Эти слова я впервые услышал от друга Модеста Табачникова – Изи Пунчика, коренного одессита, который все время улыбался, оголяя металлические зубы, и темпераментно картавил, делая мне «козу» и периодически подбрасывая меня, «четырехлетнего красавца», в воздух с криком: «Летим, брат, летим». И еще Изя любил повторять: «Вот увидела бы тебя тетя Сула, она бы умерла от радости, чтоб я так был здоров». Тетей Сулой называлась Изина жена Суламифь Гвоздь, ожидавшая его с малолетней дочуркой в «красавице Одессе». Вся эта жизнедеятельность происходила на Петровке, в большой коммунальной квартире, где мы тогда, в конце пятидесятых годов, проживали, занимая 15-метровую комнату с одним большим, во всю стену, окном, на подоконнике которого ютились горшки с чахлыми цветами да папки с нотами. В углу стояло пианино, в беспорядке разбросанные нотные листы валялись на полу вперемежку с черновиками стихов. Над пианино висели фотографии членов семьи и военного фронтового ансамбля «Веселый десант» 2-й гвардейской армии. Кривая деревянная полка с медными заклепками по всей длине, покрытая салфеткой цвета сгущенного молока, достойно украшала стену. На ней, как на параде, выстроились по росту, точно в ряд, слоники. То есть все было как у людей. Около батареи под окном, на полу, лежали газеты, на них покоился матрац, а на матраце, всхлипывая и нервно бормоча, возлежал друг семьи Изя, когда после походов по кабинетам и принятия «на грудь» (а грудь была весьма волосатой) он возвращался на базу. Другого места для друга дорогого в гостеприимном доме не было физически… Изя был другом Модеста с юношеских лет. Они вместе играли в оркестре народных инструментов при фабричном клубе, потом ушли на фронт. И вот теперь, изредка приезжая в Москву по «рыбным делам», он ночевал у нас.

Я вместе с отцом, Модестом Табачниковым. 1949

Модест Ефимович Табачников (для друзей просто Моня, а для друзей-фронтовиков – рыжий Моня) с юных лет самостоятельно начал зарабатывать на жизнь, сначала работая пианистом в клубе Одесской ВЧК – ОГПУ, а в 1936–1940 гг. – концертмейстером Одесской филармонии. С его слов: «Я стремился играть на всех возможных инструментах», сначала в духовом оркестре, а потом в оркестре народных инструментов. Причем любимыми на протяжении всей жизни оставались пианино и аккордеон, которыми он виртуозно владел. В 1940–1941 гг. заведовал музыкальной частью Одесской киностудии и одновременно служил в музыкальном театре «Мотор». На мой взгляд, самым важным и определяющим в его успешной музыкальной жизни было постоянное наигрывание или напевание каких-то мелодий, неоднозначно воспринимаемое окружающими. «Напевание» как творческое состояние нашло отражение в эпиграмме, написанной значительно позже, в 60-е годы:

Табачников, твоей карьере Не помешал бы яд Сальери, Но Моцарт, выйдя из терпенья, Тебя бы задушил за пенье.

Модест Табачников. Дрогобыч. Ноябрь 1944

Музыка Модеста всегда отличалась особенной яркостью, выразительностью мелодии. Композитор родился мелодистом! Ему удалось уже в 24 года написать такой шлягер, как «Мама» (1937). Задушевная песня, созданная в соавторстве с поэтом Г. Гридовым, в исполнении К. Шульженко сразу понравилась слушателям и стала популярной в стране.

А вскоре появились: «Ах, Одесса, жемчужина у моря», «Дядя Ваня» (слова А. Галла), «Разлука» (слова И. Уткина, 1939), «Цветочница Анюта» (слова Г. Строганова, 1939). Так музыкант-аккомпаниатор постепенно становился композитором.

Однако самой популярной своей довоенной песней Модест по праву считал «Ах, Одесса». Тем более что и слова, и музыка принадлежали ему. За псевдонимом «М. Любин», который значился автором текста, скрывался Модест.

Существует масса легенд, рассказывающих о создании «Ах, Одессы»… Наиболее известна история о том, как композитор в ресторане гостиницы «Лондонская» на бумажной салфетке набросал первый куплет песни, а музыканты ансамбля продолжили сочинение…

Еще одна байка, подчеркивающая удивительную популярность песни. Якобы поздним вечером Модест возвращался после выступления домой, его остановили, показали финку и предложили «без лишнего шума» снять пальто и пиджак. Когда он расставался с вещами, выпали ноты «Ах, Одесса», на которых стояла фамилия «Табачников». Налетчики поинтересовались, откуда ноты попали к фраеру. Услышав, что он (фраер) и есть композитор Моня, моментально вернули вещи, извинились и, сказав, что «срисовали его портрет», то есть запомнили… И дай бог ему здоровья… И он может спокойно ходить и никого не опасаться.

На самом деле все происходило значительно прозаичнее. Модест не только сочинял мелодии, но и писал стихи, не придавая серьезного внимания последнему занятию. Поэтический дар впоследствии пригодился ему на фронте, когда в театре «Веселый десант», присев на пенек и положив блокнот на колено или приладив лист бумаги на крыше кузова грузовика, он молниеносно создавал стихи «на злобу дня».

Некоторые из них даже печатались под фамилией автора во фронтовых газетах. Например, частушки, опубликованные 5 декабря 1943 года под названием «Метелка» (текст М. Табачникова, рисунок Б. Чекалина) «Фашист просчитался с победой, не вышло. Назад на Берлин заворачивай дышло» и т. п.

Фронтовые частушки, написанные Табачниковым в 1943

Однако вскоре текст песни «Ах, Одесса» пришелся не по вкусу цензурному комитету, и исполнять песню с эстрады и на радио запретили. Творчество «М. Любина» не получило творческого развития, пришлось обратится к поэту А. Галлу, ставшему соавтором новой шуточной песни. Так родилась известная песня «Дядя Ваня».

Из летописи войны: «В первые месяцы начала войны войска противника, несмотря на героическое сопротивление Красной армии, оказались на подступах к городу».

Началась героическая оборона Одессы, проходившая с кровопролитными боями с 5 августа по 16 октября 1941 года. Войска отдельной Приморской армии и часть сил Черноморского флота при активной поддержке населения города и добровольцев стояли насмерть. Захватчики, несмотря на превосходящие силы, не могли овладеть городом в течение двух месяцев. Среди добровольцев в ряды защитников Отечества встали считавшие себя мобилизованными творческие работники – писатели и журналисты, актеры и музыканты.

В первый месяц обороны родного города Модест создал военную песню, нужную как воздух и написанную вместе с поэтом Я. Зискиндом – другом еще по совместной творческой деятельности на Одесской киностудии, где Модест заведовал музыкальной частью. Ее назвали очень просто: «Я на фронт ухожу добровольцем». И тут же напечатали – 9 липня (июля) 1941 года в газете «Чорноморська Комуна». Проникновенные строки Я. Зискинда «Мне, товарищи, хочется жить, и творить, / И работать под солнцем. / Чтоб свободно дышать и любить, / Я на фронт ухожу добровольцем» стали использовать для агитационных листовок, поднимавших солдатский дух и помогавших «бить фашистскую гадину». Поэт и композитор создали несколько песен, среди которых можно выделить «Матросскую гитару» и «Нет, не забудет солдат», исполненные Леонидом Утесовым.

Вскоре Модеста Ефимовича назначают музыкальным и художественным руководителем ансамбля песни и пляски 2-й гвардейской армии Южного фронта и по совместительству начальником клуба политуправления Южного фронта. Аккомпанируя себе и артистам на пианино или аккордеоне, исполняя написанные только что произведения, вкладывая в песни всю душу, он имел оглушительный успех у слушателей. За первые два года войны, непрерывно находясь в районе боевых действий, пройдя и проехав с отступающими войсками по фронтовым дорогам Украины, композитор создал десятки песен, среди которых: «Давай закурим» (слова И. Френкеля, 1941), «Летная чарка» (слова А. Штейнберга, 1941), «Ты одессит, Мишка» (слова В. Дыховичного, 1941), «Разведчик Валиев» (слова И. Френкеля, 1941), «Песня 96-й дивизии» (слова Л. Дмитерко, 1941), «Песня 2-й гвардейской армии» (слова И. Оратовского, 1941), «Трио поваров» (слова И. Френкеля, 1942), «Молодая улица» (слова Л. Кондырева, 1942), «Сталинградская клятва» (слова И. Уткина, 1942), «Казачья-кириченковская» (слова А. Штейнберга, 1942), «Я верю, я жду, я тоскую» (слова В. Полякова, 1942), «Дон мой» (слова А. Софронова, 1942).

Ворошиловоград. Репетиция

Очень часто соавторами композитора становились военные корреспонденты газеты Южного фронта «Во славу Родины»: поэты С. Михалков, А. Левада, И. Френкель, сатирик В. Поляков – позднее создатель и руководитель театра «Веселый десант». В своих воспоминаниях о фронтовых буднях В. Поляков писал о Модесте: «Композитором, концертмейстером, зав. музчастью, а также и нашим оркестром стал композитор Модест Табачников, или, как нежно звали его на фронте, “рыжий Моня”. Этот рыжий Моня, беззаветно влюбленный в свою родную Одессу, за которую мы сражались на Южном фронте, человек огромной смелости и большого таланта, создал вместе с нашими поэтами немало песен, которые из нашего театра быстро перекочевали на все фронты и все эстрады нашей Родины».

В станице Каменской Ростовской области располагались в октябре 1941 года штаб политуправления Южного фронта и редакция газеты «Во славу Родины». Здесь были написаны одни из лучших песен Табачникова – «Одессит Мишка» (стихи В. Дыховичного) и «Давай закурим» (стихи И. Френкеля). «Одессит Мишка» сначала появился в журнале, так как Владимир Абрамович в 41-м попал к морякам, правда, на Северный флот, где писал и исполнял стихи и прозу, входя в различные фронтовые бригады.

«Стихи мне попали, – рассказывал Модест, – совершенно случайно. Кто-то из корреспондентов дал почитать свежий номер журнала, и в нем я увидел строки: “Ты одессит, Мишка, а это значит…”, а мелодия уже была написана, и появилась песня, сразу ставшая популярной на Южном фронте. Она была о том, что Одесса снова станет нашей и в нее войдет “усталый батальон…” – это в 41-м году, в 42-м и даже в 43-м году трудно было даже представить… а песня заставляла поверить и сражаться за победу, за Родину. И уже никто не думал о критическом положении наших войск на фронтах. Горечь поражений, отступление, оставленные близкие сердцу места – это заставляло солдат напрячь все возможные и невозможные силы, чтобы вернуться и разгромить фашистских захватчиков».

Владимир Дыховичный написал так, что каждое слово доходило до сердца солдата и матроса. Устами этого Мишки было сказано то, о чем думали все, покидая родные края. Дыховичный сумел в коротком повествовании проследить весь путь бойца от «мальчишки голоштанного» до защитника Отечества. Солдаты, по радио услышав песню-призыв, стояли насмерть, били захватчиков, и им не страшна была никакая беда, не было места слезам. И свершилось то, во что верили и что предсказывали Дыховичный и Табачников: армия возвратилась, чтобы навсегда освободить родной и прекрасный город. В марте 44-го листовки с текстом «Одессита Мишки» разбрасывали с самолетов над еще оккупированной Одессой, помогая Красной армии освободить родную землю. Так слова из песни оказались нужнее и проникновеннее, чем сухие призывы.

Всё происходило в конце 1941 года. В Каменске, вернее, тогда еще станице Каменск-Шахтинской, располагался штаб политуправления Южного фронта. Майор Френкель служил в редакции фронтовой газеты “Во славу Родины”, а я, 28-летний композитор майор Модест Табачников, руководил музыкальным ансамблем песни и пляски 2-й гвардейской армии. На репетициях различных концертов для руководства штаба Южного фронта ответственный за литературно-постановочную часть Илья Френкель предложил мне, ответственному за музыкальную часть предстоящего концерта, новое стихотворение и спросил, возможно ли положить его на музыку. У меня всегда в запасе было несколько мелодий, и я ответил, что уже есть несколько написанных музыкальных миниатюр и что можно попробовать соединить со стихами одну из них. Проиграв на аккордеоне несколько сочиненных мелодий, нашел вариант, в котором музыка легко соединилась с текстом. При этом попросил поэта непременно упомянуть родную Одессу… Так появилась строчка: “Снова нас Одесса встретит как хозяев, / Звезды Черноморья будут нам сиять… ” А на следующий день родилась одна из самых популярных фронтовых песен».

Станица Каменская Ростовской области. 1941. Крайний справа в кубанке – Модест Табачников

Песня впервые прозвучала в новогоднюю ночь с 31 декабря 1941 года на 1 января 1942-го. Политуправление фронта решило совместить партийную конференцию с новогодним концертом. После окончания конференции выступал военный ансамбль. Во время концертной программы объявили новую песню с необычным названием «Давай закурим», исполнителем был солист ансамбля Аркадий Воронцов.

Первый авторский вариант песни «Давай закурим» Ильи Френкеля начинался так:

Теплый ветер дует, развезло дороги, И на Южном фронте оттепель опять. Тает снег в Ростове, тает в Таганроге, Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать.

Модест рассказывал, что песню не сразу оценили. Хотя вскоре, после первого исполнения, «Давай закурим» с нотами опубликовали во фронтовой газете «Во славу Родины» от 22 января 1942 года. А спустя короткое время с подзаголовком «Песенка Южного фронта» она появилась в центральной газете «Комсомольская правда», правда, без упоминания имени композитора и нот.

В 1942 году композитор оказался в Москве. В гостинице «Москва» Модест встретил приятеля и земляка-одессита Владимира Коралли, мужа Клавдии Шульженко и руководителя ленинградского джаз-ансамбля, и попросил организовать ему встречу с певицей, чтобы она прослушала новые песни, в том числе и «Давай закурим».

Модест лично не был знаком с певицей, хотя еще до войны она с успехом исполняла его песни «Мама» и «Дядя Ваня». Клавдия Ивановна, услышав песню, немедленно попросила композитора разрешить исполнять «Давай закурим» в программе «Города-герои». Модест вспоминал, что больше всего ей понравилась строчка «А когда не будет фашистов и в помине, и к своим любимым мы придем опять…». И хотя Модест обратил внимание певицы, что рассказ идет от лица бойца-мужчины, это Клавдию Ивановну нисколько не смутило. И оказалась права.

Премьера состоялась 21 февраля 1943 года в Москве, в Театре сатиры. Без согласия авторов Клавдия Ивановна самовольно убрала из текста города, не получившие звания героев (Ростов и Таганрог), а также упоминание о Южном фронте. В дальнейшем, после того как наши войска стали громить фашистов, продвигаясь все дальше и дальше на запад, исполняя песню, Клавдия Ивановна называла все новые и новые города, освобожденные от захватчиков. Кроме этого, певица придавала исполнению некую театральность, насыпая махорку и скручивая самокрутку. И такое театрализованное исполнение всегда сопровождалось бурей овацией.

Песня зазвучала на радио, вскоре появилась пластинка, позже – многократно тиражированные записи в телевизионных программах. И всегда их встречал бешеный успех.

Мне пришлось в качестве врача готовить певицу к юбилейному концерту в Колонном зале Дома союзов, и нас с женой посадили на самые удобные места в партере. Два отделения спела Клавдия Ивановна на одном дыхании. Успех превзошел самые смелые ожидания, о которых могут только мечтать самые знаменитые артисты. И самые продолжительные аплодисменты, как нам казалось, достались «Давай закурим». Как бесценную память о встречах с ней я храню автограф на книге… и на фотографии: «С любовью без иголок».

Но вернемся в 1942 год. Летом, после поражения наших войск под Харьковом и сдачи Ростова, Южный фронт подвергся расформированию. Сохранился документ, где на бланке Главного политуправления Красной армии приказано работнику ПУ фронта интенданту 2-го ранга, композитору Табачникову направится в резерв НКО… А вскоре по предложению писателя Владимира Полякова Модест уже сочинял музыку для первого спектакля «Веселого десанта», бродячего фронтового театра.

Впервые рассказы о этом театре я услышал от Владимира Полякова у нас дома. Обычно сатирик появлялся в сопровождении своего друга и соавтора фронтовика Бориса Ласкина (вместе они написали сценарий «Карнавальной ночи», поставленной Э. Рязановым.) Ласкин, высоченный импозантный красавец, в это время влюбленный в одну из самых ослепительных женщин Москвы Дзидру Тур (Тубельскую), нашу соседку по лестничной клетке, изображал Ромео, а Володя – Джульетту. Мизансцены всегда в зависимости от течения романа менялись, но авторы и исполнители, а также наша семьи и друзья наслаждались домашним театром. Остроумный, постоянно импровизирующий, он еще в довоенные годы писал монологи и фельетоны для эстрадных актеров, а после войны – для театра А. Райкина. В первый год войны придумал и организовал кукольный театр, используя вместо голов кукол картошку, как это делал Сергей Образцов, работая с шариками. Смешные куклы, поющие куплеты, изображали фашистов, которых накалывали на вилы, разбивая им картофельные головы, вызывая смех и одобрение зрителей.

И вот, получив приказ, В. Поляков в считанные дни создал новый театр – театр миниатюр «Веселый десант», став его художественным руководителем. А Модест – заведующим музыкальной частью. Композитор вспоминал в книге «Подвиг артиста», как на окраине Ворошиловграда, на улице Тельмана, в маленькой комнате за несколько дней, что трудно себе представить, военными корреспондентами газеты «Во славу Родины» В. Поляковым, А. Хазиным, П. Гуровым, И. Френкелем были написаны десятки миниатюр.

Для передвижения театру выделили грузовичок, в кузове которого помещались артисты и реквизит, куда входили старенькое пианино, аккордеон и гитара. Эмблемой театра предложили сделать раскрытые парашюты, которые «приземлялись» в самых разных местах: сегодня – у кавалеристов, завтра – у летчиков или в госпиталях. Театр завоевал популярность и с восторгом встречался бойцами на передовой. Концерты с пародиями, песенками, анекдотами, смешными лекциями ждали в частях… А над театральной деятельностью Полякова и его рвением подсмеивались друзья, так появились куплеты:

Поляков усиленно хлопочет Над остротой собственной своей, Он бойцов под мышками щекочет, Чтоб они смеялись веселей.

Удостоверение руководителя гвардейского музыкального ансамбля 2-й гвардейской армии. 1944

Гвардейский джаз-оркестр под управлением Модеста Табачникова. 1944

Модест написал в своих воспоминаниях: «Я еще много дорог прошел с армией и много увидел, многое запомнил. Но одним из ярких воспоминаний у меня о тех военных днях остался наш маленький театрик “Веселый десант”, созданный молодыми московскими артистами, ленинградским писателем и композитором-одесситом».

Одним из деятельнейших сотрудников фронтового театра стал друг и автор стихов к песням Модеста – Илья Френкель, сочинявший стихи, тексты песенок, игравший на баяне… Его дружба и сотрудничество с Модестом продолжилось и после войны.

Наступал новый, 1950 год, и по традиции мои родители встречали его в Центральном Доме работников искусств в компании с Леонидом Утесовым и его женой Еленой Иосифовной. Трудились над капустником на тему фронтовых воспоминаний, а также в нем должна быть одесская тема. Модест написал строчки: «Я не поэт и не брюнет, не герой, заявляю заранее…» и для рифмы – «Но буду ждать и тосковать, Если ты не придешь на свидание”». Илья Львович Френкель написал: «Мне бить китов у кромки льдов, / Рыбьим жиром детей обеспечивать». В эти годы моряки китобойной флотилии «Слава», добывавшие жир китов, применяемый в пищевой, кожевенной, мыловаренной промышленности, были народными героями. Получилась типичная «рыба» – набросок «Одесский порт». Но неожиданно для авторов «рыбы» Утесов, прослушав песню, влюбился в нее и, категорически запретив что-либо менять в тексте, взял к себе в репертуар и записал на пластинку. Когда авторов начали ругать во всех газетах за мещанство, пошлость, низкопробность и т. д., Утесов старался своим авторитетом защищать песню и создателей, что, правда, плохо получалось.

Новый год в ЦДРИ: Модест Табачников, Леонид Утесов и Рита Табачникова. 1950

В нашей квартире на Тверской около рояля, в кабинете Модеста, вся стена была завешена эпиграммами, например:

Пристрастие к табачным ароматам От папы с мамой уловив сполна, «Давай закурим!» он напел солдатам, И… песню закурила вся страна.

(Отец Табачникова в Одессе работал на табачной фабрике.)

Рядом висели шаржи на Модеста, фотографии друзей, среди которых почетное место занимал Утесов. На одной из них можно было прочитать посвящение, определяющее многолетние дружеские отношение между людьми: «Моему Модику от его Лёдика». Утесов за весь период их творческого содружества исполнил 21 песню, написанную специально для него композитором. Некоторые из них, такие как «Одессит Мишка» и «У Черного моря» на слова одессита С. Кирсанова, стали визитной карточкой исполнителя. Приходя к нам, первым делом он шел к роялю, Модест садился за инструмент, и начинался импровизированный концерт, сопровождаемый шутками, байками, а уже потом шло выпивание и закусывание с поеданием фирменных блюд, любимых Утесовым (форшмака и фаршированных яиц, специально приготовляемых моей мамой к его приходу).

Константин Симонов с автографом Модесту Табачникову. Москва, 1968

Вот одна байка тех времен. Во время конкурса артистов эстрады, в жюри которого заседали Леонид Осипович и Модест Ефимович, на эстраде проходил конкурс конферансье. Один из конкурсантов вяло читал какую-то басню. Лёдик тихо спросил Модика, нравится ли ему. На что Модик ответил: «Это может каждый еврей, но многие стесняются!»

Однажды, когда Модест работал с К. Симоновым, своим многолетним соавтором, над спектаклем «Четвертый», поставленным Г. А. Товстоноговым в БДТ, Константин Михайлович, окинув взглядом висевшие на стене фотографии, написал на своем фотопортрете: «Не против Утесова, напротив Утесова. Найдите мне место в квартире Модеста».

Модест неоднократно воспевал боевой подвиг воинов, сражавшихся под Ростовом, а также казаков-кавалеристов. С И. Френкелем им написана песня «Дело было под Ростовом» (1941 г.) и «Казачья-кириченковская» а также «Шел солдат долиною» на слова поэта-переводчика А. Штейнберга (1942 г.), посвященная казакам 4-го казачьего корпуса, которым командовал генерал Кириченко.

Модест Табачников. 1944

А еще была написана чудесная песня «Донская лирическая», или «Сталинградское танго». («Такое название этой песни часто фигурировало в присланных мне письмах», – сообщал Юрий Бирюков, композитор и музыковед, член Союза писателей России, полковник в отставке.)

Анатолий Рыбаков в своей книге «Роман-воспоминание» пишет:

«Как и во многих других армиях, в 8-й гвардейской была своя песня. Сочинили ее корреспонденты армейской газеты Кац и Талалаевский, музыку написал композитор Табачников. Мелодия хорошая, слова непритязательные, запели ее в Сталинграде, пронесли до Вислы, и стала она как бы гимном 8-й гвардейской армии:

Когда мы покидали наш родимый край И молча уходили на восток, Под старым кленом, над тихим Доном Виднелся долго твой платок…

Спустя четверть века я услышал по радио мелодию этой песни. Композитор – Табачников, но слова другие, название другое и автор текста новый – Михаил Танич. Оказывается, после войны Кац и Талалаевский были объявлены космополитами, небезызвестный Анатолий Софронов добился запрещения песни, а Табачникову посоветовал передать мелодию другому автору».

Поэты Зельман Кац и Матвей Талалаевский. 1943

Один из авторов текста, военный корреспондент майор Зельман Кац, сообщил: «То немногое, что за давностью лет сохранилось в памяти, – это песня “Когда мы покидали свой любимый край”. Она была написана как непосредственный отклик на взятие Ростова нашими войсками. В ту пору (в феврале – марте 1943 года) Модест Ефимович Табачников фактически состоял при редакции нашей фронтовой газеты» (газета «Мой Ростов», № 10, 26 марта 2010 года).

Второй автор текста, Матвей Талалаевский, написал: «Песня, которую вы так долго разыскивали, – одна из нескольких десятков, рожденных в 1941–1946 годах, когда мы вместе с майором Зельманом Кацем были спецкорами фронтовой газеты. Текст песни был опубликован с музыкой Модеста Табачникова в этой же газете летом 1943 года. Она также напечатана в нашем поэтическом сборнике “Солдат и знамя”» (Киев, 1947 г.).

Матвей Аронович Талалаевский прошел путь от Сталинграда до Берлина. В годы разгрома еврейской культуры и литературы в Советском Союзе М. Талалаевский, как и другие деятели еврейской культуры, был арестован (осенью 1951 г.) приговорен к 10 годам лишения свободы с содержанием в исправительно-трудовых лагерях строгого режима и сослан в Среднюю Азию.

Композитор и музыковед Юрий Бирюков, который полвека собирает военные песни и исследует их судьбы, написал: «У каждой такой песни, как у бойца, была своя биография». И приводит письмо от ветерана войны Ковалева: «Это наша песня, 4-го Украинского фронта, – “Донская лирическая”. Музыку написал композитор Модест Табачников, слова – поэты нашей фронтовой газеты Зельман Кац и Матвей Талалаевский”. Я позвонил композитору М. Е. Табачникову (это было незадолго до его кончины), и он ответил: “Да, это моя песня… А ведь в годы войны я всего лишь однажды ее опубликовал и больше к ней не возвращался”». «Сквозь бури и метелицы пришел февраль, / Как праздник, завоеванный в бою. / И вот мы снова у стен Ростова, / В отцовском дорогом краю».

Интересно удостоверение, выданное 1 июля 1943 года, в том, что «Талалаевский и Кац за свой благородный труд в красноармейской печати и за создание ими первой песни о славных кавалеристах – “Песня о знаменосцах”, напечатанной в газете “Казак-гвардеец”, от имени казаков и командиров дивизии награждаются комплектами костюмов кубанской формы».

В письме от 19.03.58. Кац пишет: «Мотя! Читал ли ты во втором номере “Нового мира” статью подборку “Писатели в ВОВ”? Какая же подлая и бесчестная рука листала комплект “Сталинского знамени”, выискивая в нем 2–3 стихотворения Грибачева и проскакивая мимо сотен стихотворений З. Каца и М. Талалаевского. Обидно… Пусть фальсификаторы утверждают теперь, что любимым поэтом сталинградцев был Малышко, но сталинградцы помнят и знают, чьи строчки порой носили они на сердце, и в этом наша с тобой вечная гордость».

Ноты и слова песни неоднократно публиковались начиная с 1977 года. Песня существует в списке произведений М. Табачникова в Первом музыкальном издательстве, есть она и в РАО. Исполняется по радио и на телевидении, и авторство Табачникова – Каца – Талалаевского не ставится под сомнение. И то, что только два певца (Г. Сукачев и Ю. Щербаков) исполняют ее в своих концертах и записывают на дисках, называя ее народной и не признавая авторство композитора и поэтов даже после музыкальных экспертиз, по меньшей мере странно.

И если и называть трех евреев-фронтовиков, майоров Советской армии, прошедших всю войну на переднем крае, награжденных государственными наградами и создавших замечательные патриотические произведения, – народом, то она действительно народная.

Поэт Михаил Светлов, соавтор Модеста, надписал на своей книге стихов, подаренной Модесту:

Не только мелкой жизнью дачников Мещанам всуе предстоящей, Передо мной встает Табачников Своей музыкой настоящей.

Наблюдая за Исидором Владимировичем в повседневной жизни, за его шутками, каламбурами, за театрализацией бытия, в него нельзя было не влюбиться.

Исидор Шток в Полярном. 1943

Постепенно мне стал приоткрываться занавес над его жизнью, как над сценой, и я пришел к выводу, что он сам – наиболее яркое и сочное из созданных им произведений. Будучи и главным героем, и сюжетом, и художественным оформлением одновременно, он без особых усилий театрализовал свою жизнь. Как художник он добавлял яркий мазок, достигая нужного впечатления у зрителя и одновременно растворяясь в картине. Но при этом ценил каждый кусочек живописного холста и не забывал обо всей картине в целом.

Он обожал и друзей, и творческое уединение, страстно болел за любимый «Спартак» и слушал симфоническую музыку. Устраивал вместе с Ираклием Луарсабовичем Андрониковым исполнение оперных дуэтов. Наслаждался семейной идиллией и до последних лет жизни страстно увлекался романтическими приключениями, пускаясь в любовные путешествия с новыми спутницами.

Исидор Шток с отцом, дирижером Владимиром Борисовичем Штоком

Ощущал в себе всегда неистребимую власть Театра и Игры, ведь недаром он начинал актером. И это состояние души, по существу, и являлось его сутью, так же как и повсеместное лицедейство…

Свою книгу «Премьера» он начал так: «Отец любил поговорить об искусстве. В обществе хористов, или оркестрантов, или среди друзей в ресторане “Вена”, или на собрании оперных артистов он говаривал:

– Господа! Ни для кого не секрет, что искусство аполитично. Когда я дирижирую Вагнером, Глинкой, Верди, я не думаю о том, какая у нас власть, что говорил тот или иной деятель думы, какова политическая погода на дворе. Наше дело – музыка, театр…»

София Клебанова в роли Ксении («Борис Годунов»). 1915

Исидору Владимировичу довелось прожить бо́льшую часть жизни в стране, где устанавливались другие правила бытия!

Исидор Шток родился в семье, где постоянно звучала музыка. Его дед, после погромов 1905 года покинувший Россию и перебравшийся со своими братьями в Вену, стал известным австрийским композитором. Отец – хормейстер и дирижер Владимир Борисович Шток. Мать, Софья Лазаревна Клебанова, – оперная певица, спевшая такие оперные партии, как Микаэла в опере Бизе «Кармен», поставленной в Санкт-Петербурге в 1915 году (партию Хосе исполнял Николай Фигнер). После рождения сына она добровольно отказалась от театральной карьеры, чтобы всецело посвятить себя семье.

В сентябре 1917 года Штоки переехали в Харьков. Оттуда, окончив школу, Исидор перебрался в Москву, где сначала занимался в театральной студии при Театре революции, затем стал актером Передвижного театра Пролеткульта. Прошел школу живой газеты «Синяя блуза» и Первого рабочего театра, где близко сошелся с будущими драматургами А. Глебовым и В. Гусевым, режиссерами Д. Тункелем и В. Плучеком, писателем В. Катаевым.

И. Шток – актер Пролеткульта

В 1927 году была поставлена его первая пьеса «Комсомол как таковой».

В 1929 году автор принес в студию Ю. Завадского пьесу со странным названием «Идут слоны». Откуда оно появилось? Один из персонажей (его играл О. Абдулов) говорит, что остановить наступление нового времени на старый городок (старое время) – все равно что пытаться остановить стадо слонов, которое неудержимо рвется к водопою.

Исидор рассказывал на своих встречах со зрителями, что «Идут слоны» – агитка о любви, дружбе и цели жизни (под этим названием пьеса шла в Ленинграде), второе название этой же пьесы: «Нырятин». Почему «Нырятин»? Эта история, как все комсомольцы из маленького провинциального городка рванули в Москву. Среди оставшихся трех парней один, талантливый и упрямый, решил не покидать свой город, а превратить его во вторую Москву, из которого не старались бы убегать, а в который, наоборот, все бы стремились. Парень создает город будущего. И общество: СЛОН – союз любителей обновленного Нырятина (вымышленного города).

Нож для разрезания бумаги – подарок к премьере пьесы «Идут слоны». 1930

Над заглавием стоял эпиграф из Маяковского насчет обывательщины, канареек… На премьере присутствовали А. Луначарский, В. Мейерхольд, И. Москвин, мхатовцы, вахтанговцы, пролеткультовцы, критики, драматурги… Главные роли играли начинающие артисты Мордвинов, Марецкая, Плятт, Туманов, Фивейский и прекрасный Абдулов. Музыку написал Ю. Милютин.

Спектакль провалился. То есть не совсем, были даже похвальные рецензии, отмечавшие талант исполнителей и молодость автора. Но, несмотря на отдельные занятные лирические и комедийные моменты, азарт исполнителей и постановщика, это, в общем, было нечто невнятное, несобранное…

С этого и началась жизнь драматурга, который в дальнейшем знакомится с последователями Вс. Мейерхольда, кружком творческой молодежи, объединившейся вокруг Эраста Павловича Гарина. Это драматург Александр Гладков, начинающий критик Яков Варшавский, работавший в «Советском искусстве», режиссер Валя Плучек, приехавшие из Ленинграда актер Николай Поташинский-Оттен, Алексей Арбузов, к тому времени уже автор пьесы «Класс», поставленной в «Красном театре» города на Неве.

Вот такая пестрая, веселая и амбициозная компания, которая, живя необычайно дружно, шутила, разыгрывала различные сценки, пародировала известных мастеров сцены, прокладывая свою дорогу на театральные подмостки.

Корреспонденты на строительстве Магнитки. В первом ряду третий слева – Исидор Шток. 1931

Следующая пьеса, «Земля держит», увидела свет в 1931 году в Магнитогорске, где Шток работал журналистом.

В 1950-е годы были написаны и поставлены пьесы: «Победители ночи» (1950, первоначальное название – «Русский свет»), «Чертова мельница» (1953), «Караван» (1957), «Вечное перо» (1958).

Самыми удачными в творческом отношении, конечно, были 60-е: «Ленинградский проспект» (1960) и «Божественная комедия» (1961), пожалуй, лучшие пьесы, до сих пор с успехом идущие наряду с «Грушенькой» по Лескову и «Ноевым ковчегом» в театрах страны и за рубежом.

Кроме того, написаны пьесы «Якорная площадь» (1961), «Объяснение в ненависти» (1964) и книга «Рассказы о драматургах» (издательство «Искусство», 1967).

С. В. Образцов, вице-президент Международного союза кукольников УНИМА, поставивший несколько пьес Штока, ставших украшением и визитной карточкой театра на долгие годы, говорил:

«Наша “Божественная комедия” не имеет никакого отношения к бессмертному произведению Данте, ее написал советский драматург Исидор Шток. Тема была подсказана серией веселых рисунков французского художника Жана Эффеля под названием “Сотворение мира”».

По тексту сразу видно – не Данте:

Об Эдеме, Адаме и Еве, О людском и божественном гневе, О любви и о грехопаденье Со смиреньем и благоговеньем, Это самое произведенье Зарегистрировано в Управленье по охране авторских прав за номером ноль четыре тысячи четыреста восемьдесят девять дробь шестьдесят один.

Премьера спектакля «Божественная комедия» в постановке главного режиссера Большого драматического театра имени Горького Г. А. Товстоногова и с музыкой моего отца, композитора М. Табачникова, состоялась в 1962 году. Постановка имела оглушительный успех. С. Юрский в роли Адама, З. Шарко – первая женщина, Создатель – Н. Корн, Ангел Д. – В. Стржельчик покорили ленинградскую театральную публику, и спектакль на долгие годы занял почетное место в репертуаре театра. Куплеты из спектакля зажили своей, отдельной от постановки жизнью.

Вскоре, в 1968 году, пришел черед «Ноева ковчега» в постановке Сергея Образцова и Леонида Хаита, задуманный как продолжение спектакля «Божественная комедия». Современники удивлялись: каким образом «Ноев ковчег» преодолел цензуру с таким остросатирическим содержанием?

Постановщик пояснял: «Ни “Божественная комедия”, ни “Ноев ковчег” отнюдь не атеистические спектакли и тем более не являются насмешкой над Ветхим Заветом».

И уходя от скользкой темы, переходил к постановке…

«В спектакле, который в наши дни уже считается вместе с “Божественной комедией” лучшими спектаклями за все годы существования коллектива театра, заняты множество фирменных, образцовских, тростевых кукол, маленьких и очень больших (звери, птицы, гады). А Создателя, Архангела, Дьявола, Ангела играют настоящие актеры в масках».

Исидор Шток с внуками, Володей и Антоном. 1979

К сожаления, дальнейшего продолжения не получилось, не увидела свет блистательная пьеса «Вавилонская башня», напечатанная только в журнале, да и то в сильно покалеченном цензурой виде. Советские «смотрящие за культурой» испугались и темы, и сатирических реплик героев. Таким образом, мечта драматурга о «религиозной трилогии» осуществилась только на две трети.

Долгие годы украшала репертуар кукольного театра имени Образцова «Чертова мельница» по сказке Яна Дрды, чешского писателя. Цитаты из пьесы стали крылатыми выражениями, например: «На работе не раздваивайся».

Заканчивая свою книгу «Премьера», Исидор написал слова, как нельзя лучше характеризующие отношение драматурга к судьбе и к жизни.

«Но вот произошло событие, затмившее все, что было… дочь моя… родила двух сыновей-близнецов, двух моих внуков. А я-то, старый дурак, огорчался, что род мой – род музыкантов, композиторов, артистов, потомственных почетных граждан – вдруг иссякнет, прервется. А тут сразу двое. Мужчины…

…И вот сижу я в подмосковном Переделкине, на той самой даче, в той самой комнате, где когда-то был кабинет моего друга и учителя Александра Афиногенова, пишу книгу рассказов, сочиняю новую пьесу, еще новую, совсем новую (горбатого могила исправит), время от времени поднимаюсь и посматриваю на две колыбельки и думаю: как же мне повезло. Я не был ранен на войне, хотя попадал в серьезные переделки, я не погиб на чужой земле, я всю свою сознательную жизнь прожил в Москве, городе великом и родном мне каждым своим домом, каждой дверью. Я не умер в Институте хирургии. Встречался с замечательными людьми. Дружил со многими из них. Гулял, бывал в далеких странах, где у меня тоже есть друзья. Читал прекрасные книги, видел чудесные спектакли, любил.

Теперь мои внуки, которые еще очень малы, но которые уже умеют улыбаться, а это ведь очень много – уметь улыбаться, – моя опора и моя защита. С ними я как-то очень уверенно и спокойно чувствую себя. С каким удивлением смотрят они на деревья, на небо, на свои кроватки, на меня…

В двухтысячном году им будет по двадцать семь лет, они окончат институт, будут читать те же книги, что читал я, ходить в театры, с замиранием сердца слушать звуки симфонической музыки, посещать, а может быть, и сами участвовать в спортивных состязаниях. Какие удивительные спектакли им суждено увидеть, с какими небывалыми людьми они будут встречаться, в какое роскошное время они будут жить.

Завидую ли я им? Конечно, завидую.

Но думаю, что и они будут завидовать мне. Обязательно будут».

С этим можно только согласиться.

Судьба подарила мне возможность близко узнать И. В. Ш. Никогда не мог дать односложного ответа, каким «человеческим достоинством» в наибольшей степени наделил Господь Исидора. Наверное, талант, доброта, благородство – все в равной и значительной мере. Трудно чему-нибудь отдать приоритет. Но все-таки важнейшими качествами являлись, на мой взгляд, поразительное, тончайшее чувство юмора плюс самоирония.

Первые шаги в направлении установления связей с моими потенциальными родственниками сразу удивили, чтоб не сказать оглушили, двадцатипятилетнего молодого человека из интеллигентной семьи.

Я решил поговорить по душам, хотя, может, это и выглядело старомодным, с родителями Ирины по поводу предложения руки и сердца. Выбрав удачный день, во время неспешного обеда, несколько робея, набрав воздуху в легкие, я произнес: «Александра Николаевна, Исидор Владимирович, хочу попросить руки вашей дочери». Точно не помню, что именно пролепетал, но что-то похожее на подобную нелепицу. Возникла пауза. Исидор, поедавший жареную рыбу, наклонился вперед, закашлял, как бы подавившись пищей, и спустя несколько секунд достал изо рта и продемонстрировал осколок сломанного зуба. Вскоре, посмотрев на меня пристально, причем я не обнаружил особой нежности в его взгляде, неожиданно вынул изо рта ещё что-то. Пауза затянулась. Официальная часть, гарантирующая получение родительского благословения, накрывалась….

Портрет Исидора Штока работы Н. Акимова. 1955

И вдруг, о чудо, драматург привстав из-за стола, продемонстрировал, что сломанный зуб – совсем даже не зуб, а рыбья кость. Театральная мизансцена благополучно завершилась. И в конце обеда Исидор, обнимая Ирину, произнес: «Выходи за него! А то приведешь кого-нибудь еще хуже».

У них, у Штоков, всё происходило не так, как у меня дома. Исидор парил, в хорошем смысле слова, над житейскими ситуациями, только изредка опускаясь на грешную землю. Все, что так или иначе происходило в квартире, не имело к нему особого отношения, хотя физически, то есть телесно, ему приходилось общаться в какой-то степени с ее обитателями, включая главного члена сообщества, Кузьки – сиамского кота не первой молодости (он еще не раз появится на страницах этих воспоминаний).

Автошарж Исидора Штока

На конторке обычно лежал полуметровый лист плотного ватмана, весь исписанный и перечеркнутый разными штрихами и линиями. Это и были судьбы героев пьесы, переплетенные творческой фантазией автора. Кроме нескольких цветных отточенных карандашей лежали ластики, перьевая ручка и куча разных бумажек и бумаг, разложенных в определенном, понятном только ему беспорядке.

Вот и всё, что нужно для написания хорошей пьесы.

На стене на видном месте красовалась картинка под стеклом в обрамлении медицинского лейкопластыря. Она и сегодня украшает уже мой кабинет. Авторство принадлежало драматургу-художнику. На рисунке, сделанном Исидором, – растрепанный человек, полуодетый в пижамную пару, сидящий на кровати, со спущенными босыми ногами и с испуганными глазами. В руках у него судорожно сжимаемый радиоприемник «Спидола» с вытянутой до отказа антенной. Наверное, гражданин ловит волны радиостанции «Голос Америки», пробивающиеся сквозь глушилки. Чтобы удостовериться во времени происходящего, автор автошаржа надписал сверху карандашом: «С добрым утром!»

В коридоре привлекал внимание фотопортрет хозяина в белых трусах, явно купленных за границей и не похожих на российские «семейные», сатиновые и до колен. Выпятив голый торс, драматург перебросил, как портупею или наградную ленту, связанные друг с другом пионерские галстуки, на которых красовались высокие государственные награды. Так его и щелкнул безымянный фотограф.

«Орденоносец»

Неподалеку нашло свое место еще одно произведение, где Исидор выступил уже как художник-авангардист, чернилами добавив себе на фотографии немного волос для подчеркивания чего-то, понятного только ему.

Данные творения, украшавшие дом, подчеркивали отношение к жизни и окружающему миру, создавая лично для меня атмосферу праздника, или, если хотите, венецианского карнавала с его весельем и масками.

В дополнение к этому бесчисленные удивительные и меткие высказывания по разным поводам…

Так, используя в зимнее время года кальсоны советского производства грязно-синего цвета, восклицал: «У папаши Исидошки в голубом оленьи ножки».

Выходя из дома, засовывая в задний карман брюк хозяйственную сетку-авоську, предмет на авось, по его выражению, «на всякий пожарный случай», вдруг что-нибудь выкинут в палатках около метро «Аэропорт» по пути возможного следования, например, к свояку АП, как того называли в семье. Андрей Петрович Старостин проживал на другой стороне Ленинградского проспекта.

И чрезвычайно редко Исидор возвращался налегке, без трофеев, обычно принося или яблоки, или мандарины, купленные по случаю.

Исидор всегда выглядел красавцем-мужчиной и пользовался завидным вниманием прекрасной половины человечества. С этой половиной в любом возрасте находился общий язык, к обоюдному удовольствию (я имею виду его и женщин, а не членов семьи). Обладая голубыми глазами, с характерным прищуром, несколько крупным, с кривизной носом, делающим черты лица более значительными, завидным ростом, солидным весом, покатыми плечами, немного шаркающей походкой солидного господина, он производил неотразимое впечатление.

На пляже. Исидор Шток – в первом ряду. Начало 1930-х

Для него не имел никакого значения вопрос одежды. В отличие от своих франтоватых друзей А. Арбузова или Б. Ласкина Исидор не заморачивался выбором нарядов. Приходилось чуть ли не на коленях уговаривать купить новый костюм. А так как поход в магазин «Одежда» никогда не входил в его планы, приходилось ехать к знакомому заведующему секцией, брать нужный «прикид» и привозить домой.

При встрече со знакомыми и незнакомыми Исидор представлял меня не иначе как «мой зять Межуев». В «Мертвых душах», как известно, Ноздрев называет Межуева своим зятем, и последний при его склонности оспаривать каждое слово Ноздрева оставляет его высказывания без возражений. Хотя вряд ли в прямом смысле имя Межуев относилось к моей скромной персоне, но, несомненно, я, как и гоголевский герой, оттенял своего тестя… Межуев так Межуев.

Исидор Владимирович слыл, не без оснований, на редкость мягким человеком. Пытаясь воспитывать маленькую дочку Ирочку, наказывая ее, приказывал, несколько повышая голос: «Немедленно встань в угол»… Ирина верещала и в угол не вставала. Проходило некоторое время, не видя результата, повторял: «Встань в угол!», уже пропуская слово «немедленно», которое куда-то улетучивалось. Дальше шла просьба, тихим голосом: «Прошу тебя, встань в угол». И не добившись успеха, как бы извиняясь за причиненную ребенку обиду, молил: «Ну хочешь, я встану сам?!»

Открытка из Вены, датированная 1972 годом.

Дорогие дети! Живем хорошо, культурно, были в академическом театре, посетили Зальцбург, ходим купаться на Дунай и загорать в Венский лес, едим шницель по-венски и пьем кофе по-варшавски. Все нас любят и уважают. Привет всем! Все меня принимают за югославского короля, а маму – за Сильву Вареску. У нас прекрасный номер с видом на бельведер. Пьем пиво и поем вальсы Штрауса. Целуем и обнимаем. Привет Табачниковым.

Трудно передать атмосферу дома, двери которого всегда открыты для друзей, где весело и доброжелательно, где накормят и напоят: Шура, мастерица кулинарии, по ее словам, в молодости училась в кулинарном техникуме. Не однокурсница ли хазановского героя? Особенно удавались ей супы – не супы, а волшебный напиток.

Исидор Шток, Андрей Старостин на даче в Переделкине. 1975

За столом в семидесятые годы собирались удивительно интересные люди: режиссер Арнольд, актер Меркурьев, М. Яншин (крестный отец Ирины) и его жена актриса Ляля Черная, писатель Л. Ленч, кинокритик Я. Варшавский, свояк Андрей Старостин с женой актрисой Ольгой Кононовой, их дочь Наташа и ее муж Саша Дорошевич – молодой, но уже обруганный в газете «Правда» кинокритик, драматурги И. Прут, В. Крахт, В. Минц, поэт К. Ваншенкин с женой поэтессой И. Гофф, писатель Ю. Трифонов с молодой женой, тогда еще О. Березко. Какие проходили хлебосольные застолья, наполненные шутками, розыгрышами, анекдотами, – приятно вспомнить…

Исидор, гостеприимнейший из гостеприимных и в московской квартире, и на даче в Переделкине, никогда не жаловался, что ему мешают наши шумные друзья. Выходя из кабинета, поздоровавшись и перекинувшись несколькими фразами с пришедшими, удалялся к себе «творить дальше», часто в стихотворной форме давая хлесткие характеристики нашему сообществу. На Иринину подругу был написан следующий пасквиль: «У моей Ирины все друзья кретины, все подруги бляди, кроме Б. ко Нади». Надя обиделась! Ей хотелось большого! Появилось продолжение: «Было горько мне узнать, что Надя Б…ко – тоже блядь».

Зная, что ожидается в гости чудесный доктор Леночка Биц, наша близкая подруга, Исидор каламбурил: «Когда приедет Лена Биц, пред нею упаду я ниц».

Главный член семьи по имени Кузя, подаренный Образцовым от помета его очаровательных сиамских котов, прожил долгий кошачий век, всегда ощущая заботу и ласку. В свои молодые годы котяра обладал завидной прыгучестью, о чем свидетельствовали два отсутствующих рожка люстры, задетой им при беспосадочном перелете со шкафа на портьеру. Не в меру активного кота пришлось отвести к ветеринару. Об этом случае Исидор рассказывал (подобную историю мне пришлось слышать и от А. С. Менакера, мужа М. В. Мироновой). Сидя в очереди на процедуру и успокаивая котика, драматург услышал от вышедшей из кабинета медсестры: «Кот Шток – на кастрацию».

На кота все обращали внимание – сиамцы были диковинкой в Москве семидесятых. Комментируя кошачью красоту, ИВ сразу подчеркивал, что у него с Кузьмой глаза одного и того же голубого цвета. «Не хочу расстраивать Шуру правдой… Кузька мой внебрачный сын».

Исидор любил выносить любимца на травку около дома и с нежностью наблюдал за его передвижениями. Кузя в преклонные годы уже не мог взлетать на руки или на плечи членов семьи и только прыгал на сиденье невысокого хозяйского кресла, точно зная, что его никто никогда не прогонит. Когда от старости котик занемог и перестал есть, мне пришлось делать ему уколы с глюкозой и кормить бульоном через катетер.

Когда Штоки жили еще на Беговой вместе со старушкой мамой, ИВ говорил: «Дома находиться не могу. Мать еврейка, жена цыганка, домработница татарка, кошка сиамка. Пойду в СП СССР подышать русским воздухом».

Одна из лучших баек Исидора, в значительной части правдивая. На одном из заседаний в СП, рассказывал Шток, одного из руководителей союза, ярого антисемита, обвиняли за «плохое отношение» к писателям еврейской национальности. Отвечая на критику товарищей, он вышел на сцену и обращаясь к собравшимся, простер к ним руки с возгласом: «Евреи, разве я к вам плохо отношусь?»

В искусстве творцы иногда объединяются в группы, что совершенно нормально для людей, занимающихся одним и тем же делом. Когда они достигают определенных успехов в одной узкой области, близкие отношения со временем зачастую тускнеют, пропадает былая искренность.

Мне не удалось, находясь в положении наблюдателя, за двадцать лет работы в ЦИТО отметить особой дружбы между блестящими врачами-хирургами – заведующими отделениями. Также и среди композиторов, коллег моего отца, не могу отметить длительной и преданной дружбы, особенно если они были успешны в творчестве. Правда, можно вспомнить близкие, дружеские отношения «до конца» у музыкантов, например Моцарт – Сальери. Законы жизни. Правда жанра.

Творческие люди в подавляющем большинстве, созидая, живут по особым законам бытия. Одним из двигателей успеха является некий комплекс переживаний: постоянная неудовлетворенность самим собой, сомнения, чувство соперничества (творческого – по-хорошему или зависти – по-плохому). Это состояние, являясь неким допингом, заставляет кровь с удвоенной энергией бежать по сосудам, не спать ночами, обдумывая новый поворот сюжета, или вскакивать среди ночи и садиться к столу, чтобы записать пришедшую внезапно важную деталь, чтобы в конце концов медленно пополз занавес на сцене театра и начался спектакль.

Арбузов, Гладков, Шток и Плучек – закадычные друзья по жизни, создавшие вместе студию. Их расставание, расхождение из-за различий в творческих взглядах, а далее, как следствие, охлаждение и разрыв дружеских отношений происходили не за один день. Объяснять ситуацию страхом и тем, что кто-то куда-то переметнулся, мягко говоря, было бы некой неточностью или нежеланием понимать действительных побуждений, приведших к разрыву, а главное, изменений, происходивших в стране.

На мой взгляд, не совсем верно выступать судьёй в таком тонком вопросе, как многолетняя дружба успешных творческих людей.

Не надо забывать, что периодические недопонимания и расхождения во взглядах, судя по дневниковым записям Гладкова, происходили между Штоком, Гладковым и Арбузовым – друзьями, но и соперниками, в хорошем смысле, ещё в конце тридцатых.

Исай Кузнецов, знакомый с Исидором со студийных лет, с тридцатых годов, должен был, конечно, об этом знать, а также, с другой стороны, прежде чем публиковать свои домыслы, еще раз вспомнить о постоянной поддержке, оказанной ему со стороны И. Ш.

«Он хорошо относился к нам с Заком, – писал Исай в своих воспоминаниях, напечатанных уже после смерти Исидора. – Ему нравились наши “Два цвета”, он напечатал их в своем сборнике “Театральная Москва”, дал рекомендацию в Союз писателей». То есть Исидор Владимирович Шток брал на себя ответственность, использовал свои незначительные начальственные возможности для дружеской и профессиональной поддержки.

Тогда не совсем понятно, зачем нужны «компилированные воспоминания» Исая Кузнецова, далекие от правды. После ухода драматурга хорошее, к сожалению, отошло на второй план или стерлось из памяти ИК, появились слова, бросающие тень на доброе имя Исидора.

В действительности «Ася» и «Дора», как они называли друг друга – Арбузов и Шток, достойные, блестящие люди. Студийная дружба в тридцатые, сороковые и пятидесятые – верность и поддержка. По воспоминаниям первой жены Арбузова, Анны Богачёвой, в 43-м году в шестиметровой комнате, снимаемой Арбузовыми на улице Горького, где росла четырехлетняя дочка Варя с вечно меняющимися няньками, Шток соорудил объявление: «В этом доме всегда требуется домработница». Близкие, верные друзья, они могли подставить плечо друг другу.

Сидя в ресторане ЦДЛ или на трибуне стадиона «Динамо» вместе с А. Старостиным, «болели футболом». «Спартак» занимал далеко не последнее место в их многолетней дружбе, а обаяние АП всегда цементировало отношения. В семидесятые я ни разу не слышал от «Доры» плохого слова в адрес Арбузова. Уверен, что и он тяжело переживал разрыв, памятуя их прекрасную совместную, творческую жизнь.

В пятидесятые годы, когда семья Штоков еще обитала в двухкомнатной квартире дома (барака) на Беговой улице, построенного пленными немцами, одной из постоянных фигур за штоковским столом была поэт Мария Сергеевна Петровых, близкая подруга А. А. Ахматовой. Ее творчество высоко ценили Мандельштам и Пастернак. Стихотворение М. Петровых «Назначь мне свиданье на этом свете» Ахматова считала одним из шедевров русской лирики XX века.

Находясь в эвакуации Ташкенте, будучи соседями по общежитию писателей по улице Карла Маркса, Исидор и его первая жена Ольга Романовна помогали Ахматовой чем могли в трудном быту. Со слов Лидии Чуковской, «ИВ, весельчак и остроумец, развлекал Анну Андреевну своими каламбурами». Исидор Шток стал одним из тех, кому посчастливилось услышать первые редакции «Поэмы» из уст самой Ахматовой. А. А. тепло и внимательно отнеслась к творчеству Исидора, сделав свои замечания по поводу пьесы «Осада Лейдена» – аллегорического изображения осады Ленинграда.

Когда Штоки уезжали в Полярное, Ахматова сделала им драгоценный подарок: собственноручно переписанный экземпляр «Поэмы без героя» 1942 года1.

«Поэма без героя» Анны Ахматовой. Подарок Исидору Штоку

Л. Чуковская в своих «Ташкентских тетрадях» не скрывает обиды по поводу того, что не ей первой была подарена поэма, уже читавшаяся знакомым и обсуждаемая в литературно-художественных кругах Ташкента:

22 декабря 1941 года. «…Я ушла, сердитая – не за неистовую речь, а за то, что она никак не дает мне переписать поэму, хотя и понимает, что это необходимо»2. 8 января 1942 года: «…она предложила, что сама перепишет поэму и отдаст мне экземпляр на сохранение»3.

Автограф Анны Ахматовой

12 апреля 1942 года. «Штоки уже укладываются. Оказалось, что NN дарит им экземпляр поэмы… Я очень люблю Исидора Владимировича, но очень обиделась и огорчилась. Я уже три месяца умоляю NN переписать мне поэму, принесла ей для этого тетрадь, чернила; она обещала ко дню рождения – и вот – Штокам. Разумеется, надо было молчать, как я уже четыре года молчу в подобных случаях, но я не сдержалась. NN сначала ласково оправдывалась, а потом сказала очень зло:

– Не беспокойтесь, умру – все Вам достанется. Вы душеприказчик4».

На мой взгляд, Лидия Чуковская не смогла до конца простить эту историю Штоку. Ревность победила… родились небылицы.

В нашей семье как бесценная реликвия хранится отпечатанная на машинке рукопись «Поэма без героя», подаренная ИВШ Анной Андреевной Ахматовой с ее посвящением и авторскими пометками в 1955 году (поздняя и полная редакция).

Конец августа 1980 года, у Исидора предынфарктное состояние. По российской традиции «скорая помощь» приехала по адресу: ул. Павленко, 5 нескоро, пациента попросили самому (раз может ходить, а лестница очень узкая) спуститься вниз… Клиника, реанимация… 17 сентября его не стало.

Когда кто-нибудь из детей, а теперь и внуков, говорит что-нибудь по-настоящему смешное и интеллигентное одновременно, то мне кажется, наследственное чувство юмора существует… и оно, конечно, в них от автора «Божественной комедии».

«На протяжении многих десятилетий, связывающих меня с футболом, я неисчислимое количество раз пытался ответить на вопрос: в чем же притягательность этого кожаного кудесника – футбольного мяча? Увы, сколько-нибудь убедительного ответа так и не находил. И сейчас не знаю, в чем его магнетизм» – так начинает одну из своих книг, «Встречи на футбольной орбите», изданную в 1978 году, ее автор Андрей Петрович Старостин.

С продуктами питания в стране, мягко говоря, были трудности. На этом фоне футбол становится для людей чуть ли не единственным способом свободно выплеснуть эмоции, получить положительный заряд энергии, болея за любимую команду. Искренне выражать свои чувства, приходя на стадион, среди себе подобных, погружаясь в атмосферу матча, забыть о насущных проблемах, о трудностях повседневной жизни. Болельщики становились на время участниками футбольной схватки, всячески поддерживая любимую команду. После матча начинались бесконечные споры, болельщики отстаивали свое видение игры, с горячностью доказывали свою правоту. В тридцатые были запрещены любые дискуссии, ставившие под сомнение партийный курс. Дозволялись только поддержка, восхваления и одобрение любых комсомольско-партийных решений. В стране один за одним шли политические процессы, «чистки» и посадки. За каждое слово, за анекдот можно было схлопотать тюремный срок.

Капитан «Спартака» Андрей Старостин обменивается вымпелом с капитаном команды «Славич». София, 1940

Об этом времени существует байка. В лагере, на лесоповале, беседуют два зека. Один спрашивает: «Ты за что сидишь?» – «Я, – отвечает тот, – по хозяйственной статье срок мотаю, а ты?» – «Я за лень сижу» – «Как это так?» – «Да после работы в трамвае знакомому анекдот про Клима Ворошилова рассказал. А он мне про Семена Буденного. Приехал домой и думаю: завтра обязательно в партком схожу, расскажу про парня и анекдот. А сегодня устал, да и лень опять на завод возвращаться. А он не поленился, сука!»

Интерес к футболу и шанс быть репрессированным имели в сталинское время как минимум одну общую черту: и то и другое было поистине массовым явлением. В обществе, где, как в автобусе в час пик, «половина сидит – половина трясется», футбол был одной из немногих вещей, позволявших людям забыть свой страх и хотя бы на время футбольного матча быть самими собой.

Среди футбольных клубов наиболее народным и любимым стал московский «Спартак». Его история связана с реорганизацией двух физкультурных коллективов – Русского гимнастического общества (РГО) и Общества физического воспитания пресненского футбола (ОФВ). Их преобразовали в Московский кружок спорта (МКС). Тогда же в команду пришли братья Старостины (Николай, Александр, Андрей и Петр), с которыми связана огромная часть истории «Спартака». Команда многократно меняла названия. В начале пути они возникали в зависимости от производственного профиля шефствующего коллектива: «Пищевики», «Мукомолы», «Дукат», «Промкооперация», но в конце концов победило название клуба «Спартак».

У писателя Льва Кассиля, прославившегося в довоенной спортивной среде легендарным образом вратаря Антона Кандодова (по фильму «Вратарь республики» – Кандидова), есть рассказ, посвященный братьям Старостиным. Пришедший в Москве на футбол иностранец интересуется у соседа: «Кто этот широкогрудый защитник, выбивший мяч из пустых ворот?» – «Старостин». Тут мяч подхватывает легкий, почти летучий молодой хав – и снова ответом на вопрос звучит непонятное слово «Старостин». Коренастый, с волевым подбородком центр полузащиты; напористый, быстрый правый крайний – про всех сосед по трибуне дает один и тот же односложный ответ. И осененный мыслью иностранец записывает в своем блокноте: «Футболист по-русски – Старостин».

Николай Озеров, Лев Кассиль, Андрей и Николай Старостины (слева направо)

Объективно говоря, успех «Спартака» заключен в нескольких причинах, одна из которых – спортивные и человеческие качества братьев Старостиных, незаурядных людей, стоявших у истоков «Спартака». Николай Петрович и Андрей Петрович – бесспорно талантливые руководители и организаторы.

Умение и желание помочь людям – эту старостинскую черту с благодарностью отмечало не одно поколение спартаковцев, коим посчастливилось работать с НП – «Дедом» (или «Чапаем»), как они его уважительно называли в команде.

Вторая причина, возможно главная, – за все годы своего существования клуб никогда не принадлежал ни одной государственной структуре. Из-за этого во многом и получил статус «народной» команды. Красно-белые противостояли командам силовых ведомств. ЦСКА изначально относился к Наркомату обороны, «Динамо» – к НКВД, а «Спартак» – к народу.

Возможно, какие-то красивые легенды, связанные со «Спартаком», и были приукрашены сначала очевидцами, а потом и теми, кто их неоднократно пересказывал. Главное то, что многие десятилетия «Спартак» учил своих приверженцев быть порядочными людьми. Отсюда и пошло важнейшее понятие – спартаковский дух.

В телевизионном фильме Николая Сванидзе, посвященном братьям Старостиным, писатель Василий Аксенов говорит приблизительно так: «Тот, кто болел за “Спартак”, накладывал на себя отпечаток несочувствия к органам НКВД, МГБ…»

Оттого и тянулись всегда к «Спартаку» интеллигентные люди, хотя бы в душе стремившиеся почувствовать себя свободными. Олег Табаков рассказывал об истоках своей любви к команде: «“Спартак” начался для меня со Школы-студии МХАТ. С дружбы Михал Михалыча Яншина, других великих стариков с братьями Старостиными… Во МХАТе было неприлично не болеть за “Спартак”. И это не было насилием над личностью: любовь к этой команде я впитал всей душой».

А вот что пишет в своих мемуарах протоиерей Михаил Ардов:

«Драматург Исидор Владимирович Шток познакомился с Ахматовой в Ташкенте, а знаменитый футболист Андрей Петрович Старостин приходился ему свояком, они были женаты на сестрах. В пятидесятых годах на Ордынку часто заходил наш с братом Борисом приятель, сын писателя Евгения Петрова – Илья. Он музыкант, литература и поэзия его вовсе не интересовали, но зато он был страстным футбольным болельщиком. И вот однажды Анна Андреевна со смехом рассказала нам такое:

– Сегодня здесь был Илюша Петров. Я сидела на диване, а он в этом кресле. Ко мне он вообще никак не относится… Ну, сидит себе какая-то старуха и сидит… И вдруг я при нем сказала кому-то, что вчера у меня в гостях был Шток с Андреем Старостиным… Тут он переменился в лице, взглянул на меня с изумлением и сказал: “Вы знакомы со Старостиным?!!”»

С особым пиететом Старостин относился к Анне Ахматовой, с которой он познакомился опять-таки благодаря Штоку. Стихи ее любил с молодых лет, но вот встретиться лично довелось уже в зрелом возрасте. Его самого за глаза называли Лордом, но каким же грациозным величием обладала поэтесса, если у Андрея Петровича она вызывала ассоциации с королевой?

А. П. Старостин рассказывал, как на базу «Спартака», словно к себе домой, приезжали писатели Юрий Олеша и Лев Кассиль, актеры Михаил Яншин и Михаил Царев, писатель и бард Булат Окуджава, актер и режиссер Рубен Симонов.

«Спартак» всегда отличался своей игрой и яркими успехами на футбольном поле. Заложенный еще в начале пятидесятых кружевной атакующий стиль стал символом «Спартака». Со временем почерк команды менялся, но приверженность к атакам и комбинационному футболу неизменно оставалась в крови у истинных спартаковцев.

Конечно, не все творческие люди болели за «Спартак». Поэт Константин Ваншенкин многие годы – приверженец ЦСКА, композитор Модест Табачников и драматург Анатолий Софронов – поклонники клуба «Динамо». Друг Исидора Штока автор пьесы «Давным-давно» Александр Гладков – многолетний болельщик команды «Локомотив».

На дворе семидесятые годы, и мне на правах родственника выпала честь сопровождать АП на ипподром, на бега. Захожу за ним в маленькую двухкомнатную квартиру на улице Острякова, полученную после отсидки в лагере взамен конфискованной, где в то время проживали Ольга Николаевна и Андрей Петрович Старостины. Пью крепкий цыганский чай, приготовленный Ольгой, из стакана толстого стекла с подстаканником, как в поезде дальнего следования. Жду, пока АП переоденется (на бега он всегда надевал один и тот же видавший виды пиджак, приносящий удачу). Посмотрев на свое отражение в зеркале в передней, он хладнокровно произносит: «Собран на выигрыш», и мы выходим.

Звеня и качаясь, подъехал к нашей остановке 23-й трамвай, бегающий по маршруту от Покровского-Стрешнева по Ленинградскому проспекту, мимо ЦСКА, потом «Аэровокзал» и так далее до Беговой улице.

И вот перед нами величественное здание Московского ипподрома. Вверху на здании квадрига – четверка лошадей, которую удалось спасти при пожаре старого здания.

Юбилейный вечер Андрея Старостина

На шпиле башенки можно увидеть гордость ипподрома – изображение орловского рысака, символ былого величия российского коневодства. Андрей Петрович не то в шутку, не то серьезно рассказывал, что одна из лошадей квадриги создана на деньги, проигранные им на скачках.

Около входа, в условно конспиративном месте, не на виду, нас ждали верные друзья: актер Михаил Яншин и Арнольд Григорьевич Арнольд, игравший в киевской команде в молодые годы, длинноногий и быстрый, получивший за это кличку Пинчер. Вскоре к нам присоединился знаток и ветеран футбола Евгений Захарович Архангельский, среди своих – Захарыч.

Начал накрапывать мелкий дождь. Провожаемые десятки глаз и сопровождаемые возгласами «Старостин пошел!», мы двинулись к ложе. Почтительно здороваясь, люди расступались, давая нам пройти. И это всё – в семидесятые годы, поэтому невозможно себе даже представить, какой была популярность братьев Старостиных в тридцатые годы, наверное, ее можно сравнить только популярностью с летчика Чкалова.

На трибуне у АП и его друзей находилась закрепленная за ними ложа, где все и расположились. Арнольд вытащил из кармана пальто программки. До начала заездов оставалось еще полчаса. Трибуна постепенно заполнялась. Вполголоса обсуждались перспектива той или иной лошади. Обмениваясь короткими репликами с друзьями, АП сделал нужные пометки в программке, и, посовещавшись, Арнольд незаметно взял деньги у АП и Яншина и, прихватив меня, направился к кассе.

Арнольда Григорьевича мне неоднократно приходилось видеть у нас дома, многие годы он был связан с М. Табачниковым, ставя в коллективе Л. О. Утесова, а затем в цирке музыкальные спектакли и интермедии. Кроме этого, он слыл известным преферансистом.

Отстояв в очереди и сделав ставки, мы вернулись на свои места. Наверное, это был совершено обыкновенный беговой день, но не для меня.

Невозможно описать, с каким темпераментом, восторгом и вздохами разочарования жила трибуна, а вместе с ней и наша ложа. Объявления заезда сопровождались всевозможными, понятными только искушенному зрителю репликами. К их числу я не принадлежал. Происходящее то захватывало меня, то опускало на грешную землю. Лошади… масти… наездники принимали старт и финишировали. Прока я наблюдал за скачками, а в наибольшей степени за лицами друзей А. П. в ложе, мне казалось, что я перенесся куда-то в заоблачные выси – такие страсти бушевали вокруг меня.

«Наверное, это наследственное увлечение. Отец и дядя Митя были неизменными посетителями ипподрома, Помню, с каким бравым видом они отправлялись на ипподром, досконально изучив афишку…» – написал АП в книге «Встречи на футбольной орбите».

Представьте человека, первый раз ступившего на поверхность Луны.

При советской власти тысячи людей мечтали увидеть и стать участниками этого спектакля. Некоторые из них совершенно не разбирались в лошадях, в их скаковых возможностях, не собирались играть и не представляли себе, что это возможно в стране, где запрещены азартные игры на деньги. В город «Зеро», как в некое условное место, правда, расположенное в самом центре столицы, стремились как за границу: вдохнуть воздух азарта, отведать запретный плод, просто постоять в толпе и разделить радость или горе мечущихся, стонущих, хватающихся за сердце и орущих людей.

Начиная с 1921 года на Московском ипподроме прошли испытания тысяч рысистых лошадей. Для непосвященных: принцип скачек предельно прост – наездники скачут на лошадях от старта к финишу, честная публика делает ставки. Кто угадал – получает деньги, кто нет – ставит дальше или отдыхает…

С первых дней заработала диковинная штука – тотализатор, приносивший устроителям изрядную выгоду. Еще в дореволюционное время Савва Иванович Морозов писал: «Игра в тотализатор – это развлечение для умных и страсть для дураков».

Игра подарила миру ипподромный лексикон, объясняющий, как делать ставки на бегущих и указанных в программке лошадей, участниц забегов… ОРДИНАР, ПАРНЫЙ, ДВОЙНОЙ, ТРОЙНОЙ ЭКСПРЕСС – игры, на которые делаются ставки. Например, сыграть в «ординаре» – означает угадать только первую лошадь, сыграть в «тройном экспрессе» – угадать первые три.

Одним из любимых выражений АП было «порядок бьет класс». В его книге «Встречи на футбольной орбите» есть слова, во многом объясняющие практически родственные взаимоотношения футбольно-зоотехнических законов…

«Мой родственник и друг Павел Матвеевич Чуенко, один из лучших представителей наезднической элиты, прошедший школу соревнований “с самими Кэйтонами”, дал по этому поводу безапелляционное заключение. Оно было столь же лаконично, сколь и непонятно для непосвященного: “Порядок бьет класс!”

В этой классической формуле, выведенной вековым содружеством зоотехнической науки с опытом выдающихся тренеров-наездников, содержится ключ к разгадке сенсационных результатов, на мой взгляд, в любом виде спорта.

Изредка эта формула применяется в футбольных обзорах и обсуждениях игры, но в искаженном понимании ее первого слагаемого. Под “порядком” подразумевается вся организация работы коллектива, в том примерно смысле, как хозяйка говорит о порядке, заведенном в доме».

Не помню деталей скачек, но впечатление, ни с чем не сравнимое, осталось на всю жизнь…

Через несколько лет произошло следующее событие. Мой близкий товарищ Алексей Николаевич Шибанов, возглавлявший в то время «Машиноэкспорт», попросил помочь организовать встречу в ресторане Дома литераторов. Сказано – сделано. Сидим в Дубовом зале ЦДЛ с ректором Ветеринарной академии товарищем N, ужинаем, ведем разговоры о Толстом, романе «Война и мир». Неожиданно проходит по залу А. П., видит меня и принимает приглашение подсесть к столу. Через несколько минут, после пары рюмок коньяка, выясняется, что N и А.П. – страстные любители лошадей. Спустя полчаса в ресторанном зале появляется статная фигура Георгия Жженова, народного артиста республики. Увидев А. П., он буквально бросается к нему, обнимая и целуя.

Потом Андрей Петрович поведал мне страницы лагерной биографии артиста… Жженова первый раз арестовали за то, что его брат не вышел на траурную демонстрацию после убийства Кирова, затем режиссеру Герасимову удалось каким-то чудом вырвать его из лап НКВД, но вскоре последовал новый донос и обвинение в шпионаже, новый срок заключения, так как Георгий Степанович ехал в поезде с американским дипломатом и общался с ним. Тем, кто «мотал» срок на Колыме, не разрешали работать в больших городах, и его отправили в Норильск. Там он познакомился с Андреем Петровичем Старостиным, поэтому они и вспоминали Норильский театр, в котором радовали зрителя своим искусством молодой Иннокентий Смоктуновский и Иван Русинов, и норильский футбол, руководимый в те годы Андреем.

Боже мой, какой это был незабываемый и сказочный вечер, объединивший удивительных людей, с необыкновенными судьбами…

«Андрей Петров» – так его называли самые близкие – выдавал разные выражения, вошедшие навсегда в нашу семейную жизнь.

Как-то в Переделкине тоскливым осенним вечером, сидя у телевизора, Исидор и Андрей, приехавший навестить свояка, которому нездоровилось, наблюдали, как разворачиваются события на оперной сцене, где Муслим Магомаев, молодой, но делающий головокружительную карьеру баритон, исполнял каватину Фигаро из оперы «Севильский цирюльник». Исполнитель отчаянно жестикулировал, напрягал мимические мышцы лица и раздувал ноздри, передавая чувства своего героя. Андрей прокомментировал: «По части ноздрей претензий нет».

На сцене драматического театра маститый пожилой актер исполняет роль второго плана в бездарной и нудной пьесе Анатолия Софронова «Стряпуха замужем». Реплика А. П.: «Как же ему, бедняге, жрать хочется».

Лексика АП, его манера говорить отличалась очень интеллигентным, хорошим литературным языком. Даже находясь в возбужденном состоянии, доказывая что-либо собеседнику или даже возмущаясь, он не переходил ни на блатной жаргон, ни на ненормативные выражения. Вершиной негодования являлось выражение «Полный осел!».

Братья Старостины родились в московском районе Пресня, в семье егеря Императорского охотничьего общества. По преданию, в семье сдержанно относились к коммунистическим идеям. Поэтому там появилось четверостишие, посвященное портрету основоположника марксизма: «Скажи, лохматый мне кобель, какой же будешь ты породы? Морочить голову докель ты будешь русскому народу?»

Лев Яшин, Евгений Весник, Андрей Старостин

Удостоверение заслуженного мастера спорта

Андрей Петрович удивительно вел застолье, рассказывая забавные истории и произнося незабываемые тосты. При этом, выпивая, знал только ему известную меру и никогда не пьянел. Мало того, произнося длинные тирады и уносясь в неведомые дали, он всегда удивительно точно возвращался к основной мысли, элегантно закругляя сказанное эффектным словом. Под конец жизни Андрей Петрович иногда разбавлял водку пепси-колой, но никогда количество выпитого не отражалось ни на лице, ни на речи, ни в жестах.

При этом любимым выражением в конце застолья было: «Всякая компания расходится для того, чтобы собраться вновь».

21 марта 1942 года органами НКВД в Москве по обвинению в антисоветской деятельности были арестованы Николай, Андрей, Петр. По одному и тому же делу (здесь существуют различные версии… и по обвинению в подготовке убийства товарища Сталина, и за хищения). В тексте дела можно найти такие строки обвинения:

«На протяжении ряда лет подсудимые Старостины, а также Денисов, Ратнер и Сысоев, используя свое должностное положение… систематически занимались расхищением спортивных товаров из предприятий системы промкооперации. Похищенные товары в большинстве случаев сбывались через магазин общества “Спартак”… Деньги, вырученные от продажи, делили в разных долях между соучастниками хищений».

Ольга Кононова – Старостина. 1941

Письмо Андрея Старостина из НорильЛага (Норильский исправительно-трудовой лагерь) Антонине Андреевне, жене Н. П. Старостина (старшего брата). 1943

Справка Андрея Старостина об освобождении

Обвиняемым инкриминировалось также «бронирование от армии лиц, подлежащих призыву».

На первом листе имеется резолюция: «За спекуляцию валютой и разворовывание имущества промкооперации – арестовать. И. Ст.».

В дневнике Берия от 4 апреля 1942 года сделал запись: «Дошли руки арестовать Старостиных. Мячик гоняли здорово, люди оказались дерьмо. Строили из себя интеллигентиков. Вроде им дали всё, что могли дать. Сколько чемпионов в тылу у немцев воюет, как спортсмены под Москвой воевали, а эти мало того что шкурники и спекулянты, так еще и предатели. Шлепнуть бы, но зачем? Коба сказал, уберите это дерьмо подальше от Москвы, а так пусть воняет. Интеллигенты без дерьма не могут».

Справка о реабилитации Андрея Старостина

Справка об освобождении и реабилитации

Исходя из этой записи и резолюции Сталина, можно сделать вывод, что версию об измене Родине решено было сделать не основной.

24 февраля 1942 года, меньше чем за месяц до ареста, у Ольги и Андрея родилась дочь Наталья.

Андрей нигде не описывал подробности ареста, и я никогда не слышал о них ни от Штока, ни от Ольги Старостиной. Но близкий друг Андрея поэт Константин Ваншенкин потом написал с его слов:

«У Андрея на стуле висел пиджак с орденом “Знак Почета”. Тогда эти ордена еще крепились не на колодке с булавкой, а на винте. Один из пришедших вырвал его, не развинчивая, с мясом. Грудная Наташа спала в соседней комнате. Андрей сказал, что должен попрощаться с ней. Они не разрешили. Но он отмахнулся и шагнул в дверь. Они вдвоем завели ему за спину руки и держали так, пока он, нагнувшись, целовал ребенка».

Продолжение династии. Внучка Андрея Старостина – Елизавета венчается с Петром Михайловым. 1997

18 октября 1943 года Военная коллегия Верховного суда СССР вынесла Николаю, Александру, Андрею и Петру приговор: десять лет лагерей, поражение в политических правах на пять лет и конфискация всего лично им принадлежащего имущества. Николай по этапу направлен в Ухту, Александр – в Пермь, Андрей – в Норильск, Петр – в Нижний Тагил.

29 октября 1942 года сотрудники НКВД в Горьком по этому же делу арестовали Александра. Арестована была Ольга Кононова, в то время гражданская жена Андрея, и, несмотря на то что у нее имелся грудной ребенок, отправлена в лагерь отбывать срок до 1946 года, когда по амнистии смогла вернуться в Москву.

Николай, Петр, Александр и Андрей возвратились в Москву из ссылки лишь в 1954 году. Спустя год по решению суда реабилитированы, а затем восстановлены в партии. Им вернули звание «заслуженный мастер спорта».

Андрей Петрович скончался от инсульта 22 октября 1987 года: брился, упал – и в сознание уже не пришел.

Из воспоминаний Натальи Старостиной, дочери одного из основателей московского «Спартака» Андрея Петровича Старостина:

«И моя мама, Ольга Николаевна, и моя тетя, Александра Николаевна Кононова, актрисы театра “Ромэн”, хотя и меняли фамилии в замужестве (про маму, конечно, знаю точно – по мужу она Старостина, а про тетку не уверена), но и на сцене, и для меня они были сестры Кононовы. Объединил их так знаменитый в свое время шуточный танцевальный дуэт “Шутишь-любишь”, где как-то лукаво они по очереди выкликали эти слова… это был фирменный сольный номер Ольги Николаевны… Они тогда уже совсем не были молоды, конец 1960-х, но это только добавляло очарования представлению. А вообще-то они совершенно разные – и в сценическом, и в жизненном амплуа. Шура (я в детстве всегда называла ее только так, без “тети”, в более поздние годы – Шурик) в театре прозывалась исключительно “Шуломас” – не очень почтительное цыганское слово, намекающее на ее толщину. Но это в среднем возрасте – в молодости и в пожилые годы она была очень худощава. Мой отец не видел ее 12 лет – время его лагеря и ссылки – и был потрясен, услышав от меня о Шуриной полноте. Так вот, Шура была драматическая и комедийная актриса. Мама же была исключительно “плясунья”. И она не столько танцевала, сколько плясала с некоторым скачком (но здесь я по абсолютному невежеству не судья вовсе).

Александра Кононова. Ташкент, 1934

Она всегда повторяла и с некоторым упорством: “Я в массе” и как-то очень этим дорожила.

У мамы во всем была некоторая эксцентрика – и в манере одеваться – до глубокой старости брюки и спортивная куртка, излишнюю упорядоченность она ругала “мещанством”, на гастроли ездила с крохотной сумочкой, купалась в ледяной воде и в доме морозила нас настежь открытыми окнами. Уже ближе к концу ее жизни мы насильно заклеивали ей окна на зиму.

Александра Кононова. Проба на роль Шамаханской царицы.

1929

Рисунок судеб, начавшийся одинаково – из дома рано в хоры (это то, как они сами нам говорили – никаких подробностей более), потом – в организованный только что театр, – сложился разно: у мамы лагерный срок – долгий у мужа, известного спортсмена и одного из основателей и игроков команды “Спартак” А. П. Старостина. У Шуры в это время счастливое замужество – вторым браком она выходит замуж за тогдашнего завлита “Ромэна”, потом драматурга И. В. Штока, написавшего для театра инсценировку лесковского “Очарованного странника” под названием “Грушенька”.

Обе сестры были крайне сдержанны с нами в раскрывании той части жизни, которая происходила не у нас на глазах. Про жизнь в лагере мама рассказывала только то, как возила воду на быках и спасалась от цинги морковкой – разгружая, вытирала о телогрейку (помню характерный жест) и съедала. Да и детские их годы в тумане, хотя сама отлично помню цыганского деда (мать их умерла рано) со смоляными кудрями и бородой, в сапогах, ко мне несказанно доброго. Он навещал меня у няни Ульяши, с которой я росла до шестилетнего возраста, пока не вернулась мама.

В семье сестры были не единственные дети, был старший брат Михаил, живший потом в своем доме в Салтыковке, с печкой, вполне оседлым, но цыганским бытом – мы с Шурой, двоюродной сестрой Ириной, Исидором и моим отцом ездили к ним (они с женой Нюшей были бездетны) на Пасху – какую-то могучую по обилию яств и патриархальности; помню всегдашнюю дядину приговорку: “Вот, привел Господь дожить до праздничка”. Мама никогда с нами не ездила, у нее с Михаилом были какие-то нелады, а “из приличия”, “по правилам» она не делала ничего – и мы с мужем называли ее “раба свободы”. Еще у них был обожаемый младший брат Александр, кротчайший и добрейший, все (и я всю его недолгую жизнь) звали его “Шара”, он умер, не дожив до 35 лет, потеряв на войне глаз, заполучив туберкулез и став инвалидом.

Мы, впрочем, знали, что Шура ездила к маме в лагерь на товарных поездах, а Исидор Владимирович Шток отдавал маме львиную долю своих весьма небольших средств. Притом что мой отец был и оставался в дружеских отношениях с предыдущим мужем Шуры – Платоном Владимировичем Лесли, мхатовским режиссером, потом, много позже, деканом актерского факультета ГИТИСа. После возвращения в 1954 году в Москву отец с Исидором стали уже ближайшими друзьями, и жизнь обоих семейств в 1970-е протекала, в сущности, совместно.

Обе сестры были очень погружены в семейную жизнь, особенно Шура. Театр не просто отдушина и долг – это святое. Мне самой говорил М. М. Яншин, вспоминая свое руководство в “Ромэне” через много лет, про маму: “Ни одного опоздания на репетицию, никаких отговорок, всегда первая на гастроли”, – и тут размягченная улыбка, так что здесь никаких “свобод”, а служение. Мама с благодарностью вспоминала “занятия у станка” – так они начинали в театре обучаться искусству танца. Она вообще любила “высокость” в искусстве – почитала МХАТ (любовно называла его “Художественный”), а в последние годы не пропускала ни одного балета по ТВ, правда, иногда вздыхала: “Все-таки я люблю характерных балерин”. Что-то “характерное” углядывала в Плисецкой и предпочитала ее Улановой. У нее было чувство иерархии, и она очень уважительно относилась ко всем своим худрукам – и к П. С. Саратовскому (называла его “Барорай” – “Большой барин”), и к С. А. Баркану, – и они платили маме сердечной симпатией. Н. А. Сличенко она просто обожала, его фотография висела у нее на главном месте рядом с потрясающим ее собственным портретом, который написала лагерная художница.

И мама, и Шура всю жизнь продружили с Лялей Черной, были в самых простых и тесных отношениях, но мама ценила в ней ту лесковскую “красу, природы совершенство”.

Она очень любила, хранила в памяти старый театр – с М. В. Скворцовой, Суровцевым, Н. Красавиной, выделяла с восторгом Марину Черкасову, Сергея Шишкова, всю жизнь продружила с Любой Васильковой, Хрусталевыми и Т. Ф. Денисовой, заведующей осветительным цехом. Но очень дружила и с молодежью, интересовалась ими, вообще с удовольствием была бы и с нынешней молодежью. В ней действительно оставалась какая-то неистребимость молодости – когда уже стали невозможны поездки и даже длинные пешие прогулки, она выходила на балкон и наслаждалась грозой или каким-нибудь снежным бураном.

Александра Кононова с дочерью и котом Кузей. 1953

Сестры как прожили всю жизнь вместе – даже географически – почти напротив, по разным сторонам Ленинградского проспекта, так и ушли друг за другом. Ольга – на одиннадцатый день после того, как скончалась Александра. Царство небесное им обеим».

Мне посчастливилось познакомиться с Александрой Николаевной в 1970 году, когда мой товарищ притащил меня в квартиру на Красноармейской, где обитали Штоки – Кононовы. К тому времени Шура, как все ее называли, известная драматическая актриса, с когда-то романтическими ролями – Радой в «Макаре Чудре», а потом, еще в сравнительной молодости, комедийными – Гожо в «Четырех женихах», позже – со множеством сыгранных ею комических старух. Работа в театре на протяжении десятилетий была важнейшим делом всей жизни. Для нее, как и для ее старшей сестры, опоздать на репетицию, сослаться на нездоровье и пропустить спектакль, не поехать на гастроли и подвести коллег считалось невозможным. И никакие уговоры типа «Побереги себя, передохни, с таким артериальным давлением лучше побыть дома» не принимались во внимание. «Обед на плите… Разогреете». И на троллейбусе Александра Николаевна отправлялась в театр, где на протяжении многих лет, будучи занятой во многих репертуарных спектаклях и болея душой за каждую сцену, помогая молодым актрисам найти себя на сцене, являлась образцом служения искусству и действительно заслуженной артисткой.

Шурик чудесно вела дом, удивительно хлебосольно, доброжелательно и широко. Прекрасно готовила, особенно супы, вкус которых я помню до сих пор, кормила и поила и своих, и наших друзей, а также собаку и сиамского кота, о котором уже рассказывалось.

Шуре была свойственна некоторая классичность в облике – гладкая черная голова с пробором посередине, никакой седины, никакой краски и в старости, абсолютная упорядоченность в костюме и жизненном распорядке. В устройстве личного пространства главную роль играли закрытые окна и форточки. По ее версии, когда-то, плавая на речном судне, она «застудила голову», поэтому всегда носила чалму. Шурик спокойно и своеобразно относилась к своим туалетам. Основными атрибутами были различные цепи и цепочки для театральной жизни. Никакой любви к дорогим ювелирным украшениям. Довольно строгий стиль одежды для женщины цыганской национальности, подчеркнутая скромность. Возможно, так повлияли на нее годы сталинских лагерей, через которые прошли ее любимая сестра и ее муж. Война, многонедельные поездки в товарняках с передачами для сестры и все страдания за нее, Андрея и их малолетнюю дочку, которую она помогала воспитывать няне Ульяше почти шесть лет, расставили акценты в жизненных приоритетах. Наверное, поэтому она часто повторяла нам, когда мы собирались в отпуск: «Не будьте рабами вещей».

Сама Шура своеобразно относилась к нарядам. Как-то, собираясь на празднование Нового года в ВТО, она обнаружила, что нет подходящей пары обуви к вечернему платью. Да и те туфли, что могли подойти, стали малы. Решение созрело моментально… Пара обуви отправилась в театрально-реквизитный цех театра, где местный умелец выкрасил их в требуемый цвет и, кроме того, дал свободу пальцам – отрезал носки туфель. Смотрелось это несколько своеобразно, но Шурику понравилось, и Новый год прошел на ура.

По каким-то только ей известным причинам она не так часто танцевала, даже когда ее просили. Но несколько раз я видел ее в танце. Это действительно было феерическое действие. И дело не во вращении юбки и забрасывания ее за плечи… Какая стать, походка, кастаньетные удары каблучков на паркете, пластика в движении рук. Поэзия цыганского танца. На вечере для «своих» в театре композитор Ян Френкель, поэт Константин Ваншенкин и, что самое важное, артисты театра рукоплескали Шуре. А когда на нашей свадьбе все умолили, упросили ее хоть чуть-чуть станцевать, она прошлась, действительно, – и показала настоящий классический выход. Ведь недаром ее приглашали в качестве балетмейстера ставить цыганские танцы. Например, в Вахтанговский театр, в спектакль «Живой труп».

Александра Николаевна Кононова по совместительству выступала в нашей семье в роли тещи, самом комедийном амплуа народного фольклора и советской драматургии. В моем случае все происходило совершенно наоборот. Шура являла собой положительный со всех сторон персонаж, правда, слегка отстраненный от жизни и политического устройства страны. «Шурик» точно не сознавала, «какое тысячелетье нынче на дворе», и старалась не заморачиваться на эту тему, не понимала, каким именно курсом двигался СССР к светлому завтра. Например, произошло знаменательное событие в жизни наших близнецов – их приняли в октябрята. Радостные мальчуганы прискакали домой и, делясь счастьем, стали демонстрировать октябрятские звездочки. Для тех, кто не был активным строителем коммунизма или тогда еще не успел родиться, сообщаю, что представлял собой значок: пятиконечная звезда, из круга внутри которой выглядывала головка златокудрого ребятенка (на самом деле эта голова принадлежала вождю мирового пролетариата в детском возрасте). Но Александре Николаевне не довелось учить стихотворений о партии и Ленине, вроде «Когда был Ленин маленький с кудрявой головой, / Он тоже бегал в валенках по горке ледяной». Поэтому она с восхищением сказала: «Какая у вас чудная девочка на значках!» Чем привела детишек в некоторое замешательство, а нам подарила минуту здорового смеха.

Александра Кононова и Сергей Шишков. «Живой труп». Фильм 1968 года

Шуру отличало удивительное целомудрие, особенно это относилось к воспитательному процессу. Как-то я приобрел выполненную маститым художником картину XIX столетия значительного размера, на которой практически во весь рост красовалась женская фигура, и всю ее одежду составляла легкая вуаль, прикрывающая игривый взгляд. Меня настойчиво попросили снять картину со стены, ведь могут увидеть дети.

Ольга Кононова исполняет танец «Шутишь… любишь». 1968

«И поставь к стене свою даму, так будет лучше и ей, и твоим детям». Мне пришлось незамедлительно последовать дружескому совету. Придя через несколько дней домой с суточного дежурства, я увидел, что незнакомка стыдливо прикрывала чудесную наготу газетами.

Первые годы жизни, проведенные в таборе, потом в хорах, где вряд ли соблюдали санитарно-гигиенические правила, не оказали на Шуру никакого влияния. Большей чистюли мне не приходилось видеть. Хотелось сразу пригласить ее к себе на работу в ЦИТО на должность операционной сестры. Особенно доставалось детям. Каждую игрушку обдавали кипятком, соски не выдерживали постоянной дезинфекции и в кратчайшие сроки выходили из строя. Продукты питания осматривались с особой тщательностью, и если в разрезанной курице обнаруживалась желчь, то ей была уготована одна участь – на помойку.

И Ольга, и Шура были удивительно светлыми людьми и, прожив непростые и яркие жизни со знаменитыми людьми своего времени, Андреем и Исидором, они всегда оставались и любящими, и любимыми. А главное, естественными и настоящими.

Стояли последние дни августа 1971 года. Погожим летним вечером мы – молодожены, усиленные Исидором Владимировичем Штоком, – вышли на прогулку по Переделкину. Пройдя почти всю аллею, мимо дач Федина и Пастернака, около трансформаторной будки, называемой местными жителями «Башней Тамары» в честь Тамары Владимировны Ивановой5, мы замедлили шаг.

Шток раскланялся с пожилой парой, неспешно двигавшейся навстречу, и, остановившись, представил меня им: «Вот, прошу любить и жаловать, ваш новый сосед, мой зять Межуев». Старушка в ярком платке синего цвета в белых горошинах и накидке «ненашенской красоты» протянула руку и внятно произнесла: «А я – Лиля Юрьевна Брик». Так началась одна из самых ярких страниц в моей жизни. Она продолжалась благодаря Василию Абгаровичу Катаняну, когда тот стал волею судьбы вдовцом и душеприказчиком Л. Ю., затем – его сыну, Василию Васильевичу, и по сей день длится с помощью любимой всей нашей семьей Инны Генс-Катанян.

В. А. Катанян, Л. Брик, Н. Занд, Е. Табачников, И. Фишер, Володя и Антон Табачниковы. Прогулка по улице Павленко в Переделкине

Рисунок, выполненный на пишущей машинке В. А. Катаняном. 1943. Подарок от автора

Если попытаться понять, каким основным качеством обладала ЛЮБ, легендарная, умная, поразительно яркая во всем, хрупкая, небольшого роста женщина – муза и любовь Маяковского, то, на мой взгляд, это удивительный магнетизм ее обаяния. К слову «обаяние» можно подобрать несколько синонимов – притягательность, неотразимость, харизма, изюминка.

Любой человек, которого она одаривала вниманием, привечала, мечтал увидеть ее еще раз, понравиться ей, сделать для нее что-нибудь. В ней полностью отсутствовала наигранность, она все отношения выстраивала абсолютно естественно, максимально доброжелательно, если, конечно, этого хотела. Когда я ей сказал как-то раз, вполне заслуженно, о ее удивительной доброте, то она возразила: «Доброта обязана идти от сердца, а у меня, Женечка, все идет от рассудка».

В результате нашего знакомства на переделкинской аллее мы с Ириной неожиданно для себя стали близкими друзьями Лили Юрьевны и Василия Абгаровича. Мы часто бывали в гостеприимном и изысканном московском доме на Кутузовском проспекте, поражаясь кругом интересов и людьми, гостившими в этом удивительном доме. Делая все, чтобы приглашенным было интересно общаться друг с другом, Л. Ю. непостижимым образом, с удивительной легкостью достигала интеллектуальной атмосферы, царившей за столом, незаметно подбирая темы бесед. Вся обстановка в доме рождала стиль, присущий только ей.

С Франсуа-Мари Банье. Париж, 1976

Роберт Форд, посол Канады и дуайен дипломатического корпуса, с обаятельной супругой, главный режиссер Театра сатиры Валентин Плучек, актриса Алла Демидова, Константин Симонов, переводчица Рита Райт, литературовед Бенгдт Янгфельдт, галерист из Берлина Натан Федоровский, математик и лингвист профессор Владимир Успенский, режиссеры Эльдар Рязанов и Сергей Параджанов, артист Федор Чеханков, поэт Андрей Вознесенский – вот неполный перечень блестящих людей, с которыми нам доводилось регулярно встречаться в уютной квартирке на Кутузовском.

Собираюсь лететь в Париж, не в командировку, а по «липовому» приглашению. «Женечка, вот возьмите, написала для вас несколько рекомендательных записочек»…

И как по мановению волшебной палочки Незнайки, для меня открываются двери квартиры Франсуа-Мари Банье, писателя, фотографа, художника, ближайшего друга Ива Сен-Лорана.

Надо заметить, что Франсуа-Мари Банье – один из ярчайших персонажей богемного Парижа… Будучи талантливым и одаренным человеком, быстро получив доступ в общество избранных, он стал любимцем Сальвадора Дали. Ему покровительствовали талантливейшие люди: Пьер Карден, Ив Сен-Лоран, Франсуаза Саган, Сэмюель Беккет и многие другие. Диана фон Фюрстенберг поручила Банье сделать фотосессию для ее бренда, а британский режиссер Дэвид Роксевидж почтил его своей многолетней дружбой.

Аристократический район в центре Парижа, последний этаж старинного особняка. Звоню. На пороге сам элегантно, по-домашнему одетый Франсуа Мари.

Фешенебельная квартира, с невероятным вкусом обставлена антиквариатом, книги по искусству, картины, камин. Над камином «Голова Олоферна» на блюде, эскиз Лукаса… Кранаха?! Прислуживает негр-повар в ливрее, в перчатках с серебряным подносом, который он почему-то не выпускает из рук. Элегантно сервированный стол, за которым расположились хозяин дома, его друг актер Паскаль Грегори, Дэвид Роксаваж (маркиз Чолмондели) – персона из одной из самых титулованных семей Англии. Его папа по традиции двора ее королевского величества унаследовал возможность подносить королеве жезл как символ власти на подушечке. И я, ваш покорный слуга. Кормят чем-то изысканным, понять невозможно, это мясное или рыбное, так все закамуфлировано. Пять раз меняют тарелки. Произносят слова, относящиеся к кушанью, но значения которых мне, к сожалению, не известны. Наливают вино в бокалы. Я выбрал белое, решил, так будет лучше. Наливает повар в перчатках. Беседуем на тему поэзии двадцатых годов и Л. Ю. в ней. За отдельным журнальным столиком – специально приглашенный переводчик. «Как жаль, что Лилин доктор (то есть я) не знаком с европейскими языками». Да уж, действительно жаль… Много чего жаль, что не разбираюсь в этикете, не разбираюсь в марках вин и т. д. Можно долго перечислять… После ужина предложили покататься по ночному Парижу, потом продолжили в «Максиме».

Изданные в Италии воспоминания Лили Брик с автографом Евгению Табачникову

И в такую жизнь погрузило меня письмецо, написанное Л. Ю. друзьям, с просьбой принять ее доктора. Сказка наяву в течение трех дней и ночей, да еще в Париже. Вот уж правда, увидеть и умереть.

Эта «камарилья», как называл их Василий Васильевич Катанян, неоднократно приезжала в Москву, специально чтобы увидеть Л. Ю. Груженные огромными баулами с платьями, шляпами, перчатками, накидками от Ива Сен-Лорана. Бо́льшую часть времени они проводили в Переделкине, лишь на несколько часов вырываясь в Москву в сопровождении Инны. Василий Васильевич, по его собственному выражению, «фигура бесполезная, языкам бусурманским не обученная», оставался на хозяйстве. Гости, посмотрев Красную площадь или музей, стремглав летели назад к обожаемой Л. Ю. Привозя корзинами разные заморские деликатесы, они проводили целые дни в прогулках, застолье и нескончаемых разговорах. Фотографировали и рисовали Л. Ю. в доме и на природе, наслаждаясь ее обществом.

Л. Ю. Б. всегда жила по своим законам бытия, имея совершенно четкие взгляды на многие вещи, в том числе на сплетни «о любви втроем». Василий Васильевич приводит ее слова: «Я всегда любила одного. Одного Осю, одного Володю, одного Виталия и одного Васю». Но прежней любви к человеку, которого уже нет на свете, она не утрачивала. Недаром Маяковский заметил: «Ты не женщина, ты – исключение».

«Надо внушить мужчине, что он замечательный или даже гениальный, но что другие это не понимают, – говорила она. – И разрешить ему то, что не разрешают ему делать дома. Например, курить или ездить куда вздумается. Ну а остальное сделают хорошая обувь и шелковое десу6».

Трудно что-либо добавить. И вряд ли нужно спорить со сказанным.

Л. Ю. Б. не использовала никогда матерных слов в разговоре, но иногда добавляла какое-то ненормативное словечко, и от этого фраза становилась ярче и понятнее собеседнику.

Одна из стен в квартире на Кутузовском проспекте увешана старинными жостовскими подносами с сюжетами на различные темы русской жизни и предметами, сделанными из соломки, привезенными из Индонезии, с острова Суматра и Белоруссии. А я недавно расширил свой словарный запас новым словом «эклектика». Решил, что будет к месту. «Лиля Юрьевна, вам не кажется, что здесь “эклектика”?» – «Женечка, эклектики не бывает. Вещи бывают красивые, очень красивые и говно».

У Василия Васильевича в дневниковых записях есть рассказ, как они с Инной гостили у графини Мариолины Мардзотто, очаровательной женщины, филологини, но и также любительницы точности в русском языке – подруги Л. Ю. и И. Бродского… Мы также познакомились с ней у ЛЮ и не раз весело проводили время во время ее московских каникул.

«Перед отъездом ужинали с нею (М. М.) в старинном палаццо в Венеции, – пишет В. В. – Столовая темного дуба, фамильное серебро… лакей в белых перчатках обносит нарядных гостей. Тут же две огромные породистые собаки. “Боже, чем так упоительно запахло?” – плотоядно поинтересовалась Инна, предчувствуя перемену блюд. На что Мариолина, поливая спаржу соусом, ответила со всей присущей ей прямотой: “Это собаки напердели”, – и дала знак лакею налить белого вина».

Вечерний моцион, традиционная прогулка, Л. Ю. идет, поддерживаемая с двух сторон В. А. и мною. Неспешная беседа о книге Валентина Катаева «Трава забвения». Брик ругает автора страшно – и за неточности описаниях, и за стиль. Чтобы поддержать темп движения, вставляю реплику: «Как вы сегодня замечательно двигаетесь». Беседа течет дальше. Я не унимаюсь: «Как вы прекрасно выглядите, сегодня». Быстрый ответ: «Женечка, еще один комплимент, и вы замечательно пойдете немедленно… домой».

Нашим близнецам четыре года, они полноправные друзья Л. Ю. и Василия Абгаровича. Во время прогулки по нашей аллее у Л. Ю. всегда при себе шоколадные конфеты, упакованные в несколько слоев бумаги, затем в мешочек, чтобы при встрече с мальчиками подкормить их сладостями. И так ежедневно. А дети собирают ягоды на участке и через дырку в заборе несут плоды природы и своего труда не родителям, а ЛИЛИЧКЕ.

Проходя мимо, решил по-соседски заглянуть к «Брикам» – наши дачные участки разделяет только деревянный штакетник, – проведать… У нас сложились чудесные отношения, накануне приезжали Инна и Вася-младший, и мы все вместе пили чай и слушали рассказ Л. Ю. «Почему я поссорилась с Витей» – речь шла о Шкловском. И правда, почему не зайти?

Поднимаюсь по лестнице на веранду, Л. Ю., закутанная в плед, читает в кресле. Здороваюсь. И слышу: «Дорогой мой доктор Женечка, с тех пор как Эдисон изобрел телефон, можно снять трубку и договориться о встрече. И это нужно делать обязательно».

Просто и понятно. Стараясь не подавать вида, что несколько смущен, извиняюсь и ретируюсь.

Автограф Сергея Параджанова, сделанный за обедом

Когда Сергей Параджанов потерял свободу, то самым яростным борцом за его освобождение стала Л. Ю. И она боролась как могла, добиваясь его освобождения. Используя все возможные способы для достижения своей цели, ей удалось пробить стену советской бюрократии, подключив западные газеты, а главное, уговорив Луи Арагона принять от Брежнева орден Дружбы народов. Наконец Параджанова удалось освободить на год раньше срока. Она весь срок заключения поддерживала его своими письмами, а Сергей Параджанов отвечал ей, делая специальные коллажи, выполненные из тюремного мусора, и медали, выдавленные и выцарапанные на кефирных крышках, своими подписями как бы из колючей проволоки: всем тем, что является сейчас экспонатами музеев и частных коллекций. Неординарный, удивительно талантливый человек 86-летняя Л. Ю.

Валерий Плотников, делая свои известные фотографии с ковриком, подаренным В. Маяковским, фотографировал Сергея и Л. Ю. В этот вечер она нас и познакомила с экстравагантным режиссером. Сначала все сидели за праздничным (в честь Сергея) столом, а мы с Ириной пришли с опозданием. Но когда мы появились на пороге квартиры, Параджанов неожиданно резко встал из-за стола, посмотрев пристально мне в глаза, и нараспев произнес: «Юнкер, ну вылитый юнкер. Разве вас еще не убили?» – и, подняв бокал, выпил за опоздавших.

До последних дней ее карие глаза под четкой дугой бровей, длинная рыжая коса, завязанная черной бархатной лентой, открытый лоб и тонкая фигурка с ухоженными, красивыми руками привлекали артистов, поэтов, интеллектуалов, дипломатов. И после 80 лет, будучи одной из самых замечательных женщин, завлекая своим обаянием, она живо интересовалась новыми литературными, музыкальными и театральными произведениями, поддерживая свой домашний литературный, и не только, «салон».

В мае 1978 года случилось несчастье: Л. Ю. у себя в квартире оступилась, упала и сломала шейку бедра. Диагноз был крайне неблагоприятный: «вколоченный перелом шейки бедра без смещения». Я срочно пригласил своего близкого друга, на мой взгляд, лучшего советского травматолога-ортопеда из ЦИТО профессора Веничку Лирцмана, занимавшегося геронтологическими (пожилыми) пациентами. Осмотрев больную, он предложил, учитывая возраст и кардиососудистую патологию, консервативный метод лечения (без операционного вмешательства и наложения гипса). В результате через полтора месяца, переехав в Переделкино, она могла самостоятельно стоять, но, к величайшему сожалению, мышцы полностью атрофировались, и сделать даже шаг не было никакой возможности. Приспособили кресло на колесиках, соорудили пандус, чтобы выезжать на веранду.

С сыновьями в доме у Василия Катаняна. 1986

Но такая жизнь ее не устраивала, этого Л. Ю. с ее темпераментом было недостаточно. Поэтому, несмотря на все наши совместные усилия, вывести ее из депрессии никак не удавалось. Привезли экземпляры вышедшей в Италии ее книги «Лиля Брик. С Маяковским». Все близкие, в том числе и мы с Ириной, старались организовать максимальный уход и реабилитацию, но ЛЮ сдавала с каждым днем, худела и грустила.

4 августа, выбрав время, когда никого из родных рядом не было, она приняла снотворное нембутал и вывела дрожащим почерком: «В моей смерти прошу никого не винить. Васик! Я боготворю тебя. Прости меня. Все друзья, простите… Лиля». И дописала прерывающимся почерком: «Нембутал намб…» И все… Так закончился земной путь великой женщины.

У меня по графику в тот день было суточное дежурство в ЦИТО, и оно закончилось рано утром. Подъехав к переделкинской даче, увидел плачущего Исидора Владимировича, сообщившего, что Л. Ю. не стало. Позвонил знакомым врачам в солнцевскую больницу, организовал перевозку, стараясь сделать все, что можно и как можно достойнее. Позже приехали Роберт Форд и Константин Симонов, которого я хорошо знал с детских лет как соавтора Модеста. Симонов и его жена Лариса Жадова по-настоящему любили Л. Б. и тяжело переживали внезапную утрату. Присели в комнате и стали обсуждать предложение Симонова о возможности напечатать информацию о смерти. Сейчас трудно объяснить, почему тогда никто из нас не удивился, когда Симонов как опытный функционер предложил отнести А. Б. Чаковскому написанные им и некролог, и извещение о смерти.

Великая Л. Ю., известная во многих странах, не являлась членом творческого союза. На основании этого у главного редактора «Литературной газеты» имелись все основания не обратить внимания на ее кончину на страницах своего издания. Но здесь и начинались торговля с властью и некий хитрый ход. Мол, ну хорошо, не печатайте некролог, но напечатайте короткое извещение о смерти. Таким образом руководители СП СССР согласились на предложение К. Симонова, и появилось короткое извещение о смерти ЛЮ.

Она написала в завещании, чтобы ее прах развеяли над полем под Москвой. Последняя воля Л. Ю., последняя… исполнена Инной и Васей.

За несколько месяцев до своей кончины (30 апреля 1999 года) Василий Васильевич Катанян записал в дневнике:

«Перед Новым годом вышел мой огрызок о Л. Ю. (из-за Ваксберга). Название дала редакция. Я увидел книгу, когда отпечатали тираж, и сделать ничего нельзя. Когда дарю книгу знакомым, Инна заклеивает слово “Мужчины”. Написал предисловие, которое вклеиваем в книжку – но сколько можно. (Вот как это выглядит – обложка, титульный лист, первая страница вклейки.) Страна должна знать своих антигероев!»

Чтобы читателю была понятной эта запись в дневнике, я должен сделать небольшое пояснение. Речь идет о том, что в 1998 году Василий Васильевич подготовил к передаче издательству «Захаров» книгу о Лиле Брик. Об анонсе этой книги знали многие, и в том числе Аркадий Ваксберг, с которым Катанян был в дружеских отношениях. И вдруг издательство сообщает Васе, что в прессе появилась информация от Ваксберга, что его книга о Л. Ю. Б. в ближайший месяц появится в продаже и издавать книгу Катаняна не имеет смысла. Естественно, Вася звонит Ваксбергу выяснить ситуацию, а тот отвечает, что журналист его не так понял. Катанян успокоил издателя, отправил ему рукопись и стал ждать выхода своей книги… И действительно, очень скоро книга появилась в продаже, но не Васи, а Ваксберга. Чтобы как-то подсластить пилюлю, Захаров предложил Васе значительно урезать текст его книги. А то, что в итоге было издано под названием «Лиля Брик, Маяковский и другие мужчины», Вася и назвал в своем дневнике «огрызком».

С замечательными людьми – Инной Генс и ее мужем Василием Катаняном – нас познакомила Л. Ю. Б. на даче в Переделкине, куда они частенько наведывались, радуя старшее поколение не только своим присутствием, но и осуществлением практически всех хозяйственно-финансово-медицинско-литературных дел, такими как посещение продуктового магазина «Березка», связь с редакциями, отправка и получение разных посылок в Париж и т. д. Мы довольно быстро сдружились. В. В. оказался милейшим и незаурядным, остроумнейшим, тонким, образованным и веселым, а главное, «настоящим». Впрочем, как и Инночка, к характеристике которой подходит все вышесказанное. Вася умел дружить, его дружбе с Эльдаром Рязановым мог бы позавидовать каждый. Режиссер, в свою очередь, в качестве дружеского привета упоминал его в своих фильмах. Помните, в популярнейшем фильме «Ирония судьбы…» мама героя сообщала: «Я иду к Катанянам»?

Тесно общаясь, собираясь у них в квартире и у нас, совместно посещая вернисажи и премьеры, мы нашли замечательных друзей. Поэтому, когда в начале девяностых мы отъехали за рубеж, Васенька с некой педантичной регулярностью присылал нам многостраничные послания, держа в курсе своей и российской жизни.

Все, чем ему приходилось заниматься, будь то операторское искусство, сочинительство, изготовление различных предметов, например коллажей или вышивок, приготовление кулинарных новинок, моделирование одежды, получалось великолепно и с огромным вкусом. Все сопровождалось байками, шутками, создавая атмосферу постоянного праздника. Эпистолярным жанром он владел отменно, создавая не письма, а документы эпохи. И огорчался, если я не отвечал, уклоняясь, справедливо считая, что не могу соответствовать предложенному уровню переписки, заменяя ответ телефонным звонком в Москву. На что Вася писал следующее: «…я состою в переписке, а не разбрасываю свои письма по свету». Вот одно из писем, приведенное почти полностью.

Берлин, ноябрь 93

Анонимное письмо Евгению Табачникову с женой и малютками от Катаняна Василия Васильевича с женою Инной Юлиусовной, 1924 г. рождения, Тбилиси, русский еврей, паспорт XVI СРЛ 238-45 выдан в г. Москве, а прописан по адресу Кутузовский пр-т код 705 этаж 6, из окна вид на черно-белый дом.

Дорогой Женечка!

Опять мы в Берлине. Почему-то всегда осенью. Погода фиговая, витрины обрыдли и куры-гриль тоже. Но никуда не деться. <…>

Я ездил с Геной на машине в Мюнхен, жил у Успенского младшего (он преподает временно). Записали в бывшем логове бывшего зверя «Свобода» – рассказы из серии «Мои знакомые куртизанки». ЛЮБ. Ловите нас (с нею) в декабре, в «Экслибрисе». Несколько раз виделся с Майей и Робиком, они живут там в двухкомнатной квартире. В октябре, в самую заварушку, в Большом был вечер «50 лет на сцене», она танцевала три (!) отделения. Была вся Москва (оставшаяся), шикарная, успех был оглушительный, банкет шикарнейший и все помчались сломя голову домой, чтобы не захапал патруль. Вообще, я был очень доволен комендантским часом: в 11 вечера всем можно было дозвониться, все были дома и перестали угонять машины. К сожалению, комендантский час отменили. <…>

Нам звонили из всех стран, кто и не звонил годами, а вечером племянник из Тель-Авива:

– Как вы там?

– Нормально. Стало тихо. Хотя нет, сейчас вдруг опять откуда-то стали стрелять. Слышишь? (Инна подняла трубку к окну). Где же это стреляют?

– Не беспокойся, это на Новом Арбате, там засели снайперы. Нам это сейчас показывают по Си-эн-эн.

Там мы узнали из Израиля, что у нас происходит за окном… «Открыть окно – что жилы отворить»…

Вот так тихо и незаметно течет наша жизнь в Москве.

Очень мы печалились, что нет Вас с Ирочкой, что не приходите в гости. В общем, живем той же жизнью, что и при вас – с известными коррективами.

На даче летом якшались с Барщевскими, Аллой, приезжала гостить дочь – Каменки из Парижа, впритык к ней Нина из Манчестера – «Одна коза сменить другую, спешит…» Всем были рады.

Летом в Литмузее устроили выставку столетия Маяковского и целый зал ЛЮБ, опять все взяли у нас. Зато отреставрировали Пиросмана. <…>

Мои «Страсти по Параджанову» остановились на пороге из-за инфляции. Очень жаль, т. к. книга и макет, по общему мнению, замечательные. Так оно и есть!

К столетию М-го было несколько моих публикаций. Самая интересная выйдет в «Вопросах лит.» – «Т. Яковлева и семь неизвестных писем к ней М-го». Из меня.

В Мюнхене вышло переиздание ЛЮБ, в мягкой обложке, но хорошо отпечатанное.

В Москве – «Современницы о М-м» мной составленные и т. д. Интересно.

Еще чего-то. Все это отнимает время, но помогает компьютер (…), на котором мы с Инной лихо барабаним.

Вообще я заметил, что когда пишешь в стол, то это раньше или позже (скорее – позже) пробивается на страницы. А когда работаешь по договору, то – лень и не получается издание. Т. к. я сейчас пишу в стол (в компьютер) книгу о ЛЮ, до поры до времени. Сильно накуролесила дама! Столь долгая интересная жизнь…

Ну вот, чого-то я Вам много написал, сэр!

Это исключительно из любви к Ирочке, красавице…

«Кстати о брюках»: Инна сделал мне замечательную куртку из бархатных лоскутов и старого пальто Эльзы Триоле – произведение искусства помноженное на литературную реликвию. Представляете?

Женечка, мы тут до 30 ноября. Пишите и шлите фото. У нас с собою нет изобразиловки. Да это и к лучшему – представляйте нас по-прежнему молодыми красавцами со взором горящим, с чувственным оскалом, всех из блесток и минут.

Целуем, целуем Вас с Ирочкой, а малюток тискаем в объятьях, влезших для этого на стул.

Вася-Инна

Когда мне в голову пришла неожиданная мысль написать о людях, с которыми сводила судьба, то среди первых, о ком я подумал, конечно, был Петечка Вайль, подаривший нам незабываемые часы интереснейших встреч и бесед.

Повстречались мы с Петей и Эллей в конце девяностых зимой в гостинице на острове Гран-Канария, в местечке Маспаломас. Погода стояла типично канарская для этого времени года, градусов 20. После немецкой зимы, с ее промозглыми вечерами и холодными ветрами, ступить на вечнозелено-желтоватую землю и продлить теплое время года – что может быть приятней? К сожалению, наши друзья по семейным обстоятельствам не смогли составить нам компанию, и пришлось коротать время вдвоем, гуляя вдоль океана, наслаждаясь дивными дюнами, пляжами, нудистским раем… Общение с туристами, заполнявшими отель, сводилось к беседам о климате, флоре и фауне здешних мест, стертых ногах, артериальном давлении (все-таки я врач) и проблемам правильного питания. Немецкая речь слышалась повсюду, так как Канары наряду с Майоркой – излюбленное место отдыха жителей Германии в это время года. Вечерняя трапеза предлагала обширный буфет с морепродуктами. Проходя с тарелками, наполненными вкуснятиной, в обеих руках, я отчетливо услышал изысканную русскую речь, сопровождаемую ненормативными лексическими вкраплениями. Темпераментно излагал мысли приятный полноватый господин с седой бородой. Ему безропотно внимала милая дама, как вскоре стало ясно – супруга. Речь шла о несовместимости отдельных продуктов, выбранных ею. Неожиданно для себя я влез с репликой. Как приятно было слышать подобные замечания на русском, родном! И вообще смачно, чудесно, ярко. Какие точные языковые обороты… Как ни странно, меня сразу никуда не послали, и мы разговорились.

Евгений Табачников, Ирина Шток, Петр Вайль. Маспаломас, 2001

Петя вскоре предложил мне встретиться и продолжить беседу завтра же в одиннадцать у ворот, ведущих к океану. Назавтра, на беду, небо заволокло тучами и полил дождь, редкий для эти мест. Ни фамилии, ни номера комнаты, чтобы предупредить и сменить время, я не знал, поэтому без особых надежд на успех, пунктуально в назначенное время, в штормовке, шортах и кроссовках потащился к воротам. Как мне казалось, шансы встретиться были минимальными, но вроде договорились ведь… Как же я удивился, когда навстречу притопал босиком Петя, держа обувь в руках и засучив штанины. Так и в дальнейшем, на протяжении всей нашей дружбы, на его слово всегда можно было положиться. А его честность, порядочность и обязательность являлись фирменными качествами!

К своему стыду, его фамилия, произнесенная между прочим, тогда, в первые минуты нашего знакомства, мне ничего не сказала. Поэтому после сочных рассказов о поездках по свету, в том числе в Чечню, я посоветовал все же остерегаться рискованных путешествий на Кавказ, не понимая, что это важнейшая часть его человеческой и журналистской этики и вообще жизни.

Надпись на книге «Гений места»: «Ире и Жене, с которыми пройдены долгие легкие пути среди голых и смешных. ПВ Gran-Canaria – Praha – Frankfurt/M декабрь 2002. Нет, отнюдь не Штольц – Обломов-с гений места Маспаломас».

Петр Вайль и Сергей Гандлевский, поэт, прозаик, эссеист, выступавший во Франкфурте с чтением своих стихов, надумали посетить город Марбург.

Я вызвался оказать содействие друзьям для их скорейшего и комфортного достижения цели. И в результате был увековечен в книге «Стихи про меня»…

«Если б не достижение прогресса – автонавигация, плутали бы мы с приятелями (за этим определением скрывались Гандлевский и я) в поисках нужной улицы. А так мы во Франкфурте, (где я в то время проживал) набрали на табло, встроенном в переднюю панель “Мерседеса”, Marburg Pasternakstrasse, и получили в ответ обещание, что, если не будет пробок, расчетное время прибытия 10:03, то последовали всем дальнейшим указаниям и в 10:03 въехали на короткую наклонную улочку, уставленную похожими друг на друга двух-трехэтажными домами. В пустоте воскресного утра обнаружился один туземец с лопатой, который не знал ничего о Пастернаке и объяснил, что все дома тут построены после войны, кроме того, с краю (перевод с туземско-немецкого мой). Возле него мы постояли, сфотографировали (!!!) и уехали утешаться в центр, неизменный при Пастернаке, Ломоносове, Гриммах, Лютере и даже Елизавете Венгерской, во имя которой здесь построен первый в Германии готический собор. В него заходил Пастернак, как и в маленькую прелестную Кугелькирхе, и в Мариинскую церковь на утесе, с которого открывается вид на сотни острых черепичных – “когтистых” – крыш».

Неудавшийся случай попасть в историю напомнил мне рассказ самого Пети о его участии в творчестве режиссера Германа-старшего, когда он оказался на «Ленфильме» при озвучивании фильма «Хрусталев, машину!».

Работали над сценой, в которой врача вызывают к умирающему Сталину: он надавливает пациенту на живот, и тот громко пукает. Герман, который был дотошен и скрупулезен в деталях, объехал десяток питерских больниц в поисках больных такого же примерно возраста и диагноза, записывая достоверный нужный звук… Когда появился Вайль, Герман сказал: «Вот пять вариантов пука, какой тебе покажется достоверным в данном случае, такой и поставим». Петр выбрал и стал считать себя соавтором фильма – увы, в титрах он своей фамилии не нашел, она не упоминалась, как и моя в его книге.

Встречаясь в Карловых Варах во время кинофестиваля, я не переставал удивляться точному анализу фильмов и жизненных ситуаций. Поедая утку в ресторане «У Швейка» и запивая пивечком, можно было часами слушать о людях, жизненных впечатлениях и, конечно, о еде. В Венеции, наслаждаясь городом, мы традиционно посещали рынок у моста Риальто.

Надо было видеть, как Петя купался в морепродуктах, выбирая, оценивая, принюхиваясь, закрывая иногда при этом глаза, и только потом вступал в беседы с продавцами.

Наконец, когда закупки завершались, мы с полными сумками садились на вапоретто и направлялись в сторону станции Арсенал, где Петя и Эля, верный друг и любимая женщина, недавно купили маленькую квартирку и еще не привели в нужный вид. Петя энергично шел на кухню шаманить. В скором времени, а иногда и наоборот – через несколько томительных часов, – на столе появлялись сумасшедшие по вкусноте блюда, обязательно с какими-то изысканными, понятными только ему специями и подливками. Выбор вин – это тоже было некое священнодействие. Они должны были давать какие-то особые вкусовые дополнения, понятные только автору. Короче, пир, созданный талантом и трудом мастера, свидетелями и участниками которого мы с женой были и в Венеции, и в Праге, да и несколько раз и у нас в Германии. Поход на Марктхалле и неспешное выбирание ингредиентов для будущего ужина всегда производили на меня неизгладимое впечатление… Все продумано до мелочей. И вот ужин – готов. Скорее к столу! Собирались друзья, и начиналось то, о чем теперь можно говорить и вспоминать как о Петечкином ПРАЗДНИКЕ! Недаром все, что он написал о еде, в том числе и совместная с Генисом книга «Русская кухня в изгнании», настраивает читателя на предвкушение удивительного путешествия в мир сказочных блюд и ощущений.

Эля Вайль, Ирина Шток, Петр Вайль. Венеция, 2003

Не раз мы с Ириной, находясь в Италии и прогуливаясь в компании Пети и Эллы по Венеции, слушали его фантастические рассказы и открывали для себя все новые тайны чуда на воде. Особенно запомнились рассказы о параллелях любителя венецианской зимы Бродского между его, Иосифа, Питером и Венецией. Об этом прекрасно написал Юрий Лепский, также слушатель П. Вайля:

«Когда мы дошли до знаменитой набережной Неисцелимых, я благодаря Пете и его жене Эле уже представлял себе природу венецианских пристрастий Бродского: винтажный интерьер и голые лампочки на витых проводах в траттории “Маскарон” напоминали ему ленинградские коммуналки; решетка и аллеи венецианского сада Жардиньи напоминали ему ленинградский Летний сад; пролив Джудекка с набережной Неисцелимых напоминал вид на Неву с Дворцовой набережной… Неслучайно он изменил название своего знаменитого венецианского эссе. Вместо первоначального “Набережная Неизлечимых” он написал “Набережная Неисцелимых”. Слово подсказал ему Вайль, и все тут же встало на свои места. “Неисцелимый” включало в себя все, что осталось там, в его Ленинграде».

К Пете тянулись яркие и интересные люди, с которыми и нас связывала многолетняя дружба: гид Галя Слуцкая и журналист-международник Алексей Букалов, кинокритики Лена и Андрей Плаховы, парижанки-сестры писательница Рада Аллой и биохимик Эдда Райко, владелица компании «Интерсинема» очаровательная Рая Фомина, давшая российскому кинозрителю возможность увидеть «кино не для всех».

Его друзья становились нашими друзьями, и наоборот. Так судьба нас свела в Германии с Евгением Гришковцом. Петя пригласил его к нам домой, сказав, что друзья будут рады. И не ошибся. Пете нравилось творчество Гришковца, и он написал предисловие к его книге, считая, однако, что театральные работы интереснее. С режиссером Ваней Вырыпаевым и актрисой Полиной Агуреевой во время успешного показа их картины «Эйфория» на Венецианском фестивале он познакомил у себя дома, в Венеции. Мы разговорились о фильме «Смерть в Венеции» и открыли для себя совершенно неожиданные детали, на которые раньше не обращали внимания.

По просьбе одного московского ресторатора он написал чудесную листовку на четырех страницах «Петр Вайль. Еда в книгах». Здесь и Пушкин, и Гоголь, Франсуа Рабле и Джонатан Свифт. Читать это на голодный желудок нет никаких сил, слюнки так и текут…

Но все же, на мой взгляд, самая главная, представительная его книга – это «Гений места». Она навсегда останется в литературе как образец легкости и информативности одновременно. Для меня Петя так и остался гением места, но не каким-то сверхчеловеком, привязанным к одному месту, будь то Венеция или родная Рига. Нет, напротив, везде, куда и где ступал Петр, там он становился гением этого самого места. И вот эта особенность, как мне кажется, и является одной из отличительных черт его творческой манеры и, что самое главное, особенностью поведения в жизни наряду с виртуозными переходами во времени и пространстве, «полетами во сне и наяву» во время повествования.

Еще, как мне кажется, он получал громадное удовольствие от чужой строчки, фразы, повторяемой им по нескольку раз с видимым наслаждением, особенно когда эта стихотворная строка написана другом. Например, отрывок из стихотворения Гандлевского:

Выйди осенью в чистое поле, Ветром родины лоб остуди. Жаркой розой глоток алкоголя Разворачивается в груди.

Прямо так и видишь ЭТО… Красота…

В нашей многолетней переписке по электронной почте, насыщенной различными видео– и фотоматериалами, он постоянно радовался всем проявлениям жизни, замечая малейшие детали, и великолепно, с присущим только ему гротеском обыгрывал их:

Нет, Юджин, у нас всё взаимно, или, как ты любишь говорить, – паритетно. Конешное дело, я твою жизнь украшаю без устали, прих…л уж украшаючи. Но и ты не устаешь меня потрясать, как скажи какой Айвазовский. Например, в нашем двойном портрете мы с тобой такого дивного синюшного цвета, что уже и морг не принял, оттого сидим на берегу речки Теплы в ожидании мусоровоза. Что до е… черепах, везу это с собой на презентацию в Москву – все само за себя скажет. Работайте, Эжен, вы сами не понимаете, какое архиважное дело делаете, черт вы драповый.

С Петром Вайлем в ресторанчике на реке Тепла в Карловых Варах

Жена моя тебе низко кланяется за мой неслыханный колер. А черепах я ей не показывал – берегу добродетель.

ПВ

25.07.07. 16:25

Женя, умоляю – не таись под циничной личиной, не старайся казаться хуже, чем ты есть, откройся людям. Ну их на х… – недвижимость на Фрунзенской и сомнительные эстампы. Ты – прирожденный лирик, как, б…, Фет, не ниже. Пасторальное иглоукалывание в жопу – единственный знак цивилизации, достойный тебя. В общем, тебе надо работать с камерой. Подумай. Какая же Ирка счастливая!

ПВ 10.09.2007

Следующее письмо – ответ на фотографии, где я был запечатлен в шляпе, в бассейне-джакузи на открытом воздухе, а Ирина среди персонала с черным цветом кожи.

Ты хоть в бассейне можешь шляпу снять?! Погубит тебя чванство, Ойген!

Ирка – блеск. Жена крестного отца на отдыхе.

Вы в белых халатах – моя мечта о будущем в ментальном санатории в горах: лежу в халате под пледом, слюнка стекает из уголка рта, блондинистая медсестра подносит чашку с бульоном, а я, не поворачиваясь (потому что не очень-то могу), чисто автоматически поглаживаю ее по жопе.

А кто это за кулинарными делами слева – такая аппетитненькая черненькая? Родственница? Уж и не спрашиваю – чья голова у воды. Бог вам судья.

Всех благ – ПВ 31.01.2008

Петр Вайль на рынке у моста Риальто. Венеция. «Вдыхая розы (рыбы) аромат…»

Петя ценил дружбу и умел дружить…

Частью Петиного душевного организма было, мне кажется, устройство, помогавшее вымерять значение вещей. Он внимательно следил за собственными координатами в мире, умея точно определить цену своей и чужой литературной или журналистской работы, спокойно принимая комплименты, тонко ощущал границы собственной популярности, а также весьма относительную ценность общественного признания этой популярности.

Будучи удивительно добрым человеком, о котором и при жизни вряд ли кто-нибудь мог сказать дурное слово, он мог в любую минуту дать принципиальную оценку человеку или событию. Всегда при этом сохраняя естественность во всех своих действиях и поступках.

Спасибо тебе, Петя, за всё…

У каждого нормального ребенка есть любимая игрушка. Не стал исключением и я. Насколько помню, символом детства стал для меня гимнаст, сделанный из твердого целлулоида, прикрепленный к металлической раме и вытворяющий разные кульбиты. Причина его движений навсегда исчезла из моей памяти.

Кроме этого ощущения радости бытия вырисовывается в памяти то счастье, что я испытывал, когда доводилось двигать взад и вперед деревянный состав, состоявший из черного паровоза с облупленной красно-черной трубой и пяти вагонов. В них удавалось запихивать оловянных солдатиков и катать это чудо по полу.

Это я. 1951

Еще я помню, как лет в пять мне подарили большую красавицу куклу, с фарфоровым личиком, карими глазами, приклеенными длинными ресницами, одетую в пышное платье, в носочках и черных туфельках. Хотели сделать как лучше, принести подарок ребенку Модеста, но перепутали: несли девочке, а принесли мальчику. Мама посадила куклу на диванных подушках и назвала Кларой. А мне строго наказали ее не трогать, а любоваться. Спустя какое-то время появилась возможность познакомиться с Кларой поближе, потом меня заинтересовало, может ли она кивать головой и крутить ею, как мой гимнаст. В результате голова куклы отделилась от туловища, а я получил в назидание по заднице.

В двух шагах от дедушкиного дома, на пересечении Столешникова переулка с Большой Дмитровкой, короткое время помещалась крошечная мастерская с висевшими по стенам кукольными руками, ногами, головами. Сутулясь, нагнувшись над столом, трудился очкастый еврей – волшебных дел мастер, в клеенчатом фартуке, лечивший маленьких питомцев, пришивая и припаивая утраченные части. Голова встала на свое законное место, но мама решила больше не испытывать кукольную судьбу, да и мою тоже, и передарила Клару моей двоюродной младшей сестре Вике.

Рита Табачникова (Камер) со старшей сестрой Этель

В нашей семье всегда верховодила мама, Рита Борисовна Табачникова, в девичестве Камер, с успехом совмещая должности домоправительницы, а также менеджера и музы Модеста.

Она росла средним ребенком в еврейской семье, приехавшей в Москву конце двадцатых – начале тридцатых годов из Херсона. Дедушка-ремесленник трудился день и ночь, делая все, чтобы семья жила в достатке. Так как в послевоенные годы не хватало «товаров народного потребления», а проще говоря – всего, то одежду старались перекраивать, перелицовывать и перекрашивать.

В Столешниковом переулке, во дворе доходного дома, сейчас уже не существующего, на первом этаже, в бывшей дворницкой ему удалось в своей квартирке устроить на кухне красильню, совместив ее с ванной, где на конфорках громоздились чаны и где ткани меняли цвета. Для этих целей использовались пакетики с красителями, продаваемые в хозяйственных магазинах; растворяя их в кипящей воде, дед опускал туда вещи и сосредоточенно помешивал. Спустя какое – то время блузки и платья превращались в новую сказочную одежду. Профессиональные красильщики пользовались успехом, у них появлялись постоянные клиенты, перепродававшие перекрашенные вещи на рынках. Главной тканью красильщика – символом эпохи являлся сатин, шелковая, шерстяная или синтетическая ткань с гладкой поверхностью. Ее красили в различные темные цвета и широко использовали. Из черного сатина строчили обязательную физкультурную форму либо короткие или длинные шаровары, куда продевалась тугая резинка, или «нарукавники» – атрибут бюрократов и школьников, чтобы, не дай бог, не протирались локти. Вспомните фильмы пятидесятых годов, где появлялись счетоводы-бухгалтеры с сатиновыми нарукавниками или трудолюбивые первоклашки.

С мамой. 1948

Вытяжка в квартире не справлялась. Тяжелый запах всегда стоял в плохо проветриваемом помещении. Так и жили… С одной стороны – картина Левитана на стене и чан с чужим выкрашенным сукном на огне – с другой.

Моя бабушка, не имевшая специального образования, а впоследствии и мама, работавшая некоторое время чертежницей в архитектурном бюро, обладали отменным природным вкусом и пониманием красоты старинных вещей и украшений.

Мама прекрасно моделировала, кроила и сама шила платья, включая концертные, для знакомых певиц. Умела работать с меховыми шкурками, создавая жакеты и пелерины. Типичная картина: на четырех чушках, деревянных подставках, лежит снятая с петель дверь, на которой маленькими гвоздиками набиты меховые шкурки, на них лежат бумажные лекала, рядом кусок мела. Когда в пятидесятые годы с деньгами стало совсем туго, мама зарабатывала и, по существу, содержала семью композитора, написавшего к тому времени многие свои шлягеры.

Рита, кроме этого, еще и прекрасно готовила. В фирменном меню выделялись гефилте фиш – рыба по-еврейски, фаршированные яйца по особенному рецепту, охотничьи сосиски, разложенные в два ряда на металлическом подносе, пропитанные чем-то особенным и политые медицинским спиртом. В кульминационный момент подачи на стол, подожженные и полыхающие синим пламенем, они производили эффектное действие на творческую и не вполне интеллигенцию с рюмками в руках. И, конечно, торт «Наполеон» – многослойный, приготовленный накануне, пропитавшийся заварным кремом и тающий во рту. Мне всегда в ультимативной форме приказывалось: «Чтобы духу твоего рядом с ним не было… По-хорошему говорю, один раз. Ты понял?», а затем добавлялось еще что-нибудь не вполне нормативное Мама могла наподдать, я это хорошо усвоил, и повторения не требовалось.

Когда мы переехали в Большой Гнездниковский переулок, то первым делом меня приспособили гулять в частной группе детей под руководством Ольги Николаевны – властной женщины, педагога со стажем. На Тверской бульвар в зимнее время выходила вереница выстроенных попарно «космонавтов», робко и неуверенно ступавших по родной, но незнакомой земле и одетых в шубки ниже колен, купленные на вырост, с рукавами, в которых прятались варежки, переброшенные через спину на резинках, в лыжных штанах-шароварах, плотно обхватывающих валенки. Валеночки не гнулись, не давая никакого простора для движений, и всовывались в резиновые калоши на кумачово-красной войлочной подкладке. Шапка-ушанка плотно сидела на голове, завязанная под подбородком лентой-шнурком. Ворот шубки всегда находился в приподнятом состоянии, сверху повязывался теплый платок, в зависимости от достатка родителей или оренбургский, или просто шерстяной, узел приходился на спину. На лицо объекта накладывался полотняный платочек, оставляя открытыми глаза и частично нос. В руках «космонавты» несли лопатки и ведерки для хозяйственной деятельности. Располагаясь вокруг воспитательницы, они радовались матушке-зиме, играя и ковыряя снег. Моими друзьями стали Савик и Эрик. Когда Савик падал, то он переворачивался на спину, как навозный жук, и, рыдая, просил: «Ольга Николав-в-вна, поднимите меня».

Наша семья в течение почти всего моего детства проживала в «московской высотке», или «доме холостяков», или «небоскребе». Так назывался самый высокий дом в Москве, построенный архитектором Э.-Р. К. Нирнзее в 1913 году. Громадный «дом дешевых квартир», втиснутый в узкий переулок и увенчанный двумя крышами, всегда являлся памятником архитектуры и гостеприимным пристанищем для людей, чьи имена вписаны в историю театра, литературы и раннего кинематографа. Каждый этаж состоял из системы продольных и поперечных коридоров, в основном проектировались таким образом, чтобы при максимально маленькой прихожей, санузле и кухоньке разместить объемную комнату с альковом и полезной площадью от 28 до 47 квадратных метров. Кроме этого, в каждой квартире были антресоли как подсобное помещение.

В предреволюционные годы дом Нирнзее – типичный доходный дом, заселенный «чистой» публикой, чье население с зимы до лета колебалось от 700 до 300 жителей. Причем домовая обслуга (швейцары, лифтеры, дворники) существовала в доме на протяжении многих лет, почти до сороковых годов. Здесь в разное время располагались редакции журналов «Огонек», «Экран», «Творчество». Дом облюбовало московское отделение частного издательства «Радуга», выпускавшего книги С. Маршака и К. Чуковского с иллюстрациями Ю. Анненкова и С. Чехонина. С 1922 года в газете «Накануне» появляются публикации М. Булгакова – «Похождения Чичикова» и «Багровый остров». «Не будь “Накануне”, никогда бы не увидели света ни “Записки на манжетах”, ни многое другое…» – писал Михаил Афанасьевич.

Вид на дом Нирнзее и Тверской бульвар. Середина 1920-х

И, конечно, надо помнить, что более 30 лет дом давал приют издательству «Советский писатель», основанному в 1934 году А. Фадеевым. Сюда, на десятый этаж, поднимались классики и не классики советской литературы: К. Симонов, С. Маршак, К. Паустовский, Ю. Трифонов. Например, М. Светлов, заходя по дороге в издательство к нам домой, всегда произносил одну и ту же фразу: «Ритуля, налей, не жалей, в дом зашел еврей».

Еще до революции, в 1915 году, в подвале дома экстравагантный Никита Балиев давал представления театра-кабаре «Летучая мышь». На спектаклях, проходивших с постоянными аншлагами, собиралась вся театральная Москва, и нельзя было достать билетов. Потом наступили другие времена, и театральный подвал принял новых жильцов… Была организована театральная студия «Ромэн», куда прямо из таборов, из хоров приехали попытать счастья талантливые цыгане. Так в 1931 году появился первый цыганский театр с артистами, принесшими ему славу: Лялей Черной, Сергеем Шишковым, Марией Скворцовой, Иваном Ром-Лебедевым, сестрами Ольгой и Шурой Кононовыми, ставшими впоследствии моими родственницами. В 1937 году «Ромэн» возглавил Михаил Яншин, крестный моей будущей жены Ирины Шток. Он принес в театр мхатовские традиции, возродив посиделки у камина, на которые собирались московские литераторы, журналисты, актеры.

В разные годы в доме жили киноактеры и работники киностудий, с 1915 года существовали кинопредприятия. Например, «Товарищество В. Венгеров и В. Гардин». Эмблемой кинофирмы стала летящая чайка, по мысли компаньонов – родственница той, что олицетворяла знаменитый театр МХАТ.

Мы сначала обитали на седьмом этаже, в однокомнатной квартире, а затем мама поменяла эту жилплощадь на бо́льшую, хотя тоже однокомнатную, под номером 919 (Модест называл эту квартиру «Незабываемый 919» – тогда вышел революционный фильм с таким названием). Модест любил коридорную систему дома, утверждая, что проходы специально сделали неширокими, предполагая, что пьяный жилец не упадет, а, отталкиваясь руками от стены, без ушибов доберется к себе в квартиру. После посиделок в ресторане ВТО, напротив дома, это условие становилось важнейшим. В квартире на девятом этаже было около 50 квадратных метров и, что самое прекрасное, два окна с головокружительным видом на Москву. Рита тотчас воздвигла перегородки, выделив Модесту кабинет, где хватало места и роялю, и дивану, а мне перепала комнатка с окном. Рита отгородила эти пространства стеклянно-деревянной стеной с двумя дверями. Получилась трехкомнатная квартира со столовой и альковом, приспособленным под спальню. Над раздвижным столом-«сороконожкой», из девятнадцатого века, свисала сказочная, многоярусная люстра, вдоль стен стояла стильная мебель красного дерева. В углах нашли свое место изящные горки наборного дерева, на стенах висели старинные миниатюры и картины русских художников, стекло и фарфор, расположенные на полочках и витринах, радовали глаз. Мама любила, когда появлялись какие-то деньги, «охотиться» в антикварных магазинах за недорогими предметами. Все это производило ошеломляющее впечатление на всех, кто посещали наш дом, немножко напоминавший маленький музей.

Нужно отметить, что в 1960 – 1970-х годах появилась мода выбрасывать старинную (буржуазную, мещанскую) мебель на помойку. Антиквариат сдавали за гроши в магазины и покупали (если были возможности) новую, чистую, из ДСП. Модные (в основном чешские и польские) журналы публиковали эскизы обстановки с торшерами и книжными полками. В отечественных журналах для женщин «Советская женщина» и «Колхозница» эти полки стояли заполненными собраниями сочинений классиков, выдаваемых по подписке с принуждением.

У рояля, в Большом Гнездниковском переулке. 1970

Формы различных принуждений составляли сущность великой страны. Например, Модеста, как и всех граждан, обязывали подписываться на различные государственные займы. Как на плакате «Родина-мать зовет!», Родина звала-требовала одолжить деньги любимому государству. Периодически проводились тиражи, граждане сверяли номера в газете с номерами своих облигаций. В двух – пяти процентах случаев даже выигрывали какие-то деньги, но в основном государство с течением времени забывало, что это «заем» и что долги надо возвращать, и облигации постепенно превращались в никому не нужные клочки бумаги. В восьмидесятые годы произошло полное погашение, и это привело к тому, что большинство «нищих кредиторов» сказочно богатой державы или умерли, или выбросили на помойку обесценившиеся бумажки. Таким образом государство первым начало аферы, превратившиеся в 90-х годах в игры МММ и прочих «пирамид».

Местом моей жизнедеятельности сначала являлись три метра, отгороженные высокой ширмой. А когда площадь однокомнатной квартиры увеличилась после обмена на большую площадь, то мне был выгорожен шестиметровый «пенал» с окном, где располагались раскладной диванчик и секретер с откидной крышкой. Папиросно-сигаретный «дымок голубоватый» вечно витал под потолком, особенно скапливаясь в непроветриваемом алькове – спальне родителей. Их образ жизни приучил меня засыпать под музыку, тосты и просто выкрики. Наши параллельные миры иногда пересекались, тогда меня звали или будили, чтобы показать вновь прибывшим, как я вырос и возмужал.

Так как я немного заикался – это было свойственно семье: и Модест, и оба моих дяди были заики, – то читать стихи у меня не получалось. Катастрофическое отсутствие слуха не оставляло надежды на пианистическое будущие. Оставалось немногое – балет, в моем случае – танец, а совсем конкретно – чечетка. Ни в такт, ни в лад, но темпераментно и с упоением я бил копытцами «яблочко» и, заслужив аплодисменты, уходил на покой, который мне мог только сниться.

Среди моих жизненных приоритетов лет с пяти на одном из первых мест стояло, как и у многих детей, мороженое. Во дворе нашего дома находилась тыльная сторона кафе-мороженого «Север», выходившего фасадом на улицу Горького (Тверскую). Теперь там специфическое заведение для жриц любви с трогательным и оптимистическим названием «Ночной полет». Так вот, мороженое продавала тетенька-мороженщица, одетая по моде того времени: ватник, серо-бурый шерстяной платок. Предмет вожделения – «Каштан», шоколадное эскимо (то, которое на палочке), «дорогое» –20 копеек. Если плохо с деньгами, то, пожалуйста, пломбир в стаканчике – всего 7 копеек (правда, потом и он подорожал до 20 копеек) или молочное мороженое – 10 копеек, а фруктовое, нелюбимое – 12 копеек.

Все это богатство помещалось в недрах ящика, установленного на специальных колесиках и напоминающего детскую коляску, причем, чтобы мороженое не таяло, его густо забрасывали искусственным льдом, шипевшим на воздухе и обладавшим специфическим химическим и немного вонючим запашком.

На втором приоритетном месте среди желаний находились эклеры с заварным кремом по 22 копейки, продаваемые рядом, в Столешниковом переулке, в моей любимой кондитерской. Там наряду с пирожными «наполеон» и «картошка» витрину украшали всевозможные торты. Уже в студенческие годы мне удалось побить свой собственный рекорд, державшийся с детских лет и казавшимся незыблемым. После удачной пересдачи экзамена по биохимии, когда стала очевидной возможность перехода на третий курс медицинского института, мои друзья пошли в пивную на углу Большой Дмитровки и Столешникова переулка, где нас знали и уважали за умение «нажраться» пивом с креветками и добавлением водки «Московская», разливаемой под столом. А я, предательски сославшись на «нездоровье», один отправился в кондитерскую. Купив семь эклеров «на вынос», дошел до памятника мраморному Ленину, сидевшему в скверике напротив Моссовета, и медленно, всухомятку, наслаждаясь каждым заварным кусочком, сожрал, тупо смотря только на сладкое и не отвлекаясь, все до последней крошечки.

На третьем месте стояла «запретная», содовая (газированная) вода с малиновым сиропом, наливаемая из длинных стеклянных баллонов с яркими сиропами. Продавщица манипулировала, подставляя стакан то под сироп, то под газировку, наливая под напором шипучую жидкость до только ей известной метки в граненые стаканы, обмывая их после использования вялым фонтанчиком воды, который бил рядом. Мама категорически запрещала пить газировку на улице. «Ты знаешь, кто пил из стакана до тебя? А если он больной?» Когда я стал старше, добавлялось устрашающее слово «сифилитик», значение которого я уже понимал.

Однажды во время похода мне за сандалиями в ГУМ, где у мамы имелся «блат» – знакомая продавщица, меня оставили в углу, на лестнице около одного из отделов. Там на стене висел какой-то ящик. Подошел в меру опрятный небритый мужчина в помятом пиджаке, бросил монетки в прорезь; из пульверизатора, установленного на крышке прибора, стала брызгать пахнущая «Шипром» струя. Мужчина широко открыл рот и стал с вожделением глотать жидкость. Так он проделал несколько раз и, довольный, ушел. На мой вопрос к маме, зачем дядя это делал, ведь папа сначала бреется, а потом поливает лицо одеколоном, был получен ответ, что больше меня никуда брать не будут и дурацкие вопросы не надо задавать.

Если в детские годы все запрещать, от всего оберегать, подстилать под попу соломку или матрац для удобства падения, то реакции дитяти, как правило, неадекватны и идут вразрез с материнским видением будущего.

Первые резкие движения я сделал, узнав от соседа по коридору Витьки Кудрявцева пару матерных слов. Нет, это совершенно не означает, что мне никогда не приходилось слышать их из уст творческой интеллигенции, но Витек произносил их с каким-то особенным смаком, вкладывая в них дополнительный смысл. Наполненный до краев информацией, я изловчился пробраться к задней стенке шкафа красного дерева, прислоненной к стене, и перочинным ножом вырезал «нужные слова» для памяти на ее шершавой поверхности.

Возле Палашевского рынка, (кому он мешал, зачем его снесли?) мне нравилось покупать у бабушек-старушек жареные семечки, их дозировали маленьким (водочным) стаканчиком и стаканом побольше (а потом насыпали в бумажный пакетик, скрученный из газеты в форме конуса). Купишь, принесешь в школу и давай на перемене плеваться шелухой. Сразу видно, что не маменькин сынок…

Долговязый, худой, дружил я во втором-третьем классе с умнейшими сверстницами Мариной Кац и Викой Тубельской. Нас водили в кино на детские сеансы. Билет, кажется, стоил копеек десять. Выпускали гулять по Тверскому бульвару под присмотром кого-нибудь из старших. Девочки отличались воспитанностью и начитанностью, а я – необразованностью. И вот гуляем мы так чинно и благородно к памятнику Тимирязеву и обратно к Пушкинской, девчонки разговоры разговаривают, жизнь Людовика-Солнце обсуждают, за двор его страшно переживают, а я, как статист, шагаю, шарик воздушный надуваю и воздух из него выпускаю, а параллельно думу думаю.

Так мы и жили… До тех пор пока Викина мама, очаровательная Дзидра, которая иногда в кафешке заказывала на всех вкуснейший молочный коктейль за 10 копеек, пустила всю нашу бригаду к себе домой и оставила одних без присмотра. И пришла мне в голову мысль: взять лестницу, залезать на шкаф и прыгать с него на кровать. Помню, всем очень нравилась игра, правда, на третьем прыжке ножка кровати сломалась, меня сильно ругали, и отношения дали трещину.

Мое школьное утро начиналось по будильнику, сообщавшему мне, что надо просыпаться. Кое-как умывшись, не трогая холодной водой шеи, я вечно опаздывал на кухню. Под присмотром домашней работницы на кухонном столике передо мной появлялась глубокая тарелка с ненавистной манной кашей. Как правило, в этот кульминационный момент завтрака-экзекуции появлялся заспанный контролирующий орган в лице мамы, которая только под утро могла уснуть. Мама произносила какую-нибудь тираду вроде: «Ну сколько ты еще будешь меня терзать? Посмотри на себя – кожа да кости. Не валяй дурака, лучше съешь по-хорошему», и кусман сливочного масла из вощеной, оберточной серой бумаги плюхался поверх застывшей каши, напоминавшей холодец. Медленно превращаясь на поверхности в маленькие, желтые лужицы, масло лишало меня последней возможности даже давясь проглотить эту отраву. Но делать было нечего, приходилось страдать и есть, при этом зная, что днем меня ждет еще рыбий жир (столовая ложка) – от всех болезней сразу и котлеты, поливаемые сверху маслом, на котором они жарились, чтобы не пропадало и приносило «этому рахиту» максимальную пользу.

В советское время катание на велосипеде сопровождалось получением специального госномера. Мало кто помнит, наверное, что были времена (в Москве еще в 1960-е годы), когда каждый велосипедист обязан был иметь на своей машине номерной знак, который выдавался в отделе регулирования уличного движения (ОРУД ГАИ). Номерной знак имел срок действия один год, а при получении его с велосипедиста взимался специальный налог. В случая отсутствия номера инспектор мог арестовать велосипедиста и препроводить его в отделение, где взыскивался крупный штраф. Круто, не правда ли?!

Толян, сосед наш с пятого этажа, приобрел велосипед, а на номер денег уже не хватало, и предложил мне, пятикласснику, марки у него прикупить – колонии французские с животными и парусниками в море. Деньги пришлось взять дома без спросу, иными словами, стащить. Спустя несколько дней счастью пришел конец. Била меня мама вешалкой гардеробной больно-пребольно. Но «колонии» остались у меня в коллекции навсегда.

К празднику Великого Октября седьмые классы ставили спектакль по мотивам произведения А. Гайдара «Р.В.С.». Меня «пригласили» на роль комиссара с небольшим текстом в качестве основного актера, тоже тощего. Наверное, решили, что худосочность вместе с долговязостью как раз то, что характеризует героя. По переработанному сценическому материалу, мой герой, выползая из шалаша, с перевязанной головой, все же встает и произносит текст – мол, буду сражаться за народ и бить белую вражину до последней капли пролетарской крови. На репетициях играл основной исполнитель роли, а мне, чтобы не волновался лишний раз, позволили текст монолога не проговаривать, а просто угрожающе махать саблей. Во время генералки я тихо сидел в зале. Но получилось как в плохом кинофильме. «Настоящего комиссара» в ночь на премьеру угораздило загреметь с приступом аппендицита в Филатовскую детскую больницу. И неожиданно грянул мой звездный час. Однако от страха за себя ли, за героя на меня нашло такое заикание, что выпуск спектакля встал под вопросом. И тогда режиссер – учитель по литературе Владимир Соколов – предложил, чтобы я пропел свой монолог на любой мотив. Спектакль с поющим комиссаром прошел на ура.

Мне часто приходилось слышать в школьные годы: «Правду говорят, что ты Табачников, который “Давай закурим”?» Пианино, а впоследствии рояль, музыка и великолепная поэзия сопровождали меня на протяжении более двух десятков лет жизни. Мне делал “козу” сам Леонид Утесов, впоследствии мой пациент, а к нам в Большой Гнездниковский переулок приходил певец Марк Бернес, катавший меня на ноге.

И Георгий Отс, изображавший, к моей безграничной радости, летящий самолет, хвалил мамин форшмак. Модест специально для него написал песни «Старая солдатская шинель» на слова Михаила Танича и «Любовь вернется» на слова Владимира Харитонова. Людмила Гурченко пела песни на музыку Модеста в кинофильме «Укротители велосипедов» («Просто я желаю счастья людям», «В летних сумерках» на слова поэта Владимира Лифшица).

Певица Лидия Атманаки. Фото с посвящением М. Табачникову

Одной из любимых исполнительниц Модеста стала Лидия Атманаки, щеголявшая в платьях, сшитых моей мамой. Они познакомились с Моней, отцом, еще до войны в Одесской филармонии, где певица работала. В 1947 году Лидия Атаманаки перебралась в Ленгосэстраду, но продолжала работать и с коллективом Одесской филармонии, и с Модестом во время его сольных концертов.

Обаятельную певицу Гелену Великанову я, путаясь в соплях, в коротких штанишках, лично, но по указанию родителей подвел к поэту Николаю Доризо и познакомил, впоследствии они поженились С тех пор меня величали «свахом».

Певица Анна Гузик. Фото с посвящением М. Табачникову

Модест большое внимание уделял авторским концертам. Ему нравилось живое общение со слушателями, важна была реакция зала. Он серьезно готовился к концертам и гастрольным поездкам, которые в 1950–1960-е годы давали заработать хоть какие-то деньги. С ним выступала Анна (Ханна) Яковлевна Гузик, которая исполняла его еврейские песни на идиш. Аня еще в 1939 году стала лауреатом Всесоюзного конкурса артистов эстрады: изящная, тоненькая, красивая, еще и прекрасно танцевала, называла меня «женихом», писала мне письма, хотя я и не умел еще читать, и хотела стать моей женой… не сложилось…

Зимним слякотным вечером, когда грязный и мокрый снег превращается в ненавистную москвичам кашу, мы с другом притащились в гости в кооперативный дом писателей у метро «Аэропорт». Приятель соблазнил меня знакомством с клевой чувихой, у которой всегда собирается веселая компания. И вот уже в коридоре я стягиваю с ног резиновые модные сапоги, надеваемые прямо на туфли, купленные – следите за словами – в Закопане, на лыжном курорте, за границей, в братской Польше, и невольно наблюдая, какое впечатление производит мой прикид. К сожалению, надо признать прямо, никакого. Хозяйка, молодая и симпатичная, с черными как смоль волосами, расчесанными как у д’Артаньяна, в белоснежной кофточке с заморским жабо, заинтересована (или делает вид) лишь тем, чтобы не взволновать домашнее животное, смотрящее на нас голубыми немигающими зенками. Заморское чудо – сиамский кот палевого цвета – выгибает спину, обнажает зубки и этим высказывает, скотина, свое полное неудовольствие вторжением посторонних.

Поздравления на свадьбу от М. Мироновой и А. Менакера

Так начиналось мое знакомство с Ириной Исидоровной Шток, обожавшей своего котяру Кузю. Поэтому она сразу и бесповоротно негативно отнеслась к моим философским высказываниям о том, что клятва Гиппократа не включает в себя какое бы то ни было отношение к кошачьим и мы, медики, должны в первую очередь помогать людям, а не котам. Вот так – то!

Через какие-то сорок четыре года можно с уверенностью констатировать, что брак с владелицей сиамского кота Ириной Шток, пожалуй, оказался самым счастливым и важным моментом во всей моей дальнейшей жизни. Главными качествами Ирины на протяжении всей нашей совместной жизни были и остаются красота и привлекательность, доброта и порядочность, тонкость понимания житейских ситуаций и удивительные качества, необходимые, чтобы быть хорошей мамой, а теперь и бабушкой. Этого вполне достаточно, чтобы сделать меня счастливым человеком.

А пока на дворе еще 1970 год, первый год нашей супружества.

Приехав первый раз в поселок писателей Переделкино, называемый недоброжелателями Переиздаткино из-за бесконечных гигантских книжных тиражей и переизданий, возможных в основном только для местных привилегированных жителей, я начал познавать новый для себя мир советской литературы, ее, так сказать, элитной части.

Таких, как я, здесь именовали «мудопис» – сокращение от «мужа дочери писателя», сами дочери носили титулы «допис».

С улицами в поселке тоже всё оказалось неоднозначно: каждая имела свое второе, подпольное название. Прогуливаясь по улице Павленко, посвященные в литературный быт знали, что на самом деле они оказывались на «Неясной поляне», получившей название из-за сочетания живущих на этой улице классиков и сомнительных классиков. Всеволод Иванов – классик, автор «Бронепоезда 14–69», скончавшийся в 1963 году; Константин Федин – живой классик, секретарь СП, кавалер высоких государственных наград. Борис Пастернак, живший здесь до 1960 года, дача которого находилась через одну от нас, – не совсем ясный классик: близок к народу, копается в огороде, выращивая картошку, но, с другой стороны, автор нашумевшего, запрещенного в СССР «Доктора Живаго».

Переделкино. Аллея, ведущая к даче

Улица Тренева, на которой жили Александр Чаковский, Леонид Леонов, Мариэтта Шагинян, Георгий Марков, любовно звалась «Аллеей мрачных классиков». Улица Лермонтова, где проживал, например, драматург Александр Штейн, имела кодовое название «Евреи на болоте».

Профессор Владимир Успенский, сын драматурга Андрея Успенского, написал: «Мне вспоминается, как в 60-е годы я шел по Переделкино с покойным драматургом Исидором Владимировичем Штоком, человеком живого ума и быстрой реакции. Проходя мимо дачи Федина, в те годы возглавлявшего Союз писателей, я не удержался от неодобрительных слов относительно его творчества. “Ты не прав, – возразил Шток. – Федин – это настоящий русский плохой писатель. А быть настоящим русским плохим писателем – это очень много”. – “Кто же тогда этот? – вскричал я, указывая на одну из неподалеку стоящих дач. “А это вообще не писатель”, – назидательно ответил Шток».

Дача № 5 по улице Павленко, где обитала семья И. Штока, состояла из двух этажей: на первом расположились молодожены преклонного возраста – академик пушкинист Дмитрий Благой и писательница Берта Брайнина. Несмотря на солидный возраст, супружеской парой они стали после семидесяти, и это не мешало знатоку поэзии сообщать каждому встречному, что Б. Я. Брайнина не только талантливый критик, но и «упоительная женщина». Любой желающий, если такие имелись, мог любоваться ее красотами во время ежедневной утренней гимнастики, проводимой ею на открытом воздухе. Выбирая далеко не самые укромные места, практически топлесс, обладательница ярко-рыжих, всегда растрепанных волос и обвислых грудей мотала ими из стороны в сторону при совершении спортивных упражнений. Сам автор двухтомника о произведениях А. С. Пушкина «Душа в заветной лире», в очках с толстенными стеклами и в узнаваемой по всем его фотографиям тюбетейке, под китайским зонтиком мечтательно прогуливался по тропинке, проложенной по дачной территории от гаража до ворот, погруженный, по-видимому, в «заветные думы». Если наступали августовские жаркие дни, то пушкинист оголялся, но не полностью, а только верхнюю часть туловища, на нижней обычно располагались белые заграничные трусы не первой свежести, простите за подробности. Чтобы дополнить местную «пастораль», нужно отметить периодическое появление-выныривание из дальних кустов Юлия Ароновича, бывшего супруга Берты Брайниной, где он, тугой на оба уха, на всю возможную громкость наслаждался прослушиванием радиоприемника «Спидола». Таким образом хриплые от глушилок, враждебные голоса радиостанции «Свобода» становились доступны для всех обитателей нашей улицы. Сам же слушатель, периодически появляясь из своего укрытия, поправляя широкий ремень на штанах, державшийся на уровне сосков груди, или при другом наряде подтяжки, висевшие на нем, как пулеметные ленты на революционном матросе, галантно кланяясь, интересовался, не мешает ли он кому-нибудь!

Другой обитательницей первого этажа являлась Мария Павловна Прилежаева, бывшая учительница, активная женщина, написавшая несколько книг о вожде революции В. Ленине в разные периоды его жизни. Хитом творчества явилось произведение о Володе Ульянове в детские годы. Книги, как легко догадаться, издавались на лучшей бумаге, неоднократно и миллионными тиражами, повествуя о славном мальчонке и его жизни, пока он еще не влез на броневик с пламенной речью, а только еще строил революционные планы.

На втором этаже располагалось наше семейство. Самую маленькую комнату занимал драматург. Ему принадлежали аскетическая кровать и конторка с расстеленным на ней ватманом, прикрепленным кнопками, а также большой письменный стол, на котором нашла свое место пишущая машинка. Конторкой Исидор очень гордился, предпочитая работать стоя. Она перешла по наследству от его близкого друга и старшего товарища драматурга Александра Афиногенова, жившего на нашей даче до своей трагической гибели в 1942 году. Стены кабинета-спальни являли собой картину битвы Исидора с комарами, нещадно атаковавшими скромное жилище в летнее время года, стоило открыть настежь окно при включенной настольной лампе, когда автор, склонившись над бумагами, погружался в мир героев новой пьесы. Во время очередного налета «гадов», когда жужжание и укусы становились нестерпимыми, взяв газету в руки, драматург наносил прицельные удары по противнику, приговаривая «Так будет с каждым!» и оставляя кровавые следы на стенах.

Обычной его домашней одеждой являлась пижама с наброшенным на нее халатом. Волосы тщательно поливались касторовым маслом, и это позволяло надеяться, что облысение не наступит в ближайшие часы. Прогуливаясь по дому, погруженный в творческий процесс, Исидор доходил до кухни и открывал дверь холодильника на предмет короткой инспекции, результатом которой являлось, например, совмещение кусочков нарезанной колбасы с сыром, что называлось «совокупить» продукты питания. Иногда ему хотелось приготовить самому что-нибудь особенное… Таким блюдом могла быть сваренная кость. Ловко расположив ее на нарезной доске, взяв молоток, не забыв надеть фартук жены, он начинал методично ударять по кости, доставая и поедая костный мозг, спрятанный внутри. Шумная процедура, напоминавшая начало артиллерийской подготовки частями регулярной армии, вызывала нездоровый интерес всех окружающих.

Надо отметить некое, мягко говоря, межэтажное неравноправие жильцов дачи № 5. На первом этаже имелись ванны, а на втором только рукомойник – мойдодыр. Если хотелось принять душ, то можно было, встав в детскую ванночку, поливать себя из кружки водой. Процедура занятная и требующая смекалки и ловкости. Не хватает – следует навестить Москву, чтобы помыться в ванне. Когда я поинтересовался, почему им на первом – всё, а нам на втором – ничего, Исидор с грустью объяснил, что он писал, просил, но Литфонд по настоянию нижних жильцов отказал. Мол, нельзя ставить тяжести на пол второго этажа – проломят и упадут на головы живущим на первом. Такая же печаль с телефоном. Им, на первом, – ради бога, говорите и звоните. А параллельный на втором ставить ни-ни. Поэтому если раздавался звонок, то на первом брали трубку и, если просили к телефону Исидора Владимировича (о других не могло быть и речи, они же не члены Союза писателей), то раздавался дверной звонок, и драматург пулей должен был лететь на первый по крутой лестнице.

После настойчивых вопросов о возможной параллельности и установке двух аппаратов выяснилось, что Дмитрий Благой опасается возможности подслушивания его рабочих разговоров верхними жильцами. Стало понятно, что Исидор мог случайно завладеть тайной, связывающей Наталью Николаевну Пушкину с Дантесом и известной только классику литературоведения. Кроме этого, пушкинист покрыл крышу своей веранды, выходившей на солнечную сторону, неокрашенными металлическими листами, поэтому температура в комнате на втором этаже равнялась сорока градусам и не оставляла возможности для существования.

«О времена, о нравы»! Пришлось выйти на тропу войны.

В те славные годы хозяйственной жизнью городка писателей руководил милый и хитрый человек по имени Вартан Тигранович. От выдаваемых им распоряжений зависело если не всё, то многое. Красить или не красить, копать или не копать, чинить или выжидать… Спустя месяц после моего пребывания на вверенной ему территории удалось близко познакомиться с ним, найдя общий язык – привозя живительную влагу, а попросту коньяк, хорошего качества, получаемую по врачебной линии от пациентов, и грамотно занося в рабочую обитель. Так понемногу сдвинулась с мертвой точки наша проблема. А вскоре и наладилась пока еще хрупкая, как переправа по тонкому льду Ладожского озера, дорога в будущее.

К сожалению, нужно отметить и недостатки общения, а именно то, что занос коньяка пришлось сделать доброй и незыблемой традицией. И вскоре, о чудо, начали приходить нужные решения об «исправлении недостатков, мешающих драматургу И. Штоку работать над пьесой к годовщине чего-то там» да еще с указанием сроков выполнения означенных указов. Сакраментальный вопрос интеллигенции «Быть или не быть» однозначно указывал на «Быть!».

На первом начался переполох, с нами перестали разговаривать, как показала жизнь – временно. Быстро поняв, что с подписями секретарей СП лучше не связываться, соседи сдались. Поддон и душ, а также телефон у нас стали знаками, сравнимыми разве только с литературными наградами высокой пробы.

Дом творчество Переделкино обладало некой притягательной силой. Здесь в тени деревьев, на веранде и в столовой объединялись или конфликтовали писатели, творившие в самом доме, временно находившиеся в Переделкине «по творческой нужде», и старожилы, постоянно живущие в литфондовских дачах… Проходили семинары, творческие встречи и просто дни рождения.

Запись в альбомной тетради, сделанная рукой Исидора Штока:

Соседями в даче № 6 слева от нас была семья очаровательного Ираклия Луарсабовича Андроникова и его супруги, милейшей Вивианы Абелевны и их домочадцев. Благородный, интеллигентный И. Л. был многолетним и близким другом Исидора. Их роднило многое, но особенно отношение к слову и, конечно, музыке. Сидя на кухне и не обращая ни на кого внимания, они делились своими планами и рассказами. Обсуждали современную литературную жизнь, и не только. Их возмущала лакировка действительности, постоянная фальшь, мнимое благополучие, расцветавшие в литературе и театре. Доверяя друг другу, наслаждаясь возможностью общения, они могли, не преувеличиваю, часами распевать арии из «Севильского цирюльника» и других опер.

Ираклий Андроников. Фото с посвящением Исидору Штоку

Трудно оценить вклад И. Л. Андроникова в советское литературоведение. Меня всегда пленял главным образом дар Андроникова-артиста. Устные рассказы И. Л. пользовались огромной популярностью, собирая концертные залы. Талант его необычаен и являл себя с особенным блеском, когда выступал Андроников не в большом зале, перед сотнями, а в комнате, перед двумя-тремя, от силы десятью зрителями. Я хорошо помню эти выступления. Нам, избранным, доставались волшебные минуты присутствия при рождении шедевров.

Поздним летним вечером Вивиана Абелевна попросила меня «поставить иголки» – у Ираклия Луарсабовича радикулит. В результате передо мной лежит двухтомник автора с дорогой для меня надписью: «Пришел, увидел, исцелил. И. А. в блаженстве пребывает…»

С младшей дочерью, Катей, по-домашнему Экой, Ирина дружила с малолетства. Как воспитанные девочки, они называли родителей друг друга по имени-отчеству. И. Л. и И. В. смешно пародировали их. Эти шаржи сопровождали их и давали пищу для все новых и новых шуток. «Ходит Ира с Экою, бродит Эка с Икою. Подержи мой ридикюль, а я пойду посикаю».

Другими обитателями дачи № 6 была семья сатирика Леонида Ленча и его верной спутницы Лили, с которыми мы также поддерживали дружеские отношения, где мне отводилась роль семейного доктора.

Сидя на просторной веранде, за вечерним чаем, приятно было слушать артистичного Л. Ленча, с блеском читавшего вслух главы своей новой повести «Черные погоны», воспоминания об отце, военном враче с трудной судьбой. Автор считал себя сатириком и юмористом, но самым удачным его произведением, на мой взгляд, стала эта автобиографическая повесть – рассказ пятнадцатилетнего гимназиста, переживающего муки первой любви на фоне событий Гражданской войны 1918–1920 годов на юге России.

Когда на прилавках книжных магазинов появилась повесть Валентина Катаева «Святой колодец», в один момент ставшая бестселлером, она горячо обсуждалась в кругах читающей интеллигенции. Валентин Петрович, как всегда в кепке в клетку, встречался с Исидором, и они отправлялись на традиционный променад по «большому кругу». Иногда удавалось и мне сопровождать их, наслаждаясь уровнем бесед и всегдашними шутками.

Однако после прочтения «Святого колодца» Исидор расстроился, но нашел в себе мужество искренне объяснить своему старинному другу Вале Катаеву негативное отношение к литературному шаржу: тому, как зло высмеяны Ленчик Ленч и Лиличка в повести, выведенные под именем супругов Козловичей. Исидор счел этот поступок недружеским и неделикатным.

Катаев описал, с присущим ему мастерством, наружность Ленча с его «клавишами зубов, пробором ото лба до затылка» и «интенсивно-розовым» лицом.

А издевательский и узнаваемый портрет Лилички оказался просто злым: «…Что касается мадам, то она была в узких и коротких штанах эластик, которые необыкновенно шли к ее стройно-склеротическим ногам с шишками на коленях…»

При этом сам «Ленчик» все равно продолжал хорошо относиться к «Катаичу», преклоняясь перед его талантом и награждая его творчество только превосходными эпитетами. Нашу семью подобная терпимость немного смущала, но ничего не попишешь: факты – упрямая вещь.

«Жена, полумертвая от жары, сидела сзади, заваленная покупками, я помещался рядом с шофером, а дети – Шакал и Гиена – помещались позади, положив лапы и подбородки на спинку моего сиденья, покрытого выгоревшим чехлом. Им тогда было – девочке одиннадцать, а мальчику девять, и я их в шутку называл Шакал и Гиена». Так описывал Валентин Петрович своих детей в повести «Святой колодец».

И. В. считал Валю – а для меня его мнение о литературе было непререкаемым – живым классиком, способным в своих произведениях «Святой колодец», «Трава забвения» (1967), «Кладбище в Скулянах» (1975) и «Алмазный мой венец» (1977) сконструировать огромный художественный космос. Я записал в дневнике со слов Исидора приблизительно следующее. «…все Валины книги содержат мысль о борьбе человека с небытием, о том, как личность преодолевает забвение и утверждает бессмертие. Они (книги) о жизни и смерти, в них лирический герой, наделенный богатством фантазии, существует как бы в своем космосе, между полюсами, где бездуховное всегда мертво, а духовное не знает смерти».

С другой стороны от нашего дома соседкой была Тамара Владимировна Иванова, урожденная Каширина, гражданская жена писателя Исаака Бабеля, актриса и переводчица, яркая во всех отношениях женщина. Она, всегда доброжелательная и приветливая, ежедневно поражала нас своей ухоженностью и стильными нарядами розового или синего цвета. Там же жил ее сын Вячеслав Всеволодович, по-домашнему Кома, Вячеслав Ива́нов, блестящий лингвист, и его сводный брат Миша. Они занимали три четверти дома, в котором с давних пор предоставили одну четвертую часть Лиле Ю. Брик и Василию Абгаровичу Катаняну, писателю и биографу В. Маяковского.

В 14:50 и 15:00 по московскому времени 26 апреля 1973 года появились на свет божий наши дети, разнояйцевые близнецы, названые Антоном и Владимиром. Жизнь подтверждала ежедневно и ежеминутно, что молодые люди совершено разные не только по внешнему виду, но и по темпераменту и даже менталитету. Появление детей на свет породило различные высказывания друзей нашей семьи; так, милейший Зиновий Гердт сообщил нам, что выведен новый человеческий вид – цыгреи (помесь цыганки, так как мама Ирины – актриса цыганского театра «Ромэн», и еврея).

Дети на дачном участке

Писатель Павел Катаев называл их Муслимом и Джоном. Артистка Театра сатиры Ольга Аросева, наша добрая знакомая и соседка по подъезду, а в то время участница популярнейшей телепередачи «Кабачок “13 стульев”» пани Моника, звала их Шустриком и Мямликом. Инна Генс и Вася Катанян величали «пупсиками».

Исидор Владимирович по-настоящему раскрылся и как замечательный дед, любивший и отчаянно баловавший близнецов и одновременно с этим восхищавшийся всеми их проделками и фразами.

Какую радость у драматурга вызвала игра, придуманная детьми! «Представляете, – с восторгом сообщал Исидор Ираклию Андроникову, – один говорит другому: “Давай плевать в дедушку”. Какие смышленые, однако!»

Первые шаги в сторону взросления. Учимся читать.

Преодолеваем первые детские книжки. Почти в каждом предложении Володя находит ошибку составителя текста. «Папа, посмотри, здесь написано ВО-РО-НЫ, – говорит он, делая ударение на последний слог… А такого слова вообще-то нет!»

С Юрием Синяковым и Светланой Тартаковской. «Посиделки» в Переделкине. 1977

Самое желанное для близнецов, когда они подросли, – походы с дедом в Дом творчества, где им в буфете позволялось покупать все, что им хотелось.

В дальнейшем педагогическую эстафету подхватил я, стараясь утихомирить и образовать мальчиков одновременно.

В глазах, обращенных внутрь, предстают другие, не менее счастливые картины незабвенных дней прошедшей жизни…

Затаив дыхание наша семья с экскурсоводом бродит по царскосельскому Лицею, где учились знаменитые люди России. Монотонный голос вещает: «Надо особенно отметить, что становление пера поэта происходило также в лицейский период, тогда же произошло и формирование его литературных вкусов и предпочтений. Значительную роль в этом процессе сыграли лицейские друзья Пушкина (А. Дельвиг, И. Пущин, В. Кюхельбекер.) Во всем творчестве А. С. Пушкина актуальны темы дружбы и лицейского братства; на протяжении всей жизни в его лирике появляются образы друзей». Неожиданно Володя относительно громко говорит, подходя к окну: «Вот были бы у меня крылья. Взял бы и улетел отсюда немедленно». Наступает пауза…

Мы предпринимали различные попытки поднять интеллектуальный уровень близнецов, привлекая посильные возможности друзей. Так, например, французским с ними стала заниматься умнейшая Катя Устинова, математикой – прирожденный педагог Галя Синякова. При этом Сережа Устинов, в ту пору известный журналист «Московского комсомольца», в скором времени ставший писателем и не менее удачливым бизнесменом, давал уроки жизни нам с Ириной.

Детишки вообще вели себя по-разному. В школе, например, нам объясняли преподаватели, что если бы у них учился только один Володя, то, конечно, все считали бы, что данный ребенок из неблагополучной семьи. Единственной возможностью привести детей в норму, на наш взгляд, были физические спортивные нагрузки, но и после изнуряющих тренировок у них оставались силы мутыжить друг друга. Ни нравоучительные беседы, ни запреты не давали результатов. В результате педагогической деятельности ко мне прикрепились два имени: одно, относительно лирическое, – Песталоцци в честь швейцарского педагога-гуманиста, второе, гораздо менее приятное, – палач Барбье по имени печально известного французского нациста.

Как-то раз зашел к нам на огонек Павел Чухрай. Сидим, выпиваем понемногу, разговариваем о жизни нашей бренной. На диване расположились «крошки», им в это время было лет по девять. Скрючившись, переставляют фигуры на шахматной доске, изображая мыслительный процесс. Тут Павел мне и говорит: «Евгений, смотри, твои труды воспитателя-надомника не пропали даром… Вот как оно повернулось». Дети сидят чинно, играют. Минут пять спустя, совершенно неожиданно для нас, спокойный Антон рывком сбрасывает фигуры с доски, вмиг складывает ее и обрушивает на голову Володи. Крики, сопли, рукоприкладство. Воспитательный эксперимент – коту под хвост.

А вскоре наступил переходный, «козлиный» возраст. Оскорбительно независимое отношение не только к родным и близким, но и к любым авторитетам. И с этим приходилось мириться и терпеть… терпеть.

Когда детишки еще только учились делать первые шаги по переделкинской травке, для помощи Ирине по хозяйству и присмотра за близнецами требовалась няня или домашняя работница. Женщина, помогавшая по хозяйству, уехала к себе на родину посреди летних каникул, и бытовые проблемы сразу накрыли нас с головой. И мы дали объявление в газету.

Через несколько дней, примерно в два часа после полудня, когда через поле до нас докатился колокольный звон, в калитку нашей дачи вошла подпрыгивающей походкой невысокая женщина лет эдак пятидесяти пяти. Одежда на ней была самая что ни на есть простая: неяркий платок, приталенный короткий пиджачок, видавший виды, юбка ниже колен да ботинки не по сезону, войлочные «прощай молодость». В руках маленький чемоданчик. Я не обладаю хорошей памятью на лица, но ее внешность, озорные глаза, манеру держаться и вышеописанную одежду удалось запомнить навсегда. «Клавдия Степановна, прошу любить и жаловать», – представилась она довольно уверенно.

За три дня, прошедших после подачи объявления, мы получили один дурацкий звонок, и воцарилась тишина, не предвещавшая ничего хорошего. И вот наконец вариант! Женщина сразу произвела на нас положительное впечатление, хотя ждали мы и хотели видеть в доме не такого человека. Клавдия Степановна рассказала, что работы не боится, трудилась в общепите, зарплата устраивает. Может приступить хоть сейчас. Эти слова прозвучали как праздничный финальный аккорд, не оставляя шансов на раздумье.

Володя Табачников, Светлана Тартаковская, Ирина Шток, Антон Табачников. Серебряный Бор, 1983

«Вот ваша комната, к сожалению, маленькая (метра три квадратных, кровать и подоконник), оставайтесь».

Мы быстро подружились и уже через несколько дней слушали ее присказки, исполняемые на мотив различных популярных песен. Утром «Каша манная, ночь туманная» или более лирический вариант: «Ночь туманная, каша манная». Вскоре выяснилось, что Степановна курит… Но курит не в доме и папиросы. В конце войны водила полуторки в тылу, вот и пристрастилась, объяснила она с грустью. Отступать некуда, курит так курит. С детьми все равно не занимается, ну и ладно. Еще через несколько дней Ирина обратила внимание на некое алкогольное амбре, появившееся в ореоле Степановны после ее командировки на станцию за молоком. После вопроса «Что это значит?» получили ответ: «Толкалась в магазине, надышалась или надышали».

На семейном совете созрело решение: «Подождать и не делать скоропалительных выводов». Меня она называла Женьшенем. Я охотно откликался. Приезд наших друзей воспринимала как праздник, со всеми крайне приветлива, но снова появлялся знакомый алкогольный ореол. Во время застолья, не успевал гость как следует поесть, Степановна внезапно выхватывала тарелку у него из-под носа и отправляла в раковину. Сказывалась производственная привычка – работа посудомойкой в кафе на открытом воздухе около футбольной арены «Лужники». «Посуды мало, а клиент после футбола так и прет», – комментировала она. Постепенно пристрастие к «вину», как она любовно называла водку, стало очевидно. Удалось разгадать ребус, заданный Степановной. Как можно поддать, если в доме алкоголь спрятан под ключ в буфете, а в магазин за два километра не посылают? Все оказалось проще простого. На участке в дупле дуба нашелся тайничок, откуда при желании осуществлялся «глоток-другой – для аппетита не повредит никому». После принятия «глотка» Степановна, помыв посуду, в лирическом настроении садилась к окну и начинала исполнять репертуар Сличенко, которого любила. На все мои просьбы, угрозы «вытурить в два счета» Степановна мирно сообщала: «Женьшень, я свою норму знаю». Так с переменным успехом продолжалось несколько лет. Мы к ней привыкли, дети росли, но однажды «певунья взяла лишнего», закурила в кровати и уснула. Все обошлось малыми потерями – сильным испугом, и у моей мамы немножко обгорели волосы. На этом службе Степановны в нашей семье пришел конец, мы расстались. И она навсегда исчезла из нашей жизни.

Исидор работал в Переделкине в основном в летние месяцы, в остальное время творческой лабораторией служила московская квартира. Кроме этого, будучи по-настоящему воспитанным человеком, он постоянно думал о том, не мешает ли он кому-нибудь. Поэтому рождение близнецов принесло в нашу семью одновременно с огромной радостью некоторые неудобства для работы, в которой постоянно находился Исидор. Дети обладали завидной возможностью рыдать на разные голоса, причем умудрялись делать это поочередно… Когда один успокаивался и казалось, что наступила блаженная, давно ожидаемая всеми членами фамилии тишина, начинал вопить другой, давая, по-видимому, первому набраться сил, чтобы через какое-то время заголосить с удвоенной мощью. Драматург некоторое время делал вид, что детские вопли не мешают работе, а, наоборот, насыщают новыми эмоциями, но вскоре сломался и круто ушел в творческую депрессию. Тогда-то и свела меня совершенно случайно судьба с Виктором Уриным, поэтом и гражданином… Но об этом поподробнее.

Если посмотреть на нашу жизнь глазами рядового советского гражданина, то проживание семьи из семи человек на одной площади да еще в трехкомнатной квартире – совершенно нормальное явление для Страны Советов.

Но, к сожалению, теснота и вопли молодого поколения влияли на творческий процесс не лучшим образом. Он (процесс) внезапно затих, и стало понятно, что для создания новых пьес необходима дополнительная жилплощадь, без круглосуточного плача. И вскоре путем сложных ухищрений (звонков, встреч, инсайдерской информации от должностных лиц) нам удалось купить однокомнатную квартиру неподалеку, в соседнем доме. В ней ранее творил и проживал писатель, впоследствии носивший красивое определение, понятное только гражданам страны, день и ночь строившим светлое завтра, – «невозвращенец». Товарищ писатель получил все нужные характеристики и уехал в туристическую поездку в капиталистическую страну. И там попросил политического убежища. Его имя отныне не произносили, а книги изъяли из библиотек.

Вскоре на горизонте поиска появился индивидуум, хронически нуждающийся в деньгах и готовый с доплатой поменять свою двухкомнатную на нашу однокомнатную. Этим жаждущим оказался широко известный в узких кругах поэт Виктор Урин. Спустя несколько месяцев ордер на новую жилплощадь приятно ласкал глаз, а из однокомнатной квартиры убраны наши вещи. Все ждали команды на переезд в новое жилье. Наличные деньги, конечно, были отданы поэту по договоренности и без расписки, мы же, по выражению Исидора, «порядочные люди и к тому же члены одного творческого союза». Но тут выяснилось, что поэт нашел оригинальный подход и вместо того, чтобы переехать из своей квартиры в нашу однокомнатную, отбыл с деньгами в неизвестном направлении, строго-настрого велев консьержке не подпускать посторонних лиц к его собственности. При этом стали известны нюансы обмена с доплатой, а именно: если в течение двух недель новый жилец не прописывается по адресу, то начинаются проблемы с ордером. Все заволновались, и тут пришлось поближе ознакомиться с человеческой и творческой биографией поэта, а узнав ее детали, все приуныли… Заранее хочу сказать, что, несмотря на ветеранские заслуги, ранения на фронте и творческие успехи, которые я несомненно уважаю, мне довелось узнать Урина только с одной, негативно-говенной стороны. Итак, подробнее о моем герое.

Поэт родом из Харькова обитал в мире грез и придуманной для себя реальности, отмечая, к примеру, Новый год в мае или октябре. Во время Великой Отечественной действительно воевал в танковых войсках, был контужен и ранен в плечо. Автор нескольких стихотворных сборников. Один из них нашелся в библиотеке Исидора с дарственной надписью «На вечную память другу».

«По колымской трассе – к полюсу холода» – путевой дневник путешествия автора по Колыме. Другая книга повествовала, как легковая машина-вездеход проехала через всю страну, и называлась «179 дней в автомобиле».

Виктор Аркадьевич не просто бороздил родные просторы необъятной страны и вел путевой стиходневник – в нем проснулся орнитолог и зоолог. Поэт привез из творческой командировки орла и варана. На крыше его машины сидел несчастный царь птиц, привязанный к багажнику. Как только поэт трогался, в смысле двигался, с места на автомобиле, орел вынужденно махал крыльями. На большой скорости стихотворец приводил в ужас не только птицу, но и всех окружающих. Встречные автомобилисты шарахались в сторону, увидев летящего на них орла. В дневное время птица, прикованная к батарее отопления, коротала ночи в ванной комнате нашей потенциальной квартиры вместе с вараном, спящим в ванне. По-видимому, поэт отказывал себе в водных процедурах, так как вонь стояла страшная не только в квартире, но и в подъезде.

И не только это отличало его скромный быт и фирменную особенность бытия. В квартире центральное, я бы сказал, парадное место занимал огромный, персон на шестнадцать, грубо сколоченный стол из подобранных на свалках неструганых досок. За ним пировали товарищи по перу, алкоголики-поэты и случайные посетители винных отделов соседних магазинов. Пролитое содержимое из разряда «бычки в томатном соусе» или «шпроты в масле», остатки сельди копченой и другие подобные радости застолья хозяин со свойственной ему любовью к гигиене не вытирал, а просто снимал рубанком верхнюю стружку. Рубанок валялся неподалеку, «приятно» воняя. Над столом висела лампа, придуманная мастером строки. Конструкция из металлических трубок напоминала кривого ежа. По замыслу создателя, на каждой трубе предполагалось выгравировать самую знаменитую поэтическую строку одного из народов, населяющих нашу планету. Ссылаясь на необходимость реализации столь нужной мировой культуре идеи, автор безуспешно пытался заполучить авансы в редакциях литературных журналов. Мировая поэзия ждала создания глобуса народов Земли, а позднее и Вселенной. Поэт хотел жить, писать и любить по-своему, по-урински.

Но нашу семью это не радовало и не вселяло оптимизма. А новая информации из СП и вовсе указывала на то, что ни денег, ни квартиры от поэта нам не видать. Моральный облик не выдерживал критики. Оказалось, что его денежные долги разным людям довольно значительны. И совсем недавно автор за разведение у себя в квартире костра на полу получил 15 суток ареста.

Нам поведали, что новая и далеко не первая жена нашего донжуана, отзывчивая женщина в годах, работающая лифтершей соседнего подъезда, родила сына, названного отцом в честь первого президента Сенегала Леопольда Седар Сенгора, поэта и политика – Сенгором. Принесли копию телеграммы из иностранной комиссии СП, отправленную президенту и заверенную в Союзе. Поэт просил коллегу-президента порадоваться за него и пригласить к себе. Урин чувствовал свою сопричастность с континентами и планетами и писал:

Гонец и правда ушел, причем с концами, оставив «на пыльных тропинках далеких планет» реальные грязные следы. О том, чтобы занять полагающуюся нам по обменному ордеру квартиру, не могло быть и речи.

Вообще выяснилось, что у нашего героя имеется некая постоянная тяга к полетам. На секции поэзии СП обсуждалось заявление Виктора Аркадьевича, который требовал, чтобы коллеги купили вертолет, на котором он, Урин сможет летать куда ему захочется. Решение секции: вертолет купить, разобрать, вставить винт Урину в одно место, и пускай летит, куда хочет. Такую резолюцию предложил поэт Ярослав Смеляков.

Не прошло и нескольких дней поле исчезновения «гонца», как позвонила детская поэтесса, жившая под его квартирой, поведавшая о странных звуках сверху. Исидор Владимирович сразу выдвинулся по адресу, а я, находившийся на другом конце города, помчался к «дому с привидениями». Примчавшись спустя час и поднявшись на седьмой этаж, стал настойчиво звонить в квартиру. Послышались голоса, шаги, дверь приоткрылась, и чуть показалась лохматая голова, достававшая мне до подбородка. Лохматый взвизгнул: «Убирайся отсюда на…!» Мне удалось просунуть ногу в щель и, рванув дверь со всей силы, оказаться в прихожей. Не хочется останавливаться на подробностях «разговора с поэтом» и лохматой головой, принадлежавшей его секретарю, все время стоявшему в воинственной позе китайского монаха, но, по-видимому, не обладавшему никакими возможностями и знаниями восточных единоборств. Я снял очки, и началось побоище. За мной была правда и молодость. За ними – наглость и хамство. Стоявший у окна в комнате Исидор с белым от волнения лицом молил, чтобы я сейчас же прекратил насилие и «не переступал грань»… Позднее выяснилось, что на все мирные просьбы Исидора, чтобы товарищ поэт оставил жилплощадь, им был получен твердый ответ: «Никогда». Но после физического воздействия ситуация кардинально изменилась, и, получив свое сполна, дуэт сдался. Победа была за мною… На следующий день Виктор Урин лично принес нам ордер, и мы заняли новую жилплощадь. Однако поэтические сентенции советского поэта до сих пор бередят мне душу и ставят вопросы, на которые нет возможности прямо и по совести ответить:

Мы с близнецами въехали в дом на Черняховской улице…

Дальнейшая судьба Урина складывалась невесело. Он был патриотом и мечтал сделаться коммунистом, но в партию его не принимали. Секретарь партийной организации поэтов Лев Ошанин прямо сказал ему: «Есть люди, от приема которых в КПСС партия выигрывает. А ты ничего партии не прибавишь». И опять Урин грустил: ему хотелось быть в первых рядах строителей нового общества, бороздить просторы мироздания, любить и строить! А его не понимают, и более того, не принимают…

Несколько лет спустя, после исключения из СП СССР, он начал выпускать в «самиздате» журнал «Мост». Денег становилось все меньше и меньше… Автор стихов о Родине, космосе и партии вспомнил о своих еврейских корнях и решил порадовать Израиль своим творчеством и своей персоной.

По рассказам очевидцев и участников, заказав в ресторане ЦДЛ банкет по случаю отъезда на историческую родину, широко «накрыв поляну» в ресторане, он напоил и накормил собравшихся, а затем удалился, не попрощавшись и не расплатившись, в сторону аэропорта Шереметьево, оставив гостям возможность самим разбираться с официантами по поводу счетов.

В 1977 году Урин иммигрировал в США, продолжал без успехов заниматься литературной деятельностью в Нью-Йорке. Не оправдались наивные надежды, что где-то такой, не умещающийся в рамки нормальной жизни, персонаж может быть принят, одобрен и оценен по достоинству.

Рита Табачникова. 1939

Вскоре был приобретен совершенно случайно продававшийся участок в поселке Красная Пахра рядом с землей друга семьи – одессита и поэта Семена Кирсанова. Когда строился поселок, на этот сравнительно небольшой клочок земли в 13 соток свозился строительный мусор, часть его закопали в землю, часть вывезли на свалку, а остальное цементно-шлако-кирпичное чудо досталось нам за недорого.

Модест и Семен знали друг друга еще по довоенным одесским годам. Когда они в чем-то творчески не соглашались, то Семен выговаривал Модесту, что, во-первых, он старше (действительно старше – на семь лет), а во-вторых, портной выше, чем табачник (отец Кирсанова был портным, отец Модеста 40 лет проработал на Одесской табачной фабрике). Вообще если не вдаваться в детали поэтического творчества, да и жизненного пути поэта, то можно сказать, что он был экстравагантным, эпатажным, трогательным и нежным одновременно. От него впервые я услышал чудесные стихи Н. Олейникова:

В его доме висели рисунки В. Маяковского, П. Пикассо, Д. Сикейроса. Он дружил с Асеевым, Маяковским, Д. Бурлюком, П. Нерудой, Л. Арагоном.

Появившись в Москве, моментально завоевал эстрадную популярность.

На одном из диспутов Виктор Шкловский заметил, что «если Полонский не знает Кирсанова, то это факт биографии Полонского, а не Кирсанова».

В «Литературном дневнике» Константин Кедров написал: «Представьте Кирсанова, сидящего в ЦДЛ (там, где до сих пор видна сделанная им надпись: “Съев блюдо из восьми миног, / не мни, что съеден осьминог”). Господин в английском костюме, в запонках, которые редко на ком увидишь. Еще бы, он был “выездняк”, а мы – “невыездные”! Он всегда воспринимался как центр, вокруг которого копошилась литературная челядь».

Вот с таким большим поэтом и человеком (хотя и маленького роста, шутка Э. Володарского) Модест в 1951 году написал одну из самых популярных и известных своих песен «У Черного моря». Специально для «Лёдички», то есть для Леонида Утесова и для одесситов, обожающих свой город, куда бы их ни забросила судьба.

В. Урсуляк использовал эту песню в телесериале «Ликвидация», но следует заметить, что по сценарию фильма действие происходит в 1946 году, на пять лет раньше, чем она написана, что ни в коем случае не испортило впечатления от замечательной работы одного из талантливейших современных кинорежиссеров.

С Л. Утесовым и руководимым им Государственным оркестром РСФСР связано и имя одного из самых популярных артистов эстрады Евгения Петросяна, выходившего на сцену вместе с мэтром с 1964 по 1969 год в качестве конферансье. Мы познакомились позднее, в середине семидесятых. Женя уже тогда поражал эрудицией в различных областях, дисциплиной ума, точностью выражения мысли. Его библиофильские увлечения и интерес к живописи наглядно показали мне возможности настоящего, увлеченного коллекционера-исследователя. А спутница жизни и партнер на сцене Лена Степаненко, яркая и талантливая, удивительно музыкальная актриса с невероятно позитивной энергетикой, стала надежным другом нашей семьи и крестной внуков.

Леонид Утесов, Модест Табачников, Ростислав Плятт. Передача «Театральные встречи»

Другой друг отца, поэт Владимир Дыховичный, был обаятельным, веселым и спортивным человеком, с которым они написали песню «Одессит Мишка»:

Это в полной мере относилось и к его характеру.

Владимир и его жена, в прошлом балерина, очаровательная Саша, как ее называли друзья, Александра Дыховичная, пустили нас к себе во времянку, пока шла постройка нашей дачи. Владимир Абрамович – советский «денди», нравившийся женщинам и умевший дружить по-настоящему, к величайшему сожалению, очень рано ушел из жизни – в 1963 году.

Иван Дыховичный, с которым мы в детстве тесно общались, написал о своем отце очень точно:

«Никогда не сдавался. В день смерти Сталина пошел кататься на лыжах на глазах у всего дома. Мама бежала за ним по лестнице с криком: “Что ты делаешь? Ты нас погубишь”. Он повернулся к ней в ярком свитере и с лыжами на плечах: “Я его ненавижу, ненавидел и буду ненавидеть”. Я слышал, как захлопнулась дверь нашего подъезда. Он вышел во двор. А мама осталась на лестнице со мной на ступеньках и громко зарыдала.

Его осуждали, что он одевался с иголочки. Называли космополитом. Обвиняли во всех грехах. В отличие от многих он не вступал в партию. Не выступал с осуждением своих коллег. Его не печатали. Клали фильмы, сделанные по его сценариям, на полку. Закрывали спектакли. Мы сдавали вещи в ломбард. А у него был вид денди».

С детских лет Модест с вниманием относился к различным живым существам от птичек до собак, причем и тех и других очеловечивал по мере сил. Вспомнить только скворечник около нашей дачи на Красной Пахре, повешенный отцом. Прилетел скворец, принес червячка и кормит птенцов. Отец объясняет: мама-скворец отправила папу-скворца за пищей, и тот, конечно, понимает, что это его долг, отказать не может. Дальше – больше и в том же духе о взаимоотношениях в скворцовой семье.

На протяжении многих лет какие только собаки не побывали в нашем доме и на даче: от карликового доберман-пинчера до беспородной собачки, подаренной клоуном Борисом Вяткиным от его знаменитой Манюни, которую Моня выкармливал через соску и на специальной подушечке держал в семейной постели. Особенно стервозным характером отличилась болонка, которая постоянно скалилась и лаяла по любому поводу и без. Но собачьи идиллии заканчивались на редкость быстро. Так, болонка недели через две, искупавшись в ванной, отвергла полотенце и высушивание, примчалась с лаем и визгом в гостиную, впрыгнула на диван красного дерева, стала отряхиваться, брызги полетели на картины и мебель… Кокер-спаниель с проникновенным взглядом, названный Мусиком, занимал место около рояля, где рядом с пюпитром и нотами располагалось блюдце с маленькими кусочками колбаски, нарезанными рукой композитора. Во время работы, держа в зубах карандаш, мурлыкая что-то и наигрывая одной рукой, Моня не забывал отрываться, глядя влюбленными глазами на песика, и кидать ломтик…

«Не соблюдая церемоний, тебе вручаю образ Мони». Дружеский шарж И. Игина. 1960

Вскоре мама находила искренних любителей животных, желавших получить собаку. На этой оптимистической ноте собаководство прекращалось.

Мама, исполненная кипучей энергией и творческими планами Модеста, не останавливала своей деятельности ни на минуту, создавая при этом приятную, хотя и «мещанскую», атмосферу. К каждому у нее находился свой подход. Хотя обращение ко всем, от сантехника до главного режиссера, звучало примерно так: «Солнце мое, радость моя, почему же ты не зашел вчера починить засор в толчке?» или «Не пришел после генеральной репетиции пообедать?» Все чувствовали себя в нашем доме как в собственном или намного лучше. Вкусно, душевно. Рита всегда устроит непринужденную встречу, не расскажет жене о любовнице и наоборот. Поэтому Георгий Товстоногов, Рубен Агамирзян, Игорь Владимиров – лучшие режиссеры Ленинграда – всегда проводили у нас львиную часть своего московского времени, останавливаясь в городе и на даче. Ну и, конечно, понимание Модестом театра и творческая дружба с ним занимали не последнее место в их желании коротать время у нас, а не в гостинице. И как результат, создавалась прекрасная музыка, находившая дорогу в лучшие ленинградские спектакли: «Четвертый», «Иркутская история», «Шестой этаж», «Божественная комедия». Актеры ленинградских театров также часто гостили у нас: Зина Шарко, Ефим Копелян, неподражаемый Евгений Лебедев, которому Модест показал, как одесский алкоголик из его довоенной жизни пьет водку, держа стакан трясущимися руками, используя полотенце, переброшенное через шею, чтобы руки не дрожали. У Е. Лебедева этот отточенный до гротеска номер в спектакле «Энергичные люди» всегда вызывал бурю оваций в зрительном зале.

Одним словом, как говорила Фаина Раневская, «Под каждым павлиньим хвостом скрывается обыкновенная куриная жопка. Меньше пафоса, друзья!» С пафосом боролись как могли…

Модест Табачников, Георгий Товстоногов. У нас дома, работа над спектаклем «Иркутская история» по пьесе Алексея Арбузова в БДТ. 1960

Актер Олег Борисов приехал из Киева, и Георгий Товстоногов, поговорив с ним у нас на даче, позвал к себе в театр на просмотр, а позднее пригласил работать. В 1964 году Борисов окончательно перешел в труппу Ленинградского Большого драматического театра имени Горького, где под руководством Товстоногова актер создал яркие, запоминающиеся образы, например принц Гарри в «Короле Генрихе IV» У. Шекспира, Григорий Мелехов в «Тихом Доне» по М. Шолохову, Сиплый в «Оптимистической трагедии» Вс. Вишневского.

Однако пора вернуться к строительству. Мама договорилась с прорабом, и он нашел работяг. Она же выполняла роль главного архитектора и руководила процессом строительства. Восседая с термосом под тентом на участке, где заканчивали укладку фундамента, Рита отдавала приказы тоном полководца. Не прошло и нескольких месяцев, как на веранде метров сорока, где стояло пианино, справляли новоселье: пел куплеты, танцуя, Андрей Миронов с папой Александром Менакером, исполняли песни Модеста Людмила Гурченко и Марк Бернес. Но шло время, уходили владельцы дач в другой мир или менялись их жизненные обстоятельства. Не прошли годы и события и мимо нас.

Последняя муза Кирсанова красавица Люся (Людмила Лукина) продала дачу после смерти мужа одному из самых талантливых и плодовитых сценаристов советского кино, непредсказуемому во всех отношениях Эдуарду Володарскому, по сценариям которого были сняты фильмы, ставшие любимыми и знаменитыми: «Проверка на дорогах», «Свой среди чужих…», «Мой друг Иван Лапшин» и многие другие.

Эдуард писал о себе так. «Я кидался в драку по любому поводу. Если мне казалось, что обидели или меня, или моего друга, то разницы не было большой, мужик передо мной сильный ли, слабый. Мне часто доставалось».

Завидев меня из-за забора, Э. В. кричал, приглашая зайти: «Медицина! Медицина, сделай милость, раздели одиночество, махнем по маленькой». Эдик редко болел. Не любил жаловаться на здоровье и обращаться к врачам. Если что-то беспокоило, то было одно лекарство, проверенное годами: «Надо рюмочку водки выпить – и все пройдет!» Со своей женой Фаридой Володарский познакомился еще в институте. Вместе они прожили более 40 лет, любили и понимали друг друга, но детей у них не было. Зато в доме всегда лаяли любимые собаки. Все это, однако, не мешало уходить Эдуарду в недельные запои, со скандалами, криками, воплями. Модест по этому поводу читал четверостишие запрещенного тогда поэта Игоря Холина из лирического цикла «Барачная лирика»:

О том, что стих запрещен, и о том, что это Холин, я тогда и понятия не имел.

Нашему дому была уготована судьба пограничного объекта с домом отдыха Госстроя. На нас кончался поселок, дальше стояли ворота, закрытые на замок. То есть с одной стороны располагался цвет советской интеллигенции. Люди, составлявшие этот цвет, назывались разными интересными именами, детально характеризующими свое время: «пайщиками», «членами ДСК».

Иногда на собраниях их называли «неплательщиками» и даже «злостными неплательщиками», «должниками», «платежеспособными», «неплатежеспособными». Их имена знала вся страна: гроссмейстер Александр Котов, академик Виктор Виноградов, журналист Олег Писаржевский, кинооператор Роман Кармен, сценарист Алексей Каплер, литературовед и переводчик Николай Вильмонт, кинорежиссер Михаил Ромм, писатели Григорий Бакланов, Владимир Россельс, Михаил Червинский, Юрий Бондарев, Юлиан Семенов и т. д. А с другой стороны находился сказочный дом отдыха Госстроя.

Это совершенно райское место, куда мы в то далекое время имели возможность приходить, представляло собой большую ухоженную территорию с красивым, в классическом стиле, двухэтажным белокаменным зданием с колоннами на высоком берегу Десны. От дома к реке вела широкая каменная лестница в три пролета, внизу была лодочная станция. Вдоль берега шла прогулочная дорожка, отделенная от реки низкой белой балюстрадой. На острове в середине реки были круглые беседки с колоннами. Этот остров с берегами соединяли три мостика – один из них был крошечной копией Крымского моста. По другую сторону реки был пионерлагерь «Высота» – огромное квадратное деревянное сооружение.

Кроме этого, по архитектурно-ландшафтному проекту по широкому склону были высажены рядами сначала липы, потом березы, потом ели – три ленты разного зеленого цвета. Они тоже отражались в воде. Вот такая красота находилась у нас за забором, откуда приходили мой товарищ

Встреча Нового года в Красной Пахре. С Марком Минковым, Павлом Чухраем, Ириной Шток, Евгением Баранкиным. 1970-е

Саша Адабашьян, ставший впоследствии известным киносценаристом и режиссером, а тогда имевший прямое отношение к Госстрою СССР. Наша разновозрастная команда, руководимая «проказником» Володей Долинским, ставшим известным актером театра и кино, делилась на старших – Андрея Миронова, Шуру Червинского, Сашу Кармена и моих ближайших друзей – Романа Шейнина и Феликса Россельса с которыми устраивались пинг-понговые турниры, походы на реку и т. д. Все они приходили к нам на веранду, устраивая различные «праздники» для посвященных. Все это осталось только в памяти. Родители закрывали глаза на наши легкие выпивания и гуляния, особо не вмешиваясь и не контролируя. К нам практически ежевечерне приходили соседи и друзья, тепло относившиеся к Моне и его творчеству, а он, отвечая взаимностью, садился за инструмент, мама накрывала «закусон», все пели и веселились, иногда до поздней ночи…

Модест, прошедший войну и будучи человеком крайне прямым, порядочным, при этом свято верившим в дружбу, не любил все «противозаконное». Под этим подразумевалось, например, принятие кого-либо «по блату» в очередь на кооперативное жилье со стороны, по звонку. В то время когда его избрали председателем кооператива, «нужных людей», например из Министерства культуры, не могли протолкнуть на композиторские метры. Он честно отметал недостойных и идущих в обход очереди. Но когда строительство стало набирать обороты и замаячили ордера, его поблагодарили и быстренько переизбрали на более прагматичного председателя. Параллельно начинали вычеркиваться из репертуарных листов его произведения, перестали передаваться по радио, его песни исчезали с телевизионного экрана по каким-то непонятным для него причинам и вполне ясным для всех, кто был знаком с его принципиальной деятельностью на благо СК СССР и коллег.

Модест несколько раз не получал звание «Заслуженный деятель искусств РСФСР». Где-то в таинственных этажах власти, курирующих культуру, считали несвоевременным, недостойным или еще чем-нибудь. Отец переживал, расстраивался. И вот наконец с дружеской поддержкой моего товарища Алексея Николаевича Шибанова, трудившегося в этот период на Старой площади в аппарате ЦК КПСС референтом в отделе, композитор, песни, которого пела вся страна, уже тяжелобольной, получает наконец в 1976 году это отличие. Но порадоваться по-настоящему уже не сумел и зимой следующего года скончался.

Сидим с писателем Григорием Баклановым у него на участке, выпиваем, поминая Модеста, с которым у него сложились теплые отношения еще с тех пор, когда он вместе со своим ближайшим другом-фронтовиком и тоже артиллеристом Юрием Бондаревым стали частыми гостями на нашей, соседской с ними, даче. Пройдут годы, жизненные взгляды разведут их по разным сторонам идеологических баррикад, и дружба закончится, а пока слушаем песни Мони, записанные на магнитофонную ленту. Григорий Яковлевич говорит, что создана целая система передачи из поколения в поколение понятий о добре и зле, понятий о благовидных поступках и неблаговидных. Это называется «воспитание». Человек не рождается мерзавцем, он просто бывает дурно воспитан.

Все-таки на этом свете есть очень много порядочных людей. А те, что совершают неблаговидные поступки… так лучше не иметь с ними дело, не знакомиться.

Среди наших друзей были Татьяна Правдина и Зиновий Гердт – Зяма, как его звали друзья и домашние. Неординарный, замечательный человек. Тонкий, добрейший, удивительно душевный, знакомый с Исидором Штоком еще с довоенной поры, он в 1953 году в его «Чертовой мельнице» у Образцова в кукольном театре исполнил роли Черта первого разряда и Люциуса. Уже закончилось «дело врачей», но «оттепель» еще не наступила. И этот спектакль был идеологическим прорывом на театральной сцене Москвы.

А спустя восемь лет в спектакле «Божественная комедия» блестяще сыграл Адама, наивного и непослушного, стремящегося жить своим умом, без оглядки на авторитеты и указания сверху. Прекрасный актер, на творческих возможностях которого строился почти весь репертуар кукольного театра. Проникновенный драматический артист и, конечно, потрясающий чтец.

В 1963 году его друг Давид Самойлов написал стихотворение «Давай поедем в город», которое он исполнял на одном дыхании, придавая тексту особенную интимность и глубину.

Дина Рубина написала позднее:

«Это бенефис Зиновия Гердта в 1996 году… все еще живы…

Уставший, уже уходящий Зиновий Гердт читает “Давай поедем в город” Давида Самойлова. И как читает! “О, как я поздно понял, зачем я существую…” Спустя несколько недель после смерти Зиновия Гердта я смотрела по телевизору его последний вечер. Сцену, усыпанную опавшими осенними листьями, взгляд Гердта – трагический, устремленный уже куда-то поверх людей, – взгляд человека, осознающего свой уход. И последнее героическое усилие – когда он, уже не встававший две недели, вдруг поднялся с кресла, сделал несколько шагов по авансцене и с неистовой силой подлинного таланта прочел стихи Давида Самойлова:

Зиновий Гердт переписывает новые стихи Давида Самойлова. Пярну

Пьесу «Золотые костры», написанную когда-то, еще в тридцатые годы, молодым журналистом И. В. Штоком, побывавшим на строительстве Магнитогорска, поставил П. П. Васильев, а оформлял А. П. Васильев – знаменитый театральный художник, член-корреспондент Академии художеств, народный художник РСФСР. Премьера спектакля с музыкой композитора М. Е. Табачникова состоялась в филиале Малого театра 9 января 1976 года, где я и познакомился с творческой семьей Александра Васильева и с ним самим. Саша относился к категории людей, с ранних лет придумывающих себе занятия. Еще в детстве, в 1960-е годы, он начал вести передачи «Будильник» и «Театр “Колокольчик”». В 1960 году 12-летний подросток оформил свой первый “профессиональный” спектакль «Волшебник Изумрудного города». Прочитав «Историю костюма» М. Н. Мерцаловой и очаровавшись этой книгой, начал собирать старинные вещи по помойкам, где его поджидала первая удача – икона Николая Чудотворца. Школьником начал читать лекции в ВТО, поражая всех знаниями деталей костюма. В одном из интервью он признавался: «Я вернулся в Москву после долгого перерыва в 1990 году. Восемь лет меня сюда не пускали. В качестве формальной причины отказа называли просроченный российский паспорт, и я был счастлив, когда вновь оказался здесь. Но если бы кто-нибудь сказал мне тогда, что спустя два десятилетия меня будут узнавать на улице, здесь, в Москве…»

Александр Васильев в Риге. 2013

Зима 1989 года, Париж… Навстречу с видом прирожденного аристократа идет Александр Васильев. Могу ошибиться в деталях, но выглядел он так: дубленка-выворотка в пол с обшлагами, меховая шапка-кубанка, на которой примостилась птица с поникшей головой, бо́льшую часть лица занимают круглые очки с затемнением с цифрами на оправе. Но не внешний вид, эпатажный, по мнению человека, приехавшего из Москвы, произвел на меня впечатление, а то, как его узнавали молодые в основном люди, бросавшиеся к нему навстречу, с приветствиями и традиционными для Франции поцелуями. Стало понятно, что здесь Васильев совершенно свой. К моменту нашей встречи он окончил обучение в школе Лувра, а также в аспирантуре театрального отделения аспирантуры в Сорбонне. Александр активно занимался и преподавательской деятельностью, и перед ним открылась интересная, перспективная карьера театрального художника. Для эмигранта, уехавшего в1982 году по временной визе в связи с женитьбой на француженке, его жизнь сложилась на редкость удачно. Не последнюю роль в этом сыграла Майя Михайловна Плисецкая, предложившая 27-летнему Васильеву попробовать себя в качестве художника по костюмам для ее балета «Чайка».

Когда мы зашли в кафе, разговор зашел о сегодняшних французах и русских как нациях. Саша произнес примерно следующее: «Старые русские отличались от советского человека как римляне от гуннов. Это другая нация. Все другое: форма лица, взгляд, посадка головы, осанка, форма рук, размер ноги».

При этом Саша выглядел как доброжелательный парижанин. Поговорив о жизни в Москве и Париже, мы обсудили книгу «А. И. Степанова – актриса Художественного театра» общего знакомого В. Я. Вульфа и через час расстались. На прощание Александр сделал надпись на своей фотографии.

Спустя несколько лет мы встретились в Висбадене, Васильев трижды работал с балетной труппой оперного театра Висбадена, где с большим успехом создавал костюмы для постановок молодого фламандского хореографа, директора балетной труппы Бена ван Каувенберга: «Ромео и Джульетта», «Жак Брель» и «Лебединое озеро», последнее – при участии Майи Плисецкой. Затем последовала выставка во Франкфурте, где он представлял принадлежащие ему работы русских художников XIX–XX столетий, а мы с историком русского искусства Василием Ракитиным и его женой, искусствоведом и коллекционершей русской театральной живописи Еленой Ракитиной с удовольствием осмотрели это собрание.

17 июля 2013 года, в солнечный день, в Риге точно к 17 часам мы с Ириной и внуками приехали к Саше, знаменитому историку моды, современному декоратору интерьеров, театральному художнику, на вернисаж в Музей декоративного искусства, где открывалась его выставка «От войны к миру. Мода 1940–1950-х годов». Она представляла часть коллекции, посвященной моде периода Второй мировой войны и последовавшего за ней десятилетия.

Так мальчик, рано начавший творческий путь, стал автором 29 книг, из них шесть бестселлеров. Его книга «Красота в изгнании» в 1998 году была названа лучшей иллюстрированной книгой года в 25 странах мира.

Виталий Яковлевич Вульф напутствовал меня перед поездкой в Париж: «Пойди, не пожалеешь – удивительная женщина!» И вот я сижу в обставленной с большим вкусом квартире в 16-м районе, облюбованном еще первой волной русской эмиграции. На стенах картины художника Ланского. «Отец понимал толк в живописи и сразу отметил своеобразный мазок художника», – подмечает уверенным, значительным голосом обаятельная дама небольшого роста. Нина Каганская – успешная владелица фирмы «Титра». В начале 1920-х годов ее дядя и отец Иосиф и Михаил Каганские покинули Россию и создали во Франции продюсерскую фирму General Production. Но связь с Россией не прерывалась никогда: они продюсировали картины «Пиковая дама», «Преступление и наказание» и другие. В 1930-е годы они учредили фирму «Титра-фильм», заняв деньги и уловив, как теперь говорят, тренд – приход на кинорынок американских картин. Основали маленькую фабрику, дублируя речь на французский язык и создавая необходимые для этого субтитры, а Нина представляла их на московских кинофестивалях. Энергичная, несмотря на свой значительный возраст, продолжательница дела семьи произвела на меня обворожительное впечатление. Каким-то чудом нам удалось за полчаса стать друзьями и, что самое главное, поверить друг другу на слово. Поначалу к нам приехал старший из трех внуков Нины, 16-летний Арно, послужив своеобразной первой ласточкой. Его приезд к нам ознаменовал начало обмена: с нашей стороны – дети, со стороны Нины – внуки. Стандартный набор для иностранца в Москве: Кремль, Третьяковка, Большой театр и дополнительный – специальный для понимания настоящей жизни страны: экскурсия на Киевский вокзал, где на газетах сутками жили семьи с маленькими детьми, ожидавшие возможности уехать или найти место для жизни в «гостеприимной» столице. Без горячей воды, без нормального туалета, без подогретой пищи. А дальше поездка в купе в Юрмалу, в Дом творчества писателей. Французу запретили разговаривать и велели притвориться на время глухонемым, так как иностранцы не имели права без специального разрешения покидать пределов Москвы. На Рижском взморье в это время многие товары продавались исключительно по «карточкам». Арно плохо говорил по-русски, но все же объясниться мог, и, посылая его в магазин, я давал ему важные уроки языка и жизни. «Гарсон» обычно возвращался с пустыми руками, но зато с горящими глазами, начиная понимать другую действительность, особенную, нашу, делая отважные, порою неуклюжие шаги на пути увлечения Россией.

Арно Фрилле. 2011

Сидим, смотрим кинофильм о молодежи. По сюжету случайно разбивается бюст В. И. Ленина, стоявший в кабинете у секретаря комитета комсомола завода. И вот взволнованные молодые люди аккуратно собирают гипсового вождя в пакет, помещая с почестями в сейф. Объяснить, почему не на помойку, невозможно. Притом что мои шестнадцатилетние парни смотрят западные фильмы, понимая или догадываясь обо всем, что происходит на экране, здесь – стена непонимания.

Арно с нашей помощью полюбил Россию и, став через пятнадцать лет продюсером, снял фильм о Распутине, пригласив на главную роль Жерара Депардье.

Вот что пишет сам Арно Фрилле: «Я с раннего возраста бывал в России, жил в Москве, знаю русский язык и русскую культуру. Я уже 20 лет работаю в России, а четыре года назад создал компанию B-Tween. “Распутин” – наш первый проект. Это одновременно фильм и французский, и русский».

Через год знакомства с парижской семьей по их приглашению мы вылетели в Париж и записали сыновей в Сорбонну, бесплатно, оплачивая только медицинскую страховку. В ректорате нам любезно предложили пройти по университету, осмотреть общежитие, где будут жить наши дети. И мы моментально впали в депрессию от увиденного. Кажется, мы приземлились на другой планете по имени «вседозволенность». Кругом целуются, обнимаются, практически прилюдно занимаются любовью, курят травку, в туалете валяются обертки от пакетиков с «порошком»… этого нам только не хватало для наших шестнадцатилетних «орлов». Вернувшись на Родину, приунывшие, мы вспомнили о недавней поездке в Вену, показавшуюся нам тогда достойным, спокойным и немножко застывшим городом по сравнению с бурным Парижем. Там уже в семь часов вечера ставни с грохотом падают, закрывая окна, жизнь постепенно замирает практически во всем городе, кроме центра. Вот это нам и подходит, решили мы. И предложили мальчикам с середины учебы в десятом классе срочно начинать изучать немецкий – французский подождет, никуда не денется. Через полгода Антон и Володя уже самостоятельно вели переговоры с владельцем квартиры, придурковатым дирижером, а когда тот, нарушив договоренность, захотел сдать ее двум корейцам, предлагавшим платить дороже, устроили потасовку на улице, заставив их убраться и отстояв обещанную по договору жилплощадь. Итак, крыша над головой нашлась, мальчики записались в университет. По ходу событий выяснилось, что необходимы справки, подтверждающие, что с данными оценками в аттестате зрелости их могли бы принять в высшие учебные заведения на Родине. Лечу в Москву, договариваюсь в МГУ с друзьями. Наконец желанные бумажки, переведенные на немецкий, радуют глаз австрийских бюрократов. Мальчишки слушают лекции, а вечерами работают на бензоколонке и разносят газеты. Приближается счастливый миг оплаты первого семестра, и тут Володя с его энергией и умением общаться выясняет, что австрийские студенты в России получают бесплатное образование. Найден адвокат, составлено прошение, получено положительное решение от управления Венского университета, удовлетворяющее ходатайство на дармовое обучение. На дворе 1989 год, билеты в Братиславу стоят 40 долларов, на стоянке ждут «Жигули», добравшиеся своим ходом из Москвы. Садимся – и через 40 минут здравствуй, Вена, приют проклятого капитализма. Венские друзья-стоматологи предлагают мне работу. К сожалению, врачом устроиться по австрийским законам нет никаких возможностей, зато можно с финансовой поддержкой друзей открыть «золотую лавочку» и скупать драгоценные металлы у желающих таковые продать. Вижу себя сидящим за столиком с маленькими весами, в одной руке у меня пинцет, в нем маленькая гирька, взгляд напряженно-внимательный. Вот оно, счастье эмигранта… Ну уж нет, только не я, никогда!

Спустя полгода нашего проживания в Австрии случаются гастроли пианиста В. Крайнева. За ужином после триумфального концерта Володя рассказывает о Германии, о Франкфурте-на-Майне, о еврейской общине города, о том, что немецкие власти акцептируют советские медицинские дипломы и дают возможность работать по специальности. На семейном совете решили попробовать перебраться на родину Гете. Сказано – сделано.

Сняли трехкомнатную квартиру в старом доме во Франкфурте. Поддержку и советы, что делать и как жить в необычной для нас ситуации, осуществляли новые знакомые – семья искусствоведов Елены и Василия Ракитиных, бывших москвичей. Они же помогли обустроиться и познакомили со своими обаятельными друзьями Ником и Кристой Ильиными, пригласившими нас сразу на светское мероприятие года – традиционный «Русский бал» в Бад-Гомбурге…

В те далекие годы Вася еще не написал замечательную монографию «Марк Шагал» и не завершил многолетний труд составителя одной из самых значительных книг по русскому искусству – «Энциклопедии русского авангарда», а Ник не стал представителем фонда Гуггенхайма в Европе и на Ближнем Востоке, а в дальнейшем вице-президентом Global Culture Asset Management Group.

И тем более невозможно было даже и вообразить, что спустя почти четверть века Василию Ракитину и Нику Ильину в сентябре 2014 года исполнится соответственно 75 и 70 лет, в Париже соберутся друзья, и мы в их числе, поздравить известного искусствоведа, мудрейшего Васю и одного из самых ярких кураторов выставок русского авангарда неутомимого Ника, с такими значимыми датами в их жизни. И, конечно, скажут, что годы не имеют никакого отношения к этим одержимым в работе и творчестве людям.

Но вернемся назад, в начало девяностых…

Осваиваем немецкий на курсах без видимых успехов. По меткому замечанию Антона: «Учит папа языки всем законам вопреки». Сыновья продолжают обучение в местном университете. По счастливой случайности доктор-уролог эмигрант со стажем Борис Друян приглашает работать врачом-иглотерапевтом к себе в клинику. Мой медицинский и кандидатский дипломы без проблем признаны в медицинском сообществе, но без разрешения на открытие кабинета и самостоятельной врачебной деятельности в области «натуральная медицина?». Для достижения заветной цели необходимы шестимесячные курсы и стажировка по специальности. А пока, получая пациентов от коллеги-уролога, я тружусь под его крылом и на птичьих правах.

В один из таких малоинтересных дней поступило неожиданное предложение от пациента. «Тут замутили один бизнес ребята из Прибалтики. Устроились шикарно. Сидят в лучшем бюро города – в башне “Мессе Турм”. Платят людям серьезные деньги. Им нужен представительный мужик. Рассказал им о тебе. Говорят, мол, тащи его, он не пожалеет».

Наверное, нет ничего более неправдоподобного, чем настоящие, реальные события. Но расскажу по порядку.

На глянцевом, внушительном проспекте группы фирм TL Investering написаны слова владельца господина Тыну Лепика: «Главное, что мы можем предложить, – это наша надежность. Давайте работать вместе, испытайте наши возможности».

Башня «Мессе Турм»

Меньше всего мне хотелось приключений на свою голову. Но почему бы не пойти и не познакомиться? Нездоровая привычка снова наступать на те же грабли дала знать о себе.

В назначенное время, промокнув до нитки по пути от стоянки до «Карандаша», модерного здания из стекла и бетона, и огромной черной скульптуры, изображающей паренька, бьющего молотом непонятный предмет и при этом олицетворяющего деловую активность города, мы вошли в роскошный вестибюль. Взять разрешение на подземную парковку у моего приятеля не хватило ума, поэтому в лифте от нас образовалась пара луж, как от невоспитанных собачек, с которыми произошло непоправимое. Выходим на пятнадцатом этаже, город лежит внизу, потрясающая панорама. Перед нами кабинет метров шестидесяти, в конце массивный стол, за ним белобрысый молодой человек в гавайской пляжной рубахе с непримечательным лицом и маленькими глазками, «собранный на выигрыш» и сидящий на вращающемся высоком кресле с массивным подголовником. Это, ясное дело, и есть Тыну Лепик лично. Стена за ним плотно завешена диаграммами, схемами, на столе в середине помещения – макет городка, окруженного с трех сторон водой, и многократно повторяющаяся надпись на немецком по периметру: «Остров Рюген».

Я дословно запомнил обращение с сильным прибалтийским акцентом: «Садись, в ногах правды нет. Поговорим как друзья» Ну, слава богу, нашел и место, и друга, подумал я. Позвав двух сотрудников, владелец стал кучеряво распространяться ни о чем. В конце блиц-лекции прояснил главное для меня. Компания TL investering планирует открыть «Русский дом» для привлечения капитала состоятельных людей из бывших стран СССР и России с дальнейшим прицелом – участием господ в инвестиционных проектах Лепика. Про меня навели уже справки и, обладая полной, на их взгляд, информацией, готовы взять меня на работу. Дают секретаршу с тремя европейскими языками, кабинет, машину «мерседес», правда, не новую, и вперед… Моя должность – консультант по вопросам СНГ и руководитель культурных проектов. Вот вариант договора на двух языках, ознакомься, даем время – три дня. Зарплата нетто 5,0 тысяч немецких марок плюс страховки и бензин. На этой высокой ноте праздник подошел к концу. Начальник, встал, показывая ясно, что аудиенция закончилась.

Услышав, сколько собирается мне платить работодатель, доктор Борис Друян, посмотрев на меня, громко, четко выделяя каждый слог, как для слабоумного, произнес: «Немедленно!!! Звони!!! Скажи – согласен! Евгений, дорогой, по тарифной сетке тебе с твоим дипломом и знаниями красная цена – 2,5 тысячи марок!» На мои блеянья о медицинском будущем, о том, что нельзя бросать профессию и т. п. Борис серьезно и твердо сказал, постукивая карандашом о блокнот, что это не предложение, а сказка. «На всех крыльях лети немедленно создавать оазис русской культуры во Франкфурте».

Наша компания занималась покупкой и продажей цветных и драгоценных металлов, строительством и т. д. На картинках все выглядело просто замечательно. Не понимая в этом ровным счетом ничего, я горячо брался за любые поручения. Так, например, меня ввели в группу переговорщиков по покупке чешских локомотивов с привлечением денег Европейского банка реконструкции и развития, а я, в свою очередь, привлек к разработке техноэкономического обоснования академика Абалкина, знакомого мне по московской жизни. Один из наших филиалов, расположенный в Литве, строил пятизвездочный отель в центре Вильнюса, точнее, вырыл котлован под фундамент и… заморозил стройку. Мне поручили искать деньги. С тем же успехом могли предложить спеть арию на оперной сцене. Другим хитом нашей деятельности являлся проект продажи земельных участков под строительство огромного оздоровительного комплекса на острове Рюген, жемчужине Балтийского моря. Неважно, что земля не совсем наша (сотрудникам детали знать не полагается), а находится во временном доверительном управлении и, конечно, без прав на продажу, но пока клиенты, разгоряченные бизнес-перспективой, разбираются с реалиями, команда TL собирает вступительные взносы и разного рода пожертвования с доверчивых клиентов, пришедших в самое фешенебельное здание города, позволяющее предположить по крайней мере финансовую стабильность компании. Дальнейшими переговорами с ними занимается юридическая фирма с высокооплачиваемыми адвокатами. Все налажено и функционирует, правда, недолго и заканчивается судебно и плачевно для руководства. Но это случится только через год, а пока «Рога и копыта» ведут бурную хозяйственную деятельность.

С Леонидом Каневским. Израиль, 1993

Готовимся к поездке в солнечный Израиль, во-первых, устроить серьезную пресс-конференцию и пригласить к сотрудничеству, во-вторых, отдохнуть в зимнее время на берегу Средиземного моря, в Эйлате. Размещаемся в одном из пятизвездочных отелей Тель-Авива, «Мариотт», все как у взрослых, в трех номерах, президентском для Лепика с дамой сердца. В ресторане встречаем Аню и Леню Каневских. К «майору Томину», поразительно популярному на Земле Обетованной, сразу выстраивается очередь за автографом. Пересев к нам за стол, Леня устраивает настоящий праздник с тостами, анекдотами, хохмами. Изрядно выпив, Тыну, качаясь направляется к лифту по-английски, не прощаясь. И тут Каневский произносит свою излюбленную шутку: «Теперь, когда остались все свои…» Лепик пьян, но слышит реплику, пока его тело еще не загрузилось в лифт полностью. Утром у меня появилась возможность прервать рабочую командировку и быть высланным на «германщину» из-за шутки. С огромным трудом удалось успокоить горячего эстонского парня.

Но беда не приходит одна. По своей глупости я решил дать заработать сокурснику по институту. Зная о его способностях к гипнозу, диагностике и успешной деятельности, широко известной в узких эмиграционных кругах, предложил провести лечебный сеанс с супругой заместителя господина Лепика, страстно падкой на подобные эксперименты. Появляется Зиновий Рогинский, доктор, не имеющий возможности трудиться в Израиле официально, но по-тихому зарабатывающий свои шекели. Представляю пациентку доктору, сообщаю, что у него час времени на все манипуляции, передаю доллары в конверте и галантно, как мне кажется, покидаю одну из комнат номера, оставляя пару наедине, решив почитать местные русские газеты, сообщавшие стране о нашей, мягко говоря, неудачной пресс-конференции. Не проходит и пятнадцати минут – за перегородкой раздается дикий стон, переходящий в рыдания. Врываюсь в комнату и вижу понуро опустившего голову Зяму и бьющуюся в истерике пациентку. Неужели, думаю я, ему пришла в голову свежая идея склонить даму к сексу? – и вопросительно смотрю на эскулапа. Неожиданно пациентка сквозь слезы бормочет, что мой коллега удивительный специалист (кто бы сомневался), предсказавший ей после осмотра ни более ни менее как скорую смерть от пока бессимптомной болезни. Звоню мужу несчастной и прошу немедленно зайти (наши номера рядом). Жгучий брюнет Аркадий с трагичным выражением на лице сразу понимает Зяму как аферист афериста, но мягко, без скандала интересуется, чем можно хоть как-то помочь горю. Почувствовав клев, доктор рекомендует немедленную госпитализацию в его клинику (потом выяснилось, что это была съемная квартира, приспособленная под лечение страждущих), но можно и не так радикально. Продолжайте вашу поездку, заявляет Зяма с профессорским апломбом, но ваша жена должна остерегаться лунного света и ежевечерне выходить из гостиничного номера на телефонные сеансы с погружением, проводимые коллегой Зиновия на расстоянии. А затем, когда мы вернемся в Тель-Авив, целитель предложит план дальнейшего лечения. Трудно даже представить, какие слова сорвались с моих уст, когда все согласились на компромиссное лечение, больная задремала, а мы с Зямочкой вышли из отеля на улицу. Но с этого дня, как бы это ни выглядело смешным, притихшая и напряженная дама каждый вечер выходила на связь. Лечебное действие, как потом выяснилось, продолжалось ровно пятнадцать минут, пациентка устраивалась поудобнее в кресле и максимально расслаблялась. Доктор сообщал о начале сеанса, состоявшего из вступления (чтение молитвы) и основной части (молчания в трубку). Когда слышались короткие гудки, становилось понятно, что действие закончилось, и на следующий день можно ждать нового сеанса. Так как волшебник пришел по моей рекомендации, ничего не оставалось, кроме как поддерживать мнение о его высокой медицинской репутации. Перед вылетом во Франкфурт Зяме позвонил Аркадий. О чем договорились почтенные мужи, мне не довелось узнать подробно, но при повторном осмотре в аэропорту пациентке стало значительно лучше, и мы покинули страну.

Спустя несколько месяцев «бизнес по-русски» приказал долго жить, имущество компании было арестовано по судебному ордеру, сотрудники распущены и перешли на пособия по безработице, а хозяин отправился в бега к себе в Прибалтику.

Но и в этой душещипательной истории оказался позитивный момент – знакомство с Борисом Хитровым, талантливым бизнесменом и порядочным человеком. Довольно редкое сочетание для эпохи новых русских денег в центре Европы.

В результате краха предприятия у меня появилась возможность продолжить занятия медициной для получения дополнительного звания доктора натуральной медицины. Прослушав курс лекций и практических занятий, мне посчастливилось довольно быстро устроиться к врачу, имевшему специальное разрешение брать к себе в клинику врача на стажировку и выдавать ему соответствующий документ для дальнейшей самостоятельной деятельности в области натуральной медицины.

На расстоянии тридцати минут неспешной езды по 66-му автобану в сторону Кобленца начинаются живописнейшие места Центральной Германии. Область Рейнгау раскинулась на пересечении Рейна и Майна. Обогнув столицу земли Гессен – Висбаден, дорога начинает вилять по холмам, сплошь покрытым виноградной лозой. Они как бы парят в воздухе по обеим сторонам шоссе вдоль реки Майн.

Жизненные обстоятельства сложились так, что мне пришлось полгода каждое рабочее утро отправляться в эти сказочные виноградные кущи. Мой медицинский диплом и звание кандидата медицинских наук признавались немецкими медицинскими властями, давая мне возможность именоваться «герром доктором». И эта формальность позволяла в любое время встать к операционному столу и проявить знания врача-анестезиолога в клиниках Неметчины, но не разрешала заниматься натуральной медициной и уж, конечно, открывать частный кабинет, к чему я стремился. Окончив дополнительные курсы и попрактиковавшись в отдельных областях натуральной медицины, мне нужно было решить новую задачу – найти доктора-специалиста, имеющего разрешение оценивать мой недюжинный талант. Таким человеком оказался граф Ингельхайм. Его врачебный кабинет уютно располагался в самом центре крошечного городка, любовно названного в честь его предков, производящих несколько столетий вино типа рислинг.

Мой график «послушания» состоял из утренней практической врачебной деятельности под «присмотром» и вечернего объезда окружающих деревень (по-нашему – вызовов на дом). Самое вкусное происходило в перерыве… Часов в двенадцать мы с графом спускались в подземелье, в винный погреб начала восемнадцатого столетия с начинкой современного космического корабля. Не забыв надеть бахилы и разговаривая вполголоса, выбирали вино, предпочитаемое хозяином. Выпив по бокалу втроем с супругой графа, потрепав за щеки малолетних детей и обсудив наше нехитрое медицинское, мы плавно перебирались в жилую часть дома, к столу, где был накрыт скромный обед. Если по каким-либо причинам меня не приглашали к обеду, что бывало крайне редко, то я отправлялся в ближайшую пиццерию, где читал газету «Бильд», погружаясь в язык и проблемы, поедая пиццу «три сыра». Все шло как по маслу, и дружба крепла.

И вот однажды, когда с пиццей было почти покончено, на велосипеде подъехала графиня, поздоровалась со мной, но внезапно, чем-то куда-то пораженная, резко повернулась и, не вымолвив ни слова, выскочила из пиццерии. Не обратив на этот демарш особого внимания, я потащился для продолжения трудовой повинности. Но на пороге меня встретила медсестра и сообщила, что на сегодня план графа И. изменился и я совершенно свободен.

С тех пор как отрезало… Меня перестали замечать и приглашать к обеду, отношения становились с каждым днем все более натянутыми. Запахло тем, что нужного свидетельства я не получу. Расстроенный и не понимающий, что случилось, я позвонил своему другу в Штутгарт, где он, в прошлом врач-психиатр, трудился интерном. Коллега внимательно выслушал меня и стал задавать наводящие вопросы, сводившиеся к тому, что дурного могло быть сделано мною в этот роковой день. Перебрав десятки вариантов от «давал советы врачу или задавал глупые вопросы» до «не ущипнул ли дружески жену графа или бонну детей за ягодицу», друг обескураженно сказал, что подумает на досуге и перезвонит с советом, как помочь моему горю. Через день по телефону опять начались расспросы «бывшего советского психиатра»: что ел, где сидел, с кем разговаривал во время еды, что читал? И когда я сказал, что читал газету «Бильд», с другого конца провода я услышал знакомое слова на букву «м», имеющее отношение к моей персональной характеристике. Ларчик открывался просто. Я ужасно скомпрометировал доктора Ингельхайма и его практику тем, что прилюдно среди его знакомых и пациентов читал «Бильд», газету типа «Московского комсомольца». Таким не место за семейным столом респектабельного врача с солидной репутацией!

Через несколько дней, когда стало невмоготу, неожиданно, на три недели раньше срока, мне было выдано свидетельство и в устной форме сказано, чтобы я задумался над своим поведением в общественных местах и выбором литературы.

Вот такая история о ментальности на тернистом и карьерном пути на немецкой земле.

У меня неожиданно закончился бензин, до заправки оставалось километров пять, а от места моей работы, кабинета доктора Ингельхайма, было километра полтора. Автобан, протянувшийся узкой змейкой между виноградниками и рекой, в августе четыре часа пополудни был полупустым. На лампочку, горевшую на панели ярким красным светом, смотреть было поздно. С трудом выкатив автомобиль на обочину и вызвав АDAC – помощь на дорогах, я поставил знак «внимание» и, разложив свежий «Огонек» на капоте видавшего виды «мерседеса», принялся читать. Не прошло и десяти минут тоскливого ожидания, как раздался негромкий шум тормозов и впереди меня, метрах в семидесяти, включив аварийные габаритные лампы, остановился ярко-красный кабриолет с открытым верхом. В мою сторону направлялась высокая, подчеркнуто элегантно одетая дама в белоснежном платке. На вид ей было лет шестьдесят. «Могу ли я чем-нибудь быть полезна?» – по-немецки спросила она, приветливо улыбаясь. Мой ответ «Спасибо, помощь вызвана» не вполне удовлетворил ее. Сообщив, что аварийный знак выставлен не по правилам, а именно слишком близко от автомобиля, она, посмотрев на журнал, неожиданно спросила: «Надеюсь, вы не только читаете, но и говорите по-русски? Я думаю, вы тот самый врач из Москвы, стажирующийся у моего друга доктора Ингельхайма. Он несколько дней назад рассказывал мне о вас после заседания попечительского совета музыкального фестиваля в Рейнгау». У меня, наверное, на лице было написано еще что-то кроме удивления, поэтому, когда я подтвердил, что «Да, да, я врач!», она продолжила: «Приезжайте ко мне в замок через три дня к 18 часам. В рамках фортепьянной программы будет концерт пианиста Виктора Майзенберга, нашего с вами соотечественника. Меня зовут Татьяна, Татьяна Васильчикова-Меттерних».

Княгиня Меттерних, Евгений Табачников на приеме в ратуше Франкфурта

Так начались мои дружеские отношения, растянувшиеся более чем на десять лет, с очаровательной женщиной и меценаткой Татьяной фон Меттерних-Виннебург, написавшей за свою долгую жизнь 15 книг, в том числе «Женщина с пятью паспортами. Повесть об удивительной судьбе», к изданию которой в России я имел отношение. Среди этих книг и мемуары, и путевые записки, и акварельные рисунки в виде путевых записок, и книга об автомобильных путешествиях с мужем.

Журналист Виталий Мелик-Карамов, написавший о ней статью для журнала «Огонек» и сделавший фильм, так начинает свой рассказ:

«Мой московский приятель Евгений Табачников, ныне житель Франкфурта, сказал: “Я знаю, тебе это будет интересно, я договорился о встрече с княжной Васильчиковой, она же княгиня Меттерних”. Через полчаса колеса жениного “мерседеса” хрустели по гравию внутреннего двора большого поместья или маленького дворца. Нас провели в гостиную первого этажа. Вошла хозяйка. Очень высокая, худая, царственная.

Я спросил: “Татьяна Илларионовна, вы читали “Манифест коммунистической партии?” Там есть такие строчки: “Все силы старой Европы объединились для священной травли этого призрака: папа и царь, Меттерних и Гизо…”

– Канцлер Австро-Венгерской империи – прадед моего покойного мужа, – ответила Татьяна Илларионовна и, показав на кресло с рыжей обивкой сношенной кожи, сказала: – А это его любимое кресло».

Несколько слов о необыкновенной биографии этой замечательной женщины.

Княжна родилась в Петрограде в первый день 1915 года в семье члена IV Государственной думы князя Иллариона Сергеевича Васильчикова и Лидии Леонидовны, урожденной княжны Вяземской, и была женой последнего князя Меттерних-Виннебурга.

Вместе с сестрой Мисси (также мемуаристкой) училась в Сен-Жерменан-Ле. В сентябре 1941 года, выйдя замуж, поселилась в усадьбе Кёнигсварт на западе Чехословакии. После изгнания судетских немцев супруги переехали в Рейнгау, где ими был восстановлен из руин замок Йоханнисберг.

На основе местных виноградников ими было создано популярное игристое вино «Князь Меттерних». В 1978 году княгиня Меттерних вступила в орден святого Лазаря, взявшись представлять его интересы на территории Германии. В 1987 году поддержала инициативу создания музыкального фестиваля «Рейнгау», предоставив помещения замка Йоханнисберг для концертов.

Татьяна Илларионовна постоянно приглашала нашу семью на концерты и светские мероприятия. Как-то я рассказал ей об удивительном художнике Дмитрии Алексееве и показал выполненные им портреты. Ей немедленно захотелось пригласить его в Германию и заказать ему свой портрет. Не прошло и нескольких месяцев, как Дима прилетел во Франкфурт. Они с княгиней понравились друг другу, и начались сеансы, во время которых она рассказывала художнику о замке, его восстановлении, встречах, проходивших в его стенах.

– Недавно приезжал наш немецкий президент Херцог. Пили наше шампанское. Я сказала: «Меттерних был очень умным человеком и всегда повторял, что в политике нельзя забывать два фактора: историю и географию. Они никогда не меняются. Россия – шестая часть суши, и пренебрегать ее историей тоже нельзя». Вот так я сказала нашему президенту.

Портрет произвел на нее самое положительное впечатление и занял почетное место в галерее замка.

Вообще, когда у меня появлялись трудности ментального свойства, то я обращался к моему старинному другу Эдуарду Малаяну. Он виртуозно понимал и разбирался в нюансах последствий эмиграции российской элиты. Будучи профессиональным дипломатом по призванию и знатоком мировой культуры, всегда безошибочно помогал найти верное восприятие некоторых необычных суждений о днях минувших в трагических судьбах прекрасных людей, не по своей воле покинувших любимую землю.

Однажды я спросил:

– Татьяна Илларионовна, как сформулировать «исход» вашей семьи и его причину?

Неожиданно для меня, после довольно длинной паузы, она встала и, подойдя к книжной полке, открыла том сочинений Ивана Бунина на заложенной странице.

– Евгений, лучше всех ответил на ваш вопрос настоящий «русский Иван» – Иван Бунин в речи, произнесенной в Париже 16 февраля 1924 года: «Миссия русской эмиграции».

И медленно, с выражением прочитала:

«Мы эмигранты, – слово emigrer к нам подходит как нельзя более. Мы в огромном большинстве своем не изгнанники, а именно эмигранты, то есть люди, добровольно покинувшие родину. Миссия же наша связана с причинами, в силу которых мы покинули ее. Эти причины на первый взгляд разнообразны, но в сущности сводятся к одному; к тому, что мы так или иначе не приняли жизни, воцарившейся с некоторых пор в России, были в том или ином несогласии, в той или иной борьбе с этой жизнью и, убедившись, что дальнейшее сопротивление наше грозит нам лишь бесплодной, бессмысленной гибелью, ушли на чужбину».

У Татьяны Илларионовны привычка с детских лет всегда что-то делать и не сидеть сложа руки сохранилась на всю жизнь. «Безделье разрушает личность», – говорила она, параллельно с разговором делая наброски в альбоме или рисуя мой портрет, сидя в кресле у камина. Великолепно разбираясь в музыке и живописи, собрав интересную коллекцию миниатюр, она очень естественно и просто общалась и с видными государственными деятелями, и с людьми искусства, легко переходя с одного языка на другой. При этом во время приемов и концертов в своем замке старалась сохранять все традиции и соблюдать правила этикета, тем самым создавая неповторимую обстановку праздника. Охотно отвечая на многие непростые вопросы, задаваемые журналистами, всегда оставалась мила, рациональна и великодушна, держа себя и собеседников на определенном уровне.

Вот что она ответила на реплику Мелик-Карамова: «В России существует мнение, что Николай II не может быть причислен к мученикам, так как он, помазанник Божий, добровольно отказался от трона».

– Это Богу решать, а не людям. Николай не хотел кровопролития, а вышло гораздо хуже. Я думаю, для императора он был слишком слаб. Россия может быть благодарна Ельцину за то, что он способен к твердым решениям в трудные минуты.

«В эпоху Горбачева, – рассказывала она, – я ездила в Россию и не могла отделаться от ощущения, что его режим оторван от страны. В сущности, никакой перестройки не было, была только гласность, которая всё и смела. Я была с гуманитарной помощью в январе 91-го, когда он позвал себе в помощники Янаева, и поняла, что все пошло назад».

Татьяна Илларионовна объясняла мне, почему в России сохраняется ностальгия по жестокости. По ее мнению, жестокость ассоциируется с неким государственным величием и силой. А кругом царит безнаказанность. Германия проделала огромную работу по осознанию истории на личном уровне. В России не было Нюрнбергского процесса над большевистским прошлым. Не было признания трагических ошибок, национального позора. Только воспевание побед, завоеваний народа и т. д.

Искреннее сострадание – это одно из важнейших проявлений человека. Слезы – это в какой-то мере проявление сострадания. При сталинской системе слезам места не было. Нормальное человеческое сострадание выжигалось на митингах, в газетных передовицах, в повседневной жизни.

С княгиней Меттерних в замке Йоханнисберг. 1996

Великолепная память, умение точно передать свои мысли, широкий кругозор – все это позволяло Татьяне Илларионовне на протяжении всей жизни добиваться поставленных целей.

В середине лета состояние княгини заметно ухудшилось, и «26 июля 2006 года в своем родовом дворце Йоханнисберг в возрасте 91 года от тяжелой болезни скончалась княгиня Татьяна фон Меттерних-Виннебург (урожденная княгиня Васильчикова) – известная меценатка, писательница, художница, организатор популярного музыкального фестиваля в Райнгау» – так написала немецкая газета «Франкфурт рундшау».

28 июля в Казанском кафедральном соборе Санкт-Петербурга по усопшей была отслужена панихида, на которой присутствовали представители российских благотворительных, дворянских и монархических организаций.

Похороны ее светлости княгини Татьяны Илларионовны Меттерних, со смертью которой прервался род князей фон Меттерних-Виннебург, прошли на семейном кладбище в поместье на берегу Рейна.

Встречи и беседы с Татьяной Меттерних навсегда оставили в моей памяти самые светлые воспоминания… Мир праху ее.

Нижняя Масловка. Дома художников. У тротуара останавливается такси. Из него с трудом выползает чистенькая маленькая старушка. «Молодой человек, не могли бы вы помочь мне донести сумки до подъезда, а то водитель спешит!» Это ко мне, больше не к кому. Беру сумки и старушку, довожу до квартиры на первом этаже. Сгорбленный господин открывает дверь, впуская нас в малюсенький коридорчик. «Заходите, может, чайку попьете?»

По соседству с Сергей Алексеевичем проживала художница Ольга Колмакова, с которой он меня и познакомил как врача-иглотерапевта и коллекционера. Милая, добрая, но «недалекая». Будучи коренной москвичкой, влюбленная в свою Масловку, она прекрасно готовила вареники с творогом и с удовольствием потчевала ими друзей, пришедших в мастерскую посмотреть работы и поговорить «за жизнь».

Училась О. Колмакова на курсах АХР у И. И. Машкова. Позднее стала членом МОСХа. Участница выставок: ОМАХР, АХР8, «Молодые художники» (1934, 1936). Искусствовед В. Костин писал о ней: «…художник разнообразного дарования, Ольга Колмакова помимо основной работы над большими сюжетно-композиционными произведениями выступает на всех основных выставках в Москве с натюрмортами, пейзажами, портретами. Особо интересно ее портретное творчество». Так же как и ее рано ушедший муж художник П. Москаковский, друг и сподвижник, участник объединений ОМАХР, АХР, работы которого хранятся во многих галереях бывшего СССР, она работала в сугубо реалистической манере и всю свою творческую жизнь не признавала любые авангардные течения. «Женечка, советским людям Малевичи не нужны. Труженики должны любоваться своим трудом или его плодами. В ясной реалистической манере. И в ваши иголки я никогда не поверю, так и знайте».

В доме 21 на Красноармейской улице на седьмом этаже соседствовала с нами удивительная женщина и замечательная актриса Ольга Аросева, к которой вся наша семья питала самые нежные и дружеские чувства, и не без взаимности. Исидор Шток прислушивался к ее мнению по поводу своих пьес, регулярно посещая все премьеры в Театре сатиры, Александра Кононова приглашала ее на свои премьеры в «Ромэн», и даже наш сын Володя при встрече с ней в лифте или позвонив в дверь, считал своим долгом сообщить, например, что в продуктовый магазин, называемый в народе «Комсомолец», завезли живую рыбу (карпа), и спрашивал, не нужно ли для нее занять очередь. Поэтому ничего особенного не было в том, что после возвращения Аросевой из гастрольной поездки по городам Сибири и Дальнего Востока у нас поселилась девушка Надя, впоследствии за массивность фигуры и толщину ног названная Надя Большая. Она и ее семнадцатилетняя подруга Надя Маленькая из города Гай увязались за актрисой посмотреть столицу. В результате одна из них, Надя Маленькая, помогала какое-то время О. А. по хозяйству, в основном читая журнал «Экран», а другая Надя стала жить у нас, помогая Ирине. В это время Ольга Аросева находилась в романтических отношениях с красивым, видным грузинским мужчиной, лет пятидесяти, по имени Абессалом, для простоты в быту называемым Бесиком. Постепенно это имя стало родным и нарицательным. Надя Маленькая периодически прибегала к нам в слезах, сквозь всхлипывания и причитания рассказывая: «Бесик пришел злой страшно, увидя, что я читаю, закричал: “Кончай библиотеку!!!”» Роман продвигался непросто, сопровождался конфликтами, свидетелями которых помимо их воли становились соседи по лестничной клетке – семья милейших Аграновских (журналистки Лары и будущего адвоката Елены).

Однажды поздно вечером к нам зашла О. А., поведав драматическую историю. К Абессалому приехал друг – цеховик из Тбилиси, остановившийся в «Советской», одной из лучших гостиниц Москвы, накрыл роскошный стол, все выпили, закусили, и Бесику стало «нехорошо». Придя в номер товарища, он лег на кровать и начал громко икать. «И так икает со вчерашнего вечера». Вызвали «неотложку» – не помогает. «Не знаем, что делать».

Взяв набор игл для акупунктуры, шприцы и анестетики, я поехал в гостиницу. Картина, представшая перед глазами, не радовала. Вообще сильные, крепкие мужчины болеть не умеют, так как не привыкли, поэтому не было ничего удивительного, что и Бесик не «блистал», лежа на гостиничной роскошной постели номера люкс. Проведя сеанс иглоукалывания и добившись незначительного успеха, ночью я отправился домой досыпать. Уходя, в дверях услышал, что он меня озолотит, что мои близкие не будут нуждаться никогда, и дети, и их дети, и так далее. Часа через три, когда еще не рассвело, позвонили от больного Бесика, попросив срочно приехать. Делать нечего, потащился, проклиная свою специальность. Приехал, объяснив, что нужно время, нужно терпение, и, сделав межреберную блокаду, уехал. Через два часа опять звонок. Приехал, пациент почти не икает, но изображает «муки адовые». И неожиданно говорит: если он, Абессалом, не перестанет икать, то икать буду я, и долго. Забрав свои инструменты, я повернулся и закрыл за собой дверь номера. На следующий день приехал водитель от выздоровевшего пациента с коробкой мандаринов. С тех пор Абессалом, встречая меня в районе нашего дома, вместо «Здравствуй» начинал разговор со слов: «Что, испугался, генацвале, да?»

Невзрачный пятиэтажный дом неподалеку от Большой Грузинской улицы, типичный грязноватый подъезд, дверь с выбитым замком. На первом этаже жму на кнопку звонка. На пороге неприметная женщина лет шестидесяти, предлагает войти и раздеться. «Евгений Анатольевич, к вам доктор от Мавриной (Т. А. Маврина – художница). Проходите в ванну, там можете руки лучше сполоснуть».

С первых шагов по квартире становится понятно, что ты попал в музей. Обои, гобелены, люстры, светильники, мебель, фарфор – все имеет отношение к русскому искусству середины XIX – начала XX столетия, подобрано тщательно и с огромным вкусом. Но главное – это картины, занимающие все пространство на стенах комнат. Графика П. Кузнецова, Е. Кругликовой, Е. Лансере восхищает и поражает. Особенно произвел на меня впечатление блестяще выполненный автопортрет художника К. Сомова, с каким-то невероятным взглядом, как будто пронизывающим насквозь. В комнате, где лежит больной, на стенах развешаны несколько работ Н. Сапунова: пестрая и радостная стихия народных празднеств, кричащие, уродливо-низменные «рожи» вместо человеческих лиц подавляют зрителя, создавая некий депримирующий9 эффект. Под ними и расположился господин Е. А. Гунст, как потом выяснилось, милейший, интеллигентнейший.

Евгений Гунст, родившийся в Москве в семье архитектора Анатолия Оттовича Гунста и уроженки Швейцарии Матильды Цезаревны Робер-Нику, переводил с французского на русский язык произведения мировой классики от Ги де Мопассана («Наше сердце», «Пышка») до Эдмона Гонкура («Братья Земгано»).

Его отец – известный архитектор и театрал, по проектам которого построены особняки и доходные дома, банки и здания акционерных обществ в Хамовниках, на Пречистенке, Плющихе в Москве. Дядя, Евгений Оттович Гунст, – адвокат, композитор, музыкальный критик. Евгений Анатольевич рассказал, что раньше он с родителями проживал в особняке Бегичевых, в Староконюшенном переулке, перешедшем им по наследству. Дом, входивший в состав усадьбы, еще в 1898 году был продан вдове статского советника архитектора Отто Карловича Гунста – Анне Ивановне Гунст, владевшей зданием до 1918 года.

Анатолий Оттович открыл в этом доме «Классы изящных искусств», в качестве частных учителей пригласив художников Л. Шехтеля, И. Левитана, Н. Крымова, Л. Пастернака.

Далее, создав в 1913 году общество «Московский драматический салон», позвал к себе цвет русской сцены: А. Сумбатова-Южина, Е. Б. Вахтангова. В 1916 году он объединил несколько любительских студий в «Лигу любителей сценического искусства».

Затем появилась Студия А. О. Гунста. Позднее он как меценат стал помогать Евгению Вахтангову в создании его собственной студии, продолжая поддерживать режиссера и после революции, вплоть до его кончины.

Рассмотрев неординарные и серьезные увлечения отца-архитектора, становится понятно, почему переводчик-сын превратился в серьезного, глубокого коллекционера-исследователя. Генетика и наследственность здесь сыграли первостепенную роль. Так, например, Евгений Анатольевич увлекся собиранием работ рано и трагически погибшего художника Н. Сапунова. Ирония судьбы: во время лодочной прогулки перегруженная лодка перевернулась, и художник утонул. Гунст, создав замечательную коллекцию, написал первую монографию о нем, устроил выставку. И как апофеоз любой коллекционерской деятельности – после его смерти вдова Елена Петровна безвозмездно передала в собрание Третьяковской галереи четырнадцать блистательных работ Н. Сапунова, нашедших свое место среди собрания шедевров театрального искусства начала ХХ века благодаря знатоку и исследователю, скромному и обаятельному Евгению Гунсту.

Возвратимся к медицине. Межреберная невралгия – невероятно болезненное испытание для пациента. По силе ощущений ее можно сравнить с острыми почечными приступами. Жгучая или тупая боль в области ребер мешает дышать. При любом движении, чихании, изменении положения тела, кашле болевые ощущения усиливаются, и становится совсем плохо. Поэтому, когда спустя час после моих манипуляций с иглами и шприцем Евгений Анатольевич смог не только нормально дышать, но и присесть в кровати, доктор стал уважаемым человеком в гостеприимном доме.

Евгений Анатольевич всегда находил время, чтобы побеседовать со мной, объясняя, как достигается результат в создании гравюры на металлической пластине или почему ему нравятся художники из объединения «Голубая роза», почему особое место в его творчестве составили переводы и литературоведческие статьи о творчестве Альфреда де Виньи и Ретифа де ла Бретона. Предельно уважительно отзываясь о коллегах-коллекционерах, никогда и никого не оскорблял. Словом, остался в моей памяти настоящим русским интеллигентом.

В моем собрании почетное место занимают книги с дарственными надписями от Татьяны Мавриной и Николая Кузьмина, а также несколько десятков графических произведений, в том числе акварельные рисунки, гуаши, путевые зарисовки, иллюстрации. Некоторые из них мне особенно дороги, так как с ними связаны поездки на автомобиле по Подмосковью, на натуру, с удивительной семейной парой: Татьяной Мавриной, рисовавшей красочные, празднично-декоративные, лубочные картинки, пейзажи земли русской, иллюстрации к детским книгам и многое, многое другое, и ее мужем Николаем Кузьминым, графиком и писателем.

О них написаны десятки статей в периодике, книги с их иллюстрациями издаются значительными тиражами, вышли монографии, посвященные их творчеству, но настоящее признание пришло к Кузьмину (вероятно, лучшему иллюстратору Пушкина) и к Мавриной только в 1960-е годы. Они сторонились как советского официоза, так и различных течений в нашем искусстве, отмеченных некой оппозиционностью. Властные лица, надзиравшие за советским искусством, признавали их творчество, но обе стороны держались на почтительном расстоянии. Не подпускали они к себе и коллег – художников, искусствоведов, держа наглухо закрытыми от посторонних глаз свой дом, а также собрание икон XVI–XVIII столетий, церковной утвари, предметов декоративно-прикладного искусства: прялок, глиняных игрушек и некоторых вещей, которые сама художница расписывала в народном стиле.

Николай Кузьмин. Иллюстрация к «Евгению Онегину». 1932 (бум., акв., тушь, перо). Золотая медаль на выставке в Париже, 1937. Из собрания автора

Маврина – это фамилия матери художницы, которая стала творческим псевдонимом. Художница – один из ярких и талантливых членов объединения «Тринадцать», впоследствии смогла соединить свойственный этой группе «вкус к зарисовке острого мига жизни» с увлечением древнерусским и народным искусством, создав свой неповторимый стиль, в котором ей удалось сочетать графику свободного рисунка и экспрессивную декоративность народного примитива.

Николая Кузьмина отличали свободные по манере рисунки, иногда подцвеченные акварелью, тонко передающие эмоциональный строй литературных произведений («Евгений Онегин» А. С. Пушкина, 1932; «Левша» Н. С. Лескова, 1961). В этом ему не было равных.

Татьяна Маврина, отличаясь властным, конфликтным характером, полностью доминировала в семейных отношениях, являясь непререкаемым авторитетом в бытовых ситуациях. При этом во время бесед или дискуссий на художественные и литературные темы, наоборот, мягкий, изумительно тонкий и воспитанный Николай Кузьмин проявлял завидную твердость, отстаивая свою точку зрения. Особенно если это касалось товарищей по творческому цеху, к примеру В. Фаворского, которого художница не только не принимала как человека, исповедавшего другие, «немецкие» взгляды, но, можно сказать, не переносила на дух.

Вот одна забавная история из жизни и судьбы произведений искусства. Евгению Анатольевичу Гунсту на день рождения был преподнесен подарок – портрет Ольги Арбениной-Гильденбрант, известной и как муза и возлюбленная Н. Гумилева и О. Мандельштама, и как участница общества «Тринадцать», выполненный в типичной для Мавриной манере ню 30-х годов – лежащей на пляже в огромной шляпе. Картину, свернутую в рулон, нужно было отнести имениннику. Сказано – сделано. Через несколько месяцев разразился скандал: оказалось, что Елена Петровна, жена Гунста, библиотекарь по профессии и очень целомудренная женщина, запретила не только натягивать холст на подрамник, приводить в порядок и вставлять в раму, но и разворачивать. «Мы порнографию не собираем», – объявила она. И что самое удивительное, умудрилась донести свое искусствоведческое мнение до автора. Немедленно были разорваны дружеские и дипломатические отношения и поступило указание забрать картину назад. Я предложил свои услуги, чтобы наконец придать холсту вид картины, на которую можно смотреть. Получив «добро», через несколько месяцев приволок картину в раме Татьяне Алексеевне. И тут случилось неожиданное: «Я хочу, чтобы она висела у тебя в доме», – властно заявила художница, к моему неописуемому восторгу. И произведение заняло почетное место на стене в моей комнате.

Могу, однако, поведать читателям, что не раз вместе с Гунстом мы любовались редчайшим, бережно хранящимся в книжном шкафу изданием с эротическими рисунками-иллюстрациями К. Сомова «Книга маркизы» (Le livre de la Marquise), где художник создал не только все элементы оформления книги, но и подобрал тексты на французском языке. У Евгения Анатольевича в коллекции представлен был и более редкий вариант этого издания – так называемая «Большая “Книга маркизы”», дополненная еще более фривольными иллюстрациями и выпущенная в 1918 году в издательстве Голике и Вильборга. И, конечно, Елена Петровна эти сокровища не могла не видеть…

Лиля Брик позвонила своему многолетнему приятелю и настояла на визите доктора: «Витя, рекомендую».

Семья Суок-Шкловских жила в соседнем подъезде писательского кооператива у метро «Аэропорт». Вечером того же дня я предстал перед Серафимой (Симой по-домашнему) – Суок, женщиной удивительной судьбы, и писателем Виктором Шкловским – самым парадоксальным человеком из всех творческих людей, с которыми меня сводила судьба. В. П. Катаев в романе «Алмазный мой венец» вывел Серафиму Густавовну под прозвищами «подруга ключика», «дружочек», отзываясь о ней нелицеприятно. При этом ее имя, надо заметить, объединяло удивительно разных писателей и поэтов: Юрий Олеша, Владимир Нарбут, Николай Харджиев и Виктор Шкловский. За несколько лет нашего знакомства, за те часы, что я присутствовал в их доме, я мог заметить, с какой любовью и симпатией относились друг к другу эти два совсем немолодых человека, проживших сложную и драматическую жизнь. Поэтому некоторые нюансы, отмеченные В. Катаевым, возможно, относились или к его скверному характеру, или к блистательному мастерству писателя-портретиста.

Вернемся к Виктору Борисовичу, который тяжело, с одышкой ступая, неся большую лысую голову и опираясь на массивную палку, опустился в кресло и пыхтя погрузился в него, пытливо и молча уставившись подслеповатыми глазами на доктора.

Более полувека назад именно этот человек вывел в феврале 1917 года на улицы восставшего Петрограда броневой дивизион, стал комиссаром Временного правительства на румынском фронте, подняв в атаку батальон, был ранен и награжден Георгиевским крестом 4-й степени, который вручил ему, еврею, лично генерал Корнилов.

В 1916 году по инициативе Шкловского было образовано Общество изучения поэтического языка (ОПОЯЗ), объединившее теоретиков формальной школы в литературоведении. Писатель полагал, что «Искусство всегда было вольно от жизни, и на цвете его никогда не отражался цвет флага над крепостью города».

Шкловский тесно сотрудничал с Маяковским и его окружением, входил в ЛЕФ. Находясь в Берлине, без памяти влюбился в младшую сестру Лили Брик, Эльзу, ставшую главным персонажем романа Шкловского «ZOO, или Письма не о любви», основанного на частично выдуманной, частично настоящей переписке безответно влюбленного романтика Виктора. Прочтя книгу, М. Горький обратил внимание на письма, написанные Эльзой, и посоветовал ей заниматься литературной деятельностью, став таким образом «крестным отцом» французской писательницы Эльзы Триоле.

«Хотел бы разучиться писать, – подчеркивал влюбленный Виктор, – чтобы научиться писать снова и только тебе. Разучиться говорить, научиться потом снова и сказать первым словом “Эльза”. Люблю тебя немыслимо. Прямо ложись и умирай». Но роман не сложился. Однако теплые, дружеские отношения, связавшие их на протяжении многих лет, сохранились. Напротив, Лиля смертельно поссорилась с Виктором, перестав с ним общаться. Зная об этом, Эльза спрашивает сестру в письме из Парижа, написанном в конце войны: «Почему вы с Витей все еще в ссоре? Война, смерть, а вы не помирились, неужели он тебя чем-нибудь обидел? Помирись! Я собираюсь перевести его книгу о “Капитане Федотове”, она нам сейчас нужна (нужна книга о русском искусстве и высококачественная оценка), и он никогда ничего лучше этой книги не написал». Такого же мнения придерживался и сам автор, подарив мне с благодарностью свою книгу «Повесть о художнике Федотове. Капитан Федотов», 1936 года издания, ставшую настоящей библиографической редкостью. Надписывая экземпляр, он отметил: «…Милый Женя, это моя любимая книга… Он хотел быть самим собой».

Эльза Триоле. 1940

Шкловский писал о Маяковском и его окружении, о московском литературном житье-бытье, об имевших место в те годы литературных баталиях. При этом в годы его литературного становления собственный темперамент у писателя был неуемный. То он скандалил из-за неправильной оценки его произведения, то дрался на дуэли из-за дамы сердца, то защищал свою отличную от прочих позицию. Шкловский был склонен к эпатажу, провокационной манере изложения, а временами к откровенному литературному хулиганству.

При этом оставался порядочным человеком, например, собирая материал для коллективной книги о строительстве Беломоро-Балтийского канала в 1932 году, призванную восхвалять мудрого товарища И. Сталина, великие стройки и достижения пятилеток, Шкловский ищет возможности встречи с находившимся там осужденным братом, чтобы помочь ему переносить тяготы заключения. Постоянно рядом с писателем был приставленный к нему для сопровождения и надсмотра чекист. Поэтому, когда энкавэдэшник спросил, как он себя чувствует в поездке, Шкловский ответил: «Как живая лиса в меховом магазине».

Виктор Шкловский придумал определение «гамбургский счет» для определения истинного места писателя в литературе, поставив во главе безумного, по мнению психиатров, и гениального, по мнению поэтов, будетлянина Велимира Хлебникова.

Писатель много и плодотворно работал, создавая киносценарии, статьи и книги, выступая как критик современной литературы и занимаясь переводами.

Как-то, когда я был у Шкловских, Виктор Борисович начал рассказывать о своей молодости, как он познакомился с Осей Бриком и Лилей Каган (Брик), о первых своих программных статьях по теории поэтического языка «О поэзии и заумном языке» и «Искусство как прием». Потом перешел на взаимоотношения все той же Лили и Маяковского и сказал о ней несколько нелестных слов, вспоминая свой конфликт с ней. Не знаю почему, но мне показалось, что это несправедливо, и я стал, набравшись смелости, пожалуй, даже с излишним темпераментом отстаивать Лилину позицию. Тем более добавив, что она сама уже не может за себя постоять (Л. Ю. Б. скончалась в 1978 году). Выслушав меня, Виктор Борисович встал, с усилием добрался до книжного шкафа, нашел свою книгу «О Маяковском. Мемуары» (М.: Советский писатель, 1940) и написал:

«Евгению Модестовичу с чувством благодарности за то, что он говорил о Лиле Брик. Виктор Шкловский, 1981 год».

Круг замкнулся.

На подаренной фотографии есть надпись, которую частично можно прочитать: «Я себя вижу иначе…»

Маленькая квартирка с низкими потолками, скромно обставленная, в кооперативном доме на улице Усиевича, неподалеку от метро «Аэропорт». Ее купила самая известная и любимая эстрадная певица советского народа. Сюда она переехала из коммуналки, когда у нее начался роман с красавцем Жорой, как она называла Григория Епифанова, фронтового оператора, прошедшего всю войну и закончив ее у поверженного рейхстага в Берлине. Эти без малого десять лет были (с ее слов) самыми счастливыми в ее жизни. «Всегда нужно нравиться мужчинам, если хочешь оставаться женщиной» – вот простой секрет от Клавдии Ивановны. И еще она говорила: «Мне запомнилось шутливое замечание Мони (моего отца), обращенное к Володе Коралли (первый муж и аккомпаниатор Клавдии Ивановны): “Главное – довести женщину до инструмента, до постели она дойдет сама”».

С моим отцом ее связывала многолетняя творческая дружба. Первое исполнение его песни «Мама» состоялось еще в конце тридцатых, причем, взяв ее в свой репертуар, Клавдия не была еще знакома с автором Модестом Табачниковым.

Потом, почти сразу, появилась песенка «Дядя Ваня, хороший и пригожий…», сразу ставшая популярной.

Затем состоялась их встреча во время войны, и на всех фронтах запели «Давай закурим». Вскоре на пластинках и по радио зазвучали песни «Точно», «Сочи», «Для нашего счастья распахнуты настежь любые дороги Москвы…», «В парке встретилась недавно я с героем молодым…», «Таких девчат, хоть обойди полсвета, днем с огнем ты не найдешь» и другие. Отец говорил, что Клавдию Ивановну отличает от других исполнительниц мягкая лиричность, светлая женственность. После ее исполнения хочется любить, творить, жить.

На мой взгляд, лучше всех о секрете успеха Клавдии Шульженко написала в своей книге Галина Вишневская: «Примером, идеалом эстрадного пения была для меня Клавдия Шульженко. Всё в ней мне нравилось. С самого появления ее на сцене я попадала под обаяние ее огромного мастерства, ее внешнего облика, ее пластики, отточенности ее движений. В каждой песне возникал определенный сценический образ, каждая песня была законченным произведением, со своим вступлением, развитием и финалом. Клавдию Шульженко никогда не покидало чувство меры – она была удивительная артистка. Прекрасные выразительные руки, богатая мимика – все отражает внутреннее, душевное движение. Все искренне прочувствовано, естественно исполнено и умно рассчитано…»

Клавдия Шульженкко. Фотография с посвящением Евгению Табачникову. «Довесок к книге». Москва, 1976

В апреле 1976 года в Колонном зале Дома союзов должен был состояться юбилейный концерт певицы, но незадолго до этого она стала жаловаться на головокружение и расстройство памяти. Получив консультацию и рекомендации нейрохирурга профессора Эдуарда Канделя, заведующего нейрохирургическим отделением НИИ неврологии, которого я уважал и чей авторитет не вызывал сомнений, стал «готовить» ее к этому важному выступлению. Все прошло замечательно, два отделения сольного выступления с оркестром, замечательный прием зрителей… но во время исполнения песни «Три вальса» она неожиданно забыла слова, и ей пришлось экспромтом выходить из этой неприятной ситуации. К сожалению, в последующие годы эти недуги постепенно усилились.

В 1984 году народной артистки СССР не стало. Но осталась память о великой эстрадной певице – легенде XX столетия, остались песни в ее удивительном исполнении, которое невозможно повторить никогда.

Милому доктору Евгению Модестовичу Табачникову с пожеланием успехов и высоких достижений в избавлении Человечества от недугов.

Ваш скромный пациент Л. Утесов

7 ноября 1978 года, в день рождения Ирины, наши друзья Наташа и Дима Барщевские, снимавшие дом в Переделкине у какой-то генеральши, решили погулять там, собрав нашу компанию. Созвонились и договорились и с Володей Крайневым, который несколько дней назад вернулся из Горького, где выступал с концертной программой. Володя предложил: чтобы нам было удобнее, он перейдет на другую сторону Ленинградского проспекта, встанет неподалеку от метро «Сокол», где мы его и подберем.

Маэстро, последние шесть лет находившийся в холостяцком состоянии, неожиданно для всех закрутил бурный роман, но никто еще не знал, кто его героиня…

Подъехали, стоим в условленном месте, ждем. И вдруг слышим настойчивые и разноголосые гудки машин и видим две фигуры, взявшиеся за руки и на бегу наперерез через Ленинградку уворачивающиеся от автомобилей. Машины визжали тормозами, Володя весело-возбужденно хохотал, пока наконец вместе с подругой не запрыгнул к нам в «Жигули». Все происходило на грани фола: за то короткое время, пока влюбленные развлекались, мы просто физически взмокли от происходящего, так как было по-настоящему страшно за них.

Позднее выяснилось, что пианист 5 ноября переехал в квартиру возлюбленной, которую звали Татьяна Тарасова, тем самым начав долгую и счастливую семейную жизнь.

Владимир Крайнев после выступления на международном фестивале в Кольмаре (Франция), 1998

Таня с первых дней нашего знакомства производила впечатление совершенно своего, близкого человека. Важнейшие ее качества – доброта и самоирония. Вспоминаю рассказ, как будущий муж – известный пианист привез ее на смотрины к своей бабушке, пользовавшейся огромным авторитетом в семье. Не слишком здоровая пожилая женщина лежала на тахте, повернувшись к стене. Третьим вопросом оказался интерес к Таниному образованию. Тарасова рассказала, что она профессиональная фигуристка, мастер спорта, в настоящее время тренер. Собирается учиться в институте… Бабушка немного помолчала, посмотрев на Таню, и лаконично высказалась: «Человек без образования – не человек, а скотина». И повернулась обратно к стене.

Ирина Шток и Татьяна Тарасова в доме Крайнева – Тарасовой в Ганновере. 1996

В доме Тарасовых – Крайневых всегда что-то резали, шинковали, метали на стол, разливали по бутылям, приготовляя миски салатов и емкости с фирменным напитком – «клюковкой»: на бутылку водки шел стакан клюквы и две столовые ложки сахара. Пробирало основательно, и ноги пьющего быстро слабели и тяжелели. А какие подавали эклеры с заварным кремом! Зная нечеловеческую страсть к сладкому у Натальи Зив и у меня, пирожные, к величайшему сожалению, прятали от нас, чтобы было что выставить в конце вечера на стол.

После концертов Таня и Володя обязательно всем говорили традиционное: «Подтягивайтесь». И друзья, ученики, спортсмены не заставляли себя ждать.

После Володиных феерических выступлений или Таниных чемпионатов Европы или мира, где всегда побеждали ученики «Анатольевны», вся компания человек в сорок заполняла квартиру, размещаясь и в коридоре, и на кухне – везде, где только можно сидеть…

Атмосфера праздника витала в воздухе, приходил легендарный папа – Анатолий Владимирович Тарасов, великий тренер, очаровательная Танина мама Нина Григорьевна, сестра Галя, и, конечно, крайневская мама – несравненная Илечка (как до сих пор называют ее друзья маэстро). Выпивая и закусывая в хлебосольном тарасовском доме, я впервые услышал тосты прославленного хоккейного гуру: «Для тебя, Таня, второго места нет и быть не должно!» Слова настоящего, а не «квасного» патриотизма от человека, всю жизнь до конца отдававшего себя любимому делу.

У Володи и у Тани было много верных и близких друзей. Вначале ее некоторые принимали настороженно: спортсменка, к тому же известная… непонятно, чего от нее ждать. Жены Володиных товарищей даже немного ревновали. А потом все как-то само собой успокоилось, с пианистом подружились Танины друзья. Среди них был Михаил Жванецкий, который, приходя в квартиру, через какое-то время открывал свой видавший виды кожаный портфель, доставая исписанные листы бумаги. Все затихали, погружаясь в мир героев рассказов и миниатюр, теперь известных всей стране. Команда слушателей собиралась довольно разношерстная. Однажды автор с удивлением заметил, что впервые читает в таком специфическом обществе: «среди фигуристов и евреев».

Само собой, начиналось застолье и веселье…

Музыковед Женя Баранкин сообщал, что между первой и второй перерывчик небольшой, фонтанируя анекдотами и байками, поддерживая градус происходящего. На «огонек» собиралась и «утонченная интеллигенция, и не утонченная, и вообще не интеллигенция». Актриса Марина Неёлова и шахматист Гарри Каспаров, известный музыковед Марк Зильберквит с женой Леной, кинокритик Нина Зархи и музыкант Дима Сканави, замечательный скрипач и дирижер Володя Спиваков и его жена Сати, в будущем популярная телеведущая, фигурист Юрий Овчинников, журналист Виталий Мелик-Карамов, журналист и фотокорреспондент Юрий Рост, фигуристы Наташа Бестемьянова и Андрей Букин. Родители Тани сначала удивлялись – они считали, что музыкант, исполняющий классические фортепьянные произведения, должен искать тишины и покоя. А тут такой шум и гвалт! Но вскоре привыкли.

Владимир Крайнев и Владимир Спиваков на международном фестивале в Кольмаре (Франция). Фотография с посвящением Е. Табачникову от В. Крайнева. 1998

Нас с Володей Крайневым познакомил Евгений Баранкин (с которым я, как и с его женой красавицей Наташей Зив дружил с детства) в Пицунде, где на расстоянии практически километра располагались дома творчества писателей и кинематографистов. Мы с Ириной обитали у писателей, но дружили в основном и проводили время с кинематографистами. Пицунда тогда считалась суперсовременным курортом, семь белоснежных зданий в 14 этажей поднялись над вершинами вековых сосен, гармонично вписываясь в окружающий ландшафт. Друзья, солнце, море, вино – что еще надо, чтобы отлично коротать отпускное время! Все веселись как могли, но наш новый знакомый, пианист, заметно выделялся и в этом. Прошло более тридцати пяти лет со дня нашей первой встречи, а кажется, что все было совсем недавно. К величайшему сожалению, уже нет с нами блистательного, доброго и обаятельного Володи. И я полностью присоединяюсь к словам Галины Волчек, художественного руководителя театра «Современник»: «Очень легко говорить о человеке, когда он не только твой близкий друг и давний приятель, но и грандиозный художник. В восприятии творчества Владимира Крайнева, на мой взгляд, не может быть разночтений. Это всегда волнительно, всегда интересно. Он, безусловно, заражает своим виртуозным исполнением на концертах. Мне кажется, он один из лучших музыкантов, которых я когда-либо слышала».

Володя переиграл руку накануне гастрольного турне и обратился ко мне за медицинской помощью. Спустя месяц он написал на своей пластинке «П. Чайковский. Концерт № 1 для фортепьяно с Большим симфоническим оркестром Всесоюзного радио под управлением Геннадия Рождественского»: «Чтоб я так играл, как ты укалываешь. Твой пациент».

Можно только дополнить, что не мне судить о величии музыкального таланта Володи, но то, что у него было потрясающее чувство юмора, это абсолютно точно. И вообще годы дружбы навсегда сохранились в моей памяти.

Субботним морозным утром 1980 года за мной на Красноармейскую приехала Татьяна Анатольевна Тарасова. «Хватит ваньку валять! Вставай! Одевайся! Отвезу тебя к волшебнику, народному целителю Иванову. Он не таких симулянтов, как ты, на ноги ставит».

Надо сказать, что в последние дни мне стало совсем худо. Похудев килограммов на восемь, имея сильно бледный вид и часто наведываясь в туалет, я с большим трудом таскался на работу, имея одно стойкое желание – при каждом возможном случае занять горизонтальное положение и лежать, лежать и лежать. Ирина обеспокоилась не на шутку и, видя, что мой язвенный колит разбушевался, отчаявшись наблюдать за безуспешными действиями моих коллег – гастроэнтерологов и иммунологов правильной медицинской ориентации, стала звонить друзьям. Дело стало пахнуть керосином.

Таня Тарасова, прилетев накануне с каких-то соревнований, со всем пылом и жаром бросилась помогать. Завернутый, как капуста, в зимние одежки, засунутый в машину, тихо посапывая, я уже через четверть часа стоял перед дверью целителя, вяло наблюдая, как Таня нетерпеливо жмет кнопку электрического звонка. В открытом дверном проеме показалась коренастая фигура плешивого мужичонки с красной физиономией. Одетый в рубашку ярко-желтого цвета с длинными рукавами, засученными выше запястий, в брюках, висевших на подтяжках, он производил впечатление бабочки-лимонницы. Широко раскинув руки в радостном приветствии и получив в подарок коробку с модными сапогами для дочери, привезенными «из-за кордона», он пригласил нас вглубь стандартной «трешки» с низкими потолками. В квартире попахивало паленым. Проходя мимо кухни, я увидел военного моряка, держащего бескозырку подмышкой и хлопотавшего над сковородой, на которой поджаривалась основательная кучка разорванных на мелкие кусочки фотографий. (Потом оказалось, что это были фотографии его жены.) В просторной комнате на диване и стульях сидело несколько человек. Потный здоровяк, держа между ногами увесистый булыжник, поглаживал его одной рукой, держа в другой телефонную трубку, что-то бормоча в нее. На стульях сидели две упитанные тетки, внешним видом напоминавшие заведующих продуктовыми отделами в продовольственных магазинах. Усадив меня и что-то нашептывая, Иванов отвел Таню в другую комнату и быстро вернулся.

– Валера! – крикнул он на кухню моряку. – Туши огонь и делай как в прошлый раз. Понял? – И, обращаясь ко мне: – У него горе – пока плавал, жена ушла. Ничего, приползет еще обратно, как миленькая.

Посмотрев на меня долгим, внимательным взглядом, неожиданно спросил: – Теперь не пьешь?

– Не пью, – сразу, но без энтузиазма ответил я.

– Ну и слава богу. Сядь-ка на колени к Вере Ивановне и расслабься, – негромко приказал он, указывая на тетку с блондинистой халой на голове. И вышел за дверь.

Усевшись на указанные колени, закрыв глаза и, обоняя неприятный запашок изо рта дамы, я затих. Парень с астральным камнем кого-то в чем-то продолжал убеждать, зазвучала приглушенная музыка, похожая на индийскую. Стало тоскливо. Прошло немного времени. Неожиданно раздался повелительный голос «целителя»:

– Клава, присядь-ка на колени к доктору. Сохраняй энергию.

Дальнейшее произошло довольно быстро. От откровенного запаха пота, добавленного новой теткой, от тяжести зада стало невмоготу, и мне пришлось разрушить «бутерброд», так искусно созданный волшебником. Наступила пауза.

– Ты, парень, не гоношись, – сделал вывод Иванов, – вижу тебя насквозь. Духа в тебе нет. Постоять за себя не можешь. В коленках слаб. Да ничего. Через неделю почувствуешь себя лучше. Хворь отступит. Поезжай домой.

Надо сказать, не все характеристики, данные Ивановым, меня устроили. Особенно насчет «духа» и «постоять». Дорога в обратную сторону показалась еще короче, чем туда. Вскоре, однако, мне стало лучше, обострение прошло, наступила, как и случалось у меня и раньше, стойкая, трехмесячная ремиссия. Целительный тур к чародею навсегда остался в памяти. Спасибо, тебе, дорогая подруга – «дитенок милый»…

Возвращаюсь к Пицунде, где, сидя на балконе, музыканту удавалось травить такие анекдоты, что соседи сверху и снизу вскоре перестали с нами здороваться. Этот год был особенным, море теплейшим, и к берегу прибило множество медуз. Володя и пианист Алик Майзингер, в то время муж нашей подруги со времен пионерского лагеря Жени Фрадкиной, придумали кидать друг в друга медуз до удачного ожога. Кто его получал, поднимал руку: «Сдаюсь на милость победителя». Вечерами в баре кинематографисты Эльдар Александрович Рязанов, его спутница очаровательная Ниночка Скуйбина и Инна Генс-Катанян «зажигали», исполняя песни вроде «Ах, мама, мама, мама, люблю цыгана Яна» со своими добавлениями, например: «Цыгане любят люто свободную валюту», создавая вечный праздник у Черного моря.

Павел Чухрай на международном фестивале «Дух огня» в Ханты-Мансийске. 2012

Друзья с детских лет режиссер Павел Чухрай и оператор Михаил Биц увлекались охотой на катранов – черноморских акул, уплывая в ластах и с ружьями для подводной охоты. Катраны, или, как их иногда называют, морские собаки, достигают 1,5–2 метров в длину. На берегу их ждали не только преданные жены – Мария Зверева, ставшая впоследствии известным кинодраматургом и обладателем номинации Европейской киноакадемии в категории «Лучший европейский сценарий», и Лена Фрумина, чудесный доктор, но и вся компания, жаждущая вкусно поесть. Собранные мидии готовили вечером на берегу, а потом, сидя и лежа на песке, горланя песни, попивая молодое абхазское вино, начинали веселье, провожая солнечный закат, а некоторые там же и встречали восход, расположившись и проведя ночь на лежаках у моря.

В 1980 году вышел на экраны фильм Чухрая «Люди в океане», где автором музыки стал наш общий друг композитор Марк Минков – создатель музыкального оформления наших капустников, автор песенных хитов «Деревянные лошадки», «Не отрекаются любя» и т. д. Одну из главных ролей, матроса Шахбазяна, в фильме сыграл душа нашей компании Сережа Цигаль, совсем даже не профессиональный актер, а по первому образованию биогеограф, уволившийся из ВНИРО (НИИ рыбного хозяйства и океанографии), затем ставший кулинаром и телеведущим. Сегодня он – известный художник-анималист. Затем Павел снял с оператором Михаилом Бицем одну из самых любимых мною картин – «Клетка для канареек», лирическую и трогательную, о «потерянном поколении восьмидесятых». Павел – талантливый режиссер, об этом свидетельствуют такие фильмы, как «Вор», «Водитель для Веры» и «Игроки», где он выступает и как автор сценариев. Он всегда старается привлечь к созданию картины друзей-единомышленников, и это являлось, на мой взгляд, еще одной важной чертой его творчества. Как и многие известные режиссеры – С. Эйзенштейн, С. Юткевич, С. Параджанов, Чухрай замечательно рисует, тонко, своеобразно. Его картины производят сильное впечатление, оставаясь в памяти. Так, например, его работа «Девушка с распущенными волосами» могла бы занять достойное место в экспозиции любого музея современного искусства и напоминает мне ранние, еще реалистические полотна лидера абстрактного экспрессионизма Пола Поллока. Павел, бесспорно, унаследовал от своего отца, Григория Наумовича Чухрая, классика советского кино, не только талант, но и принципиальное, взыскательное отношение к себе и к тому, чем он занимается и что он хочет честно донести до своего кинозрителя. В одном из выступлений Павел Чухрай охарактеризовал свое отношение к творчеству и к жизни: «Я даю какие-то интервью, и мне говорят: вы режиссер и поэтому рассказывайте про кино. Но меня в жизни волнуют десятки других вещей! И если б они меня не волновали, я бы и кино не мог делать. Мне интереснее говорить не про кино, а про то, что происходит в политике, в мире, в стране… Я этим живу. А кино – способ выразить то, что тебя волнует».

Интересно, примут ли в Книге рекордов Гиннеса претендентов на номинацию «Музыкальная династия, компактно проживающая среди себе подобных без малого пятьдесят лет»? Обратите внимание в дальнейшем повествовании на слово «музыка», без которого невозможно описать жизнь этой семьи. Основателями уникального клана стали композитор Михаил Зив и музыковед Софья Зив, поселившиеся в 1956 году в кооперативном доме в Газетном переулке, в «Доме ста роялей – Огарева, 13», как теперь его называют в книге, посвященной удивительным и талантливым людям, жившим недалеко от кремлевских стен в доме композиторов.

Евгений Баранкин и Ирина Шток. Красная Пахра. 1970-е

Михаил Зив – яркий композитор, написавший музыку более чем к тридцати мультипликационным и художественным фильмам. В том числе, работая вместе с кинорежиссером Григорием Чухраем, он создал великолепную музыку к таким известным фильмам, как «Баллада о солдате», «Чистое небо». Среди его работ в мультипликационном кино – «Крокодил Гена», «Лягушонок ищет папу», «Незнайка в Солнечном городе». Продолжателем семейных традиций стала дочь, Наталья Зив, – моя подруга со времен пионерского лагеря «Руза», а в дальнейшем одна из самых обаятельных и красивых девушек нашей компании, пришедшая в «Мерзляковку», школу при консерватории – Мерзляковское училище. Она после окончания консерватории стала преподавать историю музыки, чем и занимается до сих пор, став для студентов любимым педагогом.

Наверное, нет ничего удивительного, что за ней стал ухаживать мой друг Евгений, скрипач и музыковед, окончивший два факультета Гнесинского училища. Мама Евгения Баранкина являлась известной скрипачкой, и – вы не поверите – дедушка тоже имел отношение к музыке, служа концертмейстером в симфоническом оркестре. Поэтому, когда у Евгения и Натальи родилась симпатичная дочурка Маша, то и она со временем стала президентом Гильдии пианистов-концертмейстеров России, пианисткой и продюсером, а заодно и подругой для нас и наших детей. Она повстречала человека, также имеющего отношение к искусству, – певца Алексея Мочалова, впоследствии ставшего премьером Камерного музыкального театра имени Бориса Покровского и народным артистом России. От этого союза появилось двое детей: маленькая и, конечно, музыкально одаренная Ариша и 18-летний Илюша, будущий политолог с музыкальным образованием, влюбленный в Рахманинова, которого может исполнять, по его признанию, без отдыха.

С Евгением Баранкиным в Доме творчества композиторов в Пицунде. 1970-е

Официально Евгений Семенович Баранкин является председателем экспертного совета Московской филармонии, музыковедом, членом Союза композиторов и Союза журналистов России, заслуженным деятелем искусств Российской Федерации.

А кроме этого, мой друг обладает качествами, редко встречающимися вместе: талантом и профессионализмом, остроумием и доброжелательностью, дружелюбием и добродушием. Когда-то Михаил Жванецкий в доме у Тани Тарасовой и Владимира Крайнева, ближайших друзей Жени, заметил, читая свои произведения, что когда их слушает Женя, то он знает, для кого он пишет. В семидесятые Женя дружил с Владимиром Высоцким, ценившим его вкус и чувство юмора. В коммунальной квартире скрипача Жени Баранкина на Пушкинской площади поэт написал несколько песен, в том числе «Сегодня я с большой охотою распоряжусь своей субботою…», о чем известно по опубликованным воспоминаниям общих друзей. Каждый из наших совместных праздников сопровождался эскападой шуток, изысканных юмористических обращений и посвящений, имеющих точечное попадание в происходящие события.

Например, как я трудился в ЦИТО (Центральный институт травматологии и ортопедии), занимаясь анестезиологией и акупунктурой (иглоукалыванием), Женя издал постановление в связи с моим 40-летием: «1. Институт «ЦИТО» переименовать в институт “Срочно”10 и считать юбиляра сверхсрочником медицинской службы. 2. Переименовать Адмиралтейскую иглу в Иглу Табачникова. 3. Считать Анастасию Вертинскую Анестезией Вертинской».

Наталия Зив, Ирина Шток, Мария Зверева-Чухрай и Евгений Баранкин на моем 40-летии у нас дома на Красноармейской улице. 1985

На успешном премьерном показе фильма наших друзей режиссера Павла Чухрая и оператора картины Михаила Бица «Клетка для канареек» в Доме кино в начале осени 1982 года (фильм вышел в прокат в феврале 1983-го) собралась масса друзей и знакомых, тепло принявших картину и песни Вероники Долиной в ней. После фильма получаю записку от Жени, адресованную нам с женой и имеющую отношение к ее модным в то время коротким белым брюкам-бермудам: «У мужа своего, зануды, ты дерзко выклянчила стольник, чтоб эти белые бермуды прикрыли черный треугольник». Капустники, создаваемые Женей совместно с Павлом Чухраем и композитором Марком Минковым, производили незабываемое впечатление на зрителей и слушателей, доводя до колик от приступов смеха. А некоторые выражения заняли почетное место в нашей повседневной жизни.

Вот его поздравление к моему юбилею.

Дорогой Евгений!

Вот и пришла пора подводить промежуточные итоги, и следует признать, что твои первые 60 лет явно удались! Многие из нас помнят тебя продвинутым школяром из Гнездниковского переулка, юным студентом-медиком, активно работающим без наркоза с младшим медицинским персоналом; диссертантом, разрабатывающим систему подачи веселящего газа в наши несчастные организмы, увлеченным коллекционером, умеющим «собирать и разбрасывать камни» (сейчас я цитировал Евангелие), знатоком живописи (здесь по многим параметрам отдыхают Третьяков и Щукин) и, наконец, посадившим на иглу едва ли не всю отечественную творческую интеллигенцию. Параллельно с этими успехами – счастье в браке (с Ирой и многие из нас были бы счастливы!) и появление на свет прелестных крошек – разнояйцевых, как у Фаберже.

С годами притупляется чувство юмора, но зато начинают сбываться пожелания пацанов из родного двора далеких 50-х. Вот, например: «Ты у меня, падла, на лекарства работать будешь!» – Сбылось!!! Однако не будем о грустном…

Женя оказал неоценимую помощь в издании книги Володи Крайнева «Монолог пианиста. Кого помню и люблю», выпущенной издательством «Музыка» благодаря нашему общему другу, одному из лучших издателей страны Марку Зильберквиту.

Трудно себе представить наши застолья без его искрометных шуток и баек, без его умения вести стол в качестве тамады. При этом всегда можно рассчитывать на его помощь и советы, которые так необходимы были за последние пятьдесят лет нашей дружбы.

Все вышеизложенное походило бы на сказку, если бы не огромное несчастье, внезапно свалившееся на семью и всех нас, родных и близких: скоропостижная смерть Маши Баранкиной, невероятно талантливого, доброго и обаятельного человека, в расцвете жизненных сил, в 45 лет… Дорогие друзья, мы помним, мы с вами.

Из всех европейских столиц самой привлекательной и близкой для нас с Ириной последние двадцать лет остается Рим, и не только потому, что это колыбель цивилизации, отец всех городов. А еще и потому, что здесь на холме, на улице Уманезимо, 172, более двадцати лет живут и работают очень близкие нам люди: заведующий отделением ИТАР-ТАСС Алексей Букалов и его очаровательная жена, по совместительству замечательный гид, а также наша подруга с «младых ногтей» Галя Слуцкая. Под их гостеприимной крышей находят кров, радость интеллигентного общения все без исключения наши друзья из Москвы и Парижа, Праги и Венеции, дыша воздухом удивительного города, где мечты становится явью, открывая не без помощи Гали и Алексея новые и такие разные тайны итальянской земли.

Алексей Букалов и Владимир Табачников на вилле ИТАР-ТАСС в Риме. 2008

Медленно распахиваются массивные металлические ворота, пропуская входящего на территорию старой виллы, знававшей лучшие времена. На пригорке около дома гостя встречает дружелюбным лаем и вилянием хвоста немецкая овчарка по кличке Нерон. Рядом с ней стоит гостеприимный хозяин, а о его ноги трется кот Чубайс. Эта картина – на протяжении вот уже многих лет визитная карточка или герб дома. Здесь в тени деревьев или у камина собираются друзья дома, объединяемые особой интеллигентностью, присущей лучшим представителям земли русской, ведя доверительные, застольные беседы, как на московской или ленинградской кухне в далекие 60–70-е. Здесь я впервые услышал чарующие рассказы литератора Владимира Порудоминского о русской живописи; еще не опубликованные истории безвременно ушедшего Асафа Эппеля о московских окраинах; воспоминания Марины и Виктора Лошак о родной и любимой Одессе, истории Юрия Петровича Любимова о зарождении «Таганки», импровизации Марины и Михаила Швыдких. В этом приюте нам довелось познакомиться и сблизиться с поразительно многогранной русско-итальянской семьей – очаровательной Ирмой Бруни, экономистом по образованию, и Валерием Суриным, переводчиком, библиофилом, меломаном, путешественником, меценатом и просто хорошим и гостеприимным человеком. Музыкальные вечера в доме Суриных стали украшением культурной жизни итальянской столицы, а русская библиотека – одно из интереснейших собраний книг за рубежом. Встретились мы и подружились с энергичным и умным предпринимателем Дмитрием Крупниковым, всегда готовым протянуть руку помощи или вместе порадоваться успехам друзей, и его музой Региной.

Валерий Сурин, Ирина Бруни в Папуа – Новая Гвинея. По следам Миклухо-Маклая. 2013

Присутствие среди нас таких людей сглаживает противоречия, сближает позиции несогласных, дает надежду и вселяет оптимизм!

Жизненные коллизии неоднократно ставили Алексея перед выбором: оставаться личностью или переставать ею быть. Советская власть часто неожиданно ставила перед индивидуумом подобную задачу, без решения которой невозможно оставаться самим собой, сохранив порядочность и честь на всю жизнь.

Алексей окончил МГИМО с итальянским языком по классу блистательного профессора Юлии Добровольской и отправился в Сомали и Эфиопию на дипломатическую работу на долгие 16 лет. Переводил переговоры Л. Брежнева, А. Косыгина с итальянскими и сомалийскими деятелями. Одновременно появляется первая книга, открывшая полку Алексея Михайловича в моем шкафу: этнографическая книга «Сомалийская тетрадь» (переводы фольклора – ЮНЕСКО, 1975).

Затем, получив назначение в посольство в Рим, по стечению обстоятельств, как порядочный и нормальный человек, встречается там со своим сводным братом, выпущенным «по еврейской линии» в эмиграцию. Этой встречи в Вечном городе и помощи, оказанной семье брата, оказалось достаточно, чтобы под вымышленным предлогом его немедленно отозвали в Москву, уволили с дипломатической службы и, по сути, лишили всех средств к существованию. Только благодаря своему жизнелюбию, трудоспособности и литературному таланту и, конечно, помощи верных друзей он начинает постепенно заниматься журналистикой и пушкинистикой, пройдя длинный путь от редакции журнала «В мире книг» до корреспондентского пункта в любимом им Риме, от книжных рецензий до деятельности известного журналиста-международника, лауреата престижнейшей «Премия Гоголя в Италии» в 2012 году, ватиканиста, награжденного «за вклад в развитие российско-итальянского культурного диалога, за уникальные исследования, находки и публикации в области пушкинистики, за преданное служение гению русской культуры – Александру Сергеевичу Пушкину».

Это мнение авторитетного жюри, отметившего труды Алексея Михайловича «Пушкинская Африка» и «Пушкинская Италия. Записки журналиста», посвященные «несовершенным путешествиям» Пушкина в Италию и на родину далекого предка – в Африку.

Но все же главную премию своей жизни Алексей подготовил и вручил себе сам – премию за наивысшую порядочность и честность, с чем его и поздравляю.

Алексей Букалов славен для нас еще и тем, что подарил нам в Риме знакомство с Владимиром Познером.

Возможность общения с таким человеком – бесспорный подарок судьбы, поэтому спустя годы, называя себя другом Владимира, считаю, что это честь для нас с Ириной.

В шестидесятые годы в Москве, на улице Горького, 4 (Тверской), около магазина «Сыр», собирались фанаты таланта С. Лемешева, сопровождавшие певца в его гастрольных поездках по городам СССР. Их прозвали «сырами».

Владимир Познер и Надежда Соловьева на дне рождения Ирины. 2013

Так получилось, что и мы с Ириной, стараясь особенно не мешать творческому процессу, освоили эту роль, встречаясь с нашими друзьями – Владимиром Познером и его очаровательной женой, продюсером Надеждой Соловьевой во время съемок телевизионных фильмов «Тур де Франс», «Их Италия», «Германская головоломка» в Париже и Венеции, в Риме и во Франкфурте-на-Майне. Они познакомили нас со своими друзьями: Иваном Ургантом и его женой Наташей Кикнадзе; с семьей эстета и бизнесмена Дмитрия Гуржий, владельца торговой марки Gourji; обаятельной и удивительно тонкой Татьяной Удальцовой, юристом и банкиром; бизнесменом и ресторатором Вахтангом Кучавой. С легкой руки Нади опять пересеклись наши пути-дороги с жизнерадостной Ирой и Жоржом Руиз. Трудно описать те незабываемые путешествия и впечатления, которые выпадали на нашу долю, а иногда и на долю наших внуков.

Прикосновение к идолам. Венеция, 2011

В августе 2013 года получил я весточку от журналиста Юрия Синякова, наполненную ностальгией по «тому времени»…

Жень, дорогой друг!

Пишу тебе на Рижское взморье – оно еще не накрылось «Новой волной»?

Ведь ты сейчас отдыхаешь в Юрмале? По слухам, живешь в собственном домишке, недалеко от мест, где мы познакомились? Самые красивые женщины тогда кучковались в Дубултах – правда? Помнишь, как в начале семидесятых встретились мы в писательском Доме творчества.

Ты, врач, композиторский сынок, московский плейбой, приехал туда после свадьбы с той, кому первой удалось растопить сердце твоей мамы Риты Борисовны, – с цыганкой, красавицей женой, дочерью драматурга Штока, «Шточкой», как мы называли ее в нашей компании.

«Мы» – это ваши нынешние соседи по Юрмале – кинематографисты Дима Барщевский и Наташа Виолина, Коля Черкасов, ныне проживающий в США, и его вечно любимая супруга Света Тартаковская, а также я, в то время сотрудник «Литературки», с женой Синяковой Галей. Наверное, наша компания не сложилась бы, если бы не одна наша с тобой страсть, которая зовется «футбол».

С Владимиром Познером на сьемках кинофильма «Германская головоломка». 2013

Наталья Виолина и Дмитрий Барщевский с внуками Аришей и Никитой в Переделкине. 2006

…«Рыжий, беги!» – с восторгом кричали болельщики, когда коренастый, плотный рыжеволосый парень, лучший форвард нашей команды, стремительно мчался с мячом по кромке поля и со всей мощью бил по импровизированным воротам. «Го-ол!» – орали мы, вскидывая руки, как заправские футболисты. Орали, наверное, от счастья? От того, что молоды, что могли гнаться по горячему пляжу, бить босыми ногами по мячу, а после игры бросаться с головой в серое холодное Рижское взморье.

А какая замечательная публика радовалась нашей победе! Сидя в тени от вековых сосен, за игрой наблюдали Василий Шукшин с Любовью Федосеевой-Шукшиной и дочерями Машей и Ольгой, Георгий Березко с Олей, еще не переехавшей в «Дом на набережной», Лев Гинзбург с женой Бубой и дочкой Ириной, еще только мечтавшей стать Журбиной.

Болельщики встречали нас бурной овацией. Но, конечно же, их аплодисменты в первую очередь относились к главному герою матча, к рыжему голеадору – Эдику Радзинскому. В писательской футбольной команде он был «звездой», уже по всей стране гремели его «104 страницы про любовь». «Это была моя первая “икорная” пьеса, – рассказывал мне много лет спустя популярный телеведущий Эдвард Радзинский. – И знаешь почему? Потому что я мог войти в Елисеевский гастроном и взять любой дефицит, например банки черной и красной икры».

Наигравшись в футбол, накупавшись, позагорав, мы шли с тобой по кромке моря и трепались о друзьях-товарищах, об отцах и детях, о прозе жизни – язвенном колите, которым ты заболел, о гонорарах, иголках, газетных и писательских склоках.

Мы начали встречаться в Москве – сначала редко (у тебя была своя тусовка), потом чаще – когда ты стал приходить в нашу компанию. …Увы, из памяти ушли многие детали наших минувших встреч, проходивших то у вас в Переделкине, то на Ростовской набережной у Барщевских или у Черкасовых в Свиблове, наконец в нашем доме на улице Щепкина.

В моем архиве кое-что сохранилось о том минувшем времени – еще были живы твои родители, твой тесть Исидор Шток и «Шурик», А. Н. Кононова, один из лучших театральных директоров Исидор Тартаковский с томной Евой, незабвенная Лидия Михайловна Виолина, первая красавица довоенного Ленинграда, дружившая с Маяковским, проведшая пять лет в АЛЖИРе, лагере для жен врагов народа и им несломленная.

Еще было далеко до создания Барщевскими – Виолиной эпохального «Риска» и выхода на телеэкран «Московской саги» и «Тяжелого песка», до их международных фестивальных наград и национальной премии «Золотой орел». Антон Барщевский еще не стал режиссером и продюсером, не женился на очаровательной Ларисе Орловской. Даша Виолина еще не вышла замуж за «надежного из надежных» Женю Мельникова, не стала многодетной мамой, не создала фильмы-лауреаты «Мы будем жить» и «Дольше жизни»…

Пока только шла работа: «поденная» – над «заказухами», докфильмами типа «о кирпичах, плитках, формовке и обжиге»…

Надо же было и семью кормить, и жить красиво.

Помнишь Димин смешной рассказ из «той жизни», как он решил продать «Дружка» – так он звал свой любимый «Москвич», – чтобы купить Натуле меховую шубу. Сначала нашел на автомобильном рынке людей в поношенных халатах, представителей восточной национальности – с лицами, говорил он, сморщенными как урюк. Те осмотрели автомобиль, почмокали языком и ударили по рукам. А когда пришло время расплачиваться, они стали распутывать платки-кушаки, распахивать стеганые халаты-чапаны и с цирковой ловкостью доставать из-под них скомканные купюры с портретами вождя. Этими пахнущими немытым телом банкнотами и был оплачен «Дружок», на котором в то время передвигался пока еще неизвестный миру режиссер.

А ваш с Барщевскими поход в кафе, напротив телеграфа на улице Горького. «Закатились» вы туда перед закрытием, в меню почти ничего нет… Заказали 150 г водочки, сока, курицу и мороженое. Официантка объявляет: «Кура сильная, мороженое слабое». Ты пошел разбираться, «наводить мосты», выяснять, что это значит на языке работников питания. Оказалось, что птица-курица уже пованивает, то есть с запахом. А мороженое уже подтаяло. Пришлось ограничиться выпиванием, но формулировка осталась в памяти.

Жень, как ты помнишь, я по старой газетной привычке выпускал домашнюю стенную газету – заметки, как дацзыбао, приклеивал на стенах, а то и просто фломастером писал прямо на обоях.

Вот, например, посвящение тебе:

Когда игла его колит, Когда «Динамо» бьет буллит, Когда стакан ему налит, Когда маман ему сулит, Когда жена ему велит… О чем болит, не говорит. А вы имеете колит?

Или вот такие стихи под названием «Моя «Бригантина», посвященные лечению Л. Ю. Б.

Двенадцать квадратных метров жилья. Трое в помещении — Лиля, Вася, я. Лечу – за угощение.

А вот «Страданья современной цыганки» – в честь Иры Шток:

Если лифт сегодня на приколе, Дети нахватают двоек в школе. Если на балкон садятся птицы, Невзначай нагрянут Бицы, Если голова трещит по пьянке, Встретится в пути один Баранкин. Если снятся мне кошмары рая, Снова в Дом кино на фильмы П. и Г. Чухрая. Если гол вбивает левый крайний, Руки для уколов тянет Крайнев. Если муж не получает визы, Пусть страдают девушки из Пизы. Пробегает кот, глазами жаля: Что-то не звонит подруга Галя.

А вот какими замечательными объектами шуточных стихов служили Дима и Наташа. После премьеры их фильма «…Из жизни Александра Блока» родились такие строки:

О доблестях, о подвигах, о славе Он забывал, с женой входивши в раж, Когда очки одев в простой оправе, Вернув долги, садился за монтаж. ЦК звонил – но он не оглянулся, Шеф слезы лил – но он не снизошел. И тихо кончив, в телебашню ткнулся, Отметил дату и домой пошел. От постановочных осталась только трешка, Путевка в Рузу, лыжи до зари, Автомобиль, еще икры немножко…

Как ты знаешь, у Димы с Наташей появился в Москве первый видеомагнитофон. И это событие вдохновило меня на такие строки:

Я купил домашнее кино. Мне оно милее, чем вино. Мы теперь не спим с Натусей вовсе — Отдаемся мы (кину) по семь часов, по восемь. Смотрим «Восемь с половиной». Дома у меня – «Невинный». Поздний Клер, Антониони ранний, Очень средний Прошкин (тот, что с Аней). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Сплю и вижу, сплю и вижу Я всю ночь «Танго в Париже».

А помнишь тридцатилетнего Колю Черкасова? В зубах – сигареты «Мальборо», в руках – виски с содовой. И «калифорнийский» загар, который он ежегодно приобретал, сопровождая зарубежные делегации по Красной площади. Он был правой рукой руководителя профсоюзов А. Шелепина, всесильного «Шурика». И перед Николаем трепетали клерки, заглядывая в глаза. К счастью, его вельможные замашки не распространялись на близких ему людей. Для нас он оставался щедрым добрым товарищем, готовым в любую минуту откликнуться на просьбу, помощь, боль. О нем – несколько незатейливых строк:

Он защищал России честь На дальних стритах Вашингтона. Вахтангова сподвижник тесть, И шурин, помнящий Ярона. Любимец профсоюзной кассы. Поэт и просто Н. Черкасов.

И, наконец, наш автопортрет:

Я помню бар, полутона, Джин-тоник, кофе, иностранцы… У стойки, бля, стоит Она, А рядом все свои (засранцы). Закинет тело в «Балатон»11, И в «Варну» вскочит на минуту — Ведь муж – агент печати, он Создаст ей твердую валюту. Доколе будем мы терпеть, Чтоб каждый мог здесь изгаляться! Нам просто нечего надеть, А им ведь лишь бы насосаться!

Словом, Жень, такие были времена. Не обессудь, если вспомнилось что-то не то.

Желаю всех благ и много радостей всем членам семьи Табачниковых.

И продолжайте осваивать абсолютно новый, изобретенный вами вид туризма, который Наташа Виолина, конечно же, с завистью назвала «отдыхом после отдыха», – мол, если Женя с Ирой вчера ездили на Канары, то сегодня они отдыхают от Канар на Лазурном берегу и т. д. и т. п. До встречи!

Твой Ю. С.

Наши сорокалетние дружеские связи с удовольствием подхватили дети, сначала играя в футбол на даче, а затем, став старше, в совместных «тусовках» и «творческих посиделках». Теперь пришло время внукам Барщевских – Арише, Никите и Полине и Табачниковым – Андрею и Лизе не только посещать дни рождения друг друга, но и снимать совместными силами кино в Юрмале. И нам, конечно, небезразлично все, что происходит с близкими нам людьми, живущими в Старом и Новом Свете – будь то Россия, Германия или США. Что говорить – дружба, существующая десятилетия, и есть одно из самых замечательных достижений…

И если нам повезет, мы сможем стать свидетелями старта близких отношений и следующих поколений наших семей, а если нет, то ничего страшного – заложен фундамент и дан правильный вектор движения.

А главное, мы гордимся и не перестаем радоваться успехам друзей…

Леня для меня – один из тех людей, о которых можно сказать: талантливый человек талантлив во всем. Добавлю от себя: или во многом.

В конце 1960-х – начале 1970-х Леня относился к тем молодым людям, кто действительно тянулся к знаниям, копаясь в книгах, пытаясь собрать по крупицам информацию о нездешней, несоветской жизни. Отношение его к школьному обучению легко укладывалось в слова Марка Твена: «Я никогда не позволял школе вмешиваться в мое образование». Подчерпнуть настоящую правдивую информацию по радио или из газет не представлялось в те годы возможным, так как в «Правде» не было известий, а в «Известиях» не было правды. Кроме этого, идеологическая борьба требовала все больше бумаги на печатание пропагандистской «макулатуры», поэтому книги становились все дефицитнее, а цена на них росла с каждым днем.

Желанная двухсоттомная «Библиотека всемирной литературы», по подписке в 1967 году стоившая 300–500 рублей, к концу семидесятых сравнялась со стоимостью пятитысячных «Жигулей». Но руководители государства не дремали, усовершенствовав систему торговли дефицитом, разработав в стране методику обмена бумажной макулатуры на книжные талоны. Бизнес Леонида заключался в том, что он приобретал произведения отца и сына Дюма и другие макулатурные издания в Москве и Ленинграде за сорок рублей, а в периферийных городах страны продавал в два раза дороже.

С другой стороны, приобретая книги издательств «Художественная литература», «Академия» и с наслаждением, запойно читая, Леонид с его фантастической памятью с легкостью запоминал сюжеты, героев и исторические события. Вскоре он без отрыва от школы и института получил практически уникальное образование. Спустя десятилетия память не подводила его, и в любой дискуссии на историческую или литературную тему начитанность позволяла ему поправлять даже специалистов в этих областях или гида во Флоренции и Риме во время посещения галереи Уффици или Ватикана. Страсть к чтению с юношеских лет соперничает в нем со страстью к футболу, к «красно-белым», к московскому «Спартаку».

В мае 2012 года сбылась его давняя мечта. Увлеченный и многолетний болельщик «Спартака» создает частный музей команды, выделив помещение в своем офисе. Основой экспозиции стали фотографии, документы и личные вещи одного из основателей «Спартака» Андрея Старостина, полученные в дар от дочери, Натальи Андреевны Старостиной. На открытие музея пригласили знаменитых ветеранов команды: Никиту Симоняна, Анатолия Исаева, Валерия Рейнгольда, Николая Киселева, Александра Мирзояна. У Л. Шнейдермана – мецената и болельщика сложились крепкие, дружеские отношения с ветеранами команды и их семьями. Приняв на себя оказание им материальной поддержки, он вносит свою посильную лепту в жизнь футболистов, вписавших славные страницы в жизнь клуба.

Будучи руководителем большого коллектива, Леонид, постоянно находясь в контакте с подчиненными, может часами говорить о бурении, нефтяных насосах и вышках. Вникая в суть деятельности различных подразделений, понимая до мелочей всё, от открытий нефтяных месторождений и бурения скважин до логистики и ценовой политики, он на протяжении многих лет остается «красным директором». Так называли прежних советских руководителей, которые остались верны стилю работы предприятий, продолжая управлять компанией как госпредприятием. В моем понимании этот термин является серьезным комплиментом.

Обладая абсолютным музыкальным слухом, занимаясь в детстве игрой на нескольких музыкальных инструментах, Леонид может исполнить практически большинство советских песен, причем не две строки припева, а целиком. И делает это с таким азартом и темпераментом, что привлекает других, менее одаренных исполнителей, устраивая импровизированный хор за столом или на улицах разных столиц мира.

Группа фанатов московского «Спартака» под руководством Леонида Шнайдермана на матче с хозяевами поля футболистами «Барселоны». Лига чемпионов, Барселона, 2012

Но жизнь Леонида была бы значительно менее интересной и яркой, если бы рядом не было спутницы, музы, надежного друга и просто очаровательной женщины – Ларисы, которая, имея все возможности оставаться просто женой, ничего особенно не делая, кроме заботы о собственной красоте и интересном времяпрепровождении, как поступают довольно многие обеспеченные женщины, стала продюсером кинокомпании «ШиМ». Любя литературу, кино и театр и разбираясь в них, остановила свой выбор на кинематографе и, будучи дипломированным экономистом, без пяти минут доктором наук, стала настоящим творческим соавтором известного режиссера А. Митты, создав кинофильм «Шагал – Малевич», премьера которого с успехом состоялась в день рождения Марка Шагала. В этом фильме состоялся успешный кинематографический дебют дочери Шнайдерманов – Кристины, молодой талантливой актрисы и певицы, выпускницы ГИТИСа и МГИМО, исполнившей роль Беллы.

Два года назад, прогуливаясь с Леонидом вдоль побережья Рижского залива в Юрмале, я вспоминал и рассказывал о том, что кануло в прошлое, о близких мне людях, ушедших безвозвратно, мысленно возвращаясь к минувшим событиям, восстанавливая по кусочкам ту, ушедшую навсегда жизнь. Друг назвал наши беседы «Прогулки с Табаком». «Почему бы тебе не записать эти рассказы? Не ленись, напиши, уверяю, это может быть многим интересно», – настоятельно посоветовал он. Спасибо, дорогой Леонид, на добром слове.

Если бы кому-нибудь пришло в голову провести конкурс на самого неспортивного ребенка, то как минимум за место в призовой тройке я бы поборолся.

В зимнем пионерском лагере Союза композиторов «Руза» я всегда с удивлением и завистью наблюдал за своим другом, будущим композитором Максимом Дунаевским, «Максиком», как мы его тогда называли. У нас разница в четыре дня, мы январские, родились в 1945 году и дружим с начальной школы. Наверное, интересно было наблюдать со стороны, как начиналось наше утро. Атлетически сложенный Максим, полуобнаженный, лишь с полотенцем, обмотанным вокруг бедер, обливался ледяной водой из-под крана. Примерно ту же самую гигиеническую процедуру проводил и я, но не снимая свитера, а закатав его на шее, двумя пальцами, поеживаясь, протирал затылочную область холодной водой.

Мы проводили много свободного времени вместе, наши первые влюбленности проходили также параллельно. Мы ухаживали за девушками из 131-й школы с прозвищами Шарик и Лобзик – от фамилий Шарикова и Лобазова. От моих ранних увлечений живописью Максим получал несомненную пользу, используя меня в качестве начинающего гида в стенах Музея изобразительных искусств имени Пушкина, слушая рассказы о скульптурных работах Огюста Родена «Поцелуй» (1886 г.) и «Вечная весна» (1884 г.), которые нам очень нравились, и о богатейшей коллекции работ импрессионистов, собранной в музее. В эти годы, услышав имена французских импрессионистов и увидев их картины, я полюбил на всю жизнь это гениальное, ни с чем не сравнимое направление в искусстве. Максим, в свою очередь, не оставался в долгу. Он водил меня в консерваторию и Большой театр, к сожалению, на прослушивание произведений, необходимых для программного обучения в музыкальном училище, а не настоящую классическую музыку. Так я впервые услышал героическую арию Алексея Мересьева, летчика (баритона), со словами, обращенными к хирургу, «Отрежьте мне ноги» в опере «Повесть о настоящем человеке» С. Прокофьева, а также оперу И. Дзержинского «Поднятая целина» в трех действиях (11 картинах), либретто композитора по одноименному роману М. Шолохова, на сцене Большого театра СССР. Это надолго отбило всякое желание соприкасаться с серьезной, классической музыкой. За что отдельное спасибо, Максик.

Марина и Максим Дунаевские на моем 60-летии. Москва, 2005

Дунаевский мог стать композитором, пишущим академическую музыку. Но познакомившись в начале шестидесятых с создателями студенческого театра МГУ «Наш дом» и став его музыкальным руководителем, на радость слушателям, написал множество прекрасных песен и музыки к кинофильмам. Эти песни знают, любят и поют во всей стране.

Работая доктором в ЦИТО и занимаясь культурным сектором, я не раз использовал отзывчивость друга, не отказывавшего просьбе выступить перед «людьми в белых халатах». И шлягеры Максима, такие как «Городские цветы», в исполнении актрисы Наташи Андрейченко, в то далекое время не оставляли никого равнодушными. А когда Максик начинал сам исполнять песни из мюзикла «Три мушкетера», зал вставал и начинал петь вместе с ним.

Так незаметно пролетели годы, каких-нибудь полвека…