Бесконечный ряд времен движется многоголовая гидра, беспокойная, недовольная, злая, несчастная.

Много тысячелетий, изо-дня в день, люди лихорадочно ищут неведомого, стремятся к непонятному... Шумные в своих радостях и муках, в своей вере и отчаянии, пытливые и дерзкие, трусливые и беспомощные, голосят миллионы людей и быстро мчатся вдаль... Мчатся по заколдованному кругу, в безумном вихре топчутся на месте!

Время от времени, когда реки горя разливаются в беспредельные моря отчаяния, они приостанавливают свой бег, рушат старые и спешно возводят высокие, новые храмы. Из тяжелого гранита строится прочный, незыблемый алтарь — жертвенник неумолимо могучего Бога!

Чтобы облегчить страдания, чтобы не утонуть в безнадежном отчаянии, нужна вера, порядок, новые законы. И люди спешно воздвигают новые несокрушимые жертвенные алтари, куют острые цепи. Чем тяжело алтарь, чем глубже в тело впиваются цепи, тем шире разливается святость нового закона и крепче становится вера в него... и тем скорее и неудержимее, в бурном порыве, люди снова бросаются прочь от него, вперед... и мчатся по кругу... и топчутся на месте!..

С далекой вершины гранитного храма льются холодные, немигающие лучи, освещают тернистый, мучительный путь к предопределенному, обещанному счастью, и несчастные, измученные толпы беспорядочными волнами катятся, сталкиваются, разбиваются и снова катятся... по заколдованному кругу.

Усталые, голодные и злые, скованные в одну массу светом ими самими зажженного маяка, люди оглашают воздух стенаниями, мольбами и проклятиями.

Старые, незыблемые гранитные глыбы храма выветриваются, трескаются, становятся сыпучими.

Горьким, злым смехом издеваются далекие поколения над великой постройкой своих неведомых, далеких предков...

Рассыпается, валится, ползет храм, становится все ниже и ниже, и всем делается очевидным, что в нем нет Бога, что свет его — самообман, и цепи законов его — бесцельное самобичевание... На миг люди остаются без Бога, без Закона, без порядка, — на один миг расправляют свои наболевшие спины, озираются по сторонам, видят свободными глазами вечную, бесстрастную бескрайность далеких миров смеются свободным, вольным смехом: неужто возможно заковать самого себя?!.

Но уже ползет по их рядам темный, ядовитый страх, беспричинный, бессмысленный; уже безумие впивается своими острыми зубами в слабые сердца, ужас охватывает их, и растерянными, жадными глазами они ищут своего помощника, советчика и повелителя... Привычные плечи покорно гнутся, чтобы принять на себя новую тяжесть, в муках и проклятиях нести новую непосильную ношу.

Лихорадочно, с титанической силой, с фанатичной верой, люди принимаются за постройку нового, величественного храма. Куются новые цепи, высекаются тяжелые скрижали, водружаются на вершину храма, с которого льется уже новый слепой, немигающий, холодный свет.

Прямые, точно кованные, лучи освещают новый путь. Новый круг!.. Избитая, истоптанная, потная и окровавленная старая дорога лежит рядом и, порастает нежным узорным ковром ядовитых цветов прошлого. Новая дорога клубится радужным туманом счастливых достижений. И люди мчатся по ней и зачарованные боятся даже заглянуть туда, дальше, за этот новый заколдованный круг!

Трупами устилают, выравнивают себе дорогу одно поколение за другим, по человеческим гекатомбам ползут люди на кручи, заваливают пропасти, идут, стремятся вперед, и возвращаются назад, топчутся по новому кругу!.. Идут, давят друг-друга, безжалостные, жестокие к самим себе и ко всем тем, кто крепко скован с ним одной неразрывной цепью, одною верою; идут сотни, тысячи лет, оглашают воздух мольбами, стенаниями, проклятиями, как забитые, вечно злые и трусливые рабы, не смеющие восстать против сурового закона, сбросить с плеч своих непосильную, бесполезную, чужую ношу...

Измученные, злые в сотый раз приходят они к подножию своего великого жертвенника, к таинственному храму старого жестокого самообмана... и вдруг, неожиданно замечают, что под блестящей облицовкой пьедестала уже давно чуть держатся старые, проржавевшие железные скрепы, давно уже вываливаются тяжелые болты и гайки...

Налетает неудержимый вихрь новых лучезарных мгновений, вольных, прекраснокрасочных... Проклятия и благословения, рыдания и радостный смех сливаются в один громовый клич свободы, вздымается грозовой тучею и рассыпаются где-то далеко далеко искрящимися, самоцветными живыми звездочками-невидимками...

Неведомыми путями в беспредельном пространстве вечности плывут эти мельчайшие эхо пережитого, отзвуки умчавшихся в царство теней тысяч лет человеческой жизни, тяжелых, безрадостных путей, светлых порывов, мучительных разочарований и на мгновение посетившей землю свободы...

В далекой, неведомой стране вечного счастья и бесхитростной мудрости, сбираются эти звездочки-невидимки, сливаются в один величественный, прекрасный образ. Сама Великая Жизнь, безначальная и бесконечная, со всеми своими неиссякаемыми радостями свободных свершений воплощается в этот прекрасный образ, в это чудесное видение... И тысячами тысяч мельчайших отголосков и отображений самое себя Великая Жизнь шепчет простые, ясные, детски-близкие, понятные слова...

Неизъяснимой музыкой льются наивные слова единой правды и мудрости, и гармонично переплетается в них вся великая радость и весь великий ужас человеческого бытия.

Бесконечной волною льются дивные звуки! Но не слышно их за гулом и грохотом вечного строительства и разрушения...

И снова, и снова движется тысячеголовая гидра беспокойная, вечно несчастная, недовольная, лихорадочно ищет неведомого, стремится к непонятному, топчется по кругу и всюду тащит за собою свои тяжелые, ненужные цепи.

Задрожало светлое золото и полилося холодною волною в густую тьму, нитями потянулося вверх, подняло звездный купол, багрянцем убрало краешек далекой светлой тучки.

Степь колыхнулась душистым туманом, заискрилась самоцветными росинками и пошла скользить куда-то все дальше и шире, открывая новые, далекие края свои.

Надвигается могучее, победное. В пурпуре идет прекрасный, алчный зверь; и земля торопится принять его, и ширится, и потягивается в сладостной истоме, ждущая, трепетная, покорно влюбленная!

Поднялся и засиял царственный диск, сбросил мантию и остался в золотом венце. Великое начало жизни, творец красоты и плодородия, всегда страстный и вечно алчущий!

Навстречу ему понеслись приветственные, радостные голоса природы, открывшей уже ему свои широкие объятия и влажные, ароматные недра.

Величественный и гордый глянул в воду, и ожила быстроструйная холодная глубь ее... Серебристый самец шевельнул плавниками, раздул жабры, выкатил смешные, круглые глаза и стрелою помчался за вертлявой, остроспинной рыбешкой!..

Ударил золотыми струнами в верхушки дерев, и запел, ожил сонный, вековой лес... Зашептались деревья, закурчавились листочки, заворковали, топорща перья, нервно переминаясь и расправляя свои крылышки, лесные птицы; сладостно потянулся и заворчал, облизываясь и обнюхиваясь, серый хищник!..

Дохнул на широкую степь, — затрепетала красавица... Заискрилась травка росинками, застрекотали кузнечики, засвистали суслики; красноглазый косач запрял ушами и полез на сонную еще теплую зайчиху!..

Молочно-розовый туман поднялся от земли и растаял, словно легкая нежная ткань; и разметалась земля, обнаженная!

Закралось солнце в зеленый шалаш, забегало золотыми, блестящими мышками, закружилось радужными бабочками. Село на высокую девичью грудь, и налились янтарные соски горячей кровью и алчно поднялись, потянулись к нему. Опустились бабочки на крутобедрый живот и пошли порхать по упругому матовому телу.

Побежали по дрожащим бархатно-нежным ногам. И раскрылось на встречу им молодое тело, таинственно затрепетало в глубине своей и дохнуло, и окуталось ароматной испариной!.. Сели бабочки на полуоткрытый рот, и потянулись к ним вишневые губы, истомно колыхнулись длинные, белые руки... Разбросалась девушка, зарумянилась, задышала часто. Заволновались, словно испуганные, высокие груди... Девушка открыла глаза, вытянулась, запрокинула руки под голову и проснулась...

Шевельнулись губы, беззвучно улыбнулась чему-то, и шире раскрылись радостные, зовущие глаза, и в темной глубине их отразились быстрокрылые золотые бабочки.

Бодро встала с душистого ложа, вышла под открытое небо и окунулась в жаркие солнечные лучи, всем телом отдалась им. Стояла гибкая, страстная, прекрасно-бесстыдная. А глаза, зовущие, ищущие, глядели в широкую даль. Земля жила пьянящей, любовной жизнью, но не было никого, кто-бы отозвался на ее безмолвный призыв.

Простерла девушка руки к великому богу любви, потянулась к нему в страстной молитве:

— Войди в меня, могучий, обойми меня, жаркий, пусть я почувствую жгучее жало твое, пусть трепетно сожмутся напряженные бедра мои, замрет в величайшем дрожании гибкая спина моя, и в радости сами собою закроются лучистые глаза мои пред огненно-ярким лицом твоим!..

И услышало солнце, и улыбнулось ей; облило девушку знойным потоком, скользнуло по всему телу, и словно поманило куда...

Оглянулась девушка!

Легкою походкой шел, на встречу солнцу, юноша. Он уже увидел ее, и глаза его зарделись желанным счастьем, губы открылись для жгучего поцелуя, крепкие руки простерлись в ожидании. И трепетно колыхалось на ходу гибкое, стройное, молодое тело его...

Ясным взором посмотрели они друг на друга. Нагие, непорочные, прекрасные!

— Нравлюсь-ли я тебе, жданный мною? — спросила девушка. Достаточно-ли я стройна, красива и сильна что-бы стать твоею возлюбленною?

— Ты прекрасна, и манит к себе, как горячее солнце, что вскормило и вспоило тебя, — улыбаясь, ответил ей юноша. Но достоин-ли я прекрасных ласк и любви твоей?

И выпрямил он свое сильное, гибкое тело, и напряглись под матовой кожей твердые мускулы.

— О, да! — воскликнула восхищенная дивными формами девушка и потянулась к нему, упругая, жаркая, ждущая. Я буду ласкать и нежить тебя, как учила меня эта широкая степь, этот темный бор, эта холодная тихоструйная вода...

И слились два тела, два желания, две радости в одно великое!.. Резвились, смеялись, ныряли в высокой траве.

Радостные, утомленные, благодарные молились горячему солнцу, звали его и подставляли ему девственно-бесстыдные тела свои. И входил в них могучий податель жизни и радости, и снова напрягались усталые мускулы, наливались кипящею кровью, и снова тянулись друг к другу, и сладостно предавались великим радостям любви.

Дрожал воздух от веселого смеха и звонких, свободных поцелуев. Творилась новая радостная жизнь. И счастливая их счастьем великая мать нежно улыбалась им, а золотое солнце осыпало яркими, золотыми стрелами!..

Знойная степь замерла в сладострастном объятии красавицы южной ночи.

Море своей чудной мелодией убаюкивает ее и с бесконечной нежностью шепчет слова любовной сказки.

Шаловливый ветерок стыдливо спрятался меж прибрежных камней, притаился и затих.

Все полно божественной любви и чарующей неги.

Лишь далеко на горизонте светится мутное багрово-желтое пятно, и оттуда несется какой-то тревожный, надоедливый, бесконечный гул.

Это — город, не знающий ночи, не ведающий отдыха.

К берегу моря медленно, бесшумно, как бы боясь нарушить торжественно-величавую гармонию тишины ночи, идут стройные, красивые, радостные и светлые юноша и девушка.

Они подошли к обрыву громадной уходящей в море скалы и сели в высокую сырую траву.

Море мягко зашумело им свою приветную речь, набежало на берег, и осторожно, играючись, перевернуло с бока на бок маленькие блестящие камешки. Затем отхлынуло и уходя рокотало слова любви и ласки, такие простые, вечно понятные, вечно красивые.

Красавица ночь, страстная и безмолвная, весело улыбнулась им всеми своими яркими звездами, покрыла своей царственной порфирой и стала нашептывать чудные сказки счастья.

Все стихло, внимая ее речам, наслаждаясь в грезах...

Тихий, нежный звук поцелуя сорвался с высокой скалы и плавно понесся по бесконечной глади моря.

За ним другой, третий...

— Люблю, люблю... — мелодично звучало слово и будило чуткую тишину степи.

...Порыв знойного ветра зашумел по скале, плеснул в нее росинками водяной пыли, зазвенел листьями деревьев и понесся дальше по степи, на бегу, рассказывая ей о чем-то великом и радостном...

Далеко, далеко в море поднялся первый могучий вал и быстро помчался к берегу.

Степь вздрогнула и ожила...

— Здесь слишком душно и тесно. Пересядем куда нибудь.

— Везде одно и то же. Все вагоны переполнены

— Я пойду поищу. Может быть найдется незанятое отдельное купе.

— Да, ведь, недолго. Всего несколько часов езды!..

— Но уже поздно, а ты утомлена за день.

— Да, я начинаю чувствовать усталость.

— То-то и есть. Поезд ушел из Н—ска в 1 ч. 5 мин., значит мы будем дома в 8-м часу утра. Провести это время в такой тесноте и духоте, не имея возможности прилечь, вздремнуть... Нет, уж я лучше пойду поищу кондуктора, потолкую с ним.

Разговор велся под грохот и лязг мчащегося поезда в старом вагоне второго класса дачного типа.

И он и она были молоды, и был второй час ночи, и накаленная июльским солнцем южная степь все еще дышала зноем, и ветер, производимый быстрым ходом поезда, не мог понизить температуры битком набитых людьми вагонов.

Он встал и вышел на площадку, закурил папиросу, и стал поджидать кондуктора.

— Милая Зинка, — подумал молодой человек, глядя в несшуюся на встречу поезда длинную черную степь. — Милая Зинка, ты спишь уже... Свернулась калачиком, и лицо у нее теперь такое смешное, как у ребенка. Небось соскучилась бедная. Зато завтра вдвойне обрадуется. Пожалуй, „своей Юльце“ даже больше будет рада, чем мне...

В это время из соседнего вагона вышел кондуктор и молодой человек поспешил завести с ним интимную беседу, после которой оба говорившие вошли в вагон.

— Пойдем, Юля, — обратился к своей соседке молодой человек, — мы пересядем в другой вагон, —и, захватив с сетки два маленьких чемоданчика, он пошел вслед за кондуктором, взвалившим на плечи остальной их багаж.

Кондуктор привел их в соседний вагон, открыл пустое купе, зажег свечу в фонаре и, заметив, что молодая женщина стоит в нерешимости, вежливо, но с ноткой особенной фамильярности, произнес: — не извольте беспокоиться, сударыня, сюда никто ни зайдет... Покойной ночи-с! — и, поклонившись как-то боком молодым людям, быстро вышел.

Юля густо покраснела.

— Знаешь, Сережа, мне неприятно, что мы пересели сюда: черт знает, что он мог о нас подумать...

— Ну и пусть себе думает. Разве тебе это не безразлично?.. Давай-ка лучше располагаться на ночь -скоро 2 часа.

— Да, прилечь заснуть — хорошо, только раньше мне надо снять корсет... Отвернись, пожалуйста к окну — я переоденусь...

— Сделай одолжение. Я становлюсь у окна и начинаю с интересом рассматривать чудный, но совершенно невидимый за темнотой пейзаж, а ты скорей переоблачайся.

Молодой человек добросовестно уставился глазами в темное стекло вагонного окна, а Юля, достав из маленького чемоданчика белую ночную блузку, стала быстро переодеваться, стоя спиной к своему попутчику. Через минуту в шлифованном стекле окна отразилась ее полуголая спина, и плечи и красивые белые руки.

Заметив это отражение, молодой человек быстро отвел глаза в угол вагона, но через несколько секунд снова стал смотреть в стекло и даже, совершенно машинально, стал чуть дальше от окна, чтобы лучше видеть в нем отражение.

— Однако, какие у нее прекрасные формы, — подумал он, помимо своего желания. — Почему я раньше никогда этого не замечал?... Удивительно сложена...

В это время Юля обернулась к окну и нагнулась, чтобы положить корсет в чемоданчик. В окне, отразилась полудевственная грудь, высокая, упругая, белая с вишневыми кружками по середине. Молодой человек быстро сделал шаг вперед и прильнул разгоревшимся лбом к стеклу.

— Что скоро? — спросил он неестественно громким голосом.

— Сейчас, сейчас Сережа. Надоело любоваться великолепным, но невидимым пейзажем? — засмеялась Юля.

— Нет, нет, ничего... Минут через 10 мы будем переезжать мост через реку. Великолепное место. Если скоро кончишь свой туалет, так откроем окно и вместе полюбуемся.

— С удовольствием! Можешь уже повернуться, — я готова.

Она стояла перед ним улыбающаяся, несколько смущенная, в белой ночной блузке, совершенно скрывающей ее красивые формы. Но он уже невольно видел их сквозь легкую материю по едва уловимым, контурам мягких складок. Ему стало стыдно и неприятно, что Юля почувствует на своем теле его взгляд и, стараясь не встречаться с нею глазами, он начал смотреть на ярко горящую свечу фонаря.

— Задернуть занавеску, — подумал он, — не будет так видно, — и, подходя к фонарю, произнес вслух: — можно? — Режет глаза.

— Можно, конечно. Кстати, опусти стекло, а то как бы мы не пропустили моста.

Действительно, красиво изогнувшись, поезд подходил к черневшему впереди мосту, тяжело пыхтя, взбираясь на гору.

Молодые люди стали у открытого окна. Им приходилось жаться. Окно было узко и, чтобы выиграть кусочек места, он должен был положить свою руку на спину Юле, причем его пальцы оставались вытянутыми на воздухе, и вся рука была в напряженном положении.

— Ты ничего не имеешь, что я руку положил тебе на спину?

— Пожалуйста... Да что это ты со мной кавалерничаешь? Стань-ка так, чтоб тебе было удобно... Вот так, ближе еще... Я вовсе не так толста, чтобы мы вдвоем не могли поместиться у окна.

Он почувствовал сквозь тонкую ткань платья ее противящееся натиску тело, почувствовал его тепло, кровь ударила ему в голову, застучала в висках, хотел было отойти от окна, но не сделал этого, а наоборот, прижался сильнее, и вдруг в мозгу его ярко вырисовывалось ее отражение.

— Юля, видишь вон, далеко зеленый огонек: то пароход по реке идет. А там, желтенькие огоньки — это деревня. Видишь колокольню? Нет? Смотри на угол моста, видишь?

И он сжимал ее своими длинными, нервными пальцами, словно направляя этими пожатиями ее взгляд то в ту, то в другую сторону.

Поезд подходил уже к самой реке. Потянуло сырым холодком. Юля прижалась к нему сильнее, и он почувствовал ее выпуклую, эластичную грудь, почувствовал круглое бедро и с своей стороны постарался подставить ему возможно большую площадь своего тела.

В это время поезд загрохотал по мосту и понесся с бешеной быстротой. Далеко внизу блестела черная, точно полированная, стальная полоска реки, по которой изредка разбросаны были желтые, белые, зеленые и красные звездочки, отражавшиеся в ней бегущими змейками. Справа ясно вырисовывался золоченый верх колокольни, а над ним, точно висящий в воздухе, шестиконечный крест. Пониже, у самого берега, смутными желтоватыми пятнами вырисовывались маленькие домики деревни, окруженные такими же маленькими черными деревьями. А дальше взор утопал в трепещущей темно-синей мгле, спускавшейся от далеких ярко блестящих звезд к черной безмолвной земле...

Паровоз вдруг зашипел, и белые влажные клубы пара окутали все непроницаемым туманом.

— Хорошо, Юльця?! В облаках... Между небом и землею...

Он старался заглянуть ей в глаза, и губы их встретились...

Его страсть передалась Юле. Ее губы были горячи, поцелуй долог и жгуч...

И вдруг все куда-то исчезло. Знойный удушливый вихрь поднял и закружил их среди цветника сверкающих солнц, радостных, смеющихся, ароматных. И они бешено кружились меж них без дум, без слов, задыхаясь от счастья...

— Что-ж это, Сережа? Что-же это? Сергей, Сережа. Да, не смотри-же на меня так, опомнись. Что случилось с нами? Как я могла?.. Это ужасно.

— Что-ж ты молчишь? Подумай: ведь, Зина — моя двоюродная сестра... Нет, больше — самая родная из всех: я с ней вместе выросла, я люблю ее, и вдруг... Что ж это?..

Она сидела на диване, рядом с Сергеем, в расстегнутой измятой блузке, с распустившимися по плечам густыми мягкими ароматными волосами, и первые розовые, лучи восходящего солнца нежно освещали ее возбужденное лицо. Держа его за руки, чтобы он снова и снова не сжимал ее в своих объятиях, она смотрела на его улыбающееся счастливое лицо, на его губы, чуть слышно шептавшие ей слова любви, и в ее глазах, таких глубоких, больших и все еще страстных, светился мучительный вопрос. Серьезный, важный вопрос, как дальше жить после того, что только-что произошло. А на ум не приходили слова, и она продолжала повторять: — Что-ж это, Сережа, что-ж это?..

Наконец, он освободил свои руки, снова с силой притянул ее к себе и стал громко долго целовать в глаза, губы, шею, грудь,.. Затем выпустил ее из рук, встал и обернулся к ней лицом.

— Что это? не знаю, Юльця... Это страсть, это молодость, это порыв. Может быть, с точки зрения человеческой морали, это преступно, недостойно „честных“ и „порядочных“ людей, может быть... Но я чувствую только одно — это хорошо, это красиво и радостно.

— Нет, Сережа, ты говоришь не то... Ведь этого нельзя. Нам нельзя! Как-же мы могли.

Она сидела в прежней позе и в глазах ее застыло наивное недоумение, он посмотрел на нее пристально и не мог не улыбнуться.

— Ни я, ни ты этого не хотели. Но случай, природа, наша молодость и здоровье сильнее нас.

— Юльця, я не чувствую угрызений совести, во мне нет раскаяния, нет стыда и страха — значит, я не сделал ничего дурного. Не мучь-же и ты себя, не старайся во что бы то ни стало осудить себя и меня. Это будет несправедливо.

— А Зина... А мой муж! Ведь, я люблю их, как раньше... А между тем, я не смею больше подойти к ним?

— Нет! Тысячу раз нет, если ты чувствуешь то же, что и я. А ты это чувствуешь. Ты сама говоришь, что ты их любишь так же, как раньте. И я люблю Зину. Вся моя жизнь — для нее. Но пойми, вся жизнь —реальная, настоящая жизнь. Но в сказке, во сне, в безотчетном порыве — мы не властны. И такой порыв не может, не должен быть для нее оскорбителен, для меня преступен. Он бессознательно, властно, сильнее меня, захватил меня врасплох, покорил мое тело. Ведь я не умышленно, задуманно сделал это, желая этого, сознавая, что это преступно... Нет, я не боюсь встречи с Зиной. Ни один изгиб моей души не перестал ее чувствовать, как прежде. Пусть сейчас потребуется моя жизнь ради ее счастья, и я, не колеблясь, отдам свою жизнь. Почему же я не имею права смотреть ей прямо в глаза?

Юля сидела пред ним на диване, глядела на его стройную, сильную фигуру, смотрела, как в его кудрявой голове запутались играючись золотые лучи солнца, слушала его страстную речь и в глазах ее загоралась надежда, а из дальнего уголка души подымались новые, смелые, искренние чувства...

— Да, ты прав. Мне кажется, что ты прав. Я скорее чувствую, чем понимаю это... Но, ведь, если так — то все можно?!.

— Я не знаю, что можно, что-нельзя. По человеческим законам многого нельзя. Но природа, правда жизни, выше их. И когда я чувствую ее, я ей верю...

Несколько минут они оба молчали, думая об одном и том же, каждый по своему.

— Да, кажется, ты прав, — медленно, как будто думая вслух, проговорила Юля. — Я еще не знаю, как поступлю, когда увижу Зину, но я чувствую уже в себе смелость увидеть ее...

— А я знаю, что сейчас на перроне крепко, крепко обниму и поцелую ее, а потом, когда мы останемся с нею вдвоем, я расскажу моей Зинке моему самому близкому, самому любимому другу, какой странный, неожиданный, радостный приснился мне сегодня сон в вагоне. И я знаю, что не только вся жизнь, но ни один день, ни один час ее жизни не будут опечалены, разбиты.

— Однако, Юльця, пора одеваться. Скоро нам сходить. Поторопись! Когда-нибудь, через много лет, в нашей памяти искоркой промелькнет то, что сегодня здесь случилось, и мы помянем эту ночь как забытую сказку, как страстную мечту юности...

За окном расстилалась необъятная степь, зеленая, душистая, освеженная предутренней росой.

Мимо проносились однообразные, серые телеграфные столбы. Поезд бешено мчался, раскачиваясь и гремя всеми своими стальными членами.

Молодая женщина торопливо одевалась, прислушиваясь к звонкому голосу колес, которые настойчиво, упорно повторяли скороговоркой: кажется, прав!.. кажется, прав!.. кажется, прав!..

— Милый, я люблю тебя! Я люблю тебя в твоих творениях, я люблю тебя в твоих страстных речах, люблю музыку твоего голоса, блеск твоих глаз, твою походку, твой стройный стан... Все, все я люблю в тебе! Ты покорил мое сердце, наполнил думами о тебе мой ум, зажег во мне яркий светильник страстной любви, не замечая этого, не желая, не думая. И я пришла к тебе, незванная, нежданная, пришла, чтобы сказать тебе: я твоя!..

— Я девушка, и я пришла к тебе и говорю: возьми меня! Если моя страсть может зажечь в тебе такое-же чувство, моя любовь найти отклик в твоем сердце, если, впитав в себя мою маленькую восторженную душу, твоя великая душа узнает хотя одно новое ощущение, хоть один новый звук вольется в божественную симфонию твоего таланта, прибавится хоть одна капля огня к яркому пламени, что горит в твоей груди, то бери меня всю, без условий, без сомнений, без тревог... И я буду счастлива, став частицей тебя.

Он смотрел на нее с испугом и сожалением. Хотел что-то сказать, но она продолжала:

— Ты видишь, я не боюсь того, что будет потом! Я не боюсь мести маленьких сереньких людишек за мое слишком ярко-сияющее для них счастье!.. Не бойся-ж и ты за меня...

— Их глаза не привыкли к яркому солнцу. Они окутали себя пеленой густого тумана, боятся видеть, боятся чувствовать, жить. Они забыли что такое любовь! Они сделали так, чтобы самое слово любовь казалось среди них смешным, глупым или стыдным. Циничные, развратные, грязные, они не могут допустить в своей среде свободы прекраснейшего в мире чувства — любви... Когда всякая частица твоего существа, нервов, мозга, сердца, души полно этим чувством, поет ему свою песнь песней и желает слиться воедино с тем, кого любит, окунуться с ним в огненный водоворот, забыться в безбрежной безликой нирване, жить и не жить, чувствовать в себе титанические силы и быть безвольной, быть смелым и робким, дерзким деспотом и покорным рабом... Это — любовь, это — страсть!..

— Милый, любимый, ты видишь вон там в грязной, душной, туманной дали чуть мерцают ряды маленьких тусклых огоньков. Какие они жалкие, ничтожные, бессильные!.. Они не могут рассеять мрак, согреть окутывающий их холодный, липкий туман. Посмотри, как их много, как они однообразны, безжизненно спокойны... Это — люди!

— О, дозволь-же мне утонуть в твоем солнце и вместе с тобою слепить этих сов и филинов. Пусть они отвернутся от тебя и меня, пусть злобно шипят и хмурятся... Ты будешь велик в твоем одиночестве, и я, слуга и подруга твоя, буду внимать и славословить тебя...

— Возьми же меня свободную, чистую, смелую, поведи за собой в свой волшебный замок, и я помогу тебе открыть новые миры!..

Она стояла пред ним на коленях, держала в своих крохотных ручках его длинные нервные пальцы, смотрела на него детскими, лучисто-голубыми глазами снизу вверх, точно молясь и с уст ее сами собою рвались слова чувственного экстаза. Свободная, высокая девственная грудь подымалась часто, рассыпавшиеся волосы тяжелым золотым каскадом падали по гибкой спине и крутым бедрам до самого пола. И вся она — воплощение неземной молитвенной любви и земного чувственного желания, религиозной и физической страсти — вся она в эту минуту была так хороша, что ему не хотелось нарушить этой редкой картины, он боялся изменить ее позу, испортить дивное сочетание линий и красок. Он стоял пред нею в молчаливом восхищении, любуясь невиданным, неописуемым, единственным по красоте, зрелищем. И жуткое, сладостно-томительное чувство уже закрадывалось ему в душу...

А она видела только его восхищенные глаза, иссиня-черные, радостные и по своему объяснила себе его молчание и неподвижность. Трепеща и вздрагивая прижалась она всем телом к его ногам и стала покрывать его руки бесчисленными поцелуями.

Поза изменилась, картина разрушилась...

Два упругих, неподатливых шара обжигали его сквозь ткань платья, от рук по всему телу рассыпались острые искорки, щекочущие, возбуждающие.

Он еще боролся с собой. Хотел ей сказать, что он не имеет права связать ее жизнь со своею, что борьба с обыденщиной ни ему, ни ей не под силу, а одиночество, отчуждение немыслимы, и боялся говорить об этом и боролся с собою...

А уже стан его сам собою сгибался к ней. На минуту он зарылся всем лицом в ее шелковые пряди душистых волос, полною грудью втянул в себя их одурманивающий аромат... И вдруг порывистым движением поднял ее и понес...

— О будь, будь моею! Моим отдыхом, моим вдохновением, моим неземным счастием, моею земною богинею. С тобою я буду велик!.. И мы покорим мир, и он поклонится тебе, моей подруге, моей царице, ты будешь бессмертной и даруешь мне вечность!..

Высокий, сильный, стройный, он легко нес ее из комнаты в комнату, склонив близко к пылающему лицу свою курчавую голову, и страстным, грудным шепотом повторял ей то, что уже много раз говорил другим, и чему снова верил безотчетно, безвольно.

Он срывал с нее ее одежды и лобзал острыми поцелуями ее незнающее, молодое тело. И оба они, точно два хищных, разъяренных зверя, впивались друг в друга губами, пожирали глазами, ловили друг друга руками, всем телом, всем своим существом. И одна мысль, одно желание слило их воедино.

Через час она, бледная, истомленная, но все еще трепещущая, стыдливо прикрываясь тонким одеялом, лежала у него на груди и шептала безумные слова, впервые испытанной страсти, а он задумчивый и расслабленный привычным движением гладил ее разметавшиеся золотые локоны, молчал и думал.

Пред ним всплывала вся картина только что пережитого и ему хотелось остаться одному: яркое, сильное впечатление просилось на бумагу, он уже подбирал в уме слова и фразы и не слышал того, что она продолжала ему шептать...

И оба они уже не понимали друг друга, еще такие близкие и уже далекие друг другу...

И оба в глубине души уже чувствовали это и боялись оказаться неделикатными, нечуткими...

Ночь встает тихо, неслышно. Выползает из густой листвы деревьев, идет из окон домов, из под навесов, заборов, тянется от кустов буйно разросшейся сирени, из зеленой низкостриженной травы. Ночные тени, робкие, трепетные, стелются по низу, колышутся; серые сумерки дрожат, словно туман в морозный день...

Чудится, что усталая за день земля, обычно такая тесная, маленькая, раскинулась широко, раскрыла свое тело, дышит полною грудью. От усталого тела идет влажная тьма, окутывает землю дрожащим пушистым покровом, скрывает ее от дневной сутолоки и хлопотливых, мелких забот.

В маленьком скверике, что приютился на перекрестке тихих, пустынных улиц, я — один.

Сочится из земли ночной мрак, истомный, ароматный, щекочет нервы чуждыми дню желаниями, неясными, грéзовыми, и льются они в душу неуловимыми, смутными волнами.

И все вокруг становится смутным, грéзовым. Трава, деревья, кусты, даже железная решетка и каменный памятник, стоят зачарованные, расплываются, тускнеют и чутко внемлют прозрачным, хрустально-звонким голосам ночных теней. Кажется, что это уж не деревья, кусты, памятник, а лишь отражения их в громадном туманном зеркале...

Зеркало все тускнеет и тускнеет, и теряются в нем будничные очертания, изменяются в непривычные формы.

Ночь несет сказку, открывает волшебный ларец, наполняет мир фантастическими образами, волшебными звуками, невидимым движением.

И у меня в сердце дрожат новые, ночные струны; на смену холодному рассудку и твердой воле душу заполняют робкие надежды; такие пугливые днем мечты, растут, ширятся, крепнут... Тело напрягается в ленивой, зовущей истоме.

Я смотрю сквозь решетки сквера, вдоль призрачно-длинной улицы. Жду, когда появится на ней знакомый силуэт. Спокойно скольжу взглядом вдоль изсиня-черной линии домов и знаю, детски верю, что она приедет сюда, как раньше, как приходила часто... Мысль, сверлившая мне голову днем, теперь мне чужда и непонятна.

— Что из того,что она не пришла вчера, позавчера?... Как нелепо выводить заключения из ничего незначащих фактов!.. А вот сейчас она придет! Я жду ее спокойно, уверенно, и она придет! Мне хочется без конца повторять: придет, придет, придет, не может не прийти!.. Придет розовая, возбужденная с алыми губами и большими, детскими глазами, такими черными и блестящими, точно светящиеся угольки. Еще издали я скорей почувствую, чем увижу, ее радостную улыбку, трепет прекрасного молодого тела, легко стянута го легким кисейным платьем, медленно подымусь со скамьи, медленно пойду ей навстречу, и лишь непослушные глаза заискрятся радостным, зовущим огнем да руки протянутся в нетерпеливом ожидании...

— Она перебежит улицу, и без слов, без „здравствуй“ мы крепко-крепко обоймем друг друга. Лишь короткий, радостный не то смех, не то вздох вырвется одновременно у нас из груди и сразу-же замрет на слившихся в поцелуе устах... Потом я одной рукой обойму ее за талию, в другой сожму обе ее маленькие ручки, и мы медленно вернемся сюда, на „нашу“ скамью. Я молча буду смотреть на нее в ее светящиеся угольки, тени кустов сомкнутся вокруг нас густым непроницаемым кольцом, деревья вытянут свои широкие, черные ветви, темная ночь будет молчать своею чуткою, сторожкою тишиною, а я буду вслушиваться в мягкий, грудной голос, не слыша слов, едва улавливая их смысл...

Зачем мне их смысл? В ее глазах, в каждом ее невольном движении я вижу всю ее душу, все ее переживания. Но она такая болтушка. Не успокоится, пока не выговорит все, что накопилось в ней за день. Серьезные вопросы так пересыпет своими мелкими впечатлениями, так легко и неожиданно будет перескакивать с одного события на другое, что в конце-концов образуется одна сплошная неразбериха. А когда выговорится до конца, то прижмется ко мне теснее, обовьется руками вокруг шеи и скажет:

— Ну, а теперь я здесь, с тобою, и обо всем этом не хочу ни думать, ни слушать, ни говорить!..

И тон у нее будет такой, и так она будет зажимать мне рот, подставляя свои губы для поцелуев, точно это не она, а я все время говорил, и не она меня, а я заставлял ее думать, слушать и говорить о чем то, совершенно ей неинтересном и ненужном... А затем, уже совсем другим, испытующим и даже чуть дрогнувшим голосом, смотря мне прямо в глаза, спросит:

— Ты рад, что я пришла? Рад, да?..

Рад-ли я? Она это прочла уже в моих глазах, во всех тайниках моей души, в трепете холодных рук и, не ожидая ответа, порывисто прижимается к моей груди, и снова короткий, радостный не то смех, не то стон, замирает в долгом-долгом, беззвучном, сумасшедшем поцелуе...

Смолкнет сердце, перестанет дышать грудь, и будет лишь одно желание: еще долго-долго, без конца сидеть так, слившись в поцелуе, без дум, без мыслей, без слов!

Потом мы заговорим оба; заговорим о том, что всегда висит над нами тяжелой угрозой, о чем не хочется, а приходится говорить каждый раз. Словно синие тени, на ее глаза упадут длинные ресницы, голос станет глуше, еще более грудным и грустным, и еще слышнее станет ее мягкое малороссийское произношение.

Улица утонула в ночи! Исчезли кусты, деревья, дорожки, не маячит больше в сторонке мраморный бюст глупого памятника; надвинулись, окружили меня черные бесформенные тени!..

Откуда-то льются хмельные, влажные ароматы, заволакивают сознание...

И чудится уже, что, неведомо как, перенесся я на далекую Украину, в глухую, старую усадьбу, в столетний, таинственный парк, всегда что-то скрывающий, о чем-то вечно перешептывающийся. В парке темно и жутко; бродят тени несбывшихся мечтаний, и сама собою просится в душу какая-то полузабытая малороссийская мелодия; одна из тех бесхитростных народных песен, что без конца переливаются на двух-трех нотах, двух трех несложных пассажах; льется длинною тихострунною лентою, будит в душе невидимые слезы, неслышную безмолвную грусть... Вспоминаются постепенно и слова той песни.

Доносятся-ли это издалека, неясные, полузадушенные, грустные звуки, сам-ли это я так тихо напеваю, или это кто-то другой, далекий, незнакомый напел когда-то во тьме ночи мне эту песню, и теперь она сама собою звучит в моей душе.

— Больно сжалась грудь и как-то странно дрогнуло сердце. Тоскою звучит: „выйди дивчина, выйди рыбчина“... и

— „Выйди“.. Иди-же, приди! Я жду, я еще верю, что ты придешь, не можешь не прийти!.,

Новое чувство растет в груди. Крикнуть хочется на весь мир, всколыхнуть звуком вековые дубы, прорвать тяжелую душную тьму...

Не идет!.. Не может прийти!

Горячей кровью своего тела, мукой своей обвил-бы, окутал ее, вихрем унес-бы жданную, любимую, что вот уже который день не идет ко мне. Выкрикнул-бы из души свое необъятное желание, непомерную, нечеловеческую жажду увидеть ее, прикоснуться к ней! До утра миловал-бы и тешил ее, а с первым солнечным лучом растворился-бы с нею в одном запахе цветка, в рассветном тумане, в любовном шепоте старого парка... Утонул-бы в извечно прекрасной природе!

Словно удары похоронного колокола, словно стук мерзлой земли о гробовую доску, звучат слова безнадежно просто, отчетливо, неотразимо.

— „Нелюбый“... В одном слове — ужас!.. Рада-бы прийти, да нелюбимый, нежеланный лежит рядом не пускает, следит, стережет свою пленницу... Как подстреленное, трепещет ее сердечко, щемит, рыдает, на волю просится.

В мыслях она здесь, со мною, — не сковать нелюбому думу цепями, не заневолить мечты и законному владыке... Но тело страдает безмерно!

Горит мозг, тяжко давит на череп что-то большое, тяжелое, непереносно страдает душа, не хватает воздуха груди.

И хочется ей, как горькой неутешной вдове, что сразу потеряла все, что ей было мило и дорого, стоящей над холодными трупами любимого мужа и детей своих, страшно, дико завыть, нечеловечески, чтобы дрогнули камни, чтобы сама могила отступила от нее в ужасе и вернула жизни красу и усладу ее!.. И мечется она в безумном желании, бьется головой о стены, рвет на себе волосы, терзает сама себя. Но не порвать цепей ее слабым рукам, не разбить тюрьмы терзаниями, не уйти ей от нелюбого. Она — раба его!..

И нет у меня силы, нет у меня власти, чтобы вырвать ее. Разобьется вопль о крепкие камни, нелепо смешно прозвучат слова протеста и отчаяния.

Заливает грудь ледяная волна. Тупая покорность непреложному парализует волю. Еще хочется что-то сообразить, сказать, придумать надежду; но в бешеном, горячем вихре уже нет силы: тают мысли, исчезают слова, гибнут планы, и одно только безнадежное, могильное слово горит огненно-ярко в тяжелом, опустошенном мозгу:

— Конец!.. Конец, конец!..

Неожиданно, словно раскат грома в ясный день, откуда-то из глубины вырывается нечеловеческий вопль:

— Не хочу! Не хочу, чтобы был конец!.. Не хочу!

Кажется, все нервы, вся воля, все чувства слились в одном последнем непомерном напряжении... Почему-же этот вопль, этот последний протест прозвучал так жалко, призрачно, словно ночной стон кандальника?

Нет больше силы бороться!

— Конец, конец, конец — снова и снова шепчут бескровные, мертвые губы...

Непоколебимо право господина! Крепко скручены тело и душа женщины... Бесправие, как багровый туман, тысячелетия окутывает ее...

Безнадежно опускаются руки, на земь падают тяжелые, жгучие слезы.

Неси коник, неси милый, лети вихрем, прочь отсюда, далеко-далеко, как можно дальше... от людей, их прав и законов!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я оглянулся и осмотрелся по сторонам.

Ночь-ли поредела, глаза-ли мои стали зорче, но я ясно различил вокруг себя клумбы, дорожки, кусты, деревья, и прямо пред собою лицо мраморного бюста, такого солидного, сурового, прочно стоящего на своем каменном пьедестале...

Скрытая улыбка дрожала на его недвижных устах.

Не он-ли в ночной тьме спел мне знакомую песню безнадежной тоски и отчаяния?..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Истомный, ароматный мрак сочился из земли.

В маленьком скверике, на перекрестке черных, бездонных улиц, я — один!

Любка прислушивалась, морщила лоб, подпирала щеку рукой, как делают взрослые, когда задумываются, а ее большие голубые глаза смотрели с грустным недоумением.

Мама обещала прийти пораньше и принести очень вкусные вещи, главное — сладкий ситник с изюмом... Любка может съесть его сколько угодно... Она сначала вынимает весь изюм, съедает душистую, податливую белую массу хлеба, а потом уже ест долго, со смаком, распухшие изюминки. Только такой ситник слишком дорог, и бывает у них тогда, когда маме „пофартит“. Мама приносит его рано утром с Невского, и Любка ест хлеб в кровати, горячим. Пока мама успеет умыться и подогреть себе чай, она почти все съедает. Мама за это не сердится. Она приходит усталая и торопится лечь спать.

Сегодня праздник; мама ушла пораньше и обещала прийти вместе поужинать. Только бы не пришли с нею ее подруги или какой-нибудь мужчина. В последнее время Любка стала часто задумываться и многого не понимает. Давно уже она собирается порасспросить маму, да все чего то стесняется. Но сегодня за ужином она узнает все, что ее интересует!..

Мысль об ужине напомнила Любке, что она уже давно голодна. Стала прислушиваться... За стеной хлопнула калитка.

— Мама идет! — инстинктивно почувствовала Любка и повеселела. Бледное лицо покрылось краской, голубые глаза заблестели, ручонки быстро оправили платьице и бантик на волосах. На лестнице раздавались уже знакомые голоса. Любка побежала навстречу. Но слова мамы остановили ее. Она чуть не заплакала: мама вела к себе мужчину.

— Осторожней: здесь ступеньки... Да, ну вас, перестаньте... Успеете еще!..

Мама вошла, не глядя на Любку, и придержала дверь, чтобы посветить, шедшему за нею, высокому седому старику.

Он вошел грузно, тяжело, остановился посреди комнаты, не снимая мокрого картуза, и комната сразу стала меньше и ниже. И мама перед ним показалась Любке совсем маленькой, слабой и жалкой. От старика шел крепкий, винный запах, смешанный с запахом дождя. И Любке стало жалко маму, что она сейчас пойдет с ним спать за перегородку, и обидно за себя, что не удастся порасспросить маму. Мысль же о том, что ужин откладывается на неопределенное время, вызывала особо острое ощущение голода.

Любка смотрела, как мама быстро скидывала калоши, жакетку и шапочку, и ей хотелось плакать. Но она не смела: этого не любят приходящие к маме мужчины, ругают за это их обоих, и она стояла молча, поодаль, вытянувшись и улыбаясь деланной, не детской улыбкой.

Седой старик огляделся, встряхнул с себя капли дождя и уставился на маму.

— Куда идти?.. Веди: некогда мне прохлаждаться...

Мама приоткрыла дверь в свою маленькую спальную с большой деревянной кроватью, сундуком и платьем по стенам.

— Сюда пожалуйте. Дайте вашу шубу...

Мама хотела помочь старику раздеться, но он отстранил ее, подошел к открытым дверям перегородки и должен был нагнуться, чтобы посмотреть внутрь.

— Здесь? А как же эта? Дочь твоя, что ли?

— Дочь. Она в столовой посидит. Она не будет мешать.

— Наговорила: столовая, спальная... Квартира то же!.. Да, ведь, это одна комната. Перегородка тоньше бумаги, и до потолка не доходит.

Старик свободно достал до карниза перегородки и слегка потряс ее.

— Нет уж, ты девочку куда-нибудь убери, а то не останусь. Не могу при ней...

— Ну вас, идите. Какое вам дело...

Старик вдруг рассердился и начал кричать.

— Ах ты, сволочь, паскуда! Дома ребенок сидит, а ты к себе гостей водишь?! Гляди, смотрит то как, — все понимает...

— Я же просила вас пойти в гостиницу. Сами не захотели. Да вы о Любке не думайте, она маленькая. Посидит тихо, будто ее нет. Она привыкла. Вы ей на конфеты оставите. Идемте...

Мама распахнула шубу, прижалась к старику своим худеньким телом и попробовала потянуть его за собой в спальную. Старик уперся, сильно толкнул маму в грудь и совсем рассердился.

— Отправь девчонку, говорю тебе, а то не останусь... В тюрьму тебя за это, мерзавку. Тоже, матерью называешься... Шлюха! Отправь сейчас!

— Да куда я ее на дождь погоню? У нее пальтишка нет, а она у меня слабенькая, кашляет... Бросьте куражиться. Сами говорили: некогда, так идемте скорей.

Мама поднялась на цыпочки, обвила шею старика руками и громко поцеловала его в губы.

— Уйди!..

Старик заругался нехорошими словами и так сильно отбросил маму от себя, что она стукнулась о косяк дверей. Перегородка затряслась и затрещала.

Любке хотелось подскочить к этому большому, сильному мужчине, который за мамины поцелуи и ласки бьет ее и ругает нехорошими словами, вцепиться ему в бороду и царапать его лицо, как это сделала Фенька своему гостю. Всем своим маленьким сердечком она ненавидела его, любила маму и жалела ее. Но она знала, что ничего не смеет сделать старику и стояла насупившись, сжав кулачонки, а на ее лице блуждала все та же не детская, деланная улыбка.

— Отправь ее из комнаты!..

— Не могу-же я ее на дождь выгнать. Поедемте в гостиницу... Я сейчас оденусь. Поедем!..

Мама одной рукой удерживала старика, а другой спешно надевала шапочку. Она упрашивала его; голос ее дрожал и срывался. Ноги никак не могли попасть в калоши.

— Никуда не поеду. Не хочу... Пусти, нечистая сила!

Старик вырвал свою руку, быстро вышел из комнаты, хлопнул дверью и слышно было, как он плевался и ворчал, подымаясь по лестнице.

Мама опустилась на стул и закрыла лицо руками. Шапочка ее сбилась на бок, плечи вздрагивали. Сверху неслись звуки рояля...

Любка не выдержала и заплакала.

— Мама перестань... Не надо, не плачь... Я не хочу ужинать...

Высоко поднялись в небо стройные, ажурные дома большого города... Сотни зеркальных, блестящих стекол вплетены в гирлянды карнизов и узорные решетки балконов. Гармонично связаны меж собой лепные барельефы с колонками и трубами, и изысканно замысловат рисунок фасадов...

Внутри дома разделены на маленькие ящички-ячейки, заботливо приспособленные для создания, без труда, простого, несложного уюта, маленького комфорта со всеми удобствами, к которым привык и с которыми так сильно сжился современный городской житель. Стали они двумя длинными рядами по сторонам узкой, прямой улички, и, если смотреть сверху, из окон мансард, то кажется, что внизу, стесненный отвесными скалами, катится шумный поток.

Над головою еще светлое, закатное небо, а на дне этой узкой пропасти уже совсем темно...

Быстро темнеет внизу, и тьма еще более сгущается от маленьких огоньков, что один за другим вспыхивают в ней. Белые, мутно-красные, золотисто-желтые, точно призраки...

Жутко, а тянет смотреть вниз; так приятно прислушиваться к разноголосому шуму, издали сливаться с этой спешной, суматошной, скрытой от глаз жизнью...

Маленькая девочка, — худенький семилетний ребенок, не по годам серьезный и вдумчивый, — перегнулась через подоконник прорезанного в крыше окна и большими, широко открытыми голубыми глазами всматривается в уличное движение.

Вот мелькнула знакомая фигура; глаза девочки зажигаются радостью, ножки начинают болтаться в воздухе, точно торопятся кому-то навстречу, а ручки крепче впиваются в край подоконника... Увы, это лишь показалось ей! В яркой полосе света, что собралась на тротуаре около дверей маленького ресторанчика знакомая фигура сразу превращается в совершенно чужую, незнакомую, и мгновенно тухнут большие голубые глаза, беспомощно свисают худенькие, стройные ноги, медленно разжимаются маленькие кулачки... Тихий, чуть слышный вздох вылетает из согнутой, узенькой грудки...

— Лелька!..

Позади девочки раздался знакомый, немного хриплый голос, и пара сильных рук приподняла ее и поставила на пол.

— Ты чего перевесилась? Вылететь хочешь? И вылетишь когда-нибудь к черту, пропадешь ни за понюшку табаку... Долго ли до греха? Эх, ты...

Лельке очень неприятно, что ее застали врасплох,

— Еще мамке нажалится, — тогда влетит, — смущенно подумала она и заискивающе заглянула в лицо пришедшей маминой подруги, живущей на той-же мансарде, через одну дверь от них.

Пришедшая была краснощекой, полногрудой девушкой, лет 17-ти, с подведенными глазами и губами, в кокетливом с кружевцами ситцевом платьице, плотно обтягивавшем ее упругие, налитые бедра и крепкие ноги. На голове девушки была надета светлая соломенная шляпа, украшенная целой гирляндой зелени и крупных, свисавших вниз, черных вишен. По бокам шляпы ярко блестели, несмотря на сумерки, хрустальные головки двух длинных булавок, а из-под юбки виднелись узкие лакированные туфли с блестящими пряжками. Часто видела ее Лелька в этом наряде, и каждый раз не могла удержаться от восторга: подолгу разглядывала, ощупывала и шумно расхваливала. Но сейчас она стояла тихо, боясь, чтобы пришедшая, не ожидая мамки, не надавала ей шлепков собственною властью „на задаток“, как говорила она в таких случаях. Сегодня „на задаток“ можно было получить особенно легко и много: Лелька знала это по бегавшим серо-зеленым глазам девушки и по слишком сильному запаху очень крепких духов, которыми девушка обливалась особенно обильно лишь в тех случаях, когда старалась заглушить противный запах водочного перегара, „на похмелье“...

— Где мамка?

— Ушла... давно уже: обещала к обеду прийти, принести чего-нибудь.

— Прошка был?

— Заходил утречком: злой, грозился... тоже голодный! А мамка третий день уже ничего не приносит...

— Загуляла? Куда у людей совесть девается?.. Вторую неделю должна мне 5 рублей, не отдает, а туда же гуляет — барыня!.. Дурак Прошка — не учит!.. Эх, ты...

— Мамка не гуляла! Те дни даром ходила. А вчерась напоили ее пьяною; повезли к себе двое фабричных, всю ночь гуляли, а когда она денег попросила, побили и выбросили; еще кошелек отняли: у нее рубль мелочи был... От самой заставы домой пешком шла... Пришла трепанная, голодная, плакала, — у Лельки задрожал голосок и на глазах показались слезинки, — только что отдохнуть собралась, легла спать, а тут Порфирий Григорьевич пришли... Обещался в кровь избить, если к ночи не заработает... Ну мама оделась и пошла... Надо бы ей уже домой быть, да вот беда — все нету. Не случилось-ли чего опять?..

— Случилось! У вас все случаи... Холеры на вас нет! — прохрипела совсем зло девушка, повернулась к зеркалу, что в старой золоченой раме висело над пузатым комодом, вгляделась в него, взяла с комода помаду, подвела себе губы, еще раз внимательно оглядела свою фигуру и, видимо, оставшись довольна собою, пошла к дверям, улыбаясь и раскачивая бедрами, которые, как два больших полушария, во время ходьбы выступали то одно, то другое, слегка подымая и морща легкую материю юбки. Голову она откидывала назад и вздрагивала слабо стянутым бюстом.

— Скажешь мамке, что я заходила за деньгами, хотела себе чулки купить! Из-за нее в дырявых хожу, чума вас заешь! Срам с гостем остаться. Смотри!.. И девушка, повернувшись к окну, подняла высоко юбку, обнажив толстые, сильные ноги, обтянутые в ажурные, тонкие чулки. На самом верху, под пряжками подвязок, чулки, действительно, были порваны в нескольких местах, и куски белого упитанного тела выпирали наружу. Девушка ткнула пальцем в эти белые пятна, выпрямилась, оправила юбку и, уходя, выругалась:

— Эх, ты!.. Сволочи...

Лелька облегченно вздохнула и подумала: „Ишь злющая какая сегодня... Она, вот, голодной не будет сидеть и в обиду себя не даст.. Не такая, как мама: все с господами! К ней даже офицеры ездят“.

Лелька вспомнила, как на прошлой неделе, по просьбе этой девушки, она бегала покупать вино и конфеты, и когда принесла покупку к ней в комнату, то увидела у нее важного офицера. Солнце играло у него на эполетах и золотых пуговицах расстёгнутого кителя, а на гвоздике, около дверей, висела настоящая, большая шашка. Офицер сидел рядом с девушкой на мягком диванчике, перед круглым столом; одной рукой притянул ее к себе, а другой гладил по круглым плечам и груди. При входе Лельки они не изменили позы; офицер посмотрел на нее внимательно и спросил, чья она?

— Девица тут рядом... Не хочет в воспитательный отдать! Добро бы еще зарабатывала много, а то с приказчиками ходит, — много не заработаешь!.. На Разъезжей гуляет.

Офицер наклонился к ней и прошептал что-то на ухо, искоса поглядывая на Лельку. От этого взгляда Лельке вдруг стало не по себе: не то приятно, не то совестно. Она невольно оправила на себе платьице и зарумянилась.

— Ишь, змееныш, понимает, что о ней говорят!.. Нет, уж эти глупости оставь: мать ее мне глаза выцарапает, в полицию пойдет, — она такая!.. Она из нее принцессу хочет сделать. Знаем мы этих принцесс... Ха-ха-ха!.. Ты чего стоишь, зеньки вылупила? — обрушилась она вдруг на Лельку, — чего не видела? Проваливай!..

Лелька выбежала из комнаты, но услышала, что ее зовут, вернулась и остановилась у двери.

— Иди, иди, не бойся: господин офицер хочет тебе подарок сделать. Да иди же, не укусит... Эх, ты!.. Принцесса-недотрога...

Лелька не понимала, почему девушка называет ее „принцессой-недотрогой?“ Она такая самая, только маленькая еще!.. Ей было очень приятно, что такой важный офицер притянул ее к себе, погладил по лицу, по волосам, ласково похлопал по спине и даже слегка сжал ее своей большой ладонью. Потом он дал ей две шоколадки и 20 копеек „на ленточку“. Лелька с любопытством рассматривала то его узорный эполет, то широко открытую белую грудь, поросшую курчавыми черными волосами. Ей очень хотелось потрогать руками и эполеты и курчавые волосики, хотелось заговорить с ним, но она почему-то сробела и так и ушла из комнаты, не открыв рта.

— Славный дичек! Голубоглазая... Ну, иди, иди; подрастешь, вот такая будешь, тогда поговорим, — он снова потрепал ее по щеке и, обернувшись к своей соседке, которая за это время успела уже открыть вино и разлить его в стаканы, порывистым движением обнял девушку и крепко прижался своей мохнатой грудью к ее высокой, заколыхавшейся груди. Выходя из комнаты, Лелька слышала громкие поцелуи, возню, веселый смех и ей не хотелось уходить; она надеялась, что ее снова позовут зачем-нибудь, и она долго еще стояла у дверей и прислушивалась .. Мамки в это время не было дома, у них было пусто и скучно, а здесь весело, светло и радостно...

Размечталася Лелька.

Вот если-бы мамке удалось подцепить такого офицера! Она-бы уже с ним заговорила... Спросила-бы его, как он живет, кто ему дает так много денег? Имеет-ли право Прошка бить наручником и требовать у мамки деньги?.. Мамка, когда одна, говорит, что он не имеет права... А может быть, офицер взял-бы их с собою...

Размечталась Лелька, и одна возможность соблазнительнее другой, одно желание сильнее другого заполняют ее головку, рисуют ей заманчивые, красочные картины. Она не замечает, что в комнате уже совсем стемнело, что в открытое окно, вместе с ночною прохладою, заглянул серебряный полумесяц и положил посреди пола и на краешек высоко взбитой, широкой кровати, свой мертвенно-бледный свет... Очнулась она только тогда, когда громко хлопнула входная дверь из коридора в переднюю, раздался топот ног, чирканье спички и чье то тяжелое, прерывистое дыхание.

Лелька поразилась метаморфозе, происшедшей в комнате, но ей некогда было задумываться над этим. Быстро метнулась она в угол, где на умывальничке стояла лампа, и торопливо стала зажигать ее...

Пришедшие чего-то замешкались в передней, и Лельке удалось во-время поставить горящую лампу на обеденный стол у окна... Впереди шла мамка, — высокая худая женщина, в простеньком платьице, в круглой, почти мужской соломенной шляпе, с бантом на боку, — и держала в руках несколько маленьких свертков.

За мамкой следом шел молодой еще мужчина, в черном пиджачном костюме, в картузе, какие обыкновенно носят приказчики Сенного рынка. Из карманов у него выглядывали головки двух пивных бутылок.

— Садитесь, — указала мамка на потертое от времени, засаленное кресло, — я сейчас приготовлю все! Лелька, достань штопор и стаканы.

И на ходу, быстро скинув шляпку, женщина наклонилась к маленькому белого дерева шкафчику и стала доставать оттуда тарелки, ножи и вилки.

— Поправилась уже, — подумала Лелька о том, что мамка, очевидно, уж опохмелилась, и закусила, так как выглядит бодрее, чем утром. — Пофартило ей сегодня... Видно, второй уже!

Она подала стаканы и штопор и следила за тем, как гость методично откупорил обе бутылки пива, налил в стаканы, прихлебнул из одного и уселся поудобнее в кресле. Около него села мамка, а по другую сторону себя усадила на деревянном табурете Лельку. Разложив принесенные с собою закуски но тарелкам и нарезав пеклеванный хлеб на ломтики, она сначала предложила все это гостю, а когда он взял себе на ломтике хлеба пару сардинок, положила, понемногу всего и на тарелку Лельке.

— Ешь скорее и иди спать в переднюю, — проговорила она почти сурово, но украдкой приласкала девочку рукою, оправляя на ней ленточку и платье. И Лелька поняла маму, ответила ей одним безмолвным благодарным взглядом и быстро принялась уписывать за обе щеки вкусные яства.

— Обстановка семейная! Сочады и домочадцы, хе-хе, совсем по хорошему... — тенорком засмеялся гость и, бросив взгляд на Лельку, спросил:

— Твоя? Красивая девчонка. Ну-с, так выпьем за ее здоровье по стаканчику холодненького... Высоконько ты забралася, но подле окошечка здесь хорошо... Это — килька? Под пиво закуска — первый сорт. Жаль, полбутылочки не прихватили: очень уж солидная закуска-с. Нет, ты уж пей до дна, поддерживай компанию! А то одному скучно. Предложи пивка и барышне: от него полнеют, а она у тебя щупленькая...

— Нет, лучше не надо! Или уж разве самую маленькую капельку. Выпей, Лелька, да доедай скорее! Спать тебе пора...

Мамка с гостем закурили папироски и медленно прихлебывали пиво.

Одна рука гостя, точно случайно, лежала у мамки на ноге, и мамка поверх нее положила свою руку. Лелька видела, что гость „церемонится“, потому-что она в комнате, и не желая мешать, торопилась поскорее доесть. Затем встала, быстро перекрестилась на темный угол, поцеловала свободную руку матери и пошла к дверям. Из передней, уже укладывая на обычное место свой маленький, тощий тюфячок, она крикнула:

— Мамка, Соня приходила. Наказывала сказать...

— Хорошо, сейчас... Это подруга одна. Я сейчас! — И она вышла в переднюю. Сквозь тонкие, словно бумажные, двери слышен был почти каждый звук, каждый малейший шорох, а потому Лелька совсем тихо, на ухо, передала мамке слова Сони, а потом еще тише, едва шевеля губами, спросила:

— Если Порфирий Григорьевич придет, сказать, чтобы утречком пришел?

— Нет, пусть в „Венеции“ подождет: этот скоро уйдет, — кивнула она головой на комнату, где гость тянул пиво. — Ну, спи, детка, Христос с тобою! Когда он уйдет, я тебя разбужу, — пойдешь, ляжешь на кровати. И четко, троекратно перекрестив девочку, она беззвучно поцеловала ее и быстро пошла в комнату.

Лелька лежала не шевелясь. Она отчетливо слышала все, что делается в комнате. Она зажмурила глаза и по звукам свободно ориентировалась во всем, что там делается, и скорее инстинктом, чем умом, понимала все это так же просто и естественно, как и то, почему мамка поцеловала ее беззвучно, а с гостем целуется преувеличенно громко, с ней говорила почти сурово, а с ним нежным, почти заискивающим голосом. Ведь, это так нормально: в присутствии человека, дающего заработок, мамка должна держаться с нею иначе, чем тогда, когда никого нет. Знала и понимала все Лелька так давно, что совершенно не интересовалась тем, что делается в той комнате: слишком нормальные, обычные и простые вещи творились там. Мысли ее были далеко, рисовали ей то определенные, яркие картины, то маячили туманными, бледными пятнами, загадочными и влекущими. Недаром Соня называла ее „принцессой“, мамка — гимназисткой, а Прошка ежедневно задавал ей один и тот-же вопрос: „надумала уже, куда земля девается, когда палку всунешь? Думай, думай, — учителькой будешь!“ И он заливался своим крепким, раскатистым смехом.

Действительно, Лелька была очень молчалива и всегда задумчива. И думы ее были неуловимы, мечты разнообразны и смутны, как облака в небе, в которое так любила она часами заглядывать из своего высокого окошка. Плывут они в бездонной глубине синего океана, в прозрачной лазури, тают, преображаются, а то вдруг остановятся на одном месте, долго стоят неподвижные и потом вдруг понесутся, заторопятся!..

Будничная жизнь Лельки была так проста и несложна, что редко опа фигурировала в ее мечтах, зато был бесконечно разнообразен ее сказочный мир грез, и не мудрено, что на все вопросы окружающих, рассказать, о чем она думает, — она очень часто, при всем желании, сделать этого не могла.

И сейчас она унеслась в своих мечтах далеко от окружающей ее жизни, грезы окутали ее маленькую головку сладкими, нежными видениями. Только где-то в глубине сознания, помимо ее воли, воспринимаемые слухом, машинально отмечались незначительные, банальные явления, маленькие факты будничной жизни ее мамы: привычные звуки рождали привычные понятия, и они, как-то не задевая ее мечтаний, сами собою укладывались в мозгу в определенные картины...

Сегодня, к счастью, неслышно брани, грубых окриков и ссор. Своим особо развитым пониманием, Лелька проникает в настроение мамки, и знает, что мамка ее довольна своим сегодняшним клиентом, так довольна, как только может быть доволен рабочий, когда после долгих и тщетных поисков работы, наконец, находит ее и при том на хороших условиях, о каких уже и не мечтал, и у хозяина, который является скорее другом и товарищем своих рабочих, чем грозным работодателем. Лелькина маленькая жизнь так тесно связана с жизнью мамки, что мамкина радость — ее радость, мамкино горе — ее горе. И сейчас Лелька блаженно улыбается в своем темном углу, и мечты ее, которые так изменчивы и так хитро переплетаются с действительностью, становятся такими отчетливыми, близкими, что, кажется, протянуть только руку — и красивая, радостная греза осуществится.

Лелька видит себя уже „большой“. — „Вырастешь, станешь вот такая, тогда поговорим“, — вспоминается ей в сотый раз фраза Сонькиного офицера... Ну, вот, она уже и выросла! У нее своя большая красивая комната. В комнате светло, нарядно, богато, но наряднее, богаче, красивее всего, что есть в комнате, это она сама — Лелька! На ней кружева, ленты и масса цветов, от которых идет такой сильный, одуряющий аромат.

Она вернулась с какого-то веселого бала, очень шумного, яркого; небрежными движениями она развязывает ленты, сбрасывает цветы...

С нею офицер, не Сонькин, а еще лучше, еще красивее, в блестящих латах, в золотой каске, с длинной блестящей шашкой на золотом ремне. Он целует ее, и Лелька ежится, сворачивается комочком, как котенок, прижимается к его широкой груди и шепчет ему на ухо: „Милый, милый, хороший, самый лучший, самый красивый“...

Остро, до полной физической иллюзии переживает Лелька, так хорошо известный ей физиологический акт. Она хорошо знает, что этот акт может быть либо простым трудом, профессиональною обязанностью женщины определенных занятий, либо высшим физическим наслаждением, когда забывается самое тяжелое горе, незаслуженные обиды, голод, долг, все-все... И она безумно наслаждается в объятиях красавца, силача офицера. В тоже время она также безумно, всею душою радуется, чувствуя свою страшную власть над ним в данный момент, а еще больше потому, что из многих женщин, которые сегодня хотели его и звали к себе, он выбрал ее, предпочел всем остальным, и сейчас, несомненно, все они, отвергнутые им, завидуют ей, и впредь, если она сумеет удержать около себя этого красавца надолго, будут относиться к ней с той особой почтительностью, с тем уважением, с каким относятся простые, бедные люди к человеку, обладающему какой-либо большой, редкой ценностью, все равно материальной или духовной... А еще глубже, где-то совсем далеко, едва уловимо, но все же вполне внятно, звучит еще один весело-радостный подголосочек: словно около большого костра вспыхивают с сухим потрескиванием маленькие искорки, — рассудок, практический ум человека, живущего своим трудом, человека самостоятельно создающего свое благополучие, всегда рискующего быть побежденным в борьбе за существование, тяжело завоевывающего себе блага и положение в жизни, ум тихонько, но не крадучись, не воровски, а уверенно и радостно подсчитывал ту пользу, те выгоды, которые она может извлечь из своей связи с этим богатым офицером...

Ряд звуков в соседней комнате оборвался, затих, сменился новыми. Лелька насторожилась.

— Сейчас мамка придет сюда, — подумала Лелька и осторожно приняла более спокойную позу глубоко спящего человека.

Действительно, почти тотчас-же в переднюю вошла мамка, оставив за собою щелочку незапертой двери...

Привыкшие к темноте глаза Лельки, сквозь опущенные ресницы, видели все совершенно отчетливо.

Она рассматривала мамку, ее длинные, белые, еще молодые ноги, худые руки, костлявые плечи, и небольшие, но свисающие груди; видела на ее теле темные пятна синяков, — следы старых и новых побоев, а думала о том, что через несколько минут гость уйдет; мамка, как всегда, деловито пересчитает деньги, положит их в кошелек, кошелек сунет под матрац, а затем пойдет сюда и, горячо и громко целуя ее, и приговаривая ласковые слова, возьмет на руки и отнесет к себе на кровать...

Лелька сделает вид, что только что проснулась от ее поцелуев, будет жмуриться на свет лампы, закутается в большое мамкино одеяло и вытянется во всю длину.

Лелька улыбается тихо, одними уголками рта: она уже заранее чувствует, как приятно будет ей зарыться в мягкий тюфяк, покрытый чистой, хотя и смятой уже, простыней, но зато так хорошо согретой, и еще пахнущей разгоряченными телами.

Лелька счастлива! Ей смутно кажется, что уже начинают сбываться ее радостные грезы... Счастье, несомненно, начинает им улыбаться: гость уславливается с мамкой, по каким дням он будет заходить к ней. А такого спокойного, нетребовательного и щедрого гостя „примарьяжить“ к себе надолго, — это настоящее большое счастье, „фарт“!..

По голосу, по движениям, по тому, как мамка выпроваживает гостя, видно, что она тоже верит в поворот их жизни к лучшему, что у нее появилась надежда, и она рада и счастлива заранее... Она, вероятно, рисует себе в перспективе возможность чрез посредство этого хорошего, выгодного гостя приобрести солидную постоянную клиентуру, которая даст ей спокойную, сытую жизнь. Ведь, это так возможно, так достижимо: за примерами ей недалеко ходить! Повезет он ее в „Крестовский“ или „Зоологический“, познакомит со своими товарищами, рекомендует с лучшей стороны... и заживет она с Лелькой беспечно...

И уже на пороге в коридор, тихонько целуя гостя, в последний раз, мамка ласково, так искренно-искренно, приговаривает:

— Да, да, я буду ждать тебя у себя дома... А теперь иди, иди, милый, к себе: уже поздно, ты выпил, а завтра тебе на работу надо раненько поспеть. Иди же, иди! Только, смотри, прямо домой...

Сейчас мамка перенесет ее и уйдет в „Венецию“...

Лелька знает, что сегодня Прошка не будет бить мамку и засыпает спокойно, в сладких грезах и думах о будущем...

Стояли последние чудные дни. Ночи были теплые, тихие, так похожие на весенние ночи, полные особой бодрости, сладостных желаний и нервного подъема. Но что-то неуловимое носилось в воздухе и отличало их от весенних ночей; чувствовалось увядание, разрушение красоты и силы, чувствовались последние, усталые ласки, прощальные...

И люди, городские, суетливые, озабоченные, далекие природе и не ведающие времен года, — невольно, безотчетно, проникались разлитыми в воздухе настроениями и чувствами, становились сентиментальнее и искреннее. Была потребность быть с кем-нибудь, с кем угодно, только-бы не одному, чтобы не поддаться беспричинной грусти, щемящей тоске. Не сиделось в комнате, не работалось, тянуло на улицу.

И охватившее всех настроение сказывалось в необычайном многолюдстве на всех бульварах и в садах. Особенно же много публики было на бульваре S-t Michél, этом своеобразном, разноязычном, разноплеменном центре Латинскаго квартала. С полудня и до глубокой ночи бесконечные человеческие ручьи текли вверх и вниз по его тротуарам, расплывались по верандам многочисленных ресторанов и „Cafés“ и снова волнами выкатывалась на улицу. Когда же рестораны, за поздним ночным временем, закрывались и бульвар быстро погружался в необычную темноту, люди посолиднее расходились по домам, закутившие компании перебирались в другие части города, где в это время начиналось угарное веселье ночных кабачков, а большая часть публики сходилась в веселую, оживленную толпу пред широко раскрытыми дверями знаменитой булочной. Это единственное в своем роде заведение, ничем по внешнему виду не отличающееся от всех других булочных квартала, замечательно тем, что с момента своего возникновения, — а это было много, много лет назад, — оно еще ни одного раза, ни под каким предлогом не закрывало своих гостеприимных дверей.

Зимою и летом, днем и ночью, в праздник и будни щелкает кассовая машинка Санмишельской булочной. Горячие булочки, сандвичи, пирожные, а в задней комнате ее и спиртные напитки, — всегда к услугам желающих. И сама собою сложилась у аборигенов Латинского квартала привычка: когда все вокруг погружается в сон, заглянуть в булочную, поглядеть, что там делается. И сама собою установилась у дверей ее „ночная биржа“, — это также совершенно исключительное, чуть-ли не единственное в мире явление!

Все, оставшиеся к этому времени свободными женщины улицы и ресторанов, собираются сюда. Их присутствие придает особую окраску и настроение всей толпе. И в три часа ночи здесь шумно, весело, ведутся непринужденные разговоры, раздается беспрерывный смех, словно во время карнавала.

Молоденькие, стройные, изящные студенческие „petites-fémmes“ и давно уже утратившие свой возраст, нарядные, нарумяненные St-Michél’ские гетеры  держат себя запросто, обращаются к мужчинам с предложением своих услуг не назойливо, не цинично, а скорее просто по-товарищески, словно дело идет о самой обыкновенной, самой будничной приятельской услуге, шутят, острят, каламбурят и дурачатся на все лады. Мужчины отшучиваются или вступают в игривые разговоры, в большинстве случаев заканчивающиеся, к обоюдному удовольствию, тем, что целая компания усаживается в автомобиль и уезжает кончать остаток ночи пирушкой в одном из ночных ресторанов, на скромных студенческих началах.

Трещит, ухает автомобиль, фальшиво затягивают модную уличную шансонетку уезжающие, весело, со смехом шлют им остающиеся свои благопожелания, и далеко по широким, пустынным и тихим улицам несутся звуки человеческих голосов, будят ночную тьму, пугливую, насторожившуюся, осеннюю.

Странная, нервная болезнь захватила и меня: не работалось, не сиделось дома!.. Я был одинок, а ласковый, нежный осенний воздух гнал меня к людям, в толпу!

И целые дни я бродил по улицам, садам, музеям, а поздно ночью, возвращаясь домой, заходил в булочную, поглядеть, послушать и захватить с собою пару сандвичей на ужин.

Но в этот вечер я шел сюда со смутной тревогой и определенным намерением. Днем я побывал в нескольких русских столовках, расспрашивал и узнал то, что хотел. Мне необходимо было поговорить с Сонею, и единственным местом, где я мог с нею встретиться была эта булочная.

Я пришел сюда с решением ждать хотя бы до самого утра, но увидел ее гораздо скорее. Она была не одна и тотчас же прошла вместе со своей компанией в заднюю комнату. Меня она, как и вчера, не заметила или не узнала.

Через пол-часа я заглянул в заднюю комнату. Там было душно, жарко и шумно. Соня пила золотистое вино и беззаботно смеялась. Я прождал еще пол-часа и, видя, что компания не собирается покидать булочную, решил отложить мою встречу с Соней еще на день. Но домой в таком настроении я не мог идти и поплелся медленно вниз по бульвару.

Впереди меня, подпевая, приплясывая и звонко хохоча на всю улицу, шла веселая компания из двух женщин и двух мужчин, и я машинально шел за ними, пока не пришел к яркоосвещенному ночному кабачку: „Тихих братьев“. Лакей широко распахнул двери, и компания, словно школьники, вырвавшиеся из душных классов на широкий простор гимназического двора, с криком, визгом и улюлюканьем пролетела стрелою небольшую переднюю и, стараясь опередить друг друга, помчалась вверх по лестнице.

Я остановился в низу. Сверху, заглушаемые возней подымающихся, доносились звуки румынского оркестра. В дверь направо видны были нижние, „демократические“ залы ресторана, наполненные какими-то еще невиданными мною простоволосыми женщинами и очень подозрительного вида мужчинами. Одну из стен первого зала занимала длинная, блестящая, обитая жестью буфетная стойка, по другим стенам, между столиками были прибиты игральные ящики. В следующем зале под аккомпанемент скрипки и гитары пел сиповатым, разбитым тенором уличный певец совершенно нецензурную песенку. Одна из простоволосых женщин ходила с тарелкою и собирала певцу деньги. Я решил зайти сюда...

С трудом пробрался я в дальний угол, стал присматриваться и прислушиваться.

Пение сменялось танцами, танцы — пением. Угарное, циничное сладострастие и не прикрытый разврат переплетались с едкою, злою, уличною сатирою на современные нравы „света“. Сутенеры открыто брали деньги у своих возлюбленных; женщины громко рассказывали друг другу о своих „делах“.

Рядом со мною сидел молодой, жгучий брюнет; классически-красивое лицо его было бледно и поминутно нервно меняло свое выражение. Страницу за страницей, он исписывал мелким четким почерком свой блокнот, оглядывал всех невидящими, ушедшими в самого себя глазами, мельком пробегал написанное и снова склонялся над блокнотом. Изредка он резко вырывал страницу, комкал ее, бросал под стол и жадно, быстро отхлебывал несколько глотков из стоявшего пред ним стакана. И тогда складки мучительного напряжения глубоко врезывались в его высокий, белый лоб.

Я медленно тянул вкусную, душистую жидкость, всматривался, вслушивался, а когда немного свыкся с окружающей меня обстановкою, снова невольно стал думать о Соне.

Это было несколько лет тому назад, в одном из маленьких юго-западных городов России. Я снимал комнату у довольно зажиточного еврея-столяра. У него была маленькая мастерская и шесть душ детей. За два месяца, которые я прожил в этом городке, мне не раз доводилось беседовать со стариком, и чаще всего темою его рассказов была его старшая дочь. Ей было тогда 16 лет. Она жила в губернском городе у тетки и в то время сдавала экзамены из шестого в седьмой класс гимназии. Ее письма к родным были полны горячей любви к ним и нежной заботливости. И родные не могли нахвалиться ею!..

Однажды она прислала свой фотографический портрет. С карточки глядели остро-пытливые умные, глаза. Строгие черты лица можно было бы назвать злыми, если бы не мягкая, ласковая улыбка чуточку слишком полных губ. В общем, это была несомненно здоровая, красивая девушка.

Накануне моего отъезда Соня, — это была она, — вернулась домой. Благодаря хорошо развитым формам, она выглядела старше своих лет, была очень энергичной, жизнерадостной и уверенной в себе. Она знала изнанку жизни, но не боялась ее, надеялась по окончании гимназии поступить на высшие курсы и стать „полезным человеком“. И казалось мне, что она одна из тех, что не легко разочаровываются, а добиваются намеченной цели,..

Вторично встретил я ее вчера, на панели около дверей санмишельской булочной. Она мало изменилась: я сразу узнал ее лицо и голос; стала только немного нервнее, да глаза утратили какой-то неуловимый огонек...

Я знал, что в их городе был погром, а содержатель русской столовки рассказал мне подробности его.

Во время погрома Соня жила у родных. Когда, при первых известиях о начавшихся избиениях, ее семья и соседи стали быстро прятаться по чердакам и подвалам, она возмутилась и стала горячо убеждать их, что необходимо собраться всем вместе и защищаться изо всех сил. Родные умоляли ее остаться дома, но она и слышать об этом не хотела. К ней присоединился ее старший брат, и они вдвоем пошли в еврейскую слободку — собирать „дружину самообороны“...

Что было дальше неизвестно, но на следующее утро Соню, в растерзанном виде, безумную, не узнающую никого, нашли на окраине городка в пустом амбаре, а рядом с нею с проломленным черепом, перебитою чем то тяжелым грудью, обокраденный труп ее брата, 18-летнего юноши. Соня, покрытая синяками, искусанная, изнасилованная несколькими погромщиками, помнила только, как зверски на ее глазах убивали ее брата, и эта кошмарная, мучительная картина долгое время преследовала ее всюду, заставляла с ужасом прятаться от каждого нового человека, забыть о себе и даже совершенно не замечать того разгрома и уничтожения, которым подверглись дом ее родных и соседей. Когда же она немного пришла в себя и повяла все совершившееся, она решила уйти, убежать подальше от русских  „разбойников“ и вместе со многими другими единоверцами эмигрировала в Лондон.

Эмигранты держались друг друга, и не переставали жить недавними трагическими событиями, И все время бередили окровавленное, истерзанное, поруганное сердце девушки. И она не выдержала: не сказав никому ни слова, переехала одна в Париж, без средств, без языка, без связей.

Здесь однажды ее нашли в бессознательном состоянии у дверей студенческой библиотеки св. Женевьевы: несколько дней пред тем она ничего не ела и спала в садах.

Узнали, что она русская, заинтересовались ею, накормили, стали подыскивать работу, но она бежала от своих соотечественников, от их участия и заботливости.

Безысходная тоска, обида, смутная, затаенная злоба против далеких безнаказанных убийц гнали ее в пеструю, шумную толпу других людей, с другими нравами, другим языком и, казалось, другими мыслями И чувствами. Соня несколько месяцев где-то скрывалась, а татем появилась на бульваре St-Michél, в ресторанах менее посещаемых русскими, всегда в обществе французов или одной из местных „девиц“. Очень быстро она приучилась носить модный костюм, вызывающие шляпки, ажурные чулки, научилась довольно мило болтать по-французски и целые ночи напролет проводить в душных ресторанах. Судя по ее туалетам, этому вернейшему признаку благосостояния женщины улицы, — она пользовалась успехом. Русских, даже случайных путешественников, ничего не знавших о ней, она тщательно избегала...

Я решил встретиться и поговорить с нею! Мне казалось, что я сумею ее убедить, вдохнуть в нее новый интерес к жизни, может быть даже, — вернуться к своим старикам и к прежней мечте — кончить высшие женские курсы и стать „полезным человеком“, — необходимо лишь умело подойти к ней!..

Мой сосед, либо кончил, либо утомился писать, спрятал свой блокнот, приветливо раскланялся с новыми посетителями, угостил нескольких подходивших к нему женщин вином и папиросами, несколько раз внимательно оглядел меня и наконец заговорил. Через пол-часа мы представились друг другу, а через час разговаривали так, точно были знакомы много лет. Так говорить возможно только в Париже! Мой собеседник оказался одним из талантливых сотрудников журнала „Обозрение“. Он никогда не писал свои произведения дома. Только такие рестораны давали ему соответствующее настроение и достаточный подъем нервов. Я рассказал ему, как журналисту, волновавшую меня историю Сони и мое желание встретиться с нею и повлиять на нее.

Когда я передавал ему, как был убит ее брат, как зверски она была изнасилована и дом ее родных разграблен, — в глазах его светились мрачные огоньки, руки сжимались в кулаки, лицо перекашивалось, и бешеная злоба, и мучительнейшая боль попеременно отражались в нем. Но чем дальше я вел свой рассказ о трагической судьбе девушки, тем становился он спокойнее, равнодушнее, а когда я с искренним ужасом несколько раз повторил ему: — „поймите, она стала парижской проституткой! Какой ужас, чистая, светлая Соня-проститутка“!.. — он глядел на меня с удивлением, и нервное лицо его отразило скуку.

— Чего же собственно вы ужасаетесь? — подавив зевок, обратился он ко мне, когда я кончил ему свой рассказ, — и чего вы хотите от нее? Была дочь захолустного, малограмотного ремесленника, могла стать врачом, учительницей, либо женою врача, учители, юриста, а стала проституткой... Судьба! Кто знает, была-ли-бы опа так довольна своею жизнью, как теперь, если-бы была учительницей. А, ведь, к чему мы все стремимся, как не к тому, чтобы люди были довольны своею жизнью, а не проклинали ее, были-бы веселы, радостны, а не грустны и печальны, смеялись, а не плакали, иначе говоря: были счастливы, — каждый по своему... А Соня — счастлива!.. Я знаю ее. Не раз приходилось мне ее видеть и бывать с нею в одной компании; главные ее клиенты — молодые художники и скульпторы: она не только проститутка, но и позирует, так как прекрасно сложена...

Я был поражен. Никогда не мог бы поверить, чтобы интеллигентный, молодой журналист-сотрудник передового журнала мог высказывать такие мысли. Мне показалось, что он шутит, и я высказал ему это.

— Ничуть, — быстро заговорил он снова, — я говорю совершенно серьезно. Вам не правится ее профессия, вы презираете ее, — это ваше право! Но предоставьте каждому думать так, как он хочет, веселиться, жить и работать по своему. Вреда она никому не приносит, живет на свой заработок, и единственно, что вы можете сделать, это, если вам ее труд не нужен, гадок, не давайте ей заработка, не пользуйтесь ее услугами... Она вполне интеллигентный человек и сама понимает то, что делает. Ее историю я слышу впервые от вас и склонен теперь думать, что ее тонкое понимание искусства, — а это у нее есть несомненно, — ее любовь ко всему красивому, в том числе и к своему собственному телу,—развились уже здесь, когда она сделалась тем, что приводит вас в такой ужас,—натурщицей и проституткой... Впрочем, в последнее время она начала еще учиться рисовать или лепить, — точно не помню... Погодите, может быть, из нее еще выйдет талантливая художница. Тогда все забудут ее прошлое и никто не посмеет вторгаться в ее интимную, личную жизнь и опекать ее!.. Нет, я говорю совершенно серьезно, печалиться вам нечего: она чувствует себя прекрасно и вполне довольна тою жизнью, какую ведет. Ола живет своим трудом!.. И если бы вы были не случайным знакомым, а истинным другом ее, способным искренно радоваться ее радостями и печалиться ее печалями, то вы, конечно, порадовались-бы за нее и не искали случая навязать ей вашу мораль, не зная, будет-ли ей от этого лучше или хуже...

Свет брезжил в большие зеркальные окна. Центральный рынок, где находится ресторан „Тихих братьев”, ожил. Сквозь открытые двери видно было, как оборванные чернорабочие тащили на своих спинах громадные, тяжелые мешки и корзины с овощами, целые туши животных, катили тележки с рыбою, улитками, устрицами. В ресторан стали заходить новые посетители... Среди них в зал вошла девушка лет 20-ти. Стройная, тоненькая, грациозная шатенка, с большими голубыми глазами, делавшими все ее лицо каким-то особенным, осиянным, детски прекрасным. Она, видимо, кого-то искала и, не находила.

Мой сосед раскланялся с нею.

— Это Сюзанна — подруга и сожительница Сони! Они очень любят одна другую... Если Сюзанна пришла сюда, значит будет и Соня: они всегда вместе завтракают и затем вдвоем едут домой... Значит, судьба вам сегодня поговорить с Соней, — и с этими словами мой сосед поднялся и пошел за девушкой.

Через минуту он вернулся с нею к нашему столику. Мы поздоровались.

Сюзанна оказалась очень милой собеседницей, любознательной, типично по-французски, и в то же время наивной хохотушкой. Полчаса пролетели совершенно незаметно.

К семи часам, когда в ресторане начало уже значительно пустеть, к дверям подъехала Соня. Вид у нее был усталый, движения медленны, когда она расплачивалась с извозчиком и входила в наш зал, но глаза ее вспыхнули и лицо оживилось, как только она заметила свою подругу. Она уже была у нашего столика, когда узнала меня, и я видел, как внезапно изменилось ее лицо. Но она сделала над собою усилие и поборола какое-то внезапное желание. Видимо, она решилась на что-то.

— Софья Самойловна, — обратился я к ней по-русски, — мне очень нужно поговорить с вами, — и я придвинул ей стул.

Вместо ответа она, не присаживаясь, преувеличенно громко обратилась по французски к своей подруге:

— Сюзанна, мне не хочется оставаться здесь, пойдем куда-нибудь в другое место. Méssieurs извинят тебя, если ты покинешь их.

— Но, ведь, ты сама, Соня, хотела позавтракать здесь, — удивилась подруга. — Я приехала сюда с Монмартра...

— Соня, оставайтесь с нами... Не капризничайте, будьте умницей!..

— Софья Самойловна, я очень прошу вас уделить мне несколько минут. Мне необходимо поговорить с вами, — в один голос произнесли я и мой сосед.

Соня медленно опустилась на стул, посмотрела на карточку кушаний, сказала Сюзанне, что заказать для нее, затем обернулась ко мне и твердо, холодно произнесла:

— Я вас слушаю... Только короче: неудобно при них говорить по-русски.

— Вы узнали меня?

— Узнала, и не понимаю, о чем вы хотите говорить со мною.

— Я поражен, Софья Самойловна, той переменою, которая произошла с вами... То, что вы... Ради Бога, поймите мое побужение правильно и выслушайте меня внимательно... Та жизнь, какую ведете, так не вяжется с вами, с той, которую я знал, еще не будучи знаком с вами... Я искренно хочу вам помочь уйти из этой жизни, пойти по той дороге, о кострой вы раньше мечтали! Это мой долг!..

Я замолчал, чувствуя на себе ее холодный, немигающий взгляд.

— Продолжайте. Я пока еще не понимаю, что собственно вы мне предлагаете, и о какой моей жизни вы говорите...

— Софья Самойловна, зачем вы играете словами: вы прекрасно понимаете, о какой жизни я говорю вам. Ваше присутствие сейчас здесь, ваша подруга, санмишельская булочная — все это слишком очевидно говорит о той жизни, которую вы ведете и которую я прошу вас бросить... Может быть, вы не отдаете себе отчета, какой это ужас — такая жизнь, и в какую безобразную клоаку она приведет вас, но я знаю это и считаю своим долгом предостеречь вас. Вы еще молоды, у вас все впереди, вы еще можете добиться того, чего хотели... Разрешите-же мне помочь вам... Я так хорошо помню ваших родных, особенно, — вашего хорошего, умного старика отца, я так уверен в той радости, какую вы им доставите, если займетесь делом, и в том страшном горе и страданиях, которые ждут их, если они узнают, во что превратилась, — вы извините меня, я говорю прямо, — их дочь; я, наконец, так уверен в вашей любви к ним, что не мог пройти мимо вас, словно меня это не касается...

Постепенно смущение покидало меня, и я начал говорить более складно, настойчиво, и убедительно. Слова сами лились, я забыл, где мы находимся, не видел, как удивленно смотрела на меня Сюзанна, не замечал иронических взглядов моего соседа; предо мною был человек над пропастью, с завязанными глазами идущий к ее роковому обрыву, и я всеми силами души хотел остановить его и вернуть назад.

— Софья Самойловна, если здесь, в Париже, вам уже трудно зажить новою жизнью, вернитесь в Россию, поезжайте в Петербург; не хотите в Россию, уезжайте в Италию, Германию, куда хотите; я помогу вам на первое время, у меня есть друзья, — они дадут вам возможность заниматься, вы будете обеспечены всем необходимым до тех пор, пока не устроитесь сами... Выкиньте из своего сердца озлобление и неверие, — примите го, что я предлагаю вам, по-дружески, по-братски, по-человечески...

— А за что вы и ваши друзья будете давать мне деньги? — деланно наивным тоном перебила меня Соня.

— Не за что, а потому что это долг каждого человека прийти на помощь другому! Бескорыстно, без всякой задней мысли, без всяких поползновений на „что-нибудь“.

— Почему-же вы не предлагаете того-же моей подруге или вот той девице, которая, видите, у стойки, просит занять ей до завтра 2 франка. Без них она не может явиться домой: ее изобьет ее „кот“!.. Ее положение еще ужаснее моего. Если я, по вашему, осторожному выражению, на самом краю страшной пропасти, то она уже летит в нее; еще момент и она разбитая и окровавленная начнет безвозвратно погружаться в ее зловонное дно. Почему же вы не торопитесь подать ей руку помощи?..

— Да, ведь я ее совершенно не знаю. Может быть я и хотел бы быть полезен всем, но не могу; это не в человеческих силах. И вместо того, чтобы донкихотствовать, я хочу сделать свое маленькое дело: помочь вам выкарабкаться на свет божий...

— Благотворительность, в пределах возможности и по сердечной протекции... Людскую жестокость, бессмысленную, злую, неодолимую, — я уже испытала на себе... Избави меня Бог испытать на себе родную сестру жестокости— человеческую благотворительность! И та, и другая — бессмысленные проявления человеческого сердца, порождения аффекта или глубокой, многовековой наследственной болезни...

— Говорят, от ненависти к любви — один шаг. Еще меньше от сентиментальности к жестокости. Палачи и разбойники — очень сентиментальны. Никто так жестоко не наказывает своих детей, не кале-чет так их жизнь, как „горячо“, но не разумно, любящая мать... Нет, я боюсь благотворительности, бескорыстных услуг, помощи „ни за что“, боюсь не менее, чем беспричинной злости, ненависти, необдуманной жестокости; и то и другое вполне бескорыстно, и то и другое не рождено и не руководится разумом. А я верю только в проявления человеческой практичности и здорового, холодного рассудка. С ними мне не страшно: я знаю, что и почему они от меня хотят, знаю, почему и что я могу от них требовать. Нравится-ли вам моя профессия или нет, — это меня не интересует, но вы будете, ее оплачивать постольку, поскольку она нужна вам и поскольку вы ею пользуетесь... И я никому не обязана, и мне никто не обязан! Я всегда со всеми квита... Вы говорили раньше о другом труде, о „честном“ заработке, — я ни у кого насильно или тайком из кармана не беру! Вы говорили, что мой хлеб — легкий, позорный... Позорный-ли он, на это у каждого свой взгляд. Я вот, например, считаю позорным труд адвоката или врача, в том виде, в каком они существуют в наше время. Это — вопрос спорный!.. А что мой труд — легкий, — предположим, что это так,—то и слава Богу: и вы, и все ищут труд по своим силам и стараются, чтобы он был не потяжелее, а полегче, и чтобы он был, по возможности, свободным и не скучным и давал бы возможность есть не только хлеб, но еще и с маслом... И если мой хлеб легкий, тем лучше! Сегодня — он только легкий, а завтра я, может быть, добьюся, чтобы он был еще и сдобный, с цукатами, и это будет еще лучше! А не сумею добиться этого, и станет он горьким,— тем хуже!.. Но и лучшее и худшее я сама себе сделаю и никого за это не обязана буду ни благодарить, ни упрекать, ни любить, ни ненавидеть. И вы ошибаетесь: у меня нет к людям озлобления и недоверия. Не люблю я только тех, которые позволяют себе без спроса опекать и лезть в чужую душу. По большей части, это — люди просто скучные и не умные, гораздо реже — фанатики, профессиональные пропагандисты, недобросовестные святоши... И вас я прошу: раз и навсегда — оставить меня в покое и другим передать тоже..

Я видел, что мое дело проиграно, что Соня разучилась или сознательно не хочет понимать примитивно-ясных и простых вещей, создала себе оправдывающие ее положение теории, мыслит на какой-то новый, непонятный мне лад и я решил пустить в ход последнее средство.

— Что-же мне сказать о вас, — перебил я ее и в упор смотрел ей в глаза,—когда я встречу вашу старуху-мать и седого от пережитых ужасов и горя отца? На днях я уезжаю в ваши края... Солгать?..

— Нет, лгать не надо! Скажите им, что их Соня, та девочка, которую они так любили, баловали, воспитывали, — умерла, что ее нет больше на свете. Пусть они, если хотят, оплакивают ее, служат по ней панихиды или забудут, как небывшую. А вы встретили другую Соню, которая живет очень весело в Париже; живет, как хочет; по ее мнению — ни хорошо, ни плохо, а по вашему — даже очень плохо, которая когда-то была очень близка с их покойной дочерью и получила от нее в наследство очень теплое чувство и светлые, чистые воспоминания о них. Можете прибавить, что введенные в обман внешним сходством, вы сделали все, чтобы вернуть ее на путь истинный, но вы ошиблись, и ваш труд оказался бесплодным. Ибо нельзя вдохнуть жизнь, в то, что умерло, и не следует живому внушать мысль о самоубийстве.

— Прощайте, — поднялся я. с места.

— Прощайте... Мой добрый совет: вперед, если уж явится такая потребность, — спасайте детей из-под колес трамвая и... себя самого... А я очень жалею, что у меня еще одним хорошим воспоминанием стало меньше... Да-да. Это о вас!..

Глаза ее были сухи, лицо спокойно, голос тверд, а мне почему то казалось, что она над чем-то горько плачет, сжалась в комок от нечеловеческой боли и в мучительной безысходности ждет нового, страшнейшего удара...

Она повернулась ко мне спиною, улыбалась чему-то, что говорила ей Сюзанна, и быстро одну за другою глотала устрицы, ловко отделяя их от раковины и вскидывая в рот короткой плоской вилкою; около моего соседа стоял лакей и почтительно запоминал заказываемое; за соседними столиками сидели шумные, громоздкие, пахнущие кухонной провизией, рабочие рынка, зашедшие наскоро выпить свое утреннее кофе с коньяком. Солнце играло в воздухе пылинками, искрилось в пролитой на столе влаге. А мне чудилась широкая, безначальная пустыня, злая, безжалостная. Черная ночь от века повисла густою тьмою между нею и небом. И одиноко стоит и чуть светится посреди нее женщина. Она — светла и чиста, несмотря на свои раны, язвы и струпья, и тянется в безмолвной мольбе и в бурном горячем порыве к невидимому, незнакомому, но желанному, таинственному Богу жизни и радости!

Я не шел, а бежал. Прекрасное, ласково-теплое солнце бросало косые тени. Гремели первые трамваи, пыхтели автобусы. Старые, рваные, грязные женщины копались в мусорных ящиках. Молодые, прерывая звонкораскатистый смех густым, звучным поцелуем, проносились в автомобилях и фиакрах...

— Как хорошо, как радостно жить! Завтра Пасха, а у меня уже сегодня Светлый праздник... Только что Ира, моя маленькая Ирочка, дала свое согласие стать моей женой!.. Плутовка: — „Если папа и мама не будут ничего иметь против!... Она прекрасно знает, что ее папа и мама уже давно вместе со мною составили против нее заговор! Следовало бы наказать скверную девочку, — попросить ее папу и маму, чтобы они разыграли комедию отказа. Но, Бог с нею! Жизнь так хороша, так радостна, — нельзя омрачать счастье моей, — о, да моей — маленькой злючки и капризницы Ирочки...

Я не шел, а плыл, летел по воздуху, не касаясь земли.

Солнце радостно заливало своими теплыми весенними лучами широкий бульвар и предпразднично суетливую, пеструю толпу, купалось в яркой свежей зелени деревьев, искрилось в зеркальных витринах, тонуло в голубоватой дымке далекого парка. Все жило радостью, трепетало чистой, одухотворенной любовью, улыбалось и поздравляло с грядущим великим праздником Весны. А в моей душе уже настал этот долгожданный день — праздник праздников!..

Я торопился к себе в мастерскую: мне необходимо было закончить еще портрет Лидии Петровны! Собственно говоря, он уже был готов, но сегодня, — я это чувствую, — мне удастся, наконец, найти те неуловимые несколько черточек, которые ему еще не достают!.. А завтра это будет мой пасхальный подарок старому другу и товарищу — мужу Лидии Петровны — доктору Зеленину... Я счастлив, я радостен, и вокруг меня, должно быть, всем радостно!..

— Счастя як трясця: як нападе, то не скоро покине! — вспомнилась украинская поговорка.

На углу меня окликнула старушка-цветочница.

— Не возьмете ли хризантемы? Я сегодня имею как раз такие, как вы всегда берете: двухцветные, — малиновые сверху и бледнорозовые снизу. Их сезон уже прошел, и доставать становится все труднее!..

— И не трудитесь, бабушка! Не надо больше доставать их: сегодня я заканчиваю работу! Спасибо вам, что позаботились обо мне.

— Как же о вас не позаботиться? Знаю я вас, молодых художников: сами никогда ни о чем во время не подумаете!..

Старушка старалась завернуть цветы в большой лист белой бумаги, но стебли были слишком длинны, и ее маленькие, морщинистые ручки никак не могли прикрыть их пышные головки.

— Оставьте, бабушка, я и так донесу... Какие дивные цветы!.. Еще раз, спасибо вам...

Я взял у нее из рук букет и только что свернул за угол, к себе в мастерскую, как чуть не столкнулся с мужем Лидии Петровны. От неожиданности я смутился. Мне показалось, что глядя на эти хризантемы, он видит часть портрета, о котором до завтра ничего не должен был-бы знать. Я даже сделал было неловкое, инстинктивное движение спрятать цветы за спину, но было уже поздно.

— Куда это ты собрался с такими чудными цветами? Что давно не заходил?..

Но раньше, чем я успел ему ответить, он заметил мое смущение, по своему объяснил его, слегка нахмурился и вдруг заторопился:

— Нет, нет, не спрашиваю и не задерживаю! По глазам вижу! И желаю полной удачи!.. Сияй, сияй. Ты сегодня дико счастлив, до глупого счастлив!.. Весенние счастливчики, — почему-то закончил он во множественном лице, и при последних словах в его голосе прозвучала неприятная нотка не то грусти, не то скрытого озлобления.

Он быстро простился. Суженные зрачки его глаз были пристально устремлены на хризантемы. Я чувствовал какую-то странную неловкость и бормотал в ответ ненужные, глупые слова:

— Да, прости, я действительно, тороплюсь... И даже не могу тебя пригласить к себе, показать свои последние работы... Но скоро ты их увидишь... Обязательно увидишь и поймешь... Я надеюсь, что тебе понравится... и мы весело проведем праздники... То есть... ну, да... до скорого свидания!..

Я крепко пожал ему руку. А пройдя несколько шагов, обернулся, „сделал ручкой“ и, когда в ответ он не то шутливо, не то укоризненно погрозил мне пальцем и покачал головой, я снова смутился пуще прежнего.

В любой другой день это неприятное, беспричинное чувство отравило бы мне настроение надолго. Но сегодня,—слитком много радости и счастья переполняли мою душу, — чтобы я мог поддаться на минуту охватившему меня скверному настроению. И когда через несколько минут я вошел к себе в ателье, то первое, что бросилось мне в глаза, это было отраженное зеркалом мое собственное блаженноулыбающееся лицо.

Рядом с зеркалом висел набросок углем головки Иры.

— Видишь, Ира, — громко сказал я, указывая виновнице моего телячьего состояния на зеркало, — что ты сделала со много: действительно, счастлив до глупости!..

Бой часов напомнил мне, что сейчас должна прийти Лидия Петровна, и я стал спешно готовить все необходимое для работы. И только что успел это сделать, как вошла Зеленина.

— Скорее, скорее, — торопил я ее, как только мы успели поздороваться. — У меня сегодня такой радостный, такой счастливый день!.. Я уверен, что наш сегодняшний, последний сеанс будет очень удачным... Скорее переодевайтесь, — я начинаю работать...

И не ожидая пока она снимет за ширмами блузку, задрапируется в кусок цветной материи и примет обычную позу, я уже уселся за мольберт. С каждым новым смелым, уверенным мазком, волны света и тени становились более выпуклыми, сочными, портрет оживал... На смуглом, характерном лице Лидии Петровны, глаза зажигались яркими угольками, из-под роскошных хризантем выглянула пышная упругая грудь молодой, здоровой женщины.

Пьянящая радость, наполнявшая все мое существо трепетным восторгом жизни, водила моею кистью, заставляла краски гореть и переливаться живыми, гармоничными аккордами. Я рассказал о своей радости Лидии Петровне, и мое настроение передалось ей... Мы не заметили, как пролетело время. Портрет был окончен, и она заторопилась домой.

— Я так рада, так рада! Завтра утром Толя будет иметь мой портрет, о котором так давно мечтает. Вот будет сюрприз! Я не имею слов, чтобы выразить вам свою благодарность.

Она помогла мне вставить еще сырой холст в раму и придержала ее, пока я закреплял подрамник гвоздями. Затем убежала, беззаботная, светлая, радостная...

По привычке делать это каждый день, я перенес портрет за ширмы, чтобы кто-нибудь, случайно зайдя, не увидел его и не разболтал о нем преждевременно: мне тоже очень хотелось, чтобы сюрприз удался на славу. Ведь Зеленин быль моим лучшим другом!..

Собрав хризантемы, я поставил их в большую вазу с водой и начал было приводить в порядок ателье, как вспомнил, что с утра еще ничего не ел, и вдруг почувствовал голод. Через минуту я сидел уже за столом, сервированным с максимальною для меня роскошью. Даже поставил остатки ликера и на машинку кофейник с душистым черным кофе.

Мне хотелось дурачиться как школьнику, и я чокался сам с собою, подымал тосты за здоровье Иры, произносил в ее честь длинные, витиеватые речи, пел чувствительные романсы... В этот день мне было так хорошо, так радостно жить, что и мой одинокий, слишком поздний завтрак казался мне веселой товарищеской пирушкой. Даже, — в первый раз в жизни, — я сочинил маленький любовный сонет, в котором рифмовал: „Ира“ — „пира“, „лелеет“ — „млеет“ и „царица“ — „зарница“!.. И, вероятно, долго бы еще я продолжал дурачиться, если бы в мою дверь не постучали, и рассыльный не подал мне записку от Иры... Ей необходимо было немедленно сказать мне „важных“ два слова!..

Не знаю, что подумал обо мне посыльный, но я, чуть не сбив его с ног у калитки, оказался на улице раньше его!.. Вернулся я домой только в 10 часов вечера!

Нужно было привести в порядок ателье, переодеться и затем... снова отправиться к Ире, чтобы вместе с нею пойти в церковь. Я торопился, весь ушел в свои мысли и был страшно поражен, когда почти в 11 часов ночи раздался резкий звонок, и вдруг на пороге моего ателье появился Зеленин.

Он был бледен, но спокоен и поздоровался со мною молчаливым, длительным рукопожатием. И в глазах, сухо и пытливо устремленных на меня, таилось что-то новое, тревожное, и голос, когда он заговорил, был глуше обыкновенного, строже, но как будто отчетливее, раздельнее и печальнее.

— Разреши присесть! Я знаю, что тебе не до меня теперь, ты, очевидно, куда-то торопишься, — но мне необходимо поговорить с тобою сейчас-же.

Я видел, что он очень взволнован, понимал, что что-то большое, тяжелое ворвалось в его душу, не мог сообразить, в чем дело, при чем я тут, и чувствовал себя неловко, растерянно. Я усадил его на диван, он глубоко втянул в себя воздух и, мне показалось, что по лицу его скользнула болезненная судорога, а глаза зло сверкнули из-под опущенных век. Но это было всего один момент, а затем его лицо снова застыло в выражении твердой, суровой решимости.

Несколько минут длилось тяжелое, неловкое молчание. Он пристально смотрел на букет хризантем, стоявший на прежнем месте — в вазе посреди стола, медленно вынул из кармана большой серебряный портсигар, но не закурил, а положил его перед собою на край стола. Для этого ему пришлось сильно потянуться вперед. От этого движения из-под вышитой подушечки, лежавшей на диване, посыпалось на пол несколько лепестков. Зеленин быстро и тщательно подобрал их.

— Чего же тянуть? — вдруг резко прервал он молчание и вонзил в меня, ставшие теперь пронизывающими, пытливыми, глаза. — Лиды нет. Она ушла... Бог, Он, может быть, и простит ее!.. А человек не Бог!.. Теперь я должен кончить мои счеты с тобою: ты — мужчина, ты — мой близкий, интимный друг!.. Это обязывает!

Я ничего не понимал, терялся все больше и больше, но тон, каким были сказаны последние слова, заставил меня почувствовать какой-то безотчетный страх и подумать, не сошел ли Анатолий с ума... Мне захотелось заставить его высказаться подробнее и привести свои мысли в порядок, и я, воспользовавшись моментом его молчания, произнес:

— Я вижу, — ты чем-то расстроен. Пожалуйста расскажи мне все, что тебя взволновало, — это облегчит, и успокоит тебя!..

Мои слова, казалось, поразили его, словно я на его глазах совершил страшное преступление.

— Так тебе нужны еще объяснения? Хорошо!.. Я удовлетворю твое любопытство! Но раньше ты мне скажи: способен ли я, без серьезных причин, без неоспоримых доказательств, решиться на убийство? Могу ли я прийти к такому решению опрометчиво, необдуманно?..

— Я думаю, что убить человека, не находясь в положении необходимой самообороны, вообще недопустимо. А такие люди, как ты, совершить этот непоправимый, этот зверский поступок могут только в состоянии мгновенного помешательства, крайнего умоисступления...

— Ты так думаешь? Удобная теория, но в критический момент за нее не спрячешься... К тому же, бывают такие человеческие взаимоотношения и поступки, которые уподобляют человека бешеной собаке, уничтожить которую не только допустимо, но и необходимо... Бывают еще такие оскорбления, которые...

В этот момент затрещал звонок телефона. Кому было звонить ко мне в это время, как не Ире, которая заждалась меня? Я быстро схватил трубку.

— Алло! Кто говорит?

— Барыни нет дома; я звонила повсюду... никого нет!..

Я узнал голос прислуги Зеленина. Очевидно, она была чем-то испугана, потрясена и не могла овладеть собою.

— В чем дело?.. Говорите толком. Доктор здесь.

— Передайте ему... что барыня... я вошла в их спальню: они хотели идти в церковь и не пошли!.. Она умерла... лежит совсем холодная!..

Я бросил трубку и с перекошенным от ужаса лицом обернулся к Зеленину. Глаза его горели, на губах играла улыбка страдания.

— Беги скорее домой, — у тебя несчастье. Глупая прислуга, конечно, преувеличивает... С Лидией Петровной, вероятно, глубокий обморок...

— Нет, она не преувеличивает...

— Господь с тобою! Опомнись!.. Этого не может быть! — Горячая волна залила мне голову. Я не хотел, не мог поверить кошмарной мысли, которая вдруг охватила мое сознание.

— Я тоже долго думал, что этого не может быть,— отчеканил Зеленин. — Но, оказывается, все возможно!.. Я давно уже знал, что она тайком от меня куда-то уходит, — приходит возбужденная, радостная... что-то скрывает от меня... Куда и зачем она ходила, ты знаешь это также хорошо, как и я!.. Сегодня вечером я случайно зашел в ее комнату в то время, когда она начала переодеваться, и заметил, как у нее из-за корсажа выпали вот эти лепестки...

Он открыл серебряный портсигар. В нем лежало несколько двухцветных лепестков. Рядом он положил лепестки, упавшие с дивана, затем поднял глаза на вазу, в которой стоял букет таких же точно пышных двухцветных хризантем.

Я начал догадываться, в чем дело, и оцепенел от ужаса. А он после минутной паузы, продолжал:

— Эти цветы я видел сегодня утром!.. И для меня стало ясно, к кому ходит моя жена, ясно, почему ты, при встрече со мною, смутился, почему не мог пригласить к себе, почему был так неудержимо счастлив и так торопился домой!.. Да, именно в это время и она торопилась к своему возлюбленному: это было ее обычное время!.. Дальше нечего объяснять: я ее отравил!.. Может быть, если бы ее возлюбленным, о существовании которого я знал давно, оказался кто-либо другой, а не ты — мой старый товарищ и преданный друг, — может быть, тогда этого и не случилось бы!.. Но я не хочу вас разлучать, — ты сейчас же пойдешь вслед за нею...

Секунду мы неподвижно стояли друг против друга. Затем он вынул руку из кармана: блестящий ствол браунинга стал медленно подниматься к моему лицу...

—Постой — вдруг очнувшись от оцепенения, закричал я, — не делай второй непоправимой ошибки!..

— Ошибки?

— Чудовищной ошибки!.. Ни я, ни Лидия Петровна ни в чем перед тобою не виноваты... Мы готовили тебе сюрприз...

— Сюрприз?.. Ты издеваешься надо мною!..

Но я уже крепко держал его руку, подтащил к ширмам, сильным ударом ноги свалил их на пол, и прямо на нас, точно выходя из рамы, взглянула своими прекрасными глазами Лидия Петровна. Словно живая, она нежно прижимала к своей полуобнаженной груди двухцветные хризантемы...

— Теперь ты видишь, зачем она ходила ко мне, и почему у нее из-за корсажа выпали эти лепестки?!, Я торопился, чтобы поскорее закончить этот портрет к завтрему... А так безумно счастлив я был потому, что Ира часом раньше...

Но Зеленин уже не слышал меня. Он весь съежился, увял и безумными, широко открытыми глазами глядел на портрет своей жены. Затем вдруг вытянулся, лицо его оживилось, глаза радостно засияли. Он весь превратился в порыв, в движение!..

— Лида, я иду просить у тебя прощения; иду, чтобы не расставаться больше никогда, — восторженным, облегченным вздохом вырвалось из его груди, и прежде, чем я успел что-либо сделать, грянул гулкий, четкий выстрел. Зеленин упал плашмя, почти касаясь головою рамы портрета. Смерть его наступила мгновенно!..

А за нею — жуткая, тяжелая тишина. И в этот момент величавого молчания, вдруг издалека донеслись звуки первого, жизнерадостного пасхального благовеста... На радостные звуки откликнулась, точно могучее эхо, другая дальняя колокольня, третья, четвертая...

Христос Воскрес!.. Воскрес Великий Вестник чистой всепрощающей любви!..

Звуки неслись... Словно громадная светозарная, яркоцветная бабочка распростерла над землею свои трепетнозвонкие крылья.

Тихо. Так тихо, как бывает только в холодные, лунные ночи! Не могильная тишина мертвого покоя, небытия, а радостное беззвучие, живое молчание очарованного восторга. Звуки растворились в серебре луны, как кристалл соли в стакане чистой воды: не исчезли, не умерли, а лишь разложились на мельчайшие частицы, неуловимые для человеческого слуха.

Вместе с шумом будничной жизни утонул в дрожащем, морозном свете и весь реальный мир. На смену ему выплыла легкая, воздушная ночная сказка... Крепкие оковы дня распались!..

Свободный дух мчится в необъятном просторе, впитывает в себя неведомую, чужую жизнь, воспринимает вечную, от колыбели мира, наивную правду его...

Крепко спит маленький, далекий, заброшенный поселок. Люди скованы глубоким, тяжелым сном. Никто и ничто в природе так не спит!

Дремлет мой усталый, нервный ум, крепко уснули мое „хочу“ и „надо“, и ничто не мешает мне отдаться ночным чарам, уйти целиком в их прекрасный волшебный чертог...

Гляжу в даль широко раскрытыми, ясными глазами.

Быстро мчится по небу яркая, круглая луна. Влетит в тучку, затуманится, растает, вот-вот совсем сгинет. Серая муть расплывается, растет; все становится зыбким, расплывчатым. Кажется, луна распылилась в кисельный туман, и весь мир — такой четкий, выпуклый, с резкими светотенями превратился в один сплошной жутко-серый фантом. Нет тьмы, но нет и света! Земля, тучи, тени, формы, линии — все слилось в одно мутное море. Загадочно клубятся волны его, словно древний хаос, в котором вся вселенная слилась в одну мучительную загадку; словно кто-то нарочно смешал все сущее в один бесцветный, бескрайный клубок, неразрешимый ребус, в котором все данные, все нити спутаны так искусно, так хитро, что никому уже их не распутать. Никому, даже самому великому создателю ребуса!

Становится жутко, замирает сердце...

Но проходит минута, другая, и мглистый, рассеянный свет снова сбирается, образовывает белесое пятно; пятно крепнет, становится ярче, меньше; и вот уже сама луна, круглая, блестящая снова мчится по небу, точно ничего с нею и не было, рвет на пути своем дымные тучи и серые туманы. Рубцы разрывов горят ярким серебряным светом, словно края свежей раны какого-то странного нездешнего существа, в жилах которого, вместо крови, течет матовое серебро. Дальше от луны тучи мерцают, как вечерний туман, а еще дальше — висят темные, густые словно хмурятся, жмутся и уходят сами в себя...

На землю падают яркие, иссиня-черные тени, а за ними искрится чуть подернутый лиловатой дымкой молодой, пушистый снег.

За околицей он лежит гладкий, спокойный, а еще дальше смутно белеет старая каменная ограда, а за нею неясно, точно в дрожащей дымке, узорно маячат верхушки неподвижных деревьев.

Меж деревьев маленькими, темными точками вырисовываются очертания надгробных памятников. Давно забытое, заросшее кладбище стоит грустное, задумчивое, молчаливое.

Кой-где ограда обвалилась, межмогильные деревья поросли и обвили ее, вышли из кладбища и сошлись с опушкою векового леса, что раскинулся на много-много верст по топям и болотам этого девственно-дикого края; и само кладбище кажется лишь странным уголком этого леса!

Далеко ушло оно от местечка, окружило себя оградою, вросло в дремучий бор! Ничто не тревожит его строгого, молчаливого покоя. Уединенное, грустное, оно замкнулось в себе, не то дремлет, не то думает и вспоминает давно прошедшее... Мировая, скорбная мысль окутала его, залегла под широкие своды деревьев постоянными сумерками, наполнило их неуловимыми звуками...

Мчится луна по небу, теряется в тучах и снова разрывает их. Льет вокруг холодный свет, глядит незрячими глазами и чему-то тихо, загадочно улыбается. Недвижно стоят строгие, резко вычерченные, точно изваянные тени, за ними задорно искрится, словно посыпанный толченным стеклом, молодой, пушистый снег; а там в сторожких сумерках ветвистых деревьев кружатся маленькие самоцветные звездочки. Взлетают, прыгают и пугливо падают...

Все больше и больше дрожит их в воздухе, опускается на широкие каменные плиты, заполняет все пространство под деревьями... Сходятся все вместе и сливаются в одно радужное пятно!..

Пятно дрожит, колышется, плывет, принимает дивной, неземной красы образ, мистический, туманный...

И чудится, что из самой середины этого марева, откуда-то из глубины его, льются чудесно нежные, тихие отзвуки тысячи тысяч человеческих голосов! Звенят маленькие звуки, как далекий горный ручей, шелестят, как поздний листопад дремучего леса, навевают спокойную думу, открывают великую тайну...

Все отзвуки человеческих скорбей и радостей, надежд, желаний и страстей слились в одну тихую, прекрасную симфонию.

Солнечный день. Весна на исходе. Потянуло знойным летом... На кладбище радостно и весело. Природа и знать не хочет о том, что это место горьчайших человеческих слез и тяжелых, полных неизъяснимой печали вздохов... Все зацвело, распустилось, живет молодою, буйною жизнью; поет в деревьях, трещит, стрекочет в траве, прыгает с холмика на холмик, перелетает с ветки на ветку, с дерева на дерево, радуется полною, детски-прекрасною, детски-веселою радостью...

Лето. Солнце жжет, и нет преград его горячему лучу; тени резки, но не омрачают, а лишь резче подчеркивают ослепительный блеск природы; цветы жадны, как вакханки, и утомленные бессильно клонят к земле свои бесстыдно открытые, трепетные чаши; все силы природа слились в одну, все голоса земли в один могучий гимн, в одну победную песнь жизни. Лето полно пьяной радости, оно не знает печалей, мук и рыданий... Настал великий праздник природы, праздник всего живущего. И сама черная ночь не в силах сдержать его быстрого, учащенного темпа. Истомленные знойными ласками с новой силой напрягаются ненасытные члены; напоенные росой снова тянутся вверх упругие стебли, и красавцы цветы широкой волной щедро льют свои чаровные ароматы; истомно дрожат и таинственно перешептываются деревья; широко раскинулась жаркая, сладостно-зачарованная степь; а высоко над ней раскинулось еще более могучее, иссиня-черное море, усыпанное жемчугами, алмазами и бриллиантами.... И в блеске и переливах этих далеких драгоценных камней чудится все также радостная, бескрайная, всепобеждающая жизнь.

Вся природа живет, наслаждается и снова, без конца, жаждет своих неизбывных радостей, своих извечных наслаждений, поет свою изначальную хвалу, свою прекраснейшую песнь песней, великое словословие молодости, красоте и силе...

Кладбище, — место горьчайших слез и тяжкого, неизбывного человеческого горя, —полно ликования и живого, здорового трепетания радостной жизни, невольных восторгов бытия.

Сторожа копают новые могилы. Выкопали одну. Легко, споро идет работа: в такой день копать мягкую, податливую землю — не труд, а развлечение. На голове широкополая шляпа, ворот рубахи расстегнут, рукава засучены, и ветерок ласково обвевает горячее, чуть влажное тело. Сами собою напрягаются мускулы, и весело взлетают на вверх комья могильной земли. Хочется петь, балагурить, смеяться; и если-бы не сознание исполняемой работы, оба сторожа, старый и молодой, давно-бы уже залились разудалою песнью...

Вся природа поет, радуется, веселится; неглубокая яма пахнет свежею землею, а на краю ее на холмике мягкой, желтой глины уже чирикают и копошатся непоседливые воробьи...

Издалека показалась траурная процессия, на колокольне гулко, стараясь быть печально-минорным, задребезжал старый колокол.

Тело лежит в гробу, чисто омытое, парадно одетое, строгое, чуждое. Бывшее человеком, оно теперь также мало подобно ему, как гипсовая маска — скульптурному портрету. Что-то ушло из этих форм, точно запах цветка, увядшего в жаркий полдень, точно окраска радужной бабочки, попавшей в руки ребенка. Ушло из тела что-то неведомое, непонятное, и тело стало чуждым, незнакомым, загадочным.

Глухие рыдания окружают чисто сработанный, нарядный, с претензией на последнюю роскошь гроб. Тупые, короткие удары молотка, точно далекие удары барабана, сливаются с песней последнего прощания.

Рыдания становятся явственнее... Голубой, сладковатый дымок щекочет ноздри, першит в глотке... Солнце припекает непокрытые головы, жжет плечи, и ленивая истома, и сакраментальная грусть охватывают даже наиболее спокойных и безучастных в толпе провожающих. Со стороны кажется, что они вспоминают что-то далекое, красивое и тихо переживают это мелькнувшее когда-то случайное счастье.

Четкою дробью выстукивают мягкие комья земли по гулкому, словно пустому, гробу и быстро сравнивают края ямы с землею. Еще несколько широких взмахов лопатами, и на месте ямы возвышается свежий холмик, ровный, правильный, аккуратный... Еще несколько мгновений, и земляной холмик превращается в пышный цветочный газон. Пирамидою лежат искусно связанные в круги пышные цветы, перевязанные широкими, блестящими лентами с крупными на них печатными буквами... Привычные руки похоронных специалистов красиво, в порядке разложили цветы по свежему земляному холмику, задрапировали его нарядными лентами, точно домовитая хозяйка принарядила к празднику свою маленькую, убогую квартирку, скрывши старенькие, вылинявшие материи и обои под чистенькими, свежими накидочками, картинками, букетиками и прочими нестоющими, но веселенькими безделушками...

Ярко, радостно горят на солнце красавцы-цветы, красиво извиваются ленты и пестрят своими печатными буквами. Запах ладана смешался с ароматами цветов, умирающих и пышно цветущих вокруг, за узорными решетками, со свежестью разрыхленной земли, и легче дышат груди, и в глазах уже зажигается сдерживаемая радость жизни.

Зябко!...

Землю кроют густые, тяжелые хлопья снега. Ветер гудит тягуче, одиноко. В щели окон тянет холодною сыростью и потные стекла льют в комнату таинственный, сумеречный туман.

Серая, щемящая тоска нудит душу, застилает ум беспричинною грустью, родит мрачные предчувствия и тяжелые воспоминания.

Из углов, из-за картин, из под мебели отовсюду тянутся черные, бесформенные тени, злые, угрюмые. Робко крадутся и воровато дрожат... Неуютно, незнакомо вырисовываются расплывающиеся предметы.

Густеет мрак, и исчезают стены. Комната становится меньше, тяжелее, таинственнее, и зловещие, фантастические тени смыкаются в тесный круг. Шевелятся, словно седые клочья вековой паутины! Колышутся без шума, без ветра, точно легкий прибрежный челнок на одинокой волне. Бог весть откуда, явилась она слабым отголоском грозно бушующей бури...

Далеко-далеко ревет и тяжко бьется косматый зверь! Яростно свирепеет встревоженная бездна. В лютой злобе кидается тяжелыми прыжками в низкое, густое, грозное небо. Падает, разбивается, рычит, низко клонит свою седую гриву, кличет соратников и снова кидается в безумный бой.

В титанической, беспощадной борьбе схватились могучие стихии! И далеко вокруг раздается яростный стон, царит ужас и смятение... Бегут слабые, тяжело, ворчливо уходят сраженные!

Медленно катится смертельно раненый, могучий вал к золотому, горячему песку далекого берега, теряет по дороге остатки сил, напрягает последние и беспомощно ползет на землю, одинокий немощный, забытый. И умирая тихо жалуется...

Бесшумно колышутся тени, словно легкий, прибрежный челнок!

Тягуче, монотонно гудит ветер, выводит заунывные, гнетущие рулады. А в такт ему ритмически, плавно, чуть вздрагивая и раскачиваясь, колышется, пляшет посреди комнаты фантастический черный хоровод............................................

..........................................................................................................

Забившись в глубокое кресло, я молча гляжу и слушаю, не в силах прервать этот ужасный шабаш.

Сжавшийся, зачарованный, я напряженно слежу за каждым их движением, вслушиваюсь в каждый звук, стараюсь постичь непонятное, проникнуть в сущность, заглянуть в душу безумию, понять его смысл и разум...

Я боюсь этих выходцев мрака, и хочу слиться с ними! Дрожу мелкою, холодною дрожью, как животное в паническом испуге, и мучительно страстно хочу войти в их тесный молчаливый хоровод, понестись с ними по кругу в плавном танце: подслушать хоть один вздох, разглядеть хоть одну улыбку или гримасу! Чуточку приподнять, открыть один маленький краюшек этой тяжелой, извечной железной маски.

Но в безмерном напряжении бесплодно теряю я силы. Дрябнут мускулы, опускается тело, туманится мозг............................................

..........................................................................................................

Беспросветный мрак разлился широкой, могучей волной. Все утонуло в нем, растворилось, исчезло, словно никогда и не было. Окружающие предметы, сама комната ушли куда-то бесконечно далеко, и я тщетно гляжу в бесконечную тьму, страшную, безмолвную, неподвижную.

Я — один, совсем, совсем один во всем мире и острое, холодное чувство ужаса леденит, сжимает в комок мое невидимое тело. Сам себе я кажусь маленькой, незаметной точкой, пылинкой в необъятном бескрайном, как сама вечность, океане мрака.

Я гляжу в него невидящими глазами и всею силою своего хотения стараюсь проникнуть в его страшную тайну. Хочу рассеять его тяжелые завесы, таящие в себе безумный кошмар, застилающие светлое, радостно-могучее солнце.

Но бессильно мое хотение, слишком слаб и труслив мой порыв!.. Мрак стоит предо мною непроницаемый, непобедимый, как сама родившая его, живущая и питающаяся им Смерть. — Слепой, глухой и немой ужас рожденного!.. Тяжелый мрак прочно окутал меня, загадочный, нежеланный распростер надо мною свои крылья, впился когтями в сердце, долбит своим тупым клювом пылающий мозг...

Рвануться-бы, убежать, спрятаться!.. Диким зверем рыскать по полю, хищным враном таиться в лесу, жить впроголодь, с опаскою, только-бы уйти из цепких объятий этого безумного мрака...

Густая, пыльная, тяжелая паутина уже совсем окружила меня. Встала бесконечной стеной, рыхлая, податливая, как противное старческое тело. Липкое, вязкое!..

Я сижу неподвижно, гляжу в страшную тьму, бросающую мне в лицо безумный вызов, и принимаю его бесстрастно.

Чувство нездешнего покоя, молчаливого созерцания, без гнева и радости, охватывает меня, и необычная, непонятная легкость разливается по телу.

Освобожденная мысль летит вихрем, кружится где-то далеко-далеко, по ту сторону этой цепко сросшейся вокруг меня тьмы. Незрячие глаза начинают видеть. Одно за другим проходят видения, вырисовываются, близятся и бесследно гибнут, уступая место следующим.

Точно далекие валы океана, могучие, беспредельные. Далеко, на горизонте кажутся они мелкой, блестящей рябью; но подходят ближе к широкому, приглубому берегу и вырастают, и вдруг вздымаются четкие, большие, седогривые. А докатятся до самого мелководья, вздыбятся, завернутся в колоссальную раковину... грохнутся и расплывутся бесшумно, бесследно мутной, черной жижицей... А на месте сгинувшего уже растет и дыбится следующий............................................

..........................................................................................................

Я забился в свое старое, глубокое кресло и сижу, затаив дыхание, бессильный, зачарованный...