Rashid Khalidi

THE HUNDRED YEARS’ WAR ON PALESTINE

В начале 1990-х годов я несколько месяцев жил в Иерусалиме, проводя исследования в частных библиотеках старейших семейств города, включая мою собственную семью. Я жил с женой и детьми в квартире, принадлежащей вакфу, или религиозному фонду семьи Халиди, в самом центре тесного и шумного Старого города. С крыши здания открывался вид на два величайших шедевра ранней исламской архитектуры: сияющий золотом Купол Скалы находился всего в сотне метров от дома на площади Харам аш-Шариф. За ним располагался серебристо-серый купол мечети Аль-Акса с Елеонской (Масличной) горой на заднем плане¹. В других направлениях виднелись церкви и синагоги Старого города.

Чуть дальше на улице Баб ас-Сильсила находился главный корпус библиотеки Халиди, основанной в 1899 году моим дедом, Хаджем Рагибом аль-Халиди, по завещанию его матери, Хадиджи аль-Халиди². В библиотеке хранятся более 1200 манускриптов, в основном на арабском языке (некоторые на персидском и османско-турецком), самые древние из которых датируются началом XI века³. Коллекция, включающая в себя около 2000 арабских книг XIX века и различные семейные бумаги, является одной из самых обширных во всей Палестине среди тех, что еще находятся в руках первоначальных владельцев⁴.

Во время моего пребывания в Иерусалиме в главной библиотеке, построенной примерно в XIII веке, проводилась реконструкция, поэтому ее фонды временно хранились в больших картонных коробках в здании мамлюкской эпохи, соединенном с нашей квартирой узким лестничным пролетом. Я провел среди этих коробок больше года, перебирая пыльные, изъеденные червями книги, документы и письма, принадлежавшие нескольким поколениям Халиди, в том числе моему двоюродному прапрадеду Юсуфу Дийя аль-Дину Паше аль-Халиди⁵. Со страниц его бумаг передо мной предстал образ широко образованного человека, учившегося в Иерусалиме, на Мальте, в Стамбуле и Вене, человека, питавшего глубокий интерес к сравнительному религиоведению и особенно иудаизму, владевшего множеством книг различной тематики на многих европейских языках.

Юсуф Дия был наследником древнего рода иерусалимских исламских ученых и юристов. Его отец, аль-Саид Мухаммад Али аль-Халиди, около пятидесяти лет служил заместителем кади и начальником секретариата шариатского суда Иерусалима. Однако в юном возрасте Юсуф Дия выбрал для себя другую карьеру. Впитав основы традиционного исламского образования, он без одобрения отца покинул Палестину в возрасте восемнадцати лет, чтобы провести два года в школе Церковного миссионерского общества Великобритании на Мальте. Оттуда отправился учиться в Императорскую школу медицины в Стамбуле, после чего поступил в стамбульский Роберт-колледж, незадолго до этого основанный американскими миссионерами-протестантами. В 1860-х годах Юсуф Дия пять лет проучился в одном из первых в регионе учебных заведений, предоставлявших современное образование западного образца, осваивая английский, французский и немецкий языки, а также разнообразные дисциплины. Такая биография крайне необычна для молодого человека из семьи мусульманских богословов середины XIX века.

Получив столь широкое образование, Юсуф Дия занимал различные должности в государственном аппарате Османской империи: переводчика министерства иностранных дел, консула в русском порту Поти на Черном море, наместника округа в Курдистане, Ливане, Палестине и Сирии, мэра Иерусалима (на протяжении почти десяти лет), – а также преподавал в Королевском императорском университете в Вене. Он также избирался депутатом от Иерусалима в недолговечный османский парламент, созданный в 1876 году в соответствии с новой конституцией империи, чем вызвал неприязнь у султана Абдул-Хамида, поскольку выступал за подотчетность исполнительной власти парламенту⁶.

По семейной традиции и в соответствии с исламским и западным образованием аль-Халиди стал также выдающимся ученым. В библиотеке Халиди хранится множество принадлежавших ему книг на французском, немецком и английском языках, а также переписка с видными деятелями Европы и Ближнего Востока. Старые австрийские, французские и британские газеты, хранящиеся в библиотеке, говорят о том, что Юсуф Дия регулярно читал зарубежную прессу. Есть свидетельства, что он получал эти материалы через австрийский почтамт в Стамбуле, на который не распространялись драконовские османские законы о цензуре⁷.

Благодаря обширному кругу чтения, посещению Вены и других европейских городов, а также встречам с христианскими миссионерами Юсуф Дия хорошо знал о повсеместной распространенности антисемитизма западного толка. Он также приобрел глубокое понимание интеллектуальных корней сионизма, в том числе его зарождения как реакции на оголтелый антисемитизм христианской Европы. Юсуф, несомненно, был знаком с книгой венского журналиста Теодора Герцля «Еврейское государство», опубликованной в 1896 году, и знал о первых двух сионистских конгрессах, проведенных в швейцарском Базеле в 1897 и 1898 годах⁸. (Вполне вероятно, что Юсуф Дия был наслышан о Герцле еще во время проживания в Вене.) Юсуф знал о дебатах и воззрениях различных сионистских лидеров и течений, в том числе о недвусмысленном призыве Герцля к созданию государства евреев с «суверенным правом» контроля над иммиграцией. Более того, будучи мэром Иерусалима, он был свидетелем трений между местным населением и европейскими поселенцами-евреями, вызванных протосионистской деятельностью в конце 1870-х – начале 1880-х годов.

Герцль, признанный лидер основанного им и набирающего силу движения, совершил свою единственную поездку в Палестину в 1898 году, приурочив ее к визиту немецкого кайзера Вильгельма II. Он уже тогда задумывался над некоторыми вопросами, связанными с колонизацией Палестины, о чем писал в своем дневнике в 1895 году: «Мы должны аккуратно экспроприировать частную собственность на отведенных нам участках. Мы постараемся переправить неимущее население за границу, обеспечив его работой в транзитных странах и отказав ему в трудоустройстве в нашей стране. Собственники перейдут на нашу сторону. Процесс экспроприации и выселения бедняков должен осуществляться осмотрительно и негласно»⁹.

Юсуф Дия наверняка был осведомлен об амбициях, силе, ресурсах и привлекательности зарождающегося сионистского движения лучше большинства своих соотечественников в Палестине. Он прекрасно понимал абсолютную невозможность примирения заявок сионизма на Палестину и его цели – создания суверенного еврейского государства – с правами и благополучием коренных жителей страны. Скорее всего, именно по этой причине Юсуф Дия 1 марта 1899 года отправил пророческое письмо на семи страницах главному раввину Франции Задоку Кану с просьбой передать это послание основателю современного сионизма.

Письмо начиналось с комплиментов Герцлю как «человеку, талантливому автору и настоящему еврейскому патриоту», а также с выражения уважения к иудаизму и евреям, кого Юсуф Дия, ссылаясь на патриарха Авраама, почитаемого как евреями, так и мусульманами за общего праотца, назвал «нашими двоюродными братьями»¹⁰.

Он писал о своем понимании движущих мотивов сионизма и порицании преследований, которым евреи подвергались в Европе. Ввиду этих преследований сионизм, по мнению Юсуфа Дия, в принципе можно было считать «нормальным, прекрасным и справедливым». «Кто может оспаривать права евреев в Палестине? Бог мой, ведь исторически это ваша земля!»

Эту фразу иногда цитируют в отрыве от остальной части письма в качестве доказательства, что Юсуф Дия с энтузиазмом воспринял сионистскую программу для Палестины. Однако далее можно увидеть, что бывший мэр и депутат парламента от Иерусалима предостерегает от последствий реализации сионистского проекта по созданию суверенного еврейского государства в Палестине. Сионистская идея, писал он, посеет раздор среди христиан, мусульман и евреев. Она создаст угрозу статусу и безопасности евреев, которой они пользовались во всех османских владениях. Переходя к основной цели письма, Юсуф Дия дальновидно отметил, что каковы бы ни были достоинства сионизма, необходимо также учитывать «безжалостную силу обстоятельств». Наиболее важные из них заключались в том, что «Палестина является неотъемлемой частью Османской империи и – что еще более серьезно – населена другими». В Палестине уже имелось коренное население, которое никогда не согласилось бы с вытеснением. Юсуф Дия говорил, «полностью владея фактами», что планы сионизма по захвату Палестины «глупость чистой воды». «Не может быть ничего справедливее и объективнее», чем предоставление «несчастному еврейскому народу» убежища в другом месте. Однако в конце письма он обращается с искренней мольбой: «Во имя Бога, оставьте Палестину в покое».

Ответ Герцля Юсуфу Дию пришел быстро – 19 марта. Это письмо, вероятно, было первым ответом основателя сионистского движения на аргументированные возражения палестинцев против первоначальных планов Герцля в отношении Палестины. В своем письме Герцль заложил основу шаблонного пренебрежения интересами, а иногда и самим фактом существования коренного населения в будущем. Сионистский лидер попросту проигнорировал главный довод письма, что Палестина уже заселена и ее население не согласно, чтобы его вытесняли с родной земли. Хотя Герцль однажды побывал в этом краю, он, как и большинство ранних европейских сионистов, мало что знал о местных жителях и не вступал с ними в контакт. Герцль также оставил без внимания обоснованные опасения аль-Халиди по поводу того, что сионистская программа будет угрожать благополучию крупных, устоявшихся еврейских общин на Ближнем Востоке.

Обойдя молчанием тот факт, что сионизм в конечном счете ставил перед собой цель достижения еврейского господства в Палестине, Герцль прибегнул к утверждению, которое во все времена и во всех местах служило краеугольным камнем колониальных притязаний и стало ключевым аргументом сионистского движения: еврейская иммиграция якобы пойдет на пользу коренному населению Палестины. «Мы повысим его благосостояние и личное богатство, которое мы умножим своими благосостоянием и богатством». Повторив формулировку, использованную им в «Еврейском государстве», Герцль добавил: «Если позволить иммигрировать некоторым евреям, которые привезут в страну свой ум, финансовую хватку и предприимчивость, можно не сомневаться, что результатом станет подъем благосостояния всей страны»¹¹.

Показательно, что письмо Герцля отвечает на вопрос, который Юсуф Дия вообще не поднимал. «Вы, Ваше Превосходительство, видите дополнительное осложнение в существовании в Палестине нееврейского населения. Но кому придет в голову его выселять?»¹² Ответ Герцля на вопрос, которого аль-Халиди не задавал, перекликается с пожеланием, записанным в дневнике о «негласном» выселении неимущего населения страны за границу¹³. Эта зловещая цитата ясно показывает, что Герцль понимал всю важность «устранения» коренного населения Палестины как залога успеха сионизма. Более того, устав 1901 года, который он разработал для Еврейско-османской земельной компании, содержал все тот же принцип переселения жителей Палестины в «другие провинции и территории Османской империи»¹⁴. Хотя Герцль подчеркивал в своих работах, что его проект основан на «высочайшей терпимости» и полноправии для всех^15, под этим подразумевалась не более чем терпимость к меньшинствам, сохранившимся после переселения остальных в другие места.

Герцль недооценил своего оппонента. Из письма аль-Халиди ясно, что тот прекрасно понимал: речь идет не об иммиграции «некоторого числа» евреев в Палестину, а о превращении всей страны в еврейское государство. Получив ответ Герцля, Юсуф Дия мог прийти только к одному из двух выводов: либо сионистский лидер хотел обмануть его, скрыв истинные цели сионистского движения, либо Герцль просто не считал Юсуфа Дия и арабов Палестины заслуживающими серьезного к ним отношения.

Вместо этого Герцль с пафосной самоуверенностью, столь характерной для европейцев XIX века, предлагал абсурдную идею о том, что колонизация и в конечном счете узурпация земель палестинцев чужаками принесет народу этой страны одну лишь пользу. Ход мысли Герцля и его ответ Юсуфу Дия, похоже, основывались на предположении, что арабов можно подкупить или одурачить относительно реальных планов сионистского движения в Палестине. Столь пренебрежительное отношение к умственным способностям арабского населения Палестины, не говоря уже об их правах, неоднократно звучало в речах сионистских, британских, европейских и американских лидеров в последующие десятилетия и продолжает звучать по сей день. А что касается еврейского государства, которое в итоге будет создано движением, основанным Герцлем, то, как и предвидел Юсуф Дия, в нем найдется место только для одного народа – еврейского; других действительно «выселят» или, в лучшем случае, будут терпеть их присутствие.

Письмо Юсуфа Дия и ответ Герцля хорошо известны знатокам данного периода истории, однако большинство из них, похоже, не задумывались над важностью, вероятно, первого содержательного обмена мнениями между ведущим палестинским деятелем и основателем сионистского движения. Они не учли в полной мере логику идей Герцля, в которых совершенно четко прослеживается преимущественно колонизаторский характер столетнего конфликта в Палестине. Они также не приняли к сведению аргументы аль-Халиди, чья актуальность полностью подтвердилась за время, прошедшее после 1899 года.

Начиная с Первой мировой войны процесс разрушения коренного палестинского общества был запущен масштабной иммиграцией еврейских переселенцев из Европы при поддержке вновь созданных британских мандатных властей, которые помогали им выстраивать автономную структуру сионистского парагосударства. Кроме того, за счет недопущения арабской рабочей силы в компании, которыми владели евреи, под лозунгом «Авода иврит» (еврейский труд) и вливания воистину огромных капиталов из-за рубежа был создан отдельный сектор экономики, контролируемый евреями¹⁶. К середине 1930-х годов, хотя евреи все еще составляли меньшинство населения, этот в значительной степени автономный сектор был крупнее, чем принадлежавшая арабам часть экономики.

Коренное население еще больше сократилось в результате жестоких репрессий в период Великого арабского восстания против британского правления 1936–1939 годов, во время которого было убито, ранено, заключено в тюрьму или сослано от 14 до 17 % взрослого мужского населения¹⁷, поскольку британцы использовали для подавления палестинского сопротивления стотысячную армию и ВВС. Тем временем массовая волна еврейской иммиграции в результате преследований со стороны нацистского режима Германии увеличила численность еврейского населения Палестины с 18 % от общего числа в 1932 году до более чем 31 % в 1939 году. Это обеспечило критическую демографическую массу и мобилизационные ресурсы, которые потребовались для этнической чистки Палестины в 1948 году. Изгнание более половины арабского населения страны сначала сионистскими ополченцами, а затем израильской армией завершило военный и политический триумф сионизма.

Подобная радикальная социальная инженерия, проводимая в ущерб коренному населению, – путь всех колонистов и их движений. В Палестине она была необходимым условием для превращения большей части преимущественно арабской страны в преимущественно еврейское государство. Как утверждается в этой книге, современную историю Палестины лучше всего понимать именно в этом смысле – как колониальную войну, которую вели против коренного населения самые разные стороны, чтобы заставить его отказаться вопреки своей воле от родной земли, уступив ее другому народу.

Хотя эта война имеет много типичных черт, присущих другим колониальным кампаниям, она также обладает весьма специфическими характеристиками, поскольку велась сионистским движением и от его имени, которое само по себе было и остается весьма специфическим колонизационным проектом. Еще больше усложняет понимание тот факт, что данный колониальный конфликт, осуществлявшийся при массированной поддержке других держав, со временем превратился в национальное противостояние двух новых национальных образований, двух народов. В основе этой особенности лежит и усиливает ее глубокая – как для евреев, так и для многих христиан – библейская связь с исторической территорией Израиля. Эта связь, искусно вплетенная в современный политический сионизм, стала его неотъемлемой частью. Таким образом, национально-колонизаторское движение конца XIX века украсило себя библейским плащом, обладающим невероятной притягательной силой для хорошо знающих Библию протестантов Великобритании и США, что побуждало их закрывать глаза на современный дух сионизма и его колонизаторскую природу, ибо как евреи могли «колонизировать» землю, на которой зародилась их религия?

С учетом этой слепоты конфликт изображается в лучшем случае как простое, пусть и трагическое столкновение двух народов, предъявляющих права на одну и ту же землю. В худшем случае он описывается как результат фанатичной, закоренелой ненависти арабов и мусульман к еврейскому народу, отстаивающему неотъемлемое право на свою древнюю, богоданную родину. В действительности, однако, нет никаких причин, по которым происходящее в Палестине уже более века нельзя понимать и как колониальный, и как национальный конфликт. Но нас прежде всего интересует именно его колониальная природа, поскольку этот аспект настолько же занимает центральное место, насколько недооценен вопреки тому, что характерные черты других колониальных кампаний повсеместно проявляются в современной истории Палестины.

Характерно, что европейские колонизаторы, стремясь вытеснить или закабалить коренные народы Америки, Африки, Азии, Австралазии (или даже Ирландии), всегда давали им неблаговидные характеристики. Колонизаторы всегда утверждают, что в результате их правления коренное население заживет лучше. «Цивилизационный», «прогрессивный» характер колониальных проектов служит оправданием любых жестокостей, совершаемых в отношении коренного населения во имя достижения колонизаторами своих целей. Достаточно обратиться к риторике французских администраторов в Северной Африке или британских вице-королей в Индии. О британском радже лорд Керзон говорил: «Чувствовать, что где-то среди этих миллионов ты оставил немного справедливости, счастья или процветания, чувство мужского локтя или морального достоинства, родник патриотизма, зарю интеллектуального просвещения или зарождающееся чувство долга там, где его раньше не было, – этого уже достаточно, это уже оправдывает присутствие англичанина в Индии»¹⁸. Слова «там, где его раньше не было» заслуживают того, чтобы их повторить. По мнению Керзона и других представителей колонизаторского класса, туземцы не ведают, что для них лучше, и не способны добиться этого самостоятельно. «Вы не можете обойтись без нас», – сказал Керзон в еще одной речи¹⁹.

На протяжении более века колонизаторы изображали палестинцев, прибегая к точно таким же выражениям. Надменная риторика Теодора Герцля и других сионистских лидеров ничем не отличалась от риторики их европейских коллег. Еврейское государство, писал Герцль, «станет частью защитного вала Европы в Азии, форпостом цивилизации против варварства»²⁰. Похожий язык использовался при освоении североамериканского фронтира, закончившегося в XIX веке уничтожением или порабощением всего коренного населения континента. Как и в Северной Америке, колонизация Палестины, подобно колонизации Южной Африки, Австралии, Алжира и некоторых районов Восточной Африки, должна была привести к созданию колонии белых европейских переселенцев. Тон, характерный как для риторики Керзона, так и для письма Герцля, по сей день во многом преобладает в дискурсе о Палестине в США, Европе и Израиле.

Для обоснования этой колонизаторской логики написано огромное количество томов, посвященных доказательству того, что до начала колонизации Палестины европейскими сионистами она была бесплодной, малонаселенной и отсталой страной. Историческая Палестина стала предметом бесчисленного количества пренебрежительных штампов западной популярной культуры, а также бесполезных академических трудов, претендующих на научность и осведомленность, но изобилующих историческими ошибками, искажениями, а иногда и откровенной ксенофобией. В такой литературе в лучшем случае утверждается, что Палестину населяла небольшая группа не имеющих корней бедуинов-номадов, лишенных устоявшегося самосознания и связи с землей, по которой они кочевали, по сути, как бродяги.

На основании этого утверждения делался вывод, что только труд и энергия новых еврейских иммигрантов превратили страну в цветущий сад, которым она сегодня является, и что только они идентифицируют себя с этой землей и любят ее, а также имеют (богоданное) право на нее. Эта позиция нашла выражение в лозунге «Земля без народа для народа без земли», который использовали христианские адепты еврейской Палестины, а также такие ранние сионисты, как Израэл Зангвилл ²¹. Палестина воспринималась теми, кто приехал ее заселять, как terra nullius (ничейная земля), а живущие в ней люди – как безымянный и безродный сброд. Так, в письме Герцля к Юсуфу Дия палестинские арабы, составлявшие в то время около 95 % жителей страны, были без затей названы «нееврейским населением».

По сути, утверждается, что никаких палестинцев нет, что с ними можно не считаться или что они не заслуживают жить на земле, которую запустили до такого плачевного состояния. Если бы палестинского населения не было, то даже обоснованные возражения палестинцев против планов сионистского движения можно было бы попросту игнорировать. Большинство последующих планов для Палестины были столь же бесцеремонны, как позиция Герцля, отмахнувшегося от письма Юсуфа Дия аль-Халиди. Декларация Бальфура 1917 года, принятая британским кабинетом министров и обязывающая Великобританию содействовать созданию национального еврейского дома, определила путь Палестины на последующее столетие, однако ни словом не упомянула палестинцев, составлявших в то время подавляющее большинство населения страны.

Идея, что никаких палестинцев нет или, еще хуже, будто их злонамеренно выдумали недоброжелатели Израиля, поддерживается такими жульническими книгами, как «С незапамятных времен» Джоан Питерс, которую другие ученые уже развенчали как совершенно несостоятельную. (Однако во время публикации в 1984 году она встретила восторженный прием, до сих пор переиздается и пользуется удручающе высоким спросом²².) Подобная литература, как псевдонаучная, так и массовая, в основном опирается на свидетельства европейских путешественников, новых сионистских иммигрантов или источники в британской мандатной администрации. Она нередко создается людьми, которые ничего не знают о местном обществе и его истории и относятся к ним с пренебрежением или, что еще хуже, стремятся их умышленно принизить или обойти молчанием. Эти трактовки редко используют источники внутри палестинского общества и, по сути, тиражируют точку зрения, невежество и предвзятость, приправленные европейским высокомерием по отношению к чужакам²³.

Этот посыл также широко представлен в популярной культуре, а также в политической и общественной жизни Израиля и США²⁴. Он подкрепляется книгами для массового читателя, такими как роман Леона Юриса «Исход» и снятый по его мотивам кинофильм, получивший «Оскара», произведениями, оказавшими огромное влияние на целое поколение и служащими для закрепления и углубления ранее сложившихся предубеждений²⁵. Есть политические деятели, которые прямо отрицают существование палестинцев, например бывший спикер палаты представителей Ньют Гингрич: «Я думаю, что мы имеем дело с выдуманным палестинским народом, который на самом деле представляет собой обычных арабов». Вернувшись из поездки в Палестину в марте 2015 года, губернатор Арканзаса Майк Хакаби заявил: «На самом деле палестинцев не существует»²⁶. В той или иной степени в каждой администрации США со времен Гарри Трумэна работали люди, определявшие политику в отношении Палестины, которые, согласно своим взглядам, считали палестинцев, независимо от того, существуют они или нет, людьми более низкого сорта, чем израильтяне.

Примечательно, что многие ранние апостолы сионизма открыто гордились колонизаторским характером своего проекта. Выдающийся лидер сионистов-ревизионистов Зеэв Жаботинский, крестный отец политического течения, которое доминирует в Израиле с 1977 года и которое поддерживали премьер-министры Менахем Бегин, Ицхак Шамир, Ариэль Шарон, Эхуд Ольмерт и Биньямин Нетаньяху, был особенно ясен в этом отношении. Жаботинский писал в 1923 году: «Коренное население любой страны мира сопротивляется колонизаторам до тех пор, пока у него есть хоть малейшая надежда избежать риска быть колонизированным. Именно это делают арабы в Палестине, и они будут делать это до тех пор, пока тлеет хотя бы искра надежды на то, что они смогут помешать превращению „Палестины“ в „страну Израиль“». Подобная откровенность редко встречалась среди других ведущих сионистов, которые, как и Герцль, отстаивали невинную чистоту своих помыслов и обманывали своих западных слушателей, а возможно, и самих себя, сказками о своих добрых намерениях по отношению к арабским жителям Палестины.

Жаботинский и его последователи были одними из немногих, кто не побоялся публично и откровенно признать суровые реалии, неизбежно сопутствующие насаждению общества поселенцев-колонистов среди существующего населения. В частности, он признавал, что для реализации сионистской программы потребуется постоянная угроза применения массированной силы против арабского большинства: то, что он называл «железной стеной» из штыков, являлось обязательным условием ее успеха. По выражению Жаботинского, «сионистская колонизация <…> может продолжаться и развиваться только под защитой независимой от местного населения власти – за железной стеной, которую местное население не сможет проломить»²⁷. Это была эпоха расцвета колониализма, когда подобные вещи, проделываемые людьми Запада с местными обществами, считались нормой и подавались как «прогресс».

Общественно-экономические институты, основанные первыми сионистами и сыгравшие ключевую роль в успехе сионистского проекта, всеми однозначно воспринимались как колонизационные по своему характеру и считались таковыми. Самым важным из этих институтов было Еврейское колонизационное общество (в 1924 году переименовано в Палестинское еврейское колонизационное общество). Эта организация была первоначально создана немецким еврейским филантропом бароном Морисом де Гиршем, а затем объединена с аналогичной организацией, основанной британским пэром и финансистом лордом Эдмондом де Ротшильдом. ЕКО предоставляло огромную финансовую поддержку, сделавшую возможной массовую скупку земель и субсидирование первых сионистских колоний в Палестине, что позволило им выжить и процветать до и во время действия подмандатного статуса.

Примечательно, что в эпоху деколонизации после Второй мировой войны, как только колониализм стал ругательным словом, колониальные истоки и практика сионистов были перелицованы в Израиле и на Западе и благополучно преданы забвению. Более того, сионизм, опекаемый в течение двух десятилетий британским колониализмом, сменил свою вывеску, прикинувшись антиколониальным движением. Повод для столь радикального перевоплощения дала кампания саботажа и террора, развернутая против Великобритании после того, как она резко ограничила поддержку еврейской иммиграции принятием «Белой книги» 1939 года накануне Второй мировой войны. Этот конфликт между бывшими союзниками (чтобы помочь им вести борьбу с палестинцами в конце 1930-х годов, Великобритания вооружала и тренировала еврейских поселенцев, которым разрешила въезд в страну) способствовал появлению нелепой идеи о том, что сионистское движение якобы носит антиколониальный характер.

Нельзя не признать, что сионизм изначально крепко держался за поддержку Британской империи и успешно пустил корни в Палестине исключительно благодаря неутомимым усилиям британского империализма. Иначе и быть не могло, ведь, как подчеркивал Жаботинский, только англичане имели средства для ведения колониальной войны против палестинцев, сопротивлявшихся захвату их страны. С тех пор эта война продолжалась иногда явно, иногда тайно, но неизменно с молчаливого или открытого одобрения, а зачастую при непосредственном участии ведущих держав и с санкции международных организаций, в которых они доминировали, – Лиги Наций и ООН.

Сегодня конфликт, порожденный этим классическим европейским колонизаторским предприятием XIX века на неевропейской земле, с 1917 года поддерживаемый крупнейшей западной имперской державой своей эпохи, редко описывается в столь неприкрашенных выражениях. Тех, кто анализирует не только израильские поселения в Иерусалиме, на Западном берегу реки Иордан и на оккупированных сирийских Голанских высотах, но и все сионистское предприятие с точки зрения его колонизационных истоков и характера, нередко подвергают очернению. Многие не принимают противоречивой идеи, что, хотя сионизм, несомненно, преуспел в создании процветающего национального государственного образования Израиль, он (как и другие современные страны – США, Канада, Австралия и Новая Зеландия) уходит корнями к колонизационному поселенческому проекту. Критики также не соглашаются с доводом, что этот проект не увенчался бы успехом, если бы его не поддерживали великие имперские державы – сначала Великобритании, а затем Соединенные Штаты. Таким образом, сионизм стремился быть и является одновременно и национальным, и колонизационным поселенческим движением.

Вместо того чтобы писать подробный очерк о палестинской истории, я решил сосредоточиться на шести поворотных моментах в борьбе за Палестину. Эти шесть событий, начиная с принятия в 1917 году декларации Бальфура, определившей судьбу Палестины, и заканчивая израильской осадой сектора Газа и периодическими войнами с населением Газы в начале 2000-х годов, подчеркивают колониальный характер столетней войны за Палестину, а также колоссальный вклад иностранных держав в ее ведение²⁸. Я рассказал эту историю, отчасти используя опыт палестинцев, переживших войну, в том числе опыт многих членов моей семьи, ставших свидетелями некоторых из описанных эпизодов. Я также включил в книгу собственные воспоминания о событиях, свидетелем которых был я сам, а также материалы, принадлежавшие моей семье и другим семьям, и различные рассказы от первого лица. Моя цель – показать, что этот конфликт, в отличие от преобладающих взглядов на него, следует рассматривать в ином свете.

Я написал несколько книг и множество статей по различным аспектам палестинской истории в чисто академическом ключе²⁹. В основу этой книги тоже легли исследования и научные данные, но в ней также присутствует голос от первого лица, что редко встречается в научных работах по истории. Хотя члены моей семьи, как и я, на протяжении многих лет были вовлечены в палестинские события в качестве свидетелей или участников, наш опыт не является уникальным несмотря на те преимущества, которыми мы пользовались в силу своего происхождения и статуса. Можно было бы привести множество подобных примеров, хотя большие пласты истории «низов» и из других слоев палестинского общества еще ждут своего исследователя. Тем не менее, несмотря на жесткость, присущую выбранному мной подходу, я считаю, что он помогает пролить свет на подробности, которые отсутствуют в описаниях истории Палестины, содержащихся в большинстве литературных трудов на эту тему.

Я должен добавить, что эта книга, приводя описание последних ста лет палестинской истории, не следует «концепции слезливости», если повторить блестящую критическую мысль великого историка Сало Барона в отношении тенденции, сложившейся в еврейской исторической литературе XIX века³⁰. Люди, симпатизирующие угнетателям, обвиняют палестинцев в том, что они упиваются собственной виктимизацией. Однако факт остается фактом: как и все коренные народы, ведущие войну с колонизаторами, палестинцы сталкивались с запредельными, невероятными трудностями. Верно и то, что они неоднократно терпели поражения, часто бывали расколоты и страдали от действий несостоятельного руководства. Все это не означает, что палестинцы не способны успешно противостоять трудностям или что при иных обстоятельствах они не могли бы сделать лучший выбор³¹. Нельзя также упускать из виду грозные международные имперские силы, которые им противостоят и мощь которых нередко преуменьшается. Несмотря ни на что, палестинцы проявляют удивительную стойкость. Я надеюсь, что эта книга продемонстрирует эту стойкость и поможет восстановить то, что до сих пор вымарывалось из истории теми, кто контролирует палестинский исторический дискурс и нарратив.

На рубеже XIX–XX веков, еще до того, как сионистская колонизация оказала на Палестину заметное влияние, в стране началось распространение новых идей, росли современное образование и грамотность, высокими темпами шла интеграция экономики в глобальный капиталистический порядок.

Производство на экспорт таких культур, как пшеница и цитрусовые, капиталовложения в сельское хозяйство, внедрение коммерческих культур и наемного труда, что было заметно по быстрому распространению апельсиновых садов, меняли облик сельской местности. Развитие шло параллельно с концентрацией частной собственности на землю в руках все меньшего числа лиц. Крупные участки переходили под управление землевладельцев, живущих в других местах, нередко в Бейруте или Дамаске, в ущерб мелким крестьянским хозяйствам. Санитария, здравоохранение и численность детей, рождавшихся живыми, постепенно улучшались, смертность снижалась, и, как следствие, ускорялся рост населения. Телеграф, пароходы, железная дорога, газовое освещение, электричество и современные дороги постепенно преображали города, поселки и даже некоторые деревни. В то же время стало быстрее, дешевле, безопаснее и удобнее путешествовать по региону и за его пределами³³.

В 1860-х годах, чтобы получить образование западного образца, Юсуфу Дия аль-Халиди пришлось отправиться на Мальту и в Стамбул. К 1914 году такое образование можно было приобрести в различных государственных, частных и миссионерских школах и колледжах Палестины, Бейрута, Каира и Дамаска. Современную педагогику часто внедряли иностранные католические, протестантские и православные миссионерские школы, а также еврейские школы Всемирного еврейского союза. Отчасти из опасения, что иностранные миссионеры со своими великодержавными покровителями начнут доминировать в сфере обучения молодого поколения, османские власти создали растущую сеть государственных школ, которые в итоге привлекали из Палестины большее число учащихся, чем иностранные школы. Хотя до всеобщего доступа к образованию и повсеместной грамотности было еще далеко, перемены, происшедшие накануне Первой мировой войны, открывали новые горизонты и идеи перед все бо́льшим количеством людей³⁴. Арабскому населению эти события пошли на пользу.

По социальному составу Палестина все еще оставалась преимущественно аграрной страной с преобладанием патриархального, иерархического уклада, каковой продолжала быть до 1948 года. В ней господствовала узкая прослойка городской элиты, состоявшая из нескольких семей, подобных моей, которые цепко держались за свои позиции и привилегии, приноравливаясь к новым условиям. Чтобы сохранить свое положение и преимущества, младшие члены этих семей стремились получить современное образование, изучали иностранные языки. Эти элиты контролировали политику Палестины, хотя рост новых профессий, ремесел и классов означал, что в 1900-х годах для продвижения и социальных лифтов появлялось все больше возможностей. В быстро растущих прибрежных городах Яффе и Хайфе перемены были заметнее, чем в более консервативных внутренних городах, таких как Иерусалим, Наблус и Хеврон, поскольку в первых наблюдалось зарождение коммерческой буржуазии и городского рабочего класса³⁵.

Одновременно развивалось и менялось самосознание значительной части населения. Поколение моего деда идентифицировало себя – и идентифицировалось другими – в понятиях семьи, религиозной принадлежности, а также города или деревни, откуда они были родом. Это поколение гордилось своим происхождением от почитаемых предков, тем, что говорит на арабском языке, языке Корана, и является продолжателем арабской культуры. Оно хранило верность правящей династии и государству османов, уходящую корнями в древние обычаи, и считало османское государство оплотом и защитником земель ранних великих мусульманских империй, земель, которые христиане считали лакомым кусочком еще во времена крестовых походов и где находились священные города Мекка, Медина и Иерусалим. Однако в XIX веке эта лояльность начала ослабевать, и по мере того, как слабел религиозный фундамент государства, росло число военных поражений и территориальных потерь Османской империи, развивался и ширился национализм.

Рост мобильности и доступность образования ускорили процесс перемен, важную роль сыграли также развитие прессы и книгопечатания: с 1908 по 1914 год в Палестине были созданы тридцать две новые газеты и периодических издания, а в 1920–1930-е годы еще больше³⁶. Появлялись новые формы самосознания, такие как национальная принадлежность, новые идеи о социальной организации, в том числе о солидарности рабочего класса и роли женщин в обществе, бросавшие вызов заскорузлым традициям. Новые формы принадлежности, будь то национальная, классовая или профессиональная группа, все еще находились в стадии формирования и включали в себя конкурирующие виды лояльности. Например, в письме Юсуфа Дия к Герцлю, написанном в 1899 году, упоминаются религиозная принадлежность, преданность османам, местная гордость Иерусалимом и ярко выраженное чувство идентификации с Палестиной.

В первое десятилетие XX века значительная часть евреев, обитавших в Палестине, все еще имела культурное сходство с городскими мусульманами и христианами и вполне комфортно с ними уживалась. В основном к ним относились ультраортодоксы и несионисты, мизрахи (восточные евреи) или сефарды (потомки евреев, изгнанных из Испании), городские жители ближневосточного или средиземноморского происхождения, которые часто говорили на арабском или турецком, пусть даже в качестве второго или третьего языка. Несмотря на заметные религиозные различия между ними и их соседями, они не были ни иностранцами, ни европейцами, ни переселенцами: они считали себя евреями, являясь частью местного общества, в котором мусульмане составляли большинство³⁷. Более того, некоторые молодые европейские евреи-ашкенази, поселившиеся в Палестине в это время, в том числе такие ярые сионисты, как Давид Бен-Гурион и Ицхак Бен-Цви (один стал премьер-министром, а второй – президентом Израиля), с самого начала стремились плотно интегрироваться в местное общество. Бен-Гурион и Бен-Цви даже приняли османское гражданство, учились в Стамбуле, изучали арабский и турецкий языки.

Характерные для современной индустриальной эпохи преобразования в развитых странах Западной Европы и Северной Америки, которые шли ускоренными темпами по сравнению с остальным миром, побудили многих сторонних наблюдателей, в том числе некоторых выдающихся ученых, ошибочно утверждать, что ближневосточные общества, включая Палестину, были застойными, не менялись или даже переживали «упадок»³⁸. Теперь на основе многих источников мы знаем, что это было отнюдь не так: растущий массив хорошо обоснованных исторических работ, опирающихся на османские, палестинские, израильские и западные источники, полностью опровергает эти ложные представления³⁹. Последние исследования, посвященные истории Палестины в период, предшествовавший 1948 году, идут гораздо дальше простой борьбы с заблуждениями и искажениями, лежащими в основе такого мышления. Что бы об этом ни думали неосведомленные сторонние наблюдатели, очевидно, что к первой половине XX века в Палестине под властью Османской империи сложилось динамичное арабское общество, переживавшее быстрые и все ускоряющиеся переходные процессы, мало чем отличавшиеся от обществ соседних ближневосточных стран⁴⁰.

Серьезные внешние потрясения способны нанести сильный удар по обществу и в особенности по его самоощущению. В начале XX века Османская империя становилась все более хрупкой и несла крупные территориальные потери на Балканах, в Ливии и других местах. Длинная серия изнурительных войн и потрясений, растянувшаяся почти на десятилетие, началась с войны в Ливии в 1911–1912 годах, за ней последовали Балканские войны 1912–1913 годов и, наконец, колоссальные сдвиги Первой мировой войны, в результате которых империя прекратила свое существование. Четыре года этой войны породили нехватку всего необходимого, нищету, голод, болезни, конфискацию тяглового скота и призыв большинства мужчин трудоспособного возраста во фронтовые части. По некоторым оценкам, в период с 1915 по 1918 год в Великой Сирии, включавшей в себя Палестину, а также нынешние Иорданию, Сирию и Ливан, только от голода (усугубленного нашествием саранчи) умерло полмиллиона человек⁴¹.

Голод и всеобщие лишения были лишь одной из причин бедственного положения населения. Большинство наблюдателей подчеркивают ужасающие потери на западном фронте, однако мало кто вспоминает, что в целом Османская империя среди всех крупных воюющих держав понесла наиболее тяжелые военные потери – более трех миллионов погибших, или 15 % от общей численности населения. Большинство этих жертв пришлось на гражданских лиц (наибольшую группу составили жертвы массовых убийств, совершенных по приказу османских властей в 1915 и 1916 годах, – армяне, ассирийцы и другие христиане)⁴². Кроме того, из 2,8 миллиона первоначально мобилизованных османских солдат на войне, по некоторым данным, погибло 750 000 человек⁴³. Арабские потери были тоже высоки, поскольку армейские подразделения, сформированные в Ираке и Великой Сирии, принимали широкое участие в кровавых побоищах на османском восточном фронте против России, в Галлиполи, на Синае, в Палестине и Ираке. Демограф Джастин Маккарти подсчитал, что после ежегодного прироста населения Палестины примерно на 1 % до 1914 года оно сократилось за время войны на 6 %⁴⁴.

Потрясения не обошли стороной даже благополучные семьи, такие как моя собственная. Когда мой отец Исмаил родился в 1915 году, четверо его взрослых братьев – Нуман, Хасан, Хусейн и Ахмад – были призваны на службу в османскую армию. Двое из них получили ранения на фронте, но всем посчастливилось выжить. Моя тетя Анбара Салам аль-Халиди вспоминала ужасающие картины голода и лишений на улицах Бейрута, где она жила в молодости⁴⁵. Хусейн аль-Халиди, мой дядя, служивший во время войны офицером медицинской службы, помнил о таких же душераздирающих сценах в Иерусалиме, где на улицах валялись тела десятков людей, умерших от голода⁴⁶. По приговору османских властей, вынесенному в военное время, в связи с обвинением в государственной измене был повешен жених моей тети Абдул-Гани аль-Урайси и многие другие арабские патриоты-националисты⁴⁷.

В 1917 году мой дед Хадж Рагиб аль-Халиди и бабушка Амира – все называли ее Ум Хасан – вместе с другими жителями района Яффа получили приказ османских властей об эвакуации. Чтобы спастись от надвигающейся угрозы войны, они покинули свой дом в Таль аль-Рише неподалеку от Яффы (много лет назад их привело туда из Иерусалима назначение моего деда на должность судьи) с четырьмя маленькими детьми, среди которых был мой отец. В течение нескольких месяцев семья жила в убежище в деревне Дайр Гассане, расположенной на холме к востоку от Яффы, у членов клана Баргути, с которыми их связывало давнее родство⁴⁸. Деревня находилась достаточно далеко от моря, вне зоны обстрелов из корабельных орудий союзников и тяжелых боев, разразившихся на побережье, когда британские войска под командованием генерала сэра Эдмунда Алленби начали наступление на север.

С весны и до поздней осени 1917 года в южных районах страны шла непрерывная череда ожесточенных сражений между британскими и османскими войсками (впоследствии на выручку последним пришли немецкие и австрийские части). Боевые действия включали в себя окопную войну, воздушные налеты, а также интенсивные обстрелы сухопутной и морской артиллерии. Англичане предприняли ряд крупных наступлений, постепенно оттеснив обороняющиеся османские войска. Зимой бои охватили север Палестины (Иерусалим, расположенный в ее центре, был взят англичанами в декабре 1917 года) и продолжались до начала 1918 года. Непосредственное воздействие войны нанесло огромный ущерб многим регионам страны. Среди них особенно пострадали город Газа и близлежащие поселки и деревни, где в результате интенсивных обстрелов с начала длительной окопной войны, а потом медленного продвижения союзников вдоль побережья Средиземного моря многие районы были полностью превращены в развалины.

Семья моего деда вернулась в свой дом в Таль аль-Рише вскоре после того, как в ноябре 1917 года Яффа пала под ударами англичан. Другая тетя, Фатима аль-Халиди Салам, в то время восьмилетняя девочка, запомнила, как ее отец приветствовал английских военных. «Вэлкам, вэлкам», – говорил он на своем, несомненно, неидеальном английском. Ум Хасан послышалось, что он говорит «я вайлкум», или по-арабски «горе вам!»; ей померещилось, что дед насмехается над чужими солдатами, тем самым подвергая семью риску⁴⁹. Приветствовал ли Хадж Рагиб аль-Халиди приход англичан или сожалел о нем, доподлинно неизвестно, однако двое его сыновей все еще сражались на другой стороне, а еще двое находились в плену, что ставило семью в щекотливое положение. Два моих дяди продолжали службу в рядах османской армии, сопротивлявшейся англичанам на севере Палестины и в Сирии, до конца 1918 года.

Они, как и тысячи других мужчин, не смогли быстро вернуться в свои дома после окончания войны. Некоторые, чтобы избежать призыва, эмигрировали в Америку, в то время как другие, в том числе писатель Ареф Шехаде (впоследствии получивший известность как Ариф аль-Ариф), содержались союзниками в лагерях для военнопленных⁵⁰. Третьи, как Наджиб Нассар, редактор откровенно антисионистской газеты «Аль-Кармиль» в Хайфе, скрывались от призыва в горах⁵¹. Кроме них были еще арабские солдаты, дезертировавшие из османской армии и перешедшие на другую сторону или служившие в войсках арабских повстанцев под руководством шерифа Хусейна, заключившего союз с Великобританией. А такие, как Иса аль-Иса, редактор газеты «Фаластин», сосланный османскими властями за строптивость и проявления арабского национализма, были вынуждены покинуть относительно космополитичные пределы Яффы и перебраться в маленькие городки в самом сердце сельской Анатолии⁵².

Эти глубокие материальные потрясения усилили эффект мучительных послевоенных политических преобразований, вынуждавших людей пересматривать давно устоявшиеся представления о своей принадлежности. К концу боевых действий жители Палестины и большей части арабского мира оказались под оккупацией европейских армий. После четырехсот лет османского владычества они столкнулись с обескураживающей перспективой чужеземного правления и стремительного краха османской власти. Местное население не знало какой-либо другой системы управления на протяжении более двадцати поколений. Именно на пике этого великого перелома, когда заканчивалась одна эпоха и начиналась другая, на мрачном фоне страданий, потерь и лишений, до палестинцев дошли отрывочные сведения о декларации Бальфура.

Судьбоносное заявление, сделанное чуть более века назад от имени британского кабинета министров 2 ноября 1917 года государственным секретарем по иностранным делам Артуром Джеймсом Бальфуром, получившее известность под названием «декларация Бальфура», состояло всего из одного предложения:

«Правительство Его Величества с одобрением рассматривает вопрос о создании в Палестине национального дома для еврейского народа и приложит все усилия для содействия достижению этой цели; при этом ясно подразумевается, что не должно производиться никаких действий, которые могли бы нарушить гражданские и религиозные права существующих нееврейских общин в Палестине или же права и политический статус, которыми пользуются евреи в любой другой стране».

Многие прозорливые палестинцы начали видеть угрозу в сионистском движении еще до Первой мировой войны, однако декларация Бальфура привнесла новый, устрашающий элемент. Используя мягкий, обманчивый язык дипломатии и двусмысленную фразу об одобрении «создания в Палестине национального дома для еврейского народа», декларация фактически обязывала Великобританию поддержать усилия Теодора Герцля по созданию еврейского государства, а также обретению суверенитета и контроля над иммиграцией на всей территории Палестины.

Примечательно, что Бальфур обошел вниманием подавляющее большинство арабского населения (составлявшее на тот момент около 94 %), лишь вскользь упомянув «существующие нееврейские общины в Палестине». К последним применили терминологию, которая отнюдь не отображала их сущности как нации или народа, – декларация не содержит слово «палестинец» или «араб». Подавляющему большинству населения были обещаны лишь «гражданские и религиозные права», но не политические или национальные. И наоборот, Бальфур признавал национальные права за «еврейским народом», который в 1917 году составлял ничтожное меньшинство – 6 % жителей страны.

Сионистское движение было колонизаторским проектом, искавшим покровителя в лице великой державы, еще до того, как получило поддержку Великобритании. Не найдя спонсора ни в лице Османской империи, ни в лице кайзеровской Германии, ни в лице других стран, преемник Теодора Герцля Хаим Вейцман и его коллеги наконец добились успеха, обратившись к британскому кабинету, возглавляемому Дэвидом Ллойд Джорджем, и заручившись поддержкой наиболее могущественной на тот момент державы. Палестинцы столкнулись с куда более грозным противником, чем когда-либо прежде: британские войска продвигались на север, оккупируя их землю, и служили они тому самому правительству, что пообещало создать «национальный дом», большинство в котором путем неограниченной иммиграции должны были составить евреи.

Намерения и цели британского правительства в этот период были в полной мере проанализированы еще в прошлом веке⁵³. В число его многочисленных мотивов входили как романтическое, религиозно обусловленное филосемитское намерение «возвратить» евреев на библейскую землю, так и антисемитский план уменьшения еврейской иммиграции в Великобританию, основанные на убежденности, что «мировое еврейство» в состоянии не допустить выхода из войны новой революционной России и, наоборот, втянуть в нее Соединенные Штаты. Помимо этого, Великобритания стремилась к контролю над Палестиной прежде всего по стратегическим геополитическим соображениям, которые возникли еще до Первой мировой войны и только укрепились в результате событий военного времени⁵⁴. Но сколь бы весомыми ни были другие мотивы, главный из них заключался в следующем: Британская империя никогда не руководствовалась альтруизмом. Спонсирование сионистского проекта, как и целый ряд других региональных обязательств военного времени, в полной мере отвечало стратегическим интересам Великобритании. Таковыми были обязательства, принятые в 1915 и 1916 годах и сулившие предоставление независимости арабам, возглавляемым шерифом Мекки Хусейном (закрепленные в переписке Хусейна и Макмагона), а также секретная сделка 1916 года с Францией – соглашение Сайкса – Пико, в котором эти державы договорились о колониальном разделе восточных арабских земель⁵⁵.

Хотя английские мотивы принятия декларации Бальфура очень важны, еще важнее понимать, что именно это начинание означало на практике для совершенно очевидных целей сионистского движения – достижения суверенитета и полного контроля над Палестиной. При щедрой поддержке Великобритании цели сионистов внезапно стали вполне достижимыми. Некоторые ведущие английские политики поддерживали сионизм, выходя далеко за рамки тщательно сформулированного текста декларации. На ужине в доме Бальфура в 1922 году три самых выдающихся государственных деятеля Великобритании – Ллойд Джордж, Бальфур и министр по делам колоний Уинстон Черчилль – заверили Вейцмана, что под термином «еврейский национальный дом» они «всегда подразумевали в конечном счете еврейское государство». Ллойд Джордж убедил лидера сионистов, что по этой причине Великобритания никогда не допустит создания в Палестине представительного правительства. Так и произошло⁵⁶.

По словам Зеэва Жаботинского, предприятие сионистов получило подкрепление в виде жизненно важной «железной стены» – английской военной мощи. Для жителей Палестины, чье будущее определила декларация, осторожные, выверенные формулировки Бальфура фактически стали приставленным к виску пистолетом, объявлением Британской империей войны против коренного населения. Большинство жителей столкнулись с перспективой оказаться в меньшинстве из-за неограниченной еврейской иммиграции в страну, которая в то время по составу населения и культуре была почти полностью арабской. Было ли это частью плана или нет, декларация положила начало полномасштабному колониальному конфликту, столетнему наступлению на палестинский народ, направленному на создание «национального дома» для избранных в ущерб палестинцам.

Реакция жителей Палестины на декларацию Бальфура последовала с опозданием и поначалу была относительно сдержанной. Сведения об английском заявлении распространились в большинстве других частей мира сразу же после его опубликования. Однако в Палестине местные газеты были закрыты с самого начала войны по причине государственной цензуры и нехватки газетной бумаги, возникшей вследствие жестокой морской блокады османских портов союзниками. После того как английские войска заняли в декабре 1917 года Иерусалим, военный режим запретил публикацию новостей о декларации⁵⁷. Кроме того, английские власти почти два года не разрешали выпуск никаких палестинских газет. Сообщения о декларации Бальфура достигали Палестины лишь постепенно, просачиваясь в устном порядке или через египетские газеты, которые приезжие привозили с собой из Каира.

Удар был нанесен по обществу, ослабленному и истощенному поздним этапом войны, когда выжившие после хаоса и вынужденных переездов люди только-только начали возвращаться в свои дома. Существуют документальные свидетельства, говорящие, что новость шокировала палестинцев. В декабре 1918 года тридцать три изгнанных палестинца (включая аль-Ису), только что прибывшие из Анатолии в Дамаск (где они имели свободный доступ к прессе), направили предварительное письмо протеста мирной конференции, созываемой в Версале, и английскому министерству иностранных дел. Составители письма подчеркивали, что «эта страна наша», и выражали резкое неприятие заявления сионистов о том, что «Палестина будет превращена в их национальный дом»⁵⁸.

Возможно, что на момент принятия декларации Бальфура, когда евреи составляли в Палестине ничтожное меньшинство, многим палестинцам такая перспектива казалась весьма отдаленной. Тем не менее некоторые дальновидные люди, среди которых был Юсуф Дия аль-Халиди, вовремя разглядели угрозу, которую представлял собой сионизм. В 1914 году Иса аль-Иса опубликовал в газете «Фаластин» прозорливую редакционную статью, говоря о «нации, которой на своей родине, Палестине, грозит растворение в наплыве сионистов <…> нации, существованию которой угрожает изгнание с родной земли»⁵⁹. Тех, кто с тревогой относился к поползновениям сионистского движения, настораживала его способность скупать крупные участки плодородной земли, с которых затем изгоняли коренных крестьян, и успехи сионизма в наращивании еврейской иммиграции.

И действительно, с 1909 по 1914 год в страну прибыло около 40 000 еврейских иммигрантов (хотя некоторые вскоре уехали обратно). Сионистское движение создало на землях, которые оно в основном скупало у землевладельцев, живущих в других местах, восемнадцать новых колоний (из пятидесяти двух созданных к 1914 году). Скупку значительно облегчили недавно происшедшая концентрация частной собственности в руках меньшего числа владельцев. Больше всего она сказалась на палестинцах, живших в аграрных общинах в районах интенсивной сионистской колонизации – на прибрежной равнине и в плодородных долинах Мардж ибн Амер и Хула на севере. Многие крестьяне в деревнях, прилегающих к новым колониям, в результате продажи земли лишились своих наделов. Некоторые из них также пострадали в вооруженных столкновениях с первыми военизированными отрядами, сформированными еврейскими переселенцами из Европы⁶⁰. Их беспокойство разделяли арабские жители Хайфы, Яффы и Иерусалима, основных центров еврейского населения как тогда, так и сейчас, с растущей тревогой наблюдавшие в предвоенные годы за потоком еврейских иммигрантов. Катастрофические последствия принятия декларации Бальфура для будущего Палестины становились все более очевидными для всех.

Первая мировая война и ее последствия не только вызвали демографические и прочие сдвиги, но и ускорили изменение национального духа палестинцев – от любви к стране и верности семье и родному краю к современной форме национализма⁶¹. В мире, где национализм набирал силу в течение многих десятилетий, великая война дала этой идее глобальный толчок. К концу войны тенденцию усугубили Вудро Вильсон в Соединенных Штатах и В. И. Ленин в Советской России. Оба отстаивали принцип национального самоопределения, хотя трактовали его по-разному и с различным прицелом.

Каковы бы ни были намерения этих двух лидеров, очевидное одобрение национальных устремлений народов всего мира антиколониальными (по крайней мере, на словах) державами возымело огромный эффект. Понятно, что Вильсон не собирался применять этот принцип к большинству народов, воспринявших его как поддержку своих надежд на национальное освобождение. Более того, он признался, что был озадачен тем, как много народностей, о большинстве из которых он никогда не слышал, откликнулись на его призыв к самоопределению⁶². Тем не менее пробудившиеся надежды, обманутые заявлениями Вильсона в поддержку национального самоопределения, большевистской революцией и безразличием союзников на Версальской мирной конференции к чаяниям колонизированных народов, привели к массовым революционным антиколониальным восстаниям в Индии, Египте, Китае, Корее, Ирландии и других местах⁶³. Распад империй Романовых, Габсбургов и османов, транснациональных династических государств, также во многом был обусловлен распространением национализма и его усилением во время и после войны.

Политическое самосознание в Палестине, безусловно, развивалось до войны в соответствии с глобальными изменениями и эволюцией османского государства. Однако этот процесс протекал относительно медленно, в рамках ограничений династической, транснациональной и признанной клириками империи. Большинство ее подданных до 1914 года имели ограниченное мышление: они настолько долго пробыли под управлением этой политической системы, что им было трудно вообразить, какой могла быть жизнь не под властью Османской империи. Вступая в послевоенный мир, страдая от коллективной травмы, жители Палестины столкнулись с радикально новой реальностью: отныне ими должна была править Великобритания, а их страну обещали отдать другим под «национальный дом». Этому замыслу противостояли надежды палестинцев на арабскую независимость и самоопределение, обещанные шерифу Хусейну англичанами в 1916 году. Полученное им обещание впоследствии неоднократно повторялось в многочисленных публичных заявлениях, в том числе в англо-французской декларации 1918 года, а затем было закреплено в Уставе новой Лиги Наций в 1919 году.

Одним из важнейших источников информации о восприятии палестинцами самих себя и понимании ими событий, происходивших в период между войнами, является палестинская пресса. Две газеты, детище Исы аль-Исы «Фаластин» в Яффе, и «Аль-Кармиль», издававшаяся в Хайфе Наджибом Нассаром, были бастионами местного патриотизма и критики сионистско-британского сговора и его угрозы для преобладающего арабского населения Палестины. Эти газеты находились среди наиболее влиятельных маяков палестинского самосознания. Другие издания повторяли и развивали те же темы, фокусируясь на растущей, в основном закрытой для других еврейской экономике и учреждениях, созданных в рамках сионистского проекта государственного строительства и поддерживаемых британскими властями.

Посетив в 1929 году торжественное открытие новой железнодорожной линии, соединившей Тель-Авив с еврейскими поселениями и арабскими деревнями на юге, Иса аль-Иса опубликовал в газете «Фаластин» зловещую редакционную статью. По всему маршруту, говорилось в ней, еврейские поселенцы пользуются присутствием британских чиновников, предъявляя все новые и новые требования, в то время как палестинцев нигде не видно. «Среди множества шляп я увидел только один тарбуш», – писал он. Посыл был ясен: «ватаниин», или «народ страны», был плохо организован, в то время как «аль-каум», «эта нация», использовала любую предоставленную ей возможность. Заголовок редакционной статьи в концентрированной форме выразил серьезность предупреждения аль-Исы: «Чужаки на нашей земле: мы дремлем, а они не спят»⁶⁴. Еще одним таким источником является растущее число опубликованных мемуаров палестинцев. Большинство из них написаны на арабском языке и отражают проблемы авторов из высшего и среднего класса⁶⁵. Обнаружить, что думали менее обеспеченные слои палестинского общества, намного сложнее. Устная история первых десятилетий британского правления практически отсутствует⁶⁶.

Хотя вышеупомянутые источники дают представление об эволюции самосознания палестинцев, которые все чаще использовали названия «Палестина» и «палестинцы», поворотные моменты этого процесса не так легко определить. Кое-что можно почерпнуть из биографии моего деда. Хадж Рагиб, получивший традиционное теологическое образование, служивший религиозным чиновником и кади, был близким другом Исы аль-Исы (который, кстати, был дедом моей жены Моны) и писал для «Фаластин» статьи на такие темы, как образование, библиотечное дело и культура⁶⁷. Предания семейств Халиди и аль-Иса дают представление о частых контактах между ними – один был мусульманином, другой принадлежал к греческой православной церкви. Их встречи преимущественно происходили в саду дома моего деда в Таль аль-Рише на окраине Яффы. Согласно одной истории двум мужчинам приходилось терпеть бесконечные визиты одного местного въедливого, консервативного шейха и лишь после его ухода возвращаться к более приятному времяпрепровождению – выпивке за закрытыми дверями⁶⁸. Хадж Рагиб, будучи религиозным деятелем, входил в круг наиболее известных светски настроенных лиц, чье самосознание было связано с самоопределением Палестины.

История, открывающаяся даже при беглом изучении прессы, воспоминаний и тому подобных источников, созданных палестинцами, идет вразрез с популярной мифологией конфликта, основанной на идее отсутствия или недостатка у них коллективного сознания. Палестинское самосознание и национализм слишком часто считаются не более чем относительно новыми проявлениями необоснованного (если не сказать фанатичного) сопротивления еврейскому национальному самоопределению. Однако палестинское самосознание, как и сионизм, возникло как реакция на многие раздражители, причем почти в то же время, что и современный политический сионизм. Угроза сионизма была лишь одним из таких раздражителей, подобно тому, как антисемитизм был лишь одним из факторов, подпитывающих сионизм. Публикации таких газет, как «Фаластин» и «Аль-Кармиль», показывают, что палестинское самосознание включало в себя любовь к родине, желание улучшить общество, приверженность религии и противостояние европейскому господству. После войны центральное положение Палестины как очага самосознания усилилось благодаря широко распространенному разочарованию из-за блокирования арабских устремлений в Сирии и других странах, когда на Ближнем Востоке начала крепнуть удушающая деспотия европейских колониальных держав. Таким образом, самосознание палестинцев сопоставимо с самосознанием жителей других арабских национальных государств, возникшим примерно в то же время на территории Сирии, Ливана и Ирака.

Все соседние арабские народы сформировали современное национальное самосознание, очень схожее с палестинским, и сделали это не под давлением сионистов-колонизаторов. Как и сионизм, палестинское самосознание и самосознание других арабских наций было современным и новым, а не вечным и неизменным явлением, то есть продуктом обстоятельств конца XIX и начала XX века. Отказ в подлинной, независимой палестинской идентичности созвучен колонизаторским взглядам Герцля на мнимые выгоды сионизма для коренного населения и является важнейшим элементом закрепленных в декларации Бальфура и последующих документах подавления национальных прав и отрицания существования палестинцев как народа.

После войны палестинцы начали при первой же возможности создавать политическую оппозицию британскому правлению и давлению сионистского движения, игравшего роль привилегированного контрагента англичан. Палестинцы обращались с петициями к Великобритании, Парижской мирной конференции и недавно созданной Лиге Наций. Самым заметным мероприятием стала серия из семи конгрессов палестинских арабов, спланированных сетью мусульманско-христианских обществ, которые проводились с 1919 по 1928 год. На этих конгрессах был выдвинут ряд последовательных требований: независимость арабской Палестины, отказ от декларации Бальфура, поддержка правления большинства и прекращение неограниченной еврейской иммиграции и скупки евреями земельных участков. Конгрессы учредили арабский исполнительный орган, который неоднократно встречался с британскими чиновниками в Иерусалиме и Лондоне, правда, без каких-либо результатов. Это был диалог глухих. Англичане отказывались признавать представительную власть конгрессов или их лидеров и в качестве предварительного условия начала обсуждения настаивали на принятии арабами декларации Бальфура и условий мандата, учрежденного на ее основе, что противоречило всем главным требованиям арабов. Палестинское руководство более полутора десятилетий продолжало эти бесплодные попытки чего-то добиться законным путем.

В противоположность инициативам элит недовольство населения поддержкой англичанами сионистских устремлений выливалось в демонстрации, забастовки и беспорядки. Крупные вспышки насилия происходили в 1920, 1921 и 1929 годах, причем каждая из них была интенсивнее предыдущей. В каждом случае волнения возникали спонтанно – их нередко провоцировали действия сионистских группировок. Англичане одинаково жестко подавляли и мирные протесты, и вспышки насилия, но недовольство арабского населения только нарастало. К началу 1930-х годов более молодые и образованные представители нижнего и среднего классов, которым надоела примиренческая позиция элиты, начали выступать с более радикальными инициативами и организовывать более воинственные группы. В их число входила сеть активистов, созданная в северных районах страны странствующим проповедником сирийского происхождения из Хайфы, шейхом Изз ад-Дин аль-Кассамом, которая тайно готовила вооруженное восстание, а также партия «Истикляль» (независимость), название которой отражало ее главную цель.

Все эти усилия начали предприниматься еще при жестком британском военном режиме, просуществовавшем до 1920 года (поскольку англичане ввели запрет на политическую деятельность для палестинцев, один из конгрессов проводился в Дамаске), и продолжались в период правления верховных комиссаров Великобритании в подмандатной Палестине. Первым из комиссаров был назначен сэр Герберт Сэмюэль, убежденный сионист, бывший член кабинета министров. Действуя от имени английского правительства, он заложил основу для многих последующих событий и умело способствовал достижению целей сионистов, в то же время срывая достижение палестинцами их целей.

Хорошо информированные палестинские активисты знали, какую именно пропаганду вели на иврите сионисты для своих сторонников за рубежом и в Палестине: неограниченная иммиграция должна была привести к созданию еврейского большинства, а оно, в свою очередь, позволило бы захватить всю страну. Действия и высказывания сионистских лидеров можно проследить по обширным материалам, которые публиковались в арабской прессе еще задолго до войны⁶⁹. Хотя Хаим Вейцман, например, советовал группе видных арабов на званом обеде в Иерусалиме в марте 1918 года «остерегаться вероломных инсинуаций, будто сионисты стремятся к политической власти»⁷⁰, большинство понимало, что такие утверждения – элемент стратегии сионистов, призванный скрыть их истинные цели. Сами лидеры сионистского движения тоже понимали, что «ни при каких обстоятельствах нельзя говорить, будто сионистская программа требует изгнания арабов, поскольку это приведет к тому, что евреи утратят симпатии всего мира», однако палестинская интеллигенция не поддавалась на такие уловки⁷¹.

В то время как читатели газет, представители элиты, а также жители деревень и городов, непосредственно контактировавшие с еврейскими поселенцами, осознавали угрозу, тревога была далеко не всеобщей. Столь же неравномерно происходила эволюция самоощущения палестинцев. Хотя большинство людей желали независимости Палестины, некоторые питали надежду, что независимость может быть обеспечена в составе более крупного арабского государства. Газета, которую в 1919 году недолго издавали в Иерусалиме Ариф аль-Ариф и еще один политический деятель, Мухаммад Хасан аль-Будайри, закрепила это стремление в своем названии «Сурийя аль-Джанубийя», что означает «Южная Сирия» (газету быстро прикрыли англичане). В 1918 году в Дамаске было создано правительство во главе с эмиром Фейсалом, сыном шерифа Хусейна, и многие палестинцы надеялись, что их страна станет южной частью зарождающегося государства. Однако Франция на основании соглашения Сайкса – Пико потребовала Сирию себе, и в июле 1920 года французские войска оккупировали страну, ликвидировав новорожденное арабское государство⁷². Арабские страны, находившиеся под мандатами или другими формами прямого или косвенного европейского правления, были озабочены своими собственными проблемами, поэтому все больше палестинцев понимали, что им не на кого рассчитывать, кроме самих себя. Панарабизм, ощущение принадлежности к большому арабскому миру, никогда не терял силу, однако палестинское самосознание постепенно укреплялось именно из-за ангажированного отношения Великобритании к бурно развивающемуся сионистскому проекту.

На охваченном постоянной нестабильностью регионе сказывались изменения и в других частях Ближнего Востока. После ожесточенных столкновений с оккупационными войсками союзников в Анатолии на обломках Османской империи сложилось ядро будущей Турецкой республики. В то же время Великобритания не смогла навязать Ирану односторонний договор и в 1921 году вывела оттуда свои оккупационные войска. Франция, разгромив государство эмира Фейсала, утвердилась в Сирии и Ливане. Восстание египтян против британского владычества в 1919 году было с большим трудом подавлено колониальной державой, в итоге вынужденной предоставить Египту в 1922 году формальную независимость. Нечто подобное произошло и в Ираке, где широкомасштабное вооруженное восстание в 1920 году вынудило англичан предоставить самоуправление арабской монархии во главе со все тем же эмиром Фейсалом, но на этот раз взявшем себе титул короля. В течение чуть более десяти лет после окончания Первой мировой войны турки, иранцы, сирийцы, египтяне и иракцы добились определенной степени независимости, пусть даже нередко скованной существенными ограничениями. В Палестине англичане действовали по другому сценарию.

В 1922 году новая Лига Наций издала Палестинский мандат, который официально закрепил управление страной за Великобританией. Мандат преподнес щедрый подарок сионистскому движению, не только дословно вобрав в себя текст декларации Бальфура, но и существенно усилив декларационные обязательства. Документ начинается со ссылки на статью 22 Устава Лиги Наций, гласящей, что «некоторые области <…> достигли такой степени развития, что их существование в качестве независимых наций может быть временно признано». Далее в документе содержится международное обязательство соблюдать положения декларации Бальфура. Из этого ясно следует, что только один народ Палестины признавался как имеющий национальные права – еврейский. Это отличало Палестину от всех других подмандатных территорий Ближнего Востока, где статья 22 Устава распространялась на все население, что в итоге означало признание в той или иной форме независимости этих стран.

В третьем параграфе преамбулы мандата еврейский народ и только еврейский народ назван имеющим историческую связь с Палестиной. По мнению составителей документа, вся застроенная за две тысячи лет территория страны с ее деревнями, храмами, замками, мечетями, церквями и памятниками, связанная с османским и мамлюкским периодами, правлением династии Айюбидов, походами крестоносцев, Аббасидским и Омейядским халифатами, Византией и более ранними периодами, вообще не принадлежала никакому народу или принадлежала неким неназванным религиозным группам. Люди там, безусловно, жили, но у них якобы не было ни истории, ни коллективного бытия, а потому их можно было не принимать в расчет. Корни того, что израильский социолог Барух Киммерлинг назвал «политическим геноцидом» палестинского народа, в полной мере проявили себя в преамбуле мандата. Самый верный способ ликвидировать право народа на свою землю – это отрицание его исторической связи с ней.

В последующих двадцати восьми статьях мандата нет ни единого упоминания о палестинцах как о народе, обладающем национальными или политическими правами. Более того, как и в декларации Бальфура, в мандате даже не встречаются такие слова, как «араб» и «палестинец». Единственные меры защиты, предусмотренные для подавляющего большинства населения Палестины, касались личных и религиозных прав и сохранения неизменного статуса священных мест. С другой стороны, мандат предоставил ключевые инструменты для создания и расширения национального дома еврейского народа, который, по словам его авторов, сионистское движение вовсе не создавало заново, а «восстанавливало».

Семь из двадцати восьми статей мандата посвящены привилегиям и льготам, предоставляемым сионистскому движению для реализации политики национального дома (остальные статьи касаются административных и дипломатических вопросов, а самая длинная посвящена вопросу о древностях). Сионистское движение, которое в Палестине олицетворяло Еврейское агентство, было недвусмысленно назначено официальным представителем еврейского населения страны, хотя до массовой иммиграции убежденных европейских сионистов еврейская община состояла в основном из религиозных евреев, или евреев-мизрахи, в большинстве своем не являвшихся сионистами и даже выступавших против сионизма. Разумеется, для безымянного арабского большинства аналогичного официального представителя назначено не было.

Статья 2 мандата предусматривала создание институтов самоуправления. Однако из контекста ясно, что это относилось только к ишуву, еврейскому населению Палестины, в то время как палестинскому большинству было напрочь отказано в доступе к таким институтам. (Любые последующие уступки в вопросах представительства, такие как британское предложение о создании Арабского агентства, были обусловлены равным представительством крошечного меньшинства и крупного большинства, а также согласием палестинцев с условиями мандата, которые явно сводили их существование к нулю. И это был лишь первый капкан, в который попали палестинцы.) Представительные институты для всей страны, избираемые на демократической основе и наделенные реальной властью, никогда не стояли на повестке дня (как и обещал Ллойд Джордж в частной беседе с Вейцманом), поскольку палестинское большинство, естественно, проголосовало бы за отмену привилегий сионистскому движению в своей стране.

Одним из ключевых положений мандата была статья 4, наделявшая Еврейское агентство почти государственным статусом «публичного органа» с широкими полномочиями в экономической и социальной сферах и возможностью «помогать и участвовать в деле развития страны».

Помимо того, что Еврейское агентство становилось партнером мандатной администрации, это положение позволило ему получить международный дипломатический статус и тем самым официально представлять интересы сионистов в Лиге Наций и других организациях. Такое представительство обычно считалось атрибутом государственного суверенитета, и сионистское движение в полной мере воспользовалось им, чтобы укрепить свой международный авторитет и действовать в качестве квазигосударства. Несмотря на неоднократные требования, палестинскому большинству за все тридцать лет действия мандата не было предоставлено ни одного из подобных полномочий.

Статья 6 предписывала мандатной администрации содействовать еврейской иммиграции и поощрять «сплошное поселение евреев на земле». Как показала последующая столетняя борьба между сионизмом и палестинцами, это было важнейшее положение с точки зрения демографии и землевладения. Оно заложило основу для значительного роста еврейского населения и приобретения земель в стратегически важных точках, которые позволяли контролировать территориальный «хребет» страны вдоль побережья, в Восточной Галилее и в соединяющей их плодородной долине Мардж ибн Амер.

Статья 7 предусматривала введение закона о гражданстве, облегчающего получение евреями палестинского гражданства. Этот же закон использовался для отказа в гражданстве палестинцам, эмигрировавшим в Америку в период Османской империи и желающим вернуться на родину⁷³. Таким образом, еврейские иммигранты, независимо от их происхождения, могли получить палестинское гражданство, в то время как коренным арабам-палестинцам, оказавшимся на момент прихода англичан за границей, было в нем отказано. Наконец, другие статьи разрешали Еврейскому агентству производить общественные работы и брать на себя управление ими, позволяли каждой общине содержать школы с обучением на своем языке, что означало контроль Еврейского агентства над большей частью школьной системы ишува, и объявляли иврит одним из официальных языков страны.

Мандат, по сути, открывал путь для создания сионистской администрации, параллельной британской мандатной администрации, с целью оказания последней поддержки и содействия. Этот параллельный орган был призван осуществлять многие функции суверенного государства, включая демократическое представительство и контроль над образованием, здравоохранением, общественными работами и международной дипломатией, но только для одной части населения. Чтобы пользоваться всеми атрибутами государственного суверенитета, этому образованию не хватало лишь собственных вооруженных сил. Со временем появятся и они.

Чтобы в полной мере оценить особую разрушительную силу мандата для палестинцев, стоит вернуться к статье 22 Устава Лиги Наций и ознакомиться с конфиденциальным меморандумом, составленным лордом Бальфуром в сентябре 1919 года. Что касалось территорий, ранее входивших в состав Османской империи, статья 22 (временно) признавала их «существование в качестве независимых наций». Предыстория этой статьи применительно к Ближнему Востоку связана с неоднократными британскими посулами независимости всем арабам, населявшим османские владения во время Первой мировой войны, в обмен на их поддержку в борьбе с османами, а также с правом на самоопределение, провозглашенным Вудро Вильсоном. Все другие подмандатные территории на Ближнем Востоке действительно в итоге получили независимость (хотя обе державы-мандатории, Великобритания и Франция, исказили правила, чтобы как можно дольше сохранять максимальный контроль).

И только палестинцы были лишены этих преимуществ, несмотря на то что еврейское население Палестины получило уникальные выгоды от статьи 22 Устава в виде представительных институтов и подвижек на пути к самоуправлению. На протяжении десятилетий британские чиновники неискренне, но настойчиво утверждали, будто обещания независимости, выданные арабам во время войны, к Палестине не относятся. Однако когда соответствующие выдержки из переписки Хусейна и Макмагона были впервые обнародованы в 1938 году, британское правительство было вынуждено признать, что формулировки были по меньшей мере двусмысленными⁷⁴.

Как мы уже видели, одним из чиновников, принимавших самое активное участие в лишении палестинцев их прав, был министр иностранных дел Великобритании лорд Артур Бальфур. Мнительный, искушенный в светских делах патриций, бывший премьер-министр и племянник многолетнего премьер-министра тори лорда Солсбери, он в течение пяти лет занимал пост главного секретаря по делам Ирландии, старейшей колонии Британской империи, где его люто ненавидели и прозвали Кровавым Бальфуром⁷⁵. По иронии судьбы, именно его правительство стало автором Закона об иностранцах 1905 года, призванного в первую очередь не впускать в Великобританию обездоленных евреев, бежавших от погромов из царской России. Будучи убежденным циником, он все же придерживался определенных убеждений, одним из которых была полезность предпринимаемых действий для британской империи и моральная правота сионизма, дела, к которому его привлек Хаим Вейцман. Несмотря на эти убеждения, Бальфур четко представлял себе последствия политики своего кабинета, в то время как другие предпочитали делать вид, что их не существует.

В конфиденциальном меморандуме, составленном в сентябре 1919 года (не получившем широкой огласки до его публикации спустя три десятилетия в сборнике документов о межвоенном периоде⁷⁶), Бальфур представил кабинету министров собственноручный анализ затруднений, которые Великобритания создала для себя на Ближнем Востоке своими противоречивыми обещаниями. Бальфур резко высказался о многочисленных непоследовательных обязательствах союзников, в том числе о тех, которые содержались в соглашении Хусейна – Макмагона, соглашении Сайкса – Пико и Уставе Лиги Наций. Обобщив нелогичность британской политики в Сирии и Месопотамии, он открытым текстом дал оценку ситуации в Палестине: «Между буквой Устава и политикой союзников в случае с „независимой нацией“ Палестиной существует еще более вопиющее противоречие, чем в случае с „независимой нацией“ Сирией. Ибо в Палестине мы даже не предлагаем предпринимать какое-либо изучение пожеланий нынешних жителей страны. <…> Четыре великие державы привержены сионизму. А сионизм, прав он или не прав, хорош или плох, коренится в вековых традициях, в современных потребностях, в будущих надеждах, имеющих гораздо более глубокое значение, чем желания и предрассудки 700 000 арабов, населяющих сегодня эту древнюю землю.

На мой взгляд, это правильно. Я никогда не мог понять, как это можно увязать с декларацией, Уставом или инструкциями комиссии по расследованию.

Я не думаю, что сионизм повредит арабам, однако они никогда не выступят в его поддержку. Каким бы ни было будущее Палестины, сегодня она не является „независимой нацией“ и не находится на пути к тому, чтобы ею стать. С каким почтением ни относиться к мнению тех, кто там проживает, державы при выборе мандатория, насколько я понимаю, не предлагают с ними советоваться. Короче говоря, в том, что касается Палестины, державы не сделали ни одного фактического заявления, которое не было бы явно ошибочным, и не приняли ни одной политической декларации, которую, по крайней мере ее букву, они не собирались бы всегда нарушать».

В этом предельно откровенном обзоре Бальфур противопоставил высокодуховные «вековые традиции», «современные потребности» и «будущие надежды», воплощенные в сионизме, простым «желаниям и предрассудкам» арабов в Палестине, «населяющих сейчас эту древнюю землю», подразумевая, что этого населения в будущем может и не быть. Вторя Герцлю, Бальфур беззаботно утверждал, что сионизм не причинит арабам вреда, но при этом не стеснялся признавать недобросовестность и обман, свойственные политике Великобритании и ее союзников в отношении Палестины. Последнее для него, однако, не имело значения. Остаток меморандума содержит непритязательный набор предложений о путях преодоления препятствий, порожденных этим клубком лицемерия и противоречивых обязательств. Бальфура волновали только два пункта – забота о британских имперских интересах и необходимость содействия устремлениям сионистского движения. Его побуждения были схожи с мотивами большинства других высокопоставленных английских чиновников, участвовавших в разработке политики в отношении Палестины, хотя ни один из них не высказывался насчет последствий своих действий с такой же откровенностью.

Чем обернулись для арабов Палестины в межвоенные годы эти противоречивые обещания Великобритании и союзников, а также мандатная система, подогнанная под нужды сионистского проекта? Англичане относились к палестинцам с тем же высокомерным пренебрежением, какое проявляли к другим подконтрольным народам от Гонконга до Ямайки. Английские чиновники захватили все высшие должности в мандатной администрации и не допускали к ним имеющих соответствующую квалификацию арабов⁷⁷. Они подвергали цензуре газеты, запрещали не устраивающую их политическую деятельность и руководили администрацией настолько прижимисто, насколько это позволяли их обязанности. Как и в Египте или Индии, они мало что делали для развития системы образования, поскольку колониальная традиционная мудрость гласила: лишнее образование побуждает «туземцев» забывать свое место. Рассказы из первых рук об этом периоде изобилуют примерами расистского отношения колониальных чиновников к тем, кого они считали ниже себя, даже если имели дело с опытными профессионалами, в совершенстве владеющими английским языком.

Опыт Палестины отличался от опыта большинства других колонизированных народов той эпохи тем, что мандат вызвал приток переселенцев из-за рубежа, прибывавших с целью захвата страны. В решающий период с 1917 по 1939 год еврейская иммиграция и «сплошное поселение евреев на земле», предписанные мандатом, продолжались высокими темпами. Колонии, созданные сионистским движением на побережье Палестины и в других плодородных и стратегически важных регионах, обеспечивали контроль над территориальным плацдармом для постепенного покорения (и в итоге захвата) всей территории страны, как только демографическое, экономическое и военное соотношение сил достаточно склонится в пользу ишува⁷⁸. За короткое время доля евреев в общей численности населения выросла в три раза – с минимума размером 6 % в конце Первой мировой войны до примерно 18 % в 1926 году.

Однако, несмотря на удивительную способность сионистского движения изыскивать и инвестировать капитал в Палестину (в 1920-е годы финансовые вливания в еврейскую экономику, которая все более отделялась от арабской, превышали чистый внутренний продукт страны на 41,5 %⁷⁹ – невероятный факт), в период с 1926 по 1932 год доля еврейского населения страны перестала расти, остановившись на уровне 17–18,5 %⁸⁰. Некоторые из этих лет совпали с мировой депрессией, когда число евреев, покидавших Палестину, росло быстрее, чем число новоприбывших, а приток капитала заметно сократился. В тот момент казалось, что сионистский проект никогда не достигнет критической демографической массы, которая, по словам Вейцмана, сделала бы Палестину «настолько же еврейской страной, насколько Англия является английской»⁸¹.

Положение резко изменилось в 1933 году с приходом к власти в Германии нацистов, которые сразу же начали преследовать и вытеснять давно существующую, зажиточную еврейскую общину. Поскольку в США, Великобритании и других странах действовали дискриминационные иммиграционные законы, многим немецким евреям некуда было податься, кроме как в Палестину. Приход Гитлера к власти оказался одним из самых важных событий в современной истории Палестины и сионизма. Толко в 1935 году в Палестину прибыло более 60 000 еврейских иммигрантов, что превысило численность всего еврейского населения страны по данным за 1917 год. Большинство беженцев, в основном из Германии, а также из соседних стран, где нарастали антисемитские гонения, были квалифицированными и образованными людьми. Немецким евреям благодаря трансферному соглашению, заключенному между нацистским правительством и сионистским движением в обмен на отмену еврейского бойкота Германии, было разрешено вывезти имущество на общую сумму 100 миллионов долларов⁸².

В 1930-е годы еврейская экономика Палестины впервые обогнала арабскую, а еврейское население к 1939 году составило более 30 % от общего числа жителей. В свете быстрого экономического роста и стремительных перемен состава населения, происшедших всего за семь лет, а также значительного расширения боевых возможностей сионистского движения его лидерам стало ясно, что демографический, экономический, территориальный и военный потенциал, необходимый для достижения господства над всей страной или ее большей частью, скоро будет достигнут. Как выразился в то время Бен-Гурион, «иммиграция на уровне 60 000 человек в год означает создание еврейского государства во всей Палестине»⁸³. Многие палестинцы пришли к такому же выводу.

К этому моменту палестинцы отчетливо видели, что неумолимо превращаются в чужаков на своей собственной земле, о чем тревожно предостерегал Иса аль-Иса в 1929 году. В течение первых двадцати лет британской оккупации растущее сопротивление палестинцев укреплению сионистского господства находило свое выражение в периодических вспышках насилия, происходивших несмотря на обещания палестинского руководства англичанам держать своих подопечных в узде. В сельской местности спорадические нападения, часто называемые англичанами и сионистами «бандитскими», были вызваны народным гневом по поводу скупки сионистами земельных участков, что нередко заканчивалось изгнанием крестьян с земли, которую они считали своей и которая служила для них источником средств к существованию. Городские демонстрации против британского правления и экспансии сионистского квазигосударства в начале 1930-х годов тоже становились все более многочисленными и воинственными.

Пытаясь удержать контроль над событиями, знатные представители элиты организовали панисламскую конференцию, в то же время отправив в Лондон несколько делегаций и координируя различные формы протеста. Эти лидеры, не желая вступать в слишком открытую конфронтацию с англичанами, сопротивлялись призывам к полному бойкоту британских властей и налоговой забастовке. Они так и не смогли понять, что их робкий, дипломатичный подход не мог убедить британское правительство отказаться от приверженности сионизму или согласиться с требованиями палестинцев.

Как следствие, потуги элиты не остановили продвижение сионистского проекта и ничем не помогли делу палестинцев. Тем не менее в ответ на растущее недовольство и особенно вспышки насилия и беспорядки английский кабинет министров в разном составе был вынужден несколько раз пересматривать свою политику в отношении Палестины. Как следствие, было создано множество комиссий по расследованию и белых книг. К ним относятся комиссия Хейворда 1920 года, «Белая книга» Черчилля 1922 года, комиссия Шоу 1929 года, доклад Хоупа – Симпсона 1930 года, «Белая книга» Пассфилда 1930 года, комиссия Пиля 1937 года и комиссия Вудхеда 1938 года. Однако эти политические документы рекомендовали лишь ограниченные меры по умиротворению палестинцев (причем большинство из них под давлением сионистов были отменены английским правительством) либо предлагали действия, еще больше усугублявшие острое ощущение несправедливости. В итоге в 1936 году в Палестине произошел беспрецедентный по масштабам взрыв насилия.

Разочарование палестинского населения безрезультатностью попыток своего руководства повлиять на упрямых британских чиновников на протяжении пятнадцати лет с помощью конгрессов, демонстраций и бесполезных встреч в конце концов привело к массовому восстанию снизу. Его первым актом стала полугодовая генеральная забастовка, одна из самых продолжительных в колониальной истории, начатая одновременно по всей стране группой молодых городских боевиков, выходцев из среднего класса (многие из них были членами партии «Истикляль»). В итоге забастовка переросла в Великое восстание 1936–1939 годов, ставшее важнейшим событием межвоенного периода в Палестине.

За два десятилетия после 1917 года палестинцы не смогли создать комплексную структуру своего национального движения, подобную египетской партии Вафд, Индийскому национальному конгрессу или Шинн Фейн в Ирландии. Им также не удалось создать прочный национальный фронт, как это сделали некоторые другие народы, боровшиеся с колониализмом. Их усилия осложнял иерархический, консервативный и разобщенный характер палестинского общества и политических сил, характерный для многих стран региона, и еще больше подрывала изощренная политика по принципу «разделяй и властвуй», проводимая мандатными властями при содействии Еврейского агентства. Можно предположить, что эта колониальная стратегия достигла в Палестине пика совершенства после вековой обкатки в Ирландии, Индии и Египте.

Британская политика, направленная на разобщение палестинцев, включала в себя кооптацию частей местной элиты, натравливание членов одной семьи, например Хусейни, друг на друга и создание на пустом месте «традиционных институтов», обслуживавших их цели. Примерами таких английских изобретений могут служить должность великого муфтия всей Палестины (в Иерусалиме, но не во всей Палестине, было четыре муфтия – по одному от ханафитского, шафиитского, маликитского и ханбалитского мазхабов) или Верховный мусульманский совет для управления делами мусульманской общины. Англичане назначили хаджи Амина аль-Хусейни великим муфтием и главой совета после того, как он пообещал сэру Герберту Сэмюэлу во время своеобразного «собеседования о приеме на работу», что будет поддерживать порядок (что он и делал на протяжении почти пятнадцати лет)⁸⁴. Его назначение преследовало две цели. Первая заключалась в том, чтобы создать структуру руководства, альтернативную националистической арабской исполнительной власти палестинских конгрессов, которую возглавлял двоюродный брат муфтия Муса Казим Паша аль-Хусейни, и тем самым спровоцировать трения между этими двумя людьми. Другой задачей было навязывание идеи о том, что, в отличие от еврейского народа с его национальными особенностями, арабское население Палестины не имеет национального характера и состоит только из религиозных общин. Эти меры должны были отвлечь палестинцев от требований учреждения демократических, общенациональных представительных институтов, расколоть национальное движение и предотвратить создание единой национальной альтернативы мандату и его сионистским пособникам⁸⁵.

Хотя тактика «разделяй и властвуй» была довольно успешной до середины 1930-х годов, полугодовая генеральная забастовка 1936 года стала спонтанным народным взрывом снизу, одинаково заставшим врасплох англичан, сионистов и элиту палестинского руководства и вынудившим последних забыть об усобицах, по крайней мере формально. В результате был создан Верховный арабский комитет, призванный возглавить и представлять все арабское большинство, хотя англичане так его и не признали. Комитет состоял исключительно из мужчин, все они были состоятельными членами палестинской элиты – служащими, землевладельцами и торговцами. ВАК попытался стать во главе генеральной забастовки, но, к сожалению, самым значительным его достижением стало ее прекращение осенью 1936 года по просьбе нескольких арабских правителей, которые, по сути, действовали по указке своих покровителей – англичан. Комитет пообещал палестинским лидерам, что англичане пойдут навстречу их требованиям.

Неутешительный результат этого вмешательства стал ясен в июле 1937 года, когда королевская комиссия под руководством лорда Пиля, которой было поручено расследовать беспорядки в Палестине, предложила разделить страну и создать на 17 % ее территории небольшое еврейское государство, из которого должны были быть изгнаны более 200 000 арабов (изгнание было названо «переселением»). Согласно этой схеме, остальная часть страны должна была остаться под британским управлением или быть передана британскому вассалу, амиру Абдулле из Трансиордании, что, с точки зрения палестинцев, означало практически одно и то же. С палестинцами вновь обошлись так, как будто они не существовали как нация и не имели коллективных прав.

Удовлетворение комиссией Пиля главного пожелания сионистов – создать свое государство и выдворить палестинцев хотя бы с части территории Палестины – в сочетании с отказом в горячем стремлении палестинцев к самоопределению подтолкнуло последних к гораздо более воинственным действиям. Вооруженное восстание, вспыхнувшее в октябре 1937 года, охватило всю страну. Его удалось взять под контроль лишь через два года путем массированного применения силы, как раз к тому времени, когда английские боевые части (к тому времени в Палестине находились уже 100 000 британских военнослужащих – по одному на каждого четвертого взрослого палестинца) были переброшены на Ближний Восток для участия во Второй мировой войне. Восстание достигло значительных временных успехов, но в конечном счете привело к пагубным для палестинцев последствиям.

Из всех услуг, оказанных Великобританией сионистскому движению до 1939 года, самым ценным, пожалуй, было вооруженное подавление палестинского сопротивления, принявшего форму восстания. Кровавая война против большинства населения страны, в результате которой от 14 до 17 % взрослого мужского арабского населения были убиты, ранены, брошены в тюрьмы или изгнаны⁸⁶, стала наиболее яркой иллюстрацией откровенного высказывания Жаботинского о том, что успех сионистского проекта зависит от применения силы. Чтобы подавить восстание, Британская империя ввела в страну две дополнительные дивизии сухопутных войск, эскадрильи бомбардировщиков и весь инструментарий репрессий, отточенный за многие десятилетия колониальных войн⁸⁷.

Практикуемые при этом изощренность и жестокость не ограничивались рамками скоропалительных казней. В 1937 году за хранение одной-единственной пули был приговорен к смерти лидер повстанцев шейх Фархан аль-Саади, старик, достигший возраста восьмидесяти одного года. Согласно действовавшему в то время военному положению, одной пули было достаточно для вынесения смертного приговора, особенно если речь шла о таком опытном повстанце, как аль-Саади⁸⁸. Военные трибуналы на упрощенных судебных заседаниях вынесли более сотни смертных приговоров. Многие палестинцы были казнены британскими войсками вообще без суда и следствия⁸⁹. Разъяренные тем, что повстанцы устраивали засады на их конвои и взрывали поезда, англичане, чтобы предотвратить нападения, стали привязывать палестинских заключенных к передней части бронемашин и локомотивов. Эту тактику они впервые применили в тщетных попытках подавить сопротивление во время ирландской войны за независимость в 1919–1921 годах⁹⁰. Снос домов заключенных или казненных повстанцев, а также подозреваемых или их родственников был обычным делом и являлся еще одним видом репрессий, позаимствованным из английской программы борьбы с повстанцами в Ирландии⁹¹. Двумя другими имперскими практиками, широко использовавшимися при подавлении палестинцев, были содержание тысяч людей под стражей без суда и следствия и высылка непокорных лидеров.

Кульминацией бурной реакции на рекомендации комиссии Пиля о разделе страны стало убийство британского окружного комиссара по Галилее капитана Льюиса Эндрюса в октябре 1937 года. В ответ на этот прямой вызов британскому владычеству мандатные власти депортировали практически все руководство палестинских националистов, включая моего дядю, мэра Иерусалима, доктора Хусейна аль-Халиди. Вместе с четырьмя другими задержанными (он и еще двое были членами ВАК) его отправили на Сейшельские острова, оторванное от всего мира место в Индийском океане, которое Британская империя часто использовала для ссылки выступавших против них националистов⁹². В течение шестнадцати месяцев эти люди содержались в тщательно охраняемом поселении без права приема посетителей и переписки. Среди товарищей по заключению на Сейшельских островах были политические лидеры из йеменского Адена и Занзибара. Других палестинских лидеров ссылали в Кению или Южную Африку, а некоторым, включая муфтия, удалось бежать и перебраться в Ливан. Многие другие были заключены, как правило без суда и следствия, в десяток с лишним лагерей, которые сами англичане называли концентрационными, в первую очередь в лагерь Сарафанд. Среди них оказался еще один мой дядя, Галиб. Как и его старший брат, он участвовал в националистической деятельности, которую англичане считали подрывной.

Незадолго до своего ареста и изгнания Хусейн аль-Халиди, входивший в состав ВАК и три года служивший выборным мэром Иерусалима, пока его не сместили англичане, встретился с генерал-майором сэром Джоном Диллом, командующим британскими войсками в Палестине. В своих мемуарах мой дядя вспоминает, как сказал генералу, что единственный способ положить конец насилию – это удовлетворить некоторые требования палестинцев, в частности прекратить еврейскую иммиграцию. Дилл поинтересовался, какой эффект произведет арест арабского руководства. Один высокопоставленный арабский деятель ответил, что после таких арестов восстание прекратится в течение нескольких дней или недель. Мой же дядя прямо сказал, что восстание еще больше наберет силу и окончательно выйдет из-под контроля. Именно Еврейское агентство требовало арестов, и аль-Халиди знал, что министерство по делам колоний рассматривало такую возможность, но в то же время понимало, что решить палестинский вопрос будет не так просто⁹³.

Мой дядя оказался прав. За несколько месяцев после его ссылки и массовых арестов других участников восстание вступило в свою самую интенсивную фазу. Британские войска потеряли контроль над несколькими городскими районами и большей частью сельской местности, которые перешли под управление повстанцев⁹⁴. По словам преемника Дилла, генерал-лейтенанта Роберта Хейнинга, в августе 1938 года «ситуация была такова, что гражданское управление страной фактически перестало существовать»⁹⁵. В декабре Хейнинг доложил военному министерству, что «практически каждая деревня страны укрывает и поддерживает повстанцев и намерена скрывать их личность от правительственных войск»⁹⁶. Чтобы подавить палестинское восстание, потребовалась вся мощь Британской империи, которую удалось задействовать только после заключения Мюнхенского соглашения в сентябре 1938 года и переброски дополнительных войск. Но и после этого ожесточенные бои продолжались почти целый год.

Тем временем среди палестинцев возникли глубокие разногласия. Некоторые из них, поддерживая Амира Абдаллу из Иордании, негласно приняли рекомендацию комиссии Пиля о разделе страны, поскольку она предусматривала присоединение к Трансиордании части Палестины, не включенной в новое еврейское государство. Однако большинство палестинцев решительно выступили против всех аспектов рекомендаций, будь то раздел их страны, создание в ней еврейского государства, пусть даже небольшого, или изгнание из нее большей части арабского населения. В дальнейшем, когда в конце 1937 – начале 1938 года восстание достигло своего апогея, еще более обострился междоусобный конфликт среди палестинцев, вызванный жестоким расколом между приверженцами муфтия, не желавшими идти на компромисс с англичанами, и противниками муфтия во главе с бывшим мэром Иерусалима Рагибом аль-Нашашиби, настроенными на более примирительный лад. По мнению Исы аль-Исы, межпалестинские разногласия, повлекшие за собой в конце 1930-х годов сотни убийств, серьезно подорвали повстанческие силы. Сам он, когда его жизнь оказалась под угрозой, а его дом в Рамлехе был сожжен вместе со всей библиотекой, был в 1938 году вынужден бежать в Бейрут. К этому событию, несомненно, приложили руку люди муфтия, что вызывало у него глубокую печаль⁹⁷. Если вначале восстание «было направлено против англичан и евреев», писал Иса аль-Иса, то впоследствии оно «превратилось в гражданскую войну, для которой терроризм, грабежи, воровство, поджоги и убийства стали обычным делом»⁹⁸.

Несмотря на принесенные жертвы, о которых можно судить по большому числу убитых, раненых, брошенных в тюрьмы или выдворенных палестинцев, а также кратковременный успех восстания, последствия для палестинского народа оказались почти сплошь негативными. Жестокие репрессии англичан, гибель и ссылка многих лидеров, а также конфликты в собственных рядах привели к тому, что к моменту подавления восстания летом 1939 года палестинцы были разобщены, лишены ориентиров, а экономика ослаблена. Это поставило палестинцев в очень уязвимое положение в противостоянии активизировавшемуся сионистскому движению, которое во время восстания постепенно набирало силу, получая от англичан огромное количество оружия и проходя под их началом обучение навыкам подавления восставших⁹⁹.

Однако в 1939 году, когда над Европой нависли тучи войны, новые серьезные глобальные вызовы Британской империи вкупе с последствиями арабского восстания привели к серьезным изменениям в политике Лондона, побудив английское правительство отказаться от прежней всесторонней поддержки сионизма. Хотя сионисты были в восторге от решительного разгрома Великобританией палестинского сопротивления, эти перемены поставили их лидеров в крайне трудное положение. Поскольку Европа неумолимо сползала к новой мировой войне, англичане понимали, что новый конфликт, как и предыдущий, будет частично происходить на арабской территории. Теперь с точки зрения главных стратегических интересов империи было крайне необходимо улучшить имидж Великобритании и умерить негодование арабских стран и исламского мира по поводу насильственного подавления Великого восстания, особенно в условиях, когда эти регионы захлестнула волна пропаганды держав Оси о зверствах англичан в Палестине. В докладе кабинету министров, подготовленном в январе 1939 года и содержавшем рекомендации по изменению курса в Палестине, подчеркивалась важность «завоевания доверия Египта и соседних арабских государств»¹⁰⁰. Доклад включал в себя комментарий государственного секретаря по делам Индии, заявившего, что «проблема Палестины – это не просто арабская проблема, она быстро становится панисламской проблемой». Секретарь предупредил, что если эта проблема не будет решена должным образом, «следует ожидать серьезных неприятностей в Индии»¹⁰¹.

После провала конференции, состоявшейся весной 1939 года в лондонском Сент-Джеймсском дворце с участием представителей палестинцев, сионистов и арабских государств, правительство Невилла Чемберлена, пытаясь умерить гнев палестинцев, арабов и мусульман Индии, опубликовало новую «Белую книгу». Этот документ призывал существенно сократить обязательства Великобритании перед сионистским движением. Книга предлагала ввести строгие ограничения на еврейскую иммиграцию и продажу земли (два основных требования арабов) и обещала создание представительных учреждений в пятилетний срок и введение самоопределения в течение десяти лет (не менее важные требования). Хотя иммиграция была действительно ограничена, ни одно из других положений так и не было выполнено полностью¹⁰². Более того, создание представительных учреждений и самоопределение были поставлены в зависимость от одобрения всех сторон, а Еврейское агентство никогда бы не дало своего согласия, если это помешало бы созданию еврейского государства. Протокол заседания кабинета министров от 23 февраля 1939 года ясно показывает, что Великобритания намеревалась скрыть от палестинцев суть этих двух важнейших уступок, поскольку сионистскому движению фактически предоставлялось право вето, которым оно, разумеется, воспользовалось бы¹⁰³.

Палестинцы могли бы получить незначительное преимущество, если бы приняли «Белую книгу» 1939 года, несмотря на все ее недостатки. Хусейн аль-Халиди, например, не верил в искренность обещаний английского правительства¹⁰⁴. На конференции в Сент-Джеймсском дворце, для участия в которой он был вызван из ссылки на Сейшельских островах, Хусейн аль-Халиди едко заметил, что Великобритания «никогда, даже на минуту, не намеревается всерьез соблюдать свои обещания». С первых же заседаний ему стало ясно, что конференция – лишь способ «выиграть время и задурить арабам голову, не больше и не меньше… задобрить арабов, чтобы они прекратили свою революцию» и дали англичанам «время перевести дух, пока сгущаются тучи войны»¹⁰⁵. Тем не менее он, как и другие палестинские лидеры, такие как Муса аль-Алами и Джамаль аль-Хусейни, двоюродный брат муфтия, сделал вывод о необходимости гибкого и позитивного ответа на «Белую книгу»¹⁰⁶. Однако в конце концов муфтий, намекнув, что он склоняется к одобрению документа, настоял на прямом отказе, и его позиция оказалась решающей. После конференции в Сент-Джеймсском дворце англичане вновь отправили Хусейна аль-Халиди в изгнание, на этот раз в Ливан. Увидев, насколько восстание заглохло под давлением массовых репрессий англичан и какая тяжелая ситуация сложилась в Палестине, он высказался за прекращение сопротивления. Но и в этом вопросе к его мнению не прислушались¹⁰⁷.

В любом случае момент был упущен. После выхода «Белой книги» правительство Чемберлена продержалось всего несколько месяцев, и вскоре после этого Великобритания вступила в войну. Уинстон Черчилль, сменивший Чемберлена на посту премьер-министра, был среди английских государственных деятелей, пожалуй, наиболее ярым сионистом. Что еще важнее, поскольку Вторая мировая война после вторжения фашистской Германии в Советский Союз и вступления в войну после Перл-Харбора Соединенных Штатов превратилась в настоящий глобальный конфликт, началось неотвратимое зарождение нового мира, в котором Великобритания в лучшем случае играла роль второстепенной державы. Судьба Палестины больше не находилась в ее руках. Но, как с горечью заметил доктор Хусейн, к этому моменту Великобритания уже более чем выполнила свой долг перед своим сионистским протеже.

Оглядываясь назад в своих трехтомных мемуарах, написанных в Бейруте в 1949 году (во время одного из многочисленных периодов изгнания, которые он пережил), мой дядя сделал вывод, что главной проблемой палестинцев в период мандатного управления были англичане¹⁰⁸. Он горько сожалел о недобросовестности и неумелости лидеров арабских государств и подвергал взвешенной и в целом оправданной критике промахи палестинского руководства, в том числе свои собственные. Мой дядя ясно видел влияние сионистского движения, нацеленного на установление полного господства над Палестиной, а также ловкость рук и неприкрытую лживость и наглость его лидеров, многих из которых он знал лично. Но, как и большинство представителей своего поколения и класса, доктор Хусейн больше всего винил англичан и их враждебное отношение к палестинцам.

Он хорошо знал многих британских чиновников и еще до того, как стать мэром Иерусалима, служил в мандатной администрации старшим медицинским офицером. Позже он имел с ними дело в качестве участника переговоров на конференции в Сент-Джеймсском дворце в 1939 году, а затем в Иерусалиме во время боевых действий 1947–1948 годов, когда в числе немногих палестинских лидеров не покинул святой город (многие из них по указанию Великобритании все еще находились в ссылке). Он, очевидно, ладил с некоторыми британскими чиновниками, и английский язык, который он изучил в англиканской школе Святого Георгия в Иерусалиме и Американском университете Бейрута, хорошо помогал ему в общении с ними, но его негодование по поводу лицемерия, надменности и двуличия британского чиновничества в целом не знало пределов¹⁰⁹. Он считал Т. Э. Лоуренса (Аравийского) идеальным образцом британского вероломства (хотя и проявлял сдержанность, противопоставляя откровенное описание Лоуренсом в «Семи столпах мудрости» своего обмана и предательства арабов честности и прямоте британских преподавателей и миссионеров, которых Хусейн знал до войны в Иерусалиме)¹¹⁰.

Больше всего доктора Хусейна возмущала последовательная поддержка англичанами сионистов. Даже когда британские чиновники в самой Палестине бывали убеждены в чрезмерности огромных затрат на поддержание железной стены для защиты сионистского проекта (лидеры которого зачастую проявляли неблагодарность в ответ на все, что для них делалось), их рекомендации почти неизменно отклоняли в Лондоне. По крайней мере до 1939 года сионистам удавалось подсаживать своих сторонников, а иногда и лидеров, таких как настырный Хаим Вейцман, к британским руководителям Уайтхолла, некоторые из которых сами были ярыми сионистами. Доктор Хусейн с горечью отмечает, что любые выводы, сделанные в пользу арабов официальными английскими комиссиями, приезжавшими в Палестину для изучения ситуации в 1920–1930-х годах, натыкались на ожесточенное сопротивление сионистского лобби в Лондоне, где между сионистскими лидерами и высокопоставленными британскими политическими деятелями сложились панибратские отношения¹¹¹.

Иса аль-Иса писал свои мемуары, находясь в изгнании в Бейруте, вскоре после войны 1948 года. Его взгляд на межвоенный период во многом отличается от взгляда моего дяди. В отличие от доктора Хусейна, аль-Иса рассорился с муфтием после доклада комиссии Пиля 1937 года и остро переживал последующий раскол в палестинском руководстве. Если, по мнению аль-Исы, внутренний раскол сильно навредил палестинцам, то не меньший ущерб нанесли отсталые общественные отношения и недостаток образования среди арабов, а также решительная нацеленность сионистов, поддерживаемых англичанами, на вытеснение коренного населения. На эту тему он много писал на протяжении нескольких десятилетий. Иса аль-Иса не любил англичан, отвечавших ему взаимностью, но, на его взгляд, главной проблемой был сионизм, усугубленный слабостью палестинцев и арабов. Неудивительно, что после 1948 года Иса аль-Иса подвергал язвительной критике арабских правителей в поэзии и прозе, отзываясь об этих лидерах, особенно Амире Абдулле, далеко не лестным образом.

В заключение следует сказать еще две вещи о восстании и о его подавлении Великобританией. Во-первых, восстание показало, что Зеэв Жаботинский прекрасно разбирался в обстановке, а многие английские чиновники заблуждались. Колониальное предприятие сионистов, направленное на захват страны, не могло не вызвать сопротивления. «Если вы хотите колонизировать землю, на которой уже живут люди, – писал Жаботинский в 1925 году, – вы должны найти для этой земли гарнизон или найти благодетеля, который предоставит гарнизон от вашего имени. <…> Сионизм – это колонизаторское предприятие, и его удача или крах связаны с вопросом о вооруженных силах»¹¹². По крайней мере, на начальном этапе естественное сопротивление колонизируемых удалось преодолеть только с помощью вооруженных сил, предоставленных Великобританией.

Гораздо раньше к выводам, схожим с выводами Жаботинского, пришла комиссия Кинга – Крейна, присланная в 1919 году президентом Вудро Вильсоном для выяснения пожеланий народов региона. Представители сионистского движения заявили, что в ходе превращения Палестины в еврейское государство оно «намерено практически полностью лишить собственности нынешних нееврейских жителей Палестины», но члены комиссии сообщили, что все военные эксперты, с которыми они советовались, «считали, что сионистская программа может быть осуществлена не иначе, как силой оружия», и все согласились, что для ее реализации потребуется «не менее 50 000 солдат». В итоге, чтобы одержать победу над палестинцами в 1936–1939 годах, англичанам потребовалось в два раза больше войск. В сопроводительном письме Вильсону члены комиссии прозорливо предупреждали, что «если американское правительство решит поддержать создание еврейского государства в Палестине, оно возложит на американский народ необходимость применения силы в этом регионе, поскольку еврейское государство в Палестине можно создать или сохранить только силой»¹¹³. Таким образом, комиссия точно предсказала ход последующего столетия.

Второй момент заключается в том, что восстание, его подавление и последующая успешная реализация сионистского проекта были прямыми, неизбежными результатами политики, изложенной в декларации Бальфура, и запоздалого объявления войны, которое слова Бальфура означали по своей сути. Бальфур «не считал, что сионизм причинит вред арабам», и поначалу полагал, что со стороны палестинцев не последует заметной реакции на захват их страны сионистами. Но, по словам Джорджа Оруэлла, «рано или поздно ложная убежденность наталкивается на суровую реальность, и случается это обычно после драки»¹¹⁴, что и произошло к пущему ущербу для палестинцев во время Великого восстания.

После 1917 года палестинцы оказались под тройным гнетом, что, вероятно, является уникальным положением в истории сопротивления движениям колонистов-поселенцев. В отличие от большинства других народов, попавших под колониальное господство, им пришлось противостоять не только колониальной власти метрополии, в данном случае Лондона, но и движению колонистов-поселенцев, которое, хотя и прислушивалось к Великобритании, не зависело от нее, имело собственную национальную миссию, убедительное библейское оправдание, а также устойчивую международную базу и финансирование. По словам английского чиновника, отвечавшего за «миграцию и статистику», британское правительство «здесь не колонизатор, колонизатором является еврейский народ»¹¹⁵. Ситуация осложнялась тем, что Великобритания не управляла Палестиной напрямую – она исполняла мандат Лиги Наций. Поэтому британские власти были связаны не только декларацией Бальфура, но и международными обязательствами, закрепленными в мандате на Палестину от 1922 года.

Раз за разом проявления глубокого палестинского недовольства в виде протестов и беспорядков побуждали британских администраторов на местах и в Лондоне рекомендовать смену политического курса. Однако Палестина не была колонией короны или колониальным владением в какой-либо другой форме, где британское правительство могло бы хозяйничать по своему усмотрению. Когда возникало впечатление, что давление палестинцев может заставить Великобританию нарушить букву или дух мандата, в постоянной мандатной комиссии Лиги Наций в Женеве начиналось интенсивное лоббирование с целью напоминания о всеобъемлющих обязательствах перед сионистами¹¹⁶. Благодаря точному соблюдению этих обязательств Великобританией к концу 1930-х годов обращение вспять трансформации страны или изменение сложившегося между двумя сторонами неравного соотношения сил стало невозможным.

Огромные капиталовложения сионистской организации, упорные усилия, изощренные юридические уловки, интенсивное лоббирование, действенная пропаганда, а также тайное и явное применение военной силы усугубляли первоначальные трудности, с которыми столкнулись палестинцы. Вооруженные формирования еврейских колонистов создавались полуподпольно, пока англичане не разрешили сионистскому движению открыто формировать военные отряды для противодействия арабскому восстанию. В этот момент сговор Еврейского агентства с мандатными властями достиг своего апогея. Объективные историки единодушны в том, что этот сговор, поддержанный Лигой Наций, серьезно подорвал любую возможность успеха в борьбе палестинцев за представительные учреждения, самоопределение и независимость, которые они считали своим правом¹¹⁷.

Ответить на вопрос, что могли бы сделать палестинцы, чтобы выбраться из-под этого тройного гнета, невозможно. Некоторые утверждают, что им следовало отказаться от предпочитаемого консервативным руководством правового подхода, заключавшегося в бессмысленных протестах и бесплодной отправке в Лондон делегаций, взывавших к доброй воле англичан и «справедливости». Вместо этого им, как утверждалось, следовало пойти на полный разрыв с английскими властями, отказаться от подчинения мандату (как это сделали Индийский конгресс в отношении английских колонизаторов в Индии или Шинн Фейн в Ирландии), а если бы это не помогло, пойти по пути соседних арабских стран и поднять вооруженное восстание намного раньше¹¹⁸. В любом случае перед лицом мощной триады – Великобритании, сионистского движения и мандата Лиги Наций – у палестинцев было очень мало хороших вариантов действий. Кроме того, у них не было серьезных союзников, кроме аморфного, неокрепшего арабского общественного мнения, которое поддерживало палестинцев еще до 1914 года и продолжало нарастать в межвоенный период. Однако ни одна из арабских стран (за исключением Саудовской Аравии и Йемена) не обладала полной независимостью. Все они в большинстве своем еще находились под пятой англичан и французов, и ни одна из них не имела по-настоящему демократических институтов, которые позволили бы поддержке палестинцев проявить себя в полной мере.

Когда англичане покинули Палестину в 1948 году, создавать аппарат еврейского государства с нуля больше не было необходимости. Этот аппарат фактически функционировал под эгидой Великобритании на протяжении десятилетий. Для воплощения провидческой мечты Герцля недоставало только, чтобы еврейское квазигосударство, приобретя официальный суверенитет, применило вооруженную силу против ослабленных палестинцев, что оно и сделало в мае 1948 года. Судьба Палестины была предрешена тридцатью годами раньше, хотя развязка наступила лишь в самом конце периода действия мандата, когда арабское большинство было окончательно изгнано и ограблено силовыми методами.

За несколько месяцев до своей смерти в 1968 году мой отец, чувствуя, что ему осталось совсем мало времени, сидел со мной в нашей столовой и рассказывал о послании, которое его попросили передать два десятилетия назад. В то время я был девятнадцатилетним студентом колледжа. Он велел мне внимательно слушать.

В 1947 году мой отец Исмаил Рагиб аль-Халиди впервые по истечении восьми лет вернулся в Палестину. Осенью 1939 года он поступил в аспирантуру Мичиганского университета, а затем в Колумбийский университет Нью-Йорка и оставался в США во время Второй мировой войны, работая в Управлении военной информации в качестве диктора радио на арабском языке, вещавшего на Ближний Восток. Во время войны моя бабушка в Яффе засиживалась до полуночи у радиоприемника, чтобы услышать голос младшего сына, которого она не видела много лет¹²⁰. Во время своего визита в Палестину отец работал секретарем недавно созданного Арабо-американского института (моя мать, уроженка Ливана, работала в том же институте; именно там познакомились мои родители)¹²¹. Институт был создан группой известных американцев арабского происхождения под руководством профессора Филипа Хитти из Принстона с целью привлечения внимания американцев к положению в Палестине¹²², а в Иерусалим моего отца привело ближневосточное турне с целью ознакомить с работой института лидеров новых независимых арабских государств¹²³.

Брат моего отца, доктор Хусейн Фахри аль-Халиди, бывший мэр Иерусалима, был старше его на двадцать лет. Учитывая преклонный возраст их собственного отца и известность доктора Хусейна, Исмаил и трое других младших братьев и сестер, Галиб, Фатима и Якуб, были переданы под опеку доктора Хусейна, который следил за порядком, деньгами и другими делами¹²⁴. Другой старший брат, Ахмад, широко известный педагог, писатель и глава государственного арабского колледжа в Иерусалиме, отвечал за их образование. Несмотря на двадцатилетнюю разницу в возрасте и репутацию доктора Хусейна как сурового человека, он был близок с моим отцом, о чем свидетельствует переписка, которую они вели, пока Хусейн находился в ссылке на Сейшельских островах. В дневниках, написанных во время пребывания в изгнании, доктор Хусейн жалуется на то, что письмо, полученное от моего отца, написано на ужасном английском языке («у него кошмарный слог»), и выражает надежду, что обучение в Американском университете Бейрута поправит дело. Так и случилось¹²⁵. Фотографии показывают, что доктор Хусейн был статным, внушительным человеком, но к концу 1940-х годов в результате почти семилетнего заключения и ссылки он сильно ослабел и похудел (находясь на Сейшельских островах, он потерял в весе двадцать четыре фунта). Будучи одним из немногих арабских лидеров, еще находившихся в Иерусалиме в конце 1947 года, когда палестинцы переживали серьезный кризис, доктор Хусейн был очень занятым человеком. Тем не менее он попросил младшего брата о встрече, и мой отец с радостью согласился.

Доктор Хусейн знал, что Исмаил собирался приехать в Амман по поручению Арабо-американского института для встречи с королем Трансиордании Абдаллой, и хотел передать королю личное, но в то же время официальное сообщение. Узнав, о чем в нем говорится, мой отец побледнел. От имени доктора Хусейна и Высшего арабского комитета, секретарем которого он являлся, Исмаил должен был передать королю, что, хотя палестинцы ценят его предложение о «защите» (он использовал арабское слово «висайя», буквально означающее «опеку» или «попечительство»), они не могут его принять. Скрытый смысл послания заключался в том, что если бы палестинцам удалось вырваться из-под британского ига, они не хотели бы оказаться под иорданским игом (что, учитывая повсеместное английское влияние в Аммане, означало примерно то же самое). Они хотели сами распоряжаться своей судьбой.

Мой отец вяло возразил, что передача столь неприятной новости обречет его визит, целью которого было заручиться поддержкой короля в интересах Арабо-американского института, на полный провал. Доктор Хусейн перебил его. То же самое послание королю Абдулле неоднократно пытались передать другие эмиссары, но тот отказывался слушать. Учитывая важность семейных связей, король должен поверить, что автором сообщения является родной брат доктора Хусейна. Он велел Исмаилу сделать то, о чем его просят, и выпроводил его из кабинета. Мой отец ушел с тяжелым сердцем. Уважение к старшему брату заставило его передать сообщение, но он знал, что его визит в Амман ничем хорошим не закончится.

Король Абдулла принял гостя и вежливо, но без особого интереса выслушал полный энтузиазма доклад Исмаила о том, как Арабо-американский институт работает над изменением мнения американцев о Палестине, которое и тогда было в подавляющем большинстве просионистским и в значительной степени невежественным по отношению к палестинскому вопросу. На протяжении десятилетий король связывал свою судьбу с судьбой Великобритании, дотировавшей его трон, оплачивавшей и оснащавшей его войска, а также предоставлявшей офицеров для его Арабского легиона. В отличие от англичан Соединенные Штаты выглядели далекой, второстепенной страной, и уговоры Исмаила явно не впечатлили короля. Как и большинство арабских правителей того времени, Абдулла недооценивал роль, которую Соединенные Штаты играли в мировых делах после войны.

Выполнив основную часть своей миссии, мой отец робко передал на словах послание, о котором просил доктор Хусейн. На лице короля отразились гнев и удивление, он неожиданно резко встал, заставив также встать всех присутствующих. Аудиенция была окончена. Как раз в этот момент вошел слуга и объявил, что по Би-би-си только что передали сообщение о решении Генеральной Ассамблеи ООН о разделе Палестины. Так получилось, что встреча моего отца с королем совпала с историческим голосованием Ассамблеи 29 ноября 1947 года по резолюции № 181, предусматривающей раздел. Перед тем как выйти из комнаты, король повернулся к моему отцу и холодно бросил: «Вы, палестинцы, отвергли мое предложение. Вы заслуживаете то, что с вами делают».

Что было потом, теперь, разумеется, хорошо известно. К лету 1949 года палестинская государственность была уничтожена, а бо́льшая часть общества выкорчевана с родной земли. Около 80 % арабского населения территории, которая в конце войны вошла в состав нового государства Израиль, было вынуждено покинуть свои дома и лишилось своей земли и имущества. По меньшей мере 720 тысяч из 1,3 миллиона палестинцев стали беженцами. За счет этой насильственной трансформации Израиль установил контроль над 78 % территории бывшей подмандатной Палестины и над 160 000 палестинских арабов, которым позволили остаться, они составляли лишь пятую часть довоенного арабского населения. Это сейсмическое потрясение, Накба, или Катастрофа, как ее называют палестинцы, явилось следствием поражения Великого восстания в 1939 году и устремлений новоиспеченного сионистского государства. Катастрофе также сопутствовали факторы, о которых горячо говорил мне отец, – иностранное вмешательство и ожесточенное межарабское соперничество. Эти проблемы усугублялись непримиримыми внутренними распрями палестинцев, сохранившимися после поражения восстания, а также отсутствием у Палестины современных государственных институтов. Однако в конечном счете Накба стала возможной только благодаря коренным глобальным изменениям, наступившим в период Второй мировой войны.

Начало войны в 1939 году положило конец спорам вокруг британской «Белой книги» и принесло относительное затишье после вызванных восстанием потрясений. Тем не менее в течение трех лет, вплоть до сражений под Аль-Аламейном и Сталинградом осенью 1942 года, постоянно сохранялась опасность прорыва нацистских танков из Ливии или через Кавказ. Принятие «Белой книги» и условия военного времени существенно замедлили еврейскую иммиграцию. Сионистские лидеры, разгневанные тем, что Уайтхолл, на их взгляд, отказался от своих обязательств по поддержке сионизма, вовремя сообразили, что с дипломатической привязанностью к Великобритании пора заканчивать и искать себе новых покровителей. Во время паузы сионисты тем не менее не забывали наращивать собственный военный потенциал. Под давлением сионистского движения и при поддержке британского премьер-министра Уинстона Черчилля в 1944 году была сформирована еврейская бригадная группа британской армии, обеспечившая и без того значительные сионистские вооруженные силы боевой подготовкой и боевым опытом, что наделило их жизненно важным преимуществом в предстоящем конфликте.

Хотя экономический бум военных лет в Палестине позволил в некоторой степени оправиться от ущерба, нанесенного арабской экономике восстанием, палестинцы оставались политически раздробленным народом, многие их лидеры все еще находились в изгнании или были интернированы англичанами и не могли в достаточной степени приготовиться к надвигающейся буре. Более 12 000 палестинских арабов добровольно вступили в британскую армию во время Второй мировой войны (а многие другие, как мой отец, вносили вклад в военные усилия союзников своим трудом), но, в отличие от еврейских солдат из Палестины, из арабов-палестинцев не было сформировано отдельного соединения, не существовало и палестинского квазигосударства, которому пригодился бы накопленный ими военный опыт¹²⁶.

Окончание мировой войны привело к новому этапу колониального давления на Палестину, начавшегося с приходом на Ближний Восток двух великих держав, до этого игравших в регионе незначительную роль, – США и СССР. Империя, которая никогда полностью не признавала свою колониальную природу и чьи владения ограничивались Америкой и зоной Тихого океана, после Перл-Харбора внезапно стала не просто мировой, а главенствующей державой. Начиная с 1942 года американские корабли, войска и базы появились в Северной Африке, Иране и Саудовской Аравии. С тех пор они уже не покидали Ближний Восток. Тем временем СССР, который после большевистской революции занимался внутренними делами, распространяя свою идеологию, но воздерживаясь от проецирования своей силы, после войны сохранил самую большую сухопутную армию в мире, освободил от нацистов половину Европы и все активнее заявлял о себе в Иране, Турции и других регионах, прилегающих к его границам на юге.

Сионистское движение, возглавляемое доминирующей политической фигурой ишува, Давидом Бен-Гурионом, прозорливо спрогнозировало изменение глобального баланса сил. Ключевым событием в этой перестройке стало провозглашение в 1942 году на крупной сионистской конференции, проходившей в нью-йоркском отеле «Билтмор», так называемой Билтморской программы¹²⁷. Сионистское движение впервые открыто призвало превратить всю Палестину в еврейское государство: дословное требование состояло в том, чтобы «определить Палестину в качестве еврейского Сообщества». Как и в случае с «национальным домом», этот термин был еще одним перифразом полного еврейского контроля над всей Палестиной, страной, где две трети населения составляли арабы¹²⁸. То, что эта амбициозная программа была провозглашена в США и, в частности, в Нью-Йорке, не случайно: и тогда, и сейчас этот город имел самое большое еврейское население среди всех городов мира.

Вскоре сионистское движение привлекло к борьбе за свои цели многих американских политиков и значительную часть общественного мнения. Это произошло в результате как непрерывной эффективной пиар-компании, с которой не могли тягаться палестинцы и зарождающиеся арабские государства, так и всеобщего омерзения после обнародования фактов об уничтожении большей части европейского еврейства нацистами во время Холокоста¹²⁹. После того как в послевоенные годы президент Гарри Трумэн одобрил создание еврейского государства на арабской земле вопреки воле большинства населения, сионизм, ранее бывший колониальным проектом, поддерживаемым угасающей Британской империей, стал незыблемой опорой зарождающейся американской гегемонии на Ближнем Востоке.

После войны один за другим произошли два важнейших события, ставшие предвестником препятствий, ожидавших палестинцев. Их отношения со многими арабскими режимами и без того были непростыми, поскольку арабские правители были связаны с Великобританией. Они оказывали содействие англичанам в подавлении генеральной забастовки 1936 года и участвовали на их стороне в потерпевшей неудачу конференции 1939 года в Сент-Джеймсском дворце. Ситуация еще более ухудшилась в марте 1945 года, когда шесть арабских стран создали под эгидой Великобритании Лигу арабских государств. В своих мемуарах доктор Хусейн пишет о горьком разочаровании палестинцев тем, что государства – члены Лиги решили исключить упоминания о Палестине из инаугурационного коммюнике и сохранить за собой право на назначение представителя от Палестины¹³⁰.

Египетский премьер-министр запретил Мусе аль-Алами, палестинскому эмиссару, участвовать в учредительной конференции Лиги, но тут же отменил свое решение, когда аль-Алами получил письмо от бригадира Клейтона, офицера британской разведки в Каире, одобрившего его участие. Хотя в Александрийском протоколе от октября 1944 года, по которому Египет, Ирак, Сирия, Ливан и Трансиордания первоначально договорились создать Лигу, подчеркивалась важность «дела арабов Палестины» и выражалось «сожаление по поводу бед, причиненных евреям Европы», эти государства едва ли были независимы от своих бывших колониальных хозяев¹³¹. Великобритания, в частности, имела сильное влияние на внешнюю политику всех этих стран, и враждебное отношение Великобритании к любой инициативе о предоставлении Палестине независимости никогда не ослабевало. Таким образом, палестинцы не могли рассчитывать на какую-либо существенную поддержку со стороны слабых и зависимых арабских режимов.

Более масштабным по своим последствиям стало создание в 1946 году Англо-американской комиссии по вопросу о Палестине. Этот орган был создан правительствами Великобритании и США для срочного рассмотрения плачевного положения евреев, переживших Холокост, 100 000 из которых находились в лагерях для перемещенных лиц на территории Европы. Американцы и сионисты предпочитали, чтобы этим несчастным был предоставлен немедленный въезд в Палестину (ни США, ни Великобритания не желали их принимать), что фактически сводило на нет суть «Белой книги» 1939 года.

Доводы палестинцев были представлены комитету Альбертом Хурани (впоследствии ставшим, возможно, величайшим историком современного Ближнего Востока), который вместе с коллегами из недавно созданного Палестинского арабского бюро подготовил большое количество материалов, представленных в письменной и устной форме¹³². Основной смысл этих материалов был сконцентрирован в выступлении Хурани¹³³  в нем он прозорливо описал разрушения и хаос, которые создание еврейского государства вызовет в палестинском обществе и во всем арабском мире. Хурани предупредил комиссию, что «в последние несколько лет сионисты, отвечающие за принятие решений, всерьез рассуждали об эвакуации арабского населения или его части в другие части арабского мира»¹³⁴. Реализация сионистской программы, по его словам, «повлекла бы за собой ужасную несправедливость и может быть осуществлена только за счет страшных репрессий и беспорядков, с риском разрушения всей политической структуры Ближнего Востока»¹³⁵. Многочисленные военные перевороты, совершенные арабскими офицерами, воевавшими в Палестине, а затем свергнувшими режимы в Сирии, Египте и Ираке в период с 1949 по 1958 год, вмешательство Советского Союза в дела Ближнего Востока в середине 1950-х годов и изгнание Великобритании из региона – все это можно рассматривать как последствия потрясения, предсказанного Хурани. Однако в то время двенадцати членам Англо-американской комиссии, выслушавшим выступление Хурани, эти последствия, вероятно, показались надуманными.

Отражая новый баланс сил между Великобританией и Соединенными Штатами, комиссия проигнорировала доводы арабов и предпочтения британского правительства, желавшего и дальше ограничивать еврейскую иммиграцию в Палестину, дабы не провоцировать недовольство арабского большинства страны и населения новых независимых арабских государств. Комиссия пришла к выводам, которые в точности отражали желания сионистов и администрации Трумэна, включая предложение принять в Палестину 100 000 еврейских беженцев. Это означало, что рекомендации «Белой книги» 1939 года остались на бумаге, что Британия больше не имела решающего голоса в Палестине и что именно Соединенные Штаты будут доминирующим внешним игроком в этой части и, в конечном счете, во всех остальных частях Ближнего Востока.

Оба события ясно показывают, что на этом этапе борьбы за сохранение контроля над своей родиной у палестинцев, несмотря на сильные патриотические чувства и наличие национального движения, сумевшего во время восстания на короткое время создать угрозу британскому контролю над Палестиной, не было ни настоящих арабских союзников, ни аппарата современного государства. Как следствие, палестинцы столкнулись с хорошо развитым квазигосударством Еврейского агентства, не имея собственной централизованной государственной системы. Этот недостаток оказался фатальным в военном, финансовом и дипломатическом отношениях.

В отличие от Еврейского агентства, получившего важнейшие рычаги управления по мандату Лиги Наций, у палестинцев, как следует из рассказа моего отца, не было ни министерства иностранных дел, ни дипломатов, ни какого-либо другого государственного ведомства, не говоря уже о подчиненных единому командованию вооруженных силах. У них не было возможности устроить сбор необходимых средств или получить международное разрешение на создание государственных институтов. Когда палестинским посланникам удавалось встречаться с иностранными чиновниками в Лондоне или Женеве, им снисходительно говорили, что у них нет официального статуса и что встречи с ними носят скорее частный, чем официальный характер¹³⁶. Воистину поразительно сравнение палестинцев с ирландцами, единственным народом, которому удалось (частично) освободиться от колониального господства между Первой и Второй мировой войной. Несмотря на разногласия в своих рядах, подпольный парламент ирландцев, Дойл Эрен, зарождающиеся ветви власти и централизованные вооруженные силы в конечном счете взяли верх над англичанами в сфере управления и в вооруженной борьбе¹³⁷.

В критические годы, предшествовавшие Накбе, в вопросах организационного строительства царила полная неразбериха. О рудиментарном характере организационных структур, имевшихся в распоряжении палестинцев, свидетельствуют воспоминания Юсифа Сайига, который в 1946 году был назначен первым генеральным директором созданного незадолго до этого Арабского национального фонда¹³⁸. Фонд был учрежден Верховным арабским комитетом в 1944 году, чтобы служить государственной казной и эквивалентом Еврейского национального фонда, которому к тому времени исполнилось почти полвека. К середине 1930-х годов ЕНФ ежегодно собирал 3,5 миллиона долларов на колонизацию Палестины только в Соединенных Штатах, что являлось лишь частью куда более крупных сумм, регулярно поступавших на поддержку сионистского проекта со всего мира¹³⁹.

Арабский национальный фонд приступил к сбору средств только после назначения Сайига и создания рабочей структуры. Сайиг рассказывал о многочисленных трудностях, с которыми он столкнулся в своей работе: от создания с нуля сети филиалов по всей стране и приема пожертвований до сложностей с передвижением по сельским районам Палестины в условиях растущей угрозы безопасности. К середине 1947 года, чуть больше чем за год, фонду удалось собрать 176 000 палестинских фунтов (более 700 000 долларов на тот момент), что, если учитывать относительную бедность населения, было впечатляющей суммой. Однако ее величина меркла по сравнению с возможностями по сбору средств, которыми располагало сионистское движение. Когда, вопреки совету Сайига, член правления фонда Иззат Таннус похвастался этой суммой в прессе, Сайиг и его коллеги на следующий день узнали о подарке ЕНФ размером в миллион палестинских фунтов (4 миллиона долларов) от богатой еврейской вдовы из Южной Африки.

Не менее суровыми красками Сайиг рисует и портрет Верховного арабского комитета, палестинского руководящего органа, сформированного в 1936 году, распущенного англичанами в 1937 году и воссозданного после войны, в котором царили дезорганизация и междоусобицы. Следует помнить, что ВАК был объявлен вне закона, а все его лидеры были брошены в тюрьму, сосланы англичанами во время восстания или вынуждены бежать из страны, чтобы избежать ареста. Некоторые, например муфтий, были отправлены в бессрочную ссылку, другим, в том числе доктору Хусейну, двоюродному брату муфтия Джамалю аль-Хусейни и Мусе аль-Алами, позволили вернуться в Палестину из ссылки в другие страны только много лет спустя¹⁴⁰. Однако их возвращение не решило проблему. Сайиг приводит пример, когда комитет, не имевший бюрократического аппарата, внезапно столкнулся с труднейшей задачей подготовки документации в защиту дела палестинцев для Англо-американской комиссии по расследованию. Сайиг пишет: «Тут Верховный арабский комитет понял, что его членам не хватает интеллектуальных навыков. Более того, он вообще не имел никакой структуры. Когда Джамаль Хусейни уходил из офиса после обеда, он запирал дверь и клал ключ в карман. Секретариата не существовало ни в каком виде. Имелись лишь один-два человека, чтобы приготовить кофе. Не было даже секретаря, который вел бы или печатал протокол. Кругом зияла пустота»¹⁴¹.

На самом деле, если учитывать глубокие политические и личные разногласия, разделявшие членов организации, и межарабское соперничество, окружавшее ВАК, положение было еще хуже. Аналогичные проблемы подорвали потенциал еще одной организации, созданной сразу после войны, – Арабского бюро, которому ВАК поручил излагать аргументы палестинцев в Англо-американской комиссии. Созданное как ядро будущего палестинского министерства иностранных дел и поддерживаемое в основном проанглийским иракским правительством во главе с Нури аль-Саидом, Арабское бюро взяло на себя как дипломатическую, так и информационную миссию, задавшись целью придать делу палестинцев более широкую известность.

В отличие от беспорядка, царившего в других органах, в Арабском бюро работала нетипичная, высокомотивированная группа мужчин (я не встречал упоминаний о том, чтобы в его работе участвовала хоть одна женщина). Среди сотрудников бюро были его основатель Муса аль-Алами, известный педагог Дарвиш аль-Микдади, ставший первым главой ООП юрист Ахмад Шукайри, будущий историк Альберт Хурани и его младший брат Сесил, а также люди помоложе – экономист Бурхан Дажани, Васфи ат-Телль, впоследствии премьер-министр Иордании, и мой двоюродный брат Валид Халиди, который тоже стал известным ученым. Именно эта группа подготовила на удивление убедительную, провидческую (но оставленную без внимания) презентацию, которую Альберт Хурани представил комиссии по расследованию.

Благодаря талантливым сотрудникам Арабское бюро могло бы взять на себя функции профессиональной дипломатической службы и, например, избавить доктора Хусейна от необходимости использовать своего младшего брата в качестве посланника. Современные развитые государства иногда используют личных посланников для передачи сообщений по традиционным каналам, но британский мандат не предоставлял палестинцам таких возможностей. Впрочем, это состояние отчасти объяснялось патриархальным, иерархическим и раздробленным характером политики палестинцев, особенно до появления массовых политических партий. Однако и Арабское бюро не смогло исправить положение. Воспоминания Юсуфа Сайига и Валида Халиди свидетельствуют о проблемах, которые мешали палестинцам на каждом шагу и в итоге подорвали усилия по созданию компетентных органов, представляющих их на международном уровне. Более того, к 1947 году аль-Алами и доктор Хусейн, два палестинских лидера, возможно наиболее пригодные для решения вопросов дипломатического представительства, перестали быть союзниками. Валид Халиди сетовал, что аль-Алами отталкивал коллег своим высокомерием¹⁴², чему приводится множество свидетельств в мемуарах доктора Хусейна. Что еще более важно, у многих палестинских деятелей вызывала подозрения близость аль-Алами к проанглийскому иракскому режиму.

Межпалестинские распри, усугубленные соперничеством между новыми независимыми арабскими государствами, описаны доктором Хусейном с болезненными подробностями. Он показывает, что довоенная поляризация между сторонниками и противниками муфтия, хаджи Амина аль-Хусейни, возникшая еще во время восстания и даже раньше, сохранялась и в послевоенное время. Поляризация усилилась из-за того, что Великобритания упорно выступала против муфтия и любого независимого палестинского политического образования, которое, как, вероятно, справедливо опасались англичане, повело бы себя враждебно по отношению к Великобритании. Эта враждебность по отношению к большей части палестинского руководства поддерживалась большинством арабских правительств, на которые Великобритания по-прежнему оказывала большое влияние. Ловкое закулисное манипулирование Великобританией представительством Палестины на учредительной конференции Лиги арабских государств в марте 1945 года служит ярким примером такого влияния. По словам доктора Хусейна, Муса аль-Алами, который все же принял участие в конференции, был способным юристом и умело выступал в защиту палестинского дела. В то же время он пользовался большим доверием англичан, которые в 1945–1946 годах отправляли его как своего представителя с дипломатическими миссиями по всему региону, в некоторых случаях предоставляя ему английский бомбардировщик для полетов в Саудовскую Аравию, Ирак и другие арабские страны¹⁴³.

Убежденный в том, что Великобритания, которой не было дела до интересов палестинцев, оказывает слишком большое влияние на аль-Алами через поддержку Арабского бюро, доктор Хусейн публично раскритиковал деятельность бюро, тем самым косвенно подвергнув критике аль-Алами. Однажды в 1947 году Хусейну в его иерусалимском офисе нанес визит полковник британской военной разведки, который после беседы на общие темы высоко отозвался об аль-Алами и о работе Арабского бюро на благо арабского дела и «укрепления понимания и близости между арабским и английским народами». Доктор Хусейн, чья враждебность к Великобритании усилилась после подавления Великого восстания и собственного многолетнего изгнания, не стал высказывать свое мнение, однако визит его озадачил. Когда он продолжил публичную критику Арабского бюро за неспособность скоординировать свои действия с Верховным арабским комитетом, полковник нанес второй визит.

На этот раз, даже не присев, англичанин с порога заявил: «Мы уважаем директора Арабского бюро, полностью доверяем ему и хотим, чтобы вы с ним сотрудничали». Доктор Хусейн холодно ответил: «Ваше уважение и доверие к нему – это ваше дело, и оно меня не касается. Мое сотрудничество с ним или отказ от него – это мое дело, и оно не касается вас. До свидания, полковник». Когда действия аль-Алами одобрили в Лиге арабских государств, доктор Хусейн с горечью отметил, что «он представляет британское правительство, а не арабов Палестины»¹⁴⁴.

Муса аль-Алами также сумел заслужить недоверие хаджи Амина аль-Хусейни, муфтия в изгнании, который после переезда в Каир из Германии в 1946 году сразу же вернулся в палестинскую политику. Находясь в изгнании, он уже не мог контролировать события в Палестине, но его по-прежнему считали верховным лидером, и какое-то время муфтий продолжал оказывать влияние, несмотря на то что его пребывание в нацистской Германии во время войны нанесло огромный ущерб палестинскому делу. Поначалу аль-Алами был приемлем для всех заинтересованных сторон в качестве главы Арабского бюро, поскольку не был связан ни с одной из палестинских фракций (тот факт, что его сестра была замужем за двоюродным братом муфтия, Джамалем аль-Хусейни, тоже сыграл свою роль). Однако к 1947 году эта нейтральная позиция начала раздражать муфтия, ставившего личную преданность выше всех других достоинств. Юсиф Сайиг, чья работа в Арабском национальном фонде включала в себя несколько встреч с муфтием, в целом относился к нему положительно, хотя он и понимал предельную ограниченность традиционалистского стиля руководства муфтия.

«Основная слабость позиции муфтия заключалась в том, что он считал дело, на благо которого работал, а именно создание независимой Палестины и спасение Палестины от захвата сионистами, самодостаточным. Поскольку это было справедливое дело, он не стал создавать ударную силу в современном смысле этого слова. <…> Я думаю, отчасти это было связано с тем, что он боялся укрупнения организации, он чувствовал, что не сможет контролировать большую организацию. Он мог контролировать свиту, людей, с которыми он шептался, а те шептались с ним. Большая организация должна быть до определенной степени децентрализованной, и он потерял бы контроль над ней. Вдобавок ему, возможно, пришлось бы полагаться на нее, а она меньше полагалась бы на муфтия. Вероятно, он боялся появления какого-нибудь молодого, харизматичного героя, который отнял бы у него часть преданных последователей и поддержки»¹⁴⁵.

Этот острый анализ патриархального подхода муфтия во многом относился ко всему поколению мужчин его сословия, родившихся в эпоху поздней Османской империи и преобладавших в палестинском руководстве, а также, что немаловажно, в политике большинства стран арабского мира. В Палестине и других странах существовали зарождающиеся политические партии с разнообразной социальной базой, такие как Сирийская национальная партия, членом которой был Сайиг. Но за исключением Египта, где Вафд, настоящая массовая политическая партия, доминировала в политике страны с 1919 года, эти формирования нигде не эволюционировали до такой степени, чтобы затмить, по меткому выражению Альберта Хурани, сделанному в знаменитом эссе 1968 года, «политику знати»¹⁴⁶.

Финансируемое в основном главой Ирака Нури ас-Саидом и его пробританским правительством, Арабское бюро в итоге вызвало отторжение у других арабских государств, в частности у Египта и Саудовской Аравии, стремившихся к панарабскому лидерству. Их руководители, а также руководители Сирии и Ливана, вероятно, не без оснований подозревали, что создание Арабского бюро рассматривалось Ираком как инструмент реализации своих региональных амбиций. Еще одним таким инструментом был проект федерации стран Плодородного полумесяца – Ирака, Сирии, Ливана, Иордании и Палестины, за которым, как опасались соперники Нури, стояла заказавшая этот проект Великобритания¹⁴⁷. Противодействие арабских государств, выраженное через Лигу арабских государств в Каире, которая, в свою очередь, находилась под влиянием Египта, серьезно подорвало авторитет и возможности Арабского бюро, что в конечном счете еще больше ослабило палестинцев.

Тем временем король Трансиордании Абдалла вынашивал свои собственные планы по установлению максимального господства в Палестине и сделал все возможное, чтобы договориться с сионистами и своими английскими покровителями, как лучше осуществить свои личные планы в отношении Палестины. Как пишет Ави Шлаим в книге «Тайный сговор на берегах Иордана» (Collusion Across the Jordan), посвященной этой эпохе, между королем Абдаллой и лидерами Еврейского агентства (впоследствии премьер-министрами Израиля) Моше Шаретом и Голдой Меир существовали обширные негласные контакты¹⁴⁸. По мере того как Организация Объединенных Наций продвигалась к разделу Палестины, король неоднократно тайно встречался с еврейскими эмиссарами в надежде заключить соглашение, по которому Иордании отошла бы часть Палестины, оставленная за арабским большинством. Король решительно убеждал их, что палестинцы никуда не денутся и примут его правление[1]. Таким образом, Абдалла, в отличие от Нури в Ираке, не был заинтересован в палестинском самоуправлении ни в какой форме, а равно и в таком органе, как Арабское бюро, который мог бы служить дипломатическим рычагом палестинской государственной власти.

Помимо внутренней силы и широкой внешней поддержки, которой сионисты пользовались в отличие от слабого и раздробленного палестинского национального движения, новые независимые арабские государства – Ирак, Трансиордания, Египет, Сирия и Ливан – были хрупкими образованиями, раздираемыми непримиримыми противоречиями, и палестинцам приходилось постоянно иметь дело с их амбициозным противостоянием. Пытаясь навязать палестинцам свою опеку, король Абдалла соперничал с королем Египта Фаруком и королем Саудовской Аравии Абдул-Азизом ибн Саудом. Другие арабские лидеры время от времени тоже вступали в сложные, двусмысленные, тайные контакты с сионистским движением – нередко в ущерб палестинцам.

В то же время многие арабские правители продолжали опираться на личные связи с ненадежными английскими советниками, хотя влияние Великобритании слабело на глазах. Король Абдалла, его брат, король Ирака Фейсал с преемниками, а также король Абдул-Азиз ибн Сауд опирались на британских чиновников, нынешних или бывших, занимавших двусмысленное положение (одним из них был командующий армией Абдаллы, генерал-лейтенант сэр Джон Баготт Глабб, получивший прозвище Глабб-паша). В некоторых случаях арабские правители были обязаны иметь таких советников по договору, однако все советники присягали на верность Великобритании, а не подопечным арабским лидерам. Точно так же обстояло дело с иностранными дипломатами, дававшими арабским лидерам советы, а иногда и откровенные приказы. Резиденция британского посла в Аммане примыкала к королевскому дворцу, что позволяло быстро пройти через сад на заднем дворе для личной встречи с королем¹⁴⁹. Порой такие советы подкреплялись голой силой. В 1942 году по указанию посла сэра Майлса Лэмпсона, недовольного действиями тогдашнего египетского правительства, английские танки окружили дворец Абдин в Каире, посол въехал на территорию дворца на своем «роллс-ройсе», выстрелами заставил открыть ворота и приказал королю Фаруку назначить выбранного Великобританией премьер-министра. Назначенный таким образом премьер-министр Египта, Мустафа Наххас-паша, отказал Мусе аль-Алами в разрешении представлять Палестину в Лиге арабских государств. Быстрая отмена его решения офицером британской разведки показала, в чьих руках находилась реальная власть в Каире. Как бы ни хотели арабские лидеры продемонстрировать свою независимость после войны, бедные, отсталые государства, которыми они руководили, были опутаны густой паутиной зависимости, основанной на неравноправных договорах, иностранной военной оккупации и внешнем контроле над их природными и другими ресурсами.

В отношении к набравшим силу США арабские лидеры, многие из которых были назначены европейскими хозяевами за покладистость, демонстрировали несостоятельность в сочетании с поразительным отсутствием опыта и знания мировых порядков. Король Саудовской Аравии Абдул-Азиз, который в 1933 году дальновидно подписал важнейшее соглашение с американскими нефтяными компаниями в ущерб британским нефтяным интересам, встретился с больным Франклином Д. Рузвельтом на борту американского военного корабля весной 1945 года, за несколько недель до смерти американского лидера. Он получил обнадеживающие обещания непосредственно от президента США, что Соединенные Штаты не сделают ничего плохого арабам Палестины и будут консультироваться с ними, прежде чем предпринимать какие-либо действия¹⁵⁰. Преемник Рузвельта, Гарри Трумэн, отмахнулся от этих обещаний, но из-за экономической и военной зависимости саудовского режима от США король воздержался от протеста или явного заступничества в поддержку палестинцев. Все шесть сыновей, ставшие его преемниками, сохранили верность этому курсу. Подобная зависимость и непонимание целыми поколениями арабских правителей того, как устроена американская политическая система и международная политика, периодически лишали арабский мир возможности противостоять американскому влиянию или воздействовать на политику США.

В отличие от них, сионистское движение обладало продвинутым пониманием глобальной политики. В дополнение к имеющим европейские корни, хорошо образованным, ассимилированным евреям, таким как Теодор Герцль и Хаим Вейцман, движение также опиралось на глубокие, хорошо развитые связи в Соединенных Штатах, сложившиеся за многие десятилетия до встречи моего отца с королем Абдаллой. Давид Бен-Гурион и Ицхак Бен-Цви, ставший в будущем вторым президентом Израиля, после окончания Первой мировой войны провели несколько лет в США, работая на благо сионистов. Голда Меир жила там с детства. Между тем никто из членов палестинского руководства никогда не бывал в Америке. (Мой отец стал первым в семье, кто это сделал.) По сравнению с тем, насколько хорошо сионистские руководители понимали общество европейских и других западных стран – причем большинство из них там же и родились или получили гражданство, – арабские лидеры имели в лучшем случае ограниченное представление о политике, обществе и культуре государств Европы, не говоря уже о новых сверхдержавах. Разобщенность палестинцев и арабов, о которой рассказывают мой отец, доктор Хусейн, Юсиф Сайиг и Валид Халиди, описанные ими интриги и междоусобицы в конце концов оказались губительными не только для Арабского бюро, призванного представлять палестинцев на международном уровне, но и для их общего положения в судьбоносном конфликте 1947–1948 годов. Палестинцы вступили в это роковое противостояние совершенно неподготовленными как в политическом, так и в военном отношении, с расколотым, разобщенным руководством. Кроме того, у них не имелось практически никакой поддержки извне, кроме раздираемых распрями, нестабильных арабских государств с бедным и в основном неграмотным населением, все еще находившихся под влиянием старых колониальных держав. Это резко контрастировало с международным авторитетом и сильным, современным квазигосударством, за несколько десятилетий созданным сионистским движением.

Палестинское национальное движение противостояло враждебному тандему Великобритании и ее креатуре, сионистскому проекту, с 1917 года. Однако ишув после принятия в 1939 году «Белой книги» становился все более враждебным к британским покровителям. Неприязнь приводила к нападениям на британских чиновников, например убийству «бандой Штерна» в 1944 году лорда Мойна, британского министра-резидента в Египте, после чего последовала затяжная кампания покушений на английских офицеров и администраторов в Палестине. Кульминацией этой кампании стал взрыв в 1946 году штаб-квартиры британской администрации в гостинице «Царь Давид», в результате которого погиб 91 человек. Англичане быстро поняли, что не в состоянии справиться с вооруженным сопротивлением практически всего ишува, чью мощную военную и разведывательную организацию они сами же укрепили во время Великого восстания и Второй мировой войны. Страдая от глубоких послевоенных экономических и финансовых проблем и развала векового господства в Индии, Великобритания окончательно махнула рукой на Палестину.

В 1947 году правительство Клемента Эттли переложило палестинскую проблему на плечи новой Организации Объединенных Наций, которая сформировала Специальную комиссию ООН по Палестине (UNSCOP) для выработки рекомендаций относительно будущего страны. В ООН тон задавали Соединенные Штаты и Советский Союз. Сионистское движение дальновидно предугадало такое развитие событий и прилагало дипломатические усилия в отношении обеих стран, что стало для палестинцев и арабов неожиданностью. Послевоенное изменение расстановки международных сил проявилось в работе UNSCOP и в ее докладе, принятом большинством голосов и поддержавшем раздел страны в порядке, чрезвычайно благоприятном для еврейского меньшинства, с предоставлением ему более 56 % территории Палестины, что намного превышало 17 %, предусмотренные для создания еврейского государства планом Пиля 1937 года. Приметой изменений стало также давление, оказываемое на формулирование резолюции Генеральной Ассамблеи ООН № 181, подготовленной на основе доклада большинства членов UNSCOP.

Принятие 29 ноября 1947 года Генеральной Ассамблеей ООН резолюции № 181, призывавшей разделить Палестину на большое еврейское государство и меньшее арабское с передачей под международную опеку ООН территорий, включавших в себя Иерусалим, отразило новую глобальную расстановку сил. Проголосовавшие за резолюцию США и СССР, несомненно, сыграли решающую роль в принесении палестинцев в жертву еврейскому государству, позволив ему изгнать палестинское население со своих мест и взять под контроль большую часть их земель. Резолюция стала еще одним актом объявления войны, выдав международное свидетельство о рождении еврейскому государству, притязавшему на территории, где по-прежнему преобладало арабское население, что явилось вопиющим нарушением закрепленного в Уставе ООН принципа самоопределения. Изгнание достаточного количества арабов, необходимого для создания государства еврейского большинства, не замедлило последовать. Подобно тому, как Бальфур в свое время не считал, что сионизм нанесет вред арабам, Трумэн и Сталин, проталкивая резолюцию ГА ООН № 181, вряд ли задумывались о том, чем отданные за декларацию голоса обернутся для палестинцев.

Между тем Великобритания больше не ставила перед собой цель создания еврейского государства. Взбешенная жестокой сионистской кампанией по вытеснению англичан из Палестины и опасаясь еще больше оттолкнуть от себя арабских подданных в осколках британской ближневосточной империи, Великобритания воздержалась при голосовании по резолюции о разделе. Начиная с «Белой книги» 1939 года английские политики признавали, что главные интересы их страны на Ближнем Востоке связаны с независимыми арабскими государствами, а не с сионистским проектом, который Великобритания пестовала более двух десятилетий.

Благодаря решению ООН о разделе военные и гражданские структуры сионистского движения получили поддержку обеих зарождающихся сверхдержав послевоенной эпохи и смогли подготовиться к максимальному захвату территории. Таким образом, катастрофа, постигшая палестинцев, стала результатом не только слабости их самих и арабских соседей или силы сионистов, но и событий, происходивших на большом от них расстоянии в Лондоне, Вашингтоне, Москве, Нью-Йорке и Аммане.

Накба разворачивалась в течение многих месяцев подобно замедленной съемке крушения поезда. На первом этапе, с 30 ноября 1947 года до окончательного вывода британских войск и провозглашения Израиля 15 мая 1948 года, сионистские военизированные формирования, включая Хагану и Иргун, последовательно громили плохо вооруженных и организованных палестинцев и пришедших им на помощь арабских добровольцев. На этом первом этапе развернулась ожесточенная борьба, завершившаяся весной 1948 года наступлением сионистов на всей территории страны, получившим название плана «Далет»¹⁵¹. План «Далет» предусматривал захват и депопуляцию в апреле и первой половине мая двух крупнейших арабских городских центров, Яффы и Хайфы, арабских кварталов Западного Иерусалима, а также десятков арабских городов, поселков и деревень, включая Тверию 18 апреля, Хайфу 23 апреля, Сафед 10 мая и Бисан 11 мая. Таким образом, этническая чистка Палестины началась задолго до того, как 15 мая 1948 года было провозглашено государство Израиль.

Яффа была осаждена, город непрерывно обстреливали из минометов и беспокоили снайперы. Когда в первые недели мая сионистские отряды окончательно захватили Яффу, большинство из 60 000 арабских жителей были планомерно изгнаны. Хотя Яффа должна была стать частью мертворожденного арабского государства, намеченного к созданию планом раздела 1947 года, ни один международный субъект не попытался остановить грубое попрание резолюции ООН. Подвергшись бомбардировкам и нападениям на плохо защищенные жилые кварталы, 60 000 палестинских жителей Хайфы, 30 000 жителей Западного Иерусалима, 12 000 жителей Сафеда, 6000 жителей Бисана и 5500 жителей Тверии разделили судьбу жителей Яффы. Таким образом, основная часть арабского городского населения Палестины превратилась в беженцев и потеряла свои дома и средства к существованию.

Хагана и другие сионистские военизированные отряды заняли арабские кварталы Западного Иерусалима в апреле 1948 года, захватили главный офис Арабского фонда в районе Катамон и задержали директора фонда Юсифа Сайига. Всего несколькими неделями ранее Сайиг отправился в Амман, чтобы попросить короля Абдаллу о помощи в предотвращении явной угрозы захвата арабских кварталов Западного Иерусалима. Однако генеральный консул Иордании в Иерусалиме сообщил королю по телефону в присутствии Сайига, что опасности нет, заявив: «Ваше Величество! Кто рассказывает вам эти истории о том, что Иерусалим вот-вот захватят сионисты? Чушь!»¹⁵² В итоге Абдалла отклонил просьбу Сайига и процветающие арабские кварталы Западного Иерусалима попали в руки сионистов. Сайиг провел остаток войны в лагере для военнопленных, хотя не был связан с военными.

Во многих частях страны в небольших городах и деревнях началось массовое бегство. Люди покидали свои жилища, услышав новости о резне, подобной той, что произошла 9 апреля 1948 года в деревне Дейр-Ясин под Иерусалимом, где 100 жителей, 67 из которых были женщины, дети и старики, были убиты во время штурма боевиками Иргуна и Хаганы¹⁵³. За день до этого стратегически важная близлежащая деревня Аль-Кастал пала под ударами сионистских войск во время боя, в котором погиб палестинский командир иерусалимского сектора Абд аль-Кадир аль-Хусейни¹⁵⁴. Незадолго до своей гибели он вернулся из бесплодной поездки в арабскую столицу, в данном случае Дамаск, где пытался выпросить оружие у комитета Лиги арабских государств. Абд аль-Кадир был самым компетентным и уважаемым из палестинских военных руководителей (особенно после того, как многие из них были убиты, казнены или сосланы англичанами во время Великого восстания). Его смерть нанесла сокрушительный удар по планам палестинцев сохранить контроль над подступами к Иерусалиму – территориями, которые, согласно плану раздела, должны были отойти к арабскому государству.

В ходе первой фазы Накбы, закончившейся 15 мая 1948 года, этнические чистки привели к изгнанию и паническому бегству около 300 000 палестинцев и разрушению многих ключевых городских экономических, политических, гражданских и культурных центров арабского большинства. Вторая фаза последовала после 15 мая, когда новая израильская армия разгромила вступившие в войну арабские войска. Запоздало приняв решение о военном вмешательстве, арабские правительства действовали под сильным давлением местной общественности, глубоко потрясенной падением одного за другим городов и деревень Палестины и прибытием все новых волн обездоленных беженцев в соседние столицы¹⁵⁵. После поражения арабских армий и очередных массовых убийств мирных жителей еще 400 000 человек были изгнаны и бежали из своих домов в соседние Иорданию, Сирию, Ливан, на Западный берег реки Иордан и в сектор Газа (два последних района составляли остаточные 22 % территории Палестины, не захваченной Израилем). Никому из них не было разрешено вернуться, большинство их домов и деревень были разрушены, чтобы им некуда было возвращаться¹⁵⁶. Палестинцев продолжали изгонять из нового государства Израиль и после подписания соглашений о перемирии 1949 года. В этом смысле Накбу можно понимать как долговременный процесс.

Среди перемещенных лиц в 1948 году находились мои бабушка и дедушка, которым пришлось покинуть свой дом в Таль аль-Рише, где родились мой отец и большинство его братьев и сестер. Поначалу мой дед, сегодня восьмидесятипятилетний немощный старик, упорно отказывался покидать свой дом. После того как его сыновья отвезли основную часть семьи в убежища в Иерусалиме и Наблусе, он еще несколько недель оставался дома один. Опасаясь за безопасность моего деда, друг семьи из Яффы отправился в Таль аль-Риш во время перерыва в боевых действиях, чтобы его вывезти. Дед покинул дом неохотно, сокрушаясь, что не может взять с собой книги. Ни он, ни его дети больше никогда не увидели свой дом. Руины большого каменного дома моих бабушки и дедушки до сих пор стоят заброшенными на окраине Тель-Авива¹⁵⁷.

Накба стала переломным моментом в истории Палестины и Ближнего Востока. Она превратила большую часть Палестины из того, чем она была на протяжении более тысячелетия – страны с преобладающим арабским населением, – в новое государство с существенным еврейским большинством¹⁵⁸. Эта трансформация стала результатом двух процессов – систематической этнической чистки населенных арабами районов страны, захваченных во время войны, и хищения палестинских земель и имущества, оставленных беженцами, а также большей части собственности тех арабов, которые остались в Израиле. Иного способа добиться установления еврейского большинства – очевидной цели политического сионизма с момента его зарождения – не существовало. Точно так же невозможно было бы господствовать в стране, не захватив ее земли. Третьим важным и долгосрочным последствием Накбы стало то, что жертвы, сотни тысяч палестинцев, изгнанных из своих домов, еще больше дестабилизировали Сирию, Ливан и Иорданию – нищие, слабые, недавно получившие независимость страны – и еще много лет после этого продолжали дестабилизировать весь регион.

Однако непосредственно после войны король Трансиордании Абдалла оказался в выигрыше. Получивший прозвище «сокол в клетке канарейки» Абдалла всегда хотел иметь под своим началом больше земель и подданных, чем позволяла маленькая, малонаселенная Трансиордания, население которой, когда он прибыл туда в 1921 году, составляло всего 200 000 человек¹⁵⁹. Абдалла с помощью различных средств стремился расширить подвластную ему территорию. Наиболее очевидным направлением расширения было западное, в сторону Палестины, поэтому король вел длительные секретные переговоры с сионистами в поисках соглашения, которое предоставило бы ему контроль над частью страны. Ради достижения этой цели Абдалла в частном порядке одобрил рекомендацию комиссии Пиля 1937 года о разделе Палестины (он был единственным из арабских лидеров, кто это сделал), в результате которого часть территории, оставшаяся за арабами, была бы присоединена к Трансиордании.

И король, и англичане были против того, чтобы палестинцы получили выгоду от раздела 1947 года или последовавшей за ним войны, и ни одна из сторон не желала допускать создания в Палестине независимого арабского государства. Они заключили тайное соглашение: ради недопущения создания палестинского государства отправить, «как только закончится мандат, арабский легион через реку Иордан, чтобы занять часть Палестины, выделенную арабам»¹⁶⁰. Эта цель совпадала с целью сионистского движения, которое вело переговоры с Абдаллой, добиваясь такого же исхода. Однако, когда весной 1948 года в ходе наступления сионистов по всей территории страны было преодолено упорное, но неорганизованное сопротивление палестинцев и арабские армии вступили в Палестину, Арабский легион, служивший инструментом экспансионистских амбиций Абдаллы, взял на себя ведущую роль в противостоянии новой израильской армии. Находясь под сильным английским влиянием, легион был вооружен и обучен Великобританией, им командовали английские офицеры, и у него было больше боевого опыта, чем у любой другой ближневосточной армии. Ему удалось удержать Израиль от захвата Западного берега и Восточного Иерусалима, сохранив эту территорию за Абдаллой и отказав в ней палестинцам. Как отмечает историк Ави Шлаим, «вряд ли будет преувеличением сказать, что» министр иностранных дел Великобритании Эрнест Бевин «вступил в прямой сговор с трансиорданцами и в косвенный – с евреями, чтобы сорвать рождение палестинского арабского государства»¹⁶¹.

Остальные новые независимые арабские страны столкнулись после войны 1948 года с тяжелыми проблемами, причем не только из-за наплыва палестинских беженцев. Они проиграли битву за раздел Палестины в ООН в 1947 году, затем проиграли войну 1948 года, когда их армии одна за другой были разбиты превосходящими силами нового израильского государства. Несмотря на широко распространенное утверждение, что израильское войско было крохотным по сравнению с семью вторгшимися арабскими армиями, мы знаем, что в 1948 году Израиль на самом деле превосходил своих противников по численности и вооружению. В 1948 году в боевых действиях участвовали только пять регулярных арабских армий, поскольку Саудовская Аравия и Йемен не имели современных вооруженных сил. Только четыре из этих армий вошли на территорию подмандатной Палестины (мизерная ливанская армия так и не пересекла границу), а двум из них – Арабскому легиону Иордании и войскам Ирака – их английские союзники запретили нарушать границы территорий, выделенных еврейскому государству в результате раздела, и поэтому они не вторгались в Израиль¹⁶².

Столкнувшись с первым серьезным международным испытанием, арабские государства провалили его с катастрофическими последствиями. Так началась череда сокрушительных военных поражений от рук израильской военщины, быстро превратившейся в мощную военную машину. Эти поражения продолжались вплоть до Ливанской войны 1982 года. Они вызвали серию региональных потрясений, которые полностью подтвердили мрачные предсказания Альберта Хурани, сделанные им в 1946 году. В итоге арабские страны, которые изо всех сил пытались сбросить с себя цепи бедности, зависимости, иностранной оккупации и опосредованного иноземного господства, теперь были вынуждены как противостоять новым тяжелым внутренним вызовам, так и решать другие проблемы, создаваемые новым сильным и агрессивным соседом, Израилем.

Наконец, Палестинская война подтвердила, что Великобритания на Ближнем Востоке умыла руки и ей на смену пришли враждующие сверхдержавы – Соединенные Штаты и Советский Союз. Несмотря на напряженное послевоенное соперничество, обе державы поддержали раздел Палестины и создание еврейского государства, хотя и по разным причинам. Как только государство Израиль было создано, обе страны признали его и оказали решающую военную поддержку, сыгравшую важную роль в его победах. Ни одна из сторон не пыталась помочь в создании арабского государства, предусмотренного резолюцией о разделе, и не предпринимала никаких действий, чтобы предотвратить ликвидацию этого государства в результате молчаливого сговора Израиля, Иордании и Великобритании¹⁶³.

Несмотря на похожий подход, поддержка Израиля двумя сверхдержавами была разной по своим причинам, продолжительности и характеру. Сталин и его соратники в советском руководстве вскоре разочаровались в государстве, которое, как они предполагали, станет социалистическим ставленником СССР. Они ожидали, что Израиль будет служить прогрессивным противовесом тем, кого Москва считала пешками Великобритании, – реакционным арабским монархиям Иордании, Ирака и Египта, и полностью встанет на сторону СССР. Однако к 1950 году, когда Израиль выбрал нейтралитет во время Корейской войны и сблизился с США, стало ясно, что этого не произойдет. Очень быстро отношения между двумя странами заметно охладели. К 1955 году Советский Союз установил тесные связи с несколькими арабскими государствами, а Израиль тайно объединился со старыми колониальными державами, Великобританией и Францией, против одного из новых арабских союзников СССР, Египта. Таким образом, советский медовый месяц в отношении сионизма и Израиля оказался эфемерным.

Отношения Израиля с США развивались по совершенно иному сценарию. В отличие от вотчины русских царей, которая была одним из главных очагов оголтелого европейского антисемитизма, породившего сионизм, Соединенные Штаты всегда считались терпимым убежищем для преследуемых евреев, бежавших из Восточной Европы, 90 % которых эмигрировали именно в эту страну. С 1880 по 1920 год американское еврейское население выросло с четверти миллиона до четырех миллионов, причем большинство новых иммигрантов прибывали из Восточной Европы¹⁶⁴. Современный политический сионизм пустил в США глубокие корни как в еврейской общине, так и среди многих христиан. С приходом Гитлера к власти в Германии в начале 1930-х годов сионизм привлек на свою сторону влиятельные слои общественного мнения США. Разоблачения ужасов Холокоста сыграли решающую роль в подтверждении обоснованности призыва сионистов к созданию еврейского государства, а также в подрыве позиций и затыкании ртов своим противникам как внутри еврейской общины, так и за ее пределами.

Этих сдвигов общественного мнения во время и после Второй мировой войны оказалось достаточно, чтобы повлиять на расчеты многих американских политиков. Президент Гарри Трумэн, симпатизировавший сионизму под влиянием личных друзей и ближайших советников, был убежден, что открытая поддержка целей сионизма является внутриполитической необходимостью¹⁶⁵. В ноябре 1945 года, спустя всего девять месяцев после того, как Рузвельт встретился с ибн Саудом и пообещал ему свою поддержку, Трумэн не стал скрывать мотивы столь серьезного политического шага, хотя группа американских дипломатов прозорливо предупреждала его о том, что откровенно просионистская политика может повредить интересам США в арабском мире. «Мне очень жаль, господа, – сказал Трумэн, – но я должен отвечать перед сотнями тысяч людей, которые переживают за успех сионизма. Среди моих избирателей нет сотен тысяч арабов»¹⁶⁶.

Изначально государственный департамент, Пентагон и ЦРУ – организации, которым было суждено стать постоянным внешнеполитическим истеблишментом новой глобальной американской империи, – не одобряли решительной приверженности Трумэна и его советников сионизму и новому государству Израиль. Однако Трумэна, который не происходил из аристократической среды, не имел высшего образования (он стал последним президентом США, не имевшим высшего образования) и был неопытен в иностранных делах, иностранный политический истеблишмент, который он получил по наследству, вовсе не смущал. В начале послевоенной эпохи авторитетные деятели, начиная с государственного секретаря Джорджа Маршалла и заканчивая Дином Ачесоном, Джорджем Кеннаном и другими высокопоставленными чиновниками госдепартамента и других ведомств, утверждали, что поддержка нового еврейского государства нанесет ущерб американским стратегическим, экономическим и нефтяным интересам на Ближнем Востоке в контексте зарождающейся холодной войны. Однако в научной работе, впервые тщательно рассмотревшей недавно обнародованные правительственные документы этого периода, политолог Ирен Гендзьер показывает, что взгляды ключевых элементов государственной бюрократии изменились в считаные месяцы. После ошеломляющих военных побед Израиля многие чиновники и военные, а вместе с ними и представители нефтяной промышленности США быстро оценили потенциальную пользу, которую еврейское государство могло принести США в регионе¹⁶⁷.

Этот сдвиг был вызван экономическими и стратегическими соображениями, обусловленными холодной войной и наличием на Ближнем Востоке огромных энергетических ресурсов. В военном отношении Пентагон рассматривал Израиль как сильного потенциального союзника. Более того, ни политики, ни нефтяные компании не воспринимали Израиль как угрозу нефтяным интересам США, учитывая покладистость Саудовской Аравии в отношении Палестины. (В разгар войны 1948 года, когда израильские войска захватили бо́льшую часть страны и изгнали сотни тысяч палестинцев, Маршалл нашел повод поблагодарить короля ибн Сауда за его «примирительную позицию» в отношении Палестины¹⁶⁸.) В дальнейшем Саудовская Аравия никогда не раскачивала лодку, когда речь шла о тесных американо-израильских отношениях. Более того, саудовская королевская семья считала их продолжением не менее тесных американо-саудовских связей, восходящих к первой сделке по разведке и эксплуатации нефти, заключенной в 1933 году¹⁶⁹.

Однако в первые десятилетия своего существования Израиль не получал такой масштабной американской военной и экономической поддержки, какая стала привычной с начала 1970-х годов¹⁷⁰. Более того, в ООН Соединенные Штаты часто занимали позицию, расходящуюся с позицией Израиля, в том числе неоднократно голосовали в пользу осуждения Советом Безопасности военных действий Израиля¹⁷¹. Во время правления Трумэна и вплоть до войны 1967 года, несмотря на общее благосклонное отношение к еврейскому государству и его поддержку, политики США уделяли относительно мало внимания Израилю как таковому. Американские лидеры, начиная с Трумэна, уделяли еще меньше внимания палестинцам.

Шокированные, разгромленные, рассеянные и временно лишившиеся лидеров палестинцы в большинстве своем смутно осознавали глобальные сдвиги, в результате которых их родина оказалась в руинах. Старшее поколение, которое за несколько десятилетий привыкло видеть главного пособника сионизма в лице Великобритании, продолжало с ожесточением считать англичан главным источником своих несчастий. Палестинцы также резко критиковали неудачи собственного руководства и выражали глубокое недовольство действиями арабских государств и неспособностью их армий удержать больше 22 % территории арабской Палестины¹⁷². Это недовольство сочеталось с гневом на арабских правителей за разобщенность и, что еще хуже, за пособничество некоторых из них, в частности короля Иордании Абдаллы, Израилю и великим державам. Иса аль-Иса, писавший после Накбы из своего изгнания в Бейруте, подверг арабских правителей уничижительной критике:

По этим многочисленным причинам после Накбы наступила новая мрачная реальность. Для более миллиона палестинцев мир оказался перевернутым с ног на голову. Находились ли они в Палестине или где-то еще, палестинцы переживали глубокие социальные потрясения. Для большинства это означало нищету – потерю жилища, работы и глубоко укоренившихся общественных связей. Сельские жители потеряли землю и средства к существованию, городские – имущество и капитал. Накба уничтожила власть знатных людей страны вместе с их экономической базой. Дискредитированный муфтий, как и другие представители его класса, так и не смог восстановить свой довоенный авторитет. Социальные потрясения в большинстве стран арабского мира, часто вызываемые революциями и поддерживаемые военными, привели к тому, что класс знати заменили молодые лидеры из разнообразных общественных слоев. Накба привела к такому же результату среди палестинцев.

Даже те, кому удалось избежать обнищания, потеряли свое место в мире. Так случилось с моими престарелыми бабушкой и дедушкой: их с корнем вырвали из привычного уклада жизни, лишив дома и большей части имущества. По сравнению со многими другими им еще очень повезло. До самой их смерти в начале 1950-х годов у них всегда была надежная крыша над головой, хотя им приходилось переезжать из дома в дом своих детей, которые теперь были разбросаны от Наблуса и Иерусалима на Западном берегу до Бейрута, Аммана и Александрии. В 1947 году после визита на родину мои родители вернулись в Нью-Йорк, чтобы отец мог продолжить учебу. После ее окончания они собирались, не задерживаясь, вернуться в Палестину. Ни один из них больше не увидел своей отчизны.

Для всех палестинцев, независимо от обстоятельств, в которых они оказались, Накба стала незыблемой основой самосознания, которая сохраняется на протяжении уже нескольких поколений. Она ознаменовала резкий коллективный перелом, травму, которую так или иначе пережил каждый палестинец, лично или через своих родителей, бабушек и дедушек. Дав толчок коллективному самосознанию, Накба одновременно разрушила семьи и общины, разобщив палестинцев и разметав их по многочисленным странам и государствам. Даже те, кто еще оставался в Палестине в качестве беженцев или в другом свойстве, оказались под властью трех различных политических режимов – Израиля, Египта (для жителей сектора Газа) и Иордании (для жителей Западного берега и Восточного Иерусалима). С тех пор состояние раздробленности (по-арабски «шитат») не перестает причинять страдания палестинскому народу. Моя семья типична: у меня есть двоюродные братья в Палестине и в полудюжине арабских стран и почти столько же в Европе и США. Каждая из этих отдельных групп сталкивалась с различными ограничениями на передвижение, имела разные документы, удостоверяющие личность, или не имела их вовсе и была вынуждена жить в разных условиях, по разным законам и в разной языковой среде.

Небольшое меньшинство палестинцев, около 160 000 человек, которым удалось избежать изгнания и остаться в части Палестины, ставшей Израилем, теперь являются гражданами этого государства. Израильское правительство, нацеленное прежде всего на обслуживание нового еврейского большинства страны, относилось к этому остаточному населению с глубоким недоверием – как к потенциальной пятой колонне. До 1966 года большинство палестинцев этой категории жили в условиях жесткого военного положения, а большая часть их земель была конфискована (как и земли тех, кто был вынужден покинуть страну и стал беженцем). Украденная земля, захваченная в ходе экспроприации, которую израильское государство считало принадлежащей ему по праву, включавшая в себя основную часть пахотных угодий, была передана еврейским поселенцам или Управлению земельных ресурсов Израиля либо перешла под контроль ЕНФ, дискриминационный устав которого предписывал, что такая собственность может использоваться только в интересах еврейского народа¹⁷⁴.

Это положение означало, что лишенные собственности арабские владельцы, равно как и любой другой нееврей, не могли ни выкупить, ни арендовать свое бывшее имущество. Такие шаги сыграли решающую роль в превращении Палестины из арабской страны в еврейское государство, поскольку до 1948 года лишь около 6 % палестинских земель принадлежали евреям. Арабское население внутри Израиля, скованное военно-полицейскими ограничениями на передвижение, было отрезано от других палестинцев и от остального арабского мира. Привыкшее к значительному большинству в своей стране и регионе, оно внезапно было поставлено перед необходимостью принятия на себя статуса презираемого меньшинства, находящегося во враждебном окружении, – подданных еврейского государства, которое никогда не позиционировало себя как выразитель интересов всех своих граждан. По словам одного из исследователей, «в силу того, что Израиль определял себя как еврейское государство, а также в силу его ограничительных политики и законов, палестинцам на самом деле было предоставлено лишь гражданство второго сорта». Что особенно важно, военное положение, при котором жили палестинцы, предоставляло израильской военщине практически неограниченные права до мелочей регулировать их жизнь¹⁷⁵.

Перемещенные палестинцы, которые теперь жили за пределами государства Израиль, то есть фактически большинство палестинского народа, стали беженцами (как и некоторые из тех, кто поначалу остался в Израиле). Люди, бежавшие в Сирию, Ливан и Иорданию, легли тяжким беременем на неразвитые системы оказания помощи этих стран. Поначалу большинство палестинцев оказались в лагерях беженцев, управляемых Ближневосточным агентством ООН по оказанию помощи палестинцам и организации работ (БАПОР). Большинство беженцев, имевших средства, трудовые навыки или родственников в арабских странах, не регистрировались в БАПОР или находили себе другое пристанище. Другие сумели со временем покинуть лагеря и интегрироваться в жизнь таких городов, как Дамаск, Бейрут, Сидон и Амман. Те палестинцы, которые не задерживались в лагерях или быстро выбирались из них, как правило, были лучше обеспечены, образованы и урбанизированы. Со временем их примеру последовали многие другие, и подавляющее большинство беженцев и их потомков стали жить за пределами лагерей.

В Иордании, где на учет БАПОР встали 2,2 миллиона беженцев, что является самой многочисленной группой, только 370 000 человек по-прежнему живут в лагерях, а из 830 000 беженцев, зарегистрированных на Западном берегу, – только четверть. В Сирии до начала гражданской войны в лагерях проживали менее четверти из 550 000 беженцев, в Ливане – менее половины из 470 000 палестинских беженцев. Примерно такое же соотношение наблюдается среди 1,4 миллиона зарегистрированных беженцев на скученной территории сектора Газа, который до 1967 года находился под управлением Египта. Таким образом, хотя 5,5 миллиона палестинских беженцев и их потомков встали на учет в БАПОР, большинство из них, около 4 миллионов, и многие другие, кто вообще никогда не регистрировался в агентствах ООН, сегодня живут вне лагерей беженцев.

В 1950 году король Абдалла реализовал мечту о расширении своего маленького королевства, которое теперь называлось Иорданией, а не Трансиорданией, путем аннексии Западного берега реки Иордан. Однако этот акт признали только его ближайшие союзники, Великобритания и Пакистан. В то же время король предоставил иорданское гражданство всем палестинцам, проживавшим на новых территориях страны. Эта великодушная мера, коснувшаяся подавляющего большинства палестинских беженцев, живших в изгнании в странах арабского мира и на Западном берегу, опровергает неоднократные утверждения Израиля о том, что арабские государства препятствовали интеграции беженцев, удерживая их в лагерях в качестве подручного политического инструмента.

Хотя старая палестинская политическая и экономическая элита была дискредитирована, некоторые ее представители, в частности те, кто выступал против муфтия, например Рагиб ан-Нашашиби, в прошлом мэр Иерусалима, быстро приспособились к новым условиям жизни под властью Хашимитской монархии. Некоторые из них даже заняли посты в иорданском правительстве. Другие палестинцы остались непримиримыми и испытывали горечь от того, что потеряли шанс на самоопределение и, что еще хуже, оказались под властью своего старого недруга короля Абдаллы. Хотя Арабский легион Иордании, поддерживаемый Великобританией, оказался единственной армией, способной выстоять против израильских войск в 1948 году и не допустить переход еще большей части Палестины под контроль Израиля, цена такого спасения – власть хашимитов над Западным берегом и Восточным Иерусалимом – была очень высока. Преданность Абдаллы ненавистным британским колониальным хозяевам, его неприятие независимости Палестины и широко распространенные слухи о его контактах с сионистами – все это играло против него. Мой отец, по личному опыту знавший о взглядах Абдаллы, после истечения срока действия паспорта, выданного британскими мандатными властями в Палестине, отказался получать иорданский паспорт. В конце концов он получил саудовский паспорт благодаря вмешательству своего брата доктора Хусейна, познакомившегося с министром иностранных дел (а впоследствии королем) Саудовской Аравии Фейсалом ибн Абдул-Азизом на конференции в Сент-Джеймсском дворце в Лондоне в 1939 году.

В конце концов король Абдалла заплатил за свои заигрывания с Израилем максимальную цену¹⁷⁶. В июле 1951 года он был убит на широкой эспланаде Харам аш-Шариф в Иерусалиме, когда выходил из мечети Аль-Акса после пятничной молитвы¹⁷⁷. Его убийца, вскоре пойманный и быстро преданный суду, предположительно был связан с бывшим муфтием Иерусалима – офисы муфтия долгое время располагались внутри прямоугольного Харама, важнейшего элемента палестинской идентичности, и по соседству с ним. Вместо того чтобы похоронить убитого короля в склепе, примыкающем к Хараму, рядом с местом упокоения его отца Хусейна, шерифа Мекки, местом погребения была выбрана столица Иордании Амман.

Это убийство еще больше обострило отношения между иорданским режимом и палестинскими националистами, которых правители нового расширенного королевства считали безответственными, опасными радикалами и возмутителями спокойствия. В дальнейшем монархия часто использовала разногласия, существовавшие между многими иорданцами и новыми гражданами-палестинцами, которые теперь составляли большинство населения. Тем не менее многие иорданцы стали воспринимать хашимитский режим как недемократический, репрессивный бастион имперских интересов, играющий роль послушного буфера, прикрывающего восточную границу еврейского государства. Хотя значительная часть палестинцев со временем стала процветающей, надежной опорой иорданского общества, напряженность в отношениях между режимом и его палестинскими подданными сохранялась десятилетиями и в конце концов привела к вооруженному конфликту 1970 года.

Палестинцы, нашедшие убежище в Ливане, также стали участвовать в политике принимающей страны, хотя число беженцев и их доля в общей численности населения были гораздо меньше, чем в Иордании. Являясь в основном мусульманами, палестинцы никогда не рассматривались на предмет получения ливанского гражданства, поскольку это нарушило бы шаткий межконфессиональный баланс, созданный французскими мандатными властями с прицелом на господство христиан-маронитов. Некоторые ливанские сунниты, друзы, шииты и левые политики, симпатизировавшие делу палестинцев, со временем стали рассматривать их как полезных союзников в своих усилиях по перестройке раздробленной политической системы Ливана. Однако приверженность делу Палестины не распространялась на интеграцию палестинцев, которые в любом случае все еще надеялись возвратиться на родину. Таким образом, сопротивление окончательному переселению в Ливан (по-арабски «таутин») являлось догмой как для ливанцев, так и для палестинцев.

Жители лагерей палестинских беженцев находились под пристальным наблюдением Второго бюро, разведывательной службы ливанской армии. Для палестинцев действовали жесткие ограничения на трудоустройство и владение собственностью. В то же время предоставление БАПОР услуг в Ливане и других странах, в частности всеобщее образование и профессиональная подготовка, позволило палестинцам стать одним из самых высокообразованных народов арабского мира. Полученные таким образом знания помогали им эмигрировать, особенно в богатые нефтью арабские страны, которые остро нуждались в квалифицированной рабочей силе и профессиональных знаниях. И все же, несмотря на аварийный клапан, предоставленный БАПОР, позволивший многим молодым палестинцам выбраться из лагерей беженцев, национализм и ирредентизм были широко распространены среди всех классов и общин. Когда палестинцы начали оправляться от шока Накбы и создавать политические организации, их деятельность привела к дальнейшей поляризации среди ливанцев по религиозному и политическому признакам и в итоге к столкновениям с властями конца 1960-х годов.

Меньшее число палестинских беженцев оказалось в Сирии – частично в лагерях, частично в Дамаске и других городах, еще меньшее – в Ираке и совсем малое количество – в Египте. В этих больших странах с более однородным населением ограниченные группы палестинских беженцев не оказывали дестабилизирующего влияния. В Сирии были созданы лагеря беженцев, но и там палестинцы имели определенные преимущества. Они получили многие права сирийских граждан, такие как право на владение землей и доступ к государственному образованию и государственной службе, но им было отказано в гражданстве, паспортах (как и в Ливане, они получали удостоверения личности беженцев) и в праве голоса на выборах. Таким образом, палестинцы в Сирии достигли высокой степени социальной и экономической интеграции, сохранив при этом юридический статус беженцев.

Со временем, когда арабские страны Персидского залива Ливия и Алжир укрепили свою нефтяную промышленность и получили возможность оставлять себе бо́льшую часть доходов от продажи нефти и газа, многие палестинцы переехали туда на жительство и сыграли важную роль в становлении экономики, государственной службы и системы образования этих стран. Однако, подобно героям повести «Люди под солнцем» палестинского писателя Гассана Канафани, они не всегда находили этот маршрут легким, поскольку он часто был связан с оторванностью от своих, изоляцией и, как в случае с попытками палестинцев пересечь границу с удостоверениями беженцев, даже трагедиями¹⁷⁸. Жизнь в арабских странах Персидского залива не позволяла получить гражданство или статус постоянного жителя: возможность палестинцев оставаться в этих местах зависела от наличия работы, даже если они прожили там большую часть своей жизни.

Независимо от степени интеграции палестинцев население всех арабских государств испытывало сильное постоянное беспокойство по вопросу о Палестине, как из-за широкой симпатии к этому народу, так и потому, что унизительное поражение 1948 года заставило их осознать собственную слабость, уязвимость и неустойчивость. В своих мемуарах «Философия революции» Гамаль Абдель Насер, лидер египетского восстания 1952 года, размышляет о том, как идея свержения старого режима захватила умы офицеров, воевавших в 1948 году в Палестине: «Мы сражались в Палестине, но наши мечты были связаны с Египтом»¹⁷⁹.

Военное поражение 1948 года не только вызвало потрясения, но и породило у арабских соседей сильный страх перед Израилем, чья мощная армия продолжала наносить разрушительные удары в рамках стратегии непропорционального возмездия за проникновение беженцев на его территорию, направленной на то, чтобы подтолкнуть арабские государства к подавлению палестинского ирредентизма¹⁸⁰. Вопрос о нападениях Израиля регулярно поднимался на заседаниях Совета Безопасности ООН (на которых мой отец присутствовал в 1950–1960-х годах в качестве сотрудника отдела по политическим вопросам и делам Совета Безопасности ООН), где действия Израиля часто осуждались¹⁸¹. Отчеты, которые Совет получал от наблюдателей ООН за перемирием, разительно отличались не только от заявлений израильского правительства, но и от искаженного освещения событий в американских СМИ¹⁸².

Нестабильная обстановка на границах Израиля с другими странами привела к тому, что арабские лидеры часто обсуждали проблему Палестины под давлением своих народов, но воздерживались от реальных действий, опасаясь израильской военной мощи и осуждения великих держав. Таким образом, палестинский вопрос превратился в предмет политических игр, который произвольно использовался конъюнктурщиками от политики, каждый из которых стремился переиграть другого, заявляя о своей приверженности делу Палестины. Палестинцы, наблюдавшие за этой циничной игрой, в конце концов поняли: для того чтобы чего-то добиться, придется делать это самим.

После войны 1948 года палестинцы практически пропали из виду, их почти не освещали западные СМИ, им редко позволяли представлять самих себя на международной арене. О них и их святом деле говорили правительства арабских стран, но сами палестинцы практически не играли самостоятельной роли. Арабские государства предполагали, что будут говорить от имени палестинцев на межарабских форумах, но раскол и беспорядок в их рядах и множество отвлекающих факторов мешали им выступать единым фронтом. В Организации Объединенных Наций и других местах палестинский вопрос обычно фигурировал под более широкой рубрикой «арабо-израильского конфликта», но арабские государства, задававшие тон, неохотно выражали интересы палестинцев. Сразу после Накбы несколько бывших членов ВАК под руководством Ахмада Хильми-паши, в том числе мой дядя Хусейн, попытались сформировать правительство в изгнании арабского государства, упомянутого в резолюции о разделе. Они создали правительство всей Палестины в Газе, но оно так и не смогло заручиться поддержкой ключевых арабских государств, в частности Иордании, не желавшей, чтобы палестинцы имели независимое представительство. В итоге правительство в изгнании не получило международного признания¹⁸³. Усилия организаторов ни к чему не привели.

Муфтий и некоторые знатные люди влачили жалкое существование – некоторые в изгнании, некоторые уйдя на покой, а некоторые служа монархии в Аммане. Несколько прежних лидеров приняли участие в короткой полугодовой демократической оттепели в Иордании 1956–1957 годов, за которой стояло националистическое правительство Сулеймана ан-Набульси. Среди них был и мой дядя доктор Хусейн, занимавший в националистическом правительстве пост министра иностранных дел, а затем премьер-министра в течение десяти дней после отставки ан-Набулси еще до того, как король Хусейн назначил сговорчивое правительство, которое ввело военное положение. Выборы 1956 года, приведшие ан-Набульси к власти, были, по признанию одного недружелюбно настроенного британского дипломата, «первыми более или менее свободными выборами в истории Иордании» (и, возможно, последними), однако правительство ан-Набульси столкнулось с бескомпромиссной враждебностью Великобритании и Хашимитской монархии¹⁸⁴. За исключением этого короткого периода никто из палестинской старой гвардии больше никогда не играл в политике сколько-нибудь важной роли. Поразительно, но после того, как лидерство перешло к новому поколению палестинцев и новому классу, среди видных деятелей практически не нашлось выходцев из известных семей, доминировавших в палестинской политике до Накбы[2].

Немногочисленные политические образования, такие как профсоюзы и другие неэлитные группировки, например партия «Истикляль», возникшие в подмандатной Палестине, были необратимо разрушены Накбой. Единственным исключением стали остатки Палестинской коммунистической партии, в которой до 1948 года рядовыми членами состояли в основном арабы, а руководство было преимущественно еврейским. Она стала ядром Израильской коммунистической партии, которая с 1950-х годов стала еврейско-арабской выразительницей политических устремлений многих палестинских граждан Израиля, поскольку чисто арабские формирования были запрещены военным положением, действовавшим до 1966 года. Деятельность партии в любом случае ограничивалась израильским государством, и в течение нескольких десятилетий она практически не оказывала влияния на палестинцев в других местах. Таким образом, после 1948 года в политическом плане палестинская община представляла собой своего рода tabula rasa (чистую доску).

Политический вакуум после Накбы заполнили арабские государства, многие из которых, как, например, Иордания при короле Абдалле, и раньше пытались установить контроль над палестинцами. Однако их гораздо больше волновали собственные планы, желание избежать конфликта с могущественным и агрессивным израильским соседом и заискивание перед великими державами – покровителями Израиля. Вместо того чтобы быть союзниками палестинцев по сопротивлению в развязанной против них ползучей войне, арабские государства препятствовали их усилиям, а иногда становились на сторону врагов палестинцев. Ярким примером является Иордания, которая после аннексии королем Абдаллой Западного берега жестко подавляла проявления палестинского национализма. Другие арабские государства тоже не позволяли палестинцам создавать собственные организации или вести борьбу с Израилем.

Палестинский активизм, подстегиваемый нежеланием или неспособностью арабских государств и международного сообщества обратить вспять катастрофические последствия 1948 года, возрождался в тягостной обстановке после Накбы в различных формах. Небольшие группы занимались боевой деятельностью, направленной в первую очередь на мобилизацию палестинцев, побуждая их взять на себя ответственность за свое дело и выступить против Израиля с оружием в руках. Этот процесс начался спонтанно и сводился в основном к беспорядочным налетам на приграничные израильские поселения. Прошло несколько лет, прежде чем зачаточные подпольные вооруженные группы стали заметным явлением и получили известность после образования таких организаций, как созданный в 1959 году ФАТХ.

Помимо сопротивления Израиля любым попыткам палестинцев исправить статус-кво палестинцы сталкивались с саботажем правительств арабских государств, в частности Иордании, Ливана и Египта. Правители этих стран не поощряли нападения на своего соседа ввиду собственного серьезного военного отставания от еврейского государства. После того как новым палестинским движениям наконец удалось встать на ноги, им пришлось отбиваться от попыток некоторых арабских стран использовать их в своих целях. Создание Лигой арабских государств в 1964 году по инициативе Египта Организации освобождения Палестины стало ответом на растущую независимую палестинскую активность и самой значительной попыткой арабских стран взять ее под контроль.

Египетское правительство отчасти сделало выводы из собственного горького опыта, полученного накануне Суэцкой войны 1956 года. После революции 1952 года военный режим отказался от дорогостоящей программы перевооружения, хотя поражение в Палестине отчасти было действительно обусловлено неадекватным и устаревшим оснащением египетской армии. Вместо этого режим сосредоточил усилия на внутреннем экономическом и социальном развитии – широкомасштабной электрификации и ирригации, провозглашенном строительстве Асуанской плотины, инвестициях в индустриализацию, расширении и увеличении системы среднего и высшего образования, а также экономическом планировании под управлением государства. Египет стремился получить внешнюю экономическую помощь на эти цели из всех возможных источников, стараясь при этом в условиях нарастания холодной войны сохранять статус неприсоединившейся страны¹⁸⁵.

В начале своего правления Гамаль Абдель Насер стремился, в частности, не провоцировать своего могущественного соседа – Израиль. Эти усилия потерпели крах из-за агрессивной политики израильских лидеров, особенно премьер-министра Давида Бен-Гуриона^186, и растущей воинственности палестинцев в секторе Газа. Высокая концентрация беженцев создавала идеальные условия для роста агрессивного недовольства, что подтверждается рассказами основателей движения ФАТХ, базировавшихся в Газе, в том числе Ясира Арафата (Абу Аммара), Салаха Калафа (Абу Ияда) и Халиля аль-Вазира (Абу Джихада). Много лет спустя они рассказывали о трудностях – арестах, пытках и преследованиях, – которыми египетская разведка после переворота отвечала на их попытки организовать борьбу с Израилем¹⁸⁷.

Вопреки жестким репрессиям египетских военных и их спецслужб, плотно контролировавших сектор Газа, палестинская кампания началась с неорганизованных, но зачастую смертоносных нападений на Израиль. Месть Израиля за потери, нанесенные палестинскими нарушителями границы, известными как фидаины (что означает «жертвующие собой»), была неизбирательной и не сообразной понесенному ущербу. Основную тяжесть ответных ударов принимал на себя сектор Газа, однако от них не была застрахована ни одна соседняя страна. В октябре 1953 года израильские войска устроили резню в деревне Кибия на Западном берегу в отместку за нападения фидаинов, в результате которого в городе Йехуд погибли трое израильских мирных жителей – женщина и двое ее детей. Израильский отряд специального назначения № 101 под командованием Ариэля Шарона взорвал 45 домов вместе с жителями, убив 69 мирных палестинцев¹⁸⁸. Этот рейд, осужденный Советом Безопасности ООН¹⁸⁹, был предпринят, несмотря на неустанные усилия Иордании (контролировавшей в то время Западный берег) по предотвращению вооруженной деятельности палестинцев, включавшие в себя аресты и даже убийства потенциальных нарушителей израильской границы. Иорданские войска часто устраивали засады против палестинских боевиков и имели приказ открывать огонь по любому, кто попытается проникнуть на территорию Израиля¹⁹⁰.

В 1954 и 1955 годах в израильском руководстве шла борьба вокруг политики применения несоразмерной силы: тогдашний министр обороны Бен-Гурион занимал воинственную позицию по сравнению с более прагматичной и взвешенной позицией премьер-министра Моше Шарета. Бен-Гурион считал, что только неослабевающее применение силы заставит арабские государства заключить мир на условиях Израиля. По мнению Шарета, такой агрессивный подход излишне провоцировал арабов и закрывал возможности для компромисса¹⁹¹. (Впрочем, как и Бен-Гурион, Шарет не желал отказываться от территорий, захваченных Израилем в 1948 году, или допускать сколько-нибудь значительного возвращения палестинских беженцев в свои дома.) В марте 1955 года Бен-Гурион предложил совершить массированное нападение на Египет и оккупировать сектор Газа¹⁹². Израильский кабинет отверг это предложение, но согласился с ним в октябре 1956 года, когда Бен-Гурион сменил Шарета на посту премьер-министра и воинственный дух одержал верх. Проводимая такими его приспешниками, как Моше Даян, Ицхак Рабин и Ариэль Шарон, воинственная политика Бен-Гуриона с тех пор пронизывает все отношения израильского правительства с соседями.

В преддверии нападения 1956 года Израиль провел ряд крупномасштабных военных операций против египетской армии и полицейских постов в секторе Газа¹⁹³. Кульминацией этих операций стали нападения, в ходе которых в феврале 1955 года в Рафахе были убиты 39 египетских солдат и полгода спустя еще 72 в Хан-Юнисе. В ходе дальнейших операций погибло еще больше солдат, а также множество палестинских гражданских лиц¹⁹⁴. Явная слабость армии вынудила Египет отказаться от статуса неприсоединения и попытаться закупить оружие у Великобритании и США. Когда эти попытки не увенчались успехом, Египет в сентябре 1955 года заключил масштабную сделку по закупке оружия с советским сателлитом, Чехословакией. Не имея возможности ответить на израильские атаки и опозорившись в глазах египетского и арабского общественного мнения, правительство Египта приказало военным разведслужбам помогать палестинским боевикам, которых они ранее подавляли, в осуществлении операций против Израиля. Реакция на новое развитие событий не заставила себя долго ждать и была сокрушительной. Несколько кровавых рейдов, предпринятых в начале 1950-х годов небольшими группами палестинских боевиков вопреки воле большинства арабских государств, в итоге привели к тому, что Израиль начал в октябре 1956 года Суэцкую войну. Израиль начал ее не в одиночку, и у его партнеров были свои резоны для нападения на Египет.

Империалисты старой закваски, находившиеся у власти в Великобритании и Франции, были возмущены национализацией Египтом франко-британской компании Суэцкого канала, которая была произведена в отместку за отказ госсекретаря США от предоставления обещанного кредита Всемирного банка на строительство Асуанской плотины. Кроме того, Франция стремилась прекратить поддержку Египтом алжирских повстанцев. Египетские власти предложили последним обучение их боевых отрядов, а также дипломатическую и медийную поддержку¹⁹⁵. В свою очередь консервативное правительство Энтони Идена в Лондоне было раздражено требованием нового египетского правительства о прекращении военного присутствия Великобритании в Египте (которое продолжалось семьдесят два года). Англичан также бесила поддержка Египтом националистов, выступавших против английских интересов в Ираке, Персидском заливе, Адене и других частях арабского мира. Эти конфликты в октябре 1956 года побудили Великобританию и Францию присоединиться к Израилю и его полномасштабному вторжению в Египет¹⁹⁶.

Вторая крупная арабо-израильская война имела ряд особенностей. В отличие от других конвенциональных войн Израиля в 1948, 1967, 1973 и 1982 годах, в которых участвовало несколько арабских стран, Суэцкая война велась против одной арабской страны. Ее предварил Севрский протокол, секретное соглашение между Израилем и старыми колониальными державами, Францией и Великобританией, составленный за несколько дней до начала войны. Севрский протокол ознаменовал конец отчужденности в отношениях между Великобританией и сионистским движением, начавшейся после принятия «Белой книги» 1939 года. Война привела к еще одному изменению в составе альянсов: благосклонно относившиеся к Израилю в 1947–1948 годах Соединенные Штаты и Советский Союз в итоге встали на сторону Египта.

Сразу же после принятия секретного Севрского протокола началось трехстороннее наступление под предлогом того, что англо-французские войска вмешиваются лишь с целью разделения воюющих сторон. Египетская армия была быстро наголову разгромлена. Несмотря на предрешенный исход военного поединка между мощным Израилем, поддерживаемым двумя европейскими державами, и слабой страной третьего мира, не успевшей толком обучиться применению нового советского оружия, политические результаты оказались для агрессоров не столь благоприятны. Президент США Дуайт Эйзенхауэр пришел в ярость из-за того, что Великобритания и Франция, не проконсультировавшись с Вашингтоном, начали операцию, выглядевшую (и бывшую по своей сути) неоколониальной интервенцией как раз в тот момент, когда советские танки подавляли венгерское восстание 1956 года. Советы были разгневаны империалистическим нападением на своего нового египетского союзника, но были рады, что агрессоры отвлеклись от подавления восстания в Будапеште.

Действуя на Ближнем Востоке, как и в 1948 году, в тандеме и несмотря на ожесточенное соперничество в холодной войне, Соединенные Штаты и Советский Союз заняли жесткую позицию в отношении трехстороннего союза. Советы пригрозили применить ядерное оружие, Соединенные Штаты предупредили, что прекратят экономическую помощь своим союзникам, обе страны быстро организовали резолюцию Генеральной Ассамблеи ООН, требующую немедленного отвода войск. (Принять аналогичную резолюцию в Совете Безопасности не представлялось возможным из-за того, что англичане и французы определенно наложили бы на нее вето.) Сильное давление со стороны сверхдержав заставило Израиль, Францию и Великобританию прекратить оккупацию египетской территории и сектора Газа. Израиль, правда, пытался тянуть время и вывел последние силы с Синайского полуострова и из сектора Газа только в начале 1957 года. Агрессоры были отброшены назад, США и СССР показали, кто хозяин на Ближнем Востоке, а Насер стал панарабским героем, но палестинские жители сектора Газа, большинство из которых были беженцами, сильно пострадали.

Когда оккупационные израильские войска в ноябре 1956 года хлынули в города Газы и лагеря беженцев Хан-Юнис и Рафах, они убили более 450 палестинцев, безоружных мужчин, причем большинство – без суда и следствия¹⁹⁷. Согласно специальному отчету генерального комиссара БАПОР, во время первой резни, произошедшей в Хан-Юнисе и соседнем лагере беженцев 3 ноября, было расстреляно 275 человек. Неделю спустя, 12 ноября, в лагере Рафах были убиты 111 человек. Еще 66 человек были расстреляны в период с 1 по 21 ноября¹⁹⁸. Однажды Мухаммад Эль-Фарра, представлявший Иорданию в ООН, в моем присутствии вспоминал, как были схвачены и казнены несколько его двоюродных братьев, живших в Хан-Юнисе¹⁹⁹. Заявление Израиля о том, что гибель палестинцев была результатом столкновений с войсками, искавшими фидаинов, было решительно опровергнуто в докладе БАПОР. Гражданские лица были убиты после прекращения всякого сопротивления явно в виде мести за налеты палестинцев на территорию Израиля накануне Суэцкой войны. Учитывая прецедент 1948 года и массовые убийства мирных жителей в Дейр-Ясине и по меньшей мере в двадцати других местах²⁰⁰, а также большие жертвы среди мирного населения в ходе израильских рейдов в начале 1950-х годов, например в Кибии, ужасные события в секторе Газа не были единичными случаями. Они характеризовали типичное поведение израильской военщины. Новости о массовых расправах подавлялись в Израиле и замалчивались покладистыми американскими СМИ.

События 1956 года стали авансом той тяжелой цены, которую жители Газы заплатили и продолжают платить в продолжающейся войне Израиля и его союзников против палестинцев. Французский историк Жан-Пьер Филиу приводит хронику двенадцати крупных израильских военных кампаний против Газы начиная с 1948 года, причем некоторые из них представляли собой полноценную оккупацию, а некоторые – войну на уничтожение²⁰¹. Крупные войны между Израилем и арабскими государствами нередко затмевали события в Газе, поскольку межгосударственным конфликтам с непосредственным участием великих держав всегда уделялось больше внимания. То, что сектор Газа стал мишенью израильтян, неудивительно: после 1948 года он был главным очагом сопротивления палестинцев против экспроприации их имущества. Большинство лидеров – основателей ФАТХ и ООП вышли из перенаселенных кварталов этой прибрежной полоски земли. Воинственный Народный фронт освобождения Палестины находил здесь наиболее горячую поддержку. Позднее сектор Газа стал местом рождения и оплотом «Исламского джихада» и ХАМАСа, самых решительных поборников вооруженной борьбы против Израиля.

Всего через несколько лет после Накбы шок и унижение, которые эта трагедия принесла палестинцам, сменились желанием, несмотря на огромное неравенство возможностей, противостоять враждебным силам. Это привело к череде смертоносных вооруженных рейдов, которые стали как прямым ответом на Накбу, так и продолжением воинственного духа, существовавшего до 1948 года. Налеты вызвали несоразмерные по силе ответные удары Израиля по соседним арабским государствам, что в итоге привело к Суэцкой войне. Ее генезис, вызванный сопротивлением палестинцев изгнанию с родины, уходил корнями в палестинский вопрос. То же самое можно сказать и о войне 1948 года.

Оба столкновения рассматриваются почти исключительно с точки зрения противостояния армий Израиля и его арабских соседей. Однако отказ палестинцев смириться с лишением их собственности втянул арабские государства, занятые другими делами, не стремившиеся и не готовые к войне с Израилем, в противостояние, которое быстро вышло из-под контроля. В октябре 1956 года эскалация конфронтации предоставила Израилю возможность нанести давно спланированный, разрушительный первый удар. Несмотря на свою явную слабость, разрозненные, поверженные палестинцы, вычеркнутые из истории победителями 1948 года, в значительной степени игнорируемые или замалчиваемые арабскими правителями, принесенные в жертву на алтарь глобальных амбиций великих держав, неоднократно умудрялись нарушить столь неблагоприятный для них региональный баланс сил. Последствия событий 1956 года были крайне тяжелы для Газы и других палестинских районов. Еще более тяжелые последствия принес следующий раунд противостояния.

Ярким солнечным утром в июне 1967 года я вышел из здания центрального вокзала на Манхэттене, направляясь из нашего семейного дома в Маунт-Верноне в офис моего отца в здании Организации Объединенных Наций. На Ближнем Востоке бушевала Шестидневная война, и в новостях сообщалось, что Израиль первым же ударом уничтожил египетские, сирийские и иорданские ВВС. Меня пугала перспектива еще одной сокрушительной победы Израиля, но, даже имея ограниченное представление о военной стратегии, я понимал, что армия в пустыне без прикрытия от налетов с воздуха станет легкой добычей для любых воздушных сил, особенно таких мощных, как израильские.

Выйдя на 42-ю улицу, я заметил сутолоку. Несколько человек, стоя на тротуаре, держали за концы большую простыню, на которой лежала куча монет и купюр. Со всех сторон подходили прохожие, чтобы тоже бросить денег. Я на минуту остановился и понял, что люди собирают пожертвования на военные нужды Израиля. Меня поразило, что, пока моя семья и многие другие были озабочены судьбой Палестины, многие жители Нью-Йорка были не менее обеспокоены исходом войны для Израиля. Как и многие израильтяне, встревоженные пустыми угрозами некоторых арабских лидеров, они искренне верили, что еврейское государство находится в смертельной опасности.

Президент Линдон Б. Джонсон думал иначе. Когда 26 мая Абба Эвен, министр иностранных дел Израиля, сообщил Джонсону на встрече в Вашингтоне о запланированном нападении Египта, президент попросил своего министра обороны Роберта Макнамару установить истинную подоплеку. По словам Макнамары, три отдельные группы специалистов разведки тщательно изучили вопрос «и пришли к выводу, что нападение в ближайшее время не начнется». «Все наши разведчики пришли к единому мнению, – добавил Джонсон, – если Египет нападет, то „вы зададите им адскую порку“»²⁰³. В Вашингтоне знали, что вооруженные силы Израиля в 1967 году, как и во всех прежних прямых столкновениях между ними, значительно превосходили армии всех арабских государств, вместе взятых.

Опубликованные с тех пор правительственные документы подтвердили эти оценки. Американские военные и разведывательные источники, учитывая превосходство вооруженных сил Израиля, предсказывали ему полную победу при любых обстоятельствах²⁰⁴. Через пять лет после войны 1967 года пять израильских генералов, выступая в разных местах, повторили вывод США о том, что Израилю не грозило уничтожение²⁰⁵. Напротив, армия Израиля в 1967 году была намного сильнее вооруженных сил арабских стран и могла не опасаться военного поражения, даже если бы арабы нанесли удар первыми²⁰⁶. Тем не менее по-прежнему существует миф, будто в 1967 году крошечная, уязвимая страна постоянно сталкивалась – и продолжает до сих пор сталкиваться – с угрозой своему существованию²⁰⁷. Этот вымысел служит для оправдания безоговорочной поддержки израильской политики, какие бы крайние формы она ни принимала, независимо от неоднократных опровержений авторитетных экспертов в самом Израиле²⁰⁸.

Война разворачивалась именно так, как спрогнозировали ЦРУ и Пентагон. Молниеносный первый удар израильских ВВС уничтожил большинство египетских, сирийских и иорданских военных самолетов прямо на земле. Это обеспечило Израилю полное превосходство в воздухе, что в условиях пустыни в то время года давало наземным войскам израильтян абсолютное преимущество. Таким образом, израильские бронетанковые колонны смогли за шесть дней захватить Синайский полуостров и сектор Газа, Западный берег реки Иордан, включая арабский Восточный Иерусалим, и Голанские высоты.

Если причины решающей победы Израиля в июне 1967 года ясны, то факторы, которые привели к войне, не столь очевидны. Ключевой причиной стало усиление воинственных палестинских отрядов коммандос. Израильское правительство незадолго до войны, несмотря на сильное недовольство арабского населения и беспомощное негодование арабских режимов, начало отводить воды реки Иордан в центр страны. 1 января 1965 года ФАТХ предпринял атаку с целью саботажа водонасосной станции в центре Израиля. Это был символический удар, первый из многих призванных показать, что палестинцы могут проводить успешные операции, в то время как арабские государства проявляют беззубость, чтобы, пристыдив, побудить их к действию. Египетские чиновники с подозрением относились к ФАТХ, считая его действия безрассудными и провоцирующими Израиль в тот момент, когда Египет был занят военным вмешательством в гражданскую войну в Йемене и укреплением своей экономики.

Эти события произошли в разгар периода, названного ученым Малкольмом Керром «арабской холодной войной», в течение которой Египет возглавлял коалицию радикально настроенных арабских националистических режимов, противостоящих консервативному блоку во главе с Саудовской Аравией. Ареной их соперничества стал Йемен, где революция против монархии в 1962 году привела к гражданской войне, в которой оказалась замешана бо́льшая часть египетских военных.

Учитывая подавляющее военное превосходство Израиля и тот факт, что более 60 000 египетских военнослужащих и бо́льшая часть военно-воздушных сил страны увязли в гражданской войне в Йемене, провокация Египта против Израиля в мае 1967 года – переброска войск на Синайский полуостров и требование вывести миротворческие силы ООН – выглядела нелогичной. Однако Египет реагировал на участившиеся налеты палестинских партизан на Израиль с баз, предоставленных новым радикальным сирийским режимом, пришедшим к власти в 1966 году, на что Израиль отреагировал налетами и угрозами в адрес Сирии. Египетское руководство посчитало себя обязанным ответить на этот вызов, чтобы поддержать свой престиж в арабском мире²⁰⁹. Какими бы соображениями ни руководствовался Египет, его действия на Синае представляли собой неприкрытое провоцирование Израиля. Более того, они дали израильским военным повод нанести давно запланированный первый удар, который привел к разгрому трех арабских армий и изменил ситуацию на Ближнем Востоке²¹⁰.

Пока шла война, я каждое утро отправлялся в ООН, меняя маршрут, чтобы избежать сборщиков денег с простынями, и приходил в офис отца на тридцать пятом этаже, откуда открывался обзорный вид на Ист-Ривер и Куинс. Отец работал в отделе по политическим вопросам и делам Совета Безопасности, и отчеты о дискуссиях в Совете по ближневосточному вопросу входили в круг его обязанностей. Поэтому он присутствовал на заседаниях Совета Безопасности всякий раз, когда обсуждался арабо-израильский конфликт, то есть примерно на половине его заседаний за те полтора десятилетия, пока он там работал, вплоть до его кончины в 1968 году. В кабинете отца я слушал радио, читал новости и старался всячески помогать в подготовке очередного заседания совета. Когда оно начиналось, мне разрешали сидеть в галерее для посетителей, а мой отец занимал место в последнем ряду, за спиной помощника генерального секретаря, возглавлявшего его отдел. Данный чиновник по какому-то загадочному соглашению времен холодной войны, возможно восходящему к Ялте, всегда был русским, белорусом или украинцем²¹¹.

Спустя месяц после начала серьезного кризиса совет часто проводил официальные и неофициальные заседания. За шесть дней войны совет провел одиннадцать заседаний, многие из которых заканчивались только ранним утром. Темпы и объем работы были изнурительными, и мой отец, которому вместе с коллегами приходилось проводить много часов за подготовкой материалов для совета и генерального секретаря, а затем составлять отчеты о каждой сессии, на фотографиях, сделанных в то время, выглядит изможденным и осунувшимся²¹².

К пятнице 9 июня, пятому дню войны, израильские войска нанесли решительное поражение египетской и иорданской армиям и заняли сектор Газа, Синайский полуостров, Западный берег реки Иордан и арабский Восточный Иерусалим. Рано утром Израиль начал штурм Голанских высот, разгромил сирийскую армию и начал стремительное продвижение по главной дороге в сторону Дамаска. 6 и 7 июня Совет Безопасности принял решение о всеобъемлющем прекращении огня, но израильские войска, вступившие на сирийскую территорию, проигнорировали эти резолюции, хотя их правительство во весь голос заявляло о своей приверженности им. К вечеру на Ближнем Востоке (в Нью-Йорке был еще полдень) израильские войска подошли к главному городу провинции Эль-Кунейтра, где их бронированные колонны отделяла от сирийской столицы, расположенной всего в сорока милях, лишь плоская равнина Авран.

В начале заседания совета, в 12:30, Советский Союз предложил проект третьей, еще более настоятельной резолюции о прекращении огня. В этот момент, после унизительного поражения оснащенной советской техникой египетской армии и захвата Голанских высот, Советский Союз отчаянно пытался защитить своих сирийских сателлитов от дальнейших поражений, особенно от израильского марша на Дамаск. О тревоге СССР говорило то, что советский представитель, посол Николай Федоренко, все чаще резко вмешивался в обсуждение. Резолюция Совета Безопасности № 235, единогласно принятая около 13:30, требовала от всех сторон конфликта «немедленно прекратить военные действия». В резолюции также содержался нехарактерный призыв к Генеральному секретарю ООН «обеспечить немедленное соблюдение» прекращения огня и доложить совету о выполнении «не позднее чем через два часа»²¹³.

Когда заседание растянулось до второй половины дня, я нервно ерзал, ожидая подтверждения Генеральным секретарем соблюдении режима прекращения огня. Это означало бы, что боевые действия прекращены и израильское наступление остановлено. Однако проходила минута за минутой, но ничего не менялось, все чаще поступали сообщения о приближении израильских войск к Дамаску. Казалось, что совет вот-вот предпримет какие-то действия, чтобы добиться выполнения своего требования о немедленном прекращении огня, как вдруг посол Артур Голдберг, представитель США, попросил объявить перерыв. После неспешного обсуждения совет согласился сделать перерыв на два часа, и делегации медленно покинули зал заседаний.

Я помчался к отцу, надеясь, что он объяснит, почему совет допустил еще два часа проволочек. «Голдберг решил посоветоваться со своим правительством», – невозмутимо заявил отец. Я был потрясен. Сколько еще консультаций нужно было провести, чтобы добиться выполнения резолюции о прекращении огня? Со странной, горькой улыбкой отец бесстрастно ответил по-арабски: «Разве ты не понимаешь? Американцы дают израильтянам еще немного времени».

Благодаря уловке посла Голдберга, отложившего выполнение резолюции о прекращении огня от 9 июня еще на несколько часов, израильское продвижение в Сирию не прекратилось и продолжалось до полудня следующего дня. К тому времени Совет Безопасности провел еще девять часов в ожесточенных дебатах, растянувшихся еще на три заседания, которые закончились ранним утром 10 июня. На протяжении всего этого времени Голдберг снова и снова прибегал к тактике проволочек.

Хотя инцидент был незначительным, поведение посла свидетельствовало о серьезных изменениях в политике Соединенных Штатов в отношении Израиля. То, что мы наблюдали в тот день, свидетельствовало о появлении новой ближневосточной оси: бронированный кулак на земле предоставляли израильтяне, а дипломатическое прикрытие – американцы. Эта ось действует и сегодня, хотя прошло больше половины века. Сдвиг, который происходил уже некоторое время, был обусловлен главным образом глобальными факторами, в частности влиянием, которое на регион и политику США оказывали холодная война и война во Вьетнаме, а также значительными личными и политическими предпочтениями в Вашингтоне. Параллельно трансформировались внешние альянсы Израиля: он решительно отмежевался от своих покровителей 1950-х и начала 1960-х годов, Франции и Великобритании (чьим оружием он воевал в 1956 и 1967 году), и полностью взял равнение на США. Все эти факторы слились воедино к июню 1967 года, в канун войны, когда израильское правительство запросило и получило от Вашингтона зеленый свет на превентивный удар по военно-воздушным силам Египта, Сирии и Иордании.

Если декларация Бальфура и мандат Лиги Наций представляли собой первое объявление войны палестинскому народу со стороны великой державы, а резолюция ООН 1947 года о разделе Палестины – второе, то война 1967 года стала третьим событием такого рода. Она была объявлена в форме резолюции Совета Безопасности № 242, составленной США и утвержденной советом 22 ноября 1967 года. В течение двадцатилетнего промежутка между датами принятия этих двух резолюций политика США в отношении Израиля и Палестины не следовала одной и той же линии. В годы, последовавшие за войной 1948 года, администрации Трумэна и Эйзенхауэра вяло и безуспешно пытались убедить Израиль пойти на некоторые уступки своим побежденным противникам. Их усилия были направлены на возвращение в свои дома около 750 000 палестинских беженцев, чье имущество было конфисковано Израилем, и на коррекцию расширенных границ, которые Израиль установил по итогам победы, одержанной в войне 1948 года. Эти слабые американские попытки сошли на нет, наткнувшись на упрямое сопротивление Давида Бен-Гуриона, отказавшегося пойти на какие-либо уступки по этим вопросам²¹⁴.

Администрации Трумэна, Эйзенхауэра и Кеннеди поддерживали тесные отношения с Израилем, оказывая новому государству экономическую помощь, хотя и не рассматривали его в качестве основного элемента своей региональной политики и не одобряли все его действия. Эйзенхауэр заставил Израиль уйти с Синая и из сектора Газа после Суэцкой войны 1956 года. Кеннеди позднее попытался, но не смог помешать Израилю создать ядерное оружие²¹⁵. В начале 1960-х годов Кеннеди стал рассматривать арабский национализм и президента Египта Насера как оплот против коммунизма – главной головной боли Америки на Ближнем Востоке. Отчасти это было связано с событиями в Ираке, где Иракская коммунистическая партия и СССР поддерживали режим Абделя Керима Касема и которому активно противостоял Египет и его союзники-националисты.

С убийством Кеннеди и приходом к власти администрации Джонсона в декабре 1963 года возникли новые факторы влияния. По мере усиления войны в Юго-Восточной Азии правительство Джонсона все больше измеряло другие регионы мира жесткими категориями холодной войны. Отчасти в результате этого американо-египетские отношения заметно ухудшились, когда гражданская война в Йемене, начавшаяся в 1962 году, переросла в крупный региональный конфликт. СССР и его союзники поддерживали йеменский республиканский режим, опиравшийся на крупные египетские экспедиционные силы, в то время как США, Великобритания, Израиль и их союзники поддерживали роялистов, которым покровительствовала Саудовская Аравия. К 1967 году отношения США с Египтом стали намного холоднее, чем были при Кеннеди, а Ближний Восток разделился на два фронта арабской холодной войны, антагонистическими полюсами которой стали Египет и Саудовская Аравия. Этот конфликт разрастался параллельно глобальной холодной войне, но имел свои региональные особенности. Его характерной чертой было то, что идеологическая борьба шла не между коммунизмом и капитализмом, а скорее между авторитарным арабским национализмом, продвигаемым Египтом, и политическим исламом, в центре которого находились ваххабизм и абсолютная монархия, проводником которых в Саудовской Аравии выступал король Фейсал.

На изменение американских ближневосточных приоритетов также повлияли давнишние, нескрываемые симпатии президента Джонсона в отношении Израиля: в 1956 году, будучи лидером сенатского большинства, он выступал против давления Эйзенхауэра на Израиль и требования о выводе израильских войск с Синая и из сектора Газа. К тому же Джонсон был относительно мало знаком с ближневосточными и другими глобальными реалиями. В отличие от него, повидавший мир Кеннеди, богатый сын посла, посетил Палестину в начале лета 1939 года в возрасте двадцати двух лет, когда учился в Гарварде. В письме отцу он продемонстрировал достаточно хорошее знание фактов и высказал скептическую оценку основных аргументов обеих сторон конфликта. В отличие от большинства американских политиков этот скептицизм делал Кеннеди менее восприимчивым к давлению со стороны защитников Израиля²¹⁶.

Линдон Джонсон, напротив, происходил из гораздо более скромной семьи, и его основные интересы были связаны с внутренней политикой. Его твердые симпатии к сионизму и Израилю сказались на выборе друзей и советников, среди которых были такие сторонники Израиля, как Эйб Фортас, которого он назначил судьей Верховного суда²¹⁷, Артур Голдберг, Макджордж Банди, Кларк Клиффорд и братья Юджин и Уолтер Ростоу. Все они были верными поборниками еврейского государства, вынужденными при Кеннеди в какой-то мере сдерживать свою предвзятость²¹⁸. Другие ярые поклонники Израиля, которые были лично близки Джонсону, также являлись крупными спонсорами Демократической партии, например Авраам Фейнберг и Артур Крим²¹⁹. Жена последнего, доктор Матильда Крим, известный ученый, в молодости занималась контрабандой оружия и взрывчатки для ревизионистской сионистской террористической группы Иргун²²⁰. Хотя Джонсон унаследовал большинство советников Кеннеди по вопросам внешней политики, в администрации, возглавляемой новым президентом, имеющим меньше опыта и уверенности в мировых делах, чем предшественник, они имели значительно большее влияние. Эти политические и личностные факторы, вместе взятые, в течение трех лет, предшествовавших войне 1967 года, подготовили почву для последующей смены политического курса США.

Израиль, в свою очередь, был поколеблен мощным американским противодействием суэцкой авантюре 1956 года. Готовясь первыми нанести удар по арабским военно-воздушным силам в 1967 году, лидеры Израиля решили сначала получить отмашку от американцев, и они действительно ее получили. Решающий обмен мнениями произошел на встрече в Вашингтоне 1 июня 1967 года, во время которой глава Моссада, службы внешней разведки Израиля, генерал-майор Меир Амит, сообщил министру обороны Макнамаре о своем намерении рекомендовать израильскому правительству начать атаку. Генерал попросил у министра гарантий, что реакция Соединенных Штатов не будет негативной. По словам Амита, Макнамара ответил «хорошо» и пообещал доложить президенту; он только спросил, как долго продлится война и какие потери может понести Израиль²²¹. Военные и разведка уже сообщили Джонсону и Макнамаре, что арабы не собираются нападать и что Израиль в любом случае, скорее всего, одержит разгромную победу. Израильские военные получили «зеленый свет», необходимый для нанесения давно запланированного упреждающего удара²²².

США поддержали первый удар Израиля и другими способами. На небольшой встрече арабских чиновников и дипломатов ООН после войны посол Иордании Мухаммед Эль-Фарра заявил, что в преддверии войны он стал жертвой американского двуличия²²³. Посол Голдберг, по его словам, сообщил арабским представителям, что Соединенные Штаты выступают посредником в урегулировании кризиса и удержат Израиль от нападения, а также призвал их рекомендовать своим правительствам проявлять сдержанность. Администрация Джонсона дала Израилю добро на внезапное нападение, сказал Эль-Фарра, накануне того, как вице-президент Египта прибыл в Вашингтон для переговоров по урегулированию кризиса. По его мнению, арабских послов использовали, чтобы ввести в заблуждение их правительства, позволив Израилю под прикрытием США подготовиться к нанесению первого удара.

Не менее важным было и то, что изменение американской политики позволяло Израилю рассчитывать на то, что президент Джонсон и его советники не допустят повторения нажима, заставившего израильтян отказаться от завоеваний 1956 года. Позиция США 1956 года в отношении контроля Израиля над захваченными арабскими территориями в корне переменилась, что возымело катастрофические последствия для палестинцев. Результатом этой новой терпимости к территориальным завоеваниям Израиля стала резолюция Совета Безопасности № 242. Ее проект был почти полностью составлен постоянным представителем Великобритании лордом Карадоном, но, по сути, она отражала взгляды США и Израиля, а также ослабленное положение арабских государств и их советского покровителя после сокрушительного июньского поражения. Хотя в резолюции № 242 подчеркивалась «недопустимость приобретения территории путем войны», она увязывала любой уход Израиля с заключением мирных договоров с арабскими государствами и установлением надежных границ. На практике это означало, что любой вывод войск состоялся бы только на определенных условиях и откладывался бы до тех пор, пока арабские государства не согласятся вступить в прямые переговоры с Израилем. В случае с Западным берегом реки Иордан, Восточным Иерусалимом и Голанскими высотами, несмотря на десятилетия эпизодических прямых и опосредованных переговоров, полного вывода войск не происходило более полувека.

Кроме того, увязывая уход Израиля с оккупированных территорий с созданием безопасных и признанных границ, резолюция СБ № 242 допускала возможность расширения границ Израиля в соответствии с критерием безопасности, определяемым самим Израилем. Впоследствии региональная сверхдержава, обладающая ядерным оружием, применяла чрезвычайно широкое и гибкое толкование этого термина. Наконец, двусмысленный язык резолюции СБ № 242 оставил Израилю еще одну лазейку для удержания только что оккупированных территорий: в английском тексте резолюции был указан «вывод с территорий, оккупированных» во время войны 1967 года, а не просто «с оккупированных территорий». Абба Эвен демонстративно заявил Совету Безопасности, что его правительство в качестве обязательного будет рассматривать оригинальный англоязычный текст, а не официальную французскую версию, в которой формулировка (des territoires occupés) не допускает такой двусмысленности²²⁴. За полвека, прошедшие с тех пор, Израиль с американской помощью от души попользовался этим лингвистическим проколом, что позволило ему колонизировать оккупированные палестинские и сирийские территории, часть из которых – Восточный Иерусалим и Голанские высоты – он официально аннексировал, и поддерживать над ними постоянный военный контроль. Неоднократное осуждение этих шагов со стороны Организации Объединенных Наций, не подкрепленное даже намеком на санкции или какое-либо реальное давление на Израиль, со временем превратилось в молчаливое международное согласие.

США отныне занимали сторону Израиля в большей степени, чем раньше, что означало отказ даже от видимости равновесного подхода, который порой демонстрировали администрации Трумэна, Эйзенхауэра и Кеннеди. Так начался классический период арабо-израильского конфликта, продолжавшийся до конца холодной войны, в течение которого США и Израиль создали уникальный полномасштабный (хотя и неформальный) альянс, основанный главным образом на том, что в 1967 году Израиль показал себя надежным партнером в борьбе с мнимыми советскими марионетками на Ближнем Востоке.

Это почти полное совпадение позиций США и Израиля означало очередное силовое вмешательство великой державы в дела палестинского народа, ознаменовавшее наступление очередного этапа попрания его прав и интересов. Как и в 1947 году, новая международно-правовая формулировка, наносящая ущерб палестинцам, была принята в виде еще одной резолюции ООН и, как в случае с декларацией Бальфура 1917 года, не содержала ни одного упоминания о Палестине или палестинцах.

Резолюция Совета Безопасности № 242 рассматривает всю проблему как вопрос отношений между арабскими странами и Израилем, исключая палестинцев. В тексте не упоминаются ни сами палестинцы, ни большинство элементов исходного палестинского вопроса; вместо этого в нем содержится пустая ссылка на «справедливое урегулирование проблемы беженцев». Так как палестинцы не упоминались и не были признаны стороной конфликта, к ним можно было отнестись как к досадной помехе или, в лучшем случае, гуманитарной проблеме. И действительно: после 1967 года о них в основном говорили под рубрикой терроризма, предложенной Израилем и в итоге принятой Соединенными Штатами.

Умолчания в резолюции № 242 создали прикрытие для важнейшего элемента враждебного израильского нарратива: поскольку палестинцев не существует, единственная подлинная проблема заключается в том, что арабские государства отказываются признать Израиль и используют как предлог для такого отказа вымышленную «палестинскую проблему». В битве дискурсов вокруг Палестины, в которой сионизм доминировал с 1897 года, резолюция СБ № 242 придала этой выдающейся фальшивке солидность и нанесла мощный удар по перемещенным палестинцам и жертвам оккупации. Всего двумя годами позже, в 1969 году, премьер-министр Израиля Голда Меир произнесла печально известные слова о том, что «палестинцев нет… их не существует» и никогда не существовало²²⁵. Тем самым она подняла отрицание, характерное для проекта колонизаторов-поселенцев, на максимально высокий уровень, заявив, что коренной народ Палестины не что иное, как фикция.

Пожалуй, важнее всего было то, что резолюция № 242, по сути, узаконила линии перемирия 1949 года (которые стали называть границами 1967 года или «зеленой линией») в качестве фактических границ Израиля, тем самым косвенно признав завоевание Израилем большей части Палестины в ходе войны 1948 года. Отказ от рассмотрения коренных вопросов, относящихся к 1948 году, привел к игнорированию права палестинских беженцев на возвращение в свои дома и получение компенсации, что нанесло еще один удар по их чаяниям. Приняв резолюцию № 242, ООН отступила от своих собственных обязательств в отношении этих прав, освященных Генеральной Ассамблеей в резолюции № 194 в декабре 1948 года. В очередной раз великие державы бесцеремонно обошлись с палестинцами, проигнорировали их права, сочли их недостойными упоминания в ключевом международном решении, призванном разрешить конфликт и определить их судьбу. Это неуважительное отношение только подстегнуло возрождающееся национальное движение палестинцев и побудило их привлечь к себе внимание международного сообщества.

Во многом благодаря резолюции СБ № 242 к искусственному провалу в памяти, скрывающему колониальные истоки конфликта между палестинцами и поселенцами-сионистами, добавился новый пласт забвения, замалчивания и мифотворчества. Сосредоточенность резолюции на результатах войны 1967 года позволила игнорировать тот факт, что за прошедшие девятнадцать лет не было решено ни одной из коренных проблем, возникших в результате войны 1948 года. Наряду с изгнанием палестинских беженцев, запретом на их возвращение, кражей их имущества и отказом палестинцам в самоопределении, эти проблемы включали в себя правовой статус Иерусалима и нарушение Израилем границ раздела, установленных в 1947 году. А что касается коренных проблем, возникших в результате первоначального незаконного захвата Палестины, то резолюция СБ № 242 даже не упоминала о них и тем более не предлагала никаких решений. Однако она, несмотря на то что обошла молчанием основные аспекты конфликта, стала официально принятым всеми сторонами ориентиром для урегулирования конфликта. Учитывая порочный генезис резолюции, неудивительно, что и более пятидесяти лет после ее принятия она остается невыполненной, а главные причины борьбы за Палестину – нерассмотренными.

Резолюция № 242 в действительности только усугубила проблему. Ограничение конфликта его межгосударственными аспектами, возникшими после 1948 года, позволило рассортировать проблемы, стоящие перед Израилем, на отдельные двусторонние межгосударственные узлы, что позволяло рассматривать их в изоляции, как это предпочитали Израиль и Соединенные Штаты, при этом игнорируя самые сложные и неудобные вопросы. Вместо того чтобы (формально) противостоять единой арабской позиции и решать сложные вопросы, связанные с палестинцами, Израиль получил возможность решать проблемы недовольных арабских государств, чью территорию он оккупировал, гораздо проще, поодиночке и на двусторонней основе, оставляя палестинцев не у дел.

Поддерживая Израиль в его стремлении разобщить врагов и разобраться с ними по отдельности, Соединенные Штаты оказали ему огромную помощь, использовав свою силу и влияние, чтобы сыграть на слабостях и соперничестве арабских государств. Считалось, что это отвечает интересам самих США. Характерно, что Генри Киссинджер, говоря об очередном ближневосточном кризисе, выразился язвительно: «Конечным результатом будет именно то, чего мы все эти годы старались избежать: это приведет к арабскому единству»²²⁶. У Соединенных Штатов было множество причин для предотвращения такого единства, и прежде всего они желали не допустить угрозы своему региональному господству, в частности зыбкому положению нефтяных автократий Персидского залива, с которыми США были тесно связаны. После того как Соединенные Штаты и Израиль стали настаивать на двустороннем урегулировании конфликтов, Египет в 1970-х годах, а затем Иордания в 1990-х годах заключили с Израилем сепаратные мирные договоры. Таким образом, эти страны были выключены из участия в конфликте, оставив Израиль в еще более выгодном положении, что позволяло ему сводить счеты с более непримиримыми противниками – сирийцами, ливанцами и, конечно, палестинцами. Однако для большинства людей в арабском мире разительный контраст между нормализацией отношений арабских стран с Израилем и теми страданиями, которые колонизация и оккупация причинили палестинцам, неизбежно подрывал всякую веру в мирный процесс, спонсируемый американцами²²⁷.

Сама по себе резолюция СБ № 242 не принуждала арабские государства идти на двустороннее урегулирование и фрагментацию конфликта. Действовали и другие факторы, в том числе поражение Египта в 1967 году и его последующий уход из Йемена, что ознаменовало конец попыток этой страны взять на себя роль регионального гегемона. В результате ослабления Египта доминирующим игроком в арабском мире стала враждебная ему Саудовская Аравия, и это положение сохраняется по сей день. Крах модели арабского социализма, которой следовали авторитарные националистические режимы, и очевидная региональная немощь СССР также сыграли свою роль в их капитуляции. В разное время, поощряемые Соединенными Штатами, арабские страны незряче зашли в тупик сепаратного урегулирования, в итоге отказавшись от всякого подобия единства или хотя бы минимальной координации своих действий. Даже палестинцы, представленные ООП, в итоге пошли по пути, проложенному резолюцией СБ № 242. Руководство ООП присоединилось к арабским государствам всего через несколько лет после того, как последние приняли резолюцию № 242 и двусторонний подход в качестве основы урегулирования конфликта²²⁸.

Однако у событий 1967 года есть и другое историческое измерение. При всем вреде, который война и резолюция СБ № 242 причинили палестинцам, в конечном счете они послужили искрой, из которой возродилось их национальное движение, терявшее силу с момента поражения восстания 1936–1939 годов. Разумеется, процесс возрождения начался задолго до войны 1967 года, ведь именно он сыграл решающую роль в ее начале, как и начале войны 1956 года. Тем не менее 1967 год ознаменовал необычайное возрождение палестинского национального самосознания и сопротивления отрицанию Израилем палестинской идентичности, ставшему возможным благодаря попустительству большей части мирового сообщества. Один опытный наблюдатель сказал об этом так: «Главный парадокс 1967 года заключается в том, что, победив арабов, Израиль воскресил палестинцев»²²⁹.

После войны 1967 года возрождение идеи палестинского государства в большинстве стран мира шло с большим трудом. На следующий год после войны я присоединился к маленькой демонстрации, протестовавшей против выступления Голды Меир на юридическом факультете Йельского университета. Она была восторженно принята большой, благодарной аудиторией, а наша демонстрация, насколько я помню, состояла всего из четырех человек: меня, моего друга-американца ливанского происхождения, аспиранта из Судана и одного американца, жившего на Ближнем Востоке. Эта сцена точно отражает, какое место Израиль и Палестина занимали в общественном мнении Америки. Сионистский нарратив полностью доминировал, в то время как само слово «Палестина» практически не упоминалось.

С другой стороны, в Бейруте, где я после этого проводил лето с матерью и братьями, я стал свидетелем явных признаков возрождения палестинской политической деятельности. Писатели и поэты как палестинской диаспоры, так и живущие в Палестине – Гассан Канафани, Махмуд Дарвиш, Эмиль Хабиби, Фадва Тукан и Тауфик Зияд, а также другие талантливые неравнодушные художники и интеллектуалы – сыграли жизненно важную роль в культурном и политическом возрождении. Их творчество помогло придать новую форму палестинскому самосознанию и целям, подвергшимся испытаниям во время Накбы и в последовавшие за ней суровые годы. В своих романах, рассказах, пьесах и стихах они озвучивали общенациональный опыт утраты, изгнания и отчуждения. В то же время они демонстрировали упорство в сохранении палестинского самосознания и стойкости перед лицом тяжких испытаний.

Эти различные грани хорошо видны в одном из самых известных произведений – «Пессоптимисте» Эмиля Хабиби, блестящей новелле, в которой прослеживается трагикомическая история главного героя по имени Саид. На примере его судьбы показаны тяжелое положение палестинцев и их несгибаемость. Полное название произведения «Странные происшествия, связанные с исчезновением Саида, отца Нахса, пессоптимиста», передает основной парадокс палестинской ситуации – между счастьем, на которое намекает имя Саид, что означает «счастливый», и бедой, или «нахс». И то и другое заключено в слове с двойным дном «пессоптимист»²³⁰.

Среди литераторов, чьи идеи и образы сыграли важную роль в возрождении палестинского самосознания, Канафани был, пожалуй, самым выдающимся и наиболее часто переводимым прозаиком²³¹. Пять его повестей, в частности «Люди под солнцем» (1963) и «Возвращение в Хайфу» (1969), пользуются широкой популярностью, возможно потому, что в них ярко изображены дилеммы, с которыми сталкивались палестинцы, – тяготы изгнания и суровая жизнь в полностью захваченной Израилем Палестине после 1967 года. Эти повести призывали палестинцев не примиряться со своим тяжелым положением и решительно противостоять угнетателям. В «Возвращении в Хайфу» подчеркивается важность вооруженной борьбы и в то же время едко высмеивается израильтянин, переживший Холокост, но занимающий дом палестинской семьи, которая приезжает туда после войны 1967 года.

Канафани был также плодовитым журналистом, погруженным в «литературу палестинского сопротивления». Возможно, он и ввел этот термин в одноименный сборник²³². Канафани с раннего подросткового возраста активно занимался политикой. Он родился в 1936 году в Акко, но был вынужден покинуть свой дом вместе с семьей во время сионистского нашествия в мае 1948 года и бежать в Дамаск. Когда я встретился с ним в Бейруте, ему было тридцать три года и он работал редактором «Аль-Хадаф», еженедельного журнала радикального Народного фронта освобождения Палестины, где также исполнял обязанности пресс-секретаря. Канафани покорял окружающих не только литературным талантом, но и недюжинным умом, самоуничижительным, саркастичным чувством юмора, приятными, открытыми манерами и неизменной улыбкой. Благодаря своей литературной известности и воинственному активизму он приобрел большой вес в возродившемся палестинском национальном движении. По этой же причине он был мишенью для врагов НФОП, в первую очередь израильского правительства и его спецслужб.

В июле 1972 года Канафани был убит в результате подрыва автомобиля, устроенного Моссадом. Вместе с ним погибла его семнадцатилетняя племянница Ламис Наджм²³³. Я присутствовал на масштабных похоронах Канафани, на которые, казалось, пришли сотни тысяч оплакивавших его людей. Это были первые из длинного ряда похорон палестинских лидеров и боевиков, на которых я присутствовал за пятнадцать лет своего пребывания в Бейруте[3].

Перестройка и возрождение палестинского самосознания, которые Канафани, Дарвиш, Зияд, Тукан, Хабиби и другие помогли вызвать к жизни своими литературными произведениями, шли параллельно с ростом новых политических движений и вооруженных группировок. После 1948 года Палестина перестала существовать на карте: большая часть страны вошла в состав Израиля, остатки оказались под контролем Иордании и Египта. Палестинцы практически не имели права голоса, единого центра или поборников помимо ссорящихся, преследующих собственные интересы арабских государств. Заветным желанием сионистского движения было превращение Палестины в Израиль и замена коренных жителей страны еврейскими иммигрантами. После 1948 года казалось, что палестинцы практически исчезли как народ как в физическом, так и в имиджевом плане.

На самом деле палестинцы после 1948 года никуда не исчезали. Коллективная травма Накбы, как ни странно, укрепила и усилила их самосознание, а возникшие в 1950-х годах небольшие ирредентистские группы боевиков успели оказать значительное влияние на Ближний Восток, сыграв роль в развязывании войн 1956 и 1967 годов. Эти группы были основаны молодыми радикалами, выходцами из среднего и низших слоев среднего класса, многие из которых считали себя потомками шейха Изз ад-Дина аль-Кассама, чья смерть в бою с англичанами стала одной из искр, из которых разгорелось восстание 1936 года и который остался легендарным символом героического вооруженного сопротивления. После 1956 года они продолжили работу по восстановлению позиций палестинцев в качестве региональной силы и выражению их прав и интересов. В 1960-х годах эти усилия сосредоточились на двух основных направлениях. Одно из них возглавлялось Арабским националистическим движением (АНД) – панарабской организацией, основанной по большей части палестинцами, которая в 1967 году заложила основу марксистского НФОП. Другим направлением руководила группа, официально созданная в Кувейте в 1959 году и в 1965 году взявшая себе имя ФАТХ. Истоки обеих группировок восходят к концу 1940-х – началу 1950-х годов, когда их первые лидеры были еще студентами или недавними выпускниками университетов.

АНД основал Жорж Хабаш, врач, получивший диплом Американского университета Бейрута. Он пережил Накбу молодым человеком в Лидде, городе, из которого после 1948 года изгнали все население, передав его израильским иммигрантам и переименовав его в Лод. Хабаш создал АНД вместе с группой других молодых палестинцев и арабов, в большинстве своем дипломированных специалистов и выходцев из среднего класса, таких как он сам и его ближайший соратник Вади Хаддад, еще один врач, получивший образование в АУБ. Хабаш и его коллеги выступали за арабское единство по вопросу о Палестине как единственный путь, ведущий к ликвидации последствий Накбы. После того как в середине 1950-х годов Египет Насера стал знаменосцем арабского национализма, между АНД и египетским режимом установились тесные связи. АНД извлекло значительную выгоду из этого союза, став панарабской политической силой, пустившей корни в разных странах – от Ливии и Йемена до Кувейта, Ирака, Сирии и Ливана. Египетская внешняя политика также выиграла от связи с широкой сетью молодых боевиков АНД²³⁴.

Отношение Хабаша, Хаддада и их соратников к Палестине как центральной проблеме арабского мира было в значительной степени привито им в Американском университете Бейрута историком и интеллектуалом Константином Зурейком через студенческую организацию «Аль-Урва аль-Вуска», наставником которой был Зурейк и в которой состоял мой отец²³⁵. Этот влиятельный профессор истории сирийского происхождения, получивший образование в Принстоне, много сделал для распространения идей арабского национализма и привлечения внимания к палестинской проблеме своими лекциями для студентов в Бейруте и своими трудами для людей по всему арабскому миру. Его короткая книга «Смысл катастрофы», состоящая всего из восьмидесяти шести страниц, одной из первых вскрыла причины поражения 1948 года. Она была написана во время войны, и в ней, возможно впервые, было использовано слово «накба» в этой связи²³⁶. В ней Зурейк доказывал необходимость безжалостной, интроспективной самокритики слабостей и неудач арабов и необходимость арабской координации и единства как единственного средства преодоления последствий катастрофы 1948 года. Мой отец учился вместе с Зурейком в АУБ в конце 1930-х годов и находился под его сильным влиянием. В библиотеке моего отца находились несколько исторических и политических книг Зурейка, некоторые из них – с дарственной надписью автора. Когда я впервые встретил Зурейка в начале 1970-х годов в Бейруте в Институте палестинских исследований, в основание которого он внес большой вклад, профессор призвал меня и других молодых историков, связанных с ИПС, сосредоточиться на будущем. Это, как он полагал, было важнее, чем история, которую уже написали он и его поколение.

Столкнувшись со всплеском националистических настроений активистов, подстегнутых первой военной операцией ФАТХ (проведенной в январе 1965 года), и чувствуя необходимость поддержать группу важных сторонников, АНД было вынуждено отойти от своей панарабской националистической позиции и сосредоточиться на Палестине. Поражение Египта и Сирии в 1967 году окончательно покончило с зависимостью АНД от арабских режимов в решении вопроса о Палестине²³⁷. В результате Хабаш и его коллеги в 1967 году создали НФОП. Хотя НФОП не был самой крупной палестинской группировкой, он быстро набрал динамику, и это положение сохранялось в течение нескольких лет. За это короткое время фронт совершил несколько угонов самолетов. Их организатором, как и большинства так называемых «внешних операций», которые в большинстве стран мира считались террористическими актами, был Вади Хаддад.

Своим высоким престижем среди палестинцев группировка во многом была обязана имиджу и честности Хабаша, пользовавшегося уважением даже у политических соперников. Его называли аль-Хаким или «врач», кем он и был, но этим словом также называют мудрого человека, и оно подходило к Хабашу в обоих смыслах. Как оратор, Хабаш умел захватить внимание аудитории, особенно небольшой, где его внятный, интеллектуальный подход, а также доступная, приятная манера изложения производили наибольшее впечатление. Он говорил мягко, но твердо, без тени демагогии. Как я убедился в Южном Ливане в начале 1970-х годов, Хабаш, несмотря на сложность материала, мог часами заставлять аудиторию слушать разинув рты. Благодаря своей марксистско-ленинской ориентации НФОП был популярен среди студентов, образованных людей, представителей среднего класса и особенно тех, кого привлекала левая политика. Фронт также имел преданных сторонников в лагерях беженцев, где его радикальные идеи находили отклик у палестинцев, переживших наибольшие лишения.

В отличие от НФОП и других откровенно левых палестинских группировок, ФАТХ, напротив, не делал в подходе к политике ставку на идеологию. В момент основания ФАТХ представлял собой реакцию как на арабский национализм, исповедуемый такими группами, как АНД и партия Баас, так и на коммунистические, левые и исламистские группы, как, например, «Братья-мусульмане»[4], которые в первую очередь выступали за общественные преобразования, а решение других проблем, в том числе Палестины, предлагали оставить на потом. Призыв ФАТХ к прямым и немедленным действиям палестинцев, а также его широкая неидеологизированная позиция стали одним из факторов, позволившим ему быстро превратиться в крупнейшую политическую группировку. Некоторые подробности туманны, но мы знаем, что ФАТХ был основан в Кувейте в 1959 году группой палестинских инженеров, учителей и других профессионалов во главе с Ясиром Арафатом. Ядро группы сформировалось ранее в секторе Газа и в университетах Каира, где она конкурировала с АНД за лидерство в Союзе палестинских студентов.

Салах Халаф, он же Абу Ияд, однажды рассказал мне поучительную историю об Арафате и политике в университетах Каира. Оказавшись перед угрозой проиграть АНД студенческие выборы, Арафат сказал, что у него есть одна мысль, и взял Халафа с собой к своему знакомому, сотруднику министерства внутренних дел Египта. Они сидели и вели светскую беседу за чаем и кофе, пока мужчине не приспичило на минуту выйти из кабинета, тут Арафат вскочил, подошел к столу чиновника, что-то там быстро сделал и вернулся на место. Когда мужчина пришел назад, они откланялись и удалились. Халаф упрекнул Арафата, что тот ни разу не затронул тему предстоящих выборов. Арафат посоветовал ему идти домой, проблема якобы была решена. На следующий день Халаф хмуро отправился в офис профсоюза, чтобы переждать выборы, но обнаружил на двери официальное уведомление с печатью министерства внутренних дел Египта, предписывающее перенести их на другой срок. По словам Халафа, это было подстроено Арафатом: он воспользовался задержкой, чтобы внести в списки палестинских студентов, обучавшихся в университете Аль-Азхар; многие из них были слепыми, и поэтому соперничающие фракции не пытались привлечь их на свою сторону. Когда выборы наконец состоялись, эти студенты дружно проголосовали за список ФАТХ, обеспечив фронту победу.

ФАТХ фактически не занимался ничем другим, кроме палестинского вопроса. С целью его решения ФАТХ призвал к кампании прямых вооруженных действий против Израиля, которую начал 1 января 1965 года, совершив диверсию на водонасосной станции в центре страны. Как и многое из того, что делал ФАТХ в этот период, данный акт был не столько ориентированным на результат, сколько символическим. Тем не менее египетские официальные лица посчитали, что ФАТХ предпринимает опасные авантюры, в то время когда приграничные провокации такого рода могли серьезно навредить Египту. В то время как АНД и другие группы искали оправдания пассивности национальных режимов, с которыми они были связаны, ФАТХ старался демонстративно показать отсутствие у арабских государств истинной приверженности делу палестинцев. Такая позиция приводила арабские режимы в ярость (тем более что пылкая риторика ФАТХ сильно расходилась с результативностью вооруженных акций), однако она пришлась по душе большинству палестинцев, разочарованных нежеланием арабских государств предпринимать активные действия. Позиция ФАТХ также была привлекательна для многих арабских граждан, поддерживавших палестинцев и разделявших их негодование.

Апелляция к общественному мнению через головы арабских режимов путем прямых действий против Израиля стала одним из главных секретов раннего успеха палестинских групп сопротивления, особенно ФАТХ. Они играли на широко распространенном среди арабов ощущении, что с Палестиной поступили несправедливо и что правительства их стран даже не пытаются изменить положение дел. Пока этот призыв находил отклик, то есть в 1960–1970-х годах, поддержка палестинского сопротивления широкими слоями ообщества заставляла считаться с ним даже недемократические арабские правительства. Однако их сдержанность имела четкие пределы, проявлявшиеся в том случае, когда палестинская воинственность начинала угрожать внутренней стабильности арабских государств или провоцировала Израиль на активные действия.

Мелкие боевые группы тем временем набирали силу, и вскоре стало ясно, что происходит полномасштабное возрождение палестинского национального движения. К середине 1960-х годов их слияние угрожало перехватить инициативу в конфликте с Израилем у арабских государств и, по сути, способствовало ускорению событий, приведших к войне 1967 года. Несмотря на всю свою риторику, большинство арабских стран (исключение составляла Сирия при ультрарадикальном режиме, находившемся у власти с 1966 по 1970 год) были озабочены другими проблемами и не желали оспаривать статус-кво, который в значительной степени благоприятствовал Израилю, на чью военную мощь они взирали с трепетом. Если на Западе Израиль все еще сохранял имидж жертвы, окруженной враждебными арабами, отношение к Израилю в арабском мире было совершенно иным, его решительные военные победы и потенциальное наличие ядерного оружия воспринимались как свидетельство огромной силы.

Чтобы ассимилировать и взять под контроль растущую волну пылкого палестинского национализма, Лига арабских государств под руководством Египта основала в 1964 году Организацию освобождения Палестины. ООП должна была стать жестко контролируемым проводником египетской внешней политики, направляющим и регулирующим энтузиазм палестинцев в борьбе против Израиля, но эта попытка удержать палестинцев под арабской опекой быстро потерпела крах. Сразу после войны 1967 года руководство ООП взяли на себя боевые группы палестинского сопротивления, оттеснив ориентированное на Египет руководство организации на задний план. Арафат, возглавлявший ФАТХ, самую крупную из этих групп, вскоре стал председателем исполнительного комитета ООП и сохранял этот пост до самой смерти в 2004 году.

С этого момента арабские государства были вынуждены считаться с независимым палестинским политическим игроком, базирующимся в основном в странах, граничащих с Израилем. Такая ситуация и раньше была проблематичной для этих государств, в конечном счете она станет источником большой уязвимости и для палестинского движения. Появление нового независимого игрока еще больше осложнило стратегическое положение пограничных государств, в частности Египта и Сирии, а также стало серьезной внутренней проблемой для Иордании и Ливана, в которых проживало большое количество беспокойных палестинских беженцев.

Возрождение палестинского национального движения как влиятельной силы на Ближнем Востоке и во все большей степени на мировой арене сыграло с Израилем злую шутку: его победа в 1967 году только усилила непримиримое сопротивление палестинцев. Для Израиля произошел резкий откат от величайших успехов в период 1948–1967 годов, когда сам вопрос о палестинской нации почти полностью исчез с повестки дня и на Ближнем Востоке, и на мировой арене. Исчезновение палестинцев означало бы окончательную победу сионистского проекта, поэтому их возвращение было для израильских лидеров раздражающим фактором, каким всегда бывает возвращение коренного населения для любых поселенцев-колонизаторов, уже решивших, что они от него раз и навсегда избавились. Утешительная мысль о том, что «старые умрут, а молодые забудут», приписываемая (возможно, ошибочно) Давиду Бен-Гуриону, выражает одно из самых сокровенных чаяний израильских лидеров после 1948 года. Но им не суждено было сбыться.

Если в стратегическом плане палестинское возрождение практически не представляло угрозы для Израиля (хотя атаки боевиков создавали серьезные проблемы в сфере безопасности), то на дискурсивном уровне оно бросало вызов совершенно иного рода – экзистенциальный. Конечный успех сионистского проекта, как его определяли «ястребы» сионизма, во многом зависел от замещения Палестины Израилем. По их мнению, Палестина и Израиль не могли существовать одновременно. Как следствие, Израилю пришлось направить свою мощную пропагандистскую машину на новую цель, при этом все еще продолжая противостояние арабским государствам. Поскольку, с точки зрения сионистов, название «Палестина» и само существование палестинцев представляли смертельную угрозу для Израиля, задача заключалась в том, чтобы неразрывно связать само упоминание этих понятий с терроризмом и ненавистью, а не с забытым, но справедливым делом. В течение многих лет эта тема лежала в основе невероятно успешного пиар-наступления, особенно в Соединенных Штатах.

Наконец возрождение палестинского вопроса создало проблему для американской дипломатии, которая после принятия резолюции СБ № 242 решила ее игнорировать и делать вид, что палестинцев не существует. В течение десятилетия после этого США пытались прятать голову в песок, пусть даже значительная часть международного сообщества начала до определенной степени признавать палестинское движение. Такая позиция США соответствовала ярко выраженным симпатиям к Израилю и стала возможной благодаря недостаточным усилиям палестинцев по ознакомлению со своим делом населения Америки и слабости пропалестинских настроений в американском обществе. Тем временем американские администрации, начиная с Никсона, в различных формах оказывали скрытую и открытую поддержку военных действий Израиля, Иордании, ливанских группировок и Сирии, направленных против ООП.

Сумев, несмотря на все усилия Израиля, США и многих арабских правительств, занять место на карте Ближнего Востока, палестинцы вернули себе и то, в чем им долго отказывали и что Эдвард Саид назвал «дозволением иметь свой нарратив». Это означало, что палестинцы вернули себе право самим рассказывать свою историю, потеснив на Западе не только вездесущий израильский нарратив, в котором палестинцы фигурировали лишь в образе злодеев (как, например, в «Исходе»), но и нарратив арабских правительств. В течение многих лет арабские государства присваивали себе право рассказывать историю палестинцев, безосновательно выдавая ее за конфликт между ними и Израилем по вопросу о границах и беженцах²³⁸.

Одним из аспектов стремительного подъема национального движения, о котором умалчивают, является эффективная коммуникационная стратегия палестинцев в арабских странах, в развивающемся мире и в меньшей степени в Европе и на Западе. В ООН, где страны третьего мира к 1960-м годам имели гораздо большее представительство, это привело к созданию более благоприятных условий для палестинского дела. В результате исторический разрыв между успехом сионистов в формировании мирового общественного мнения и неуклюжестью палестинцев в этой сфере начал сокращаться. Отчасти это происходило благодаря увеличению числа палестинцев, знакомых с западной культурой или имевших опыт работы в других частях света.

Движение получило огромный импульс в арабском мире в марте 1968 года, через девять месяцев после окончания войны. В небольшом иорданском поселке Караме (чье название по удачному совпадению означает «достоинство») в ходе крупнейшей послевоенной операции Израиля около 15 000 солдат с бронетехникой и артиллерией при поддержке ВВС переправились через реку Иордан, чтобы уничтожить скопление палестинских боевиков, базировавшееся в поселке и его окрестностях. Нападавшие неожиданно встретили ожесточенное сопротивление со стороны иорданской армии и ООП. Якобы непобедимая израильская армия потеряла от 100 до 200 человек и была вынуждена бросить несколько поврежденных танков, бронетранспортеров и другую технику.

На фоне катастрофической войны, случившейся годом ранее, это относительно небольшое сражение, в котором израильтяне покинули поле боя в полном беспорядке, потрясло арабский мир и перевернуло представление о палестинцах. Хотя наибольший урон израильским войскам, несомненно, нанесли иорданская артиллерия и бронетехника, расположенные на возвышенностях над долиной реки Иордан, палестинцам, сражавшимся в Караме, досталась львиная доля славы. Битва при Караме стала находкой для пропаганды палестинского движения сопротивления, оно эффективно разрекламировало это столкновение как защиту достоинства арабов, попранного из-за промахов арабских режимов. В результате палестинское сопротивление повсюду в арабском мире приобрело героический статус.

Ирония заключалась в том, что в период своего расцвета ООП никогда не представляла собой серьезного военного соперника для израильских войск, успешно громивших арабские армии во всех «нормальных» войнах. Даже когда силы ООП хорошо оборонялись, как в Караме, они редко могли долго противостоять одной из самых опытных, хорошо обученных и оснащенных армий в мире. Более того, с самого начала палестинской вооруженной борьбы в 1960-х годах и до последующего отказа от этого подхода ООП так и не смогла разработать успешную стратегию партизанской войны, которая была бы способна противостоять превосходству обычных вооруженных сил Израиля или обойти ограничения, связанные с расположением палестинцев на территории арабских стран, что делало последних уязвимыми для военного давления израильтян.

На самом деле наибольший успех ООП в период ее расцвета в конце 1960-х и в 1970-х годах, несмотря на отказ США от рассмотрения палестинского вопроса, был достигнут в сфере дипломатии. Это было заметно не только в арабском мире и восточном блоке, которые с конца 1960-х годов оказывали ООП ограниченную поддержку, но и в большинстве стран третьего мира, во многих странах Западной Европы и, несмотря на резолюцию № 242, даже в ООН. В Генеральной Ассамблее ООП теперь могла получать большинство голосов, не зависящее от вето, налагаемого США в Совете Безопасности. ООП добилась в ООН и других организациях высокого уровня дипломатического признания, даже сумев в некоторой степени изолировать Израиль. В 1974 году Лига арабских государств признала ООП в качестве единственного законного представителя палестинского народа, одновременно открыв представительства ООП в более чем ста странах. Приглашение Ясира Арафата выступить перед Генеральной Ассамблеей ООН в том же году стало величайшим в истории Палестины дипломатическим успехом после многих десятилетий непризнания со стороны Лиги Наций, ООН и великих держав.

У этих умеренных побед было несколько причин. Успешные национально-освободительные движения в Алжире, на юге Африки и в Юго-Восточной Азии получали в это время широкую поддержку на Западе, в том числе среди молодежи. Антиколониальный и революционный посыл ООП находил отклик в Китае, Советском Союзе и его сателлитах, в странах третьего мира и у представителей этих стран в ООН²³⁹. В большинстве новых независимых стран Азии и Африки палестинцы воспринимались как еще один народ, борющийся против колонизаторов-поселенцев, поддерживаемых западными державами. Поэтому они вызывали симпатии у тех, кто сам только что освободился от колониального ига. На пике войны во Вьетнаме эти темы были очень привлекательны для разуверившейся молодежи Европы и США. Наконец, ООП в определенной степени удалось активизировать палестинскую и арабскую диаспору в Америке, которая начала выступать поборником национального дела палестинцев.

Однако все эти усилия имели серьезные недостатки. Среди них – неспособность ООП, несмотря на достигнутые успехи, направить достаточно энергии, талантов и ресурсов в область дипломатии и информационной работы. ООП также не прилагала достаточных усилий для понимания своих целевых аудиторий, наиболее важными из которых были США и Израиль. В этих странах ООП в конечном счете не смогла преодолеть более эффективный конкурирующий нарратив, созданный Израилем и его сторонниками, приравнивавший палестинца к террористу²⁴⁰. Неспособность ООП понять важность этих двух жизненно важных сфер начиналась уже с высшего руководства. Уважаемые палестино-американские ученые в США, в частности Эдвард Саид, Ибрагим Абу-Лугод, Валид Халиди, Хишам Шараби, Фуад Муграби и Самих Фарсун, неоднократно пытались внушить палестинским лидерам, что им необходимо учитывать американское общественное мнение и выделять достаточно ресурсов и энергии на агитацию, но к ним не прислушивались.

На состоявшемся в 1984 году в Аммане заседании Палестинского национального совета (ПНС), руководящего органа ООП, американская группа, в которой я участвовал, пыталась донести эту мысль до Ясира Арафата. Он согласился встретиться с нами и вежливо слушал, пока через пару минут не вошел помощник и не начал что-то шептать ему на ухо. Нас поспешно выпроводили за дверь, чтобы Арафат мог принять Абу аль-Аббаса, лидера Фронта освобождения Палестины, крошечной, немощной фракции, которая нанесла большой ущерб палестинскому делу (при этом находясь на содержании Ирака). Наша аудиенция закончилась, и возможность для нас, американцев палестинского происхождения, доказать важность обращения к общественному мнению США улетучилась. Из-за неправильно расставленных руководством ООП приоритетов компромиссы и лавирование в межарабских отношениях, в чем Арафату не было равных, считались важнее, чем пропаганда дела Палестины среди общественности ведущей мировой сверхдержавы.

Несмотря на эту неудачу палестинцы все же добились определенного прогресса в Соединенных Штатах после 1967 года. Это произошло во многом благодаря усилиям той же группы палестино-американских ученых, которые умело доносили палестинскую идею до кампусов колледжей, альтернативных СМИ и других слоев общественного мнения. Эдвард Саид, в частности, оказал огромное влияние, убедительно приводя в защиту палестинцев доводы, которых его аудитория никогда раньше не слышала. Хотя ему и его палестино-американским коллегам не удалось прорваться в основные средства массовой информации, в большинстве своем продолжавшие повторять израильскую версию событий, они заложили основу для более глубокого понимания палестинской точки зрения в последующие годы.

После 1967 года ООП, казалось, одерживала одну дипломатическую и пропагандистскую победу за другой, но эти успехи не были бесспорными, каждый из них вызывал яростное сопротивление со стороны многочисленных противников. Рейд Израиля в Караме был одной из первых попыток противостоять крепнущему авторитету ООП. Еще одной попыткой стал разрушительный воздушный налет на аэропорт Бейрута в 1968 году. В 1970 году угоны самолетов боевиками НФОП и бесчинства палестинцев в Иордании привели к катастрофической конфронтации с хашимитским режимом, в котором движение сопротивления не могло одержать верх. Столкнувшись с превосходящими силами и потеряв часть симпатий населения, движение в том же году было изгнано сначала из Аммана – это событие получило название «Черный сентябрь», – а затем, весной 1971 года, со всей территории Иордании. Жертвой иорданского фиаско также пала аура успешного активизма, которую некоторые компоненты движения, в частности НФОП, сохраняли до этого момента. Поведение движения сопротивления, безрассудно провоцировавшее врагов, отталкивало от себя его покровителей. В итоге через одиннадцать лет оно было также изгнано из Бейрута.

Тем временем Израиль нанес новые карательные удары по Сирии и Ливану, странам, с территории которых палестинцы продолжали вести боевые действия. Эти операции включали в себя крупное наземное вторжение в Южный Ливан в 1972 году, воздушную бомбардировку в 1974 году лагеря палестинских беженцев Набатия в Ливане, который был полностью разрушен и не восстановлен, и вторжение, которое привело к длительной оккупации части Южного Ливана в 1978 году. Все эти действия против ООП опирались на мощную американскую помощь: и израильские, и иорданские вооруженные силы получали американское оружие; кроме того, обе страны могли рассчитывать на полную дипломатическую поддержку США.

Соединенные Штаты по-своему отреагировали на возросшую известность ООП и на признаки единения в арабском лагере. Учитывая поддержку ООП и арабского блока со стороны СССР, президент Никсон и его советник по национальной безопасности, а затем и госсекретарь Генри Киссинджер приложили немало усилий, чтобы ослабить связи Советского Союза с теми, кого они считали его арабскими сателлитами на Ближнем Востоке. Центральным элементом этой стратегии холодной войны стала попытка американцев оторвать Египет от СССР, привлечь его в стан США и склонить к заключению сепаратного мирного соглашения с Израилем. Когда в конце 1970-х годов уже при администрации Картера эта американская инициатива наконец увенчалась успехом, она привела к расколу (формально) единого арабского фронта и поставила палестинцев и других арабских игроков в гораздо более уязвимое положение перед Израилем. При этом Соединенные Штаты постоянно придерживались линии, заложенной в резолюции СБ № 242, исключавшей участие палестинцев в переговорах об урегулировании. Американскими политиками двигало собственное враждебное отношение к ООП из-за ее воинственности и связей с СССР, а также жесткое сопротивление Израиля обсуждению любых аспектов палестинского вопроса.

После этого ООП оказалась в ловушке: как реализовать национальные чаяния палестинцев через участие в ближневосточном мирном урегулировании, если международно признанные условия такого урегулирования в резолюции СБ № 242 попросту их не допускают? Эта дилемма была удивительно похожа на ту, что была задана декларацией Бальфура и Палестинским мандатом: чтобы получить признание, от палестинцев требовалось принять международную формулировку, отрицающую их существование.

Небольшие группы боевиков, возродившие палестинское национальное движение в 1950-х и начале 1960-х годов, ставили перед собой простые цели. Для них Палестина всегда была арабской землей с преобладающим арабским населением. Ее жители были несправедливо лишены своих домов, имущества, родины и права на самоопределение. Главной задачей этих групп было возвращение палестинского народа на родину, восстановление его прав и изгнание тех, кого они считали узурпаторами. Возвращение с самого начала было для палестинцев ключевым понятием. Большинство из них не понимали, как в Палестине могут существовать два народа, каждый из которых обладает национальными правами; для них израильтяне были не более чем поселенцами, иммигрантами, приехавшими в их страну из-за рубежа. Эта позиция в точности повторяла позицию большинства израильтян, для которых в Эрец-Исраэль, Земле Израиля, существовал только один народ, имеющий национальные права, – еврейский, а арабы были незваными чужаками. В понимании палестинцев Израиль был колониально-поселенческим проектом, который Запад помог создать и поддерживал (что было в значительной степени правдой), а израильские евреи были всего лишь частью религиозной группы, но не народом или нацией (что успешное создание мощного национального государства с сильным национальным самосознанием полностью опровергало). На тот момент палестинцы еще не смирились с реальным существованием нового национального образования в Палестине – отчасти потому, что это произошло за их счет и нанесло им разорительный ущерб.

Апогей этих размышлений о целях палестинской борьбы нашел свое отражение в Палестинской хартии (аль-михак аль-ватани), принятой ООП в 1964 году. В хартии говорилось, что Палестина – арабская страна, где национальные права принадлежат только тем, кто проживал в ней до 1917 года, и их потомкам. В эту группу входили евреи, проживавшие в Палестине в то время, но не те, кто иммигрировал после принятия декларации Бальфура, поэтому последние должны были покинуть страну. С этой точки зрения освобождение олицетворяло отмену всего, что происходило в Палестине после принятия декларации Бальфура, британского мандата, раздела страны и Накбы. Это означало поворот времени вспять и превращение Палестины обратно в арабскую страну. Хотя идеи, воплощенные в хартии, отражали настроения большинства палестинцев того времени, она была принята органом, созданным Лигой арабских государств, который не избирался палестинцами и не являлся их официальным представительством.

Эти цели быстро мутировали с изменением обстоятельств и трансформацией палестинской политики после 1964 года. После того как в 1968 году ФАТХ и другие группы сопротивления захватили власть в ООП, национальное движение сформулировало новую цель, отстаивая идею Палестины как единого демократического государства для всех его граждан – и евреев, и арабов (в некоторых вариантах речь шла о светском демократическом государстве). Эта цель замещала цели, изложенные в Национальной хартии, в знак признания того, что израильские евреи приобрели право жить в Палестине и не могут быть изгнаны силой. Изменения также были призваны обновить имидж ООП и успокоить граждан Израиля, к которым Национальная хартия 1964 года относилась так, будто их не существовало в природе. Заявление о том, что евреи и арабы, живущие в Палестине, имеют право быть равноправными гражданами страны, стало серьезной вехой в эволюции движения. В то же время пункт о едином демократическом государстве не рассматривал израильтян как народ, имеющий национальные права, и не признавал легитимность государства Израиль или сионизма.

Со временем эта новая цель получила широкое признание среди палестинцев и была воплощена в последовательных авторитетных политических заявлениях ООП в виде резолюций ПНС. В конечном счете она вытеснила устаревшую хартию, однако эти фундаментальные изменения были полностью проигнорированы противниками ООП, которые на протяжении последующих десятилетий продолжали мусолить прежние положения хартии. Изменения также не нашли отклика у большинства израильтян и мало кого убедили на Западе. Неспособность руководства ООП понять, насколько важны эти группы людей, и нежелание выделять достаточные ресурсы на разъяснение значимости своей эволюции и привлечения новых сторонников в очередной раз обрекло на провал любые попытки убедить других в обоснованности палестинских целей.

Что еще важнее, выполнение задачи такого масштаба потребовало бы расформирования Израиля и создания на его месте нового государства – Палестины. Это означало бы отмену того, что с 1947 года являлось международным консенсусом в отношении существования Израиля как еврейского государства, о чем говорилось в резолюции ГА ООН № 181. Только революционный сдвиг в балансе сил как внутри Израиля, так и во всем мире мог привести к такому результату, чего палестинцы вряд ли могли добиться в одиночку. На братьев в арабских режимах тоже нельзя было положиться. Радикальные арабские государства, такие как Сирия, Ирак и Ливия, продолжали разглагольствовать о деле Палестины, но не подкрепляли громкие слова конкретными шагами. В действительности эти государства саботировали деятельность ООП, спонсируя нигилистические террористические группы, такие как организация Абу Нидала, которая устранила нескольких лидеров ООП и без разбора убивала израильтян и евреев. Что касается других ключевых арабских государств, то Египет и Иордания при поддержке Саудовской Аравии к 1970 году присоединились к резолюции СБ № 242, Сирия сделала это в 1973 году. Это важное событие (проигнорированное Израилем) означало фактическое признание этими государствами государства Израиль, по крайней мере в пределах линий перемирия 1949 года. Диссонанс между этим важнейшим шагом нескольких крупных арабских государств и позицией ООП возымел серьезные последствия для палестинцев.

Изменения обстановки в регионе побудили многих лидеров ООП задуматься о дальнейшей модификации своих целей. На это повлиял ряд факторов: неспособность ООП вести эффективную партизанскую кампанию против Израиля после потери своих баз в Иордании, растущее восприятие арабскими странами конфликта с Израилем не как борьбы за существование, а как противостояния между государствами по поводу границ и давление арабских и международных сил на ООП, чтобы заставить ее умерить свои аппетиты. На саммите Лиги арабских государств в Хартуме в 1967 году Лига заявила, что в отношении Израиля не будет ни мира, ни признания, ни переговоров (пресловутые три «нет», о которых без устали твердила израильская пропаганда). В действительности же Египет и Иордания с готовностью вели переговоры с Израилем при посредничестве специального посланника ООН Гуннара Ярринга, а затем госсекретаря США Уильяма Роджерса. Несмотря на саммит в Хартуме, самая могущественная арабская страна, граничащая с Израилем, приняв резолюцию СБ № 242, в принципе согласилась с тем, что ее сосед имеет право на безопасные и признанные границы. Арабским государствам и Израилю оставалось лишь договориться об этих границах и других условиях урегулирования. Иорданские репрессии против палестинцев в сентябре 1970 года, хотя и были спровоцированы угонами самолетов боевиками НФОП, имели своей целью, помимо прочего, наказать палестинцев за отказ примириться с новой политикой ключевых арабских государств.

С начала 1970-х годов члены ООП реагировали на это давление, в частности на призывы Советского Союза, идеей создания палестинского государства бок о бок с Израилем, то есть, по сути, двух государств. Такой подход, в частности, продвигался Демократическим фронтом освобождения Палестины (отделившимся от НФОП в 1969 году), а также группами, получавшими поддержку от Сирии и негласно поощряемыми руководством ФАТХ. Хотя на начальном этапе НФОП и некоторые члены ФАТХ сопротивлялись варианту двух государств, со временем стало ясно, что его поддерживают Арафат и другие руководители. Эта инициатива ознаменовала начало долгого, медленного процесса перехода от максималистской цели создания демократического государства с его революционными последствиями к более прагматичной задаче создания палестинского государства рядом с Израилем, что предполагалось осуществить путем переговоров на основе резолюции № 242.

Путь, который привел к этим радикальным изменениям, нелегко дался ООП. Организация согласилась с подходом, основанным на принципе сосуществования двух государств в соответствии с резолюцией № 242, только получив несколько сильнейших со времен Накбы ударов. Эти удары последовали один за другим во время гражданской войны в Ливане, формально начавшейся в апреле 1975 года. Однако для палестинцев война началась двумя годами раньше, 10 апреля 1973 года, когда израильские коммандос под руководством Эхуда Барака (впоследствии премьер-министра Израиля) убили трех лидеров ООП в их домах в Западном Бейруте²⁴¹. Толпы палестинцев и ливанцев, пришедших на похороны поэта и пресс-секретаря ООП Камаля Насера и лидеров ФАТХ Камаля Адвана и Абу Юсефа аль-Наджара, были огромны. Двигаясь с толпой скорбящих, я не удивился, увидев, что она была даже больше, чем на похоронах Гассана Канафани.

Эти четыре человека входят в число десятков палестинских лидеров и функционеров, ставших жертвами отрядов убийц Моссада. Правда и то, что другие палестинские деятели, включая трех членов Центрального комитета ФАТХ и послов ООП в Лондоне и в Социалистическом интернационале, были убиты палестинскими группами. Такие группы играли роль марионеток трех диктаторских арабских режимов – Хафеза аль-Асада в Сирии, Саддама Хусейна в Ираке и Муаммара аль-Каддафи в Ливии, – громко заявлявших о поддержке палестинского дела, но на деле жестоко обращавшихся с ООП. Эти режимы в разное время покровительствовали боевикам организации Абу Нидала, ответственной за основную часть убийств, и другим мелким раскольническим группам.

Хотя последствия убийств, совершенных Израилем и враждебными арабскими странами, свидетельствуют о необычайно трудном пути, пройденном палестинским национальным движением, между ними есть важное различие. Арабские государства, прибегавшие к таким средствам, хотели подчинить ООП своей воле, пусть даже грубой силой, как в случае, когда режим Асада направил войска для противодействия ООП в Ливане в 1976 году. Тем не менее они действовали на основе холодного расчета и государственных интересов. Они не стремились уничтожить ООП или положить конец делу Палестины. Другое дело Израиль, который всегда преследовал именно эту цель. Его многолетняя политика ликвидации палестинских лидеров, унаследованная от сионистского движения времен позднего мандатного правления, была направлена на ликвидацию существования палестинцев в демографическом, идеологическом и политическом плане. Таким образом, убийства были центральным звеном амбиций Израиля по превращению всей страны, от реки до моря, из арабской в еврейскую. Если еще раз воспользоваться термином Баруха Киммерлинга, это был пример политического геноцида нации в самой откровенной форме.

В подтверждение большого размаха кампании ликвидаций мы можем привести два новых рассказа о ней, один из которых основан на секретных материалах израильской разведки и военного ведомства. Помимо многих других новых сведений, он содержит сенсационные откровения о неоднократных попытках убийства Ясира Арафата²⁴². Отговорка, что такие убийства были ударом по «терроризму», не проходит, так как мишенью являлся лидер национального движения, если, конечно, цель не состоит в уничтожении всего движения. Хозяева-колонизаторы всегда очерняли лидеров антиколониальных движений, используя аналогичную терминологию, называя их террористами, бандитами и убийцами, шла ли речь об ирландцах, индийцах, кенийцах или алжирцах. Точно так же израильская демонизация ООП как «террористической» организации служила оправданием для ее ликвидации. В этом отношении предельно красноречивы заявления министра обороны Израиля Ариэля Шарона о палестинских «террористах» в Бейруте, сделанные в частном порядке в 1982 году²⁴³.

Оправдание убийств как необходимости защиты от террористов, которые убьют тебя, если не убить их первыми, безосновательно еще и потому, что многие из жертв, например Гассан Канафани и Камаль Насер или такие зарубежные представители ООП, как Махмуд Хамшари и Ваиль Зуайтер, были интеллектуалами и пропагандистами дела Палестины, а не боевиками. Их творческие начинания были дополнением к политической деятельности: Канафани был талантливым романистом и художником, Насер – поэтом, Зуайтер – писателем и начинающим переводчиком. Это были не «террористы», а наиболее яркие представители национального движения, которое Израиль был полон решимости подавить.

Вслед за убийствами Насера, Адвана и Наджара в апреле 1973 года последовала вооруженная конфронтация с ливанской армией, во время которой ВВС обстреляли лагеря палестинских беженцев Сабра и Шатила в южных пригородах Бейрута. На протяжении всей гражданской войны в Ливане, затянувшейся до 1990 года, лагеря и населенные пункты палестинских беженцев часто бывали мишенью: их осаждали, опустошали, устраивали в них резню и проводили насильственные выдворения их обитателей. Тель аль-Заатар, Карантина, Дбайе, Джиср аль-Баша, Айн аль-Хильве, Сабра и Шатила – во всех этих местах совершались зверства против палестинцев. Война также привела к жестоким расправам над ливанскими христианами со стороны группировок ООП и ее ливанских союзников, в частности в Дамуре в январе 1976 года, где были убиты сотни христиан, а город был разграблен и разорен.

Тель аль-Заатар был самым крупным, самым бедным и самым изолированным среди всех лагерей палестинских беженцев в Бейруте. В нем проживало около 20 000 палестинцев и, возможно, 10 000 беднейших ливанцев, в основном шиитов из южных районов страны. Лагерь располагался в восточном пригороде Бейрута, Дикване, который населяли в основном ливанские марониты, симпатизировавшие правой антипалестинской партии фалангистов. В годы, предшествовавшие гражданской войне, я жил в Бейруте со своей женой Моной, сначала работая над докторской диссертацией, а затем преподавая в Ливанском университете и Американском университете Бейрута. Вместе с группой друзей, палестинскими аспирантами, жителями Тель аль-Заатара и при поддержке ливанско-палестинской благотворительной организации «Джамият Инаш аль-Мухайям» мы открыли в лагере первый детский сад.

По мере ухудшения ситуации в Ливане отношения между лагерем и его соседями становились все более напряженными, и к маю 1973 года стало ясно, что Тель аль-Заатар, близлежащие лагеря беженцев Дбайе и Джиср аль-Баша, а также палестинская община в районе Карантины явно находятся во враждебном окружении. Соседи были глубоко возмущены присутствием в лагерях вооруженных до зубов палестинских ополченцев. Перед лицом угрозы мы были обеспокоены безопасностью детей в дошкольном учреждении, поэтому выкопали под центром убежище. Несколько других групп и в конечном счете ООП также построили убежища, многим спасшие жизнь, когда в 1975 году разразилась серьезная война.

В одно из воскресений апреля того года мы с Моной обедали в доме родителей нашего друга Касима в Тель аль-Заатаре, когда услышали, что на дороге, ведущей к лагерю, проходящей через преимущественно маронитский пригород Айн аль-Руммане, произошло столкновение. Нам посоветовали немедленно уехать. Возвращаясь в Западный Бейрут на нашем стареньком «фольксвагене-жуке», мы заметили небольшой автобус, стоявший посреди дороги под необычным углом. Направляясь в Тель аль-Заатар, он попал в засаду фалангистских ополченцев, убивших всех пассажиров автобуса – 27 человек. Оказалось, что таким образом фалангисты мстили за стрельбу по маронитской церкви неподалеку, где в тот момент находился их лидер Пьер Жмайель²⁴⁴. С этого инцидента началась пятнадцатилетняя гражданская война в Ливане.

Мы так и не смогли вернуться в Тель аль-Заатар. Осажденный так называемыми Ливанскими силами (ЛС), во главе которых стоял сын Пьера Жмайеля, Башир, лагерь был захвачен в августе 1976 года, и все его жители были изгнаны. Около 2000 человек были убиты, что, вероятно, стало самой крупной резней за все время войны. Кто-то погиб во время осады, кто-то при бегстве из лагеря, а кто-то на контрольно-пропускных пунктах ЛС, где палестинцев отделяли от других и увозили, чтобы устранить без свидетелей. Так погибли две воспитательницы из нашего детского сада, а также Джихад, одиннадцатилетняя племянница Касима, схваченная на блокпосту и убитая вместе с матерью.

ЛС осуществили резню в Тель аль-Заатаре при тайной поддержке Израиля. Спустя много лет, в 1982 году, отвечая на парламентские обвинения со стороны лидеров Израильской партии труда, Ариэль Шарон подтвердил свое участие в печально известных массовых убийствах, которые происходили в Сабре и Шатиле в сентябре того же года (стоившие жизни более чем 1000 мирных жителей), ссылаясь на поддержку израильским правительством фалангистов во время резни 1976 года в Тель аль-Заатаре²⁴⁵. На секретном заседании комитета кнессета по обороне и иностранным делам Шарон рассказал, что офицеры военной разведки Израиля, находившиеся на месте событий во время резни в Тель аль-Заатаре, сообщили, что фалангисты убивали людей «с помощью оружия, которое мы им поставили, и отрядов, которые мы помогли им создать»²⁴⁶. Далее Шарон сказал Шимону Пересу, лидеру оппозиционной Партии труда, находившейся у власти в 1976 году: «И вы, и мы руководствуемся одними и теми же моральными принципами. <…> Фалангисты убивали в Шатиле, и фалангисты убивали в Тель аль-Заатаре. Это связь морального свойства: должны ли мы помогать фалангистам или нет? Вы поддерживали их и продолжали делать это после Тель аль-Заатара»²⁴⁷.

Хотя израильские военные и офицеры разведки, как утверждал Шарон в комитете кнессета, возможно, не появлялись непосредственно в лагерях, они присутствовали на командных пунктах, откуда осуществлялось руководство обеими операциями. По свидетельству Хасана Сабри аль-Холи, охваченного ужасом посредника Лиги арабских государств в Ливане, который присутствовал в оперативном штабе ЛС и пытался остановить резню 1976 года, там в это время находились израильские офицеры и два сирийских связных, полковник Али Мадани и полковник Мухаммад Холи²⁴⁸. Вряд ли какая-либо другая картина символизирует трудности, с которыми столкнулись палестинцы во время Ливанской войны, лучше, чем фигуры израильских и сирийских офицеров, чье «мирное сосуществование» в Ливане было организовано Генри Киссинджером, дабы «сломать хребет» ООП²⁴⁹, они наблюдали за тем, как командиры ЛС руководят резней в лагере палестинских беженцев. Но, как сказал Киссинджер в другом контексте, «тайные операции не следует путать с миссионерской деятельностью»²⁵⁰.

В Ливанской войне участвовало много сторон, ливанцев и не ливанцев, каждая из которых преследовала свои цели, однако многие из них рассматривали ООП как угрозу. Для ливанцев, выступавших против ООП, в основном христиан-маронитов, сопротивление вооруженному палестинскому присутствию было вызвано идеями ливанского национализма и независимости. Поскольку большинство палестинских беженцев в Ливане были мусульманами-суннитами, а светская часть ООП состояла в союзе с ливанскими левыми и мусульманскими группировками, марониты опасались разрушения светской политической системы Ливана, которую французский мандат создал с уклоном в их пользу в начале 1920-х годов.

Для Сирии Ливан был жизненно важной стратегической площадкой, на которой она стремилась господствовать, потенциальной точкой уязвимости в конфликте с Израилем и местом борьбы с ООП за лидерство в арабском антиизраильском фронте. Эти вопросы стали для Дамаска решающими, поскольку Египет неумолимо двигался к сепаратному миру с Израилем и фактически стал вассалом США, которым остается по сей день. Потеряв египетского союзника, Сирия искала другой противовес Израилю, и господство над Ливаном, палестинцами и Иорданией выглядело единственным реалистичным вариантом. Ситуацию усугубляло глубокое недоверие между сирийским президентом Хафезом аль-Асадом и Арафатом, как и поддержка со стороны ООП левых ливанских формирований, которые за счет нее получили возможность занять более независимую от Дамаска позицию.

Для израильского правительства косвенное и прямое участие в Ливанской войне стало желанной возможностью для приобретения сторонников на территории Ливана, создания новой сферы влияния и ослабления Сирии и ее союзников. Но еще важнее было то, что война позволила нанести удар в ответ на спорадические нападения ООП на израильтян, подточить ее потенциал и, возможно, окончательно ее обезвредить. Это также нейтрализовало бы угрозу, исходившую от палестинского национализма постоянному контролю Израиля над оккупированными территориями, где после 1967 года под властью Израиля оказались миллионы мятежных палестинцев. Нападения ООП с территории Ливана, нередко метившие в мирных жителей, давали различным израильским правительствам удобное оправдание для вмешательства в дела северного соседа. Израильские методы варьировались от прямой поддержки в виде поставок оружия и обучения противников ООП, в частности ЛС (которым, согласно официальному израильскому источнику²⁵¹, были предоставлены снаряжение на сумму 118,5 млн долларов США и курс боевой подготовки, рассчитанный на 1300 ополченцев), до убийств и подрыва автомобилей, в результате которых погибали палестинские лидеры и бесчисленные мирные жители. Высокопоставленные израильские военные и разведчики рассказали подробности некоторых из этих операций в книге, в которой посвященная Ливану глава носит название «Стая диких собак»²⁵². Так израильские оперативники называли своих союзников из ЛС, которых они использовали во многих кровопролитных операциях.

Соединенные Штаты поддерживали действия Израиля в Ливане при Никсоне, Форде и Киссинджере, а затем при Картере, Вэнсе и Бжезинском, а также во время правления Рейгана. Две основные цели ближневосточной политики США заключались в том, чтобы выманить важнейшее арабское государство, Египет, из объятий Советского Союза и в то же время не позволить ближневосточному конфликту осложнить разрядку с СССР. Для этого требовалось подтолкнуть Египет в сторону признания Израиля. Полный переход Египта на сторону США позволял американским лидерам заявить, что они выиграли холодную войну на Ближнем Востоке, добившись при этом «мира по-американски». Учитывая широкий охват и важность этих стратегических целей Вашингтона, сопротивление ООП было относительно незначительным препятствием, и многие силы на Ближнем Востоке были не прочь помочь США в его подавлении.

Одна из этих сторон, Сирия, получив карт-бланш от Соединенных Штатов, совершила прямое военное нападение на ООП в Ливане в 1976 году, когда там уже шла гражданская война. Пока Вашингтон и Сирия работали над достижением взаимопонимания по поводу этой интервенции, Киссинджер прояснил цели США: «У нас была возможность позволить сирийцам приступить к делу и сломать хребет ООП». Это была, по его словам, «стратегическая возможность, которой мы сами не могли воспользоваться»²⁵³. В итоге Соединенные Штаты не упустили эту возможность, и сирийские войска вступили в бои с палестинскими коммандос в Сидоне, горах Шуф и других местах. Сирийская интервенция стала возможной только после того, как Киссинджер убедил Израиль не мешать ей, заключив негласное соглашение о «красных линиях», определяющих географические границы сирийского вторжения²⁵⁴.

Подключение Соединенных Штатов к боевым действиям против палестинцев произошло задолго до того, как США дали зеленый свет Сирии в 1976 году. Генри Киссинджер в своей концепции развития Ближнего Востока, основанной на принципах холодной войны, не отводил места ни ООП, ни решению палестинской проблемы. Для него палестинцы, играющие в одной команде с Советами и «радикальными» арабскими режимами, были в худшем случае помехой, которую следовало устранить, а в лучшем случае проблемой, которую следовало игнорировать. Во имя достижения американских целей в холодной войне и в своем упорном стремлении к их осуществлению Киссинджер сыграл важную роль в согласовании трех важных соглашений по отводу вооруженных сил Израиля, Египта и Сирии после войны 1973 года, ставших прологом сепаратного египетско-израильского мирного договора. Ради достижения этой цели Киссинджер стремился свести палестинскую проблему до минимума, не дать ей стать помехой его дипломатии и сделать ее терпимой – если потребуется, с помощью силы, применяемой подконтрольными игроками.

Это происходило с конца 1960-х до 1971 года в Иордании, а затем в Ливане в начале – середине 1970-х годов, когда ООП противостояла поощряемому США дрейфу Египта в сторону прямого урегулирования конфликта с Израилем. В обоих случаях Киссинджер привлекал к подавлению палестинского движения местных союзников Америки. За их спиной, в тени, нередко принимая на себя косвенную ответственность, стояли Соединенные Штаты.

Тем не менее Киссинджер признал в своих мемуарах, что «причиной кризиса в конечном счете была судьба палестинцев». Как может подтвердить каждый, кто следил за его долгой карьерой, он был прагматиком²⁵⁵. Даже ведя переговоры об условиях военной интервенции Сирии против палестинцев в 1975 году, Киссинджер санкционировал негласные, непрямые переговоры с ООП. Эти контакты приходилось держать в строжайшей тайне ввиду взятых госсекретарем обязательств, которые содержались в секретном протоколе о взаимопонимании, подписанном США и Израилем в сентябре того же года. Согласно этим обязательствам, Соединенные Штаты обещали «не признавать Организацию освобождения Палестины» и не вступать с ней в переговоры до тех пор, пока ООП не признает «право Израиля на существование», не откажется от применения силы (понимаемого как терроризм) и не присоединится к резолюциям СБ ООН № 242 и 338 (последняя была принята в 1973 году, подтвердила резолюцию № 242 и призывала к «переговорам между заинтересованными сторонами под соответствующей эгидой», под которыми подразумевалась многосторонняя мирная конференция, впоследствии созванная в Женеве)²⁵⁶.

Несмотря на тайное обещание, данное Израилю, Киссинджер вскоре после этого обратился к президенту Джеральду Форду с просьбой одобрить контакты между США и ООП. Он утверждал, что «наша позиция по отношению к ООП по ближневосточному вопросу не изменится, однако у нас нет исключительного обязательства перед Израилем не вести диалог с ООП о ситуации в Ливане»²⁵⁷. Утверждается, что целью этих контактов было обеспечение безопасности посольства США в Бейруте и американских граждан во время гражданского конфликта в Ливане, которой ООП обязалась не угрожать. В течение нескольких последующих лет между сотрудниками разведывательных служб двух сторон велась активная координация действий по обеспечению такой безопасности со стороны ООП. Когда Израилю стало известно об этих договоренностях, он отреагировал жесткой критикой, однако правительство США подчеркнуло их ограниченный характер. Как бы то ни было, контакты между США и ООП быстро вышли за рамки первоначальных ограниченных целей и распространились на политическую ситуацию в Ливане в целом. В 1977 году послу США в Бейруте Ричарду Паркеру было поручено поддерживать контакты по целому ряду политических вопросов через посредников, связанных с ООП, среди которых числились профессор АУБ и видный палестинский бизнесмен.

Несмотря на оправдания Киссинджера, общение США с ООП, несомненно, нарушало условия протокола о взаимопонимании с Израилем от 1975 года²⁵⁸. Как только израильское правительство узнало о происходящем, оно решительно отреагировало на поведение союзника, сочтя его предательством. В январе 1979 года израильские агенты в Бейруте убили Али Хасана Саламе, ключевого активиста ООП, участвовавшего в контактах с американцами, подорвав его машину, – в результате «огромного взрыва» возник «огненный шар». Саламе был главой личной службы безопасности Ясира Арафата, «подразделения 17». Израиль заявил, что Саламе был причастен к нападению на израильских спортсменов на Олимпийских играх 1972 года в Мюнхене. Однако в отчете, основанном на интервью с офицерами израильской разведки, участвовавшими в операции, говорится: «Моссад в конце концов пришел к выводу о необходимости перекрыть этот канал… чтобы намекнуть американцам, что с друзьями так не поступают»²⁵⁹. Убийство не положило конец контактам, но они стали еще более тайными, поскольку и США, и ООП приняли грубый намек Израиля к сведению.

В 1978 году Джон Гюнтер Дин, преемник Паркера на посту посла в Ливане, получил распоряжение продолжать диалог. В итоге он расширился и стал включать в себя первые прямые встречи между американскими чиновниками и представителями ООП, а также затрагивать еще более широкий круг политических тем. В их числе были условия принятия ООП резолюции СБ № 242 и признания ООП со стороны США, включение ООП в мирные переговоры, иранская исламская революция и освобождение американских заложников, захваченных в Тегеране. Соединенные Штаты вели тайные переговоры с ООП, несмотря на свои обязательства перед Израилем, в течение как минимум четырех лет.

В 1980 году на Дина было совершено покушение. Ответственность взял на себя Фронт освобождения Ливана от иностранцев, но позже в интервью с израильскими разведчиками эта группа была идентифицирована как действовавшая по наводке Израиля²⁶⁰. Дин всегда утверждал, что за покушением на него стоял Израиль, и эти свидетельства в дополнение к убийству Израилем нескольких палестинцев, участвовавших в контактах с США, похоже, подтверждают правоту Дина²⁶¹.

Переписка с госдепартаментом в 1979 году, к которой Дин предоставил мне доступ, иллюстрирует размах контактов между США и ООП, до конца не отраженных в официальном собрании документов госдепартамента «Внешние сношения Соединенных Штатов» (Foreign Relations of the United States)²⁶². Пропущенные материалы, например, включают в себя обширный обмен информацией об усилиях ООП по освобождению американских заложников, удерживаемых в тегеранском посольстве (освобождению по крайней мере некоторых из них отчасти помогло заступничество палестинцев перед иранским революционным режимом). Хотя контакты начинались через посредников, они привели к прямым встречам между Дином и, в частности, бригадным генералом Саадом Сайелем (Абу аль-Валидом), бывшим офицером иорданской армии, начальником штаба ООП и ее старшим военным офицером²⁶³. Он тоже был впоследствии убит или сирийскими, или израильскими агентами.

Не менее важным, чем объем и широта обмена мнениями, был его тон. Палестинские посредники подробно обсуждали с Дином и одним из его коллег условия принятия ООП резолюции СБ № 242 (ООП была готова сделать это с некоторыми оговорками) и то, что за этим могли бы последовать официальные, открытые американо-палестинские переговоры. Единодушие по этому вопросу так и не было достигнуто. Участвовавшие в контактах палестинцы неоднократно сигнализировали о желании ООП получить признание Вашингтона за свои усилия, предпринятые в интересах США, но Дин был уполномочен лишь выразить благодарность от имени правительства за обеспечение безопасности американских учреждений. Соединенные Штаты так и не предложили политического воздаяния за услуги, на которое, по-видимому, рассчитывало палестинское руководство.

В то время как американцы поддерживали контакты с ООП в Бейруте, администрация президента Джимми Картера, стараясь организовать многостороннюю ближневосточную мирную конференцию в Женеве, в октябре 1977 года выпустила совместное коммюнике с СССР. В коммюнике наконец было заявлено обо всех сторонах конфликта, в том числе упоминался «палестинский народ». Заявление Картера, сделанное несколькими месяцами раньше и призывавшее к созданию родного дома для палестинцев, свидетельствовало, что в Вашингтоне переменили тон. Однако под давлением только что избранного правительства Ликуд во главе с Менахемом Бегином в Израиле и президента Египта Анвара Садата американская администрация вскоре отказалась от своего стремления к всеобъемлющему урегулированию и от включения палестинцев в состав участников переговоров²⁶⁴. Вместо этого она начала двусторонний Кэмп-Дэвидский процесс, результатом которого стал сепаратный египетско-израильский мирный договор 1979 года.

Этот процесс был специально разработан Бегином, чтобы выключить ООП из игры, запустить беспрепятственную колонизацию оккупированных территорий, занятых в 1967 году, и отложить решение палестинского вопроса – как выяснилось, более чем на десять лет. Хотя Садат и американские официальные лица поначалу вяло возражали против подобного замораживания палестинского вопроса, важность решения которого Картер подчеркивал в самом начале своего президентства, в конце концов они уступили. Для Садата договор возвращал Синайский полуостров Египту. Для Бегина односторонний мир с Египтом укреплял контроль Израиля над остальными оккупированными территориями и окончательно выводил Египет из арабо-израильского конфликта. Для Соединенных Штатов договор завершил переход Египта из советского в американский лагерь, лишив остроты наиболее опасные аспекты конфликта сверхдержав на Ближнем Востоке.

Учитывая жизненную важность этих национальных целей для всех трех сторон, Бегину было позволено продиктовать условия в отношении Палестины в Кэмп-Дэвиде и в мирном договоре 1979 года²⁶⁵. Руководство ООП прекрасно это понимало, и последующие стадии непрямого взаимодействия с правительством Соединенных Штатов отражали растущее ожесточение палестинцев. Они видели, что стремление ООП к сотрудничеству в Ливане, так и оставшись безответным, на деле обернулось дальнейшей изоляцией организации со стороны США и их израильского союзника.

Хотя при Картере Соединенные Штаты были близки к тому, чтобы поддержать национальные права палестинцев и их участие в переговорах, две стороны оказались как никогда далеки друг от друга. Кэмп-Дэвид и израильско-египетский мирный договор ознаменовали собой согласие США с отрицанием Израилем прав палестинцев в самой крайней форме, и это согласие было закреплено администрацией Рональда Рейгана. Бегин и его преемники в Ликуде – Ицхак Шамир, Ариэль Шарон, а затем Биньямин Нетаньяху – были непримиримыми противниками палестинской государственности, суверенитета или контроля палестинцев над оккупированными Западным берегом и Восточным Иерусалимом. Унаследовав идеологию Зеэва Жаботинского, они считали, что вся Палестина принадлежит только еврейскому народу и что палестинского народа, как и его национальных прав, не существует. В крайнем случае для «местных арабов» допускалась автономия, но ее субъектом были бы только люди, но не территория. Сионисты не скрывали, что их цель – превратить в Эрец-Исраэль всю Палестину.

Заключив договор с Египтом, Бегин позаботился о том, чтобы реализации концепции Ликуда ничто не могло помешать. Ловко заложенный им фундамент, с которым согласились Соединенные Штаты, стал основой всех последующих событий²⁶⁶. Все будущие переговоры ограничивались условиями самоуправления в течение бесконечного промежуточного периода и исключали любые обсуждения суверенитета, государственности, Иерусалима, судьбы беженцев и юрисдикции над землей, водой и воздушным пространством Палестины. Тем временем Израиль приступил к усиленной колонизации оккупированных территорий. Несмотря на периодические несмелые протесты американцев и египтян, условия, навязанные Бегином, установили потолок того, о чем палестинцам было позволено договариваться.

После заключения мирного договора 1979 года условия жизни палестинцев стали еще хуже. Ливанская война обратила значительную часть страны в руины, истощив население и ослабив ООП. На разных этапах войны ООП сталкивалась с израильской, сирийской и ливанской армиями, а также с ливанскими ополченцами, которых тайно поддерживало множество государств, в том числе Израиль, США, Иран и Саудовская Аравия. Тем не менее даже после израильского вторжение 1978 года – операции «Литани», в результате которой южная часть Ливана оказалась под контролем марионеточной армии Южного Ливана, – ООП все еще держалась. Более того, она оставалась главной силой в значительной части Ливана, которая не находилась в руках иностранных армий или их марионеток, включая Западный Бейрут, Триполи, Сидон, горы Шуф и бо́льшую часть юга страны. Вытеснить ООП без еще одной военной кампании не представлялось возможным, и в 1982 году американский госсекретарь генерал Александр Хейг поддержал планы Ариэля Шарона покончить с организацией, а вместе с ней и с палестинским национализмом.

К 1982 году бейрутцы пережили много лет войны. Они привыкли к грохоту взрывов и научились различать типы боеприпасов на слух. 4 июня 1982 года, в пятницу, я был на заседании приемной комиссии в Американском университете Бейрута, где преподавал последние шесть лет. Конец недели не обещал быть особенным. Внезапно мы услышали вдалеке громоподобные разрывы нескольких 2000-фунтовых бомб. Мы быстро осознали серьезность обстановки и немедленно прервали заседание. Эта воздушная бомбардировка стала первым залпом израильского вторжения 1982 года в Ливан, направленного против ООП. Все в стране давно его ожидали, большинство – со страхом.

Две наши дочери, Ламия возрастом пяти с половиной лет и Дима, которой почти исполнилось три года, ходили в детский сад и ясли в разных местах. Под аккомпанемент рева пикирующих сверхзвуковых самолетов (одного из самых страшных звуков на свете) я бросился к машине, чтобы забрать девочек домой. В тот день все ехали в бесшабашно-наплевательской манере, характерной для вспышек боевых действий в Бейруте, то есть чуть более безоглядно, чем обычно.

Моя жена Мона, находившаяся тогда на четвертом месяце беременности, работала главным редактором англоязычной программы WAFA, агентства новостей ООП. Насколько я мог судить, колоссальные взрывы, сотрясавшие ливанскую столицу, гремели, по-видимому, в перенаселенном районе Западного Бейрута Фахани, то есть всего в нескольких милях от нас. Там, рядом с лагерями беженцев Сабра и Шатила, находился офис WAFA, а также большинство офисов информационных и политических подразделений ООП. В радионовостях вскоре подтвердили место атаки.

Бейрутская телефонная сеть, и раньше не отличавшаяся надежностью, стала после семи лет войны только хуже и была настолько перегружена, что я не мог дозвониться до Моны. У меня не было ни возможности связаться с ней, ни малейшего представления о происходящем. Я надеялся, что она укрылась в подвале ветхого здания WAFA. К счастью, АУБ находился недалеко от детского сада и яслей, куда ходили наши девочки. Мы с Моной всегда беспокоились, сможем ли достаточно быстро добраться до них, если начнутся регулярные бои. В первые несколько лет то затихающей, то вспыхивающей вновь Ливанской войны мы никогда не переживали, что можем сами погибнуть, но, когда девочки покидали дом, не находили себе места от тревоги.

Наши дочери, а затем и сын родились в Бейруте во время войны, и в силу того, что их родители были причастны к политике (как почти все 300 000 или около того живущих в Ливане палестинцев), израильское правительство и правительства некоторых других стран причисляли всех их, и нас с Моной тоже, к террористам. На нашу беду, те, кто навесили на нас этот ярлык, теперь готовились к штурму города. Хотя пятница, даже с учетом грохочущих вдалеке взрывов, выглядела как обычный конец недели, когда родители забирают детей из школ, я понимал, что наша жизнь еще долгое время не вернется в нормальное русло. Вскоре девочки были доставлены домой, и я с моей мамой как могли успокаивали их на фоне проникающего через окна непрерывного грохота.

Когда Мона наконец вернулась с работы, я узнал, что, несмотря на сильную воздушную бомбардировку, она не прислушалась к советам спуститься в подвальное убежище. По своему многолетнему опыту жизни в зоне боевых столкновений она знала, что при таком, как этот, длительном налете можно на много часов застрять в подвале и оказаться разлученной с дочерями. Поэтому она быстро покинула офис и поспешила вернуться домой. На улице все бежали, скрываясь от бомбежки, машин и такси не было видно, Мона тоже бежала. Через милю или около того, возле представительства ЮНЕСКО, она сумела поймать такси и проделала остаток пути целой и невредимой. Это происшествие не оказало видимого влияния на ребенка, которого она вынашивала, нашего сына Исмаила, который родился несколько месяцев спустя, однако мальчика еще долгое время чрезвычайно пугали громкие звуки.

В ту пятницу израильские военные самолеты разбомбили и сровняли с землей десятки зданий, в том числе спортивный стадион в районе Фахани, под предлогом, что там располагались офисы и объекты ООП. Интенсивные бомбардировки целей в Бейруте и на юге Ливана, продолжавшиеся и на следующий день, стали прелюдией к массированному наземному вторжению, которое началось 6 июня и привело к оккупации Израилем большей части территории Ливана. Кульминацией наступления стала семинедельная осада Бейрута, закончившаяся прекращением огня 12 августа. Во время осады в западной половине и без того сильно разрушенного города были снесены целые жилые кварталы и опустошены обширные районы. В Бейруте и других районах Ливана погибли и были ранены около пятидесяти тысяч человек, осада стала самым серьезным штурмом столицы какого-либо арабского государства частями регулярной армии со времен Второй мировой войны. По размаху его превзошел только захват Багдада американцами в 2003 году.

Вторжение в Ливан 1982 года внесло перелом в конфликт между Израилем и палестинцами. Это была первая крупная война начиная с 15 мая 1948 года, в которой участвовали в основном палестинцы, а не армии арабских государств. Палестинские фидаины противостояли израильским войскам в боях с середины 1960-х годов: в Караме в Иордании, на юге Ливана в конце 1960-х и в 1970-х годах (в частности, в ходе операции «Литани» 1978 года) и в ожесточенной перестрелке на ливано-израильской границе летом 1981 года. Однако, несмотря на неоднократные попытки вытеснить ООП, она настолько укрепила свои позиции в Ливане как в политическом, так и в военном отношении, что подобные операции ограниченного масштаба не производили заметного эффекта.

Вторжение 1982 года по своим целям, размаху и продолжительности, тяжелым потерям и долгосрочным последствиям являлось операцией совершенно иного порядка. Война Израиля на ливанской территории преследовала множество целей, но ее отличительной чертой было то, что она в первую очередь направлялась против палестинцев и ставила перед собой далекоидущую цель – изменить внутреннее положение Палестины. Хотя общий план войны был одобрен премьер-министром Менахемом Бегином и израильским кабинетом министров, архитектор вторжения, министр обороны Ариэль Шарон, часто держал других в неведении относительно своих реальных целей и оперативных замыслов. Шарон хотел изгнать ООП и сирийские войска из Ливана и посадить в Бейруте сговорчивое союзное правительство, чтобы влиять на ситуацию в этой стране, однако его главной целью была сама Палестина. С точки зрения сторонников Большого Израиля, таких как Шарон, Бегин и Ицхак Шамир, уничтожение военной организации ООП и нейтрализация ее влияния в Ливане также покончили бы с палестинским национализмом на оккупированном Западном берегу, в секторе Газа и Восточном Иерусалиме. Таким образом, это облегчило бы Израилю контроль над этими территориями и в конечном счете их аннексию. Бывший начальник генерального штаба Израиля Мордехай Гур, выступая на секретном заседании комитета кнессета в начале войны, в положительных тонах подытожил ее цель следующим образом: на «оккупированных территориях, в конечном счете, идея состояла в том, чтобы ограничить влияние руководства ООП и тем самым предоставить себе большую свободу действий»²⁶⁹.

По размаху израильское вторжение в Ливан было эквивалентно применению восьми дивизий (более 120 000 военнослужащих, значительная часть из которых – резервисты), что потребовало проведения самой крупной мобилизации в стране со времен войны 1973 года²⁷⁰. В течение первых двух недель войны эти огромные силы вели спорадические ожесточенные бои с несколькими тысячами палестинских и ливанских боевиков на юге Ливана, а также с сирийскими механизированными дивизиями в долине Бекаа, горах Шуф и районе Матн на востоке от Бейрута. 26 июня Сирия согласилась на прекращение огня (которое явно исключало ООП) и до конца войны занимала стороннюю позицию. Последующая осада Бейрута включала в себя воздушные бомбардировки и артиллерийские обстрелы города и спорадические наземные бои с силами ООП и ее ливанских союзников.

За десять недель боев с начала июня по середину августа 1982 года, согласно официальной ливанской статистике, погибли более 19 000 палестинцев и ливанцев, в основном мирных жителей. Более 30 000 были ранены²⁷¹. Стратегически расположенный лагерь палестинских беженцев Айн аль-Хильва близ Сидона, крупнейший в Ливане, насчитывавший более 40 000 жителей, после того как его обитатели оказали ожесточенное сопротивление израильскому наступлению, был почти полностью уничтожен. В сентябре аналогичная участь постигла лагеря-близнецы Сабра и Шатила в пригороде Бейрута, ставшие местом печально известной жестокой бойни, случившейся после того, как боевые действия были якобы прекращены. Сильно пострадали Бейрут и многие другие районы на юге страны и в горах Шуф, израильские войска периодически нарушали подачу воды, электричества, доставку продовольствия и топлива в осажденную западную часть ливанской столицы, время от времени, но очень интенсивно обстреливая ее с воздуха, суши и моря. Официальное число военных потерь Израиля за десять недель войны и осады составило более 2700 человек, из них 364 были убиты и почти 2400 получили ранения²⁷². Вторжение в Ливан и последующая длительная оккупация южной части страны, которая закончилась только в 2000 году, заняли третье место по числу военных потерь среди шести крупных войн Израиля за всю его более чем семидесятилетнюю историю²⁷³.

На протяжении десяти недель бомбежек и осады Западного Бейрута моя семья – Мона, две наши дочери, моя мама Сельва, мой младший брат Раджа и я – не покидали квартиру в густонаселенном районе Зариф в Западном Бейруте. Линия фронта подошла очень близко к дому моей матери в южном пригороде Харет-Хрейк, что вынудило ее и моего брата перебраться к нам. Когда нам удалось посетить их квартиру после окончания боев, мы обнаружили, что кухня была разрушена прямым попаданием израильского артиллерийского снаряда.

Быть вместе означало, что каждый член семьи всегда знал, где находятся остальные. Мы поддерживали моральный дух друг друга, несмотря на многочисленные тяготы осады – заботу о двух безвылазно сидящих дома маленьких детях, острую нехватку воды, электричества и свежих продуктов, а также смрад горящего мусора, который мы терпели вместе с сотнями тысяч других жителей Западного Бейрута. Мы пережили несколько лет гражданской войны, видели сильные бомбежки и даже налеты израильской авиации, однако осада с ее мощным артиллерийским огнем с суши и моря и непрекращающимися бомбардировками с воздуха была в сравнении с ними более интенсивной и свирепой.

Во время этого судьбоносного для палестинского дела кризиса, когда многим из нас казалось, что жизнь висит на волоске, я предоставлял неофициальные отчеты очевидца западным журналистам, с некоторыми из которых за эти годы тесно подружился. Не связанный обязательствами придерживаться официальной линии ООП, но по-прежнему поддерживающий тесную связь с коллегами из WAFA, где я когда-то работал, я мог давать свою собственную искреннюю оценку событий. Тем временем Мона продолжала редактировать англоязычные новостные выпуски WAFA, хотя при ее беременности ходить в старый офис в районе Фахани стало слишком опасно и ей приходилось работать удаленно²⁷⁴.

К счастью, освещению палестинской точки зрения помогал тот факт, что Бейрут всегда был журналистским центром Ближнего Востока (а также центром шпионажа), а большинство журналистов располагались в западной части города. Среди них были военные корреспонденты-ветераны, освещавшие арабо-израильский и ливанский конфликты на протяжении многих лет и выработавшие иммунитет от беззастенчивой пропаганды, будь то неуклюжие высказывания ООП, жесткая риторика маронитского Ливанского фронта, шаблонное блеяние сирийского режима или хитрая, коварная хасбара (разъяснение), искусством которой овладел Израиль. Благодаря их присутствию в Бейруте ход войны хорошо освещался международными СМИ.

В июле предыдущего года Израиль и ООП вели интенсивную двухнедельную перестрелку на границе: израильская авиация и артиллерия наносили удары по Южному Ливану, а ракетно-артиллерийские подразделения ООП поражали цели на севере Израиля²⁷⁵. В итоге большое количество ливанских и палестинских гражданских лиц были вынуждены покидать свои дома, а израильтяне в Галилее – укрываться в убежищах или спасаться бегством. Кульминацией этих ожесточенных боев стало прекращение огня, заключенное 25 июля 1981 года по инициативе посланника президента США Филипа Хабиба, которое, как ни странно, продержалось целых десять месяцев при очень малом количестве нарушений²⁷⁶. Нетрудно догадаться, что такое положение не устраивало правительство Бегина и Ариэля Шарона.

Предупреждения о военных приготовлениях Израиля доходили до ливанских и палестинских лидеров, средств массовой информации и других людей. Одно из таких предупреждений прозвучало на брифинге для ученых весной 1982 года в Институте палестинских исследований, на котором я присутствовал. Брифинг проводил доктор Евгений Примаков, директор советского Института востоковедения и, как подозревали, старший офицер КГБ. Примаков не скрывал: Израиль вскоре нападет на Ливан, Соединенные Штаты полностью поддержат его, а СССР не имеет возможности предотвратить нападение или защитить своих ливанских и палестинских союзников. Москве, по его словам, будет очень трудно остановить распространение войны на Сирию или защитить своего главного регионального союзника – сирийский режим. Мы слышали, что примерно то же самое он говорил и руководству ООП²⁷⁷.

Поэтому никто из нас не удивился, когда 4 июня 1982 года война началась с бомбежки Бейрута, хотя размах и масштабы последовавших за этим событий оказались гораздо больше, чем ожидалось. Зато Ясир Арафат и другие лидеры ООП прекрасно понимали, что в случае начала войны Шарон двинет свою армию на Бейрут. Они явно готовились к этому событию, запасаясь боеприпасами и провиантом, меняя расположение офисов и архивов, готовя убежища и запасные командные пункты²⁷⁸. Начиная с 6 июня мощные бронетанковые колонны Израиля, которым часто предшествовала высадка десанта с катеров и вертолетов, стремительно двинулись на север в направлении Бейрута вдоль побережья в обход Сидона. Другие израильские бронетанковые части одновременно продвигались через горы Шуф в центре страны, третьи вели бои в долине Бекаа на востоке. Восемь дивизий вторжения имели абсолютное превосходство в численности и технике на всех фронтах, а также полностью контролировали воздушное и морское пространство. Хотя труднопроходимая местность или районы плотной застройки в сочетании с решительным сопротивлением могли на некоторое время создавать помехи мощному наступлению, лишь очень тяжелые потери израильтян могли бы если не остановить, то хотя бы замедлить его.

И вот 13 июня израильские войска вышли на стратегически важный перекресток Хальде – береговой дороги южнее Бейрута, где в конце концов сломили сопротивление палестинских, ливанских и сирийских бойцов²⁷⁹. Вскоре израильские танки и артиллерия появились у президентского дворца в Баабде и в других восточных пригородах столицы. Западный Бейрут был окружен, ему угрожала осада. После того как наступавшие израильтяне вытеснили сирийские войска из горных поселков в окрестностях Бейрута, вынудив сирийцев заключить сепаратное перемирие, ООП и ее союзники из Национального движения Ливана остались на поле боя один на один с израильской армией. Осада ужесточалась, израильтяне обстреливали Западный Бейрут как заблагорассудится, и, похоже, не оставалось никаких надежд на прорыв блокады или существенную поддержку со стороны.

В некоторых случаях израильские обстрелы и бомбежки тщательно планировались – иногда на основе надежных разведданных. Но чаще это было не так. В результате авиаударов по западной части города, особенно по районам Фахани и Арабского университета, были разрушены десятки восьми-двенадцатиэтажных многоквартирных домов, в которых находилось множество пустующих офисов ООП, а также жилые кварталы. Многие из разрушенных зданий, например в прибрежном районе Рауша, где артиллерийский снаряд уничтожил квартиру моего двоюродного брата Валида, не имели никакого военного значения.

Репортер Томас Фридман как-то раз назвал израильские бомбардировки «неизбирательными», хотя редакторы «Нью-Йорк таймс» и вычеркнули обидный эпитет из его статьи²⁸⁰. Он имел в виду спорадические обстрелы таких кварталов, как район вокруг отеля «Коммодор», где жил он и большинство журналистов, разумеется не представлявший какого-либо военного интереса²⁸¹. Единственной возможной целью массированных бомбежек могло быть запугивание населения Бейрута, чтобы настроить его против ООП.

Несмотря на этот шквал огня и даже с учетом обширных возможностей израильского воздушного наблюдения, а также многих сотен внедренных в Ливан агентов и шпионов ²⁸² (война велась еще до наступления эпохи разведывательных беспилотников), ни один из действующих подземных командных пунктов ООП или ее многочисленных центров связи так и не был разрушен. В ходе атак не был убит ни один лидер ООП, зато, когда израильские ВВС промахивались, погибали многие мирные жители. Это вызывает удивление, если учесть, насколько масштабными были усилия Израиля по ликвидации руководства ООП²⁸³. Израильских лидеров явно не беспокоило, что при этом погибнут мирные жители; в июле 1981 года, после того как в Бейруте в результате воздушной атаки было разрушено большое здание, что привело к множественным жертвам среди мирного населения, кабинет Бегина заявил: «Израиль больше не воздерживается от атак на партизан в гражданских районах»²⁸⁴. Арафат тоже был приоритетной целью. В письме Рональду Рейгану от 5 августа Бегин писал, что «в эти дни» ему кажется, будто он и его «доблестная армия» «стоят под Берлином, где глубоко под землей в бункере за спинами невинных гражданских лиц прячутся Гитлер и его палачи»²⁸⁵. Бегин часто проводил подобные параллели между Арафатом и Гитлером: если Арафат – это еще один Гитлер, то его ликвидация, естественно, считалась допустимой и оправданной, сколько бы мирных жителей ни заплатили за нее своими жизнями²⁸⁶.

Один из самых известных израильских шпионов, известный бейрутцам под именем Абу Риш («папаша с пером» – он иногда втыкал перо в свою шляпу), часто устраивал постой напротив дома моей свекрови в районе Манара в Западном Бейруте, а иногда прямо в парадной. Его эксцентричная внешность была знакома прохожим и моим дочерям, наблюдавшим за ним с балкона, они помнят его даже более тридцати пяти лет спустя²⁸⁷. Некоторые местные жители сообщали, что видели позже, как он направлял израильские войска, хотя это, возможно, не более чем городской фольклор.

В интервью, которое я взял в Тунисе через два года после войны, начальник разведки ООП Абу Ияд (Салах Халаф) прояснил, почему Израиль, несмотря на все свои хваленые спецслужбы, так и не смог поразить многие из намеченных целей. Во время осады ООП удавалось получать непрерывные поставки топлива, продовольствия и боеприпасов через линии соприкосновения, контролируемые союзным Израилю маронитским Ливанским фронтом. «Это был всего лишь вопрос денег, – сообщил он своим рокочущим, низким голосом заядлого курильщика, – и систематического использования двойных агентов, вербовка которых, вероятно, тоже помогала обеспечивать высокий уровень живучести лидеров ООП. Однако никогда не стоит доверять двойным агентам, – добавлял он. – Любого, кого можно купить, можно перекупить». По жестокой иронии судьбы, именно перевербованный двойной агент убил Абу Ияда в Тунисе в 1991 году²⁸⁸.

Ближе к концу осады, 6 августа, я находился возле полуразрушенного восьмиэтажного жилого здания в нескольких кварталах от нашего дома, когда в него попал и обрушил его высокоточный боеприпас²⁸⁹. Я остановился, чтобы высадить знакомого у его машины, припаркованной неподалеку от здания. Когда я почти дошел до своего дома, над головой вдруг пронеслись самолеты и за спиной грянул сильный взрыв. Позже я увидел, что все здание сложилось как карточный домик, превратившись в кучу дымящихся развалин. По имеющимся данным, в нем жили палестинские беженцы из Сабры и Шатилы, к которым незадолго до этого приезжал Арафат. Погибло не менее 100 человек, а возможно, и больше. Большинство составляли женщины и дети²⁹⁰. Через несколько дней мой знакомый рассказал, что сразу после воздушной атаки, когда он, потрясенный, но невредимый, садился в свою машину, неподалеку взорвался автомобиль, предположительно заминированный с целью убийства спасателей, приехавших на выручку семьям, пытавшимся найти своих близких под обломками. Подобные подрывы автомобилей – излюбленная тактика израильских войск, осаждавших Бейрут, и одно из самых страшных орудий смерти и разрушения. Один из офицеров Моссада назвал ее «убийством ради убийства»²⁹¹.

Эта грязная война продолжалась до тех пор, пока ООП под сильным давлением Израиля, США и их ливанских союзников, а также в отсутствие значимой поддержки со стороны какого-либо арабского государства была вынуждена согласиться на эвакуацию из Бейрута²⁹². Переговоры о выходе проходили в основном через обмен мнениями между послом Хабибом и ливанскими посредниками, однако в них также участвовали Франция и некоторые арабские государства, в частности Саудовская Аравия и Сирия. До самого конца, несмотря на некоторые изменения в составе американских действующих лиц и в отношении к Израилю, Соединенные Штаты сохраняли приверженность главной цели войны Израиля – нанесению поражения ООП и ее выдавливанию из Бейрута.

Израиль потребовал полного и практически безоговорочного ухода ООП из города, и Соединенные Штаты поддержали это требование. Используя стереотипы времен холодной войны, которые, как они знали, найдут отклик в Вашингтоне, Бегин и Шарон с самого начала убедили президента Рейгана и его администрацию в том, что ООП является террористической группировкой, связанной с империей зла – Советским Союзом, и что ее ликвидация окажет услугу и США, и Израилю. Вся дипломатия США во время войны строилась на этом убеждении, едином для обеих стран. Таким образом, ООП испытывала на себе не только жестокое военное давление со стороны Израиля, но и неослабные меры дипломатического принуждения со стороны союзника Израиля, США. Принуждение было интенсивным, непрерывным и сопровождалось израильскими и американскими кампаниями дезинформации и обмана относительно хода переговоров, призванными подорвать моральный дух палестинцев и ливанцев и ускорить их капитуляцию.

Тем временем Соединенные Штаты оказывали своему союзнику бесценную материальную поддержку, предоставив в 1981 и 1982 годах военную помощь в размере 1,4 миллиарда долларов в год. Эти средства пошли на оплату огромного количества американских систем вооружения и боеприпасов, развернутых Израилем в Ливане, от истребителей-бомбардировщиков F-16 до бронетранспортеров M-113, 155-мм и 175-мм артиллерийских орудий, ракет «воздух – земля» и кассетных боеприпасов.

Помимо коллективного напора со стороны Израиля и Соединенных Штатов, одним из самых постыдных и позорных побочных аспектов войны стало непротивление ведущих арабских режимов американскому давлению. Их правительства громко заявляли о своей поддержке палестинского дела, но не делали ничего, чтобы помочь ООП, когда она в одиночку, за исключением ливанских союзников, противостояла военному натиску Израиля, а ливанская столица подвергалась осаде, бомбежкам и оккупации. Когда Соединенные Штаты поддержали требования Израиля изгнать ООП из Бейрута, арабские страны ограничились лишь формальными возражениями. Министры иностранных дел Лиги арабских государств, собравшиеся 13 июля в рамках подготовки к намеченному на конец года арабскому саммиту, не предложили никаких действий в ответ на войну, которая к тому времени продолжалась уже более пяти недель. Арабские правители безропотно поджали хвост.

В первую очередь это относится к Сирии и Саудовской Аравии, которые были выбраны Лигой арабских государств для представления позиции арабских стран во время миссии в Вашингтон летом 1982 года. Индифферентное отношение арабских правительств к войне американцы задешево купили туманными обещаниями новой американо-ближневосточной дипломатической инициативы, которая в итоге была представлена 1 сентября и получила название «План Рейгана». Инициатива предусматривала ограничение числа израильских поселений и создание автономной палестинской администрации на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа, но исключала возможность основания суверенного палестинского государства на этих территориях. План Рейгана, в продвижении которого Соединенные Штаты никогда не проявляли упорства и который был без труда торпедирован правительством Бегина, в итоге закончился пшиком.

Захватывающие кадры вторжения в Ливан и осады Бейрута широко транслировались по телевидению и вызвали потрясение и гнев среди арабской общественности. Однако ни одно из репрессивных, недемократических арабских правительств не испытывало достаточного давления со стороны населения, чтобы попытаться заставить Израиль прекратить осаду арабской столицы или добиться лучших условий для вывода сил ООП. Ввиду усиленной полицейской охраны улиц большинства арабских городов массовых демонстраций и открытых беспорядков было немного. По иронии судьбы, возможно, самая крупная демонстрация на Ближнем Востоке, вызванная войной, прошла в Тель-Авиве – в знак протеста против резни в Сабре и Шатиле.

Вели войну и несли потери израильтяне, но палестинцы в очередной раз убедились, что врага на поле боя с самого начала поддерживала великая держава. Решение о вторжении в Ливан было принято правительством Израиля, но оно не могло быть осуществлено без явного потворства государственного секретаря Александра Хейга или без американской дипломатической и военной поддержки в сочетании с полной инертностью арабских государств. Зеленый свет, который Хейг дал Израилю для проведения якобы «ограниченной операции», был ярче некуда. 25 мая, за десять суток до начала наступления, Шарон встретился с Хейгом в Вашингтоне и изложил свой амбициозный план войны во всех подробностях. По сути, Шарон представил Хейгу гораздо более полную картину, чем израильскому кабинету. Хейг лишь ответил, что «повод должен быть заметным», чтобы его «поняли во всем мире»²⁹³. Вскоре таким удобным поводом стала попытка убийства израильского посла в Лондоне Шломо Аргова группой Абу Нидала, враждовавшей с ООП²⁹⁴.

Шарон объяснил Хейгу, что израильские войска ликвидируют присутствие ООП в Ливане, включая все «террористические организации», военные структуры и находившийся в Бейруте политический штаб. (Одно это заявление расходилось с утверждением Шарона, что операция будет «ограниченной».) Израиль также обещал «попутно» изгнать из Ливана Сирию, хотя Шарон на голубом глазу уверял, что не «хочет войны с Сирией», и привести к власти марионеточное ливанское правительство. Как заметил американский дипломат, зафиксировавший итог встречи, эти намерения были так же ясны, как и «зеленый свет, который Хейг дал на проведение ограниченной операции»²⁹⁵.

Хотя ООП понимала, что не может рассчитывать на большую поддержку со стороны арабских режимов, находившихся у власти в 1982 году, организация рассчитывала на сочувственный отклик со стороны ливанского народа. Однако неуклюжее и зачастую высокомерное поведение ООП в предыдущие полтора десятилетия серьезно подорвало поддержку населением дела Палестины в целом и особенно палестинского присутствия в Ливане. Типичный инцидент произошел неподалеку от Института палестинских исследований, расположенного в престижном бейрутском районе Верден: охранники высокопоставленного лидера ООП, полковника Абу Заима, которого самого трудно назвать образцом для подражания, однажды поздно вечером застрелили молодую ливанскую пару в их машине, когда те не остановились на контрольно-пропускном пункте, на скорую руку устроенном рядом с их домом²⁹⁶. Низкая дисциплина ООП проявилась и в том, что за это преступление никто не был наказан. Такие непростительные выходки происходили слишком часто.

Палестинские операции в Ливане были ограничены формальными рамками – Каирским соглашением, принятым в 1969 году, которое давало ООП контроль над лагерями палестинских беженцев и свободу действий на большей части юга Ливана. Однако вооруженная до зубов ООП становилась все более господствующей и доминантной силой во многих районах страны. Простые ливанцы были недовольны тем, что по ходу гражданской войны деспотичное палестинское присутствие только набирало силу. Мини-государство в виде ООП было в конечном счете неприемлемо для многих ливанцев и не могло долго продолжать свое существование. Кроме того, ливанцы были крайне недовольны ураганными израильскими атаками на местное гражданское население, спровоцированными боевыми действиями палестинцев. Нападения ООП на Израиль часто были направлены против гражданских целей и мало способствовали успеху палестинского национального дела, а скорее только вредили ему. Все эти факторы неизбежно настроили значительную часть населения Ливана против ООП. Неспособность замечать глубину враждебного отношения, вызванного недостойным поведением и ошибочной стратегией ООП, была одним из самых серьезных недостатков организации в этот период.

Поэтому, когда в 1982 году наступил момент истины, ООП внезапно обнаружила, что ее перестали поддерживать многие традиционные союзники, в том числе три ключевые группы. Этими группами были просирийское движение «Амаль», возглавляемое Набихом Берри с его крупным шиитским электоратом на юге Ливана и в долине Бекаа (хотя молодые ополченцы «Амаль», тем не менее, доблестно сражались вместе с ООП во многих районах), выгодно расположенная в горах Шуф на юго-востоке от Бейрута родовая община друзов Валида Джумблата и суннитское городское население Бейрута, Триполи и Сидона. Поддержка суннитских политических лидеров была необходимым элементом оправдания палестинского военно-политического присутствия в Ливане начиная с 1960-х годов²⁹⁷.

Мотивы поведения этих лидеров и общин, которые они представляли, нетрудно понять. Жители юга, в большинстве своем шииты, страдали от действий ООП больше, чем все остальные ливанцы. Помимо нарушений и преступлений против населения юга, само присутствие ООП делало местное население мишенью израильских налетов, неоднократно заставляя многих жителей покидать родные деревни и поселки. Все понимали, что Израиль намеренно наносит ущерб мирным жителям, чтобы заставить их отвернуться от палестинцев, но тем не менее такие атаки вызывали немалое ожесточение в адрес ООП.

Валид Джумблат, рассуждавший аналогичным образом, потом рассказывал, что у него не было иного выбора, кроме как отступить перед непреодолимой силой израильского наступления на друзский регион Шуф. Он, возможно, полагал, что заверения офицеров-друзов, служивших в израильской армии, гарантируют его общине определенную степень защиты. Он пожалел о своем решении, когда в конце июня 1982 года израильские военные и службы безопасности поддержали проникновение недисциплинированных, мстительных маронитских ополченцев в районы с преобладающим друзским населением, такие как Алайх и Бейт эд-Дин, где они совершали типичные злодеяния, снискавшие им дурную славу²⁹⁸.

Суннитов, особенно жителей Западного Бейрута, бомбежки и осада ливанской столицы вынудили прекратить твердую поддержку ООП, которую они рассматривали как важнейшего союзника в борьбе с засильем маронитов и их вооруженных ополченцев. Возможно, призывы палестинцев превратить Бейрут в еще один Сталинград или Верден кое-кого воодушевляли, однако большинство приходило в ужас от перспективы опустошения города израильской артиллерией и авиацией. Сопротивление Израилю – хорошее дело, но только не ценой потери своих домов и имущества. Эти соображения сдвинули чашу весов: без поддержки преимущественно суннитского населения Бейрута, а также многочисленных шиитов длительное сопротивление ООП израильскому наступлению в конечном счете выглядело безнадежным.

Такие рассуждения привели к дальнейшему серьезному ослаблению поддержки ООП, все больше таявшей в первые дни боев, когда были захвачены южные районы и горы Шуф, Бейрут подвергся бомбардировкам и окружению, Сирия вышла из войны, а Филипп Хабиб представил жесткие требования Израиля о немедленной и безоговорочной эвакуации сил ООП. Однако прошло еще несколько недель войны, и лидеры трех ливанских мусульманских общин вновь существенно изменили свою позицию, усилив поддержку ООП. Этот сдвиг произошел после того, как организация согласилась вывести своих боевиков из Бейрута в обмен на железобетонные гарантии защиты остававшихся в городе гражданских лиц.

8 июля ООП представила свой план из одиннадцати пунктов по выводу своих сил из Бейрута. План предусматривал создание буферной зоны между израильскими войсками и Западным Бейрутом, ограниченный отвод израильских армейских подразделений, размещение международных сил на длительный срок и международные гарантии для палестинского (и ливанского) населения, которое после ухода бойцов ООП практически полностью лишилось бы какой-либо защиты²⁹⁹. Ознакомившись с этим планом, лидеры ливанских мусульман поверили, что ООП искренне желает покинуть город ради его спасения. Кроме того, они были глубоко обескуражены растущими доказательствами открытой поддержки Израилем преимущественно маронитских ЛС, поскольку это указывало на уязвимость их общин в Ливане перед засильем Израиля и его воинственных союзников после ухода ООП.

Эти опасения усилились после прибытия ополченцев ЛС в горы Шуф в конце июня и повальных казней, похищений и убийств, которые они совершали там и в южных районах, находящихся под контролем Израиля³⁰⁰. На этом этапе, после семи лет гражданской войны, подобная резня на религиозной почве стала обычным делом, а силы ООП выступали в качестве основного защитника мусульман и левых. Поэтому лидеры суннитов, шиитов и друзов удвоили свою поддержку требований ООП, изложенных в плане из одиннадцати пунктов.

Чтобы понять, что произошло дальше, необходимо проследить активную роль США. К последствиям привели не только решения Шарона, Бегина и других израильских лидеров или действия ливанских ополченцев, вступивших в союз с Израилем. Ответственность также лежит на администрации Рейгана, которая под давлением Израиля упорно отказывалась признавать необходимость какого-либо официального режима защиты гражданского населения, отвергала предоставление международных гарантий и блокировала долгосрочное развертывание международных сил, способных защитить некомбатантов. Вместо этого Филипп Хабиб, действуя через ливанских посредников, представил палестинцам торжественные, категорические письменные обещания о защите гражданского населения в лагерях беженцев и кварталах Западного Бейрута. Отпечатанная на простой бумаге без официальной шапки, подписей или печатей, эта писулька была передана ООП ливанским премьер-министром Шафиком аль-Ваззаном и позже включена в документы ливанского правительства. В первом таком послании, датированном 4 августа, озвучивались «заверения США по обеспечению безопасности… лагерей». Второе, переданное двумя днями позже, гласило: «Мы подтверждаем заверения Соединенных Штатов в отношении безопасности лагерей в Бейруте»³⁰¹. В американской записке от 18 августа на имя министра иностранных дел Ливана, закрепляющей эти обещания, говорилось следующее: «Законопослушным палестинским некомбатантам, остающимся в Бейруте, включая семьи тех, кто уехал, будет позволено жить в мире и безопасности. Правительства Ливана и США предоставят соответствующие гарантии безопасности… на основе заверений, полученных от правительства Израиля и от лидеров определенных ливанских групп, с которыми оно поддерживает контакт»³⁰².

Эти заверения были восприняты ООП как твердые обязательства, и именно на их основе она согласилась покинуть Бейрут.

12 августа после бурных переговоров были достигнуты окончательные условия вывода ООП. Во время переговоров Израиль два дня подряд проводил наиболее интенсивные бомбардировки и наземные атаки за все время осады. Только в результате воздушного и артиллерийского обстрела за один день, через месяц после того, как ООП дала принципиальное согласие покинуть Бейрут, погибло свыше 500 человек. Бойня была настолько безжалостной, что Рональд Рейган был вынужден потребовать от Бегина ее прекращения³⁰³. В дневнике Рейгана записано, что он позвонил израильскому премьер-министру, когда израильтяне вели наступление: «Я был разгневан и сказал ему, чтобы он немедленно прекратил, иначе наши будущие отношения окажутся под угрозой. Я намеренно использовал слово „холокост“ и сказал, что символом его войны становится фотография 7-месячного ребенка с оторванными руками»³⁰⁴. После резкого телефонного окрика правительство Бегина почти сразу же прекратило обстрел, однако Израиль так и не пошел на уступки в важнейшем вопросе о международной защите палестинского гражданского населения в обмен на вывод ООП.

Отъезд из Бейрута тысяч бойцов боевых отрядов ООП в период с 21 августа по 1 сентября сопровождался в Западном Бейруте бурным излиянием эмоций. Толпы плачущих, поющих, улюлюкающих людей выстроились вдоль дорог, по которым колонны грузовиков везли палестинских боевиков в порт. Собравшиеся наблюдали за вынужденной эвакуацией ООП из ливанской столицы и за тем, как ее лидеры, активисты и боевики, отправляются навстречу неизвестной судьбе. Их развеяло по территории и берегам шести арабских стран.

Палестинцев, изгоняемых в неизвестность, причем некоторых уже во второй или третий раз, многие жители Бейрута воспринимали как героев, поскольку в течение десяти недель они без какой-либо поддержки извне противостояли самой мощной армии на Ближнем Востоке. Когда палестинские колонны проезжали через Бейрут, еще никто не знал, что под давлением Израиля американцы приняли неожиданное одностороннее решение о выводе международных сил – следивших за эвакуацией американских, французских и итальянских воинских подразделений – сразу же после отправления последнего корабля. Упрямство Израиля и попустительство США оставили гражданское население безо всякой защиты.

В районе Зариф, где мы жили, серьезно пострадали лишь несколько зданий, поэтому нам удалось пережить осаду Бейрута без физического ущерба (хотя меня очень тревожило, как война скажется на наших двух маленьких дочерях ³⁰⁵). Когда силы ООП ушли и осада была снята, жизнь постепенно начала возвращаться в нормальное русло, несмотря на то что израильские войска по-прежнему оцепляли Западный Бейрут и обстановка оставалась крайне напряженной. Видимость нормального положения закончилась довольно скоро, и мы поняли, что заверения, которые были даны ООП, не стоили обычной бумаги, на которой были напечатаны.

14 сентября еще не успевший вступить в должность новый президент Башир Джемайель, командующий ЛС и лидер фалангистов, был убит в результате мощного взрыва, уничтожившего штаб-квартиру фаланги. Для израильских войск это послужило сигналом к немедленному вступлению в город и занятию его западной части в нарушение обещаний, данных Соединенным Штатам. В этих районах ранее находилась штаб-квартира ООП и все еще находились ее союзники из Национального движения Ливана (НДЛ). На следующий день, когда израильские войска ворвались в Западный Бейрут, быстро преодолевая разрозненные очаги сопротивления бойцов НДЛ, я и моя семья, как и другие палестинцы, связанные с ООП, то есть почти все палестинцы, живущие в Ливане, испугались за свою безопасность. Среди местных палестинцев были не только беженцы, зарегистрированные и родившиеся в Ливане, но и такие люди, как мы, – с иностранным гражданством, разрешением на работу и официальным видом на жительство.

Все мы помнили резню в лагере беженцев Тель аль-Заатар, устроенную фалангистами в 1976 году, когда были убиты 2000 палестинских мирных жителей. Так как Израиль поддерживал тесные отношения с ЛС, ООП особо упомянула Тель аль-Заатар в своем плане из одиннадцати пунктов и на переговорах об эвакуации. Наши опасения, разумеется, усугублялись ввиду убийств, которые ЛС совершали в районах, недавно оккупированных Израилем, и того, что Израиль изображал ООП как террористов, не делая различий между боевиками и гражданским населением.

На следующее утро после убийства Джемайеля, под звуки тяжелой канонады мы услышали через открытые окна нашей квартиры приближающийся рев дизельных двигателей и лязг танковых гусениц. Этот грохот возвестил о вступлении в Западный Бейрут израильских бронетанковых колонн. Мы поняли, что надо быстро уходить в безопасное место. Мне удалось связаться с Малкольмом Керром, президентом АУБ, моим хорошим другом, который немедленно разрешил нам укрыться в пустующей квартире на территории факультета³⁰⁶. Мона, моя мать, мой брат и я погрузили наших девочек и несколько наспех собранных вещей в две машины и помчались к университету, буквально на несколько минут опередив появившиеся у его ворот израильские войска.

На следующий день, 16 сентября, я сидел с Керром и несколькими коллегами по АУБ на веранде его резиденции, когда запыхавшийся охранник университета прибежал сообщить, что израильские офицеры во главе колонны бронетехники требуют пропустить их на территорию кампуса для поиска террористов. Керр бросился ко входу в университет, где, как он позже рассказал, отверг требования офицеров. «В кампусе АУБ нет террористов, – заявил он. – Если вы ищете террористов, поищите в своей армии тех, кто разрушил Бейрут».

Благодаря мужеству Малкольма Керра и предоставленному убежищу на территории АУБ мы некоторое время находились в безопасности, но вскоре узнали, что смертельная опасность грозила не нам одним. В ту же ночь, 16 сентября, мы с Раджой в недоумении наблюдали сюрреалистическую сцену: над южными районами Бейрута в темноте и в полной тишине одна за другой проплывали израильские осветительные ракеты. Зарево продолжалось, как нам показалось, целую вечность. Наблюдая за падающими осветительными ракетами, мы озадаченно думали: обычно военные используют их для освещения поля боя, но соглашение о прекращении огня было подписано еще месяц назад, все палестинские боевики ушли, а слабое сопротивление ливанцев израильским войскам в Западном Бейруте угасло еще до их эвакуации. Мы не слышали ни взрывов, ни звуков стрельбы. В городе стояла зловещая тишина.

На следующий вечер к нам пришли два потрясенных американских журналиста, Лорен Дженкинс и Джонатан Рэндал из «Вашингтон пост», которые одними из первых на Западе посетили лагеря беженцев Сабра и Шатила³⁰⁷. С ними был Райан Крокер, первым из американских дипломатов представивший отчет о том, чему все трое стали свидетелями, – страшной массовой резне. Оказалось, всю предыдущую ночь израильская армия освещала лагеря беженцев для ополченцев ЛС, которых отправила туда на «зачистку», а те в это время расправлялись с беззащитными мирными жителями. С 16 сентября по утро 18 сентября ополченцы ЛС убили более 1300 палестинских и ливанских мужчин, женщин и детей³⁰⁸.

Об осветительных ракетах, озадачивших нас с братом, под совершенно другим углом зрения рассказано в фильме и книге «Вальс с Баширом», соавтором которых был Ари Фольман. Во время осады Бейрута Фольман служил в израильской армии и во время массовой бойни находился на крыше в составе подразделения, запускавшего сигнальные ракеты³⁰⁹. В «Вальсе с Баширом» Фольман говорит о концентрических кругах ответственности за массовое убийство, которому способствовал этот акт, подразумевая, что те, кто находился на периферии круга, тоже причастны к убийству. По его мнению, «убийцы и кольцо тех, кто стоит вокруг них, – одно целое»³¹⁰.

Это утверждение в равной степени относится как к войне в целом, так и к резне в Сабре и Шатиле. Созданная после этих событий комиссия по расследованию под председательством судьи Верховного суда Израиля Ицхака Кахана установила прямую и косвенную ответственность Бегина, Шарона и высшего израильского военного командования за массовые убийства³¹¹. Большинство из названных лиц лишились своих постов в результате как расследования, так и всеобщего возмущения в Израиле по поводу массовых убийств. Однако документы, обнародованные Государственным архивом Израиля в 2012 году³¹², и неопубликованные секретные приложения к материалам комиссии Кахана ³¹³ раскрывают еще более ужасающие доказательства вины этих людей, которая была намного серьезнее, чем указано в первоначальном отчете 1983 года. В этих документах раскрыты заранее подготовленные решения Шарона и других официальных лиц по направлению фалангистов-убийц в лагеря палестинских беженцев с целью массового уничтожения и изгнания их обитателей. Они также показывают, насколько часто израильские партнеры стращали американских дипломатов и как последние допустили бойню, которую правительство США обязалось предотвратить.

Согласно этим документам, после того как весь военный контингент ООП покинул Бейрут в конце августа 1982 года, Бегин, Шамир, Шарон и другие израильские официальные лица лживо заявили, что около 2000 палестинских бойцов с тяжелым вооружением остались в городе в нарушение соглашения об эвакуации³¹⁴. Шамир сделал это утверждение на встрече с американским дипломатом 17 сентября³¹⁵, хотя правительство Соединенных Штатов точно знало, что это не так: Шарон сам сообщил израильскому кабинету министров днем ранее, что «15 000 вооруженных террористов были выведены из Бейрута»³¹⁶. Более того, израильской военной разведке, несомненно, было известно, что в это число входили все регулярные боевые подразделения ООП в Бейруте.

К сожалению, американские дипломаты не стали оспаривать фальшивые данные израильского руководства. Более того, документы показывают, что американским чиновникам было трудно противостоять израильтянам в вопросах, связанных с оккупацией Западного Бейрута. Когда Моше Аренс, посол Израиля в Вашингтоне, был вынужден выслушать ряд жестких замечаний, зачитанных ему госсекретарем Джорджем Шульцем (к тому времени сменившим Хейга), с обвинениями Израиля в «обмане» и требованиями немедленного вывода израильских войск из Западного Бейрута, Аренс отреагировал на это насмешкой. «Я не уверен, что вы, ребята, понимаете, что делаете», – заявил он Лоуренсу Иглбергеру, заместителю госсекретаря, и назвал американские доводы «вымыслом» и «совершенно неточными сведениями». Иглбергер пригрозил, что госдепартамент может выпустить заявление, в котором назовет израильскую оккупацию Западного Бейрута «противоречащей данным обещаниям». Тут вмешался заместитель Аренса, тридцатитрехлетний Биньямин Нетаньяху. «Я бы предложил вычеркнуть этот пассаж, – сказал он. – В противном случае у нас не останется другого выбора, кроме как защищать свой авторитет, выкладывая все начистоту. В итоге нам придется стрелять друг в друга». Выслушав реплику Нетаньяху на иврите, Аренс добавил: «Я думаю, что это правильно»³¹⁷. История знает мало случаев, когда младший дипломат маленькой страны говорил бы подобным образом с высокопоставленным представителем сверхдержавы и его бы при этом не одернули.

17 сентября резня, описанная Лореном Дженкинсом и Джоном Рэндалом, все еще продолжалась, поэтому помощник Филипа Хабиба, посол Моррис Дрейпер, получил из Вашингтона указание нажать на Шамира и Шарона, чтобы они без уверток обязались покинуть Западный Бейрут. Шарон, что характерно, пошел на обострение. «В Бейруте тысячи террористов, – сказал он Дрейперу. – Разве вы заинтересованы в том, чтобы их там оставить?» Дрейпер не стал оспаривать это ложное утверждение, но, когда раздраженный американский посланник бросил собравшимся израильским официальным лицам: «Мы не считали, что вам следовало входить [в Западный Бейрут]. Вам следовало воздержаться», Шарон прямо сказал послу: «Мы никогда не спрашиваем, что вы считаете или не считаете, когда речь идет о нашей безопасности. И никогда не будем спрашивать. Мы сами в ответе за свое выживание и безопасность и никогда не отдадим свою ответственность на откуп кому-либо другому». После того как Дрейпер мягко возразил на очередное утверждение Шарона о «террористах», министр обороны Израиля категорично заявил: «Мы их убьем. Здесь никого не останется. Вы их не спасете. Вы не спасете эти группы международного терроризма»³¹⁸.

Шарон не мог быть откровеннее. Дрейпер и правительство США не ведали, что в тот самый момент ополченцы ЛС, которых Шарон направил в лагеря беженцев, уже совершали убийства, о которых он говорил, но только не террористов, а безоружных стариков, женщин и детей. Хотя войска Шарона сами не участвовали в реальных убийствах, тем не менее они вооружили ЛС на сумму 118,5 миллиона долларов, обучили их и отправили на задание, помогая выполнять кровавую работу осветительными ракетами.

О том, что Шарон заранее решил использовать ЛС таким образом, говорят десятки страниц секретных приложений к докладу комиссии. Шарон, начальник штаба армии генерал-лейтенант Рафаэль Эйтан, начальник военной разведки генерал-майор Иехошуа Саги, глава Моссада Ицхак Йофи, а также заместитель и преемник Йофи Нахум Адмони – все они прекрасно знали о зверствах, ранее совершенных ЛС в ходе ливанской войны³¹⁹. Они также были осведомлены о зловещих намерениях Башира Джемайеля и его последователей в отношении палестинцев³²⁰. Хотя названные лица энергично отрицали свою осведомленность перед комиссией Кахана, их полностью обличают доказательства, собранные и засекреченные комиссией, которые легли в основу ее решений. Тем не менее бойня в Сабре и Шатиле была не просто результатом кровожадности ополченцев ЛС или умысла израильских военачальников. Как и в случае с самой войной, в этих смертях напрямую повинно правительство США.

Планируя вторжение в Ливан, израильские лидеры опасались повторения фиаско 1956 года, когда их страна напала на Египет без одобрения США и была вынуждена отступить. Наученный горьким опытом, Израиль вступил в войну 1967 года только после того, как заручился поддержкой своего американского союзника. В 1982 году начало «войны по выбору», как ее называли многие израильские комментаторы, полностью зависело от «зеленого света», данного Александром Хейгом, что вскоре после войны подтвердили хорошо информированные израильские журналисты³²¹. Новые и ранее неизвестные подробности, раскрытые в ставших доступными документах, ясно говорят: Шарон в мельчайших подробностях рассказал Хейгу о том, что он собирается делать, и Хейг дал свое согласие, что равносильно очередному объявлению США войны палестинцам. Американская поддержка не ослабевала даже после общественного резонанса, вызванного гибелью мирных жителей Ливана и Палестины, после показанных по телевидению кадров бомбардировок Бейрута, после массовых убийств в Сабре и Шатиле.

С точки зрения того, что Ари Фольман назвал периферией круга ответственности, вина Америки в израильском вторжении простирается дальше «зеленого света» Хейга: Соединенные Штаты поставили смертоносное оружие – системы, уничтожившие тысячи мирных жителей и использовавшиеся явно не в сугубо оборонительных целях, как это предусмотрено американским законодательством. Шарон недвусмысленно предупредил американских чиновников, что так и будет. Согласно воспоминаниям Дрейпера, после их с Хабибом встречи с Шароном в декабре 1981 года он сообщил в Вашингтон, что в ходе планируемого Израилем нападения «увидим, как с самолетов американского производства на Ливан будут сбрасывать бомбы американского производства, убивающие мирных жителей»³²². Кроме того, о зловещих намерениях ЛС в отношении палестинских мирных жителей знали не только высшее командование и спецслужбы Израиля. Их американские коллеги были осведомлены о кровавом послужном списке ЛС ничуть не хуже.

Ввиду этой информированности, американской поддержки Израиля и терпимости к его действиям, поставок оружия и боеприпасов для использования против мирного населения, принуждения ООП покинуть Бейрут и отказа от вмешательства, а также ничего не стоящих гарантий вторжение 1982 года следует рассматривать как совместную военную акцию Израиля и США, их первую войну, направленную непосредственно против палестинцев. Тем самым Соединенные Штаты заняли позицию, аналогичную той, которую занимала Великобритания в 1930-х годах, помогая силой подавлять палестинцев в угоду сионистам. Однако в 1930-х годах ведущую роль играли англичане, в то время как в 1982 году именно Израиль заказывал музыку, использовал свою мощь и убивал, а Соединенные Штаты играли очень важную, но вспомогательную роль.

Узнав о резне в Сабре и Шатиле, мы поняли, что оставаться в Бейруте, особенно с двумя маленькими детьми, небезопасно. Вдобавок Мона собиралась рожать третьего ребенка. Наши друзья-журналисты связали нас с Райаном Крокером, старшим сотрудником политического отдела американского посольства и единственным дипломатом США, все еще находившимся в Западном Бейруте³²³. Крокер предложил не только организовать нашу эвакуацию как граждан США, но и сопроводить нас из оккупированного Израилем Бейрута в бронированном автомобиле, принадлежащем посольству. Но он, поскольку были получены сообщения о присутствии иранских стражей революции на контролируемой сирийцами территории, мог доставить нас только до израильско-сирийской линии соприкосновения между Бхамдуном и Соуфаром в ливанских горах. Крокер, однако, уступил моим просьбам довезти нас до близлежащего города Штаура в долине Бекаа, откуда мы могли бы взять такси до Дамаска. Дипломат сдержал свое слово. 21 сентября, в день, когда Амин Джемайель был избран президентом Ливана вместо убитого брата, мы вместе с Крокером и водителем покинули Бейрут, пересекли израильскую и ливанскую границы и добрались до Штауры, откуда на такси отправились в Дамаск.

Вместо того чтобы отвезти нас в отель, таксист, однако, доставил нас в один из многочисленных офисов сирийских спецслужб. Там Мону, находившуюся на седьмом месяце беременности, моего брата и меня продержали несколько часов и каждого допросили по отдельности. На допросе нам задавали вопросы с подковыркой, например «Видели ли вы израильских солдат в Бейруте?». Сирийская служба безопасности, к счастью, не стала допрашивать мою шестидесятисемилетнюю мать и наших маленьких дочерей, и в конце концов нас отпустили, после чего мы отправились в отель и побыстрее покинули Дамаск³²⁴. Мы вылетели в Тунис, где воссоединились с нашими палестинскими друзьями, эвакуировавшимися туда из Бейрута. В Тунисе я впервые набросал план своей книги «В осаде» (Under Siege) о решениях, которые ООП принимала во время войны 1982 года, и начал ее обсуждение с некоторыми лидерами ООП, у кого потом взял интервью. Затем мы отправились в Каир, где и у меня, и у Моны имелись родственники. Только там мы поняли, насколько сильно война сказалась на девочках: услышав на соседней улице скрежет и шум троллейбусов и решив, что это израильские танки, они впали в дикую панику.

Когда израильская армия ушла из Западного Бейрута и аэропорт возобновил работу, мы вернулись в ливанскую столицу. Мона настояла на том, чтобы нашего третьего ребенка принимал акушер, помогавший родиться нашим двум дочерям (а его отец более тридцати лет назад помог родиться самой Моне). Наш сын Исмаил появился на свет в ноябре 1982 года³²⁵, а я вернулся к преподаванию в АУБ и продолжал работать в Институте палестинских исследований. После нескольких напряженных месяцев, отмеченных взрывом террориста-смертника в посольстве США весной 1983 года, мы уехали из Бейрута, предполагая через год вернуться обратно. Но гражданская война в Ливане разразилась с новой силой, и мы так и не вернулись в наш бейрутский дом³²⁶.

Политические последствия войны 1982 года огромны. Она привела к серьезным региональным изменениям, которые влияют на Ближний Восток по сей день. Среди наиболее важных долгосрочных результатов – подъем «Хезболлы» в Ливане, а также интенсификация и продолжение ливанской гражданской войны, превратившейся в еще более сложный региональный конфликт. Вторжение 1982 года вызвало много событий с отметкой «первое»: это была первая прямая американская военная интервенция на Ближнем Востоке после кратковременного ввода войск США в Ливан в 1958 году, а также первая и последняя попытка Израиля сменить режим в арабской стране методом грубой силы. Эти события, в свою очередь, вызвали еще более острую антипатию к Израилю и Соединенным Штатам среди многих ливанцев, палестинцев и других арабов, что еще больше усугубило арабо-израильский конфликт. Все эти последствия напрямую вытекали из выбора, сделанного израильскими и американскими политиками при развязывании войны 1982 года.

Война вызвала бурные протесты, включая широко распространенное неприятие ее результатов среди значительных слоев израильского общества, что привело к быстрому росту движения «Мир сейчас», основанного в 1978 году. Она также привела к тому, что у Израиля начиная с 1948 года впервые возник серьезный, устойчивый негативный имидж в Америке и Европе³²⁷. В течение многих недель международные СМИ широко распространяли тревожные картины страданий гражданского населения в осажденном и обстреливаемом Бейруте – первой и единственной арабской столице, подвергшейся подобной атаке и последующей оккупации со стороны Израиля. Никакая изощренная пропаганда Израиля и его сторонников не могла затмить эти неизгладимые образы, отчего авторитет Израиля в мире оказался сильно подмочен. Полностью положительный имидж, который Израиль старательно культивировал на Западе, заметно пошатнулся, по крайней мере на некоторое время.

В результате осады палестинцы завоевали значительные симпатии по всему миру. Они впервые хотя бы частично избавились от ярлыка террористов, который успешно наклеивала на них израильская пропаганда, и в глазах многих выглядели Давидом, противостоящим военному колоссу – Израилю, похожему на Голиафа. Но, несмотря на некоторое улучшение международного имиджа, палестинцам не удалось заручиться достаточной поддержкой арабских государств, СССР или других стран, чтобы уравновесить мрачную решимость администрации Рейгана, поддержавшей ключевую военную цель Израиля – вытеснение ООП из Ливана.

После эвакуации ООП из Бейрута палестинскому делу, казалось, был нанесен непоправимый урон. На первый взгляд Шарон решил все стоящие перед ним главные задачи. Однако парадоксальным результатом этих событий стало постепенное смещение центра тяжести палестинского национального движения из соседних арабских стран, где оно возродилось в 1950–1960-х годах, и его возвращение в Палестину. Именно там пять лет спустя, в декабре 1987 года, вспыхнула Первая интифада, результаты которой потрясли как израильское, так и мировое общественное мнение. Как и Накба десятилетиями ранее, новое болезненное поражение породило иную тактику сопротивления палестинцев в ведущейся против них комплексной войне. Шарон и Бегин начали вторжение, чтобы разгромить ООП, деморализовать палестинцев и развязать Израилю руки для поглощения оккупированных территорий, но в итоге оно дало новый импульс сопротивлению палестинцев и способствовало его переносу внутрь Палестины.

Что касается тех, кто сыграл ключевую роль в событиях лета 1982 года, то для многих из них воспоминания, похоже, были окрашены дурными предчувствиями и сожалением. В интервью со мной в 1983 и 1984 годах Моррис Дрейпер и Роберт Диллон, в то время посол США в Ливане, выразили глубокое раскаяние по поводу своей роли в переговорах с ООП. Оба горько сожалели, что поддались на обман Шарона и Бегина, которые, по их словам, предоставили Соединенным Штатам четкие обещания, что израильские войска не войдут в Западный Бейрут. Филип Хабиб не скрывал, что его правительство было обмануто не только Израилем, но и его собственным госсекретарем. «Хейг лгал. Шарон лгал», – сказал он мне³²⁸. Недавно опубликованные израильские документы подтверждают, что весной и летом 1982 года в Бейруте, Вашингтоне и Иерусалиме много обманывали и, возможно, еще больше обманывались.

Участвовавшие в переговорах об эвакуации ООП из Ливана высокопоставленные французские дипломаты, с которыми я беседовал, выразили сожаление по поводу того, что им не удалось добиться более выгодной сделки. Они испытывали горечь из-за своей неспособности заручиться международными гарантиями безопасности для палестинского гражданского населения и долгосрочного размещения многонациональных сил для его защиты. Французские дипломаты также сожалели об одностороннем подходе США к переговорам и о попытках американцев ограничивать участие международных представителей. В то же время эти дипломаты неоднократно прозорливо предупреждали, что курс, которого придерживаются Соединенные Штаты, приведет к трагическому исходу, но в итоге французское правительство не сделало ничего, чтобы этому помешать.

Лидеры ООП, в свою очередь, были возмущены предательством США, которые не смогли защитить лагеря от нападений. Они выражали сожаление и даже чувство вины за то, что не обеспечили железных гарантий безопасности для тех, кого оставили в Ливане. Абу Ияд, выступавший на протяжении всей осады за более жесткую позицию на переговорах, прямо обвинил руководство ООП в том, что оно подвело свой собственный народ, и это мнение разделяли многие палестинцы. Другие тоже так думали. Абу Джихад [Халиль аль-Вазир] выразил глубокое сожаление по поводу итогов, но в остальном был молчалив и неразговорчив. Арафат, естественно, был наименее самокритичен³²⁹.

Настойчивое стремление США к монополизации ближневосточной дипломатии и поддержка амбиций Израиля не отвечали американским интересам. Это наглядно показали последующие события, включавшие в себя взрывы террористов-смертников в посольстве США в Бейруте, а также в казармах морской пехоты США и французских войск, вернувшихся в город вскоре после резни в Сабре и Шатиле, не имея четко обозначенной миссии. В течение нескольких месяцев линкор «Нью-Джерси» обстреливал снарядами размером с наш «фольксваген» горы Шуф, где друзы (поддерживаемые Сирией) дрались с ЛС (поддерживаемыми Израилем)³³⁰. Соединенные Штаты оказались втянутыми в «горячую» войну, которую мало кто из американцев, включая многих из тех, кто непосредственно участвовал в ней, полностью понимал.

«Хезболла», выросшая из ливанского хаоса, стала смертельным врагом США и Израиля. Рассматривая ее рост, мало кто обращает внимание на то, что многие из молодых людей, основавших это движение и совершавших смертоносные нападения на американские и израильские объекты, в 1982 году сражались бок о бок с ООП. Они остались после ухода бойцов ООП, чтобы увидеть, как сотни их соотечественников-шиитов были убиты вместе с палестинцами в Сабре и Шатиле. Люди, погибшие при взрыве посольства США, морские пехотинцы, погибшие в казармах, и многие другие американцы, похищенные или убитые в Бейруте, среди них Малкольм Керр и несколько моих коллег и друзей по АУБ, в основном являются жертвами нападений мутировавших групп, превратившихся в «Хезболлу». Эти американские граждане заплатили дорогую цену за сговор их страны с израильскими оккупантами.

Но самую высокую цену, пожалуй, заплатили ливанцы, прямо или косвенно ответственные за массовые убийства. Башир Джемайель и его правая рука Элие Хобейка, как и некоторые другие, были убиты, а старший лидер ЛС (и в конечном итоге председатель политической партии, которой они стали) Самир Джааджаа провел одиннадцать лет в тюрьме за преступления, совершенные во время ливанской войны, хотя и не связанные с вторжением 1982 года. Из лидеров ООП, принимавших судьбоносные решения, которые привели к трагедии в Сабре и Шатиле, Абу Джихад и Абу Ияд были убиты, первый – Израилем, а второй, вероятно, иракским агентом. Арафат умер после того, как израильские войска осадили его штаб-квартиру в Рамалле³³¹. Никто из них не был привлечен к ответственности за исход войны 1982 года.

Большинство израильских лиц, принимавших решения, включая Бегина, Шарона и нескольких старших генералов, подверглись унижению или лишились должностей в результате публикации отчета комиссии Кахана и вызванного массовыми убийствами осуждения внутри Израиля. Однако никто из них не понес уголовного или какого-либо другого серьезного наказания. Более того, глава Северного командования Израиля генерал-майор Амир Дрори, возглавлявший силы вторжения, дослужил свой срок, а затем укатил в годичный отпуск для учебы в Вашингтон, округ Колумбия. Шамир, Шарон и Нетаньяху впоследствии стали премьер-министрами Израиля.

В отличие от них, ни один из американских чиновников не понес ответственности за свои действия, будь то сговор с Израилем о развязывании и ведении войны 1982 года или невыполнение Соединенными Штатами своих обещаний по обеспечению безопасности палестинских граждан. Многие из них, в том числе Рейган, Хейг и Хабиб, уже умерли. Никого из них до сих пор не подвергли осуждению.

Палестинское восстание, или интифада, вспыхнувшее в декабре 1987 года, стало прекрасным примером действия закона непредвиденных последствий³³³. Ариэль Шарон и Менахем Бегин начали вторжение в Ливан, чтобы разгромить силы ООП и тем самым положить конец сопротивлению палестинцев, которое они оказывали на оккупированном Западном берегу и в секторе Газа присоединению этих территорий к Израилю. Подавление сопротивления позволило бы довести до конца задуманную сионизмом колонизацию и создать еврейское государство на всей территории Палестины. Война 1982 года действительно привела к ослаблению ООП, но ее парадоксальным эффектом также стало усиление палестинского национального движения в самой Палестине за счет смещения центра тяжести действий из-за пределов в глубь страны. После двух десятилетий относительно управляемой оккупации Бегин и Шарон, два ярых приверженца идеала Большого Израиля, невольно спровоцировали новый уровень сопротивления процессу колонизации. С тех пор противодействие захвату земель и военному правлению Израиля в Палестине снова и снова вспыхивало в разных формах.

Первая интифада, как ее стали называть, началась на оккупированных территориях спонтанно и разгорелась после того, как в лагере беженцев Джебалия в секторе Газа израильский военный автомобиль врезался в грузовик, убив четырех палестинцев. Газа была центром интифады и самым сложным для Израиля районом в плане управления, однако восстание очень быстро распространилось на другие части Палестины. Интифада породила обширную местную самоорганизацию в деревнях, поселках, городах и лагерях беженцев, ее возглавило секретное Единое национальное руководство. Военные оккупационные власти не сумели подавить гибкие подпольные низовые сети, сформировавшиеся в ходе интифады.

После месяца эскалации волнений, в январе 1988 года, министр обороны Ицхак Рабин приказал силам безопасности использовать «силу, мощь и дубинки»³³⁴. Его политика «железного кулака» осуществлялась посредством неприкрытой практики нанесения демонстрантам переломов рук и ног и проламывания черепов, а также избиения любого, кто навлекал на себя гнев солдат. В течение короткого времени широкая трансляция по телевидению кадров жестокого обращения вооруженных солдат с палестинскими демонстрантами подросткового возраста вызвала бурную реакцию СМИ в США и других странах, представив Израиль в его истинном свете как безжалостную оккупационную державу. Спустя всего пять лет после освещения в СМИ осады и бомбардировок Бейрута это разоблачение нанесло еще один удар по имиджу страны, во многих отношениях зависящей от покладистости американского общественного мнения.

Несмотря на пагубное влияние войны 1982 года на авторитет Израиля, ушлым пиарщикам удалось перевоспитать большую часть американского общества³³⁵. Но в отличие от телевизионных кадров воздушных бомбежек и артиллерийских обстрелов Ливана, которые закончились по прошествии десяти недель, столкновения интифады продолжались год за годом, с декабря 1987 по 1993 год, несколько утихнув только во время войны в Персидском заливе и мирной конференции, организованной Соединенными Штатами в Мадриде в октябре 1991 года. В течение этого времени восстание сопровождалось захватывающими сценами уличных боев между молодыми палестинскими демонстрантами и израильскими войсками, которых поддерживали бронетранспортеры и танки. Знаковым образом этого периода стал маленький палестинский мальчик, бросающий камень в огромный израильский танк.

Поговорка гласит: «Если где-то льется кровь, новость пойдет первой». Телезрители припадали к экранам с непрерывными сценами свирепого насилия, перевернувшими представление об Израиле как о вечной жертве и выставившими его в роли Голиафа, противостоящего палестинскому Давиду. Израиль испытывал постоянный нажим не только с точки зрения давления на его силы безопасности, но и, что, возможно, более важно, с точки зрения его репутации за рубежом – в некотором смысле его самого важного актива. Даже Рабин, стоявший у руля, понимал важность этого фактора для политики. Подобострастное интервью New York Times с Рабином открывалось фразой: «Палестинские мятежники выигрывают пиар-битву с Израилем в мировой прессе, признал сегодня министр обороны Ицхак Рабин, подчеркнув, что армия противостоит новому и сложному явлению – широкомасштабному восстанию, порожденному десятилетиями палестинского недовольства»³³⁶.

К моменту начала Первой интифады оккупация Западного берега и сектора Газа продолжалась уже два десятилетия. Воспользовавшись ситуацией относительного спокойствия, Израиль начал колонизацию оккупированных территорий сразу после войны 1967 года, создав в итоге более двухсот поселений, от городов с численностью 50 000 человек до пунктов из сборных домиков на несколько десятков жителей. В течение многих лет израильские эксперты уверяли своих лидеров и общественность, что палестинцы, живущие под так называемой «просвещенной оккупацией», довольны своей участью и полностью находятся под контролем. Вспышка массового низового сопротивления опровергла эти представления. Правда, некоторые палестинцы, напуганные силой израильтян и массовым изгнанием более 250 000 человек после войны 1967 года³³⁷, поначалу как будто смирились с навязанным им новым порядком. Правда и то, что доходы на Западном берегу и в секторе Газа значительно выросли, поскольку десятки тысяч палестинцев получили разрешение на работу в Израиле.

К 1976 году, однако, отчуждение усилилось. Любые проявления национализма – вывешивание палестинского флага или использование эмблем с его цветами, организация профсоюзов, выражение поддержки ООП или любой другой организации сопротивления – жестоко пресекались штрафами, избиениями и тюремным заключением. Задержания и тюремное заключение обычно сопровождались пытками. Протест против оккупации, выраженный публично или в печати, мог привести к такому же результату или к выдворению. Более активное сопротивление, особенно связанное с насилием, влекло за собой коллективные наказания – снос домов, заключение без суда и следствия под маркой «административного задержания», которое могло длиться годами, и даже внесудебные убийства. В 1976 году кандидаты в мэры, поддерживаемые ООП, победили на муниципальных выборах в Наблусе, Рамалле, Хевроне, Эль-Бире и других городах. Несколько мэров были депортированы в 1980 году по обвинению в подстрекательстве, а другие были отстранены от должности военными оккупационными властями весной 1982 года, что спровоцировало массовые беспорядки. Это было сделано в преддверии вторжения в Ливан в рамках широкой кампании Ариэля Шарона по уничтожению ООП.

Одним из аспектов этой кампании была попытка создания местных коллаборационистских групп, так называемых «поселковых лиг». Этот проект так и не был реализован из-за повсеместного отказа палестинцев сотрудничать с оккупационными властями после смещения мэров. Проводником этой политики Шарона стал так называемый арабист из Израиля Менахем Мильсон, профессор арабского языка и полковник запаса израильской армии³³⁸. В том, что этот человек носил два этих титула, не было ничего необычного: большинство ведущих академических специалистов по Ближнему Востоку в Израиле числились офицерами запаса военной разведки или других подразделений служб безопасности, занимаясь в остальное время шпионажем и подавлением людей, которых они якобы изучали³³⁹.

Между тем новое поколение палестинцев, достигшее совершеннолетия, не видело ничего, кроме военной оккупации, и отнюдь не было покладистым. Эти молодые люди публично выражали поддержку ООП в Восточном Иерусалиме, на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа, несмотря на риск, которому они подвергались. Годы, предшествовавшие интифаде, были отмечены массовыми демонстрациями молодых палестинцев, более бесстрашных, чем их старшие товарищи, и усилением репрессий со стороны израильских сил безопасности, чье начальство, казалось, не замечало кумулятивного эффекта жестокого обращения, которое оно проповедовало.

Все указывало на рост волнений, поэтому восстание не должно было стать для израильских властей неожиданностью. Однако их торопливый ответ получился непродуманным, неуклюжим и несоразмерным. Систематическая жестокость солдат – большинство из них составляли молодые призывники – по отношению к населению, которое им было поручено контролировать, была вызвана не только разочарованием или страхом. Тон задал приказ Рабина «ломать кости». Кроме того, чрезмерное насилие также коренилось в постоянной антипалестинской обработке общества, основанной на догматическом представлении о том, что арабы неизбежно задушат Израиль, если израильские силы безопасности не будут сдерживать их силой, поскольку иррациональная враждебность арабов к евреям не поддается контролю³⁴⁰.

Когда я впервые снова приехал в Палестину после 1966 года (во время моего предыдущего визита Западный берег все еще находился под властью Иордании), интифада бушевала почти полтора года³⁴¹. Во время посещения Наблуса с коллегами из Чикагского университета, выйдя вечером из дома моего двоюродного брата Зияда на извилистые улочки Старого города, мы оказались в центре столкновения между юными демонстрантами и преследовавшими их израильскими солдатами, стрелявшими резиновыми пулями и слезоточивым газом. Солдаты не поймали ни одного демонстранта, но, по крайней мере, им удалось их разогнать. В тот момент нам стало ясно, что израильские войска не смогут одержать долговременную победу в подобных городских стычках, напоминавших игру в кошки-мышки. Молодые участники протеста могли вновь появиться в лабиринте узких переулков в любой момент. Разумеется, военные имели возможность попросту убить их, и такие убийства случались довольно часто. С начала Первой интифады до конца 1996 года, за девять лет, в том числе за шесть лет активной фазы интифады, израильские войска и вооруженные поселенцы убили 1422 палестинца, то есть практически каждый день по одному палестинцу. Среди погибших 294, или более 20 %, были несовершеннолетними в возрасте младше шестнадцати лет. За этот же период палестинцами были убиты 175 израильтян, 86 из которых были сотрудниками служб безопасности³⁴². Такое соотношение потерь – восемь к одному – было типичным, о чем большинство американских СМИ помалкивало.

В другой раз я ехал через город Газа, чтобы навестить свою двоюродную сестру Худу, жену доктора Хайдара Абдель-Шафи, главы Палестинского Красного Полумесяца в Газе. Медленно пробираясь через затор, наша машина проехала мимо вооруженного израильского патруля, солдаты в джипе держали оружие на изготовку. Они вели себя суетливо и нервно, на их лицах я увидел то, что наблюдал у израильских солдат в оккупированном Бейруте в 1982 году, – страх. Их техника двигалась с черепашьей скоростью через густонаселенные районы, где все жители ненавидели оккупацию, которую олицетворяли и проводили в жизнь эти солдаты. Как бы хорошо ни были вооружены военнослужащие регулярной армии, в таких условиях они никогда не будут чувствовать себя в безопасности.

Рабин и прочие тоже признавали наличие проблем, которые я наблюдал на улицах Наблуса и Газы. По словам Итамара Рабиновича, биографа Рабина, его близкого соратника и партнера по теннису, Первая интифада привела генерала-ветерана к осознанию необходимости политического решения³⁴³. Тем не менее он твердо придерживался мнения, что жестокость способна оказывать сдерживающий эффект. «Применение силы, – говорил Рабин, – включая избиения, несомненно, принесло желаемый результат: страх населения перед Армией обороны Израиля усилился»³⁴⁴. Возможно, так оно и было, но жестокость не помогла покончить с восстанием.

Интифада была спонтанной кампанией сопротивления, родившейся снизу в результате накопления фрустрации, и первое время не была связана с официальным политическим палестинским руководством. Как и в случае с восстанием 1936–1939 годов, продолжительность интифады и ее широкая поддержка стали доказательством того, что за ней стояло все население. Восстание также отличалось гибкостью и новаторством, по ходу сложилось руководство, координирующее действия восставших, но при этом ими управляли и на местном уровне. Среди активистов восстания были мужчины и женщины, элитные профессиональные работники и бизнесмены, фермеры, сельские жители, городская беднота, студенты, мелкие лавочники и представители практически всех слоев общества. Женщины играли центральную роль, занимая все больше и больше руководящих постов, поскольку многие мужчины оказались в тюрьме. Они мобилизовали людей, часто стоявших в стороне от традиционной политики, в которой доминировали мужчины³⁴⁵.

Наряду с демонстрациями интифада использовала различные тактические приемы от забастовок, бойкотов и неуплаты налогов до других затейливых форм гражданского неповиновения. Протесты иногда переходили в насилие, часто спровоцированное тем, что солдаты наносили тяжелые травмы боевыми и резиновыми пулями, применяемыми против безоружных демонстрантов или молодежи, бросавших камни. Тем не менее восстание было преимущественно ненасильственным и безоружным, что является чрезвычайно важным фактором, который помог мобилизовать не только молодежь, протестующую на улицах, но и другие социальные слои, показав, что все палестинское общество в условиях оккупации выступает против сложившегося положения и поддерживает интифаду.

Первая интифада стала выдающимся примером народного сопротивления угнетателям и может считаться первой безоговорочной победой палестинцев в долгой колониальной войне, длившейся с 1917 года. В отличие от восстания 1936–1939 годов, интифада опиралась на широкий стратегический план и единое руководство и не усугубила внутренние палестинские разногласия³⁴⁶. Ее объединяющий эффект и, в отличие от палестинского движения сопротивления 1960-х и 1970-х годов, в целом успешный отказ от огнестрельного оружия и взрывчатых веществ помогли сделать призыв услышанным на международном уровне, что оказало глубокое позитивное влияние на общественное мнение как в Израиле, так и во всем мире.

Это произошло не случайно: интифада была явно направлена не только на мобилизацию палестинцев и арабов, но и на изменение восприятия в Израиле и других странах. О том, что это была ключевая цель, говорят многие тактические приемы, а также комплексные, эффективные коммуникационные стратегии тех, кто смог объяснить международной аудитории, что такое интифада. В их число входили умеющие выражать свои мысли, повидавшие мир активисты и интеллектуалы внутри Палестины, такие как Ханан Ашрауи, Хайдар Абдель Шафи, Раджа Шехаде, Ияд аль-Саррадж, Гассан аль-Хатиб, Захира Камаль, Мустафа Баргути, Рита Гиакаман, Раджи Сурани и многие другие. Аналогичное влияние оказали и те, кто находился за пределами Палестины, среди них Эдвард Саид и Ибрагим Абу Лугод. К началу 1990-х годов единая палестинская позиция успешно дала понять, что оккупация неприемлема, по крайней мере в том виде, в котором она существовала первые два десятилетия.

При всех достижениях Первой интифады, ее успехах и появлении компетентного местного руководства и красноречивых, обаятельных представителей ей угрожали определенные внутренние проблемы. Низовое движение, вытесняющее укоренившиеся политические элиты, представляло собой вызов их власти. После поражения ООП в Ливане в 1982 году организация застряла в изматывающей ссылке в Тунисе и других арабских столицах, направляя свою энергию на заведомо бесплодные попытки добиться от США посредничества, а от Израиля – партнерства по урегулированию. ООП была застигнута врасплох вспышкой восстания низов и без промедления постаралась возглавить восстание, чтобы извлечь из него выгоду.

Поскольку большинство тех, кто поднял восстание на оккупированных территориях, рассматривали ООП как законную выразительницу своих интересов, а ее лидеров как воплощение палестинского национализма, поначалу особых сложностей не возникало. Население оккупированных территорий, с расстояния наблюдавшее за жертвами боевиков ООП в Иордании во время Черного сентября и в Ливане во время гражданской войны и израильского вторжения, было готово взять на себя часть общенационального бремени. Люди гордились тем, что палестинцы, находящиеся под оккупацией, берут на себя инициативу в борьбе за освобождение.

Проблема такого развития событий заключалась в недальновидности и ограниченности стратегического видения находившихся в Тунисе лидеров ООП. Многие из них не до конца понимали природу оккупационного режима и сложное общественно-политическое положение, в котором оказались палестинцы на Западном берегу и в секторе Газа после двух десятилетий израильского господства. Большинство лидеров ООП последний раз бывали в Палестине в 1967 году, а то и раньше. Их понимание израильского общества и политики было гораздо более ограниченным, чем у палестинцев, живших под управлением израильтян и наблюдавших за их действиями. Многие повстанцы выучили иврит, работая в Израиле или отбывая срок в тюрьме (через тюрьмы прошла пятая часть палестинского населения в зонах оккупации). Следствием этого стали все более навязчивые попытки управления интифадой дистанционно из Туниса по мере того, как ООП стремилась поставить народное движение сопротивления под свой контроль. Организация издавала директивы и управляла действиями издалека, зачастую игнорируя мнения и предпочтения тех, кто инициировал восстание и успешно его осуществлял.

Эта проблема значительно обострилась после того, как Израиль в апреле 1988 года, примерно через четыре месяца после начала интифады, уничтожил Абу Джихада. Абу Джихад, ближайший соратник Арафата, с самого начала был ведущей фигурой ФАТХ и долгое время отвечал за работу на оккупированных территориях или, по названию его отдела, «Аль-Кита аль-Гарби», в Западном секторе (предположительно, для маскировки его истинного предназначения). У Абу Джихада были свои недостатки, но он внимательно следил за ситуацией внутри Палестины и хорошо изучил как палестинцев, так и израильтян. Его убийство, ставшее следствием растущего раздражения израильского руководства из-за неспособности справиться с интифадой, лишило ООП одной из ключевых фигур, которой нелегко было найти замену³⁴⁷. Убийство Абу Джихада было частью проводимой Израилем на протяжении десятилетий политики систематической ликвидации ведущих палестинских организаторов и в первую очередь – наиболее способных³⁴⁸.

Гибель Абу Джихада и нехватка опыта у руководства в Тунисе были не единственной причиной проблем ООП в отношении интифады. После войны 1982 года ФАТХ потряс крупный мятеж, организованный сирийцами и поднятый остатками сил ФАТХ в северных и восточных районах Ливана (откуда они не были эвакуированы в 1982 году), также в Сирии. Мятеж возглавили два старших военных командира, полковник Абу Муса и полковник Абу Халид аль-Амле. Руководству ФАТХ с момента основания организации был брошен самый серьезный внутренний вызов, ставший еще одним элементом скрытного наступления арабских режимов, в данном случае Сирии, на палестинское национальное движение³⁴⁹.

Мятеж внутри ФАТХ был ожесточенным и отнял много сил, он усилил беспокойство Арафата и его коллег по поводу появления соперников, особенно тех, кто находится под влиянием враждебных режимов. Это беспокойство было вполне обосновано, учитывая усилия противников движения по созданию альтернатив, таких как поселковые лиги на оккупированных территориях. Примечательно, что ХАМАС, основанный в 1987 году (и первоначально негласно поддерживаемый Израилем с целью ослабления ООП³⁵⁰), тоже начал превращаться в грозного конкурента. В основе ревности руководства ООП к местным лидерам интифады лежала тревога по поводу того, что их могут переиграть, особенно если учитывать, как быстро росла армия сторонников последних внутри Палестины и положительное освещение интифады в мировых СМИ. По мере развития интифады и с приближением долгожданной награды – места ООП как законного представителя палестинского народа на международных переговорах – гонор Арафата становился все более серьезной проблемой.

Лидеры ООП не только слабо представляли себе жизнь на оккупированных территориях и в Израиле, они еще и не понимали в полной мере роль США. Даже после 1982 года руководители ООП были все еще плохо осведомлены об этой стране и ее политике за исключением немногих деятелей второго эшелона, таких как Набиль Шаат и Элиас Шуфани, получивших образование в США, но неспособных повлиять на Арафата и его соратников³⁵¹. Некоторые высокопоставленные лидеры ООП, такие как глава политического департамента (фактически министерства иностранных дел) Фарук Каддуми (Абу Лутф), посещали сессии Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке каждую осень, но по закону их поездки были ограничены радиусом в двадцать пять миль от перекрестка Колумбус-Серкл. В любом случае во время визитов они редко покидали свои роскошные отели. Делегаты изредка приезжали на встречи с арабскими дипломатами или выступали перед палестинскими общественными группами, но практически не появлялись на публике и не вступали в контакт с американцами или нью-йоркскими СМИ. И тем более не проводили дипломатических и пиар-кампаний, как это делали израильские официальные лица, постоянно выступавшие на телевидении и на региональных встречах, особенно в период проведения ежегодных заседаний Генеральной Ассамблеи ООН.

Неспособность воспользоваться присутствием палестинцев в ООН была равносильна намеренному игнорированию народа, элит и средств массовой информации крупнейшей державы мира, главной опоры Израиля. Этот подход восходил к 1948 году и ранее. Как я сам убедился в 1984 году, Арафату было важнее встретиться с лидером мелкой фракции ООП, связанной с Ираком, чем выслушивать советы экспертов о том, как повлиять на общественное мнение в Соединенных Штатах. С тех пор ситуация не улучшилась. Упрощенный взгляд на структуру правительства и процесс принятия решений в Вашингтоне привел к тому, что ООП возлагала все свои надежды на признание правительством США легитимности палестинцев как партнеров на переговорах. К этому неизменно примыкали надежды на добрую волю американцев в достижения справедливого соглашения с израильтянами. Такое отношение несло отпечаток наивной веры предыдущих поколений палестинских лидеров (разделяемой многими арабскими правителями по сей день) в то, что проблему можно решить личным обращением к британскому министру по делам колоний или премьер-министру, государственному секретарю или президенту США. Это иллюзорное представление о роли личности во властных отношениях, возможно, основывалось на опыте общения с меркантильными, полновластными диктаторами и абсолютными монархами арабского мира.

Оно также частично формировалось под влиянием опыта арабских самодержцев, которые считали госсекретаря США Джорджа Шульца (возглавлявшего компанию Bechtel, крупного подрядчика в районе Персидского залива), а позднее президента Джорджа Буша-старшего и его госсекретаря Джеймса Бейкера (техасцев, в прошлом имевших связи с нефтяной промышленностью) «проарабски настроенными». Как и большинство других американских политиков со времен Рузвельта, эти люди были действительно тесно связаны с арабскими нефтяными монархиями, однако эти связи не трансформировались в симпатии к арабам в целом или к палестинцам в частности либо в критическое отношение к Израилю.

Эти ошибочные представления были главной причиной неспособности ООП серьезно повлиять на общественное мнение США и добиться участия в мирных переговорах в конце 1980-х годов. Однако в 1988 году воодушевленная международным эффектом интифады организация удвоила свои усилия, кульминацией которых стала Палестинская декларация независимости, принятая на заседании Палестинского национального совета в Алжире 15 ноября. Документ, составленный в основном Махмудом Дарвишем при помощи Эдварда Саида и видного интеллектуала Шафика аль-Хута, официально отмежевался от притязаний ООП на всю территорию Палестины и принял принципы раздела, создания двух отдельных государств и урегулирования конфликта мирным путем. Сопроводительное политическое коммюнике определило резолюции СБ № 242 и № 338 в качестве базиса для организации мирной конференции.

Для ООП декларация стала крупным политическим сдвигом, конечной точкой движения в сторону признания Израиля и одобрения идеи создания палестинского государства рядом с Израилем, впервые высказанной в начале 1970-х годов, пусть даже эти изменения не получили признания в стане врага. Будущее принесло еще более значительный сдвиг. 14 декабря того же года Арафат принял условия, которыми США предваряли начало двустороннего диалога. В своем заявлении он недвусмысленно признал резолюции № 242 и 338, как и право Израиля на существование в условиях мира и безопасности, и отказался от терроризма³⁵². Капитуляция перед американскими требованиями наконец-то принесла ООП долгожданный прогресс в отношениях с Вашингтоном, но так и не заставила израильтян пойти на сотрудничество с организацией и еще три года не приводила к началу мирных переговоров.

Причины были просты. Помимо других заблуждений ООП относительно Соединенных Штатов, ее лидеры не понимали, что американцы относятся к их интересам и целям с безразличием и даже пренебрежением (эту наивность трудно понять в свете коварного нарушения американцами своих обещаний о защите лагеря беженцев в Бейруте в 1982 году). Но важнее всего было то, что руководство ООП не смогло разглядеть, насколько тесно взаимосвязаны политика США и Израиля. Что касалось решения палестинского вопроса, секретные обязательства Киссинджера от 1975 года сковали американских политиков по рукам и ногам. ООП могла и не знать, что Израиль фактически обеспечил себе право накладывать вето на позицию США на любых мирных переговорах³⁵³, однако пресса и другие источники опубликовали достаточно много достоверных утечек об этих секретных соглашениях (особенно это характерно для израильтян, которые по понятным причинам стремились предать их огласке)³⁵⁴. Происходили также неуклюжие инциденты, когда, например, Эндрю Янг, американский посол в ООН, был вынужден уйти в отставку после встречи с представителем ООП.

Информированный наблюдатель не мог не знать о главных условиях обязательств США перед Израилем. Арафат и его коллеги такими наблюдателями определенно не были. Интифада преподнесла им бесценный подарок – огромный задел морального и политического капитала. Народное восстание выявило пределы военной оккупации, нанесло ущерб международному авторитету Израиля и улучшило имидж палестинцев. При всей эффективности ООП в первые десятилетия ее деятельности по возвращению Палестины на карту мира можно утверждать, что интифада оказала более позитивное влияние на мировое мнение, чем когда-либо оказывала, как правило, неэффективная вооруженная борьба ООП. Директор Моссада того времени Нахум Адмони подтвердил эту мысль, заявив: «Интифада нанесла нам гораздо больший политический ущерб и вред нашему имиджу, чем все то, что ООП удалось сделать за все время ее существования»³⁵⁵. Использование этого нового важного актива позволило руководству ООП официально отказаться от стратегии вооруженной борьбы, которая велась с баз за пределами Палестины и в любом случае становилась все более невозможной после 1982 года. Такая борьба не только никогда не имела больших шансов на успех, но скорее вредила делу палестинцев.

Многие в ООП еще до 1982 года понимали, что вооруженную борьбу пора прекращать. Еще до эвакуации из Ливана лидеры организации поручили выдающемуся пакистанскому интеллектуалу Экбалу Ахмаду, близкому другу Эдварда Саида и моему другу, подготовить анализ их военной стратегии. Ахмад сотрудничал с Фронтом национального освобождения Алжира в начале 1960-х годов, был знаком с Францем Фаноном и являлся известным мыслителем третьего мира и борцом против колониализма. После посещения баз ООП на юге Ливана он представил критический разбор, приведший заказчиков в замешательство. Будучи в принципе убежденным сторонником вооруженной борьбы против колониальных режимов, таких как алжирский, Ахмад подверг резкой критике неэффективные и зачастую контрпродуктивные методы, с помощью которых ООП осуществляла свою стратегию.

Руководствуясь скорее политическими, чем моральными или юридическими соображениями, он подверг сомнению ставку ООП на вооруженную борьбу против конкретного противника, Израиля. Ахмад утверждал, что с учетом особенностей еврейской истории, особенно в ХХ веке, применение силы лишь еще больше закрепляет уже сложившийся и распространенный среди израильтян менталитет жертв, объединяя израильское общество, усиливая наиболее воинственные тенденции сионизма и укрепляя поддержку со стороны внешних игроков³⁵⁶. В этом состояло отличие Палестины от Алжира, где применение ФНО насилия (в том числе использование женщинами корзин для переноски бомб, которые, по словам французского следователя в фильме Джилло Понтекорво 1966 года «Битва за Алжир», «унесли столько жизней невинных людей») в конечном итоге раскололо французское общество и подорвало поддержку колониального проекта. Проникновенная, разгромная критика Ахмада не встретила одобрения у лидеров ООП, они по-прежнему публично провозглашали приверженность вооруженной борьбе, хотя сами на практике уже отходили от нее. Помимо понимания глубокой связи между сионизмом и долгой историей преследования евреев в Европе, Ахмад в своем анализе проницательно уловил уникальную природу израильского колониального проекта³⁵⁷.

Преимущественно ненасильственная интифада в Палестине позволила Арафату, пусть с опозданием, принять во внимание мнение Ахмада и в то же время положительно отреагировать на главное условие начала диалога со стороны США – отказ от вооруженного сопротивления, которое Соединенные Штаты и Израиль считали терроризмом. Однако наивность ООП в отношении США вскоре стала очевидна. Признание со стороны США и место за столом переговоров сами по себе были достойными целями. Любое антиколониальное движение, будь то в Алжире, Вьетнаме или Южной Африке, желало, чтобы противники признали его легитимность и вступили с ним в переговоры о завершении конфликта на почетных условиях. Во всех этих случаях почетные условия означали прекращение оккупации и колонизации, а в идеале – достижение мирного урегулирования на основе справедливости. Именно это было главной целью переговоров, к которым стремились другие освободительные движения. Но вместо того, чтобы использовать успех интифады для организации переговоров с такими же освободительными целями, ООП позволила втянуть себя в процесс, явно разработанный Израилем при попустительстве Соединенных Штатов, предназначенный для продолжения оккупации и колонизации, а не их прекращения.

ООП отчаянно добивалась вступления в мирные переговоры, рамки которых с самого начала были ограничены резолюцией СБ № 242 крайне невыгодным для палестинцев образом. Резолюция № 242 не содержит никаких упоминаний ни о палестинском вопросе, ни об арабском государстве, упомянутом в резолюции ГА ООН № 181 в 1947 году, ни о возвращении беженцев, предусмотренном резолюцией ГА ООН № 194 от 1948 года. Благодаря тщательно продуманной формулировке о выводе войск с «территорий, оккупированных» в 1967 году (а не с «оккупированных территорий» вообще), резолюция № 242 позволила Израилю раздвинуть свои границы, существовавшие до 1967 года. Независимо от того, понимали это Арафат и его коллеги или нет, приняв резолюцию № 242 в качестве основы любых переговоров, они поставили перед собой невыполнимую задачу.

Они также не понимали необходимости продолжения давления на своих противников. С прекращением вооруженной борьбы и затуханием интифады в начале 1990-х годов для такого давления оставалось все меньше возможностей. Когда переговоры в конце концов были начаты в Мадриде осенью 1991 года, ООП попыталась остановить интифаду (она не прекратилась сразу, а лишь постепенно затухла через несколько лет), как если бы старт переговоров означал конец процесса, а не его начало. Помимо того, что Соединенные Штаты, учитывая взятые ими обязательства, никогда не являлись честным посредником, Израиль вдобавок выдвигал свои собственные независимые требования. Таким образом, любые уступки, сделанные ООП Соединенным Штатам, не обязательно связывали Израиль или побуждали его с большей готовностью идти на контакты с этой организацией. В действительности, когда США в конце правления Рейгана наконец вступили в диалог с ООП после принятия декларации 1988 года, Израиль стал еще более несговорчивым.

Кроме того, ООП, похоже, не понимала всей важности Кэмп-Дэвидского соглашения 1978 года и последующего египетско-израильского мирного договора 1979 года, в рамках которого Менахем Бегин заключил губительную для Палестины сделку с Анваром Садатом и Джимми Картером. Упадок СССР означал, что ООП потеряла периодическое, хотя и непоследовательное покровительство державы, оказывавшей военную и дипломатическую поддержку и выступавшей за включение ООП в переговоры на гораздо менее обременительных условиях, чем те, на которых настаивали США и Израиль³⁵⁸. В конце 1991 года СССР исчез, и Соединенные Штаты остались единственным международным гарантом и спонсором палестино-израильского процесса.

Еще одним серьезным ударом по авторитету ООП стал глубокий просчет, допущенный Ясиром Арафатом и большинством его коллег в отношении войны в Персидском заливе 1990–1991 годов. Почти сразу после вторжения Ирака в Кувейт и его оккупации в августе 1990 года страны Персидского залива, а также практически все другие крупные арабские державы, включая Египет и Сирию, присоединились к возглавляемой США международной коалиции, чтобы силой пресечь грубое нарушение Саддамом Хусейном суверенитета члена Лиги арабских государств. Это соответствовало последовательному стремлению постколониальных государств Азии, Африки и Ближнего Востока к сохранению колониальных границ и статус-кво, сложившегося в их пределах. Вместо того чтобы решительно поддержать Кувейт против Ирака, Арафат попытался выбрать «нейтральный» путь, предложив стать посредником между двумя сторонами. Его предложение было проигнорировано всеми заинтересованными сторонами. Такая же судьба постигла посреднические усилия более могущественных игроков, таких как СССР, направившего в Багдад с бесплодным визитом высокопоставленного посланника по Ближнему Востоку³⁵⁹.

Причин для странного решения ООП поддержать Ирак было много, однако этот шаг сделал организацию изгоем среди стран Персидского залива, от чьей финансовой поддержки она зависела, и нанес ей вред в других сферах. Первой среди этих причин была застарелая сильная антипатия Арафата к властному сирийскому режиму Хафеза аль-Асада (которая была в значительной степени взаимной) и подсознательный поиск противовеса. Один из фирменных лозунгов Арафата «аль-карар аль-филастини аль-мустакиль», «независимое палестинское решение», обычно выдвигался в ответ на исходящие от сирийцев попытки принуждения, сдерживания и подавления ООП. Если раньше противовесом давления, оказываемого режимом Асада, выступал Египет, то после заключения Садатом сепаратного мира с Израилем его страна больше не могла играть эту роль. Единственным реальным противовесом по умолчанию был соперник Сирии Ирак. После отступничества Садата ООП стала все больше зависеть от политической, военной и финансовой помощи Ирака, особенно после того, как сирийский режим попытался подорвать лидерство Арафата, организовав против него в 1982 году братоубийственный мятеж.

Эта зависимость вынуждала Арафата и ООП идти в фарватере иракской политики, которую задавали капризы Саддама Хусейна, невежественного, непостоянного и жестокого деспота-головореза. Чтобы держать ООП в узде, иракский режим нередко принимал против нее карательные меры. Для этой цели в распоряжении Багдада имелись многочисленные инструменты – различные формально палестинские группы отщепенцев, такие как террористическая сеть Абу Нидала, баасистский Арабский освободительный фронт и Палестинский фронт освобождения, возглавляемый Абу Аббасом. Все эти крошечные группировки не имели поддержки в народе и являлись по сути марионетками зловещих иракских спецслужб (хотя, как мы уже видели, наемные убийцы Абу Нидала иногда тайно использовались ливийским и сирийским режимами и были наводнены агентами спецслужб других стран). Любая из них могла взять на себя операцию, направленную на подрыв ООП или покушение на ее лидеров, чтобы заставить их вернуться в подчинение иракского режима. Одно время боевики Абу Нидала убивали почти столько же посланников и лидеров ООП в Европе, сколько Моссад. Эти марионетки арабских режимов также специализировались на зрелищных террористических актах против израильских и еврейских гражданских лиц, таких как бойня в аэропортах Рима и Вены, совершенная группой Абу Нидала в 1985 году, кровавое нападение на синагогу в Стамбуле в 1986 году или нападение ПФО на круизный лайнер «Акилле Лауро» в 1985 году.

Помимо зависимости от Ирака Арафат и другие сильно переоценили военный потенциал Ирака 1990–1991 годов. У них было завышенное мнение о способности Ирака противостоять удару коалиции во главе с США, который все предсказывали как ответ на иракское вторжения в Кувейт. Это заблуждение (Ирак не смог победить Иран за восемь лет войны) было широко распространено в различных частях арабского мира. За несколько месяцев до начала неизбежного контрнаступления под руководством США разумные, хорошо информированные люди в Палестине, Ливане и Иордании громко заявляли о своей уверенности в том, что войны не будет, а если она и начнется, то победит Ирак. Арафат в какой-то мере поддался этой всеобщей уверенности, поскольку эту фантазию разделяли значительные слои арабского общественного мнения. Многие поддерживали захват земель Саддамом Хусейном как удар националистов по «навязанным колонизаторами границам» (можно подумать, что большинство границ государств на арабском Востоке не были навязаны колонизаторами). Саддам представлялся сбитым с толку людям великим арабским героем, новым Саладином (первый Саладин был родом из Тикрита, родины Хусейна), несомненно способным победить США и их союзников.

Единственным исключением из дурацкого консенсуса был начальник разведки ООП Абу Ияд, один из самых умных и здравомыслящих руководителей. Он понимал, что выбранный курс приведет к катастрофе, и ожесточенно выступал против решения поддержать Ирак, что приводило к бурным спорам с Арафатом. Помимо очевидных причин своих возражений он был озабочен благополучием зажиточной палестинской общины Кувейта, насчитывавшей несколько сотен тысяч человек. И он, и Арафат жили и работали в Кувейте в течение многих лет, и у Абу Ияда сохранились тесные связи с этой общиной, которая служила для ООП одним из самых твердых бастионов народной и финансовой поддержки в мире. Более того, сам Кувейт благосклонно относился к ООП и был единственной арабской страной, где палестинцы пользовались относительной свободой слова. Им было позволено иметь свои школы и проводить акции в поддержку ООП при условии невмешательства в кувейтскую политику. Абу Ияд утверждал, что «неспособность Арафата противостоять самоубийственному вторжению Саддама в Кувейт ослабит ООП и обречет палестинцев на уничтожение их общины и новое насильственное перемещение».

Все произошло именно так, как предсказывал Абу Ияд, причем он тоже поплатился за свою дерзость (говорят, он критиковал лично Саддама Хусейна)³⁶⁰. Абу Ияд был убит в Тунисе 14 января 1991 года, за три дня до начала наступления под управлением США. Стрелок действовал в интересах сети Абу Нидала (и, несомненно, в интересах Ирака), за которой разведслужбы ООП под руководством Абу Ияда охотились в течение многих лет. Гибель Абу Ияда, произошедшая через три года после убийства Абу Джихада, не оставила в высших эшелонах ФАТХ никого, кто обладал бы достаточным авторитетом или желанием противостоять Арафату, что только усилило его склонность к самоуправству.

Последствия непродуманного решения Арафата не заставили себя долго ждать. Первым из них стало трагическое изгнание сотен тысяч палестинцев из Кувейта после его освобождения. Страны Персидского залива прекратили всякую финансовую поддержку ООП, организация подверглась остракизму во многих арабских странах, в том числе в тех, которые согласились принять ее кадры после эвакуации из Бейрута в 1982 году. Таким образом, после войны в Персидском заливе 1990–1991 годов ООП оказалась более отверженной и одинокой, чем, вероятно, на любом этапе своей истории. Айсберги, которые поддерживали на плаву Арафата и его соратников, быстро таяли, и они отчаянно стремились обрести твердую почву под ногами.

Так случилось, что кризис совпал с моментом американского триумфа, с победой над Ираком и концом Советского Союза. В обращении президента США к нации в январе 1991 года Джордж Буш-старший приветствовал «новый мировой порядок» и «новый век Америки». Администрация Буша была полна решимости воспользоваться возможностью, которую предоставила им глупость Саддама, чтобы сформировать и определить этот новый мировой порядок, который, по их мнению, требовал разрешения арабо-израильского конфликта. Израильские и американские дипломаты понимали, что переговорная позиция ООП сильно ослаблена. Именно в этом контексте госсекретарь Джеймс Бейкер начал планировать мирную конференцию, которая должна была состояться в Мадриде в октябре 1991 года, надеясь запустить прямые израильско-арабские переговоры и определить будущее Палестины. Когда Арафату и его коллегам в конце концов предложили занять место за столом переговоров, они оказались под таким давлением и так стремились покинуть свои ненадежные гнезда в Тунисе и других местах, что не смогли оценить колоссальный вред своего решения. Таким образом, неудачи, последовавшие на переговорах в Мадриде, Вашингтоне, Осло и других местах, во многом объясняются эпическим просчетом ООП в вопросе о Кувейте.

Летом 1991 года, занимаясь исследованиями в Иерусалиме, я навестил Фейсала Хусейни, родственника со стороны жены, который до своей безвременной кончины в Кувейте был ведущим палестинским лидером в Иерусалиме, а также высокопоставленной фигурой в ФАТХ. Я отправился проконсультироваться по мелкой семейной проблеме в компании двоюродных братьев и сестер (в Иерусалиме у меня есть большая беспокойная семья). Фейсал неожиданно спросил, не соглашусь ли я стать советником палестинской делегации на мирной конференции, которую должны были созвать Соединенные Штаты. Я знал, что по указанию ООП Хусейни, Ханан Ашрауи, Хайдар Абдель Шафи и другие обсуждали с Джеймсом Бейкером основные правила проведения конференции и формирования делегации. Я также знал, что Ицхак Шамир, премьер-министр Израиля, был категорически против участия ООП в любых переговорах и создания палестинского государства, поэтому я был уверен, что конференция никогда не состоится. Я, недолго думая, ответил на просьбу Фейсала согласием, поблагодарил за совет по нашей семейной проблеме и удалился.

Несколько месяцев спустя, в конце октября 1991 года, не рассчитав упорства Бейкера и отчаяния тунисского руководства ООП, я оказался в Мадриде. В начале конференции выдержанная речь главы палестинской делегации Абделя Шафи и эффектные выступления Ашрауи в СМИ создали у многих палестинцев впечатление, что их дело наконец-то набирает обороты и что жертвы интифады не напрасны. Однако над конференцией и всеми последующими двусторонними переговорами с израильтянами в Мадриде, а затем в Вашингтоне нависали разного рода грозовые тучи. ООП через Бейкера согласилась с условием Шамира, что на конференции, которая должна была определить судьбу Палестины, не будет независимого палестинского представительства. Поэтому меня прикрепили в качестве советника к совместной иорданско-палестинской делегации.

Конечно, отстранение палестинцев от самостоятельной роли в принятии решений, касающихся их жизни, не было чем-то новым (палестинской делегации в конце концов разрешили отделиться от делегации Иордании). Однако вето Израиля распространялось также на выбор палестинских представителей, и он блокировал участие в переговорах любого, кто был связан с ООП, приехал из Иерусалима или принадлежал к диаспоре (что резко сужало круг возможных кандидатов). Благодаря вмешательству Бейкера лидерам, исключенным на этих условиях, как, например, Хусейни, Ашрауи и Сари Нусейбе, а также советникам, экспертам в области права и дипломатии, таким как Раджа Шехаде, Камиль Мансур и я, было разрешено присоединиться к делегации, но не разрешено участвовать в официальных переговорах с израильтянами. Унижение от процедуры, позволявшей Израилю самому определять, с кем и в какой конфигурации он будет вести переговоры, не остановило ООП. Впереди ее ждало еще большее унижение.

Правительство Шамира диктовало не только кому давать слово, но и тему обсуждения. Ограничения в отношении Палестины, на которых Бегин настоял, заключая Кэмп-Дэвидские соглашения и мирный договор с Египтом 1979 года, всплыли на трехдневной Мадридской конференции и в последующие несколько месяцев дискуссий в Вашингтоне: палестинцам на переговорах предлагалось обсуждать только «автономию» или «временное самоуправление». Любой вопрос по существу – о самоопределении палестинцев, суверенитете, возвращении беженцев, прекращении оккупации и колонизации, решении вопроса об Иерусалиме, о будущем еврейских поселений, контроле над правами на землю и воду – отвергался. Вместо этого решение таких вопросов было отложено, как было заявлено, на четыре года, но, по сути, на неопределенное будущее, которое так и не наступило: легендарные переговоры об «окончательном статусе», которые должны были завершиться к 1997 году (этот срок был позже продлен до 1999 года в соглашениях «Осло»), так и не были доведены до конца. Тем временем на промежуточном этапе, который должен был продлиться только до решения об «окончательном статусе», Израилю было позволено делать все, что заблагорассудится, во всех этих областях. Таким образом, на протяжении 1990-х годов палестинские переговорщики в Мадриде и других местах действовали по навязанным правилам, ограничивающим дебаты условием непременного сохранения колонизации и оккупации. Спонсоры Мадридской конференции рисовали перед палестинцами перспективу выхода из этого промежуточного этапа, однако палестинцы на оккупированных территориях более четверти века спустя все еще живут все в том же подвешенном состоянии.

Соединенные Штаты на словах выступали спонсорами конференции вместе с СССР, который вскоре после этого прекратил свое существование и чья поддержка была номинальной. На самом деле все решения принимали Бейкер и Буш. Основные правила Вашингтона были закреплены в тщательно составленном письме-приглашении ко всем сторонам – Сирии, Ливану и Иордании³⁶¹. В торжественном обязательстве, содержавшемся в письме-приглашении, Соединенные Штаты обязывались «выступать в качестве честного посредника в попытках урегулирования арабо-израильского конфликта» «всеобъемлющим» образом³⁶². Каждая из делегаций, кроме того, получила отдельные подробные письма с гарантиями США. В письме, адресованном палестинцам, Соединенные Штаты обязались «поощрять все стороны избегать односторонних действий, которые могут усилить напряженность на местах, затруднить переговоры или предвосхитить их окончательный исход» и подчеркивали, что «ни одна из сторон не должна предпринимать односторонних действий, направленных на предопределение вопросов, которые могут быть решены только путем переговоров»³⁶³. Соединенные Штаты так и не выполнили эти обязательства, не сумев предотвратить бесконечную серию односторонних действий Израиля, начиная с расширения поселений и закрытия Иерусалима для жителей Западного берега и Газы и заканчивая возведением новой массивной сети ограждений, барьеров безопасности и контрольно-пропускных пунктов.

Когда переговорщики прибыли в Мадрид, никто из членов палестинской делегации не знал о том, что в 1975 году Джеральд Форд дал Рабину четкое обязательство не делать никаких мирных предложений без одобрения Израиля, как не знал об этом и я³⁶⁴. Мы все были в курсе Кэмп-Дэвидских соглашений 1978 года, предвзятости США в пользу Израиля и пристрастности многих американских дипломатов, но мы не знали, до какой степени Киссинджер привязал своих преемников к израильской линии. Если бы я понимал, насколько подтасованы карты и насколько США связаны с Израилем официальными обязательствами, а это означало, что Израиль фактически определял как свою собственную позицию, так и позицию своего спонсора, я бы, вероятно, не поехал в Мадрид и не провел бы большую часть следующих двух лет, участвуя в переговорах в Вашингтоне. Даже если бы я смог поделиться этими сведениями с делегацией (все они были выходцами с оккупированных территорий без дипломатического опыта, но в итоге оказались сильными переговорщиками), это мало что изменило бы.

Все важные решения с палестинской стороны принимались лидерами ООП в Тунисе. Они с таким отчаянием стремились включиться в переговорный процесс и вырваться из изоляции, что даже если бы знали, насколько жестко Соединенные Штаты обязаны следовать израильской линии, скорее всего, совершили бы те же самые ошибки, которые в итоге допустили на переговорах. Имея мало союзников на региональном или глобальном уровне, не имея возможности оказывать давление на Израиль, не понимая природы оккупации и сложных юридических вопросов, они, по сути, решили положить все свои яйца в одну корзину, надеясь на поддержку со стороны правительства США, обязанного выражать только заранее одобренную Израилем точку зрения. Больше всего им не хватало терпения углубляться в крючкотворство, которым наполнили переговоры опытные израильские дипломаты, или выработать долгосрочную стратегию, способную сломить упрямство Израиля по ключевым вопросам, касающимся контроля над территорией, расширения поселений и статуса Иерусалима.

Усадив все стороны за один стол, Мадридская конференция выполнила свою функцию и положила начало всеобъемлющему переговорному процессу. За ней последовало движение в нескольких разных направлениях: три арабских государства – Сирия, Ливан и Иордания – перешли к двусторонним переговорам с Израилем по заключению окончательного мирного договора. В то же время палестинское направление, отделенное от иорданского, включало в себя десять раундов переговоров с израильскими представителями, длившихся полтора года и проводившихся в помещениях государственного департамента в Вашингтоне. Эти переговоры по-прежнему жестко сводились к вопросу об ограниченном самоуправлении на Западном берегу и в секторе Газа. Среди многих препятствий, мешавших достижению прогресса в Вашингтоне, были ошибки руководства ООП, обманчивая роль США и упрямство Израиля по вопросам о правах палестинцев, а также тот факт, что лидеры ООП в Тунисе не понимали решающего значения юридического и дипломатического опыта, постепенного накапливаемого палестинскими переговорщиками и их советниками.

К этому опыту следовало прислушаться в особенности потому, что многие сотрудники американской администрации играли двойную роль. Некоторые из них не хотели давить на израильтян по каким-либо существенным вопросам вроде расширения поселений и статуса Иерусалима в переходный период или протяженности юрисдикции палестинцев над территориями и населением, которым предстояло предоставить формальную автономию. О чем бы ни шла речь, представители США считали израильскую позицию, как они ее понимали, пределом возможного или обсуждаемого. Мы знали, что они тесно координировали свои действия с израильскими коллегами, и некоторые из них доходили в своих официальных (но тайных) обязательствах США перед Израилем до крайностей. Американский переговорщик Аарон Дэвид Миллер позже с сожалением использовал термин «адвокаты Израиля» в отношении своей позиции и позиции многих своих коллег³⁶⁵. Уместно заметить, что это название придумал Генри Киссинджер, который знал толк в защите израильской политики³⁶⁶.

В этом отношении Джеймс Бейкер отличался от всех своих подчиненных. Он был человеком с необычайно тонким политическим чутьем и острым нюхом на то, как и где использовать власть. Он и Буш понимали, какие выгоды принесло бы США всеобъемлющее урегулирование арабо-израильского конфликта сразу после окончания холодной войны, и предполагали, что для достижения прочного соглашения придется надавить на Израиль. Бейкеру также хватило хладнокровия и доверия со стороны президента, чтобы игнорировать ограничения свободы действий США, согласованные в 1975 году Киссинджером, или, по крайней мере, интерпретировать эти ограничения вольно в свете того, что он считал национальными интересами США. Оба добились начала переговоров: когда Шамир уперся, сопротивляясь первой попытке американской администрации созвать конференцию, Бейкер не побоялся публично выступить против правительства Шамира, сказав: «Когда вы решите заключить мир всерьез, позвоните нам» – и продиктовав номер телефона Белого дома³⁶⁷. Бейкер, несмотря на упорное сопротивление Шамира, неотступно настаивал на участии палестинцев в мадридских переговорах. Те из нас, кто встречался с Бейкером, чувствовали, что он соболезнует тяжелому положению палестинцев в условиях оккупации и понимает наше недовольство абсурдными ограничениями, наложенными правительством Шамира. Отчасти это сочувствие было результатом его длительного общения с Хусейни, Ашрауи, Абдель Шафи и их коллегами в ходе встреч по подготовке к конференции.

Однако возможности или открытость Бейкера имели свои пределы. Он, например, не ограничивал действия Израиля, систематически меняющие статус-кво в Палестине во время проведения переговоров. К таким действиям относились непрерывное строительство поселений и запрет на въезд в Иерусалим для жителей остальных оккупированных территорий. И то и другое было грубым нарушением обязательств США, закрепленных в гарантийном письме Бейкера. По мнению палестинцев, этими действиями Израиль, воспользовавшись запретом на выдвижение палестинских делегатов, не позволившим им обсуждать вопросы окончательного статуса, заблаговременно забрал себе все куски пирога, который должны были поделить между собой две стороны. Хотя нетерпение администрации Буша по поводу обструкционизма Шамира и непрекращающейся колонизации Западного берега привело к тому, что Израилю было отказано в 10 миллиардах долларов кредитных гарантий, которые Израиль просил предоставить для переселения российских евреев, эта мера практически не повлияла на израильское правительство³⁶⁸. На большее Вашингтон не решился.

Как бы то ни было, Бейкер покинул госдепартамент через десять месяцев после начала переговоров в Мадриде, будучи привлеченным в августе 1992 года к руководству провальной предвыборной кампанией Буша. С этого момента все дела взяли на себя младшие чиновники, находившиеся под жестким контролем Бейкера, пока он был госсекретарем, но не обладавшие ни его авторитетом и твердой волей в отношениях с Израилем, ни его беспристрастностью, ни его дальновидностью. Такая ситуация сохранялась в течение оставшихся нескольких месяцев правления Буша, а затем усугубилась при Билле Клинтоне, победившем на выборах в ноябре того же года, и при двух его посредственных госсекретарях, Уоррене Кристофере и Мадлен Олбрайт. Никто из верхушки новой администрации не имел такого же взгляда на процесс, на Израиль или на палестинский вопрос, как Буш и Бейкер, и все их преемники находились под сильным влиянием чиновников, особенно Денниса Росса, доставшихся им в наследство от администрации Буша.

Многие члены этой группы экспертов питали сильную личную симпатию к сионизму лейбористского типа и восхищались Рабином (что было характерно и для Билла Клинтона), занявшим пост премьер-министра Израиля в июне 1992 года. Они сделали свою репутацию и карьеру, работая над так называемым мирным процессом, тянувшимся со времен саммита 1978 года в Кэмп-Дэвиде. Возвышение этих профессионалов мирного процесса ознаменовало уход целого поколения так называемых арабистов в государственном департаменте и других ветвях власти. Последние имели за плечами много лет государственной службы на Ближнем Востоке и обширные языковые навыки, которые привносили в их работу глубокое понимание Ближнего Востока и позиции США в этом регионе. Их часто поливали грязью такие лоббисты, как Американо-израильский комитет по общественным связям (АИКОС), обвиняя в антиизраильских взглядах, что было вымыслом, – на самом деле, в отличие от большинства тех, кто в итоге их заменил, они всего лишь не зацикливались на апологетике Израиля³⁶⁹.

На смену им пришли люди – среди них не было ни одной женщины, – которые занимались только вопросом Израиля, исключая почти все остальное. Высказывание Дизраэли «Восток – это карьера» превратилось в «мирный процесс – это карьера». Как правило, эти люди обладали академическими знаниями. Деннис Росс, Мартин Индик, Дэниел Курцер и Миллер имели докторские степени³⁷⁰, но не служили годами на Ближнем Востоке нигде за исключением Израиля. Некоторые из них впоследствии работали послами США: Курцер – в Египте и Израиле, Индик – в Израиле, другие – помощником госсекретаря по Ближнему Востоку, руководителем отдела политического планирования политики госдепартамента и в Совете национальной безопасности.

Среди этих профессионалов мирного процесса Деннис Росс был дуайеном и, безусловно, наиболее пристрастным политическим деятелем. Как сказал о нем один высокопоставленный сотрудник госдепартамента: «У Росса есть дурная привычка – предварительно консультироваться с израильтянами»³⁷¹. Другой коллега был еще более язвителен. Росс, по его словам, имел склонность «заранее поднимать руки перед красными линиями», имея в виду красные линии, прочерченные Израилем³⁷². За десятилетия работы с «клиентом» глубокая, неизменная приверженность Росса Израилю стала еще более очевидной, особенно после того, как он оставил государственную службу в 2011 году (он периодически занимал государственные должности с середины 1970-х годов). После этого Росс стал лоббистом Израиля во всех смыслах этого слова, возглавив Институт политики еврейского народа, основанный и финансируемый Еврейским агентством, и являясь почетным научным сотрудником поддерживаемого АИКОС Вашингтонского института ближневосточной политики, который он основал вместе с Мартином Индиком. Второй соучредитель института, Мартин Индик, тоже раньше работал в АИКОС и стал ключевой фигурой на переговорах во время правления администрации Клинтона (которая организовала для этого гражданина Австралии быстрое получение гражданства США, чтобы он мог занять в 1993 году правительственную должность)³⁷³.

Откровенная предвзятость Денниса Росса и некоторых его коллег была очевидна во всех наших беседах. Их ключевой особенностью было то, что они принимали заявленные публичные позиции Израиля как предел допустимого в политике США. Для Росса и других этот подход определялся их коренными убеждениями. Росс в своем пристрастном отношении к Израилю шел еще дальше, делая собственные оценки того, что Израиль примет и чего не примет и, следовательно, чего не должны допускать США. Эти оценки нередко бывали ошибочными. Он считал признание ООП и ее участие в переговорах неприемлемыми для Израиля, хотя Рабин в конце концов пошел на эти условия. Во время одних из тупиковых переговоров в Вашингтоне американская сторона, упорно отказывавшаяся выдвигать свои собственные идеи, согласилась сделать так называемое «промежуточное предложение». С помпой представленный Россом, этот мостик, ведущий в никуда, оказался еще менее перспективным, чем последняя позиция, неофициально выдвинутая самими израильтянами³⁷⁴. Предвзятость Росса проявилась в еще один момент переговоров, когда во время моего выступления он пригрозил, что, если палестинская делегация не примет спорный пункт, на котором настаивал Израиль, Вашингтон заставит нажать на палестинцев своих «друзей в Персидском заливе».

Препятствия, создаваемые Израилем, носили совершенно иной характер. Пока Шамир был премьер-министром, в стране шли постоянные процедурные склоки и мучительный диалог глухих о существе вопроса. В частности, Израиль придерживался концепции Бегина, озвученной в Кэмп-Дэвиде в 1978 году, о предоставлении автономии народу, но не территории. Это соответствовало взглядам израильских правых и фактически было сердцевиной сионистской доктрины, согласно которой только один народ, еврейский, имел законное право на существование и суверенитет на всей территории под названием Эрец-Исраэль, Земля Израиля, а не Палестина. Палестинцев считали в лучшем случае пришлыми жителями. На практике, когда палестинцы выступали за широкую юридическую и территориальную юрисдикцию для будущего органа самоуправления, израильские переговорщики отвечали им решительным отказом. В таком же ключе они отказывались ограничивать создание поселений. И неудивительно. Известно, что Шамир, по некоторым данным, заявил, что он был готов тянуть переговоры хоть еще десять лет, чтобы «значительно увеличить число еврейских поселенцев на занятой Израилем территории»³⁷⁵.

После того как к власти вместо правительства Шамира пришла коалиция под руководством лейбористов, Рабин, ставший премьер-министром, долго не мог решить, чему отдать приоритет – сирийскому или палестинскому направлению. Будучи стратегом, он понимал, что одним из преимуществ заключения соглашения с Сирией является то, что это поставит палестинцев в более невыгодное положение, и с ними будет легче иметь дело. Рабин также считал, что соглашение на сирийском направлении было более важным стратегически и относительно проще достижимым. Вероятно, он был прав в последнем вопросе – и ему и Хафезу аль-Асаду почти удалось прийти к соглашению³⁷⁶.

В качестве доказательства серьезности своих намерений в отношении Сирии Рабин назначил Итамара Рабиновича главным переговорщиком на сирийском направлении (и одновременно послом Израиля в США). Полковник запаса израильской армии, где он был старшим офицером разведки, и видный ученый с глубоким знанием Сирии, Рабинович был идеальным кандидатом для этой должности. Его назначение привело к тому, что он сам назвал «некоторым прогрессом» в отношениях с сирийцами, хотя в итоге обе стороны так и не смогли договориться о стратегическом контроле над несколькими квадратными милями береговой линии на восточной стороне Галилейского моря. Эта довольно простая, но чреватая осложнениями проблема значительно усугублялась тем, что в некоторых общественных слоях Израиля (а также среди его наиболее ярых сторонников в США) возникла жесткая оппозиция выводу войск с Голанских высот в каком-либо виде, хотя сам Рабин был готов его рассматривать. В разгар переговоров мне довелось присутствовать на выступлении Рабиновича в Чикаго, где ему не удалось убедить сторонников жесткой линии Израиля в возможности и желательности сделки с Сирией. Я сказал Рабиновичу, что Израиль сам себе создал иррациональную оппозицию, демонизируя Сирию, с которой, по его и Рабина убеждению, Израиль теперь мог бы договориться.

В отличие от относительно гибкой тактики по отношению к Сирии и назначения подходящего представителя для контактов с этой страной Рабин мало что изменил в подходе Израиля к переговорам с палестинцами. Он сохранил на своем посту главу израильской делегации Эльякима Рубинштейна, опытного дипломата, впоследствии судью Верховного суда, который в отношении к нам оставался тверд как кремень. В позиции Израиля произошли некоторые сдвиги – по поводу выборов в Палестине, контактов между Западным берегом и сектором Газа и некоторых других вопросов, но центральный элемент повестки Рубинштейна по-прежнему сводился к очень жестко ограниченной форме самоуправления. Палестинская делегация и лидеры ООП в Тунисе, поняв, что смена правительства Израиля не предвещает существенного изменения подходов, были заметно разочарованы. Мы зря удивлялись. В своей речи, произнесенной в 1989 году, Рабин четко заявил о приверженности кэмп-дэвидской политике Бегина, включая автономию, но отверг создание независимого государства для палестинцев³⁷⁷. Шесть лет спустя, в октябре 1995 года, менее чем за месяц до его убийства, Рабин заявил в кнессете, что любое палестинское «образование», которое предстоит создать, будет «меньше государства»³⁷⁸.

Несмотря на неутешительные сигналы из Вашингтона в январе 1992 года, когда Шамир еще находился на своем посту, палестинская делегация выдвинула предложение о создании временной палестинской администрации самоуправления, или сокращенно ВПАС, как мы ее называли, которая, по нашим прогнозам, должна была стать ступенькой на пути к созданию государства. Расширенная и более содержательная версия этого предложения была представлена в марте. Его основная идея заключалась в создании палестинского государственного образования, власть которого должна была опираться на всенародные выборы, включая палестинских жителей Западного берега, Иерусалима, сектора Газа, лиц, изгнанных из этих районов в 1967 году, и тех, кто был выдворен Израилем в последующее время. После проведения выборов израильские военные органы власти и оккупационная бюрократия, притворно именуемая гражданской администрацией, должны были передать все свои полномочия новому органу управления, после чего уйти. Новый орган власти получил бы полную юрисдикцию (но не суверенитет и не полный контроль в области безопасности) над воздушным пространством, землей и водными ресурсами на всех оккупированных территориях, включая еврейские поселения (но не самих поселенцев), и над всеми палестинскими жителями. Израиль обязался бы заморозить создание новых поселений и вывести войска «в пункты дислокации, расположенные вдоль границ оккупированных палестинских территорий»³⁷⁹.

Хотя предложение о создании ВПАС представляло собой искренние усилия по переходу от оккупации к независимости, в конечном счете попытка обойти ограничения, тормозившие переговоры, и расширить приемлемые для Израиля формы самоуправления не увенчалась успехом. По сути, Израиль оставлял за собой все полномочия в области безопасности, земли, водных ресурсов, воздушного пространства, регистрации населения, свободы передвижения, поселений и решения большинства других важных вопросов. Предложение о создании ВПАС провалилось по нескольким причинам, и главной из них была сионистская доктрина, лежавшая в основе изгнания палестинцев с их земли, – исключительное право евреев на всю Палестину. Юрисдикция в тех общих чертах, в каких она предусматривалась предложением о ВПАС, противоречила этой коренной доктрине, из которой вытекало все остальное. Оно слишком близко приближалось к табу на палестинский суверенитет, чтобы быть приемлемым для Рубинштейна и его политических боссов, будь то Ицхак Шамир или Ицхак Рабин.

Еще одно препятствие возникло в Тунисе. Хотя руководство ООП одобрило предложение, я ощущал заметное отсутствие энтузиазма по поводу концепций, которые легли в его основу. Руководители ООП не продвигали это предложение ни на международном уровне, ни в арабском мире, ни в Израиле, хотя такое продвижение могло бы придать ему определенный импульс. Возможно, они знали, что израильское правительство никогда не примет его, и страстно желали заключить устраивающую их сделку любого рода. Сдержанность могла также объясняться ревностью к делегации, реально разработавшей сложный и тщательно продуманный план, вместо того чтобы попросту реагировать на вбросы противника, как это делала ООП с самого начала переговорного процесса и продолжает делать по сей день.

Эта проблема усугублялась глубокой напряженностью в отношениях между ООП в Тунисе и палестинцами на оккупированных территориях, многие из которых были ветеранами интифады и являлись официальными членами делегации. Мы все знали об этой напряженности и видели, как она иногда переходила в открытые ссоры. Многие из нас присутствовали в номере вашингтонского отеля Фейсала Хусейни во время яростных телефонных перепалок между ним и Арафатом. Израильтяне тоже знали об этой натянутости и с готовностью пользовались ею в своих интересах. В 1993 году они внезапно изменили основные правила и разрешили прямое участие Хусейни, Ашрауи и других лиц (включая нас, советников), прежде не допущенных к официальным переговорам. Это могло показаться любезной уступкой, но, как сказал Рабин Клинтону во время встречи, данный шаг должен был посеять раскол среди палестинцев в надежде, что «местный лидер сможет противостоять Арафату»³⁸⁰. Принцип «разделяй и властвуй», которому Рабин следовал, когда был министром обороны, является стандартной тактикой любого колониального правителя, но в итоге она не пригодилась. После того как предложение о создании ВПАС было отклонено, наша делегация в Вашингтоне не получила от израильтян ни одного серьезного встречного предложения, способного существенно изменить колониальный статус-кво в Палестине. Переговоры в Вашингтоне ни к чему не привели.

В конце концов в позиции Израиля все же произошел фундаментальный сдвиг, хотя во время пребывания в Вашингтоне мы о нем лишь догадывались. После более чем полутора лет топтания на месте и разочарований мы узнали, что между ООП и Израилем произошел важный секретный обмен мнениями. Во время последнего раунда переговоров с израильтянами в Вашингтоне в июне 1993 года Ашрауи и мне было поручено за ночь составить документ, служащий болванкой для посвященного этому обмену брифинга американских дипломатов, который нам предстояло провести на следующий день. Узнав, о чем именно нам поручили рассказать, я крайне удивился. Оказалось, что ООП и Израиль достигли конфиденциального соглашения, согласно которому кадрам и силам ООП, «вероятно также включая офицеров Армии освобождения Палестины», будет разрешен въезд на оккупированные территории, где они смогут приступить к выполнению своих обязанностей в качестве сил безопасности. Для тех из нас, кому предстояло проводить брифинг, это стало полным откровением. Получалось, что ООП и Израиль вели тайные прямые переговоры (об этом ходили слухи) и достигли предварительной договоренности по вопросу о безопасности, который был первостепенным как для Рабина, так и для Арафата.

Позже мы узнали, что этот прорыв стал результатом еще одних тайных переговоров, протекавших в полном отрыве от секретных переговоров в Осло, но не получивших такой же известности. Это был лишь один из переговорных треков, санкционированных Рабином, и участники каждого из них не подозревали о существовании других направлений³⁸¹. Главные действующие лица параллельных переговоров в Осло, министр иностранных дел Израиля Шимон Перес и Ахмад Куреи (Абу Ала), пользовались заслуженной репутацией неутомимых мастеров самопиара. Следовало ожидать, что они сделают все, чтобы их слава затмила все остальное. Так и случилось³⁸². В отличие от них, Рабин и Арафат использовали конфиденциальных посредников, чтобы спокойно прийти к взаимопониманию по ключевому вопросу о безопасности, ставшему необходимым условием и основой успеха более широко известного и обстоятельного переговорного процесса в Осло.

Переговоры по вопросам безопасности проходили без привлечения чьего-либо внимания в до сих пор не названном месте через тайных посланников, о которых по сей день мало что известно. С израильской стороны их вел бывший начальник военной разведки, который также был первым координатором по работе с палестинцами в условиях оккупации, генерал-майор (в отставке) Шломо Газит. Рабин, похоже, полностью доверял только старшим офицерам, состоявшим на действительной службе, резервистам и отставникам, таким как Газит и Рабинович³⁸³. Арафат был настроен аналогично, и поэтому визави Газита стал Низар Аммар, старший офицер разведслужбы покойного Абу Ияда, впоследствии занявший пост командующего силами безопасности Палестинской автономии³⁸⁴. Санкцию на проведение брифинга дал лично Арафат. Я понял это, потому что мы, не поверив, что израильтяне могли согласиться на столь далекоидущие условия, отправили черновой текст брифинга в Тунис, несколько пригасив то, что нам было велено сказать. В ответ мы немедленно получили поправки, сделанные хорошо узнаваемым почерком Арафата, восстанавливающие черновик в прежнем виде.

На нашем брифинге 23 июня 1993 года присутствовали Дэн Курцер и Аарон Дэвид Миллер. Они тоже не поверили своим ушам. Мы не обмолвились о существовании официального соглашения – на это у нас не было полномочий (оно действительно носило неформальный характер, хотя и было очень важным). Ханан Ашрауи сказала, что для обеспечения безопасности палестинцам понадобится «привлечь внешние ресурсы», например «офицеров НОАК» с соответствующим опытом. Я добавил, что «руководители израильской службы безопасности» понимают необходимость привлечения таких кадров. Один из американских дипломатов быстро сообразил, что «между израильтянами и палестинцами, возможно, имели место какие-то контакты», но усомнился, что такая договоренность сработает «без достижения взаимопонимания с израильтянами». Я попытался успокоить их, сказав, что мы «не считаем такую договоренность большой проблемой». «Мы впервые не знаем даже, что сказать», – заявил Курцер, а Миллер добавил: «Эта презентация по вопросам безопасности нечто не от мира сего»³⁸⁵.

Проницательные американские дипломаты, несомненно, понимали, что между двумя сторонами были установлены некие тайные каналы, но им было трудно вообразить, что ООП и Израиль могли договориться о столь масштабных переменах. Возможно, они были озадачены еще и по той причине, что эта информация противоречила всему, во что они и Деннис Росс верили и что всегда говорили своему начальству в госдепартаменте и Белом доме: израильтяне никогда не будут иметь дело напрямую с ООП, не говоря уже о том, чтобы позволить силам ООП вернуться на оккупированные территории и согласиться на привлечение НОАК к обеспечению безопасности. Однако какой бы ни была реакция американцев, от них уже ничего не зависело.

Этот важный сдвиг стал следствием урока, преподнесенного Рабину интифадой: Израиль был уже не в состоянии контролировать оккупированные территории с помощью одной силы. В итоге Рабин решил действовать иначе, чем Бегин и Шамир, при этом не отказываясь от военной оккупации и колонизации оставшейся части Палестины (в период его правления расходы на поселения были ограничены, но общая поселенческая активность только возросла). С этой целью Рабин разрешил установить прямые контакты с ООП, но придерживался узкого варианта ограниченного самоуправления. Со временем тайные контакты привели к тому, что Рабин согласился на возвращение большинства лидеров и сотрудников ООП в Палестину в контексте взаимного признания двух сторон, что легло в основу Декларации принципов между Израилем и ООП, подписанной на лужайке Белого дома в сентябре 1993 года. Согласно этому соглашению, Израиль признал ООП как представителя палестинского народа, а ООП признала существование государства Израиль.

Рабин сделал то, чего не делал до него ни один израильский лидер, – официально признал существование палестинского народа, признал ООП в качестве его представителя и начал с ней переговоры, получив взамен признание государства Израиль, однако этот обмен не был ни симметричным, ни взаимным. Израиль не признал палестинское государство и не взял на себя обязательство допустить его создание в будущем. Это была странная сделка, в результате которой национально-освободительное движение получило формальное признание со стороны угнетателей, но не добилось освобождения, получив лишь собственное признание в обмен на признание государства, колонизировавшего его исконную территорию и продолжавшего ее оккупировать. Это была вопиющая историческая ошибка, имевшая серьезные последствия для палестинского народа.

К июню 1993 года, за три месяца до торжественного подписания соглашения на лужайке Белого дома, Вашингтон перестал быть главным местом переговоров между ООП и Израилем. Наиболее важная из многих тайных и прямых линий связи между двумя сторонами находилась в Осло. Обе стороны хотели избежать чрезмерного внимания американцев и средств массовой информации, хотя это была не главная причина. Как только Рабин и Арафат пришли к выводу о возможности прямой сделки, они назначили нескольких эмиссаров для дальнейшего изучения ее перспектив. Переговоры в Осло были санкционированы обоими лидерами, но контролировались с израильской стороны Шимоном Пересом, а с палестинской – Махмудом Аббасом (Абу Мазином).

Именно там была выработана Декларация принципов, получившая название «Осло I», и были определены подробности соглашения между двумя сторонами. Проблема соглашения заключалась в его деталях, а сотрудники ООП, направленные в Осло, не были сильны по части деталей. Им не хватало языковой, юридической и другой подготовки, необходимой для понимания сути того, что предпринимали израильтяне. После первых раундов ознакомительных дискуссий, которые с израильской стороны вели двое ученых, палестинцы столкнулись лицом к лицу с авторитетной, компетентной израильской командой переговорщиков, в которую входили люди с огромным опытом в области международного права, такие как Йоэль Зингер (еще один бывший полковник израильской армии).

Эту команду собрал Шимон Перес. Как и Рабин или Шамир, он не собирался относиться к палестинцам на равных или мириться с палестинской государственностью и суверенитетом. Палестинские переговорщики в Осло уступали ему в классе: им не хватало ресурсов и навыков, никто из них не бывал в оккупированной Палестине уже несколько десятилетий, и у них не было возможности изучить и принять к сведению результаты десяти раундов переговоров с Израилем. Ухудшение положения палестинского населения на оккупированных территориях, наступившее с середины 1990-х годов после «Осло», во многом стало результатом неуклюжих действий палестинских посланников в норвежской столице и готовности Арафата и его коллег подписать разработанные ими ущербные договоренности³⁸⁶.

Когда мы впервые увидели текст соглашения «Осло», те из нас, кто двадцать один месяц работали в Мадриде и Вашингтоне, сразу поняли, что палестинские переговорщики не поняли тот смысл, который Израиль вкладывает в понятие автономии. Они подписались под крайне ограниченной формой самоуправления на части оккупированных территорий, без контроля над земельными угодьями, водоемами, границами и многим другим. В этих и последующих соглашениях, основанных на них и с незначительными изменениями действующих по сей день, Израиль сохранил все эти рычаги управления, что фактически было равнозначно полному контролю над землей и людьми, а также большинство атрибутов суверенитета. Именно этого пыталось избежать наше предложение о создании ВПАС, учреждавшее надежную юрисдикцию над людьми и землей под контролем выборного палестинского органа власти. Из-за неспособности осознать значение этих жизненно важных активов палестинские переговорщики в Осло попадали в одну ловушку, которую нам удавалось избежать, за другой. В итоге они приняли практически без изменений план автономии Бегина, которого твердо придерживались правительства Шамира и Рабина.

После того как Израиль отверг предложение о создании ВПАС, наша делегация отказалась принять самоуправление а-ля Бегин. Делегаты с оккупированных территорий знали, что на практике означает самоуправление по-израильски, как знали это и советники делегации, которые жили или провели много времени в Палестине. Ввиду отказа правительств Шамира и Рабина от окончательного замораживания строительства поселений или прекращения военного управления мы поняли, что они предлагают лишь косметические изменения, намереваясь бесконечно долго сохранять режим оккупации. Вот почему мы уперлись в Вашингтоне и почему ООП должна была приказать своим посланникам в Осло твердо сказать «нет» аналогичной сделке в стиле Бегина, которую Эдвард Саид справедливо назвал «инструментом палестинской капитуляции, палестинским Версалем»³⁸⁷.

Я убежден, что отказ от «экономного» предложения Израиля в Вашингтоне и Осло был бы правильным решением. Если бы ООП заняла жесткую позицию, результат не мог быть хуже, чем потеря земли, ресурсов и свободы передвижения, от которой палестинцы страдают с 1993 года. В целом неудача в том, чтобы добиться хоть какого-либо соглашения, была бы лучше соглашения «Осло». Оккупация продолжалась бы, как и раньше, но не под вывеской палестинского самоуправления, освобождения Израиля от финансового бремени расходов на управление и администрирование миллионного населения и «координации в области безопасности» – худшего из решений «Осло», по которому палестинская автономия была вынуждена помогать Израилю усмирять непокорных палестинцев, живущих под его военным режимом, в то время как их земли постепенно присваивались израильскими колонизаторами.

Нельзя также исключить шанс, хотя и слабый, что Рабин пошел бы на более выгодные для палестинцев условия. Привели бы такие гипотетические условия к созданию действительно суверенного палестинского государства, сказать невозможно. Однако, как и ООП, Рабин чувствовал необходимость добиться соглашения, особенно после того, как прогресс на сирийском направлении застопорился. По словам Итамара Рабиновича, к августу 1993 года Рабин «ощущал давление», побуждавшее его сделать решительный шаг ввиду неудачного исхода годичных переговоров с Сирией и палестинцами и неустойчивого положения коалиционного правительства, которое он возглавлял³⁸⁸. Такой шаг мог быть сделан в виде заключения сделки, более благоприятной для палестинцев.

Однако подобный исход кажется маловероятным ввиду того, что Рабин оказался рабом своей недалекости и предубеждений. Для него были характерны укоренившаяся озабоченность безопасностью, в израильском толковании равнозначная абсолютному господству и контролю над противником, и глубокое презрение к палестинскому национализму и ООП, с которыми он боролся на протяжении почти всей своей карьеры. Это презрение было заметно на лице Рабина, когда он пожимал руку Арафату в Вашингтоне в сентябре 1993 года. Ему также приходилось учитывать лютое противодействие любому реальному соглашению с палестинцами со стороны оголтелых религиозно-националистических приверженцев Великой Земли Израиля. Он был прав, опасаясь этой мощной группировки. В 1995 году один из ее членов, Игаль Амир, убил Рабина. С тех пор эти силы доминируют в израильской политике.

Ясир Арафат вернулся в Палестину в июле 1994 года, и вскоре после этого я посетил его в новой штаб-квартире с видом на море в Газе. Он был в восторге от того, что вернулся на родину спустя почти тридцать лет и вырвался из позолоченной клетки, которая была его уделом в Тунисе. Похоже, он так и не понял, что всего лишь сменил одну клетку на другую. Я приехал, чтобы выразить глубокую озабоченность ухудшением ситуации в арабском Восточном Иерусалиме, где я жил. Израиль закрыл город для палестинцев, проживавших на остальных оккупированных территориях, и начал возводить ряд стен и массивных укрепленных пограничных постов, чтобы регулировать их въезд.

Поступало много тревожных признаков, говорящих, что ситуация для палестинского населения Иерусалима становится все хуже и хуже: драконовские ограничения на въезд жителей Западного берега и Газы подрывали экономику арабской части города, ускорились захват земель, снос домов и изгнание тех иерусалимцев, кого Израиль произвольно объявлял утратившими вид на жительство. Арафат отмахнулся от моих опасений. Я быстро понял, что мой визит был пустой тратой времени. Арафат все еще плыл на волне эйфории, принимая почести от льстивых гонцов со всех концов Палестины. Он был не в настроении выслушивать плохие новости и даже легкомысленно заметил, что все проблемы скоро будут решены. Я встретил аналогичный прием позже в тот же день, когда выразил эти же опасения Абу Мазину, тоже недавно перебравшемуся в Газу.

Мне было ясно, что Арафат и Абу Мазин оптимистично рассчитывали выторговать у Израиля на последующих переговорах то, чего их посланники не смогли добиться для палестинцев в Осло. Арафат, вероятно, полагался на свое легендарное умение лавировать между огней, помогавшее ему десятилетиями вести дела с арабскими режимами, в конце концов истощившее терпение многих монархов и диктаторов. Но израильтяне совершенно не поддавались на уловки, которыми славился Арафат. Они упорно стояли на своем, и все последующие соглашения оказались такими же односторонними, как и «Осло I».

Временное соглашение по Западному берегу и сектору Газа, или «Осло II», как его еще называют, было согласовано двумя сторонами в 1995 году и довершило разрушительную работу, проделанную «Осло I». Оно поделило оба региона на печально известные зоны A, B и C, причем зона C, занимавшая более 60 % территории, находилась под полным, прямым и ничем не ограниченным контролем Израиля. Палестинская администрация получила административный контроль и контроль над силами безопасности на 18 % территории, относящейся к зоне А, и административный контроль на 22 % территории, входящей в зону В, в то время как за безопасность в последней отвечал Израиль. Вместе взятые, зоны А и В составляли 40 % территории, но в них проживало около 87 % палестинского населения. В зону С входили все, кроме одного, еврейские поселения. Израиль также сохранил полный контроль над въездом и выездом во всех частях Палестины и обладал исключительным правом управлять учетом населения (то есть сам решал, кому предоставить вид на жительство и кто где имел право жить). Строительство поселений продолжалось быстрыми темпами, Иерусалим был еще больше отделен от Западного берега, а палестинцам с оккупированных территорий все чаще запрещали въезд в Израиль. В итоге десятки военных контрольно-пропускных пунктов и сотни миль стен и электрифицированных ограждений, обезобразив ландшафт, превратили Западный берег в изолированный архипелаг.

Вскоре стало невозможно делать то, что я и многие палестинцы делали раньше регулярно и без проблем, – доехать из Иерусалима до Рамаллы менее чем за полчаса или быстро добраться до Газы с Западного берега. Я никогда не забуду одинокого израильского солдата, откинувшегося на спинку стула, с оружием на коленях, лениво пропустившего нас через ветхий контрольно-пропускной пункт, обозначавший въезд в сектор Газа, когда мы въезжали туда во время моего первого визита после подписания соглашений «Осло». Появление новых блокпостов и стен, необходимость получения труднодоступных израильских пропусков для проезда через них, блокирование Израилем свободы передвижения между Западным берегом, Газой и Восточным Иерусалимом, запреты на проезд по некоторым дорогам постепенно все больше ограничивали жизнь палестинцев, особенно жителей Газы. Арафат и его коллеги из руководства ООП, проезжавшие через КПП по своим VIP-пропускам, похоже, не заботились о прогрессирующем ограничении прав простых палестинцев.

Большинство сотрудников ООП вскоре переехали из Туниса и других мест на оккупированные территории, где они заняли, как правило, высшие должности в силах безопасности и в учреждениях Палестинской администрации. Предполагалось, что она была создана как временный орган самоуправления на оккупированных территориях, который через несколько лет, после завершения переговоров об окончательном статусе, должен быть заменен постоянной формой управления, но этого так и не произошло. ООП поспешила осуществить массовый переезд, как если бы освобождение уже состоялось, вместо того чтобы держать часть аппарата ООП, причем наибольшую, за пределами Палестины до тех пор, пока не станет ясен окончательный результат соглашений «Осло». В Тунисе или в других странах остались только политический департамент – министерство иностранных дел – и несколько других отделов. С человеческой точки зрения можно легко понять желание вернуться домой после длительного изгнания, а также стремление покинуть недружелюбные арабские столицы, в которых ООП находилась с 1982 года. Кроме того, для сотрудников организации, после того как они были отрезаны от большинства палестинских общин, имело смысл жить среди своей политической базы в той части своего народа, что находился внутри Палестины.

Но в переводе большей части ООП на все еще оккупированные территории также имелся скрытый риск. Арафат и его коллеги фактически загнали себя в тупик, предав себя в руки военного режима, который никуда не исчезал и в целом не изменился. Зловещим предзнаменованием стала попытка Израиля запретить некоторым сотрудникам ООП жить или работать в Иерусалиме. Худшее было впереди. В 2002 году, на пике насилия Второй интифады, израильские войска ворвались в офисы ПА в Рамалле и других частях зоны А. Они также закрыли «Дом Востока», который долгое время служил центром палестинской политической активности в Иерусалиме и штаб-квартирой групп, ведущих переговоры с Израилем. Здание закрыто по сей день³⁸⁹. Израиль также ввел ограничения или запреты на любую деятельность, поездки или встречи палестинцев и широко использовал эти полномочия против лидеров ПА. По сути, ООП угодила в пасть льва, и прошло совсем немного времени, прежде чем челюсти сомкнулись. В сентябре 2002 года израильская армия осадила «Мукатаа», штаб-квартиру Арафата в Рамалле, фактически превратив его в заложника на следующие два года, предшествовавшие его смерти.

За четверть века, прошедшие с момента подписания соглашений «Осло», ситуацию в Палестине и Израиле часто ложно описывают как столкновение двух почти равных государств – Израиля и квазигосударства Палестинская автономия. Такое представление скрывает неравенство и неизменную колониальную действительность. У ПА нет ни суверенитета, ни юрисдикции, ни полномочий, кроме тех, что предоставляет ей Израиль, который в виде таможенных пошлин и некоторых налогов контролирует большую часть ее доходов. Основная функция ПА, на которую уходит большая часть ее бюджета, заключается в обеспечении безопасности. Но не своего народа: под диктатом США и Израиля она обязана обеспечивать защиту израильских поселенцев и оккупационных органов власти от действий палестинских сил сопротивления – как насильственных, так и прочих их видов. С 1967 года на всей территории подмандатной Палестины существует только одна государственная власть – Израиля. Создание ПА ничего не изменило в этой реальности, кроме перестановки мебели на палестинском «Титанике» и прикрытия израильской колонизации и оккупации палестинским щитом. Колоссу, которым является израильское государство, противостоит колонизированный народ, лишенный юридического равенства и возможности реализации своего права на национальное самоопределение, и это состояние не менялось с тех пор, как идея самоопределения утвердилась после Первой мировой войны на всем земном шаре.

Интифада подвела Рабина и израильский истеблишмент к пониманию того, что оккупация, при которой израильские войска патрулируют кипящие от гнева густонаселенные палестинские центры, нуждается в модификации. Результат этого осознания, соглашение «Осло», был призван сохранить те элементы оккупации, которые были выгодны Израилю, – привилегии и полномочия, которыми пользовались государство и поселенцы, – но при этом снять с себя обременительные обязанности, одновременно не допустив подлинного палестинского самоопределения, государственности и суверенитета. «Осло I» стало первой такой модификацией, в последующие годы к ней добавились другие, но все они были направлены на сохранение неравенства, независимо от того, кто был премьер-министром Израиля.

Частью «Осло I» стало наиболее далеко идущее изменение, заключавшееся в решении привлечь ООП в качестве субподрядчика оккупации, – таков был реальный смысл сделки по вопросу о безопасности, которую Рабин заключил с Арафатом и о которой я и мои коллеги объявили американским дипломатам в июне 1993 года. Ключевым моментом всегда была безопасность Израиля, защита оккупации и еврейских поселенцев. При этом Израиль снимал с себя расходы и ответственность за порабощение палестинского населения. Если говорить прямо, как это публично сделал в 1994 году соратник Рабина генерал-майор Шломо Газит, «у Ясира Арафата есть только один выбор. Он может стать Лахадом или супер-Лахадом»³⁹⁰. Газит имел в виду Антуана Лахада, командующего оплачиваемой и контролируемой Израилем Армии Южного Ливана, которой было поручено обеспечивать израильскую оккупацию Южного Ливана с 1978 по 2000 год. Этим откровенным замечанием Газит подтвердил истинную цель положений, которые он и его босс Рабин заложили в соглашение «Осло».

Система, созданная в Осло и Вашингтоне, была не только израильским предприятием. Как это было в 1967 и 1982 годах, в тандеме с Израилем действовал его неизменный покровитель – Соединенные Штаты Америки. Смирительная рубашка «Осло» не могла быть надета на палестинцев без американского попустительства. Начиная с Кэмп-Дэвида в 1978 году архитектура переговоров с ее хитрым и бесконечно гибким промежуточным этапом и отсрочкой создания палестинского государства не была навязана преимущественно Израилем, хотя ее костяк придумал Бегин и продолжали его наследники – израильские политические блоки Ликуд и лейбористы. Именно США настойчиво твердили, что для палестинцев это единственный возможный путь на переговорах и что другого результата просто не может быть. Соединенные Штаты были не просто единомышленником Израиля, они были соучастником.

Это партнерство включало в себя гораздо больше, чем элементарные попустительство и покладистость всех администраций США, начиная с Картера и до сегодняшнего дня. Оно опиралось на американскую поддержку на политическом, дипломатическом, военном и юридическом уровнях – крупные суммы денег в виде помощи, займов и не облагаемых налогом благотворительных пожертвований, выделяемых на поддержку поселений и ползучего поглощения арабских кварталов в Иерусалиме, а также обильный поток самого современного в мире оружия для поддержки колонизации Израилем всей территории Палестины. Соглашения «Осло» фактически представляли собой еще одно санкционированное международным сообществом американо-израильское объявление войны палестинцам с целью осуществления векового проекта сионистского движения. Но в отличие от 1947 и 1967 годов, на этот раз палестинские лидеры позволили превратить себя в пособников своих врагов.

Для большинства палестинцев глубокое разочарование от соглашений «Осло» наступило вскоре после церемонии их подписания в 1993 году на лужайке Белого дома. Перспектива прекращения военной оккупации и кражи земель под израильские поселения первоначально была воспринята с эйфорией, и многие люди поверили, что стоят в начале пути, ведущего к государственности. Со временем пришло осознание того, что, несмотря на условия «Осло» и даже как их следствие, колонизация Палестины продолжается, а Израиль не сделал ни шагу в направлении независимого палестинского государства.

На самом деле условия стали намного хуже для всех, кроме очень небольшого числа людей, чьи экономические или личные интересы были переплетены с Палестинской автономией и кто выиграл от нормализации отношений с Израилем. Всех остальных запутанная система разрешений, контрольно-пропускных пунктов, стен и заграждений на долговременной основе лишала разрешений на передвижение и транспортировку товаров. В рамках преднамеренной израильской политики «разъединения» Газа была отделена от Западного берега, который, в свою очередь, был отделен от Иерусалима. Разрешения на работу в Израиле канули в прошлое, множились поселения и соединяющие их дороги, которыми разрешалось пользоваться только поселенцам. Все это дробило Западный берег на части с опустошительными последствиями. В период с 1993 по 2004 год ВВП на душу населения вопреки обещаниям процветания, которое вот-вот наступит, постоянно сокращался³⁹².

Лишь немногие привилегированные лица – влиятельные деятели ООП или ПА – получали VIP-пропуска, позволявшие им проезжать через израильские контрольно-пропускные пункты. Все остальные потеряли возможность свободно передвигаться по Палестине. До 1991 года огромное количество палестинцев беспрепятственно работали в Израиле, не нуждаясь в специальном разрешении. На автомобиле с номерными знаками Западного берега или Газы можно было передвигаться по любому району Израиля и оккупированным территориям. Все надежды на восстановление этой свободы были быстро развеяны. Большинство населения не могло получить разрешения на передвижение и теперь было фактически заперто на Западном берегу или в секторе Газа. Для коренного населения предназначались разбитые дороги, утыканные контрольно-пропускными пунктами, в то время как поселенцы проезжали мимо по сети превосходных шоссе и эстакад, построенных исключительно для их блага.

После подписания соглашений «Осло» эти ограничения в наибольшей степени проявились в секторе Газа. В течение десятилетий после 1993 года сектор был поэтапно отрезан от остального мира, окружен войсками на суше и израильским флотом на море³⁹³. Въезд и выезд из сектора требовал наличия редко выдаваемых пропусков и осуществлялся только через мощные, укрепленные контрольно-пропускные пункты, похожие на загоны для скота, а произвольное закрытие израильских границ часто нарушало доставку товаров в сектор и из него. Экономические результаты блокады сектора Газа были особенно пагубными. Большинство жителей Газы зависели от работы в Израиле или от экспорта товаров. В условиях жестких ограничений обоих видов деятельности экономическая жизнь переживала медленное удушение³⁹⁴.

В Иерусалиме, крупнейшем и важнейшем городском центре арабской Палестины, барьеры, установленные на въездах в палестинские кварталы Восточного Иерусалима, препятствовали свободному передвижению между городом и внутренними районами Западного берега, от которых он зависел в экономическом, культурном и политическом плане. Его рынки, школы, предприятия, культурные учреждения и офисы профессиональных работников процветали в основном за счет клиентов со всех оккупированных территорий, а также палестинцев из Израиля и иностранных туристов. И тут палестинцам с Западного берега и из сектора Газа вдруг вменили в обязанность получать пропуска, которые большинству были недоступны. Даже если им удавалось получить пропуск, их ждали обычные унижения и многочасовые задержки при прохождении через израильские КПП, контролировавшие въезд в город с Западного берега. Последствия закрытия Иерусалима возымели разорительные последствия для экономики города. Согласно отчету Европейского союза за 2018 год, вклад арабского Восточного Иерусалима в палестинский ВВП сократился с 15 % в 1993 году до 7 % в настоящее время. В докладе ЕС отмечается, что «из-за физической изоляции и жесткой израильской пропускной системы город в значительной степени перестал быть экономическим, городским и торговым центром, которым он когда-то являлся»³⁹⁵.

Ведущие средства массовой информации практически не замечали этого ухудшения условий, и международные круги испытали шок, когда палестинское население, все еще находившееся под оккупацией, в сентябре 2000 года выразило свою горькую обиду на обман массовыми демонстрациями. Равномерное, туманное сияние «Осло» ослепило большинство наблюдателей, будь то в Израиле, США или Европе, и особенно в либеральных сионистских кругах. Миф о благотворности «Осло» продолжал мешать вдумчивому анализу даже после вспышки насилия в 2000 году³⁹⁶.

Зато для нового энергичного соперника ООП – ХАМАС – свидетельства того, что палестинские поборники «Осло» нарисовали фальшивую картину, стали водой на мельницу движения. Основанный в начале Первой интифады в декабре 1987 года, ХАМАС быстро вырос, извлекая выгоду из недовольства действиями ООП. Во время интифады ХАМАС настаивал на сохранении особой идентичности, отказываясь присоединиться к единому национальному командованию. Движение подавало себя как более воинственную исламистскую альтернативу ООП, оно осуждало отказ от вооруженной борьбы и переход к дипломатии, принятые в Декларации независимости ПНС в 1988 году. ХАМАС утверждал, что освободить Палестину можно только с применением силы, и заявлял свои притязания на всю территорию Палестины, а не только на ту ее часть, которая была оккупирована Израилем в 1967 году³⁹⁷.

ХАМАС вырос из палестинской секции «Братьев-мусульман»[5] – организации, основанной в Египте в 1928 году с реформистскими целями, но в 1940–1950-х годах взявшей на вооружение насилие, а в 1970-х годах примирившейся с египетским режимом при Садате. ХАМАС был основан в Газе боевиками, считавшими, что «Братство» ведет себя слишком покладисто по отношению к израильским оккупантам, покупая таким образом терпимое отношение к себе. И действительно: в первые два десятилетия оккупации, когда военные власти жестоко подавляли все прочие палестинские политические, общественные, культурные, профессиональные и академические группы, они не ограничивали свободу действий «Братства». Поскольку последнее помогало оккупантам вносить раскол в палестинское национальное движение, израильская снисходительность к «Братству» распространилась и на ХАМАС, несмотря на его антисемитскую программу и безоговорочную приверженность насилию³⁹⁸.

Однако не это было главной причиной успеха движения. Возникновение ХАМАС стало частью региональной тенденции, представляющей собой реакцию на то, что многие воспринимали как банкротство светских националистических идеологий, доминировавших в политике на Ближнем Востоке на протяжении большей части ХХ века. После того как ООП отошла от вооруженной борьбы и вступила на дипломатический путь, якобы ведущий к созданию палестинского государства, но не добилась результатов, многие палестинцы решили, что организация сбилась с пути, и в итоге ХАМАС, несмотря на свои крайне консервативные социальные позиции и нечеткие представления о будущем, заметно усилил свои позиции.

ХАМАС на время был обескуражен волной народного удовлетворения после созыва Мадридской мирной конференции с участием палестинцев, хотя и на условиях, навязанных Израилем. Пока шли переговоры в Вашингтоне, ХАМАС тем не менее продолжал критиковать сам принцип переговоров с Израилем и прилагал усилия для поддержания интифады. Подписание соглашений в Осло произвело аналогичный эффект: оно одновременно повысило ожидания палестинцев и на время ослабило позиции ХАМАС. Однако, учитывая, что авторитет ООП был связан с результатами ее отношений с Израилем, широкое разочарование населения, последовавшее за практической реализацией соглашений «Осло», позволило ХАМАС извлечь выгоду и усугубить критику ООП и новообразованной ПА.

Палестинцы испытали еще одно разочарование, когда пятилетний промежуточный период, оговоренный в соглашениях, продолжался еще долго после того, как он должен был закончиться. Это стало еще одним провалом переговорной стратегии Арафата, как и тот факт, что переговоры об окончательном статусе так и не были начаты, не говоря уже об их завершении, как планировалось, к 1999 году. Еще одной неудачей ООП стал провал в 2000 году саммита в Кэмп-Дэвиде между Арафатом и премьер-министром Израиля Эхудом Бараком. Саммит, созванный президентом Клинтоном в последние месяцы своего второго срока, когда он превратился в хромую утку, и после того, как правительство Барака потеряло большинство в кнессете, а популярность Арафата резко пошла на убыль, был подготовлен из рук вон плохо. Между двумя сторонами, вопреки тому, как это обычно бывает на встречах такого уровня, ничего не было заранее оговорено, и Арафата пришлось уламывать на участие в саммите, потому что он боялся, что всю вину за возможный провал возложат на него одного.

Кэмп-Дэвид закончился катастрофой. Барак избегал встреч с Арафатом и обсуждений по существу и вместо этого передал секретное предложение через американцев, отказавшись вносить в него какие-либо изменения. Столь необычная процедура привела к тому, что США фактически официально поддержали позицию Израиля. Не подлежащее изменениям предложение Барака, так и не опубликованное и лишь реконструированное участниками после события, было неприемлемо для палестинцев по нескольким важнейшим пунктам. К ним относились постоянный контроль Израиля над долиной реки Иордан и воздушным пространством Палестины, а значит, и над доступом к внешнему миру (что лишало потенциальное палестинское «государство» реального суверенитета), сохранение за Израилем контроля над водными ресурсами Западного берега, а также аннексия территорий, которая разделила бы Западный берег на несколько изолированных частей. Неудивительно, что наиболее широкая пропасть между двумя сторонами возникла по вопросу о положении Иерусалима. Израиль требовал полного контроля над городом, в том числе над всем Харам аш-Шарифом и большей частью Старого города, что стало одной из главных причин окончательного срыва переговоров³⁹⁹.

После саммита Клинтон обвинил в его провале Арафата, хотя ранее обещал этого не делать. Барак жаловался журналистам на упрямство Арафата еще до окончания переговоров и поспешил заявить, что палестинцы не желают мира. Эта стратегия в итоге оказалась ущербной: получалось, что Барак, если его оценка Арафата и ООП была верна, приехал на саммит, изначально обреченный на провал, что выставляло его в довольно глупом свете. Действия Барака также ставили под сомнение подход Рабина, Переса, Барака и Партии труда Израиля. Непосредственным бенефициаром тактических ошибок Барака стал Ариэль Шарон, возглавлявший Ликуд и последовательно гнувший свою линию. Шарон всегда говорил, что соглашение с палестинцами невозможно, и яростно выступал против «Осло». С палестинской стороны посыпались упреки в том, что последняя попытка договориться лишний раз подтвердила: Израиль не желает признавать ничего похожего на полный палестинский суверенитет, процесс «Осло» не приведет к положительному решению, соблюдающему минимальные требования палестинцев, а нетерпимый статус-кво будет продолжаться. Все это укрепило ХАМАС и привело к беспрецедентной поляризации палестинского общества, создав в нем глубокий раскол. ХАМАС стал самой серьезной с середины 1960-х годов угрозой гегемонии ФАТХ в ООП и монополии ООП на палестинскую политику.

Ухудшение положения палестинцев после «Осло», тающая перспектива создания собственного государства и ожесточенное соперничество между ООП и ХАМАС накопили тот горючий материал, из которого в сентябре 2000 года разгорелась Вторая интифада. Чтобы она запылала, потребовалась всего одна искра. Такой искрой стал провокационный визит Ариэля Шарона в Харам аш-Шариф в сопровождении сотен сотрудников службы безопасности. Харам, известный евреям как Храмовая гора, был ареной бурных националистических и религиозных эмоций для обеих сторон, начиная с кровавых событий 1929 года, когда размахивающая флагами группа разнузданных сионистов-ревизионистов, собравшаяся около соседней Западной стены, вызвала многодневную вспышку насилия по всей стране с сотнями жертв с каждой стороны⁴⁰⁰. Опасения палестинцев усилились сразу после захвата восточной части города в 1967 году, когда оккупационные власти уничтожили целый квартал, прилегавший к Хараму, Харет аль-Магариба, или Магрибский квартал, со всеми мечетями, святынями, зданиями и магазинами, чтобы создать обширную эспланаду, примыкающую к Западной стене. Многие из объектов, снесенных израильскими бульдозерами в ночь с 10 на 11 июня, имели юридический статус вакфа, например медресе аль-Афдалия, основанное в 1190 году правителем из династии Айюбидов аль-Маликом аль-Афдалем, сыном Саладина⁴⁰¹. Другим объектом, разрушенным два года спустя, была древняя суфийская обитель Завийя аль-Фахрийя ⁴⁰², непосредственно примыкавшая к Хараму.

В условиях, когда город стал закрытым для палестинцев Западного берега и Газы, а израильские поселенцы продолжали переезжать в Восточный Иерусалим, местные жители встревожились, что их скоро полностью вытеснят. В 1999 году, за год до этого, Израиль открыл туннель, пролегающий под большей частью Старого города и примыкающий к Хараму, что нанесло ущерб недвижимости в мусульманском квартале и вызвало широкие демонстрации протеста. Для появления Шарона в Хараме вскоре после неудачного саммита в Кэмп-Дэвиде трудно было выбрать более неблагоприятный момент. Шарон, который вел кампанию против Барака за пост премьер-министра, подлил масла в огонь, заявив, что «Храмовая гора находится в наших руках и останется в наших руках»⁴⁰³. Учитывая послужной список безрассудных, конъюнктурных действий Шарона, можно сделать вывод, что он намеренно воспользовался нестабильной обстановкой, чтобы укрепить свои позиции на предстоящих выборах, которые несколько месяцев спустя ему удалось выиграть.

Результатом провокации стал величайший всплеск насилия на оккупированных территориях с 1967 года, который затем распространился на территорию Израиля в виде волны совершаемых смертниками подрывов. Рост уровня кровопролития поражал воображение. За восемь с лишним лет Первой интифады было убито около 1600 человек, в среднем по 177 человек в год (12 % из них приходились на израильтян). За последующие более спокойные четыре года погибло 90 человек, или около 20 в год (22 % составили израильтяне). За восемь лет Второй интифады погибло 6600 человек, в среднем по 825 в год, в том числе около 1100 израильтян (чуть менее 17 %) и 4916 палестинцев, убитых израильскими силами безопасности и поселенцами (более 600 палестинцев были также убиты другими палестинцами). Большинство израильтян, погибших в последний период, были гражданскими лицами, убитыми палестинскими смертниками на территории Израиля, в то время как 332 человека, чуть менее трети от общего числа, являлись сотрудниками сил безопасности. Этот поразительный рост числа погибших во время Второй интифады дает представление о резкой эскалации насилия⁴⁰⁴.

Хотя соперничество между ХАМАС и ООП сыграло в этой эскалации определенную роль, массовое применение израильскими войсками боевых патронов против безоружных демонстрантов с самого начала (за «первые несколько дней» восстания они выпустили 1,3 миллиона пуль ⁴⁰⁵) стало решающим фактором, вызвавшим шокирующее число жертв. Этот разгул в итоге спровоцировал некоторых палестинцев, в том числе сотрудников сил безопасности ПА, тоже взяться за оружие и взрывчатку. Проницательные наблюдатели сделали вывод, что израильские военные были готовы к эскалации и, возможно, стремились спровоцировать именно такое развитие событий⁴⁰⁶. Израиль предсказуемо применил тяжелые вооружения, в том числе вертолеты, танки и артиллерию, что привело к еще большим жертвам среди палестинцев.

В ответ на это ХАМАС и его младшие партнеры из «Исламского джихада»[6] начали масштабные нападения с использованием смертников, которые в основном атаковали уязвимые гражданские объекты на территории Израиля – автобусы, кафе и торговые центры. Эта тактика предполагала перенос насилия, которое до сих пор было в основном сосредоточено на оккупированных территориях, на домашнюю территорию противника, и от нее у Израиля поначалу не было защиты. Начиная с конца 2001 года все чаще и чаще к ним присоединялся ФАТХ, что вызвало убийственную конкуренцию. Количество подрывов смертников увеличилось, что отчасти было вызвано соперничеством между двумя фракциями. Согласно одному из исследований первых пяти лет Второй интифады, почти 40 % атак смертников совершил ХАМАС, около 26 % – его союзник «Исламский джихад», более 26 % – ФАТХ, а остальные – партнеры последнего по ООП⁴⁰⁷.

ООП отказалась от насилия в 1988 году, но после того, как израильские войска убили большое количество демонстрантов, а ХАМАС ответил атаками смертников, давление на ФАТХ усилилось и эскалация стала неизбежной. После провокации 1994 года, когда вооруженный поселенец убил 29 палестинцев в мечети Ибрахима в Хевроне, ХАМАС и «Исламский джихад» в период с 1994 по 2000 год впервые начали использовать смертников на территории Израиля как часть своей кампании против соглашений «Осло». В результате 27 взрывов погиб 171 израильтянин. Однако к концу этого периода под давлением жестоких репрессий со стороны служб безопасности ПА число таких актов заметно пошло на убыль. Руководство ООП стремилось любой ценой прекратить нападения, чтобы предохранить пошатнувшийся процесс «Осло» от окончательного краха. Для этого служба безопасности ПА, состоящая в основном из боевиков ФАТХ, отсидевших в израильских тюрьмах, точно так же пытали подозреваемых из ХАМАС, как это делали израильские следователи в отношении их самих. Подобные события разожгли глубокую братоубийственную ненависть с обеих сторон, вылившуюся в открытый раскол между ООП и ХАМАС, начавшийся в середине 2000-х годов.

В отличие от Первой Вторая интифада стала для палестинского национального движения серьезным шагом назад. Ее последствия для оккупированных территорий были тяжкими и разрушительными. В 2002 году израильская армия, используя тяжелые орудия для нанесения широкомасштабных разрушений, вновь заняла ограниченные районы, в основном города и поселки, откуда ее части были выведены в рамках соглашений «Осло». В том же году израильские войска осадили штаб-квартиру смертельно больного Ясира Арафата в Рамалле. После неудачной беседы с лидером ООП в Газе в 1994 году я избегал новых встреч с ним, но мой друг Сари Нусейбе уговорил меня посетить больного старика, и я дважды побывал у Арафата во время осады, застав его сильно физически и духовно ослабевшим⁴⁰⁸. Суровое обращение, как и было задумано Ариэлем Шароном, унижало легендарного лидера палестинского народа. Оно также показывало, сколь серьезную ошибку совершило ООП, переместив почти всех своих руководителей на оккупированные территории, где они стали уязвимы для подобных унижений.

После провала саммита в Кэмп-Дэвиде Израиль вновь оккупировал города и поселки Западного берега реки Иордан и сектора Газа, окончательно перестав притворяться, будто палестинцы имеют или получат нечто напоминающее суверенитет или реальную власть над какой-либо частью своей земли. Это осознание усугубило политические разногласия между палестинцами и подчеркнуло отсутствие жизнеспособной альтернативной стратегии, продемонстрировав провал как дипломатического курса ООП, так и курса на вооруженное насилие ХАМАС и прочих группировок. События интифады показали, что соглашение «Осло» провалилось, использование оружия и смертников тоже провалилось и что при всех жертвах, понесенных израильским гражданским населением, больше всех и во всех отношениях проиграли палестинцы.

Еще одним следствием стало то, что жуткое насилие Второй интифады свело на нет позитивный образ палестинцев, сложившийся после 1982 года, Первой интифады и мирных переговоров. Ужасающие сцены все новых и новых взрывов, совершаемых смертниками, транслировались на весь мир (и заслоняли акты гораздо более масштабного насилия, совершаемые против палестинцев), израильтяне перестали восприниматься как угнетатели и вновь начали играть привычную роль жертв тупых, фанатичных садистов. Мощное негативное воздействие Второй интифады на палестинцев и влияние атак смертников на израильское общественное мнение и политику, безусловно, подтверждают язвительную критику использования палестинцами насилия, высказанную Экбалом Ахмадом еще в 1980-х годах.

Такие соображения, несомненно, не приходили в голову мужчин (и немногих женщин), которые планировали и осуществляли атаки смертников. При всем осуждении их намерений остается только гадать, чего они хотели добиться на самом деле. Если принять их собственный нарратив, считающий атаки смертников местью за неизбирательное применение Израилем боевых патронов против безоружных демонстрантов в течение первых нескольких недель Второй интифады, а также за нападения на палестинских гражданских лиц и убийства в Газе, возникает вопрос, преследовали ли такие атаки какую-либо значительную цель помимо слепой мести. К тому же ХАМАС и «Исламский джихад», совершившие две трети подрывов смертников во время интифады, предприняли более двадцати подобных атак в 1990-х годах еще до посещения Шароном святых мест. Кто-то может возразить, что эти атаки были призваны сдерживать Израиль. Это смешно, учитывая давнюю доктрину израильских военных, согласно которой, независимо от понесенного ущерба, они должны побеждать в любой конфронтации и утверждать свою неоспоримую способность не только сдерживать своего врага, но и втаптывать его в землю⁴⁰⁹. Шарон так и поступил во время Второй интифады, в точности следуя этой доктрине, как это сделал до него Рабин во время Первой интифады, хотя в первом случае, по признанию самого Рабина, такие действия стоили ему больших политических потерь.

Не менее смешна мысль о том, что подобные нападения на гражданских лиц нанесут страшный удар по единству израильского общества и вызовут его распад. Эта теория основана на широко распространенном, но совершенно ошибочном мнении об Израиле как глубоко разделенном, «искусственном» политическом конструкте. Такое мнение игнорирует чрезвычайно успешные усилия сионизма по созданию нации на протяжении более чем столетия, а также сплоченность израильского общества, существующую вопреки многочисленным внутренним распрям. Но самым важным моментом, который не учитывали в своих в расчетах люди, планировавшие взрывы, был тот факт, что чем дольше продолжались нападения смертников, тем более сплоченной становилась израильская общественность, поддерживавшая жесткую позицию Шарона. По сути, атаки смертников объединяли и укрепляли противника, а палестинскую сторону ослабляли и разобщали. К концу Второй интифады, согласно достоверным опросам, большинство палестинцев выступали против этой тактики⁴¹⁰. Таким образом, помимо того, что эти акты поднимали серьезные правовые и моральные проблемы и лишали палестинцев положительного имиджа в СМИ, на стратегическом уровне они были в значительной степени контрпродуктивны. Какую бы вину ни возлагали на ХАМАС и «Исламский джихад» за взрывы смертников, приведшие к этому фиаско, руководство ООП, которое в итоге последовало их примеру, должно взять на себя ее часть.

Ясир Арафат умер в ноябре 2004 года в парижской больнице при обстоятельствах, которые до сих пор остаются туманными. Махмуд Аббас (Абу Мазин) сменил его на посту главы ООП и ФАТХ и был избран на пост председателя ПА на четырехлетний срок в январе 2005 года. С тех пор выборы председателя не проводились, поэтому с 2009 года Аббас правил без демократического мандата. Смерть Арафата ознаменовала уход целой полувековой эпохи, отсчет которой пошел с начала 1950-х годов, когда появились первые ростки возрожденного национального движения, и закончившейся тем, что положение палестинцев оказалось на самом низком уровне с 1948 года. В последующие полтора десятилетия Аббас не смог остановить дальнейшее серьезное ухудшение позиций и без того ослабленного национального движения, обострение межпалестинского конфликта, значительное расширение сионистской колонизации оставшейся части Палестины и серию войн Израиля против осажденного сектора Газа.

Один из немногих оставшихся в живых представителей старой гвардии центрального комитета ФАТХ, которая долгое время доминировала в ООП, Аббас не был ни харизматичным, ни красноречивым лидером; он не славился личной храбростью и не считался человеком из народа. В целом он был одним из наименее впечатляющих представителей раннего поколения выдающихся лидеров ФАТХ. Хотя несколько человек из этой группы умерли по естественным причинам, многие – Абу Ияд, Абу Джихад, Саад Сайель (Абу аль-Валид), Маджид Абу Шарар, Абу Юсуф Наджар, Камаль Адван, Хайель Абдель Хамид (Абу аль-Хол) и Абу Хасан Саламе – были убиты наемными головорезами Моссада или группами, находившимися на содержании сирийского, иракского и ливийского режимов. Вместе с Гассаном Канафани и Камалем Насером они были одними из лучших и самых эффективных лидеров и пресс-секретарей движения. Их гибель лишила организацию палестинцев динамики и силы. Систематические убийства, совершаемые Израилем под маркой «точечных ликвидаций», продолжались на протяжении всей Второй интифады и в годы правления Аббаса, когда были убиты несколько лидеров ФАТХ, НФОП, ХАМАС и «Исламского джихада». То, что некоторые из этих преступных актов носили политический характер и не были вызваны военными нуждами или соображениями безопасности, ясно на примере убийства Исмаила Абу Шанаба, который был ярым противником использования ХАМАС смертников⁴¹¹.

Неутихающая война в Газе, включавшая крупные наземные наступательные операции Израиля в 2008–2009, 2012 и 2014 годах, сопровождалась регулярными вторжениями израильских войск в палестинские районы Западного берега и Восточного Иерусалима. В ходе этих вторжений происходили аресты и убийства, снос домов и подавление народных волнений. Все это происходило при молчаливом попустительстве управляемой ФАТХ ПА в Рамалле. Эти события подтвердили, что ПА – орган, не обладающий суверенитетом и реальными полномочиями кроме тех, что были предоставлены ему Израилем, поскольку администрация сотрудничала с оккупантами в подавлении протестов на Западном берегу в то самое время, когда Израиль наносил удары по Газе.

ХАМАС и «Исламский джихад» бойкотировали выборы председателя ПА в 2005 году, как и предыдущие выборы, в соответствии с неприятием движением процесса «Осло» и созданных в результате этого процесса Палестинской автономии и Палестинской законодательной ассамблеи. Однако вскоре ХАМАС совершил неожиданный разворот, решив выдвинуть ряд своих кандидатов на парламентских выборах в январе 2006 года. В своей кампании группировка отказалась от консервативных исламистских идей, которые были ее визитной карточкой, а также от пропаганды вооруженного сопротивления Израилю и сделала упор на «реформы и перемены», что стало лозунгом ее предвыборного списка. Это был поворот величайшей важности. Выдвинув кандидатов на выборы в ассамблею, ХАМАС не только признал легитимность Палестинской администрации, но и, как следствие, легитимность переговорного процесса, в результате которого она появилась, а также принцип двух государств, к осуществлению которого этот процесс должен был привести. Более того, ХАМАС допускал возможность победы на выборах и, таким образом, разделял ответственность за управление ПА вместе с Аббасом. Основные обязанности ПА, по мнению ее израильских, американских и европейских спонсоров, заключались в предотвращении насилия против израильтян и сотрудничестве с Израилем в сфере безопасности. ХАМАС никогда не признавал вслух, что данное смещение акцентов действительно означает то, чем оно внешне казалось, или что новая линия идет вразрез со ставкой на вооруженное сопротивление, которое было смыслом существования этой организации и упоминалось в его названии: ХАМАС представляет собой арабскую аббревиатуру «Исламского движения сопротивления».

Вопреки всем ожиданиям, в том числе и своим собственным, ХАМАС выиграл выборы с большим отрывом. Он получил 74 места против 45 у ФАТХ в ассамблее, состоящей из 132 депутатов (хотя из-за особенностей избирательной системы он набрал лишь 44 % голосов против 41 % у ФАТХ). Экзитполлы, проведенные после голосования, показали, что результат объяснялся скорее огромным желанием перемен на оккупированных территориях, чем призывом к исламистскому правлению или усилению вооруженного сопротивления Израилю⁴¹². Голоса в пользу ХАМАС были отданы даже в некоторых преимущественно христианских районах. Это свидетельствует о том, что многие избиратели просто хотели свергнуть действующих членов ФАТХа, чья стратегия потерпела крах, а сами они погрязли в коррупции и перестали прислушиваться к голосу народа.

После того как ХАМАС получил контроль над Законодательным собранием, конфликт между ФАТХ и ХАМАС еще больше обострился. Ряд палестинских политических деятелей признавал, что раскол между двумя движениями потенциально губителен для дела Палестины, и эта точка зрения была полностью поддержана общественным мнением. В мае 2006 года пять лидеров основных группировок, включая ФАТХ, ХАМАС, НФОП и «Исламский джихад», находившиеся в израильских тюрьмах, опубликовали «Документ заключенных» (заслуживающий более широкой известности): он призывал положить конец расколу между группировками на основе новой программы, краеугольным камнем которой было решение о двух государствах. Документ стал важным событием⁴¹³, четким выражением пожеланий рядовых членов обеих группировок, чьи наиболее уважаемые представители (те, кто не был убит) содержались в израильских тюрьмах. В палестинском обществе заключенные пользуются большим уважением, а с начала оккупации Израиль бросил в тюрьмы более 400 000 палестинцев.

Под давлением снизу ХАМАС и ФАТХ неоднократно пытались сформировать коалиционное правительство, состоящее из членов обеих организаций. Эти попытки наталкивались на жесткое сопротивление Израиля и США, отвергавших участие ХАМАС в Палестинской администрации в любой форме. Они настаивали на открытом признании Израиля, а не на косвенной форме признания, воплощенной в «Документе заключенных», а также на ряде других условий. Таким образом, ХАМАС оказался втянут в ту же бесконечную пляску вокруг уступок, которую ООП была вынуждена вести на протяжении нескольких десятилетий. От ООП поочередно требовали внести изменения в свой устав, согласиться с резолюцией ООН № 242, отказаться от терроризма или признать существование Израиля – все ради того, чтобы ООП могла получить легитимность из рук тех, кто эти условия выдвигал. Независимо от того, предъявлялись ли эти требования к ООП в 1970-х годах или к ХАМАС в 2000-х, они не предлагали какого-либо эквивалентного обмена со стороны государства, изгнавшего большую часть палестинского народа, блокировавшего его возвращение в родные места, оккупировавшего его территорию с помощью силы и коллективного запугивания и препятствовавшего его самоопределению.

В то время как Израиль наложил вето на включение ХАМАСа в коалицию ПА, Соединенные Штаты подвергли ХАМАС бойкоту. Конгресс воспользовался властью денег, чтобы не допустить выделения американских средств ХАМАС или любому органу ПА, в который он входил. Такие источники финансирования палестинцев, как Фонд Форда, заставляли различные НПО плясать под дудку юридического крючкотворства, чтобы ни один проект, даже отдаленно связанный с ХАМАС, не получил поддержки. Авраам Фоксман, глава агрессивно произраильской Антидиффамационной лиги, был даже привлечен к проверке палестинских получателей благотворительной помощи Форда. Результат был предсказуем: Фонд Форда фактически перестал финансировать палестинские НПО, чем несказанно угодил Израилю.

Между тем, согласно Патриотическому акту США от 2001 года, «материальная поддержка терроризма» в случае с палестинцами определялась настолько широко, что практически любой контакт с организацией, связанной с группой, внесенной в «черный список», каковыми были ХАМАС и НФОП, мог сойти за тяжкое уголовное преступление, подлежащее суровому наказанию. Демонизация ООП, продолжавшаяся десятилетиями с 1960-х годов, теперь повторилась и в отношении ХАМАС. И все же, даже несмотря на атаки смертников, нападения на гражданское население в нарушение международного права и грубую антисемитскую риторику в своем уставе, негативная репутация ХАМАС выглядит бледной на фоне огромного числа жертв среди палестинского гражданского населения, вызванных Израилем и его изощренной системой правовой дискриминации и военного управления. Тем не менее ярлык террористов был налеплен только на ХАМАС, и американские законы давили своим весом исключительно на палестинскую сторону конфликта.

В свете этой неустанной кампании провал попыток создания компромиссного коалиционного правительства, несмотря на призывы народа к национальному примирению палестинцев, не должен выглядеть неожиданностью. Давление, оказываемое на ФАТХ западными и арабскими спонсорами с целью принуждения к отказу от партнерства с ХАМАС, оказалось слишком сильным для старожилов ФАТХ в Палестинской автономии, не желавших отказываться от власти и значительных материальных выгод, которыми они пользовались в позолоченной клетке Рамаллы. Противостоянию гораздо более сильному противнику и связанным с ним риску потери привилегий они предпочли раскол внутри палестинского государственного образования. Как ни странно, однако попытка обученных США и контролируемых ФАТХ сил безопасности в секторе Газа во главе с их командующим Мохаммедом Дахланом силой оттеснить ХАМАС закончилась провалом. В 2007 году ХАМАС осуществил контрпереворот, быстро одолев в ходе последовавших ожесточенных боев силы Дахлана. Огромная пропасть между двумя сторонами, берущая начало с репрессий ФАТХ против ХАМАС в середине 1990-х годов, теперь еще больше увеличилась из-за крови, обильно пролитой в секторе Газа обеими сторонами. ХАМАС создал в Газе свою собственную Палестинскую администрацию, в то время как юрисдикция ПА, расположенной в Рамалле, в ее прежнем виде сократилась и действовала на менее 20 % всей территории Западного берега, на которой израильские военные позволяли ей действовать. Абсурдным образом у палестинцев, живущих в оккупации, теперь имелся не один, а целых два беззубых органа власти.

После того как ХАМАС установил контроль над сектором Газа, Израиль ввел полномасштабную блокаду. Ввоз товаров в сектор был сокращен до минимума; регулярный экспорт был полностью прекращен; топливо больше не поставлялось; разрешения на выезд и въезд в Газу выдавались лишь в редких случаях. Сектор Газа фактически превратился в тюрьму под открытым небом, где к 2018 году по меньшей мере 53 % из примерно 2 миллионов палестинцев жили в нищете⁴¹⁴, а уровень безработицы составлял поразительные 52 %, причем среди молодежи и женщин он был гораздо выше⁴¹⁵. То, что началось с отказа международного сообщества признать победу ХАМАС на выборах, привело к катастрофическому разладу в палестинских отношениях и блокаде Газы. Подобная череда событий была равносильна новому объявлению войны палестинцам. Она также обеспечила необходимое международное прикрытие для грядущей открытой войны.

Израиль сумел воспользоваться глубоким расколом среди палестинцев и изоляцией Газы, чтобы провести три жестоких воздушных и наземных набега на сектор, которые начались в 2008 году и продолжались в 2012 и 2014 годах, в результате чего большая часть лагерей беженцев и городов были превращены в руины и страдали от периодических отключений электроэнергии и загрязнения воды⁴¹⁶. Некоторые районы, такие как Шуджайя и часть Рафаха, постигли невероятно сильные разрушения. Цифры потерь не передают всю историю, хотя они тоже показательны. В ходе трех крупных израильских атак погибли 3804 палестинца, из них почти 1000 несовершеннолетних. В общей сложности погибли 87 израильтян, большинство из них были военнослужащими, участвовавшими в наступательных операциях. Показательны соотношение потерь – 43:1, – а также тот факт, что большинство погибших израильтян были военнослужащими, а большинство палестинцев – мирными жителями⁴¹⁷.

Однако об этом трудно было догадаться по освещению событий в основных американских СМИ, уделявших намного большее внимания ракетным обстрелам израильских гражданских объектов со стороны ХАМАС и «Исламского джихада». Несомненно, применение этого оружия вынуждало израильское население на юге страны подолгу сидеть в бомбоубежищах. Однако благодаря превосходной системе раннего предупреждения, новейшим противоракетным системам, поставленным американцами, и сети убежищ ракеты крайне редко наносили смертельный урон. В 2014 году из 4000 ракет, выпущенных, по утверждению Израиля, из сектора Газа, погибли 5 израильских гражданских лиц (одним из которых был бедуин в пустыне Накаб (Негев)) и сельскохозяйственный рабочий из Таиланда, то есть в общей сложности 6 гражданских⁴¹⁸. Это не смягчает ответственности ХАМАС за нарушение правил ведения войны и применение неточного оружия для неизбирательных атак на гражданские районы. Однако количество жертв рассказывает совершенно другую историю по сравнению с той, которую предлагали СМИ, практически полностью сосредоточившиеся на ракетных обстрелах ХАМАС. В результате однобокого освещения событий удалось затушевать вопиющую диспропорцию этой войны: одна из самых могучих армий планеты пустила в ход всю свою мощь против осажденного района площадью в 140 квадратных миль, который входит в число самых густонаселенных анклавов мира и жители которого не имели возможности спастись от урагана огня и стали.

Этот факт подчеркивают конкретные подробности нападения 2014 года: за 51 день в июле и августе 2014 года израильские ВВС нанесли более 6000 авиаударов, а армия и флот выпустили около 50 000 артиллерийских и танковых снарядов. По некоторым оценкам, они в общей сложности использовали 21 килотонну (21 000 тонн, или 42 миллиона фунтов) взрывчатых веществ. В воздушном нападении участвовали самые разные боевые системы – от боевых беспилотников и американских вертолетов «Апач», стреляющих ракетами «Хеллфайр» американского производства, до американских истребителей-бомбардировщиков F-16 и F-15, несущих 2000-фунтовые бомбы. По словам командующего израильскими ВВС, с помощью этих современных самолетов по целям в Газе было нанесено несколько сотен ударов, причем в большинстве из них использовались наиболее мощные бомбы⁴¹⁹. При взрыве 2000-фунтовой бомбы образуется воронка шириной около 50 футов и глубиной 36 футов, а смертоносные осколки разлетаются в радиусе почти четверти мили. Одна или две такие бомбы могут сровнять с землей целый многоэтажный дом, много таких домов в городе Газа были к концу августа, когда закончилась израильская воздушная кампания, полностью разрушены⁴²⁰. Нет никаких открытых данных о том, сколько таких чудовищных бомб было сброшено на сектор Газа и не применялись ли еще более тяжелые боеприпасы.

Помимо воздушных бомбардировок, согласно отчету, опубликованному израильским командованием тыла в середине августа 2014 года, задолго до окончательного прекращения огня 26 августа по сектору Газа было выпущено 49 000 артиллерийских и танковых снарядов⁴²¹, в основном для 155-мм гаубиц M109A5 американского производства. 98-фунтовые снаряды для этой гаубицы имеют зону уверенного поражения около 54 ярдов и радиус разлета осколков 218 ярдов. Израиль располагает 600 такими артиллерийскими орудиями, а также 175 более дальнобойными американскими 175-мм САУ M107, стреляющими еще более тяжелыми снарядами весом более 145 фунтов. Даже одного случая применения Израилем этого смертоносного оружия на поле боя достаточно, чтобы показать огромную несоразмерность войны против Газы.

19–20 июля 2014 года бойцы элитных бригад «Голани», «Гивати» и десантники начали наступление по трем направлениям на городской район Газы Шуджайя. Бригада «Голани», в частности, неожиданно наткнулась на ожесточенное сопротивление, в результате которого погибли 13 израильских солдат и около 100 получили ранения. Согласно американским военным источникам, 11 израильских артиллерийских дивизионов, имевших на вооружении по меньшей мере 258 155-мм и 175-мм орудий, за сутки выпустили по этому району более 7000 снарядов, в том числе 4800 снарядов в течение непрерывного семичасового периода. Высокопоставленный офицер Пентагона, «имеющий доступ к ежедневным совещаниям», назвал уровень огневой мощи «массивным» и «смертоносным», отметив, что американская армия обычно использует такое «огромное» количество снарядов для огневой поддержки двух дивизий, насчитывающих 40 000 человек (что, возможно, в 10 раз выше численности израильских сил, атаковавших Шуджайю). Еще один бывший американский офицер, командир артиллерийской части, считает, что американские военные использовали бы такое количество орудий лишь для огневой поддержки армейского корпуса, состоящего из нескольких дивизий. Один американский генерал в отставке назвал израильский артиллерийский обстрел одного из районов Газы в сочетании с огнем танков и атаками с воздуха, продолжавшийся более суток, «абсолютно непропорциональным»⁴²².

Артиллерийские орудия, использовавшиеся в этом штурме, предназначены для ведения огня по большим площадям против укреплений, бронетехники и окопавшихся войск, защищенных бронежилетами и касками. Хотя они способны вести огонь высокоточными боеприпасами, будучи развернутыми против столь густонаселенного района, как Шуджайя, эти орудия по определению не могли вести огонь по точечным целям. Любой авиаудар, в ходе которого 2000-фунтовые бомбы сбрасывались на районы плотной застройки, каковыми являлись Шуджайя, Бейт-Ханун, Хан-Юнис и Рафах, неизбежно приводили к тяжелым потерям среди мирного населения и повальным разрушениям⁴²³. Иначе и быть не могло.

Это особенно актуально для такого перенаселенного места, как сектор Газа, где людям некуда бежать, даже если их заранее предупредить, что их дома вот-вот будут разрушены. Помимо ужасающих увечий, которые воздушные бомбардировки и артиллерийские обстрелы такого масштаба наносят человеческой плоти, они вызывают колоссальное разрушение имущества: во время нападения 2014 года более 16 000 зданий, включая целые кварталы, стали непригодными для проживания. В общей сложности были повреждены 277 школ ООН и государственных учебных заведений, 17 больниц и клиник, все 6 университетов Газы, а также более 40 000 других зданий. Около 450 000 жителей Газы, примерно четверть населения, были вынуждены покинуть свои дома, и у многих из них уже не было жилья, куда они могли бы вернуться после войны.

Эти события происходили не случайно, а нанесенный урон не являлся сопутствующим ущербом, о котором часто сетуют во время войны. Оружие было намеренно выбрано смертоносное, предназначенное для открытого пространства, а не для боев в густонаселенной городской зоне. Более того, масштаб бойни полностью соответствовал израильской военной доктрине. Убийство и гибель в 2014 году около 13 000 человек, большинство из которых составляли гражданские лица, и разрушение домов и имущества сотен тысяч горожан соответствовали определенной стратегии, которой израильские военные следовали по меньшей мере с 2006 года, когда использовали такую же тактику в Ливане. Пресловутая «доктрина Дахия» получила свое название по южному пригороду Бейрута Аль-Дахии, уничтоженному израильскими ВВС 2000-фунтовыми бомбами и другими боеприпасами. Эту стратегию в 2008 году объяснил генерал-майор Гади Айзенкот, возглавлявший в то время северное командование израильских вооруженных сил (а впоследствии – Генштаб Израиля): «То, что произошло в квартале Дахия… произойдет в каждой деревне, откуда откроют огонь по Израилю. <…> Мы используем против нее подавляющую силу и нанесем ей огромный ущерб и разрушения. С нашей точки зрения, это не гражданские деревни, а военные базы. <…> Это не рекомендация. Это план. И он утвержден»⁴²⁴.

Именно в этом ключе, по мнению израильских военных корреспондентов и аналитиков по вопросам безопасности, в 2014 году было спланировано третье нападение Израиля на Газу за последние шесть лет⁴²⁵. Однако в заявлениях американских политиков и в военных репортажах большинства ведущих американских СМИ доктрина Дахия практически не упоминалась, хотя на самом деле это не столько стратегический подход, сколько план коллективной карательной акции, чреватый военными преступлениями.

Молчание Вашингтона и СМИ объясняется несколькими причинами. Закон о контроле над экспортом оружия 1976 года гласит, что поставляемое американцами оружие должно использоваться «для законной самообороны»⁴²⁶. Учитывая это положение, аргументация, предложенная американскими официальными лицами начиная с президента, характеризует операции Израиля в Газе как самооборону, что, возможно, является результатом юридических консультаций, дабы избежать ответственности и потенциального судебного преследования за военные преступления вместе с теми израильскими официальными лицами, которые отдавали приказы, и военными, которые сбрасывали бомбы. СМИ также редко упоминают это важное юридическое положение, возможно из предвзятости или в целях прикрытия политиков, которые в противном случае оказались бы причастными к нарушению законов, либо чтобы избежать нападок, которые обычно следуют в ответ даже на самую мягкую критику Израиля.

Вопрос о соразмерности, который является центральным для определения того, достигают ли определенные военные действия уровня военных преступлений, остается открытым. Слова самого Айзенкота, действия войск под его командованием в 2006 году и последующие нападения на Газу, казалось бы, явно свидетельствуют о преднамеренной несоразмерности действий Израиля. Это подтверждается характером применения оружия на поле боя, используемого Израилем против густонаселенных городских районов, и вопиющим неравенством огневой мощи между двумя сторонами.

Не несут ли ХАМАС и «Исламский джихад», совершавшие нападения на гражданское население, не меньшую ответственность за потенциальные военные преступления? Если не принимать во внимание жизненно важное различие между насилием, применяемым оккупационной армией, и насилием со стороны группировок оккупированного народа, то все комбатанты обязаны подчиняться законам войны и другим положениям международного права. Хотя ракеты, выпущенные по югу Израиля, тоже были способны сеять смерть, лишь немногие из них имели современные системы наведения, и ни одна из них не являлась высокоточным боеприпасом. Поэтому их применение в целом было неизбирательным, и можно считать, что в значительной части случаев они использовались против гражданского населения.

Однако ни одна из этих ракет не имела боеголовок такого же размера и мощности, какими характеризовались более 49 000 танковых и артиллерийских снарядов, выпущенных Израилем в 2014 году. 122-мм ракеты для советских систем «Град» или «Катюша», обычно используемые ХАМАС и его союзниками, как правило, оснащались 44– или 66-фунтовой боевой частью (по сравнению с 96-фунтовыми 155-мм снарядами). На многие из них ради увеличения дальности стрельбы ставили боевые заряды еще меньшей мощности. Большинство самодельных ракет «Кассам» имели значительно меньшую боевую часть. В совокупности 4000 ракет типа «Кассам», «Катюша», «Град» и прочих видов, выпущенных из сектора Газа и достигших Израиля (многие из них были настолько неточными и плохо изготовленными, что не долетели до израильской территории), скорее всего, имели меньшую взрывную силу, чем дюжина 2000-фунтовых бомб.

Хотя град ракет, запущенных ХАМАС и его союзниками, несомненно, оказывал серьезное психологическое воздействие на мирных жителей в радиусе применения (неточность парадоксальным образом только усиливала этот эффект), сила этого оружия была не так уж страшна. Тем не менее гибель нескольких десятков гражданских лиц в Израиле с 2008 по 2014 год, скорее всего, подпадает под определение военных преступлений. Что же тогда говорить об убийстве только в 2014 году не менее 2000 гражданских лиц, не участвовавших в боевых действиях, в том числе около 1300 женщин, детей и стариков? После этих войн в Газе прошло несколько лет, и теперь ясно, что виновники, находящиеся под защитой своих американских покровителей, скорее всего, не понесут наказания за свои действия.

Однако жестокое несоответствие все же было замечено в некоторых кругах. В то время как ярая поддержка Израиля среди определенных групп населения в результате освещения основными СМИ бомбардировок 2014 года только укрепилась в таких группах, как христиане-евангелисты, пожилые люди, и в богатых, более консервативных слоях еврейской общины, публичная критика Израиля усилилась среди прогрессивной молодежи, представителей меньшинств и либеральных протестантских деноминаций, а также среди некоторых евреев, относящихся к реформистам, консерваторам и не примыкающих к каким-либо религиозным и политическим группам. К 2016 году цифры, указывающие на сдвиг в этом направлении (и параллельный рост поддержки Израиля в других группах), выглядели невероятными.

Опрос, проведенный Институтом Брукингса в декабре 2016 года, показал, что 60 % демократов и 46 % всех американцев поддерживают санкции против Израиля в связи со строительством незаконных еврейских поселений на Западном берегу реки Иордан. Большинство демократов (55 %) считали, что Израиль оказывает слишком большое влияние на политику и практические действия США и является стратегической обузой⁴²⁷. Опрос Исследовательского центра Пью, проведенный в том же году, показал, что доля людей, родившихся после 1980 года, и демократов, симпатизирующих палестинцам, растет по сравнению с теми, кто симпатизирует Израилю⁴²⁸. Опрос центра Пью, опубликованный в январе 2018 года, указывает, что эта тенденция нарастает: демократы разделились поровну на тех, кто поддерживал палестинцев, и тех, кто поддерживал Израиль; палестинцам симпатизировали вдвое больше либеральных демократов по сравнению с теми, кто симпатизировал израильтянам⁴²⁹. Опрос центра Пью, проведенный в апреле 2019 года, показал, что глубокий раскол по вопросу Израиля и Палестины еще более усугубился. На вопрос о том, отдают ли они предпочтение палестинскому народу перед израильским, или наоборот, или отдают предпочтение и тому и другому, 58 % демократов отдали предпочтение обоим народам или палестинцам, а 76 % республиканцев – обоим народам или израильтянам. В то же время 61 % республиканцев и всего 26 % демократов положительно оценивали действия израильского правительства⁴³⁰. Вместе взятые, эти показатели не имели прецедентов.

Таким образом, война в Газе, война 1982 года в Ливане и Первая интифада стали важнейшими поворотными моментами в восприятии палестинцев и Израиля американцами. Это восприятие характеризовалось не равномерной восходящей кривой, а скорее приливами и отливами, на которые влияли взрывы смертников во время Второй интифады и в особенности неутомимая пропагандистская деятельность Израиля. Однако неоспоримая волна критических настроений нарастала в каждом случае после того, как череда страшных картин и реальность, которую они отражали, прорывались сквозь плотную дымовую завесу, тщательно создаваемую с целью оправдания поведения Израиля и сокрытия этой реальности.

Несмотря на медленное, но неуклонное изменение американского общественного мнения в отношении Палестины и Израиля в последние годы, в сфере политики США, в новых законах и в политическом дискурсе в целом мало что поменялось. Одной из причин был контроль Республиканской партии над Белым домом в течение всех восьми лет, начиная с 2000 года, над сенатом с 2010 года, над палатой представителей с 2014 по 2018 год и над всеми ветвями власти с 2016 по 2018 год. Костяк партии, особенно евангелисты, – ее ядро во многих регионах составляли пожилые белые консерваторы-мужчины – горячо поддерживал любую, самую агрессивную политику Израиля. Большинство выборных должностных лиц республиканцев в точности выражали настрой своих основных избирателей, а также консервативных спонсоров партии, многие из которых, такие как Шелдон Адельсон и Пол Сингер (в совокупности пожертвовавшие республиканцам в течение избирательного цикла 2016 года более 100 миллионов долларов), энергично выступали за то, чтобы Израиль проводил еще более безжалостную политику. Кроме того, исламофобия, ксенофобия и агрессивный взгляд на роль Америки в мире, присущие большей части членов и руководства Республиканской партии, совпадали с этикой премьер-министра Израиля Биньямина Нетаньяху и его правого правительства. Это в полной мере проявилось в восторженном приеме, оказанном Нетаньяху, выступившем на двух различных совместных заседаниях конгресса, в котором доминировали республиканцы, в 2011 и 2015 годах. Только Уинстон Черчилль, выступавший перед конгрессом в 1941, 1943 и 1952 годах, удостоился чести произнести такую речь более одного раза.

Позиция Демократической партии в отношении Израиля и Палестины была более сложной и противоречивой. Изменения в низовых слоях партии произошли прежде всего среди молодежи, меньшинств и более либерально настроенных групп (представляющих будущее партии), но не нашли отражения во взглядах руководства или большинства выборных должностных лиц и крупных спонсоров (представляющих ее прошлое). Эта динамика была обусловлена как гендерными, расовыми и классовыми факторами, так и влиянием крупных спонсоров партии и мощных групп давления, таких как АИКОС.

Опросы показывают, что отношение к Палестине и Израилю часто тесно коррелирует с возрастом: пожилые люди, как правило, более консервативны и придерживаются общепринятых взглядов. В 2019 году лидерами Демократической партии стали 78-летняя Нэнси Пелоси, 68-летний Чарльз Шумер и партийная машина, в которой доминируют Клинтоны (обоим было уже за семьдесят). Все они богаты, особенно Пелоси (она входит в число самых богатых членов конгресса, ее состояние вместе с мужем, по некоторым данным, превышает 100 миллионов долларов). Благодаря непрерывному сбору средств, который является главной заботой американских политиков, и развороту демократов вправо в конце 1980-х годов партия стала более привлекательной и приемлемой для денежных воротил. В итоге мнение спонсоров стало для лидеров и выборных должностных лиц партии важнее мнения низовых членов или избирателей. А многие из крупнейших спонсоров Демократической партии, такие как медиамагнат Хаим Сабан и другие представители индустрии высоких технологий, развлечений и финансов, всегда сохраняли преданность Израилю, что бы он ни вытворял.

Таким образом, демократы разрывались между настроем своих пожилых лидеров и крупных спонсоров на поддержку любых действий израильского правительства и мнением рядовых членов партии, настойчиво требующих перемен. Это проявилось в нестандартной позиции в отношении Израиля и Палестины, занятой Берни Сандерсом во время кампании по выдвижению кандидата в президенты от демократов 2016 года, и в боях за формирование партийной платформы на съезде демократов в том же году. Раскол произошел и в борьбе за лидерство в партии, последовавший за выборами 2016 года, когда главный кандидат Кит Эллисон подвергся клевете и инсинуациям, в том числе из-за откровенной позиции по вопросу о Палестине. То, что усилия по изменению линии Демократической партии в отношении Палестины не возымели конкретного эффекта, видно хотя бы по двухпартийной поддержке ежегодной военной помощи Израилю в объеме более 4 миллиардов долларов и принятию целого ряда законов, ущемляющих интересы палестинцев. Однако небольшой сдвиг в конгрессе можно заметить на примере законопроекта HR 2407, поддержанного тридцатью членами палаты представителей в ноябре 2017 года и повторно внесенного в апреле 2019 года. Этот законопроект увязывал помощь США с отказом от жестокого обращения со стороны израильских сил безопасности и от тюремного заключения палестинских детей – число детей, задержанных оккупантами с 2000 года, достигло 10 000 человек⁴³¹.

Хотя эти политические реалии многое объясняют, особенно когда речь идет о законодательстве и политической риторике, они проливают мало света на формирование политики. При разработке внешней политики исполнительная власть в США традиционно обладает большой свободой действий. Она не испытывает такое же давление, как конгресс, члены которого зависят от выборного цикла и сбора средств на переизбрание. Американские президенты неоднократно действовали, не стесняя себя ограничениями и не обращая внимания на возражения Израиля и его сторонников, если считали, что на карту поставлены жизненно важные, ключевые интересы США. Ложный нарратив утверждает, что влияние Израиля и его сторонников на ближневосточную политику США всегда имеет первостепенное значение, но это верно только для тех случаев, когда американским политикам не приходится учитывать жизненно важные, стратегические интересы своей страны или когда не приобретают особый вес внутриполитические соображения, например в год президентских выборов.

Можно привести великое множество примеров, когда Соединенные Штаты преодолевали сильное сопротивление Израиля в угоду интересам Вашингтона. Так, во время Суэцкой войны 1956 года США осудили агрессию против Египта как противоречащую своим интересам периода холодной войны. В конце войны на истощение в зоне Суэцкого канала в 1968–1970 годах, чтобы предотвратить американо-советскую конфронтацию, Соединенные Штаты навязали стратегически невыгодное для Израиля прекращение огня. А в 1973–1975 годах Киссинджер, вопреки яростному сопротивлению Израиля, протолкнул три соглашения об отводе израильских войск. Правда и то, что в большинстве случаев, несмотря на недальновидные возражения израильских лидеров, такие действия в конце концов шли на пользу долгосрочным интересам Израиля. Примерами могут служить выгодная продажа современных вооружений Саудовской Аравии, несмотря на яростное сопротивление Израиля и его лобби в Вашингтоне, и иранская ядерная сделка, заключенная президентом Бараком Обамой вопреки враждебному давлению Нетаньяху и его сторонников в конгрессе. Факт остается фактом: когда в Вашингтоне видят, что на карту поставлены жизненно важные интересы США, американские президенты без колебаний действуют в русле этих интересов, уделяя проблемам Израиля лишь ограниченное внимание.

Однако когда речь заходит о Палестине и установлении мира между палестинцами и израильтянами, что неизбежно требует уступок со стороны последних, это, похоже, не затрагивает главные стратегические или экономические интересы США и жесткому сопротивлению со стороны Израиля и его сторонников, которое неизбежно сильнее по этому вопросу, чем по любому другому, не находится ответа⁴³². Президенты США от Трумэна до Дональда Трампа не желали совать пальцы в этот бурлящий котел и по большому счету позволяли Израилю диктовать темп событий и даже определять позицию США по вопросам, связанным с Палестиной и палестинцами.

Некоторые могут заявить, что подобное попустительство Америки в отношении поведения Израиля, иногда маскируемое декларативным несогласием с какими-нибудь одиночными акциями, редко меняющими общее положение, угрожает интересам США на Ближнем Востоке ввиду широкой поддержки палестинцев населением арабского мира⁴³³. Однако на Ближнем Востоке уже много лет существует самая большая концентрация авторитарных режимов в мире. Кроме того, Соединенные Штаты никогда последовательно не поддерживали установление демократии на Ближнем Востоке, предпочитая иметь дело с диктатурами и абсолютными монархиями, контролирующими большинство стран региона. Эти недемократические режимы были исторически подчинены Соединенным Штатам и являлись ценными клиентами их оборонной, аэрокосмической и нефтяной промышленности, банков и торговцев недвижимостью. Арабские правители, как правило, действуют вопреки общественному мнению своих стран, поддерживающему палестинцев, тем самым ограждая Вашингтон от выпадов в ответ на его поддержку израильской оккупации и колонизации Палестины.

Ключевой страной в этом отношении была Саудовская Аравия, которая с 1948 года публично выступала в поддержку палестинского дела, часто оказывая ООП финансовую поддержку, но при этом практически ничего не делала для того, чтобы побудить Соединенные Штаты изменить политику благоприятствования в отношении Израиля. Пассивность саудовской монархии восходит по крайней мере к августу 1948 года, когда государственный секретарь Джордж Маршалл поблагодарил короля Абдул-Азиза ибн Сауда за «примирительный подход» королевства к Палестине. Это случилось в разгар войны 1948 года, когда израильские войска захватили значительную часть страны и изгнали большую часть палестинского населения⁴³⁴. Саудовская Аравия стала гораздо более влиятельной в регионе после поражения Египта в 1967 году и притока нефтяных денег в казну королевства после 1973 года, но в остальном ее попустительское отношение к Израилю за прошедшие десятилетия мало изменилось.

Такая же динамика наблюдалась во время правления Джорджа Буша-младшего, когда от разработки ближневосточной политики в значительной степени отстранили и оставшихся арабистов, и «проводников мира». Вместо этого Буш, Чейни и Рамсфелд опирались на кадры ярых произраильских неоконсерваторов, таких как Пол Вулфовиц, Ричард Перл, Дуглас Фейт и Льюис «Скутер» Либби, многие из которых были выходцами из администрации Рейгана. Они систематически отстраняли людей, хорошо знающих регион, от участия в принятии ключевых решений, будь то в отношении Палестины, катастрофической войны с Ираком или «войны с террором», которая почти полностью велась на Ближнем Востоке и в других частях мусульманского мира. В Вашингтоне правительству Шарона удалось ловко продать свою кампанию против насилия Второй палестинской интифады как составную часть войны с террором, а себя выдать за жизненно важного союзника, тем самым не забывая о себе, предоставив львиную долю сомнительного интеллектуального обоснования нового идеологического крестового похода. В свою очередь, в 2004 году Буш в контексте окончательного мирного урегулирования согласился на включение кварталов поселенцев, «уже существующих крупных израильских населенных пунктов», в границы Израиля⁴³⁵. Буш также одобрил неожиданное решение Шарона в одностороннем порядке вывести израильские войска и поселенцев из сектора Газа в 2005 году. Израиль сделал это без согласования с палестинцами, сохранив контроль над въездом и выездом из сектора, оставленного в состоянии осады и вскоре перешедшего под контроль ХАМАС. Эти действия создали предпосылки для очередной войны в Газе.

Барак Обама, президент, занимавший Белый дом во время всех трех израильских нападений на Газу, продолжил дело своих предшественников. Его избрание у многих породило наивные надежды на то, что президент США со вторым именем Хусейн, который фотографировался с Эдвардом Саидом, был моим соседом и коллегой по Чикагскому университету и объявил о «новой политике» США в мусульманском мире, конечно же, будет относиться к Палестине по-другому. Эти надежды проистекали из предположения, что президенты обладают неограниченной свободой действий. Но несмотря на значительную свободу действий, которой пользуется исполнительная власть, по-прежнему сильна и цепкая власть штатной бюрократии, замкнутой тусовки экспертов, на которых не оказывает влияния перемена лиц в правительстве, конгрессе и в других структурных и политических подразделениях.

Кроме того, сохраняет силу традиционное мышление в отношении Израиля и Палестины, укоренившееся в руководстве обеих политических партий и в основных средствах массовой информации. Огромно также влияние израильского лобби и того факта, что в американской политике нет эффективной оппозиции. Арабское лобби всегда представляло собой лишь сборище дорогостоящих пиар-контор, юридических фирм, консультантов и агитаторов, получающих приличную мзду за защиту интересов коррумпированной, вороватой элиты, управляющей большинством арабских стран. Большинство этих правителей-диктаторов подчиняются США и являются ценными клиентами американских оборонных, аэрокосмических и нефтяных компаний, банков и спекулянтов недвижимостью, которые имеют огромное влияние в Вашингтоне. Эти силы лоббируют интересы арабских клептократов, но не интересы «арабов», если под ними понимать народы этих стран.

Еще одним обнадеживающим признаком стало быстрое назначение Обамой в январе 2009 года Джорджа Митчелла специальным посланником по вопросам мира на Ближнем Востоке с поручением начать прямые израильско-палестинские переговоры об окончательном урегулировании. Митчелл был переговорщиком в духе Сайруса Вэнса и Джеймса Бейкера. Этот независимо мыслящий, опытный вашингтонский деятель политик находился на позднем этапе своей карьеры и не был связан с Израилем или его лобби. Он был губернатором штата Мэн и лидером большинства в сенате. В качестве специального посланника президента Билла Клинтона в 1998 году Джордж Митчелл, вернув к столу переговоров ИРА и подключив ее к урегулированию, успешно провел переговоры по заключению Белфастского соглашения в Северной Ирландии. В отличие от проводников мирного процесса эпохи Клинтона, Митчелл не считал, что политика США должна ограничиваться позицией Израиля, и не уклонялся от сложных аспектов переговоров, таких как замораживание еврейских поселений, будущее Иерусалима и возвращение палестинских беженцев. Опираясь на свой успех в работе с ИРА в Ирландии, он предложил привлечь ХАМАС к переговорному процессу, что, по его мнению, имело решающее значение для всеобъемлющего решения, но в итоге не добился успеха – во многом из-за противодействия Израиля. Однако Митчелл страдал от одного неудобства: ему вставляла палки в колеса администрация Обамы. Ключевую роль в саботаже миссии Митчелла играл не кто иной, как неподражаемый Деннис Росс.

В годы правления Джорджа Буша-младшего Росс не работал в правительстве, однако в 2008 году он проводил кампанию во Флориде и других местах в интересах Обамы, прикрывая его от обвинений республиканцев в недостаточной поддержке Израиля. Поэтому новоизбранный президент был ему многим обязан. В качестве уступки тем, кто был недоволен назначением Митчелла (помимо его готовности иметь дело с ХАМАС, Митчелл был отчасти ливанского происхождения и являлся первым высокопоставленным американским чиновником на Ближнем Востоке, имевшим такие корни, со времен Филипа Хабиба), Росс был назначен специальным советником госсекретаря Хиллари Клинтон. Предполагалось, что он будет заниматься вопросами Персидского залива, но он быстро подключился к палестино-израильским переговорам, потому что израильтяне предпочитали иметь дело именно с ним. Когда вмешательство Росса в работу Митчелла стало невыносимым, поскольку он неоднократно действовал за спиной специального посланника, налаживая тайные каналы связи с израильтянами, ему пришлось покинуть свой пост в госдепе, но он извернулся и занял новую должность в Совете национальной безопасности, где стал еще ближе к президенту. Росс продолжал вмешиваться в работу Митчелла, заключая побочные сделки с правительством Нетаньяху, в то время как ПА отказывалась от любых контактов с ним из-за его открытых пристрастий в пользу Израиля.

Борьба оказалась неравной. Митчеллу противостояло израильское лобби, конгресс и Нетаньяху, а Росс, опираясь на поддержку своих покровителей, действовал исподтишка за спиной бывшего сенатора. Вместо того чтобы иметь дело с одним представителем правительства США, решительно настроенным добиваться уступок от обеих сторон, Израиль получил возможность играть против Митчелла при поддержке лояльного и всегда покладистого Росса. В этом положении Израилю было достаточно гнуть свою линию, чтобы не допускать никакого прогресса. В конце концов Митчелла свергли его бывшие коллеги по конгрессу, постановив, что вовлечение ХАМАС в переговорный процесс неприемлемо и нарушает законы США⁴³⁶. Израиль победил. Статус-кво был сохранен, палестинцы остались разделенными, а Израиль не был принужден к вступлению в диалог с ХАМАС или ведению серьезных переговоров, причем для этого даже не пришлось прилагать особые усилия. Росс и конгресс сделали за Израиль всю его работу.

Хотя Обама заявил, что палестинский вопрос является приоритетным для администрации, его заинтересованность в решении проблемы более наглядно отражала реакция президента на войны в Газе. Первая из войн, произошедших при нем, началась вскоре после его избрания, но еще до инаугурации. Ни тогда, ни впоследствии президент не пытался подвергнуть сомнению ложный нарратив, согласно которому жестокие удары по сектору Газа были оправданным ответом на ракетные обстрелы террористами израильского гражданского населения. Администрация Обамы ни разу не прервала поставки американского оружия, которое было использовано для убийства около 3000 палестинских гражданских лиц и нанесения увечий гораздо большему числу жителей. Более того, когда Израиль счел это необходимым, поставки были ускорены. Обама ни разу не предъявил Израилю претензий по поводу блокады сектора Газа.

Лидеры правых в Израиле и их американские сторонники люто возненавидели Обаму за первоначальные намеки на изменение пристрастного отношения Вашингтона к Израилю (и он отвечал им взаимностью), но в итоге президент не сделал ничего, чтобы изменить положение Палестины. Несмотря на бесплодные попытки урегулировать конфликт, предпринятые госсекретарем Обамы Джоном Керри, единственным наследием, оставленным его администрацией, стала резолюция Совета Безопасности № 2334, принятая четырнадцатью голосами против одного при воздержавшихся США, в которой поселенческая деятельность Израиля на Западном берегу и в Восточном Иерусалиме была названа «вопиющим нарушением» международного права, не имеющим «никакой юридической силы». Принятая в декабре 2016 года, когда Обама уже был «хромой уткой», резолюция не предусматривала никаких санкций и принудительных мер в отношении Израиля. Как и другие американские декларативные заявления, резолюция была беззубой и не оказала абсолютно никакого влияния на реальную ситуацию. Обаме особенно не повезло в том, что всего через несколько месяцев после его инаугурации Нетаньяху, отношения с которым перешли от холодных к кошмарным, занял государственную должность во второй раз и продолжил развивать тесные связи с республиканской оппозицией президенту. По этим и многим другим причинам Обама покинул Белый дом в 2017 году, не изменив колониального статус-кво Палестины, ее военной оккупации и разрастания еврейских поселений. Условия жизни палестинцев стали еще хуже, чем на момент его вступления в должность восемь лет назад.

Вывод очевиден. Если бы Обама действительно считал вопрос о мире между палестинцами и израильтянами приоритетным, таким же важным, например, как ядерное соглашение с Ираном, он мог бы добиваться его решения вопреки противодействию конгресса, АИКОС и израильского правительства, и, возможно, ему бы удалось чего-то достигнуть. В вопросе о войне и мире с Ираном, имеющем огромное значение, Обама смог выстоять в борьбе с произраильским лобби и его израильскими хозяевами. Однако, по всей видимости, президент считал, что выход из тупика в Палестине не относится к жизненно важным, стратегическим интересам Америки, ради которых стоит задействовать личный престиж, власть и политический капитал. Таким образом, инициатива Митчелла тихо умерла в 2011-м, а усилия Керри – в 2016 году. Вместе с ними умерла перспектива ведения переговоров между Израилем и палестинцами на совершенно новой основе.

Миновала столетняя годовщина войны за Палестину, но американская метрополия, гарант безнаказанности Израиля, все так же привержена сионистскому колониальному проекту, как и лорд Бальфур сто лет назад. Начало второго столетия войны знаменует новый, еще более разрушительный подход к вопросу о Палестине, при котором Соединенные Штаты тесно сотрудничают с Израилем и своими новоявленными друзьями в абсолютных монархиях Персидского залива.

В 1917 году Артур Джеймс Бальфур заявил, что в Палестине британское правительство «не собиралось учитывать пожелания нынешних жителей страны». Великие державы привержены сионизму, продолжал он, «а сионизм, правильный или неправильный, хороший или плохой, коренится в вековых традициях, в нынешних потребностях и надеждах на будущее, имеющих гораздо более глубокое значение, чем желания и предрассудки 700 000 арабов, которые сейчас населяют эту древнюю землю»⁴³⁷. Сто лет спустя президент Дональд Трамп признал Иерусалим столицей Израиля, заявив: «Мы закрыли вопрос об Иерусалиме, поэтому нам больше нет нужды об этом говорить». Трамп сказал Биньямину Нетаньяху: «Вы выиграли одно очко, и вы уступите несколько очков позже на переговорах, если они вообще состоятся. Я не уверен, что они когда-нибудь состоятся»⁴³⁸. Таким образом, от центра истории, самосознания, культуры и религиозного поклонения палестинцев избавились безо всякой видимости учета их пожеланий.

На протяжении всего прошлого столетия великие державы неоднократно пытались действовать наперекор палестинцам, игнорируя их, говоря за них или поверх их голов либо просто делая вид, что их не существует. Однако, сопротивляясь подавляющей силе, палестинцы продемонстрировали способность упорно противостоять попыткам ликвидировать их политически и рассеять на все четыре стороны. Спустя более чем 120 лет после первого сионистского конгресса в Базеле и более 70 лет после создания Израиля палестинский народ, не участвовавший ни в одном из этих событий, казалось бы, не должен больше существовать как нация. Еврейское государство, подавив сопротивление коренного населения и вытеснив его, должно было занять его место. Однако, несмотря на всю свою мощь, ядерное оружие и альянс с Соединенными Штатами, сегодня еврейское государство встречает не меньшее сопротивление. Борьба палестинцев, их упорство и вызов амбициям Израиля – одно из самых поразительных явлений текущей эпохи.

На протяжении десятилетий Соединенные Штаты колебались между пустословием о признании права палестинцев на существование и попытками стереть их с карты Ближнего Востока. Положение о создании арабского государства в резолюции о разделе Палестины от 1947 года (впрочем, так и не реализованное), упоминание Джимми Картером палестинской «родины» и номинальная поддержка палестинского государства со стороны администраций Клинтона и Обамы были образцами пустословия. Существует также немало других примеров американских попыток исключения и забвения палестинцев: поддержка Линдоном Джонсоном резолюции СБ ООН № 242; 1960–1970-е годы, когда Киссинджер в обход ООП вел против нее тайную войну чужими руками; соглашения 1978 года в Кэмп-Дэвиде; «добро» администрации Рейгана на войну в Ливане в 1982 году; отсутствие у президентов США от Джонсона до Обамы желания остановить захват и заселение Израилем палестинских земель.

Несмотря на свои колебания, Соединенные Штаты, великая имперская держава своей эпохи, какой до них была Великобритания, оказывали полную поддержку сионистскому движению и государству Израиль. Но они пытаются сделать невозможное – навязать Палестине колониальную зависимость в постколониальную эпоху. Экбал Ахмад подытожил: «Август 1947 года ознаменовал начало деколонизации, когда закончилось британское правление в Индии. Именно в те дни надежд и свершений произошла колонизация Палестины. Таким образом, на рассвете деколонизации мы вернулись к самой ранней, самой интенсивной форме колониальной угрозы… поселенческому колониальному произволу»⁴³⁹. В иных обстоятельствах или в иную эпоху замена коренного населения могла бы сойти с рук, особенно в свете давней и глубокой религиозной связи евреев со здешней землей, если бы на дворе был XVIII или XIX век и палестинцы были бы так же малочисленны, как сионистские поселенцы, либо поголовно истреблены, как коренные народы Австралазии и Северной Америки. Однако длительное сопротивление палестинцев изъятию их земель свидетельствует о том, что сионистское движение, по словам покойного историка Тони Джадта, «опоздало», поскольку оно «осуществляет характерный для конца XIX века сепаратистский проект в мире, который ушел далеко вперед»⁴⁴⁰.

Создав Израиль, сионизм на самом деле преуспел в формировании мощного национального движения и процветающего нового народа Палестины. Он не смог полностью вытеснить коренное население страны, чего требовал окончательный триумф сионизма. Колониальные столкновения поселенцев с коренными народами заканчивались только одним из трех способов: уничтожением или полным порабощением коренного населения, как в Северной Америке; поражением и изгнанием колонизаторов, как в Алжире, что случается крайне редко; или отказом от колониального господства в контексте компромисса и примирения, как в Южной Африке, Зимбабве и Ирландии.

Сохраняется вероятность, что Израиль попытается повторить изгнание 1948 и 1967 годов и избавиться от части или всех палестинцев, которые упорно не желают покидать свою родину. Насильственное перемещение населения по религиозным и этническим признакам произошло после вторжения Соединенных Штатов в соседнем Ираке, а также в Сирии после ее сползания в войну и хаос. По данным Верховного комиссара ООН по делам беженцев, в 2017 году в мире насчитывалось рекордное число перемещенных лиц и беженцев – 68 миллионов человек. На этом ужасающем региональном и глобальном фоне, вызывающем лишь вялую озабоченность на международном уровне, может показаться, что Израиль мало что может удержать от подобных действий. Однако ожесточенная борьба, которую палестинцы будут вести против своего вытеснения, пристальное внимание международного сообщества к конфликту и растущая популярность палестинского нарратива говорят об обратном.

Учитывая ясность того, что подразумевается под этнической чисткой в колониальном контексте (а не в условиях сбивающей с толку гражданской войны с широким иностранным вмешательством, как в Сирии и Ираке), новая волна выселений, вероятно, не пройдет для Израиля так же гладко, как в прошлом. Даже если это будет сделано под прикрытием крупной региональной войны, такой шаг может нанести фатальный ущерб поддержке Израиля со стороны Запада, на которую он опирается. Тем не менее нарастают опасения, что за последние несколько лет изгнание стало более вероятным, чем когда-либо с 1948 года: религиозные националисты и поселенцы доминируют в сменяющих друг друга израильских правительствах, существуют отчетливые планы аннексии Западного берега, а ведущие израильские парламентарии призывают к изгнанию части или всего палестинского населения. Карательная политика Израиля в настоящее время направлена на то, чтобы заставить как можно больше палестинцев покинуть страну, а также выселить некоторых жителей Западного берега и Негева внутри Израиля из их домов и деревень путем сноса жилищ, фиктивной продажи недвижимости, изменения категории земельных угодий и множества других уловок. От этой испытанной тактики демографических махинаций до повторения полномасштабных этнических чисток 1948 и 1967 годов всего один шаг. Однако пока что положение Израиля не позволяет ему пойти на крайние меры.

Если уничтожение коренного населения в Палестине не является вероятным результатом, то как ликвидировать господство колонизаторов, чтобы сделать возможным подлинное урегулирование? Преимущество, которым пользуется Израиль, продолжая свой проект, заключается в том, что колониальный характер столкновения в Палестине не виден большинству американцев и многим европейцам. Израиль представляется им нормальным, естественным национальным государством, как и любое другое государство, столкнувшимся с иррациональной враждебностью непримиримых и зачастую антисемитски настроенных мусульман (именно так многие воспринимают палестинцев, даже тех, кто являются христианами). Распространение этого имиджа – одно из величайших достижений сионизма, жизненно необходимое для его выживания. По словам Эдварда Саида, сионизм победил отчасти потому, что он «выиграл политическую битву за Палестину в мире, где важны идеи, представления, риторика и имидж»⁴⁴¹. Это в значительной степени относится и к сегодняшнему дню. Развенчание этого заблуждения и выявление истинной природы конфликта – необходимый шаг для того, чтобы палестинцы и израильтяне смогли перейти к постколониальному будущему, в котором один народ не будет использовать внешнюю поддержку для угнетения и вытеснения другого.

Последние опросы показали, что в некоторых сегментах американского общественного мнения наметились сдвиги. Хотя они обнадеживают сторонников свободы палестинцев, они не отражают позицию большинства американцев. Эти изменения также не обязательно свидетельствуют о здравом понимании колониальной динамики конфликта. Более того, общественное мнение может снова измениться. Недавние события в Палестине немного склонили симпатии в пользу палестинцев, однако новые события могут заставить их качнуться в противоположную сторону, как это произошло во время Второй интифады. Для достижения именно такого поворота предпринимались обильно финансируемые усилия, в частности направленные на очернение критиков Израиля как «антисемитов»⁴⁴², в то время как ответные усилия по укреплению позитивной тенденции в сравнении с ними выглядят бледно.

Опыт нескольких последних десятилетий показывает, что эффективными для укрепления понимания реального состояния дел в Палестине оказались три подхода. Первый основан на продуктивном сравнении случая Палестины с другими событиями из истории поселенческой колонизации, будь то судьба американских индейцев, южноафриканцев или ирландцев. Второй, связанный с первым, предполагает сосредоточение внимания на резком дисбалансе сил между Израилем и палестинцами, характерном для всех колониальных столкновений. Третий, и, возможно, самый важный, предлагает выдвинуть на первый план проблему неравенства.

С учетом библейского ракурса сионизма, рассматривающего новоприбывших как коренных жителей и исторических владельцев земли, которую они колонизировали, продемонстрировать колониальную природу конфликта невероятно трудно. В этом свете коренное население Палестины выглядит чужеродным в возрожденном после трагедии Холокоста еврейском национальном государстве, уходящем корнями к царству Давида и Соломона. Для этого благородного сценария палестинцы – как бельмо на глазу. Оспаривать этот колоссальный миф особенно трудно в Соединенных Штатах, пропитанных духом евангелического протестантизма, что делает их особенно восприимчивыми к экспрессивным библейским посылам. К тому же США гордятся собственным колониальным прошлым. Слово «колониальный» имеет в Соединенных Штатах звучание, сильно отличающееся от ассоциаций, которое оно вызывает в метрополиях бывших европейских империй и странах, когда-то в них входивших.

Точно так же термины «поселенец» и «первопроходец» имеют в американской истории положительную коннотацию, они рождены героическими историями о завоевании Запада в борьбе с коренным населением, распространяемыми кинофильмами, книгами и телевидением. Между сопротивлением американских индейцев лишению их владений и сопротивлением палестинцев существуют поразительные параллели. Обе группы изображаются отсталыми дикарями, жестокими, кровожадными, недалекими противниками прогресса и современности. Хотя многие американцы начали оспаривать эту часть своего национального нарратива, израильское общество и его сторонники все еще прославляют историю создания Израиля. Более того, они не могут обойтись без такого прославления. Сравнение Палестины с судьбой американских индейцев или афроамериканцев неудачно еще и потому, что Соединенные Штаты до сих пор не признали в полной мере темные главы своего прошлого и не устранили их токсичные последствия для настоящего. Предстоит пройти долгий путь, прежде чем сознание американцев изменится в отношении истории своей страны, не говоря уже об истории Палестины и Израиля, которому Соединенные Штаты всячески помогали.

Второй подход к изменению существующих представлений о конфликте заключается в показе огромного неравенства сил между палестинцами и их противниками и того, что сионистское движение почти всегда действовало первым, стремясь установить контроль над арабскими землями. Демонстрация реального положения дел могла бы свести на нет дискурсивное преимущество, достигнутое сионизмом, по чьей версии Израиль – это Давид, противостоящий арабо-мусульманскому Голиафу. Более поздние вымыслы представляют конфликт как равную борьбу двух народов или даже двух государств, которая подчас формулируется в категориях «правых против неправых». Но даже в этом случае общепринятой версией пропаганды является утверждение, что Израиль всегда желал мира, но палестинцы отвечали отказом («заключать мир не с кем» – эта фраза представляет израильтян жертвами, вынужденными защищаться от ничем не оправданных актов терроризма и ракетных обстрелов). В действительности же на стороне сионистского движения, а затем и государства Израиль всегда стояли мощные силы, будь то британская армия до 1939 года, США и СССР с их поддержкой в 1947–1948 годах, Франция и Великобритания в 1950–1960-х годах или его покровители с 1970-х годов до сегодняшнего дня, когда помимо неограниченной поддержки со стороны США боевая мощь Израиля превзошла потенциал не только палестинцев, но и всех арабских сил, вместе взятых.

Однако наиболее перспективной для улучшения понимания реального положения Палестины является проблема неравенства. Она очень важна еще и потому, что неравенство было необходимо для создания еврейского государства на земле, преимущественно принадлежавшей арабам, но жизненно важной для сохранения сионистского господства. Неравенство имеет такую важность не только потому, что оно сурово осуждается эгалитарными, демократическими странами, на поддержку которых в первую очередь опирался сионистский проект, но и потому, что равноправие является ключом к справедливому и долгосрочному решению всей проблемы.

В Израиле некоторые важные права закреплены исключительно за еврейскими гражданами, а 20 % граждан палестинского происхождения их лишены. Разумеется, 5 миллионов палестинцев, живущих в условиях израильского военного режима на оккупированных территориях, вообще не имеют никаких прав, в то время как полмиллиона с лишним израильских колонистов пользуются там всеми правами. Эта систематическая этническая дискриминация всегда была центральным аспектом сионизма, который с самого начала ставил своей целью создание еврейского общества и государства с исключительными национальными правами на территории, где большинство составляли арабы. Даже когда Декларация независимости Израиля 1948 года провозгласила «полное общественное и политическое равноправие всех своих граждан без различия религии, расы или пола»⁴⁴³, в последующие годы были приняты десятки важнейших законов, основанных на неравенстве прав. Они серьезно ограничили или полностью запретили доступ арабов к земле и проживанию в еврейских общинах, официально закрепили захват частной и коллективной (вакф) собственности неевреев, воспретили возвращение в свои дома большинства коренных палестинцев, ставших беженцами, предоставив при этом право на гражданство еврейским иммигрантам, и ограничили доступ ко многим другим благам.

Сегодня эта основная проблема стоит еще более остро, поскольку общая численность арабского населения в Палестине и Израиле на территории от реки Иордан до моря равна или, возможно, немного превышает численность еврейского населения. Мнение о том, что неравенство является центральным нравственным вопросом сионизма и что легитимность всего предприятия зиждется на неравенстве, разделяют в том числе некоторые выдающиеся израильтяне. Пытаясь представить себе, какую картину увидят ученые будущего, изучающие события столетней давности, историк Зеэв Штернхель спрашивает: «С какого момента израильтяне поймут, что жестокость по отношению к неевреям на оккупированных территориях, решительное намерение растоптать надежды палестинцев на независимость или отказ от предоставления убежища африканским беженцам начали подрывать моральную оправданность их существования как нации?»⁴⁴⁴

На протяжении десятилетий сионисты утверждали, часто ссылаясь на декларацию независимости, что Израиль способен быть и фактически является одновременно «еврейским и демократическим» государством. По мере того, как противоречия, заложенные в этой формулировке, все больше бросались в глаза, некоторые израильские лидеры стали признавать (более того, даже с гордостью заявлять об этом), что при необходимости выбора они отдали бы предпочтение еврейскому аспекту. В июле 2018 года кнессет закрепил этот выбор в конституционном законодательстве, приняв Основной закон еврейского национального государства, который институционализировал юридическое неравенство между гражданами Израиля, присвоив право на национальное самоопределение исключительно еврейскому народу, понизив статус арабского языка и объявив еврейские поселения «национальной ценностью», имеющей приоритет перед другими нуждами⁴⁴⁵. Бывший министр юстиции Айелет Шакед, одна из самых ярых сторонниц еврейской гегемонии и соавтор закона, за несколько месяцев до того, как закон был вынесен на голосование, прямо заявила: «Есть сферы, в которых необходимо сохранить характер Израиля как еврейского государства, и это иногда происходит в ущерб равенству»⁴⁴⁶. Она добавила: «Израиль… не является государством всех его народов. То есть существуют равные гражданские, но не равные национальные права».

То, к чему ведет эта идеология, емко выразил депутат кнессета от партии Ликуд Мики Зоар. Палестинцы, по его словам, «не имеют права на самоопределение, поскольку не являются хозяевами земли. Моя честность требует, чтобы они считались полноправными жителями, ведь они родились здесь, живут здесь, и я никогда не скажу им, чтобы они отсюда уезжали. Мне очень жаль, но они страдают от одного большого изъяна: они не родились евреями»⁴⁴⁷. Связь между исключительным правом на землю и принадлежностью к народу является характерной для Центральной Европы и национализма, опирающегося на принцип «крови и почвы», на основе которого и возник сионизм. Комментируя ранний проект закона о еврейском национальном государстве, Штернхелл, специализировавшийся на европейском фашизме, отметил, что конституционные идеи, лежащие в основе законодательства, созвучны идеям Шарля Морраса, французского антисемита и фашиста 1930-х годов, а также современных польских и венгерских националистов и «наиболее жестких европейских шовинистов». Однако, добавил он, они полностью противоречат либеральным идеям французской и американской революций⁴⁴⁸.

Воплощая свою нелиберальную и дискриминационную сущность, современный сионизм все больше входит в противоречие с демократическими идеалами, особенно с идеалом равенства, на которых основаны западные демократии. Для США, Канады, Великобритании, Франции и Германии, которые дорожат этими ценностями, даже когда они соблюдаются только на словах, и которым в настоящее время угрожают мощные антилиберальные популистские и авторитарные правые тенденции, это должно быть серьезным вопросом, особенно если вспомнить, что Израиль по-прежнему зависит от поддержки этих западных стран.

Наконец, искоренение системного неравенства, присущего сионизму, имеет решающее значение для создания лучшего будущего для обоих народов, как палестинцев, так и израильтян. Любая формула, выдвигаемая в качестве решения конфликта, неизбежно потерпит неудачу, если не будет полностью основана на принципе равенства. Абсолютное равенство человеческих, личных, гражданских, политических и национальных прав должно быть закреплено в любой будущей схеме, которая в итоге будет принята двумя народами. Эта рекомендация звучит высокопарно, но ничто иное не поможет устранить главную проблему и не станет устойчивым, долговременным решением.

В связи с этим возникает болезненный вопрос: как отвадить израильтян от привычки к неравенству, которая часто маскируется и оправдывается необходимостью обеспечения безопасности. Эта необходимость в значительной степени уходит корнями в реальную историю уязвимости и преследований, однако эту прошлую травму в сознании новых поколений вытесняют насаждением безоговорочного догмата агрессивного национализма, чью цепкую хватку будет нелегко преодолеть. Получается, что евреи, граждане региональной сверхдержавы, наводящей страх на своих соседей (и безнаказанно бомбившей столицы семи соседних стран ⁴⁴⁹), страдают от глубокой неуверенности в себе, которая частично коренится в этой истории, а частично, возможно, в невысказанной тревоге, что тщательно выстроенная и оправданная колониальная реальность, в которой они живут, может в одночасье рухнуть. С синдромом, который движет этим императивом господства и дискриминации, вероятно, могут справиться только те члены израильского общества (или близкие к нему), которые понимают зловещий характер нынешнего курса страны и способны бросить вызов искажениям истории, этики и иудаизма, которые олицетворяет эта идеология. В этом, безусловно, состоит главная и самая неотложная задача израильтян и их сторонников, желающих изменить динамику несправедливости и неравенства.

Палестинцы тоже нуждаются в избавлении от пагубного заблуждения, уходящего корнями в колониальный характер их столкновения с сионизмом и с отрицанием существования палестинского народа, а именно от идеи, что израильские евреи не являются «настоящим» народом и не имеют национальных прав. Хотя верно и то, что сионизм трансформировал еврейскую религию и исторический характер евреев как народа в нечто совершенно иное, а именно национализм современного типа, это не отменяет факта, что израильские евреи сегодня считают себя народом и обладают чувством национальной принадлежности к Палестине, которую считают Землей Израиля, каким бы образом эта трансформация ни произошла. Палестинцы сегодня считают себя народом, имеющим национальную связь с исконной родиной по причинам столь же произвольным и столь же конъюнктурным, как и те, что привели к сионизму. Такие же произвольные причины привели к возникновению множества современных национальных движений. Вывод об искусственной природе всех национальных образований, возмущающий апостолов национализма, является самоочевидным для тех, кто изучал их генезис в самых разных обстоятельствах⁴⁵⁰.

Ирония заключается в том, что, как и все другие народы, палестинцы считают свой национализм чистым и уходящим корнями в историю, отрицая, что национализм израильских евреев имеет такой же характер. Конечно, между ними есть разница: большинство палестинцев являются потомками людей, живших на территории, которую они считали своей землей очень долгое время, на протяжении многих веков, если не тысячелетий. Большинство же израильских евреев приехали из Европы и арабских стран относительно недавно в рамках колониального процесса, санкционированного и осуществляемого при посредничестве великих держав. Первые являются коренными жителями, вторые – переселенцами или потомками переселенцев, хотя многие из них живут здесь уже несколько поколений и глубоко ощущают древнюю религиозную связь с этой землей, пусть совершенно не похожую на древнюю привязанность к земле коренных палестинцев. Поскольку речь идет о колониальном конфликте, это различие имеет огромное значение. Однако сегодня никто не станет отрицать, что в таких государствах, созданных поселенцами, как США, Канада, Новая Зеландия и Австралия, существуют полноценные национальные образования, несмотря на то что они берут начало в колониальных истребительных войнах. Более того, для тех, кто опьянен национализмом, подобные различия между поселенцами и коренными народами не имеют значения. По словам антрополога Эрнеста Геллнера, «нации как естественный, богоданный способ разделения людей на категории, как сокровенная… политическая будущность – это миф. Реальность – это национализм, который иногда берет уже существующие культуры и превращает их в нации, а иногда изобретает их, нередко уничтожая культурное наследие прошлого»⁴⁵¹.

Хотя колониальный характер палестино-израильского конфликта требует признания, в Палестине на сегодняшний день проживают два народа. Каким бы образом они ни сформировались, конфликт между ними не может быть разрешен до тех пор, пока один отрицает национальное существование другого. Их взаимное признание может быть основано только на полном равенстве прав, в том числе национальных, невзирая на важнейшие исторические различия. Другого устойчивого решения не существует, за исключением немыслимой идеи истребления или изгнания одного народа другим. Преодоление сопротивления тех, кому выгоден статус-кво, и обеспечение равных прав для всех жителей этого клочка земли между рекой Иордан и морем – вот тот экзамен на политическую изобретательность, который должны сдать все заинтересованные стороны. Сокращение масштабной и устойчивой внешней поддержки дискриминационного и глубоко неравноправного статус-кво, безусловно, облегчило бы предстоящий путь.

Между тем война за Палестину перешагнула столетний рубеж, и палестинцы столкнулись, возможно, с наиболее сложными обстоятельствами начиная с 1917 года. После избрания на пост президента США Дональд Трамп начал добиваться заключения так называемой «сделки века», якобы направленной на окончательное урегулирование конфликта. Частью сделки пока что стали отказ от фундаментальной политики, которую США проводили в течение последних десятилетий, передача стратегического планирования под ответственность Израиля и пренебрежительное отношение к палестинцам. Неудивительно, что американский посол в Израиле Дэвид Фридман (бывший адвокат Трампа по вопросам банкротств и давний финансовый спонсор еврейских поселенцев) назвал оккупацию «мнимой» и потребовал, чтобы госдепартамент перестал использовать этот термин. В одном из интервью он заявил, что Израиль имеет «право» аннексировать «часть, но вряд ли весь Западный берег»⁴⁵². Джейсон Гринблатт, более двух лет являвшийся посланником на переговорах между Израилем и Палестиной (бывший юридический советник Трампа по недвижимости и еще один спонсор израильских правых), заявил, что поселения на Западном берегу «не являются препятствием для мира», отказался от использования термина «оккупация» на встрече с посланниками ЕС⁴⁵³ и поддержал взгляды Фридмана относительно аннексии.

Новая администрация быстро провозгласила подход по принципу «от края к центру», в рамках которого три суннитские арабские монархии Персидского залива – Саудовская Аравия, Эмираты и Бахрейн (часто ошибочно называемые выразителями интересов всех арабов-суннитов) – под давлением США заключили фактический альянс с Израилем, чтобы вместе противостоять Ирану. Побочным продуктом этой конфигурации стало то, что эти и другие арабские режимы, союзные США, получили карт-бланш на запугивание палестинцев, чтобы заставить их принять максималистские требования Израиля, таящие в себе – как, по-видимому, и было задумано – смертельную угрозу палестинскому делу. Эта инициатива координировалась в тесном контакте с арабскими режимами при посредничестве особого президентского посланника Джареда Кушнера, зятя Трампа, еще одного магната недвижимости и ярого сиониста, чья семья тоже жертвовала деньги на еврейские поселения.

Договорившись с партнерами из стран Персидского залива на конференции в Бахрейне в июне 2019 года и на других встречах, Кушнер, Гринблатт и Фридман публично продвигали инициативу экономического развития Западного берега и сектора Газа, задуманную к осуществлению в условиях практически тотального израильского господства. Кушнер поставил под сомнение реальность независимого палестинского самоуправления, сказав: «Поживем – увидим». Прибегнув к классической риторике колонизаторов, он добавил: «Мы надеемся, что со временем они научатся управлять страной». Все, чего, по мнению Кушнера, заслуживают палестинцы, это «возможность жить лучше… возможность выплачивать свою ипотеку»⁴⁵⁴. Своим по сути экономическим решением эта тройка продемонстрировала поразительную неинформированность. Эксперты были едины во мнении, что палестинскую экономику в первую очередь удушает систематическое вмешательство израильских военных оккупационных властей, на которые этот план никак не влиял. Администрация Трампа еще туже затянула экономическую удавку Палестины, прекратив помощь ПА и БАПОР. США также продолжали поддерживать израильскую блокаду Газы, осуществляемую при поддержке Египта и повлекшую за собой катастрофические последствия для 1,8 миллиона человек.

По имеющимся сведениям, важнейший политический аспект сделки века, заключенной Трампом, содержался в общих чертах в американо-израильском предложении, под принуждением принятом Палестинской автономией. Это предложение, по некоторым сведениям, предполагало создание раздробленного, несуверенного образования без ликвидации незаконных израильских поселений, которое должно быть признано, «легализовано» и присоединено к Израилю. Это образование осталось бы под полным контролем израильских сил безопасности (за который палестинцам, как сообщалось, пришлось бы еще и платить) и, следовательно, было бы государством только номинально. Оно не могло обладать суверенитетом или контролем над Иерусалимом и располагалось бы в секторе Газа и на десятках разрозненных островках общей площадью менее 40 % территории Западного берега, в которые входили бы зоны А и В. Некоторые части зоны С, возможно, тоже были бы включены, но только после дальнейших переговоров⁴⁵⁵.

С этим подходом неразрывно связано признание Трампом в декабре 2017 года Иерусалима столицей Израиля и последующий перенос туда американского посольства. Этот шаг ознаменовал революционное отступление от более чем семидесятилетней политики США, восходящей к резолюции ГА ООН № 181, согласно которой статус священного города должен был оставаться неопределенным до окончательного решения палестинского вопроса и решаться по взаимному согласованию между обеими сторонами. За этим унижением последовало заявление Трампа о признании суверенитета Израиля над аннексированными Голанскими высотами, что стало еще одним радикальным изменением политики США.

Этими двумя заявлениями американская администрация в одностороннем порядке сняла с повестки дня несколько вопросов, в том числе вопрос об Иерусалиме, который Израиль был по договору обязан обсуждать с палестинцами. Повернув вспять десятилетия американской политики, «ансамбль Трампа» наплевал на целый свод уложений международного права и соглашений, решения Совета Безопасности ООН, мировое мнение и, конечно, на права палестинцев. Трамп полностью принял позицию Израиля по жизненно важному вопросу об Иерусалиме, и сделал это без каких-либо ответных уступок со стороны Израиля и без учета требований палестинцев о признании города также столицей Палестины. Не менее важно и то, что Трамп косвенно одобрил расширительное толкование Израилем Иерусалима как «объединенного города», то есть включающего в себя обширные арабские территории внутри города и вокруг него, удерживаемые Израилем с 1967 года. Хотя администрация заявила, что фактические границы еще предстоит согласовать, прокламация на практике означала, что договариваться больше не о чем.

Этими и другими действиями Белый дом косвенно подтвердил очертания американо-израильского предложения: оно не содержало одобрения решения о двух государствах, закрывало палестинское представительство в Вашингтоне и консульство США в Восточном Иерусалиме, которое служило неофициальным посольством для палестинцев; в нем заявлялось, что, в отличие от статуса всех других беженцев после Второй мировой войны, потомки палестинцев, объявленных беженцами в 1948 году, таковыми больше не считаются. Наконец, одобрив аннексию Израилем Иерусалима и Голанских высот, Трамп расчистил путь для аннексии любых частей оккупированного Западного берега, которые Израиль решит поглотить.

В виде компенсации за резкое ущемление прав палестинцам должны были предложить деньги, собранные с монархий Персидского залива. Это предложение было оформлено на конференции в Бахрейне в июне 2019 года, в которой ПА отказалась участвовать. Предложение Кушнера откупиться от палестинской оппозиции, побудив ее принять план, исключающий политическое урегулирование путем переговоров, на самом деле всего лишь повторяло аналогичное предложение «экономического спокойствия» в обмен на отказ от прав, которое проталкивали израильские лидеры от Шимона Переса до Нетаньяху. Для Нетаньяху и ультранационалистов, поддерживающих воинственно настроенных поселенцев, экономическое подслащение горькой пилюли, которую должны были проглотить палестинцы, стало важнейшей идеей в их явно нацеленном на аннексию подходе.

Больше всего в ближневосточной политике Белого дома поражает то, что она была фактически отдана на откуп Нетаньяху и его союзникам в Израиле и в Соединенных Штатах. Ее инициативы, похоже, появились из запасника идей израильских правых: перенос посольства США в Иерусалим, признание аннексии Голанских высот, небрежный отказ от решения проблемы палестинских беженцев, попытка ликвидировать БАПОР и выход из ядерного соглашения с Ираном, заключенного при Обаме. В списке желаний Нетаньяху невыполненными осталось всего несколько пунктов: аннексия большей части Западного берега, официальный отказ Америки от суверенной палестинской государственности и создание беззубого палестинского руководства из предателей своего народа – весь этот пакет был призван заставить палестинцев признать себя побежденным народом.

Все это, учитывая прошлую американскую практику, было не ново. Однако люди Трампа отказались даже от былой, дискредитировавшей себя претензии на беспристрастность. После разработки этого плана Соединенные Штаты перестали быть «адвокатом Израиля» и вместо этого стали рупором наиболее экстремистского правительства в истории этой страны, предложив вести прямые переговоры с палестинцами от имени Израиля и при помощи ближайших арабских союзников. Возможно, Белый дом замышлял нечто иное – выработку проектов таких предложений, которые были бы настолько оскорбительно произраильскими, что не устроили бы даже самых сговорчивых палестинцев. Такая тактика позволила бы израильскому правительству представлять палестинцев как недоговороспособных партнеров и продолжать избегать ведения переговоров, сохраняя статус-кво в виде ползучей аннексии, расширяющейся колонизации и правовой дискриминации. В любом случае результат был бы одинаковым: палестинцы были бы поставлены в известность, что перспектива независимого будущего для их родины закрыта раз и навсегда и что израильский колониальный проект может свободно делать с Палестиной что захочет.

Большинство стран мира отвергают такой подход, и он, несомненно, встретит сопротивление как на местном, так и на глобальном уровне. Он также противоречит всем принципам свободы, справедливости и равенства, которые Соединенные Штаты якобы отстаивают. Решение, навязанное с жестких израильских позиций, неизбежно приведет к дальнейшему углублению конфликта и угрозы безопасности для всех заинтересованных сторон. Однако для палестинцев оно также открывает новые возможности.

Нынешние стратегии обеих ведущих палестинских политических группировок, ФАТХ и ХАМАС, не привели к положительному результату, о чем свидетельствует наращивание израильского контроля над всей Палестиной. Ни зависимость от посредничества США на бесплодных переговорах в рамках беззубой дипломатии эпохи Аббаса, ни формальная стратегия вооруженного сопротивления в последние несколько десятилетий не помогли достижению национальных целей палестинцев. Палестинцам также не приходится ждать ничего хорошего от арабских режимов, правителей Египта и Иордании, которые сегодня без стеснения заключают с Израилем крупные газовые сделки, или Саудовской Аравии и ОАЭ, закупающих израильское оружие и системы безопасности через американских посредников, плохо скрывая их реальное происхождение⁴⁵⁶. Эти выводы требуют от палестинцев тщательной переоценки своих подходов, независимо от того, определяются ли их национальные цели как прекращение оккупации и преодоление колонизации палестинских земель, создание палестинского государства на оставшихся 22 % территории подмандатной Палестины со столицей в арабском Восточном Иерусалиме, возвращение на родину предков той половины палестинского народа, которая сейчас живет в изгнании, или создание демократического, суверенного двунационального государства на всей территории Палестины с равными правами для всех, а может быть, как еще какая-нибудь комбинация этих вариантов.

Как более слабая сторона конфликта, палестинцы не могут позволить себе оставаться расколотыми. Но прежде чем будет достигнуто единство, необходимо пересмотреть цели на основе нового национального консенсуса. В последние десятилетия инициативы гражданского общества, такие как движение «Бойкот, изоляция и санкции» и студенческий активизм, сделали для развития палестинского дела больше, чем все, что предпринимали ФАТХ и ХАМАС, и этот итог выносит обеим организациям суровый приговор. Примирение, по крайней мере, устранило бы часть ущерба, нанесенного расколом между ними, но примирение между двумя идеологически несостоятельными политическими движениями, каким бы важным оно ни было, не может обеспечить новую динамичную стратегию, необходимую для того, чтобы вывести палестинское дело из нынешнего состояния застоя и отступления.

Одно из ключевых изменений, которое необходимо провести, заключается в признании того, что дипломатическая стратегия, принятая ООП в 1980-х годах, была фатально ошибочной: Соединенные Штаты не являются и не могут быть посредником, брокером или нейтральной стороной. Они давно выступают против национальных устремлений палестинцев и официально обязались поддерживать позиции израильского правительства в отношении Палестины. Палестинское национальное движение должно осознать истинную природу американской позиции и начать целенаправленную политическую и информационную работу на низовом уровне, чтобы доказать свою правоту в Соединенных Штатах, как это делало сионистское движение на протяжении более века. Выполнение этой задачи, учитывая значительные сдвиги, которые уже произошли в ключевых слоях общественного мнения, не займет несколько поколений. Основа для такой работы уже заложена.

Сегодняшнее расколотое палестинское руководство, похоже, разбирается в устройстве американского общества и политике не лучше своих предшественников. Оно не имеет представления о том, как повлиять на американское общественное мнение, и не предпринимает никаких серьезных попыток в этом направлении. Непонимание сложного характера политической системы США не позволило разработать устойчивую программу по работе с потенциально симпатизирующими элементами гражданского общества. В противоположность палестинцам, Израиль, несмотря на доминирующее положение, которое он и его сторонники занимают в США, продолжает тратить огромные ресурсы на продвижение своего дела среди общественности. Хотя усилия по поддержке прав палестинцев слабо финансируются и состоят только из инициатив представителей гражданского общества, они достигли значительных успехов в таких сферах, как искусство (в частности, кино и театр), правовая сфера, где защитники свободы слова и Первой поправки стали жизненно важными союзниками в борьбе с постоянными нападками на участников движения «Бойкот, изоляция и санкции», академические круги, в частности факультеты ближневосточных и американских исследований, некоторые профсоюзы и церкви, и ключевые элементы низовки Демократической партии.

Аналогичная работа должна быть направлена на Европу, Россию, Индию, Китай, Бразилию и неприсоединившиеся государства. В последние годы Израиль добился успехов в обработке элит и общественного мнения этих стран. В то же время многие из них, особенно Китай и Индия, становятся более активными на Ближнем Востоке⁴⁵⁷. Хотя большинство арабских государств контролируются недемократическими режимами, послушными Соединенным Штатам и ищущими благоволения Израиля, арабское общественное мнение сохраняет острую чувствительность к судьбе Палестины. Так, в 2016 году 75 % респондентов в 12 арабских странах считали, что проблема Палестины волнует всех арабов, а 86 % отвергали признание арабами Израиля из-за его политики, направленной против Палестины⁴⁵⁸. Палестинцам необходимо возродить прежнюю стратегию ООП, с тем чтобы апеллировать к сочувственному арабскому общественному мнению поверх голов авторитарных режимов.

Самое важное заключается в том, что любая будущая дипломатия, если переговоры на основе палестинского консенсуса станут возможными, должна отказаться от промежуточной формулы «Осло» и действовать на совершенно иной основе. Интенсивная глобальная кампания по связям с общественностью и дипломатия должны быть направлены на то, чтобы заручиться международной поддержкой и отказаться от исключительного контроля переговорного процесса со стороны США (такое требование уже было невнятно озвучено ПА). Кроме того, ради успеха переговоров палестинцы должны рассматривать Соединенные Штаты как придаток Израиля. Как сверхдержава, США обязательно будут представлены на любых переговорах, но Америку следует рассматривать как противоборствующую сторону, даже если она будет делать вид, что сидит с Израилем по разные стороны стола. Это было бы отражением ее реальной позиции, существующей по крайней мере с 1967 года.

Новые переговоры должны заново рассмотреть все важнейшие вопросы, возникшие в ходе войны 1948 года, которые были решены в пользу Израиля в 1967 году резолюцией СБ ООН № 242, – о границах раздела 1947 года, установленных резолюцией ГА ООН № 181, и о статусе Иерусалима как «отдельной единицы», о возвращении беженцев и компенсациях, о политических, национальных и гражданских правах палестинцев на территории Израиля. Такие переговоры должны подчеркивать полное равенство в отношении к обоим народам и основываться на Гаагской и Четвертой Женевской конвенциях, Уставе ООН с его акцентом на национальном самоопределении и всех соответствующих резолюциях Совета Безопасности и Генеральной Ассамблеи ООН, а не только тех, которые Соединенные Штаты выбирают в угоду Израилю.

Нынешняя администрация в Вашингтоне и израильское правительство, конечно, никогда не примут такие условия, и поэтому на данный момент они будут представлять собой невыполнимые предварительные условия начала переговоров. Именно в этом и заключается их смысл. Они призваны отойти от схем, сочиненных в угоду Израилю. Продолжение переговоров на существующей, глубоко ущербной основе способно лишь закрепить статус-кво, ведущий к окончательному поглощению Палестины Великим Израилем. Если бы палестинцы начали серьезную, последовательную кампанию в области дипломатии и связей с общественностью, направленную на пропаганду новых условий и нацеленную на достижение справедливого и равноправного мира, многие страны были бы готовы к ним прислушаться. Возможно, они даже решили бы бросить вызов полувековой монополии США на «миротворчество», сыгравшей решающую роль в недопущении мира в Палестине⁴⁵⁹.

Забытый, но важный элемент палестинской политической программы – это работа внутри Израиля, в частности убеждение израильтян в том, что угнетению палестинцев есть альтернатива. Это долгосрочный процесс, от которого нельзя отмахиваться как от разновидности «нормализации» отношений с Израилем: ни алжирцы, ни вьетнамцы не отказывались от попыток убедить общественное мнение стран-угнетателей в справедливости своего дела, и такие усилия внесли ощутимый вклад в их победу. Не следует от этого отказываться и палестинцам.

Палестинскому народу, чье сопротивление колониализму сопряжено с нелегкой борьбой, не стоит ожидать быстрых результатов. Он проявил необычайные выдержку, настойчивость и стойкость в защите своих прав, что является главной причиной того, что его дело все еще живо. Сейчас всем элементам палестинского общества необходимо принять взвешенную, долгосрочную стратегию, предполагающую переосмысление многого из того, что делалось в прошлом, изучение методов других освободительных движений, позволивших изменить неблагоприятное соотношение сил, и привлечение к своей борьбе всех возможных союзников.

Учитывая, что арабский мир находится в небывалом со времен окончания Первой мировой войны состоянии разобщенности, а палестинское национальное движение, похоже, лишилось компаса, может показаться, что для Израиля и США настал подходящий момент вступить в сговор со своими авторитарными арабскими партнерами, похоронить палестинский вопрос, избавиться от палестинцев и объявить о победе. Вряд ли все так просто. Существует немаловажная проблема арабской общественности, которую удается иногда обманывать, но не получается обманывать постоянно и которая поднимается с палестинскими флагами всякий раз, когда демократические течения восстают против автократов, как это было в Каире в 2011 году и в Алжире весной 2019 года. Региональная гегемония Израиля в значительной степени зависит от дальнейшего пребывания у власти недемократических арабских режимов, способных подавлять подобные настроения. Какой бы далекой она ни казалась сегодня, реальная демократия в арабском мире стала бы серьезной угрозой для регионального господства и безнаказанности Израиля.

Не менее важно и народное сопротивление, которое, как можно ожидать, палестинцы будут продолжать оказывать независимо от того, на какую убогую сделку могут ошибочно согласиться их дискредитировавшие себя лидеры. Хотя Израиль является региональным гегемоном, владеющим ядерным оружием, его господство на Ближнем Востоке не безоговорочно. Легитимность недемократических арабских режимов, которые все чаще становятся его клиентами, тоже не беспредельна. Наконец, Соединенные Штаты, при всей своей мощи, играли второстепенную роль, а иногда и не играли никакой роли в кризисах, разразившихся в Сирии, Йемене, Ливии и других странах региона. Не факт, что США сохранят свой почти монопольный контроль, который они так долго удерживали над палестинским вопросом, да и над всем Ближним Востоком.

Конфигурация глобальной власти меняется: ввиду растущих энергетических потребностей Китай и Индия в XXI веке будут иметь больший вес на Ближнем Востоке, чем когда-либо раньше. Находясь к Ближнему Востоку ближе, чем США, Европа и Россия в большей степени страдали от нестабильности в этом регионе, и можно ожидать, что в дальнейшем они будут играть более значительную роль. Соединенные Штаты, скорее всего, не будут иметь той свободы действий, какой когда-то пользовалась Великобритания. Возможно, такие изменения позволят палестинцам вместе с израильтянами и другими людьми во всем мире, желающими мира и стабильности в Палестине, выработать иной путь развития, чем тот, на котором один народ угнетает другой. Только такой путь, основанный на равенстве и справедливости, способен завершить столетнюю войну за Палестину прочным миром, способным принести освобождение, которого заслуживает палестинский народ.

Я в сознательном или бессознательном долгу перед многими людьми, чей опыт помог мне рассказать историю вековой войны за Палестину. Впечатление от их высказываний в устной и письменной форме побудило меня написать книгу в том виде, в каком она вышла. В ней я попытался передать голоса людей, оставшиеся неуслышанными в сумбурной какофонии, окружающей вопрос о Палестине.

В предыдущей книге я поблагодарил трех своих тетушек, Анбару Салам аль-Халиди, Фатиму аль-Халиди Салам и Вахиди аль-Халиди, за то, что они предоставили мне живые картины, почерпнутые из воспоминаний о первых десятилетиях ХХ века. Хотя в процессе работы над этой книгой я глубоко сожалел о том, что больше не могу расспросить ни одну из них, мою мать Сельву Джеху аль-Халиди и отца Исмаила Рагиба аль-Халиди о пережитых ими событиях, я всегда помнил о них, когда писал эту книгу. Даже когда я не цитирую их напрямую, все они присутствуют на ее страницах. Каждый из них по-своему научил меня чему-то о прошлом и о том, как оно становится частью настоящего. К счастью, среди тех, у кого я еще мог спросить совета, были мой двоюродный брат, профессор Валид Ахмад Самих Халиди, к чьей великолепной памяти я неоднократно обращался при обдумывании этой темы (и на чьи новаторские исследования я опирался), моя двоюродная сестра Лейла Хусейн аль-Халиди аль-Хусейни, а также друзья, коллеги и товарищи по бейрутским дням. Их слишком много, чтобы всех здесь перечислять.

Я в неоплатном долгу перед многими людьми, с кем я обсуждал тему этой книги или в ком черпал вдохновение на ее написание. Мой сын Исмаил впервые убедил меня в том, что это стоящий проект, и помог определить его очертания на начальном этапе. Возможно, этой книги не было бы, не дай он мне этот первый толчок. В течение многих лет до того, как я начал ее писать, Наваф Салам постоянно убеждал меня составить историю Палестины, которая была бы доступна для неосведомленных читателей. Надеюсь, что мой труд оправдает его ожидания.

Работая над этим проектом, я консультировался со многими коллегами и друзьями, оказавшими мне неоценимую помощь. Некоторые из них прочитали несколько глав книги, и все они заслуживают моей особой признательности. Среди них Башир Абу-Манне, Суад Амири, Сет Анзиска, Кайс аль-Авкати, Реми Брулин, Муса Будейри, Лина Даллашех, Шейла Фицпатрик, Самер Гаддар, Магда Ганма, Амира Хасс, Нубар Овсепян, Рафик Хусейни, Эми Каплан, Ахмад Халиди, Хасан Халиди, Раджа Халиди, Барнет Рубин, Стюарт Шаар, Мэй Сейкали, Ави Шлаим, Рамзи Тадрос, Салим Тамари, Наоми Уоллес, Джон Уитбек и Сьюзан Зиаде. Я также должен поблагодарить тех, кто помогал мне в научных изысканиях. Это библиотекарь Института палестинских исследований Джанетт Серафим, Ясмин Абдель Маджид, доктор Нили Белкинд, Линда Батлер, Лешашари Аморе Картер, Эндрю Виктор Хинтон, Шон Макманус, Патриция Морель, Хадр Саламе, Малек Шариф и Яир Свораи.

Я представлял части этой книги на различных площадках на четырех континентах, и мне очень помогли оставленные на них комментарии и мнения. В числе отозвавшихся: Ближневосточный центр Университета Дьюка, центр палестинских исследований кафедры восточных и африканских исследований Университета Брауна, Йельский университет, ближневосточный центр Кеворкяна при Нью-Йоркском университете, Принстонский университет, центр арабских исследований при Университете Сантьяго, центр государственной политики Иссама Фареса при Американском университете Бейрута, Дипломатическая академия Вены, Колумбийский глобальный центр в Аммане, Гарвардский клуб Нью-Йорка и Комитет ООН по неотъемлемым правам палестинского народа.

Я выражаю глубочайшую признательность тем, кто прочитал всю книгу, и в первую очередь Тарифу Халиди, который, тщательно изучив рукопись, обогатил ее своим огромным опытом и тем самым уберег меня от многих ошибок. Помогая мне сделать книгу лучше, Тариф в который раз за много десятилетий дал множество дельных советов. Мой старый друг Джим Чандлер вновь приложил глаз к улучшению моего стиля изложения и заострению аргументов. Самый суровый критик, моя жена Мона, не только с беспримерной терпимостью относилась к моим длительным отлучкам и частой рассеянности, пока я занимался исследованиями и писал эту книгу, но и использовала свои непревзойденные редакторские навыки, чтобы внести ясность в написанное и обуздать мою дурную привычку к повторам. Две наши дочери, доктор Ламия Халиди и Дима Халиди, дополнили острые критические наблюдения матери. Мой сын Исмаил высказывал критические замечания со свойственной ему непринужденностью.

Мой агент Джордж Лукас оказал неоценимую помощь в придании проекту его нынешней формы на ранней стадии, а также познакомил меня с Сарой Берштель и Ривой Хочерман из Metropolitan Books. Рива сделала гораздо больше, чем обычно требуется от хорошего редактора: она поделилась со мной несравненным опытом и помогла придать книге ту форму, которую она сейчас имеет, перестроив ее структуру и усилив ее доходчивость. Я перед ней в огромном долгу.

Я не смог бы написать книгу без вышеупомянутой неоценимой поддержки, но само собой разумеется, что ответственность за ее содержание лежит только на мне.

Предисловие

1 Оба здания датируются концом VII века, однако Купол в основном сохранил свою первоначальную форму, в то время как мечеть Аль-Акса неоднократно перестраивалась и расширялась.

2 Главное здание библиотеки, известное как Турбат Барака Хан, описано в книге Michael Hamilton Burgoyne, Mamluk Jerusalem: An Architectural Study (London: British School of Archaeology in Jerusalem and World of Islam Festival Trust, 1987), 109–16. В этом сооружении находятся гробницы Барака Хана и двух его сыновей. Первый был полководцем XIII века, чья дочь вышла замуж за великого мамлюкского султана аз-Захира Байбарса. Ее сын Саид сменил Байбарса на троне султана.

3 Мой дед отремонтировал здание на средства, предоставленные моей прабабушкой. Рукописи и книги, объединенные в библиотеку, были собраны моим дедом из фондов различных предков, включая коллекции XVIII века и более раннего времени. На сайте библиотеки содержится основная информация о ней, включая доступ к каталогу рукописей: http://www.khalidilibrary.org/indexe.html.

4 Частные палестинские библиотеки систематически разграблялись специальными отрядами, действовавшими вслед за наступавшими сионистскими войсками, занявшими весной 1948 года населенные арабами деревни и города, в частности Яффу, Хайфу и арабские кварталы Западного Иерусалима. Похищенные рукописи и книги были переданы на хранение в библиотеку Еврейского университета, ныне Национальную библиотеку Израиля, под грифом «AP» – «бесхозная собственность», – воистину оруэлловская характеристика грабежа культуры, следующего после захвата и отъема собственности. См. Gish Amit, “Salvage or Plunder? Israel’s ‘Collection’ of Private Palestinian Libraries in West Jerusalem”, Journal of Palestine Studies 40, no. 4 (2010–11): 6–25.

5 Наиболее важным источником о Юсуфе Дия является посвященный ему раздел в Alexander Schölch, Palestine in Transformation, 1856–1882: Studies in Social, Economic, and Political Development (Washington, DC: Institute for Palestine Studies, 1993), 241–52. Этот раздел был перепечатан в журнале Jerusalem Quarterly 24 (Summer 2005): 65–76. См. также Malek Sharif, “A Portrait of Syrian Deputies in the Ottoman Parliament” в книге The First Ottoman Experiment in Democracy, ed. Christoph Herzog and Malek Sharif (Würzburg: Nomos, 2010) и R. Khalidi, Palestinian Identity: The Construction of Modern National Consciousness, rev. ed. (New York: Columbia University Press, 2010), 67–76.

6 Его роль как защитника конституционных прав против абсолютизма султана описана в книге R. E. Devereux, The First Ottoman Constitutional Period: A Study of the Midhat Constitution and Parliament (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1963).

7 Находясь на посту губернатора Битлисского района Курдистана, расположенного на юго-востоке современной Турции, он выпустил первый арабско-курдский словарь al-Hadiyya al-Hamidiyya fil-Lugha al-Kurdiyya. Я нашел экземпляры этой книги и нескольких других его публикаций среди материалов библиотеки Халиди. Эта книга была опубликована в 1310 году хиджры / 1893 году в Стамбуле министерством образования Османской империи и с тех пор неоднократно переиздавалась. Помимо названия, в котором содержится намек на имя султана Абд аль-Абдул Хамида II, предисловие включает в себя подробное посвящение султану, что было практически обязательным условием для того, чтобы работы прошли цензуру, особенно работы автора, которого власти считали потенциально неблагонадежным.

8 «Еврейское государство. Попытка современного решения еврейского вопроса», впервые издана в 1896 году издательством М. Брайтенштайна в Лейпциге и Вене. Памфлет насчитывал 86 страниц.

9 Theodor Herzl, Complete Diaries, ed. Raphael Patai (New York: Herzl Press, 1960), 88–89.

10 Письмо Юсуфа Дия Паши аль-Халиди, Пера, Стамбул, главному раввину Задоку Кану, 1 марта 1899 г. ода Центральный сионистский архив, H1\197 [Herzl Papers]. Я получил оцифрованную копию этого документа, любезно предоставленную Барнетом Рубином. Письмо было написано в отеле «Хедивиал» в стамбульском районе Пера. Все переводы французского оригинала сделаны мной.

11 Письмо Теодора Герцля Юсуфу Дия Паше аль-Халиди, 19 марта 1899 года, перепечатано в книге Walid Khalidi, ed., From Haven to Conquest: Readings in Zionism and the Palestine Problem (Beirut, Institute for Palestine Studies, 1971), 91–93.

12 Там же.

13 Отношение Герцля к арабам является спорной темой, хотя не должна быть таковой. Среди лучших и наиболее взвешенных оценок – работа Walid Khalidi, “The Jewish-Ottoman Land Company: Herzl’s Blueprint for the Colonization of Palestine”, Journal of Palestine Studies 22, no. 2 (Winter 1993): 30–47; Derek Penslar, “Herzl and the Palestinian Arabs: Myth and Counter-Myth”, Journal of Israeli History 24, no. 1 (2005), 65–77; and Muhammad Ali Khalidi, “Utopian Zionism or Zionist Proselytism: A Reading of Herzl’s Altneuland”, Journal of Palestine Studies, 30, no. 4 (Summer 2001): 55–67.

14 Текст устава приведен в Walid Khalidi, “The Jewish-Ottoman Land Company”.

15 В почти утопическом романе Герцля «Альтнойланд» («Старая новая земля»), созданном в 1902 году, описана Палестина будущего, обладающая всеми названными привлекательными характеристиками. См. Muhammad Ali Khalidi, “Utopian Zionism or Zionist Proselytism”.

16 По словам израильского ученого Зеэва Штернхеля, в течение 1920-х годов «ежегодный приток еврейского капитала был в среднем на 41,5 % больше чистого внутреннего продукта (ЧВП) евреев <…> его соотношение с ЧВП ни разу не опускалось ниже 33 % за все годы, предшествовавшие Второй мировой войне…»: Zeev Sternhell, The Founding Myths of Israel: Nationalism, Socialism, and the Making of the Jewish State (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1998), 217. Следствием этого поразительного притока капитала стал рост еврейской экономики Палестины на 13,2 % ежегодно в период с 1922 по 1947 год. Подробнее см. R. Khalidi, The Iron Cage: The Story of the Palestinian Struggle for Statehood (Boston: Beacon Press, 2007), 13–14.

17 Данные о потерях палестинцев во время восстания были экстраполированы из статистики, предоставленной в Walid Khalidi, ed., From Haven to Conquest, appendix 4, 846–49 и Matthew Hughes, Britain’s Pacification of Palestine: The British Army, the Colonial State and the Arab Revolt, 1936–39 (Cambridge: Cambridge University Press, 2019), 377–84.

18 Lord Curzon in India: Being a Selection from His Speeches as Viceroy & Governor-General of India, 1898–1905 (London: Macmillan, 1906), 589–90.

19 Там же, 489.

20 Памфлет «Еврейское государство» был переведен и выборочно опубликован в The Zionist Idea: A Historical Analysis and Reader, ed. Arthur Hertzberg (New York: Atheneum, 1970), 222.

21 Зангвилл в “The Return to Palestine”, New Liberal Review (December 1901), 615 писал: «Палестина – страна без народа; евреи – народ без страны». Недавний пример тенденциозного, нескончаемого повторения этого лозунга см. в Diana Muir, “A Land Without a People for a People Without a Land”, Middle East Quarterly (Spring 2008), 55–62.

22 Joan Peters, From Time Immemorial: The Origins of the Arab-Jewish Conflict over Palestine (New York: HarperCollins, 1984). В рецензиях Нормана Финкельштейна, Иегошуа Пората и многих других ученых книга подверглась безжалостному потрошению, все остальные назвали ее мошеннической. Раввин Артур Херцберг, который одно время был моим коллегой по Колумбийскому университету, сказал мне, что книга была написана Питерс, не обладавшей опытом работы на Ближнем Востоке, по инициативе и на средства израильской организации правого толка. Фактически, сказал он, они просто передали ей свои документы, «доказывающие», что палестинцев не существует, а она их выдала за свою писанину. У меня нет возможности оценить это утверждение. Херцберг умер в 2006 году, а Питерс – в 2015-м.

23 Таких работ очень много. См., например, Arnold Brumberg, Zion Before Zionism, 1838–1880 (Syracuse, NY: Syracuse University Press, 1985) или в более утонченную по форме, характерную своей полемичностью и тенденциозностью работу Ephraim Karsh, Palestine Betrayed (New Haven, CT: Yale University Press, 2011). Эта книга является частью нового жанра – трудов, написанных получателями неоконсервативной «стипендии», финансируемой, среди прочих, хедж-фондом крайне правого мультимиллионера Роджера Хертога. В предисловии к своей книге Карш рассыпается перед ним в благодарностях. Другая звезда на небосклоне неоконсерваторов, Майкл Доран из Хадсоновского института, членом попечительского совета которого является Хертог, не менее щедро благодарит Хертога в предисловии к своей книге Michael Doran, Ike’s Gamble: America’s Rise to Dominance in the Middle East (New York: Simon and Schuster, 2016).

24 Отношение американской общественности к Палестине формировалось под влиянием широко распространенного презрения к арабам и мусульманам, распространяемого Голливудом и средствами массовой информации, как показывает Джек Шахин в таких книгах, как Jack Shaheen, Reel Bad Arabs: How Hollywood Vilifies a People (New York: Olive Branch Press, 2001), а также аналогичных клише, типичных для отношения к Палестине и палестинцам. Noga Kadman, Erased from Space and Consciousness: Israel and the Depopulated Palestinian Villages of 1948 (Bloomington: Indiana University Press, 2015) на основе обширных интервью и других источников показывает, что подобные взгляды глубоко укоренились в сознании многих израильтян.

25 M. M. Silver, Our Exodus: Leon Uris and the Americanization of Israel’s Founding Story (Detroit: Wayne State University Press, 2010) анализирует влияние, которое эта книга и кинофильм оказали на американскую популярную культуру. Эми Каплан утверждает, что роман и фильм сыграли центральную роль в американизации сионизма. См. ее статью Amy Kaplan, “Zionism as Anticolonialism: The Case of Exodus”, American Literary History 25, no. 4 (December 1, 2013): 870–95, и прежде всего вторую главу ее книги Amy Kaplan, Our American Israel: The Story of an Entangled Alliance (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2018), 58–93.

26 См. Zachary J. Foster, “What’s a Palestinian: Uncovering Cultural Complexities”, Foreign Affairs, March 12, 2015, http://www.foreignaffairs.com/articles/143249/zachary-j-foster/whats-a-palestinian. Подобных взглядов придерживаются и крупные политические доноры, такие как миллиардер, магнат казино Шелдон Адельсон, крупнейший многолетний спонсор Республиканской партии, заявивший, что «палестинцы – это выдуманный народ». Всякий раз на «финансовых праймериз» накануне президентских выборов он организовывал безобразное зрелище – пляску потенциальных кандидатов-республиканцев под его дудку. См. Jason Horowitz, “Republican Contenders Reach Out to Sheldon Adelson, Palms Up”, New York Times, April 27, 2015, http://www.nytimes.com/2015/04/27/us/politics/republican-contenders-reach-out-to-sheldon-adelson-palms-up.html и Jonathan Cook, “The Battle Between American-Jewish Political Donors Heats Up”, Al-Araby, May 4, 2015, https://mail.google.com/mail/u/0/#label/Articles/14d22f412e42dbf1. Адельсон, один из крупнейших спонсоров Трампа, получил свое, когда в декабре 2017 года Соединенные Штаты признали Иерусалим столицей Израиля и перенесли туда американское посольство.

27 Владимир (впоследствии Зеэв) Жаботинский, «Железная стена. Мы и арабы», статья впервые опубликована под названием «О железной стене» на русском языке в журнале «Рассвет» 4 ноября 1923 года.

28 Первая Столетняя война между домом Плантагенетов в Англии и династией Валуа во Франции длилась на самом деле 116 лет с 1337 по 1453 год.

29 В их число входят Palestinian Identity; The Iron Cage; Under Siege: PLO Decision-making During the 1982 War, rev. ed. (New York: Columbia University Press, 2014) и Brokers of Deceit: How the US Has Undermined Peace in the Middle East (Boston: Beacon Press), 2013.

30 Барон, который с 1929 по 1963 год был профессором кафедры еврейской истории, литературы и учреждений им. Натана Л. Миллера Колумбийского университета и считается крупнейшим еврейским историком XX века, преподавал моему отцу, Исмаилу Халиди, когда тот учился в аспирантуре в конце 1940-х – начале 1950-х годов. Спустя четыре десятилетия Барон сказал мне, что помнит моего отца и что Исмаил был хорошим студентом, хотя, учитывая неизменную тактичность и добрый характер Барона, он, вероятно, попросту проявил вежливость.

31 В своей книге The Iron Cage я рассказал о неудачном выборе, сделанном лидерами палестинского национального движения, и о тяжелых испытаниях, с которыми они столкнулись.

В конце 1947 года уверенность короля внезапно улетучилась. Почему – видно из истории, рассказанной моим отцом.

Единственным исключением в этот период был покойный Фейсал Хусейни, чья известность была обусловлена мужеством, политической хваткой, воинственной активностью в рядах ФАТХ и неоднократными арестами в Израиле. Фейсал, с которым я тесно сотрудничал во время мадридских и вашингтонских палестино-израильских переговоров 1991–1993 годов, противостоял вооруженным поселенцам и израильским силам безопасности, прикрывавшим поселенцев во время захвата ими домов палестинцев в Иерусалиме. Его известность в Иерусалиме объяснялась именно этими качествами, а не семейными связями, хотя его отцом был популярный военный лидер Абд аль-Кадир аль-Хусейни, погибший в бою в апреле 1948 года. Фейсал состоял в родстве с муфтием и Джамалем аль-Хусейни, а также был внуком Мусы Казима-паши аль-Хусейни, мэра Иерусалима, смещенного со своего поста англичанами. Дед Фейсала руководил палестинским национальным движением до самой смерти в возрасте восьмидесяти четырех лет в 1934 году. Он умер через несколько месяцев после того, как английские полицейские избили его дубинками во время демонстрации в Яффе.

Канафани не оставили в покое даже после смерти. Инсценировка «Возвращения в Хайфу» на английском языке была заказана нью-йоркским театром Public Theater, но так и не состоялась. Члены правления театра выступили против постановки произведений Канафани, кого они зачислили в террористы.

Организация признана в России террористической.

Организация признана в России террористической.

Организация признана в России террористической.