил у двери заводского клуба, ждал механика: поможет ему затащить тяжелые ЯУФы21 с фильмами по узкой лестнице в кабину и заслужит еще один бесплатный просмотр. На площади у клуба царила непривычная тишина. На дереве у входа единственный на весь район радиорепродуктор вдруг ожил и заговорил…

Мог ли тогда Фрунзик представить, что через 35 лет, в зените славы и мастерства, он сыграет роль солдата-фронтовика. Солдат этот будет совершенно особенным и окажется в ситуации скажем прямо неправдоподобной.

Текущих бед и каждодневных лишений у мальчика хватало. Война казалась ему чем-то очень, очень далеким.

Арменак – кость от кости, плоть от плоти своей напоенной солнцем земли, пожилой крестьянин непризывного возраста. На войне не по долгу, а по зову сердца. Такой армянский «отец солдата». Арменак так же неистово стремится быть полезным на фронте, как и Георгий Махарашвили23, с такой же жгучей обидой переживает, что его не допускают на передовую – заставляют исполнять обидную, немужскую работу. Георгий вместе с бабами таскает из колодца воду для стирки солдатского белья, а Арменака отзывают из полка, с которым он мечтал дойти до Берлина, и дают уму непостижимое задание – провести через линию фронта, через освобожденную Советской армией территорию и доставить в далекий Ереван какое-то непонятное животное, которое, может быть, он и видел-то в первый раз в своей жизни.

«Солдат и слон». Арменак

– Что же это получается? А? Все туда, а Арменак – сюда? – кипятится Арменак. – Где слон? Где Арменак? Можно подумать, мой дед всю жизнь слонов пас!

В ситуации бесчеловечной, кровопролитной войны сам Арменак, природный человек, такая же парадоксальная нелепица, как и это экзотическое животное – слон. Оба они из другого, светлого, гармоничного мира, в котором «соловьи поют и радуются жизни».

Примат человечности над силой бесчеловечных обстоятельств – смысловой стержень, на который Фрунзик тщательно и кропотливо, виток за витком нанизывает свою роль. Шаг за шагом подводит он зрителя к восприятию идеи фильма, заставляет прочувствовать ее эмоционально.

Роль Арменака – сложнейшая даже для зрелого актера-мастера. Ее невозможно достоверно сыграть по тексту сценария, следуя лишь указаниям режиссера. Текст тут рождается спонтанно, по вдохновению, в соответствии с неожиданно, стихийно возникающими по ходу действия ситуациями.

Надо сказать, что Фрунзик начал сниматься в фильме едва-едва оправившись от болезни.

Дмитрий Кесаянц:

Я принес сценарий фильма Фрунзику в больницу, но по его состоянию понял, что время для разговора выбрано неудачно. Так и ушел, ничего не сказав, но как бы случайно оставил сценарий на тумбочке…24

Что значит для актера играть в актерском ансамбле? Иметь достойных партнеров! Это ровно половина успеха. Каждая реплика стимулирует ответную реакцию, помогает найти нужную тональность к продолжению диалога, сцены. Это как игра в волейбол или теннис – подача определяет ответный удар. Партнеры помогают друг другу, вносят новые, неожиданные краски в игру. А тут – слон! Практически единственный партнер!

Выходит, Фрунзику приходится играть одновременно на двух полях: сам подает и сам принимает мячи… и свободно импровизирует с текстом.

Фрунзик Мкртчян:

Я во многих картинах снимался, но в первый раз партнер у меня слон. Очень трудно было сначала. Но потом я понял другое – со слоном проще, чем с моим Арменаком, новым для меня, трагикомическим героем25.

Каким же надо было обладать детским простодушием, чтобы так органично войти в образ Арменака, влезть в его шкуру, так поверить в него! В постоянном общении со своим необычным партнером, используя все регистры эмоциональной гаммы, виртуозно пользуясь импровизацией, Фрунзик добивается большего – слон Габуш становится для зрителя существом одухотворенным.

Арменак пытается силой заставить упрямое животное идти за собой. Хватает его за хобот и тащит. Слон опрокидывает Арменака, и тот ругает его так, как в деревне бабки кроют норовистую корову, косноязычно и выразительно:

– Хоть бы тебя разорвало вдруг… Если б ты сдох, клянусь, честное слово… Нисколько жалко не было бы мне… Разве можно за одну скотину столько горя… человекам принести.

– Ну, пошли, скотина! Пошли, черепаха!!!

Однако хоть на полезное животное, например корову или овцу, слон Габуш вовсе и не похож, а все-таки он Божья тварь, живое существо. И губить его – не по-христиански, грех. Арменак унижается, клянчит для слона охапку сена в разбитой немецкой деревне.

– Я прошу только немножко сена. Больше же ничего не прошу! Мой слон дерево кушает от голода!

Раз еды даром не дают, может, ее заработать? И Арменак пробует научить слона таскать бревна.

– Он бревно может носить, товарищ Матрена, – обращается он к оторопевшей от такой невидали крестьянке.

И, наклонившись к слону, шепчет ему на ухо:

– Габуш, я тебя прошу! Ну что для тебя стоит! Подними бревно… Видишь – это совсем легко… Слушай, ты что, не видел, как твои соседи-слоны бревна тащат?

Он сам взваливает себе на плечи бревно (вот он, живой пример!) и продолжает увещевать упрямца:

– Смотри, Габуш! Держи… вот так… Добрым людям надо помочь… Тут тебя будут поить… кормить… Ты будешь жить в теплом сарае, как нормальная корова. Габуш! Я тебя прошу! Видишь, как это легко? Что тебе стоит?

И потом взрывается: «Дурак!!! Скотина!!!»

Скитаясь по пыльным и разбитым дорогам, ночуя под открытым небом со свои подопечным, Арменак привязывается к слону, проникается сочувствием и прощает ему и съеденную пилотку, и свой разграбленный, растерзанный вещмешок, и постоянную упертость, нежелание заработать хотя бы простейшими цирковыми номерами.

– Дурак, большой дурак! Как я тебя просил. Люди хотели цирк смотреть… Лодырь… – И сочувственно, уже по дружески вздыхает: – Габуш-джан! Время такое тяжелое, потерпи.

Слон делит с Арменаком все тяготы этого необычного и изматывающего путешествия. И Арменак доверяет ему, как другу, самое сокровенное. Рассказывает о прохиндее соседе (воспользовавшись отсутствием хозяина, тот захватил часть арменаковской пахотной земли), делится своей тоской по семье и родным местам.

Внезапно Фрунзик прорывает свой же забавный облик деревенского простачка горячей, взволнованной речью, настолько не комедийной, что зритель вздрагивает от неожиданности: в словах солдата, произнесенных на войне, его не привыкшими к красивой речи устами глаголет сама истина.

– Видишь, Габуш, какой Гитлер сволочь! Сколько злости надо вложить в душу человека, чтобы он стрелял в другого человека. Ты видишь, что делается? А?.. Четыре года хожу по земле, и везде одно и то же. Люди каждый день складывали камень на камень… Радовались – дом строим… Жить будем… И вдруг нет дома, нет семьи. Душа у меня устала!

Точнее о войне не скажешь…

…я так думаю… Света, Пермь, 2009

«Очень грустный и одновременно очень смешной фильм. Чего только стоят развалины разрушенного европейского города с сумасшедшим, играющим на флейте, хлопоты со шкодливым слоном… В идее этого фильма нет национальных игр или расовых границ. Она – о том единстве, которое мы успешно развалили. Этот фильм и поднятая в нем тема по-прежнему связывают нас, несмотря ни на какие конфликты».

В середине 70-х, в самый расцвет «застоя», драматург Эмиль Брагинский, чьему дарованию мы обязаны лучшими советскими комедиями, сочинил смешную историю с легким оттенком мелодрамы. Сюжет ее вроде как примелькавшийся, расхожий, даже, можно сказать, банальный… И построен он на любовном треугольнике.

Но недаром кто-то из мудрых сказал – в искусстве, как и в жизни, не бывает банальных сюжетов. Есть их банальные воплощения. А Брагинский умел рассказывать такие простые истории («Берегись автомобиля», «Зигзаг удачи», «Ирония судьбы, или С легким паром!» и др.).

Итак… Борис Иванович, уже немолодой человек, после долгих лет семейной жизни увлекся другой женщиной. Случилось это потому, что его жена Марина, которой тоже за сорок, целиком поглощена своей службой в районном загсе, где она работает начальницей.

Дочь Наташа вышла из подросткового возраста и крутит роман с соседом-таксистом, муж, приходя с работы, мечтает о горячем борще и домашнем пироге… Всё это проходит мимо внимания поглощенной служебными делами чиновницы. Короче, в ежедневной круговерти, в суете сует не заметила Марина, как упустила своего мужа Бориса Ивановича.

Каково было ей, работнику загса, ежедневно соединяющей людские судьбы, узнать, что ее решил бросить муж, что он уже и другую себе нашел… Марина Петровна тяжело переживает его измену, но согласия на развод не дает – и, как выясняется, правильно делает. Обстоятельства вновь соединяют распавшуюся семью.

Пристыженный, настрадавшийся, замученный совестью «беглец» возвращается в лоно родной семьи. Вот такая, в общем, еще одна смешная и горестная история жизни «совкового» мужа и отца семейства с непременным по тем временам и по закону жанра хэппи-эндом.

Сюжет фильма «Суета сует» весьма незамысловат. Нет в нем и никакой особой претензии на серьезную социальную подоплеку или психологический анализ. А поэтому и сыграть надо было с особой доверительной искренностью, легко и непринужденно, чтобы было смешно, трогательно, брало за душу, а главное, достоверно, без мелодраматических всхлипов и пошлости, которая так часто становится верной спутницей простоты и непритязательности. И успех фильма в первую очередь решал верный подбор актеров.

И всё же там, «наверху», Фрунзика утвердили далеко не просто и не сразу. Такое было время. На дворе – конец 70-х…

«Марина! Я пропал! Я, можно сказать, погиб! Мне понравилась посторонняя женщина!»

«Суета сует». Борис Иванович – Ф. Мкртчян, жена Марина – Г. Польских

Кинематографическое общество сотрясали громкие кампании и идеологические разборки. На заседаниях коллегии Госкино горячо и заинтересованно обсуждали создателей фильмов. Кто соответствует, а кто не соответствует… Кого пускать за границу, кого не пускать…

В среде высоких кремлевских чиновников торжествовало дремучее ханжество. Кинематографические чиновники боялись попасть впросак, не угадать идеологических резонов, таинственных для всех, кто не допущен в высшие сферы. Везло тем, кто обладал особой интуицией – умел держать нос по ветру, вовремя извернуться и… побежать впереди паровоза, угадывая настроения начальства.

Некоторые эпизоды с позиции сегодняшнего дня кажутся прямо-таки комическими. Но у кремлевских небожителей было плохо с юмором. А судьбы фильмов, так же как их создателей, в последней инстанции решались только на уровне отдела культуры ЦК.

В том же году, когда снималась «Суета сует», Юлий Райзман в связи со своим семидесятилетием был представлен к званию Героя Социалистического Труда (в народе – Гертруде).

Признанного классика советского кино там, на самом верху, «прокатили». «Моральный облик не тот». «Поговаривают – у него любовница…» Тогда положение спас директор «Мосфильма» Николай Трофимович Сизов. На одной из очередных проработок морального облика Юлия Яковлевича он сказал: «Ну, знаете ли… Если у человека в 70 лет есть любовница, то ему уж точно надо дать Героя Труда!»

Удачная шутка пробила толстую кожу высокого кремлевского начальства. Все рассмеялись… Райзман получил звание.

И безнадежную ситуацию с «Суетой сует» тоже спас Сизов. Просмотрев актерские пробы, члены коллегии стали перестраховываться, тянуть с запуском фильма, придумывая всяческие отговорки.

Возражения в основном были в адрес Фрунзика и его роли. Очень уж он им не понравился. И внешность не та, и поведение не то… Какой-то страшненький, загнанный. Как такого полюбить, да еще и ревновать? И вообще… Неполиткорректно… Вдруг армяне обидятся? В заключении сценарно-редакционной коллегии так и было написано: нельзя, мол, показывать южного гражданина СССР (как мы сегодня сказали бы, лицо кавказской национальности) в таком неприглядном виде: тут у него жена русская… И тут у него любовница.

Но на одну из очередных таких горячих проработок пришел Николай Трофимович, молча выслушал зубодробительную критику и вдруг, хитро улыбнувшись, спросил:

– А в чем тут, собственно, дело? Это что, подрывает основы советской власти?

Ответить на эти вопросы толком никто не взялся. И судьба фильма была решена.

Алла Сурикова:

Была еще одна «проблема» в работе с замечательным актером Фрунзиком Мкртчяном: что бы он ни делал, он был изначально смешон. Иногда настолько, что группа не могла работать. Я говорю: «Мотор!» – и из-под одеяла рядом с Галей Польских должен появиться заспанный Борюсик.

Но из-под одеяла – долго, гнусаво и абсолютно самостоятельно – выползает легендарный нос Фрунзика, а уж потом остальное его тело.

«Колется» Галя Польских, за нею вся группа. Я кричу: «Стоп!» Следующий дубль – то же самое. Группа отворачивается к стене, чтоб Галя не видела наши лица. Ничего не помогает. У всех истерика. Галя сползает на пол. За нею вся группа. Тринадцать дублей!

Только когда уже челюсти свело от смеха, когда были выплаканы все смешливые слезы, дубль удалось «зафотографировать».

Еще эпизод:

– У тебя лицо воина! – воркует на коленях у Бориса его новая зазноба Лиза. – У тебя гордый профиль, Борюсик!

– В профиль я себя не вижу… – внимательно рассматривает себя в зеркале Борюсик.

А потом, обернувшись к Лизе, с какой-то особенной, щемящей душу детской надеждой произносит: «А может, он и вправду гордый?»

Какую сложную гамму чувств выражает в этой сцене лицо Фрунзика! Он ужасно смешной и до боли трогательный одновременно.

Сцена признания нерадивого мужа («Мне понравилась посторонняя женщина!») не только удачно придумана, но и виртуозно сыграна.

Дело происходит на рабочем месте Марины – в помещении загса, во время очередной церемонии бракосочетания. Не решаясь войти в зал, Борис топчется у порога, прикрываясь шторой, и знаками подзывает к себе жену. Марина, целиком поглощенная работой, поначалу как-то даже и не воспринимает покаянного лепета Бориса. «Я влюбился… Я полюбил ее… как женщину», – с ужасом выговаривает Борис, но Марина просто не слышит его. Эта информация проходит как бы поверх ее понимания. Она небрежно бросает ему на ходу: «Ничего… Пройдет… Это минутная слабость», – и снова направляется было в зал. И вдруг ее останавливает горестный вопль мужа: «Какая тут минутная слабость! Это трехмесячная слабость!» И в этом крике души столько отчаяния и столько ненависти к себе…

Алла Сурикова:

Фрунзик не любил дубли. Мы же с оператором, страхуясь, снимали обязательно два-три дубля (советская пленка – самая ненадежная пленка в мире – могла в любом месте дать брак). Лишь в одной сцене Мкртчян был неумолим к себе и требователен к нам – в сцене прихода его героя к новой молодой жене.

Сцена заканчивалась долгим поцелуем.

Он, видите ли, искал «вариант» поцелуя. На седьмом дубле запротестовала его партнерша Анна Варпаховская.

«Суета сует». Борюсик – Ф. Мкртчян, Лиза – А. Варпаховская

Анна Варпаховская:

Фильм «Суета сует» снимался легко и весело. Было много юмора. У меня ведь это была первая картина, наверное, поэтому и осталось ощущение праздника!

Я была молоденькой, хорошенькой, всего 25 лет. Пришла однажды на съемку, а режиссер и говорит: «Будем снимать сцену, где твоя героиня и Борюсик целуются». Я смущалась жутко. Один дубль, второй, третий. Весь день меня мучили, а Мкртчян всё недоволен, жалуется: «Да она целоваться по-настоящему не умеет!» Эта сцена в фильм не вошла, и только потом я поняла: Фрунзик настаивал потому, что ему очень понравилось целоваться.

Кстати, когда у меня только родился сын Леня, на экраны вышла «Суета сует». Я лежала в родильном отделении, а женщины из всех палат прибегали посмотреть, похож ли мой сын на Фрунзика Мкртчяна. Знаете, после премьеры молва нас сразу поженила. Мне еще долгое время передавали для него приветы, спрашивали, как он поживает, были уверены, что мы муж и жена.

Фрунзик сыграл человека, чья безграничная доброта и простодушие превращаются в безграничное безволие. Он просто не может отказать Лизочке, которая, воспользовавшись неприкаянностью, неустроенностью семейной жизни Бориса, берет его, как говорится, голыми руками. У него это всё от слабости сердца, от деликатности, в которой запутывается он сам и запутывает других.

«У тебя лицо воина!»

Алла Сурикова:

Фрунзик – комедийный актер с грустными глазами… Я считаю, это высшая оценка. Таким был Чаплин, такими были Леонов, Миронов, Никулин. В принципе, настоящий комедийный актер всегда, где-то во втором своем плане, грустит… о несбывшемся идеале.

Фрунзик был очень серьезным художником. Очень талантливым, требовательным к себе. В одном интервью он признавался, что за роль берется, только если в ней есть «что-то глубокое, для души».

Он хорошо знал историю родной Армении. Расхожий армянский тост «Цавт танем» («Возьму твою боль») стал для меня после общения с Фрунзиком осязаемым символом человечности, рожденным на его горькой и прекрасной земле. Это очень емкий, глубокий символ в ощущении народа. Для людей, хорошо знающих друг друга, обращение «Цавт танем» – высшее проявление человечности. Я думаю, это во мне во многом осталось от Фрунзика.

При внешней своей простоте и детскости, при кажущейся наивности и радостном раблезианстве Фрунзик был тонким знатоком поэзии и литературы. И не только армянской, но и русской, и мировой.

Не случайно он у себя в театре, в Ереване, взялся ставить «На дне» Максима Горького как театральный режиссер. Его обожала Армения. Его любила вся зрительская аудитория страны Советов. Может быть, люби они меньше – он жил бы дольше.

Вся армянская диаспора Москвы хотела непременно выпить со своим земляком, когда он появлялся в столице. На следующий день после таких встреч сниматься Фрунзик не мог: дрожали руки, пот лил градом, глаза становились тусклыми и затравленными.

Я с этой картиной ездила в Армению. Фрунзик был там героем. С ним хотела выпить вся Армения. А когда он приезжал в столицу, с ним хотели выпить все армяне Москвы.

Во время съемок фильма он жил в той же «мосфильмовской» гостинице, что и я. По вечерам спускался в маленький гостиничный ресторанчик поужинать. Тут же налетали люди с бутылками и рюмками.

Несколько раз я бросалась «на амбразуру», защищая Фрунзика. Порой просто нагло изымала водку, предназначенную для него. А приходилось и просто выпивать вместо него – для его здоровья. Уверена, если бы Фрунзик мог защищать себя сам, он был бы с нами до сих пор.

Я не собиралась расставаться с Фрунзиком – у меня на него были планы. Он должен был сниматься в «Человеке с бульвара Капуцинов», играть вождя индейцев, которого потом сыграл Спартак Мишулин.

Я думаю, что это было бы очень интересно. Почему не сыграл? В это время ставил спектакль «На дне» Горького в своем театре в Ереване. А к театру он относился ответственно и трепетно. Фрунзик Мкртчян был намного умнее и глубже тех ролей, которые он играл. Он был удивительный человек. Большой, настоящий актер.

…я так думаю… LionD, Москва, 2008

«Фрунзик, на мой взгляд, гениальнейший русскоязычный комик, а это – лучший из известных мне его фильмов. Отличные режиссура, сценарий и актерский состав, но Фрунзик всех затмевает с первой до последней минуты».

Мила, 2006

«Отличный фильм! Могу пересматривать его сотни раз и разбивать на отдельные цитаты. “Борюсик, знаешь, за что я тебя люблю? – За красоту!” “Сойдите с ковра”… Игра актеров, сюжет, атмосфера фильма – всё на высшем уровне».

Мирьям, 2008

«Прекрасная комедия! Такой букет актеров и самое главное – Мкртчян в роли героя-любовника! Кто бы мог такое представить?»

Участие Фрунзика в фильме – счастливая случайность. В роли соседа Мимино по гостинице Данелия сначала хотел снимать своего любимого артиста – Евгения Леонова. Но Вахтанг Кикабидзе, на которого писалась в сценарии главная роль, предложил режиссеру вместо русского эндокринолога подселить к Мимино армянина: ведь между грузинами и армянами всегда происходит подкалывание и соперничество – может получиться смешно и, что главное, очень достоверно.

Конечно, если армянин, то только Мкртчян! Тут уж сомнений не было. И всё же Данелия долго не мог сделать выбор между Леоновым и Мкртчяном.

«Мимино». «Здесь следы!»

С тех пор прошло более 30 лет, а многие его реплики цитируют по сей день. Когда мы снимали, было очень холодно и мороз доходил до минус сорока. А костюмы выбрали летом. Буба выбрал плащ, а Фрунзик – короткую курточку. Я говорил, что будет холодно.

«Они же с Кавказа, откуда у них теплые вещи?» – возражали они. Та зима была на редкость суровой. Сцену «Хачикян и Валико у Большого театра» снимали, когда было минус 36. Досталось беднягам! На Бубу и Фрунзика смотреть было больно! Поскольку натуральные сцены были в основном в центре, во время перерыва я возил их обедать к себе домой (мама вкусно кормила нас). Мы обедали и обсуждали сцену, которую сегодня предстояло еще снять. Здесь проявлялась неуемная фантазия Фрунзика. Он предлагал бесконечное количество вариантов, из которых нам оставалось только отобрать. Некоторые сцены в фильме сняты не по сценарию. Это итог маминых обедов. Так, например, по сценарию после Большого театра, когда Мимино и Рубик заходят во двор, там нет КамАЗа. Они находят КамАЗ в соседнем дворе, и на радостях Фрунзик целует машину, а поскольку мороз – губы прилипают к железу. А Фрунзик придумал, что, когда Мимино пошел звать милицию, Хачикян остался во дворе охранять следы. И когда во двор хочет войти человек, он угрожающе поднимает увесистый кусок льда и говорит:

– Друг, как брата прошу, не подходи! Сюда нельзя! Здесь следы!

Когда мы спускались к машине, на лестнице встретили моего ученика режиссера Виктора Крючкова30, который шел ко мне. Он и сыграл прохожего.

Фрунзик придумывал и реплики своему герою. Реплик «я так думаю», «я один умный вещь скажу, только ты не обижайся» тоже не было в сценарии, это придумал Фрунзик. (Когда я говорю «не было в сценарии», я имею в виду тот сценарий, по которому мы снимали и который всё время менялся.)

Еще у него был особенный дар. Во время озвучания, если его герой на экране на секунду открывал рот (чмокал или просто шевелил губами), Фрунзик умудрялся вставить слово, всегда синхронно и всегда к месту. И еще… Фрунзик очень хорошо показывал. Был у него номер, как кто-то ныряет с вышки, и мама каждый раз, когда он приходил к нам, просила его повторить этот номер. Фрунзик вставал из-за стола, и мы видели, что он поднимается по лесенке на вышку, подходит к трамплину, готовится и ныряет. И всякий раз, до сих пор не могу понять, за счет чего, было ясно, что это прыгнул русский, это – грузин, а сейчас – армянин, и даже было понятно, что нырнул китаец, хотя Фрунзик проделывал всё это молча и не щурил глаза.

Великим актером был Фрунзик Мкртчян!

Фрунзик играл в нашем фильме армянина, и мне было важно, чтобы его герой понравился армянам или хотя бы не раздражал. На первый просмотр я позвал режиссера Эдика Кеосаяна31. Картина Эдику понравилась. «Человечное кино, – сказал он. – Это сейчас редкость».

– А армянин как тебе?

– Не Сократ, конечно. Но хороший парень. Надежный.

Между прочим, вражды между армянами и грузинами никогда не было. Но дискуссии и споры – кто древнее, кто мудрее и кто лучше в футбол играет – были будут всегда.

«Мимино».

«В этом гостинице – я директор!»

Секретарь Армянского союза кинематографистов кинорежиссер Довлатян позвонил мне и рассказал: Пришла первая копия «Мимино» для показа в Доме кино. Собрал он секретарей, и сели смотреть. Грузины сняли армянина. Наверняка будет какая-нибудь подковырка. Смотрят. Появился армянин Рубик Хачикян – смешной, симпатичный. Следующая сцена – танцует. Неплохо танцует.

Дальше – покрышку грузину отдал. Нормальный парень, не к чему придраться. Но вот грузин звонит из заграницы и говорит телефонистке, что хочет позвонить в Дилижан. А телефонистка говорит: «Это невозможно». «А в Телави?» – спрашивает грузин. «Да, конечно! Пожалуйста, говорите!» – отвечает телефонистка. «Ага! Так и знали! В Дилижан невозможно, а в Телави – пожалуйста! Да кто этот ихний Телави знает? А Дилижан всемирно известный курорт!» Но недолго возмущались. Оказалось, что телефонистка перепутала Телави с Тель-Авивом. Кончилась картина, так ничего обидного и не нашли.

– Вот я звоню, потому что все просили тебя поздравить и поблагодарить за хороший фильм, – сказал Довлатян, – только товарищи из Дилижана просили тебя приехать сюда, чтобы ты понял, что вода в Дилижане не второе, а первое место в мире занимает!

Во многом фильм «Мимино» удался благодаря таланту Мкртчяна, ведь это именно он придумал все смешные и гениальные фразы, впоследствии разлетевшиеся на цитаты.

Лично я очень не люблю, когда на съемках группа смеется. Серьезно, не люблю… Значит, что-то идет не так. Как правило, съемочная группа знает сценарий, а сцены снимаются иногда с середины, иногда сначала… Но когда снимали суд и выступление Мкртчяна – это была просто музыка!

«Такую неприязнь я испытываю к потерпевшему, что кушать не могу!» Тут удержаться от хохота было просто невозможно. Вся группа утирала слезы смеха… На съемках «Мимино» я впервые заметил, что Фрунзик серьезно выпивает.

Съемку эпизода в ресторане надо было начинать только после его закрытия. Но мы пришли туда немного пораньше – аппаратуру втащить, кое-что подготовить… А там как раз гуляла большая армянская компания. Они увидели Фрунзика, пригласили его за стол, а за ним и всю съемочную группу. Уходить они не собирались, и постепенно эта компания (она, по-моему, и в кадр попала) подпоила чуть ли не половину моей группы. В том числе и Фрунзика. А ему по сценарию надо было станцевать, и притом лучше Мимино.

Сесть под музыку почти на шпагат и поднять зубами с пола платок, который, если помните, роняла такая полная, пышногрудая дама. Даму эту тоже подпоили, она на съемке эпизода упала пару раз. А Фрунзик, поскольку тоже хорош был, каждый раз, нагибаясь за платком, тюкался головой об пол. Мне это надоело, я ему: «Не надо платок поднимать!» – он ни в какую. Тогда я отозвал Кикабидзе и потихоньку нашептал ему, чтобы он в следующем дубле у Фрунзика из-под носа этот платок выдернул. Так и сняли… После этого случая я поставил ему условие: или пьешь, или снимаешься! Выдержав несколько дней, он пришел ко мне со словами: «Я понял, почему бездарности завоевали мир. Они совсем не пьют, встают утром такие бодрые и все свои силы тратят на карьеру». Потом, после паузы, вздохнув, добавил: «Это ужасно!»

Рисунок Ф. Мкртчяна

Георгий Данелия, лето 2008 года:

Время бежит неумолимо… Сейчас, когда мне предлагают сценарии, я невольно задумываюсь: а кого сыграет Леонов? А кого сыграет Фрунзик? Или Никулин? И когда мне говорят: «Ну, сними, пожалуйста, такую картину, как «Мимино»… я про себя думаю: а разве можно снять такую картину, как «Мимино», без Фрунзика? Мне говорят: «Если бы вы решились снять “Мимино возвращается”, этот фильм по кассовым сборам затмил бы любой “Ночной дозор”». Но без Фрунзика Мкртчяна? Это ведь невозможно… Нет… Конечно, нельзя!

Встреча с Фрунзиком Мкртчяном – яркое событие в моей жизни. Мне его рекомендовал Ролан Быков, сказав: «Возьми обязательно этого замечательного актера из Армении, у него удивительный комедийный талант». Фрунзик снимался у Быкова в фильме «Айболит-66», и Ролан был от него в восторге. Говорил: «Посмотрите, какие у этого комического актера грустные глаза! Совсем как у Чаплина!»

«33». Профессор Брук

Так у меня в комедии «33» впервые появился Фрунзик. Он сыграл небольшую роль профессора, который должен был быть англичанином.

Когда я увидел Фрунзика и сделал кинопробы, я сразу решил: никакой англичанин мне не нужен. Пусть Фрунзик в фильме будет таким, какой он есть, и говорит как хочет – и пусть на абракадабре, похожей на английский. Кстати, он сам ее и придумал.

Фрунзик прекрасно справился с ролью. Как-то сразу вошел в атмосферу гротеска, легко и органично вписался в жанр, сочетая тонкий юмор с эксцентрикой.

В моем следующем фильме «Не горюй» у Фрунзика совсем крошечная роль. Помните такой эпизод – главный герой Бенжамен попадает в тюрьму, и сердобольный турок в красной феске (Фрунзик) обращается к нему с вопросом: «Канфету хочешь?» И сам себе отвечает со вздохом: «Нету…» Но как он это произносит! Я показывал фильм во многих странах. И каждый раз и у нас, и за границей в этом месте был хохот и аплодисменты.

Фрунзика помнят и любят все, кто видел его хоть однажды, пусть даже в самой незначительной роли… Блистательный артист… Незаменимый… Но чтобы знать всю силу его актерского дарования, надо его смотреть не только на экране, где в основном использованы комедийные стороны его дарования, но и на сцене театра.

Популярность Фрунзика была просто невообразима. Расскажу такой эпизод.

«Не горюй». Турок – Ф. Мкртчян, Бенжамен – В. Кикабидзе.

«Эта фраза стали крылатой. И такая подоплека у нее… Я там что-то философствую, а он говорит: “Хочешь канфету? Нету…” Ничего нет в этой жизни. Жизнь – это трагикомедия».

В. Кикабидзе

В киностудии «Мосфильм» военным консультантом был полковник МВД… Мы с ним подружились, и он стал принимать активное участие во всех моих проектах. И неудивительно… Ведь заниматься кино ему было всё-таки веселее.

Начинаем снимать «Джентльмены удачи». Генерал продолжает интересоваться, читает сценарии, каждый день звонит и спрашивает, есть ли какие проблемы. Не надо ли чем помочь? А серьезная проблема возникла, когда мы созвонились с Фрунзиком Мкртчяном и выяснилось, что, к сожалению, в это время он очень занят в театре и в нашем фильме сниматься ну просто никак не сможет. Для нас это была настоящая беда. Ведь я так рассчитывал на Фрунзика! Роль Василия Алибабаевича была специально на него написана.

На следующий день снова звонит полковник. Спрашивает: «Какие проблемы?» – Да вот, говорю, проблема во Фрунзике – он не сможет сниматься. А это значит – нет у нас Василия Алибабаевича (таким образом распадалась троица (Леонов, Крамаров, Мкртчян).

Вечером Фрунзик звонит мне в истерике: «Я тебя умоляю! Что вы со мной делаете?! Мне начальник милиции Еревана звонил! Мне сам министр внутренних дел Армении звонил! Они меня в “черном вороне” сейчас в Москву привезут! Отказать я им не могу. Умоляю! Дай телеграмму в наше министерство внутренних дел, что я вам не нужен».

И что вы думаете? Нам действительно пришлось дать такую удивительную телеграмму по такому удивительному адресу.

А в Москве начальству объяснили, что Фрунзик нам не нужен. Мы нашли другого актера. Полковник еще несколько раз звонил, всё спрашивал: «Смотрите, если он вам здесь нужен – он здесь будет! Я там поговорю с их министром – и все спектакли в Ереване отменят». Но мы, конечно же, не могли пойти на это.

В Ереване я видел его в роли Сирано, и впечатление было потрясающее… Для меня он лучший исполнитель этой роли из всех, которых я когда-либо видел.

Вахтанг Кикабидзе:

Когда в 1978 году мы получали Госпремии в Кремлевском Дворце съездов за «Мимино», случилось так, что я, Фрунзик, Гия Данелия и Нани Брегвадзе вышли на какое-то время, а потом, когда уже стемнело, возвращались обратно в Кремль. Видимо, за это время охрана поменялась. Ну и дежурный серьезным тоном нас спрашивает: «А у вас пропуска есть, товарищи?» Фрунзик нахмурил брови и не менее серьезно отвечает: «А ты что, когда-нибудь видел, чтобы иностранные шпионы без пропуска в Кремль заходили?»

Наше армяно-грузинская традиционное взаимное подкалывание имело место в жизни, и гораздо раньше знаменитой сцены в «Мимино».

Мы с Фрунзиком и Мишей Державиным в Мцхете, в Светицховели – в нашем кафедральном соборе. Фрунзик, пораженный и взволнованный, оглядывается по сторонам, а потом серьезно так говорит мне: «Боже мой, Буба-джан! Неужели и эту церковь армяне построили?»

Я сразу попался и как взвился: «Как так?! Да ты что!»

А он: «Как хорошо, что ты древнеармянскую азбуку не знаешь, а то сам прочел бы, что тут написано на стене».

«Мы говорим, а он всё гладит и гладит…»

Я долго думал, как бы мне отыграться, достойно ему ответить. И вот уже мы на съемках «Мимино». Живем в гостинице «Россия» в соседних номерах. Я звоню ему в 4 часа утра. Будильник специально поставил. Он не сразу взял трубку. Спал. Потом взволнованно и испуганно:

– Алле! Это ты, Буба-джан? Что случилось?

Отвечаю:

– Фрунзик, дорогой! Извини, пожалуйста! Не мог тебя не разбудить. Только что по «Голосу Америки» прошла сногсшибательная новость об Армении!

– А что такое? – Мкртчян сразу оживился (армяне очень любят, когда про них что-то говорят): – Что, что передали?!

– Да вот, в Дилижане, говорят, археологи сегодня нашли древний камень-хачкар с надписью «500 лет армянскому комсомолу».

Сказал и сам расхохотался. Жду ответной реакции… Тишина… Я не выдержал паузы. Спрашиваю:

– Алле! Почему не смеешься?

А он серьезно и грустно так говорит:

– Буба-джан, дорогой мой, а не могли ли эти чертовы археологи найти этот чертов камень хотя бы в 12 часов утра? Я бы хоть выспался… – И повесил трубку. Переиграть его было невозможно.

Жаль, что наш зритель знал Фрунза только в кино, ведь он был бесподобным театральным актером. Кстати, вспомнил еще одну историю. Мы с Арчилом Гомиашвили пошли на премьеру спектакля «Сирано де Бержерак», в котором Фрунзик играл роль Сирано. В этом спектакле есть очень долгий монолог Сирано, где он рассуждает на тему своего большущего носа. У Фрунза этот монолог получился коротким, чуть больше минуты. Когда мы после спектакля ехали в машине, я ему говорю: «Слушай, Фрунзик, ты почему этот длинный монолог так сократил? Все-таки классическое произведение…» А он отвечает: «Буба-джан, когда долго говоришь про нос, армянам это неприятно».

После премьеры фильма «Мимино». В. Кикабидзе, В. Токарева, Ф. Мкртчян, Г. Данелия

Он был актером и человеком с большой буквы. Мы с ним очень дружили. Я к нему ездил в Ереван, и он несколько раз приезжал ко мне в Тбилиси. В последний раз – за год до смерти, когда о нем снимали документальный фильм. Он тогда был уже очень нездоров. Позвонил, попросил меня приехать на съемки. А я тогда простыл. Пришел с температурой и сказал, что плохо себя чувствую. Снимали нас в ресторане. Я при встрече даже его не узнал, такой он был сильно похудевший. Люди подходили, что-то нам говорили… Ничего не помню… Через два года, когда Фрунзика уже не стало, я увидел этот фильм. Оказалось, что он всё время гладил меня по щеке. Мы говорим, а он всё гладит и гладит… Я же больной пришел… А тогда я этого даже не заметил.

В. Кикабидзе, Ф. Мкртчян, Г. Данелия, В. Токарева. На пресс-конференции Московского международного кинофестиваля. 1979

После выхода фильма «Мимино» Фрунзик стал любимцем многомиллионного советского зрителя нескольких поколений. Сегодня, спустя 30 лет, фильм продолжает приносить в каждый дом радость и улыбку. Однако мало кто знает, что во время съемок этой блистательной комедии у их любимого актера – смешного и трогательного исполнителя роли Рубика Хачикяна – кошки скребли на душе.

Эти два вопроса беспокоили Фрунзика особенно остро во время частых отъездов на съемки или в гастрольных поездках.

Весьма символично, что последний фильм, в котором он снялся в 1987 году на киностудии имени Горького, имел именно такое название.

Он знал, что дома его снова ждут истерики, скандалы и долгие ночные прогулки, когда он в одиночестве будет бродить по улицам.

Как-то сосед, встретивший актера во время такой ночной прогулки, удивленно окликнул его:

– Фрунзик! И чего это ты ходишь ночью один?

– Почему это я один? Кошки ходят… Собаки… Так что я не один, – невозмутимо ответил ему Фрунзик.

Предчувствия не обманули Фрунзика. По возвращении в Ереван его ожидали плохие новости. Обеспокоенные очередным буйным припадком Донары, родственники вызвали врача-психиатра. Тот захотел повидаться с Фрунзиком. Лично, без свидетелей. Его подозрения были слишком мрачными и не подлежали огласке. Предварительный диагноз – маниакальный психоз, отягченный тяжелой наследственностью.

Фрунзик приостановил съемки, попросил ввести в спектакли дублеров и, никому ничего не объясняя, вывез Донару в Ленинград, где показал жену лучшим врачам страны. Их единогласное заключение было по сути своей приговором, подтвердившим предварительный диагноз: у Донары тяжелая форма шизофрении. Женщина временами переставала узнавать мужа, детей, неадекватно реагировала на близких. Болезнь вступила в хроническую стадию, и надежд на выздоровление нет никаких. Врачи старались успокоить актера: хоть болезнь жены и неизлечима, но при надлежащем уходе и под врачебным присмотром она сможет протянуть еще долго, ее жизни ничего не угрожает. Весьма сомнительно утешение!

Фрунзик разрывался между театром, съемками, больницей и заботами по дому.

В это временя актер еще не знал, что в его дом ударила первая молния грядущей грозы.

Вполне возможно, что будущее семьи могло сложиться благополучно, если бы не болезнь Донары. Друзья Фрунзика отзывались о ней как о талантливой актрисе и красивой женщине.

Каждой советской республике полагалось иметь писателя, певца, киноактера, которые представляли бы эту республику на всесоюзной арене и которых узнавали бы с полуслова и полувзгляда. Фрунзик Мкртчян – такая визитная карточка: подлинный армянин. Не менее известный и колоритный Армен Джигарханян тоже армянин, но уже адаптировавшийся, московский. Если надо, выдаст себя за русского, еврея, француза, древнего римлянина. С Мкртчяном такой номер не прошел бы. Мкртчян – лицо кавказской национальности, голос кавказской национальности, варианты отсутствуют.

Для хорошего актера подобное назначение – проблема, беда. Лицедея загоняют в гетто, в узкие рамки вульгарно понимаемого национального характера. По сути, вынуждают стать брендом, этикеткой, закуской к сюжету картины о дружбе народов. Другой московский кавказец, Георгий Данелия, работал с подобными штампами в фильме «Мимино». Там герою Вахтанга Кикабидзе предписано было быть немножко космополитом. Его летчик Мимино вырывается за пределы своего национального мира, летает в Лондон и Париж. Поэтому Мкртчяну, играющему своего рода Санчо Пансу, оруженосца героя, следовало стать кавказцем в квадрате, гиперкавказцем, и при этом не осквернить лирическую интонацию фильма, не свалиться в пародию и гротеск. Очень сложная задача, с которой актер справился едва ли не гениально.

Эту роль Мкртчян развернул во вторую главную. Ему удалось не просто опровергнуть абстракцию и вытащить на экран живое, но предъявить в своем «маленьком человеке», в смешном провинциале неотчуждаемое достоинство. Мкртчян играл человеческое достоинство как таковое. На пятачке унылой советской повседневности, из анекдотического материала добывал реальный драматизм. Возгонял своего Хачикяна до символа сопротивления: чинушам из гостиницы, обстоятельствам, советской власти, хамам-нуворишам, букве закона.

«В этом парне великий трагический талант», – заметил режиссер Генрих Малян, который снимал Мкртчяна в каждой своей картине. Фильмы Маляна предъявляли другого Мкртчяна. Мкртчяна «для внутреннего употребления», а не экспортного. Здесь актер был свободен от необходимости играть штамп и одновременно свое отношение к штампу. Он у себя дома, где «лицо кавказской национальности» не маска, а норма. Здесь, на святой для каждого армянина родине, можно, наконец, быть самим собой.

В знаменитом «Треугольнике» он сыграл Гаспара, одного из пятерых кузнецов, опекающих юного рассказчика. Мкртчян будто соединял землю и небо: в его руках тяжелый молот, в его глазах наивность. Именно Гаспар психологически ближе всех к мальчику, от лица которого ведется повествование.

У Гаспара, как упоминалось выше, статус героя: весь город знает, что еще в юности, спасаясь от геноцида, он вплавь добрался в Армению из Турции. На самом деле он вовсе не умеет плавать, панически боится воды, и мальчику приходится спасать его на мелководье.

Этот фирменный сюжет Мкртчяна словно написан на его поразительном лице. Предельно крупные черты образуют маску и задают режим гротеска, преувеличения; это как бы земная составляющая образа. Зато огромные, выразительные глаза – что называется, не от мира сего. Глаза транслируют нечто потустороннее, трансцендентное, мечту о несбыточном.

В то же время Мкртчяну был свойствен пресловутый кавказский темперамент. Мастерски управляя телом и голосом, актер умел выстроить незабываемый пластический образ. Когда надо – взрывался, когда надо – моментально менял регистр игры, ломал ритм, виртуозно играл интонацией.

Взять хотя бы танец в ресторане из «Мимино». Грузный, колобковатый актер начинает выделывать невероятные и обаятельные коленца. С ними контрастируют тяжелые черты лица и тем более глаза, как бы исключающие Хачикяна из ситуации пьяного застолья. Если Мкртчян и юморист, то не бытового плана.

Тот драматизм, тот трагизм, который в каждой, даже комической роли транслировал Мкртчян, обусловлен «земной составляющей» его образа, какой-то гипертрофированной материальностью. У Мкртчяна имелся в наличии большой набор «приемчиков», но вся его актерская механика лишь подчеркивала «слишком человеческое» измерение персонажа.

Мкртчяну было доступно невозможное: показать сразу тело и душу. Сразу, но по отдельности. Играя самый разухабистый гротеск, он никогда не выставлял своего персонажа идиотом. В этом смысле любопытно последить за троицей негодяев из «Айболита-66». Пожалуй, Мкртчян соответствовал игровому духу фильма, его условной стилистике лучше своих партнеров.

…В качестве ярко выраженного «лица кавказской национальности» Мкртчяну с самого начала кинокарьеры приходилось изобретать способы преодоления штампа. Учиться играть поверх штампа и рядом со штампом.

Стилизованная лексика, кавказский акцент, маска эксцентрика, мокрое полотенце, а под ними – человек, отрицающий стереотипы, опровергающий схемы, не согласный со штампами.

Актер огромных возможностей, владевший широкой палитрой выразительных средств – от броского гротеска и буффонады до тонкого, проникновенного драматизма, – Фрунзик никогда не играл роли героев, которым он не мог бы сочувствовать, которым сам как личность не мог бы сопереживать.

Хорошо известные зрителю «отрицательные» киногерои Фрунзика – домашний деспот Бекир («Адам и Хева»), прохиндей Исаи («Хатабала»), неудачливый «ходок» Борюсик («Суета сует») и даже продавший собственную племянницу Джабраил («Кавказская пленница») – освещены светлой аурой актера, его лукавой улыбкой.

Но особенно близки и дороги ему были театральные роли героев доверчивых, любящих, искренних и трогательных в своих земных слабостях. Иногда оступившихся, униженных, но не потерявших своего человеческого достоинства.

В 1980 году, сыграв более сорока ролей на сцене Ереванского театра имени Сундукяна, а до того столько же в театре родного Ленинакана, Фрунзик пробует себя в режиссуре. И, как выясняется, вовсе не потому, что ему захотелось самому «порулить» процессом. Это не традиционный для многих маститых актеров демарш-отыгрыш за свою творчески зависимую профессию актера, не амбициозное желание вырваться из-под режиссерского диктата, доказать, что «я и сам так могу!» Фрунзик слишком любил свою профессию актера и не собирался ей изменять.

Фрунзик признается в главном импульсе, толкнувшем его к постановке этой пьесы Горького: «“На дне” я хотел и должен был поставить еще и потому, что у меня к этой пьесе глубоко личное отношение. Моя мать прожила тяжелую, полную испытаний жизнь, но до конца сохранила в душе свет и доброту. И когда я думал об умирающей Анне, мне казалось, что она должна быть похожа на мою мать».

Вот ведь в чем дело! Пепел сурового, жестокого детства стучал в сердце художника. Сострадание к горячо любимой матери. Это его постоянная боль. Его тяжелые сны. Горечь никогда не отпускавших его воспоминаний о том времени, когда мать пораньше укладывала детей в постели, чтобы «заспать» голод и сэкономить на электричестве.

Братьев Мкртчян тогда спас заводской клуб – увлечение театральной самодеятельностью. Природное дарование победило, оказалось сильнее губительных соблазнов улицы. На долю же многих сверстников Фрунзика, его друзей по уличным играм выпала только беспросветная нищета. Какими путями пошли во взрослую жизнь эти ребята из рабочей окраины? Многим ли из них удалось избежать «тюрьмы и сумы»? Фрунзик посвятил спектакль и этим гюмрийским паренькам, надеясь, что до них дойдет его страстный призыв: сохранить в себе человеческое. Сохранить во что бы то ни стало. Ведь «человек – это звучит гордо!»

Барон. «На дне»

Фрунзик сыграл в спектакле роль Барона, и слова его, обращенные ко всем униженным и обездоленным, звучали как колокол во спасение души.

Надо отметить, что под руководством своего любимого учителя Вартана Аджемяна Фрунзик поставил «На дне» еще в начале 70-х со студийцами театра имени Сундукяна. А вскоре ребята стали профессиональными актерами, и он возобновил спектакль в своей первой самостоятельной постановке уже на большой сцене.

Зорий Балаян:

Мгер Мкртчян поставил «На дне». Силами молодежи. О спектакле много говорили. Спорили. Режиссер попытался рассказать о том, что духовная бедность еще страшнее материальной.

Попытался прочитать Горького глазами и сердцем современника, обеспокоенного уже новыми проблемами. Сердцем человека, который на опыте собственной судьбы осознал, что испытание сытостью труднее переносить, чем испытание нищетой.

Я спросил Мгера: «Каждый ли артист может стать режиссером?» Вопрос его ничуть не удивил. Да и не ахти какой умный вопрос. Просто я знаю, что нынче об этом много говорят. Мол, чуть ли не все актеры, заработав популярность, непременно хотят ставить спектакль. Просто примеров стало много, а посему и тема стала нуждаться в разработке. Мгер ответил мне словами Бернарда Шоу: «Кто умеет делать, делает сам. Кто не умеет делать сам, тот учит других. Кто не умеет ни того, ни другого, учит, как надо учить». И добавил: «Вряд ли можно поставить спектакль, если ты не имеешь конкретной цели, своей сверхзадачи, если тебе нечего сказать и если ты “не умеешь”, как точно заметил незабвенный Бернард Шоу».

…Кто подолгу беседовал с Мгером Мкртчяном, не мог не заметить, что он всегда искал нужное слово, чтобы точнее выразить ту или иную мысль. Словно боялся, что его неправильно поймут и тогда произойдет самое страшное – ему не поверят. То есть будут сомневаться в его правде, в его истине. Боялся того, что из-за него пострадает сама истина, сама правда. Может, поэтому ему очень импонировало сакраментальное, по Станиславскому: «Не верю». Значит, ты не нашел точного мазка, точного жеста, точного слова, точной интонации. Значит, согрешил перед самим искусством. А это уже не просто страшно. Святотатство. Желание быть правдивым – это желание служить честности. Кажется, Сергей Бондарчук сказал, что если на экране появляется солдат, то у него в кармане должно быть всё то, что бывает у солдата. Скажем, у него в кармане непременно должна быть небольшая расческа, которая бывает у солдат. Перед зрителем он, может, не достанет расчески. Может, и руку не засунет в карман. Но расческа должна быть. Ибо он солдат, и надо, чтобы верили, что он солдат.

Между тем эпоха дала слом. 1980-е годы, начавшиеся как расцвет «застоя», ровно на середине разделились на период «до перестройки» и «перестройка». Как радостно всё начиналось, как будоражили души надежды и ожидания, но ветер перемен постепенно превратился в угрожающий смерч.

Несмотря на заметные достижения в науке и во многом современный уровень производства, Армения оставалась страной патриархальной, с размеренным, сложившимся веками ритмом. И вдруг всё смешалось. В Ереван ворвался тревожный ветер… Ветер, в одночасье ставший бурей.

Империя, мирно дремавшая от Вильнюса до Владивостока, казалось бы, запрограммированная на тысячелетия, была потрясена событиями в Ереване. В городе день за днем шли митинги и демонстрации. Не те формальные, с кумачовыми флагами и портретами вождей, запланированные на Первомай или победу Октября, а самые что ни на на есть «огнедышащие», толпами хлынувшие на площади и улицы армянской столицы. Лопнул назревавший с начала 20-х годов болезненный и тщательно скрываемый нарыв… Карабахский конфликт45…

Воистину время порой подбирает удивительные мизансцены, ибо основным вместилищем митинговых страстей оказалась Театральная площадь. Огромное здание Ереванского оперного театра стало символическим айсбергом, пропоровшим стальной корпус коммунистического «Титаника». Время словно сыграло на Театральной площади Еревана знаменитую увертюру к вагнеровской «Гибели богов», и затем мощные ее призывные аккорды аукнулись в Тбилиси, Вильнюсе, Риге…

Ленинакан после землетрясения. 1988

Художник с тонко чувствующей душой, Фрунзик остро реагировал на стремительно развивающуюся, трагическую драматургию событий, на первую кровь в Сумгаите46…

Кипение страстей по Карабаху словно пробудило тектонические силы Земли.

Седьмого декабря 1988 года в 11 часов 45 минут по московскому времени мир вздрогнул, потрясенный трагедией спитакского землетрясения. В северной части Армении земля встала дыбом и забрала 25 тысяч человеческих жизней. Природная стихия невероятной силы полностью уничтожила город Спитак, основательно разрушила Ленинакан и еще десятки небольших городов. Полмиллиона человек в одночасье лишились крова.

Альберт Мкртчян:

Когда по телевизору показали съемку с борта самолета, мы все буквально окаменели от ужаса. Спитак стерт с лица земли. Ленинакан в развалинах и дыму пожарищ… Потом вдруг меня как в голову ударило – Фрунзик в Ленинакане! Его пригласили туда на премьеру в местный театр! Я сразу же бросился к машине с одной лишь мыслью – как можно скорее добраться до него. Но дорога была уже запружена санитарными и пожарными машинами, бульдозерами, обезумевшими от горя людьми, которые пытались добраться до зоны бедствия пешком. Всё спешили на выручку несчастным, оставшимся под развалинами домов, но получалось, что в этой отчаянной, бессмысленной толчее мешали друг другу. Я более суток продирался через хаос автомобильных пробок и толп людей. Еще двое суток безуспешно разыскивал Фрунзика, старался добыть о нем хоть какие-то сведения. То, что я увидел по дороге в Ленинакан, уму непостижимо! Какое людское горе! Я бродил по развалинам моего родного города, стараясь помочь искалеченным людям и пытаясь узнать хоть что-нибудь о брате. А всё это время земля продолжала вздрагивать у меня под ногами. Возвращаясь в Ереван, я уже потерял надежду увидеть брата живым, как вдруг встретил его у себя дома. Оказалось, мы с ним разминулись. Я Фрунзика не узнал. Он почернел от горя. Ссутулился… Щеки ввалились. Глаза погасли, потускнели.

Тогда он рассказал нам: на сцене театра в 11 часов утра как раз шел последний прогон вечерней премьеры. Каким-то чудом здание театра выдержало первые мощные 9-балльные толчки, и люди успели выбежать на улицу. Никто из тех, кто был в это время в театре, серьезно не пострадал. Пропали без вести и погибли под развалинами актеры и работники театра, которые в то утро оставались дома или вышли за покупками на крытый рынок. Это десятки людей, с которыми Фрунзика связывала личная дружба и совместная работа в Ленинаканском театре.

Искреннее сочувствие и помощь шли со всех уголков нашей тогда еще необъятной страны, Армения оплакивала свои жертвы и помогала выживать оставшимся без крова, осиротевшим детям. Так миновали декабрь… январь… Зима в Армении холодная, лютая. Температуры минусовые…

В тяжелые времена психологической опорой человека всегда являются родные. Сын Фрунзика Ваагн подавал большие надежды – замечательно рисовал. Фрунзик радовался – наконец в семье появится профессиональный художник. Он не раз с сожалением вспоминал об этой своей несостоявшейся профессии. Однако судьба всё решила по-своему.

Пережитое в Ленинакане наложило отпечаток на дальнейшую жизнь артиста, оказало губительное влияние на его здоровье – и не могло забыться. Несколько лет спустя Фрунзик попал в больницу, ему оперировали вену на ноге. Операцию хирург делал под местным наркозом, а Фрунзик в это время читал вслух поэму, написанную им после той трагической поездки в Ленинакан. Называлась она «Потрясение».

Вот перевод отрывка из этой поэмы:

…От этого потрясения лань в джунглях оказалась в лапах тигра. Тигр посмотрел на нее, оставил и ушел… Водопад Ниагара остался висеть над пропастью. В воздухе замерла снежинка. Капля, повисшая с крыши, не капала… В «Олимпии» Азнавур прервал свою «Изабель», Богатый индийский раджа поменялся местом с нищим рикшей. Ягненок одной слезинкой преобразил голодного волка, Отец хотел дать пощечину сыну – рука заболела, рука в воздухе застыла, Преступник сразу раскаялся в содеянном, Грудь матери выпала изо рта жадно сосущего младенца, Лошадь взвилась на дыбы. От этого потрясения поднялись люди, стали одним единым. И устремили свой взгляд далеко, далеко… Они не спешили, они мчались, Не тратя времени на то, чтобы задуматься, что древний армянин придумал на этот раз, Что еще раз выжал из камня, Вселенная от пронзительной боли чуть было не обезумела. Что швырнул из своей страны до самых небес? Что это за творение было, что за симфония, что за недописанная поэма? Что сотворил он такое без любви, что потрясло так мир?

Ленинакан после землетрясения. 1988. Фото З. Саркисян

Сос Саркисян:

Я часто ездил в Ленинакан потом, говорил ему: «Поезжай, посмотри». И он отвечал: «Я не могу смотреть на мой разрушенный город»47.

В тот страшный 1988 год, собирая свой обильный зловещий урожай, смерть обошла Фрунзика стороной. Но пощадила ли она его тогда или сыграла злую шутку, сохранив ему жизнь для следующих страшных потрясений?

Вернувшись в сотрясаемую народными волнениями Армению, Фрунзик снова, насколько позволяли силы, отдался работе в Артистическом театре.

…В сыром, нетопленом и недостроенном помещении нового театра Фрунзик работал не покладая рук. День и ночь. Постоянно гас свет. Приходилось репетировать при свечах. Актеры ходили по полутемной сцене, закутанные в реквизитные покрывала и одеяла.

Знаковой для Фрунзика стала его режиссерская работа «Жена пекаря» по пьесе французского драматурга Марселя Паньоля. Он уже играл в ней во время американских гастролей.

Но тут он решил сделать всё заново – было желание эмоциональнее, экспрессивнее представить образ человека, безгранично преданного своей любви. Его обманывают, водят за нос, а он всё равно любит и безгранично верит… И эта любовь спасает и его, и всех жителей деревни, живших до того в угрюмом отчуждении.

«Любви стало меньше, любви больше нет», – огорченно повторял он. Эта фраза стала рефреном последних лет его жизни. Друзья заметили – в нем поселилась какая-то затаенная тревога. Он сильно исхудал. В его огромных печальных глазах появилась тень безысходности.

Фрунзик всё больше молчал. Иногда внезапно прерывал разговор, о чем-то горестно размышляя.

«Ненависть, конечно же, она способна что-то сделать, возможно, даже и многое, – сказал он как-то. – Но нет на свете ничего такого, чего не могла бы сделать любовь. А любви-то стало меньше…» Спектакль «Жена пекаря» Фрунзик посвятил любви. Страданию во имя любви, ее мукам и ее животворящей силе, способной творить чудеса.

Он поставил спектакль и сыграл в нем главную роль под самый занавес своей жизни, тяжелобольной, подавленный свалившимися на него несчастьями – семейной драмой, раздором и митинговыми страстями в стране.

Сцена из спектакля «Жена пекаря». Артистический театр, Ереван, 1993

Из последних фотографий актера

Спектакль рассказывал о жизни крестьянина Анабеля Кастанье, пекаря из прованской деревни, о его любви и преданности. Когда молодая жена Аурелия бросила его ради смазливого пастуха, Анабель перестал есть, пить и печь хлеб. Жизнь в деревне замерла.

Страдания пекаря были так неподдельны и так трогательны! Его беззаветная любовь к жене так велика, что деревенские жители, испокон веку испытывавшие друг к другу неприязнь, вынуждены были объединиться, чтобы вернуть пекарю его жену. Происходит невероятное превращение… Человечность оказывается сильнее первобытных чувств вражды и соперничества.

Эмоциональный посыл спектакля, его тема для начала 90-х годов была наболевшей, а для Фрунзика – глубоко личностной. Он тяжело переживал разлад и в семье, и в стране. Он вложил в этот спектакль сокровенную мечту о том, чтобы люди в его раздираемой враждой и междоусобицей горячо любимой Армении пришли к миру, согласию, к пониманию истинного смысла жизни. Как крестьяне в той далекой французской деревне, где жил и любил его Анабель. Для себя же он его давно сформулировал, просто и мудро, словами, которые вложил в уста своего любимого героя Рубика: «Когда ему будет приятно – мне тоже будет приятно».

Много восторженных слов было сказано и написано об этой постановке и роли пекаря Анабеля, созданной Мкртчяном. Вспоминают, как на протяжении всего спектакля Фрунзик держал зал, гипнотически приковывая к себе внимание зрителей. Он становился повелителем их чувств, заставлял дышать одним дыханием – любить вместе с его героем, ненавидеть, сходить с ума… Он заставлял всех становиться этим страдающим влюбленным пекарем. Зритель стонал, когда Анабель во сне хватал за подол готовую сбежать от него Аурелию. Разве не в этом высокое мастерство актера – в умении обыденное превращать в чудо сопереживания? Во время антракта как-то одна из зрительниц призналась подруге: когда Анабель схватился за подол убегавшей жены, я в ужасе вскочила с места. Мне показалось – это он меня схватил за подол.

Одно из последних фото актера. 1993.

«Есть сильные лица, есть слабые лица. Фрунзик был слабым – в хорошем понимании. Он не смог перебороть те трагедии, которые обрушились на него. Он был обыкновенным, как все люди. Но рядом с ним ты понимаешь, что ты маленький, а он – большой».

В. Кикабидзе50

Этот актерский и режиссерский триумф Фрунзик пережил в театре, который он назвал Артистическим, не подозревая о том, что спустя всего какую-то пару лет театр будет носить его имя. Посмертно – Артистический театр имени Фрунзика Мкртчяна. И возглавит этот театр его брат и соратник по искусству Альберт Мкртчян.

В последние месяцы жизни Фрунзик духовно был полностью обращен в себя. Его перестало интересовать и почти не трогало всё то, что совсем недавно вызывало живейший отклик. На первый план выступила семейная трагедия. Он горестно и как-то затаенно переживал ее. Единственной отдушиной Фрунзика, дававшей ему возможность хоть как-то держаться на плаву, был его театр, ответственность перед актерским коллективом. Однако осенью 1993 года театр пришлось закрыть. Фрондерствующая оппозиция отключила атомную электростанцию – единственный источник электроэнергии. Обстановка в городе напоминала блокаду Ленинграда. Армения замерзала без света, без газа. Пустые прилавки магазинов. Дикие, километровые очереди за хлебом, за керосином. А на улице постоянный шум и крик возбужденной толпы.

Уже после этого Фрунзик вывез сына в Париж, чтобы показать его врачам. Диагноз, поставленный Ваагну, не оставлял надежды. Это надломило артиста.

Ко всему прочему, вернувшись из Франции, Фрунзик узнал о смерти своего лучшего друга – народного артиста Армении Азата Шеренца. Они познакомились, когда Фрунзик работал в Ленинаканском театре. При знакомстве Азат Шеренц налил ему в стакан из-под чая водку и сказал: «Ты талантливый, ты должен выпить, потому что все талантливые актеры были алкоголиками». Фрунзик выпил… Вряд ли он знал тогда, что эти слова окажутся такими пророческими.

С горя актер снова запил, окончательно потерял интерес к жизни, уже почти не покидал своей квартиры. В комнате горела одна тусклая лампочка. Альберту удалось где-то раздобыть дизельный генератор от грузового автомобиля, и он подключил к нему лампу и холодильник. Впрочем, еда, принесенная братом, оставалась нетронутой – Фрунзик ничего не ел. Только пил, курил дешевые сигареты и слушал любимую музыку.

Альберт Мкртчян как-то высказал свою версию смерти брата: «Фрунз желал смерти, он рвался к ней, он мечтал о ней, жестоко гася в себе жизненные инстинкты. Его не время погубило и не пристрастие к вину и табаку… Нет, он сознательно шел к своей погибели, не имея сил пережить страшную болезнь сына и жены – свое огромное семейное горе». Сос Саркисян подтверждает: «Я однозначно могу сказать – он решил больше не жить».