© Е. Михалкова, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Магазин располагался в подвальчике на Мясницкой, неподалеку от большого книжного. Ехать пришлось на метро, и, выйдя из стеклянных дверей, Сергей вздохнул с облегчением: метро он не любил.

Худощавая фигура Илюшина уже маячила в двадцати шагах впереди, сразу за компанией парней, которые выстроились в шеренгу, перекрывая переход, – не обойти ни слева, ни справа. Сергей вспомнил звук, с которым рушатся кегли в боулинге, усмехнулся и ускорил шаг.

– Дружище, уступи дорогу дяде, – пробасил он.

Юнец в толстовке обернулся, заранее скривив губы. Но, увидев Бабкина, отскочил.

– Ты ж мой зайчик, – одобрил Сергей. Говоря начистоту, он был страшно зол – не на этих охамевших бритых орлов, а на Илюшина. Но треснуть по шее Илюшина он не мог. А вот с орлами были варианты. – Вы бы, мальцы, как-то ужались, – посоветовал Бабкин, хмуро оглядывая шеренгу.

Он поравнялся с Илюшиным. Макар не шагал, а скользил, огибая прохожих. Спрашивать его, какого черта они потащились в центр Москвы вместо того, чтобы вызвать клиента в офис, не имело смысла, и Бабкин, естественно, спросил:

– Мы зачем сюда приперлись?

– Примечательное место, – рассеянно сказал Илюшин. – Сначала улица была Евпловской, местами Фроловской, потом Мясницкой, потом стала Первомайской, потом Кирова, потом снова вернулись к Мясницкой.

– И что в этом примечательного?

– Пришли, – сообщил Макар.

На противоположной стороне улицы белела вывеска.

– «Марга́лит», – вслух прочел Бабкин.

– «Маргали́т», – поправил Макар. – В переводе с иврита – «жемчужина».

По дороге Сергей кое-что успел вытащить из напарника. Ювелирный магазин, специализируются на израильском серебре. Владельца зовут Валентин Касимов. Беглый поиск в Гугле ничего не дал, в криминальной хронике фамилия не упоминалась. Бабкин предположил бы, что от Касимова сбежала жена, но в эту версию не укладывалось желание Илюшина самому приехать на Мясницкую. «Может, собрался цепуру прикупить». Представив Макара в серебряном обвесе и жемчугах, Бабкин ухмыльнулся и хлопнул его по плечу:

– Двигай!

Они перешли дорогу, спустились по лестнице и оказались в подвальчике с неожиданно высокими побеленными сводами. Внутри было тихо и так свежо, будто не кондиционер охлаждал воздух до мертвой стылости, а толстые стены берегли живую прохладу еще с весны.

В двух зеркалах, справа и слева, мелькнули их отражения. Бабкин, как обычно, не помещался целиком в невысокие узкие рамы, рассчитанные на человека среднего роста, и в глубину зала прошагал только его мощный торс, обтянутый кожаной курткой. Вместо Илюшина зеркало показало студента-практиканта в джинсах, светло-голубой рубашке и тонком джемпере.

Со стула за кассой встал и быстро пошел к ним, светлея лицом, курчавый мужчина с бородкой и залысинами, совсем молодой – на вид немногим старше парней из перехода. Даже залысины не прибавляли ему солидности. Собственно, они смотрелись как элемент театрального грима.

Вслед за мужчиной вскочили две женщины, одна лет пятидесяти, вторая помладше. Похожи они были на завуча и учительницу районной школы. И по тому, с какой мольбой они уставились на вошедших, Бабкину стало ясно, что у этих людей случилась нешуточная беда.

– Я вам так благодарен, что вы приехали! – Касимов горячо пожал им руки. – Здравствуйте! Проходите в наш офис, пожалуйста.

«Ребенок пропал?» – мелькнуло у Сергея. Но в таком случае вызывают полицию, а не частных детективов.

Офисом оказалась комната с угловым диваном, длинным столом и узким пеналом сейфа.

– Кофе? Чай?

На столе уже были приготовлены бутерброды с красной рыбой, завернутые, как в театральном буфете, в пленку.

– Спасибо, может быть, позже, – сказал Макар. – Давайте сначала о деле, Валентин Михайлович.

– Да-да, разумеется. – Касимов сел, потер виски. – Лучше просто Валентин. Только я вас очень прошу, не воспринимайте это как шутку или блажь. Дело для нас серьезное. Даже болезненное. Собственно, поэтому я к вам… Выслушайте, пожалуйста, прежде чем делать выводы.

Обе женщины безмолвно просочились за ними в комнату и встали у стены. Предисловие Бабкину не понравилось. Что значит – блажь?

Касимов глубоко вздохнул, прикрыл на секунду глаза и, решившись, с той особой внятностью, с которой нередко изъясняются пьяные, сказал:

– Пропал кот.

– Кот? – переспросил Макар.

– Кот, – подтвердил Касимов.

– Ко-от, – понимающе протянул Илюшин.

Этот обмен котами выглядел как перекидывание мяча от одного игрока другому.

– По телефону вы сказали, что у вас исчез сотрудник. – Вкрадчивая интонация Илюшина не сулила ничего хорошего. – Ценный и очень уважаемый сотрудник магазина.

– Минуточку, минуточку! – заторопился Касимов. – Так и есть! Макар Андреевич, вы должны понять: я осознавал, что мои слова будут звучать чрезвычайно глупо, мне нужно было, простите, заманить вас сюда, чтобы вы поняли весь масштаб…

– Спасибо, масштаб вполне ясен. – Илюшин поднялся.

Бабкин уже стоял у него за спиной. В глубине души он был очень доволен. Это надолго отобьет у Макара охоту выезжать к клиентам.

И тут старшая из женщин издала странный звук. Она сложилась пополам возле стены, словно ее ударили в живот, и визгливо залаяла. Вторая обхватила ее и молча попыталась вытащить из кабинета.

– Девочки, ну я же просил! – страдальчески воскликнул Касимов и метнулся к лающей со стаканом воды.

– Яша! – выдохнула она. – Яшенька!.. Господи… Ну зачем… Ведь его… замучают, Валя… Он же старенький… Он больной…

– А ну цыц! – рявкнул Касимов. – Я кому говорил: пустырник и корень пиона! Не хватает пустырника – бегом к психиатру! А ты чего стоишь? – напустился он на вторую. – Табличку повесила? Дверь заперла? Мать вашу, что за бардак! Живо, Оля! Шевелись!

Вместо того чтобы кинуться исполнять распоряжения директора, вторая ювелирная женщина выпустила первую, села на пол рядом с ней и закрыла лицо руками.

«Ополоумели они тут все, что ли?»

Бабкин пошел к выходу. Но Макар – Макар стоял на месте и заинтересованно рассматривал ревущих баб.

– Яша – так зовут кота? – спросил он.

Сергей мысленно взвыл. Только не это!

– Яков Соломонович, – нервно ответил Касимов. – Вывезен из Израиля четыре года назад в восьмилетнем возрасте. Насквозь больной кот с мочекаменной болезнью, без глаза и одного уха.

– Еще он хромой, – сквозь рыдания выговорила Оля.

– А на кличку Счастливчик отзывается? – тотчас спросил Илюшин.

Обе женщины внезапно замолчали и уставились на него. «Беги, дядь Мить», – подумал Сергей.

Вместо этого Макар придвинул стул, развернул его и уселся верхом:

– Вам не кажется, что Якова Соломоновича логично было бы везти в землю обетованную, а не наоборот? Что за странный поворот биографии?

– Нормальный поворот, – огрызнулась младшая. – Яше искали хозяев в Израиле, но на него неожиданно нашлись руки в России. Это очень сложное животное для пристройства. Возрастное, нездоровое…

– Настолько сложное, что владельцы приюта согласились пройти уйму бюрократических процедур, чтобы переправить кота сюда, – подтвердил Касимов. – Получилось только со второго раза.

– Потому что в ветслужбе Бен-Гуриона работал один козел обрезанный… – сквозь зубы процедила первая женщина.

– Людмила Марковна, давайте как-то в рамках оставаться!

– Про козла потом, – перебил Илюшин. – Значит, кот переехал в Россию. И?

– Люди, которые оплатили его перелет, в итоге отказались от него, – сказала Оля, вытирая слезы. – Он пожил на передержке у моей родственницы, и так получилось, что я взяла его себе. Он никому не был нужен. Но у сына началась аллергия. Я привезла Яшу сюда.

– Он здесь прижился, – добавил Касимов.

Какая-то за этим «прижился» чувствовалась недоговоренность. Илюшин вопросительно поднял брови.

– Яков Соломонович – наш талисман, – помявшись, объяснил Касимов. – До него торговля шла ни шатко ни валко. Я планировал закрываться. Но в первую же неделю, что он провел здесь, вдруг пошел покупатель, как лосось, косяком. Необъяснимо!

– Может, клиенты шли на кота? – предположил Макар.

Касимов покачал головой.

– С улицы его не разглядеть. А в помещении он все время дремал на своей лежанке за витриной, так сразу и не заметишь. Поверьте, до появления Якова бизнес загибался. На серебре, знаете, и так-то миллионов не поднимешь, мы даже аренду не всегда могли отбить. А потом как будто что-то перенастроилось в мироздании. Пошло-покатилось, и магазин стал приносить доход. Якову у нас было хорошо. Мы его подлечили, корм подобрали. Он тут и жил.

– А ночью как же? – неожиданно для самого себя заинтересовался Бабкин.

– Ночью он за старшего. Еда, вода, лоток – все в наличии.

– Яша умница такой! – подала голос Оля. – Ни разу нигде не напачкал. Утром прибежишь – он выходит встречать. А если корм закончился, сядет возле миски и лапкой ее переворачивает. Чтобы она громыхала.

– Чисто граф, – не к месту добавила Людмила Марковна и высморкалась.

– Конечно, я сначала был против. – Касимов сел, и Бабкину ничего не оставалось, как занять последний свободный стул. Как-то неловко было торчать столбом. – Что еще за история – кот в магазине! Но, во-первых, как я уже объяснил, с его появлением у нас дела пошли в гору. – Он суеверно постучал по краю стола.

– А во-вторых? – спросил Илюшин.

Касимов поморщился. Был он, пожалуй, все-таки постарше, чем показалось Сергею.

– Привязались мы к нему, – признался он. – Я не большой любитель кошек. Да и в Яше ничего особенного нет. Не спорьте, Людмила Марковна! Ну, умный. Чистоплотный. Спит целыми днями. Пройдешь мимо – мурлыкнет, лапку протянет поздороваться. Или приковыляет и пырится в ноутбук. В ветклинике у него анализы брали – он лицо мученическое сделает, но терпит. Изумительно порядочный кот.

– Главное – мимо не ссал! – с чувством сказала Людмила Марковна.

Обе женщины снова зашмыгали носами.

– Почему вы до сих пор на полу? – внезапно рассердился Касимов. – Там рыдать, что ли, удобнее? Найдут вашего убогого, что вы мне тут разводите!

– Так я не понял, чего с котом-то случилось? – нарочито грубо сказал Бабкин, не выносивший женского плача.

– Его украли, – коротко объяснил Касимов. – Вчера, около двенадцати. Зашел парень, отвлек Оленьку, сгреб кота и сунул в сумку. Выскочил – и с концами.

– Выкуп до сих пор не потребовали? – спросил Макар.

– Нет. Мы ждали. Надеялись даже! Я подумал: деньгами откуплюсь, ничего, лишь бы живым вернули. Но ни звонка, ни письма.

– Может, вы хоть бутербродик съедите? – вдруг очнулась Людмила Марковна. – Свежая ведь семга. Я бы чайку заварила. У нас чай вкусный, душистый.

Она тяжело поднялась, отряхнула юбку. За ней встала и Оленька. Обе женщины выжидательно уставились на Макара.

«Ай да тётки, – восхитился Бабкин. – Ай молодцы! Просекли, кто тут главный».

– Чай – это хорошая мысль, – согласился Илюшин. – Но я пока ничего не могу обещать.

Настроение у Наташи с утра было замечательное. Но на подходе к своему кабинету она столкнулась с Коростылевой.

– Опаздываете, Наталья Леонидовна! – сладко пропела замдиректора. – Не в первый раз уже. Не держитесь вы, я вижу, за свое место.

Наташа непроизвольно взглянула на часы: до начала рабочего дня оставалось пятнадцать минут. Коростылева уже уходила, покачивая задницей, как оса.

И всегда-то она медоточивая, и всегда-то из керамического кулона пахнет индийскими специями, так что создается впечатление, будто у Коростылевой на груди пригрет кусок жареной курицы по какому-нибудь заковыристому рецепту из Пенджаба.

Если б Наташа хоть где-то перешла Коростылевой дорогу, было бы легче. А сознавать, что тебя не выносят просто за то, что ты такая, какая есть, – неприятно.

Перед занятием она разложила по вазам яблоки. Расставила вазы по подоконникам, и кабинет приобрел живописный вид.

Первой, как обычно, явилась Лидия Васильевна. Тяжеловесная, но всегда на каблуках.

– Наталья Леонидовна, Сашенька снова здесь… – Тон у старухи таинственный, будто это не племянник ее приехал в Москву, а арабский принц инкогнито. – Наконец-то я смогу вас познакомить!

Наташа твердо сказала, что в ближайшие недели занята. Лидия Васильевна поохала, но угомонилась. Теткой она была симпатичной и деликатной, хотя и не без вздорных идей – вроде матримониальных планов на своего Сашу и Наталью Леонидовну.

В каждой Наташиной группе было по одной-две пенсионерки, которые твердо знали, за кого ее выдать замуж. Каким образом им становилось известно о ее семейном статусе, для Наташи оставалось загадкой.

За Лидией Васильевной пришла седовласая худенькая дама, предпочитавшая, чтобы ее называли Зиночкой. За Зиночкой – одышливая Коляда в спортивном костюме. Стуча тростью, ввалилась в кабинет Римма Чижова в парах могучего коньячного аромата. Наташа долгое время полагала, что Римма является на занятия подшофе, пока однажды не уловила, что запах идет от ее кудрявой шевелюры. Вряд ли Чижова орошала себя коньяком. Наташа спросила напрямик, и зардевшаяся Римма вытащила из сумки флакон с духами Пако Рабана.

Женщины болтали, расставляя мольберты. Наташа любила это суетливое время перед началом занятия. Но дверь приоткрылась, и она мысленно застонала.

В аудиторию бочком протиснулся Выходцев – единственный мужчина в Наташиной группе.

– Здравствуйте, Егор Петрович, – сказала Наташа.

– Здравствуйте, коли не шутите. – Выходцев огляделся, скривил губы, пригладил ладонью жиденькие волосики. – Душновато тут сегодня. И кислятиной воняет. Проветрить бы… от этого старческого запаха, хе-хе!

Наташа увидела, как щеки Коляды заливает краска. Она потела и страшно этого стеснялась. Коляда была самая молчаливая в группе и самая неловкая. Ни одного занятия не проходило без того, чтобы она что-нибудь не опрокинула.

– До вас никто не жаловался, Егор Петрович, – нейтрально сказала Наташа.

Выходцев так и впился в нее мутными глазками.

– Это вы на что намекаете, Наталья Леонидовна? Что от меня запашок?

– Я ни на что не намекаю, я вам прямо говорю: вы первый, кому в аудитории пахнет чем-то неприятным.

– Что поделать! Обоняние чувствительное!

Наташа разложила на столах материалы и прикрепила к доске своего попугая.

– Ой, ну прелесть какая! – весело сказала Лидия Васильевна.

Попугай был великолепен. На него пошли фольга, бархат, ткань «металлик», бусины и пропасть разноцветной бумаги.

– Итак, сегодня рисуем птицу! – Наташа вывела на экран картину. – Вы можете потом ее усовершенствовать с помощью разнообразных материалов – они у вас в корзинках, как всегда, – а можете оставить в виде рисунка. У меня, как вы видите, и рисунок, и элементы аппликации, – в общем, смешанная техника.

– Позвольте вопрос. – Выходцев поднял руку, как старательный первоклассник.

– Да?

– Вам действительно это нравится? – Он указал подбородком на попугая.

Егор Петрович брал интонацией. Легонькое недоумение; презрительная жалость; едва заметный налет брезгливости. А вот Чистяков со своей группой рисуют, между прочим, закаты. Горы рисуют! Морские побережья! Соседям и внукам не стыдно показать. А попугаю вашему, извините, в помойке самое место.

Ничего этого вслух Выходцев не произнес.

Именно поэтому Наташа не могла пойти к директору с жалобой. Нечего было предъявить. Егор Петрович прекрасно чувствовал границы и оставался в рамках.

– Очень нравится, – с улыбкой сказала Наташа.

Ее поддержал дружный хор голосов, и она с благодарностью оглядела свою группу.

– Я уже знаю, какой хвост моему сделаю.

– Давайте начинать, Наталья Леонидовна!

Егор Петрович торопливо вскинул пухлые ручки:

– Я что? Я ничего! Только спросил. Вы все такие умные здесь, мне до вас далеко. – Даже головку плешивую наклонил подобострастно. – Я ж для того и пришел – развивать художественный вкус, насмотренность… Меня-то все больше на классике обучали. Рембрандт там, Айвазовский…

За следующий час Наташа не присела ни на минуту. Она показывала, как изображать крылья, выкладывала на листе цвета, подбирала фактуру перьев, переделывала неудавшееся с Лидией Васильевной… Первая половина занятия – техническая. Группа была опытная, сработанная – кроме Выходцева, который присоединился всего полтора месяца назад и регулярно пропускал занятия. Но как раз Выходцев сидел тихо, помощи не просил. С остальными за полчаса управились с базовым рисунком.

Теперь начиналось самое интересное.

Из усредненного попугая на каждом мольберте к концу занятия вылуплялся свой собственный. Со своим характером, привычками и птичьей судьбой.

Лидия Васильевна, закусив губу, приклеивала к картону разноцветные бусины. У Зиночки попугай вышел интеллигентным пьяницей. У Риммы Чижовой – великолепным, как император на коронации.

– Покажете вашу работу, Егор Петрович? – вежливо спросила Наташа.

Попробуй не спроси. Накатает жалобу, что его игнорируют. Были уже прецеденты.

Выходцев изобразил не попугая, а ворона.

– Отлично получилось, – искренне похвалила Наташа. – Зловещий, страшный.

– Думал, вы ругаться будете. – Выходцев карикатурно втянул голову в плечи.

– За что же? У нас не урок с обязательной программой, а развитие внутреннего творческого взгляда.

– Да, вот поглядеть хотелось бы… – пробормотал Выходцев.

Встал и пошел между рядами. Мимо Коляды прошел, не сказав ни слова, только хмыкнул. Остановился возле Риммы Чижовой. Та все никак не могла налюбоваться на своего попугая: то так, то эдак поворачивала его на свет.

– Ну как вам, Егор Петрович? – оживленно спросила она.

Выходцев помолчал.

– Главное – чтобы вам самой нравилось, Римма Сергеевна, – скучным голосом уронил он и неспешно удалился.

Наташа увидела, как вянет улыбка на губах Чижовой. И попугай ее сник, потускнел. Императорское его великолепие обернулось дешевым синтетическим блеском.

Ай-ай-ай, как нехорошо.

Сделав вид, что не слышала этого диалога, Наташа подошла к Чижовой.

– Можно я вашего сфотографирую, Римма Сергеевна? Похвастаюсь в администрации успехами нашей группы.

Десять минут спустя гордая и довольная Римма уходила, унося с собой такого же гордого и довольного попугая.

В коридоре Наташу дожидалась женщина лет сорока. Брючный костюм, гладко зачесанные русые волосы. Заплаканные глаза.

– Здравствуйте! Я Татьяна, дочь Марии Федосеевой.

У Наташи упало сердце. Мария Семёновна была женщина властная и вспыльчивая, но добродушная, неглупая и очень любившая занятия. «Господи, неужели умерла?»

– Татьяна, что случилось? Давайте присядем.

– Я решила, что лучше лично зайти, предупредить. Мама пропустит ближайшие встречи.

– Заболела? Если есть справка, вам вернут деньги…

– Дело в том, что позавчера утром ей позвонили. Какая-то женщина назвала маму по имени, представилась…

– Сотрудницей прокуратуры? – вздохнула Наташа.

Татьяна криво усмехнулась:

– Майором ФСБ. И ведь понимаете, Наталья Леонидовна, я предупреждала тысячу раз. У нее вырезка висит из газетной статьи о мошенниках, прямо на кухне, над плитой – для доходчивости. Чтобы суп варила и перечитывала. Я подумала, что мои слова мама пропустит мимо ушей, а вот вера в печатное слово у нее, по старой памяти, сохранилась. Жирным шрифтом, пять пунктов: чего нельзя делать ни при каких обстоятельствах… И кому звонить, если что. Ну, мама никому звонить не стала, она просто все накопления перевела на чужой счет. Господи, зла не хватает, – вдруг в сердцах выдохнула Татьяна. – Мне и жалко ее, она рыдала сутки… И раздражение через край: полмиллиона недрогнувшей рукой, хотя я талдычила как заведенная… Ай! – Она махнула рукой. – Простите, Наталья Леонидовна, несет меня. Мама плачет, пьет валерьянку, идти никуда не может, причитает, как старуха…

– Я вам очень сочувствую…

– Спасибо. – Татьяна неловко прижала к себе сумку и поднялась. – Пойду. Перед работой к вам забежала… Вечером снова маму успокаивать. Господи, пусть эти деньги мошенникам стократно слезами отольются! Ведь так и будет, правда?

– Правда, – согласилась Наташа.

– Неправда. – Татьяна печально смотрела на нее сверху вниз. – Это нам слезы. А им только радость. Без совести жить хорошо – вот в чем правда.

Часы пробили пять. Распахнулась круглая дверца, из нее высунулась гладкая, будто облизанная, серебристая птичья головка и нежно угукнула несколько раз.

Илюшин купил эти часы в старой мастерской, куда его занесло неведомыми путями. Там же их отремонтировали, и теперь длинный часовой футляр с вырезанными по контуру дубовыми ветками украшал его прихожую. Был он огромен, прямо-таки непропорционально тихому кукушечьему голосу, и Бабкин, натыкаясь на него, каждый раз вздрагивал. Память подсовывала воспоминание о том, как еще с первой женой они сняли у деревенской старухи дачу на лето в невообразимой глуши, и однажды, зайдя расплатиться, Сергей увидел за дверью пустой гроб. «Меня дожидается», – объяснила старуха. Теперь он не мог отделаться от ассоциации, что в этих часах Илюшина и похоронят.

Сказать об этом Макару – чтобы тот перевесил чертов будильник! – было совершенно немыслимо. Оставалось привыкать.

Бабкин позвонил Маше, услышал, что у них с ребенком все в порядке, и, успокоенный, пошел заваривать кофе. Илюшин разговаривал по телефону. Закончив, он пришел на кухню с открытым ноутбуком и сообщил:

– Нашли «тойоту» Габричевского. Мне тоже сделай, только без сахара!

Кофемашина вздрогнула, зашумела, космически сверкнула огнями и исторгла из своего чрева жалкий кофейный плевок. Бабкин каждый раз поражался несоответствию между торжественностью подготовки и мизерностью получившегося продукта.

– Почему тридцать граммов кофе она варит вкусно, а сто для нее – непосильная задача? – сердито спросил он. – Ты столько выложил за эту дуру, что она должна стирать белье и возить тебя на работу. А я даже чашку американо у нее допроситься не могу! Что там с «тойотой»?

– А что там с моим кофе?

Бабкин вздохнул и поставил перед Илюшиным свою чашку.

– Белая «тойота» съехала с шоссе к Битцевскому парку в три часа ночи с минутами, – сказал Макар, одновременно что-то быстро печатая. – В двенадцать минут четвертого, если быть точным. Номера были заляпаны грязью. Один человек сидел за рулем, второй на заднем сиденье – оба в масках, закрывающих лица, и в бесформенной одежде. Водитель, вероятнее всего, женщина. Когда нам покажут запись и покажут ли вообще – неясно, поэтому я бы положился на Силаева. Раз он говорит, что фигура женская, значит, так и есть. Они съехали с шоссе на грунтовую дорогу, вытащили из багажника что-то, завернутое в большой пакет, и понесли в лес. Вряд ли ошибусь, если скажу, что это было тело Габричевского. Двадцать минут спустя эти двое вернулись, сели в машину и уехали. «тойоту» проследили до Восточного Бирюлева. Там они свернули, пропетляли по району и бросили тачку в одном из открытых дворов. А сами ушли пешком. Ну, или у них был подготовлен транспорт. Но я в этом сомневаюсь. Ногами проще.

Бабкин закатил глаза:

– Обалдеть! Под камерами вытаскивать труп из багажника – они что, идиоты?

– Идиоты или нет, а найти их пока не могут. – Макар допил кофе и помыл чашку. – Оперативная группа изучает записи с дворовых камер. Но там качество… сам понимаешь.

– Про спортивную сумку Силаев не говорил?

– Сумки не было.

– А хоть какое-то описание фигурантов? Рост, вес?

– Ничего. Но думаю, он упомянул бы хромоту, полноту или высокий рост. Несмотря на камеры, мы знаем ненамного больше, чем без них. Было очевидно, что труп тащили двое. Теперь стало известно, что Габричевского доставили к Битцевскому лесопарку в его собственной «тойоте». Скорее всего, эксперты найдут что-то в салоне – не отпечатки, так волосы. Но до какой степени это касается нашего дела, пока не ясно.

Бабкин вспомнил, что собирался выпить кофе. Он достал молоко из холодильника и вслух начал подсчитывать:

– Значит, в двенадцать часов Габричевский крадет кота. В промежутке с трех до семи вечера встречается с убийцей – или убийцами. В три ночи его тело выгрузили в лесопарке и оставили, даже закапывать не стали. Знали, что труп быстро найдут. Но прикрыли. Проявили деликатность! – Поразмыслив, он намазал маслом хлеб и порубил на него сверху холодную вареную сардельку. – Кота нет. Габричевского нам описывают как полное ничтожество. Но главное – он тунеядец, интроверт и игроман… – Сергей сел напротив Макара. – Слушай, а кража кота не могла быть заданием в игре? Ты успел посмотреть, во что рубился Габричевский?

– Шутеры и файтинги, – отмахнулся Макар.

Бабкин отложил бутерброд и мрачно уставился на него:

– Это что ты сейчас такое прочирикал?

– Перевожу: ходилки-стрелялки и махалки руками. Доступно?

– Вполне! – Сергей сделал первый глоток кофе и со вздохом облегчения откинулся на спинку стула. – Эх, неплохая была идея! Если у нас подлец-молодец живет анахоретом, друзей не завел, девушками не увлекается, откуда к нему может прийти идея стибрить кота?

Илюшин щелкнул пальцами:

– Кстати! Ты не совсем прав. Я посмотрел, с кем Габричевский переписывался в Ватсапе. Список не очень велик. Родители, брат, некая Эльза Страут…

– Что за имя такое?

– Пока не знаю, Яндекс ее не ищет. Но есть кое-что намного интереснее: Габричевский вел активную переписку с Любовью Яровой. Знакомое имя?

– Яровая, Яровая… – пробормотал Сергей. – Это же что-то из старого кино? Актриса?

– Писательница, и довольно популярная. У нее в Ватсапе создан свой чат, называется «Тук-тук». Так вот, Габричевский был одним из его участников.

Бабкин отставил чашку.

– Тук-тук? Что за детский сад?

Неожиданно Илюшин широко улыбнулся:

– Даю подсказку: это аббревиатура.

– Сразу сдаюсь. Хотя нет, подожди… Товарищество Упоротых Котоловов?

– М-да, – сказал Макар. – А еще кофе пьешь, чтобы взбодрить нейроны! «Тук-тук» расшифровывается как «Твоя Успешная Книга – Твоя Удачная Книга». Это сообщество для начинающих писателей, Яровая – его руководитель, модератор и ведущий. Я пробежался по ее сайту. Фактически она – кто-то вроде литературного коуча. Из того, что я увидел, получается, что Габричевский общался только с ней и с членами своего кружка.

– И с какой-то Эльзой Страут. – Бабкин одним глотком допил кофе и зачем-то посмотрел в чашку, как будто на дне могла оставаться дополнительная порция. – Надо пробить, кто она такая. Слушай, а может, сразу ей позвоним? Готов поспорить, наш порнограф отвез кота к ней.

– Почему ты так уверен?

– Ну баба, к тому же Эльза… – туманно объяснил Сергей. – В женщинах, знаешь, сильнее развито милосердие… И к кошкам они в целом теплее относятся.

– Дедукция на грани фантастики, – уважительно сказал Макар. – Впрочем, ладно, звони.

Телефон Эльзы Страут был отключен.

– Ну и пес с ней. – Бабкин сунул смартфон в карман. – Я вот что думаю, Макар… Убийцу Габричевского найдут довольно быстро. Следак работает не за страх, а за совесть: вон его ребятки камеры ухитрились проверить за два часа. Я бы полдня возился. Теперь они займутся телефоном Габричевского, определят, с кем он вчера встречался, прошерстят свидетелей и отыщут душегуба. Скорее всего, кто шляпку спер, тот и тетку пришил – в смысле, кто тюкнул Габричевского по кумполу, тот и забрал кота. Следак мужик противный, но упырь. На допросах тема Якова Соломоновича точно всплывет. Он потом еще нам будет припоминать, что раскрыл за нас дело, и требовать свой процент. Я это все излагаю не к тому, что мы можем сидеть на попе ровно и ждать результатов расследования… Нет. Но выпрыгивать из трусов и дублировать процесс, по-моему, не стоит.

Илюшин закрыл ноутбук.

– Во-первых, связь между убийцей Габричевского и похищением кота существует пока только в нашем воображении. Она ничем не подтверждена. Во-вторых, это запись с камер можно получить срочно. Со звонками такой возможности нет, не мне тебе об этом рассказывать. Пока следователь отправит запрос, пока придет ответ… Сколько пройдет – минимум двое суток? В действительности и этот срок – утопический. Хорошо, если в неделю уложатся. Ты почему-то исходишь из предположения, что кот все это время будет гостить у людей, которые убили Габричевского, и как только следователь прижмет их к ногтю, Якова Соломоновича вернут живого и невредимого.

– В то, что кота вернут живого, я вообще не верю, – чистосердечно признался Сергей. – Кому он, плешивый, нужен? Его уже выкинули в каком-нибудь зачуханном дворе.

– Зачем Габричевский утащил кота? – Макар его не слушал. – Вот в чем вопрос. Он не мог зайти в «Маргалит» случайно: все его поведение говорит о том, что он шел подготовленным. Нам надо проверять в первую очередь связи между ближайшим окружением всех сотрудников «Маргалита» и Габричевским. Хоть они и твердят, что у них нет врагов… Человек в действительности редко осознает, есть у него враги или нет.

Бабкин нахмурился:

– Поясни-ка свою мысль. Как это – не осознает?

– Возьмем Оленьку, – сказал Илюшин. – Ольга Степановна Черкасова. Тридцать восемь лет, разведена, единственный сын-подросток, проживает с ней. С ее слов, цитирую: «Год назад ребенка будто подменили: дерзит, хлопает дверью, обвиняет в разводе с отцом». Оленька воспринимает его поведение как неизбежный этап взросления и полагает, что сын вскоре перерастет этот период и отношения у них наладятся. Но если ты поинтересуешься у парня, что он думает о своей жизни, можешь услышать много интересного. Например, что мать – его злейший враг. Ограничивает встречи с отцом, не дает достаточно денег. Он даже девушку не может в ресторан сводить.

– Она и в самом деле не позволяет ему видеться с папашей? – удивился Сергей.

– Отчего же, позволяет. На своей территории и под присмотром. Ее бывший муж – агрессивный алкоголик, у него три срока за уличные драки в пьяном виде, из них одна условка, а два закончились реальной отсидкой. В глазах мальчика отец – герой и бунтарь. А для нее – безбашенный алкаш, от которого нужно оберегать их совместное чадо. Это все я к тому, что наша милая Оленька не знает, кем она представляется сыну и бывшему мужу, и доверять ее словам мы не можем. Или взять Касимова: предприниматель, торговал китайским барахлом, держал пекарню, имел два заведения быстрого питания, разорился, остался в долгах, занял у родителей жены, понемногу выплыл… Чтобы человек с такой биографией не имел недоброжелателей? Фантастика. Причинить боль через домашнего питомца – один из самых простых и действенных способов. Нам об этом еще в «Крестном отце» рассказывали. Всего два шага: первый – узнаем, что Касимов обожает кота; второй – нанимаем недоумка, чтобы тот его утащил. Профит! Даже если поймают, серьезной ответственности не будет. Но усердно искать похитителя никто не станет. Полиции есть чем заниматься.

– Вот только Касимов пошел вразрез с ожиданиями и нанял нас, – пробормотал Сергей.

– Именно. Это единственное, чего вор не предусмотрел.

Бабкин вымыл свою чашку и обернулся к напарнику:

– Работы у нас с тобой – непочатый край. Ну что, погнали в «Маргалит»? Нужен список всех, с кем они обсуждали кота. Телефоны, адреса…

– Они и так корпят над списками, – перебил Макар. – А вот в «Тук-туке» сегодня проходит семинар под руководством Яровой, и через час он заканчивается. Давай-ка наведаемся к коллегам Габричевского.

«Трудность литературы не в том, чтобы писать, а в том, чтобы писать то, что ты имеешь в виду. Роберт Льюис Стивенсон».

Бабкин разглядывал этот плакат вот уже десять минут. Им пообещали, что в шесть у Яровой будет перерыв, но группа пока не расходилась.

«Писательство – это полное одиночество, спуск в холодную бездну самого себя. Франц Кафка». Под Кафкой был довольно талантливо нарисован таракан в сюртуке.

«Когда мне хочется прочесть книгу, я ее пишу. Бенджамин Дизраэли».

– Остров сокровищ, – негромко пропел Сергей. – Книжку про пиратов написал когда-то!

Дальше по коридору висели еще плакаты с цитатами. Но вставать ему было лень.

А вот Илюшин добросовестно прочел все, вернулся в начало и снова медленно пошел, останавливаясь напротив каждого листа.

– Хочешь переквалифицироваться? – негромко спросил Сергей.

– Возможно. Оставлю частный сыск, начну писать остросюжетную прозу… Хотя она никому уже не нужна.

Бабкин не успел спросить, как это не нужна, – семинар у Яровой закончился.

На следующее утро позвонила Татьяна. Наташа почти не удивилась ее звонку. Подсознательно она ждала, что Федосеевы еще проявятся. И сама не могла их отпустить. Полночи промаялась, крутила в голове, как сказать Федосеевой, что обманули ее не мошенники, а кто-то из своих. Так и не придумала.

Встала, естественно, опухшая.

К своему лицу за тридцать шесть лет она худо-бедно привыкла. Хотя все равно иногда наваливалось удивление. Внутри себя Наташа была тоненькая, скуластая, почему-то с раскосыми глазами и темными индейскими косами. А в зеркало посмотришь – белесая плюшка. Носик пуговкой, глазки невнятно-голубые: и от незабудок далеко, и от морской волны. Надо лбом – кудряшки. И не золотые, и не медные, а тоже какие-то невнятные. Белобрысая, одним словом. Когда-то Наташа с помощью парикмахерши из дворового салона красилась в благородный каштан. Краску обеспечивала Наташа. А парикмахерша обеспечивала ровное нанесение и безостановочную болтовню. За два часа Наташа узнавала столько о ее ереванской родне, что выходила с чувством, будто ей насильно показали «Игру армянских престолов». К тому же – что греха таить – мастер так щедро осыпала ее комплиментами, что Наташа расцветала. Приятно быть нежной розой, красоточкой, белокурой ласточкой и звездой.

Однако через год ласточка стала замечать, что за комплименты платит все больше, а кудрей остается все меньше. Когда сквозь благородный каштан начал просвечивать ласточкин череп, Наташа перепугалась и бросила краситься. За год волосы отросли и загустели. Пришлось привыкать к своему родному цвету.

Наташа проводила детей в школу. И тут зазвонил телефон.

– Наталья Леонидовна, вы занимаетесь с детьми? – огорошила ее Татьяна. – Моему старшему тринадцать, он тоже хочет рисовать. Может, вы проведете несколько уроков с ним лично? Гриша – хороший мальчик, спокойный, с ним не будет хлопот…

Наташа в первую секунду решила, что таким образом Татьяна пытается расплатиться за ее вчерашний визит. Но на словах «хороший мальчик» голос в трубке зазвучал умоляюще. Наташе представился унылый мальчуган, которого не любят ни в школе, ни во дворе. Лишь мать расправляет над ним крылья в страхе за своего сутулого птенца. И она неожиданно легко согласилась:

– А что, давайте попробуем!

На обратном пути Бабкин затащил Макара к себе. Протолкнул он эту идею под соусом «обсудим дело, заодно накормлю тебя ужином, так и быть». Но еще от лифта они услышали, как заходится в плаче младенец.

Маша ходила по квартире с Алисой на руках, декламируя вслух «Мцыри». Время от времени девочка затихала, словно пыталась уловить смысл поэмы, но убедившись, что ничего хорошего с героями по-прежнему не происходит, снова принималась голосить.

Увидев Илюшина, Маша просияла. Всучила ему младенца, пообещала, что ужин будет через десять минут, и увлекла Сергея на кухню. На кухне Бабкин велел жене сидеть ровненько, а сам встал к плите.

Через три минуты после того, как Макар взял ребенка, в квартире наступила тишина.

Никто из них так и не смог найти объяснения этому феномену. Бабкин прошерстил Интернет, из любопытства советовался с педиатрами… Безрезультатно. Почему плачущий ребенок затихает, едва оказавшись на руках у Макара, так и осталось загадкой.

Сергей предпочитал называть это чудом. Сам Илюшин, когда эта особенность стала очевидна, выглядел озадаченным, но не более того. Успокаивается – и слава богу.

Как-то раз Бабкин имел неосторожность насесть на Макара в попытках добиться внятного ответа.

– Должно же быть у тебя хоть какое-то объяснение! У нее колики, а она бац – и перестала реветь. Как так?

– Объяснений у меня даже два, – сказал Макар.

– Наконец-то! Внимательно слушаю.

– Первое объяснение – я ее родной отец. Мы с Машей давно любим друг друга… Пойми: наша страсть вспыхнула с первого взгляда. Мы поняли, что нас свели небеса. Но и тебя мы любим тоже. Мы с ней договорились, что не имеем права разбить тебе сердце. Однако невинное дитя чувствует мои отцовские флюиды…

– Давай второе, – с тяжелым вздохом сказал Сергей, чувствуя, что Илюшин вот-вот оседлает флюиды и будет разливаться соловьем ближайшие полчаса.

– Есть такой способ у любителей домашних растений: если какой-нибудь цветок начинает капризничать, хозяйка сообщает, что дает ему последний шанс воспрянуть, после чего выставит на лестничную клетку. Или к помойке на мороз.

– И что? – подозрительно спросил Сергей.

– Поразительное явление: бессмысленные фикусы и гибискусы после этой выволочки приходят в себя. Без всяких там удобрений и сложных танцев с поливом. Залог успеха – твердое намерение цветовода исполнить угрозу. Он должен вполне серьезно готовиться выкинуть капризный стебель к чертовой матери, хоть в окно.

Бабкин собирался спросить, при чем здесь Алиса, но отчего-то передумал.

Пока кипятилась вода для пасты, Сергей нарезал луковицу, бросил обжариваться на сковородку, туда же отправил, не размораживая, страшненьких скрюченных морских гадов. Сам он предпочел бы бекон, но Илюшин любил морепродукты. Стряпня оказывала на Бабкина такое же воздействие, как на некоторых женщин вышивка крестиком. Последовательность действий, заданных кем-то другим и всегда приводящих к хорошему результату, неизменно успокаивала. Импровизацию он не любил.

Сергей обернулся к притихшей жене. Она сидела бледная, будто только что умытая, и смотрела в окно. Выражение лица у нее было самое умиротворенное, и Бабкин успокоился.

До рождения Алисы ему грезились идиллические картины их будущей жизни втроем. Бабкин боялся только самих родов. Все, что должно было происходить потом, в его фантазиях было овеяно безмятежностью и спокойствием.

В этих картинах Маша сияла зрелой материнской красотой и, не переставая сиять, кормила младенца грудью. Младенец походил на зефир и вел себя идеально. Он спал, сосал грудь, иногда деликатно срыгивал… Пачкал подгузники, разумеется. Но кроме этих небольших физиологических отправлений, больше никак не обременял собою ни Сергея, ни Машу.

Столкновение с действительностью выглядело так, как если бы Сергей шел по полю, срывая одуванчики, и на него налетел локомотив.

Бабкин, конечно, ожидал, что его дочь будет плакать. Он часто слышал писк и мяуканье младенцев из чужих колясок. Но оказался совершенно не готов к тому, что его собственный ребенок будет голосить, как пароходный гудок. Крошечная синюшная девочка лежала в кроватке, молотила ручками и призывала родителей могучим рассерженным басом.

Первую неделю они пытались наладить режим кормления. А на седьмой день Маша пожаловалась на боль в груди. Губы у нее были потрескавшиеся, а во взгляде плавала нехорошая отрешенность. Бабкин приложил ладонь к ее лбу, дернулся, и одной рукой сунул Маше градусник, а другой принялся вызывать врача.

Два часа спустя он стоял у окна, глядя, как женщина в белом халате подсаживает его жену в машину скорой помощи. У него на руках сопела Алиса, готовясь выразить протест новому положению дел.

Если бы Бабкин мог, он бы тоже заорал.

В производстве у них с Илюшиным было два расследования. И хотя ни одно не требовало отлучек из Москвы, Сергей понимал, что ему хватит и этого.

Сзади его ткнули под колени – несильно, но выразительно. Бабкин обернулся и охнул: он совсем забыл про Цыгана.

– Ну вот что, – сказал Сергей, обращаясь к младенцу и псу. – Мамы нет. Надо до ее возвращения наладить быт и не свихнуться. Задача ясна?

Поставив задачу, Бабкин принялся ее выполнять. Он сгонял к педиатру, затем в магазин и вернулся с запасом сухой смеси для кормления. Затем позвонил теще.

Родители Маши проводили лето в деревне под Коломной, где у них все цвело и плодоносило. На зиму нехотя возвращались в московскую квартиру. Периоды квартирной зимовки становились все короче, и Маша шутила, что скоро папа с мамой окончательно превратятся в сельских жителей и заведут курей.

Вероника Максимовна приехала на второй день. Моложавая, подвижная, чрезвычайно деятельная, она очень много говорила о своем саде и, к некоторому изумлению Бабкина, очень мало – о дочери. Ему даже показалось, что она забыла, по какому поводу он был вынужден просить ее помощи. На Сергея обрушились рассказы о подвое на яблони, о паразитах, объедающих смородину, об удобрениях, о капризном характере жимолости и о детках гладиолусов. Несколько ошеломленному Бабкину эти детки представились в конвертах наподобие того, в котором Алису забирали из роддома.

Вероника Максимовна зачем-то схватилась за тряпку и приказала Сергею выметаться из квартиры вместе с ребенком и собакой, пока она «наводит чистоту».

Чистоту Бабкин наводил накануне вечером. О чем и сообщил. «Знаю я, как вы, мужчины, прибираетесь! Ступай, ступай».

Тщательно подбирая выражения и проявляя чудеса дипломатии, Сергей объяснил, что ему не требуется помощь по хозяйству. Помощь нужна с Алисой, чтобы у него было время поработать. «Вообще-то существуют отпуска по уходу за ребенком», – недовольно сказала Вероника Максимовна.

Это замечание вышибло его из колеи. Он попытался напомнить, что у них частная контора, но Вероника Максимовна, распалившись, вдруг понесла про законность, про бесправие и закончила предложением подать в суд на Сергеево начальство. Бабкин представил, как он подает в суд на Илюшина, и в голос расхохотался.

Следующий час он провел, умасливая обиженную тещу.

После долгих расшаркиваний распределили обязанности. Бабкин выдохнул облегченно, собираясь нормально поработать…

– Только я посплю сначала, – предупредила Вероника Максимовна. – Ты, извини, всю душу мне вымотал.

Следующие два часа Бабкин провел, жонглируя телефонными звонками, Алисой, клиентами и Цыганом, у которого некстати случился понос. К концу дня он замучился так, что у него не было сил сделать смесь для ребенка.

– Я ей сразу сказала: дурость – рожать в таком возрасте, – бойко и даже с какой-то радостью сообщила Вероника Максимовна, войдя в комнату и обнаружив, что Сергей дремлет, уткнувшись лбом в прутья кроватки.

До вечера она шумела, хваталась то за одно дело, то за другое, звонила мужу, долго обсуждала наглую соседку, шикала на вопящую Алису и многословно объясняла Бабкину, что не нужно подходить на каждый крик младенца. В довесок к любому нравоучению у нее имелись примеры из жизни знакомых. Он устал от нее так, как будто весь день просидел привязанный под громкоговорителем. Ему в буквальном смысле не хватало воздуха.

Бабкин растерялся, что случалось с ним редко. Он не понимал, как взаимодействовать с этой женщиной. Будь она наемным работником, все было бы просто. Но это мать его жены, к тому же примчавшаяся на помощь – бескорыстно, по первой просьбе, – и подразумевалось, что он должен стоять в позиции облагодетельствованного. Сергей не только не мог умять себя в эту позицию – он вообще никак не мог устроиться. Закрыв дверь за тещей, он испытал такое облегчение, будто с него съехал асфальтовый каток.

Бабкин позвонил Макару и коротко сказал, что Маша в больнице, он не справляется. Подразумевалось: с работой. То ли Илюшин понял его неправильно, то ли, наоборот, понял правильно, – но только через час Макар стоял на пороге, дожевывая пиццу.

У Сергея не было даже сил сопротивляться. «На черта ты приперся?» – хотел он спросить. Макар отодвинул его, обошел квартиру, сказал Алисе: «Привет, вонючка», – нацепил на Цыгана ошейник, небрежно сунул ребенка в коляску и взял Машины ключи. Дернувшемуся было Сергею он бросил: «Там тепло, не простудится».

И ушел.

Бабкин рухнул на диван и провалился в сон. Он смутно слышал, как Илюшин вернулся и моет лапы псу; слышал, как тот разговаривает по телефону; затем его растолкали с вопросом, сколько еды на ночь готовить младенцу.

Очень многое необходимо было объяснить… Температура смеси, бутылочки, стерилизация, правильное положение ребенка во время кормления… Вместо этого Бабкин пробормотал: «Сколько сожрет, столько и готовь», – и снова уснул под бессердечный смех Макара.

Наташа вернулась в аудиторию, вытерла доску и нарисовала кота. В несколько движений заштриховала манишку и легким пышным облаком обвела хвост. Теперь глаза… Одноглазый, сказали частные детективы, и она задумалась, какой выбрать, правый или левый. Не придумала, нарисовала оба. Ушки скруглила.

Кота украл, надо же. Безумие какое-то. Хотя от Ильи всегда фонило чем-то таким… Не откровенным сумасшествием, конечно, но легкой патологией. Как сейчас говорят? Пограничник.

Кот смотрел на нее с печальным пониманием, как лев с картины в «Обыкновенном чуде». От этого льва каждый раз на душе становилось невыносимо. Особенно в финале, когда пламя охватывало декорацию. Наташа из-за этого и песню не могла дослушать – начинала реветь. И волшебник-то сердце рвал, но бог бы с ним, с волшебником, не пропадет, а вот лев с человеческим взглядом – он пылал, и режиссер милостиво останавливал последний кадр, не дав зрителю увидеть, как он сгорит целиком.

Кота жалко, подумала Наташа.

Этим двоим она, конечно, сказала неправду. Жалела Илью, как подростка? Разве что немного. И терпела его не поэтому. А потому что иногда, когда то ли свет ложился правильно, то ли сходились какие-то мелкие подробности его образа – челка, небритость, высокий ворот свитера, – он пугающе напоминал молодого Стаса. Голову поворачивал так же. Вытягивал губы дудочкой, прежде чем рассмеяться, – будто выбирал между свистом и смехом. Самоуверенно поглядывал на нее сверху вниз. Правда, самоуверенность у него была истерическая, похожая на крик трехлетки в песочнице: «У меня самые лучшие игрушки!» А Стас был самоуверен от избытка. В нем тогда всего хватало: силы, обаяния, веселья, легкости… Когда Илья начинал ей что-нибудь заливать, на каждое слово хотелось отвечать: «Чушь собачья!» А со Стасом хотелось соглашаться. Верилось, что все сложится так, как он говорит.

«Это потому что дура ты была, безмозглая двадцатилетняя дуреха», – сказала себе Наташа.

Много ли поменялось с годами? А, мать? Отвечай-ка откровенно, без этой байды, которую ты гнала частным детективам. Возилась ты с Ильей, потому что все это время жила в тебе идиотская даже не вера, а просто маленькая несмелая мышка-мыслишка: будто благодаря твоим стараниям, твоему терпению, твоему принятию этого дурачка без всякого осуждения, – словом, благодаря твоему участию в его жизни Илья Габричевский когда-нибудь не поступит с какой-нибудь двадцатилетней дурой так, как твой муж поступил с тобой. Предполагалось, видимо, что он вспомнит, как посторонняя баба была к нему добра, – и устыдится потенциально подлого поступка.

Ну и у кого прибавилось мозгов за шестнадцать лет?

Бессмысленность этой надежды Наташа вполне осознавала. Но поделать с собой ничего не могла. Бедному Илье и близко не светило то всеобщее обожание, которое разливалось когда-то вокруг Стаса. И беззаветно влюбленных идиоток тоже что-то не наблюдалось. Так что Наташа вкладывалась не просто в отдаленное, но в какое-то условное, альтернативное будущее.

А Стас… Стас был веселый мягкий нахал и умница. Душа студенческих вечеринок. «Музыкант, композитор, прожигатель жизни», – так он представлялся при встрече. На девиц это производило сногсшибательное впечатление. «Черный Ловелас, Черный Ловелас!» Любимая Настина серия «Смешариков», между прочим.

Стас крутил романы с самыми яркими красавицами. А в жены выбрал Наташу, пресную Наташу, которая усердно пыхтела в своем педагогическом и на парней типа Стаса взирала издалека с робким, недоверчивым обожанием, как на единорогов. Она вообще раньше полагала, что такие мужчины водятся только в фильмах. В тускло освещенный бар заходит герой в шляпе. За спиной у него гитара. В зубах сигара. Голос с хрипотцой. Он залпом опрокидывает в себя бутылку текилы и вдруг замечает знойную красотку в облегающем алом платье. За кружевной подвязкой на бедре у нее револьвер. В черных глазах у нее дерзость и страсть.

А теперь вместо знойной красотки посадим за стол Наташу Горбенко.

На бедре у нее жирок. В глазах у нее овечья тупость и собачья преданность в равных пропорциях. Сарафан в цветочек, голубой, с завязками на плечах – еще в школе мама шила.

И вот такую фефелу Стас взял за руку и бестрепетно повел в новую жизнь.

Жизнь была трудная и хорошая. Вечно какие-то компании в доме, а уже подрастал, между прочим, Матвей и умел засыпать под песни, голоса и пьяный смех. Постепенно приятелей Стаса размыло жизнью: кто женился, кто уехал. «Три ребенка и две собаки, – часто повторял Стас, полуобняв Наташу за плечи. – А годам к сорока – свой дом. Это я тебе крепко обещаю».

И ведь они много говорили об этом. Три ребенка и две собаки. Он всегда хотел большую семью, шумную, – чтобы носились по немытому полу босые дети, жена ворчала, собака жевала чью-то тапку, все ругались между собой и сразу же мирились, лепили пельмени и выезжали на майские с палатками, если позволит погода.

Поэтому, когда Наташа поняла, что беременна в третий раз, она совсем не испугалась.

Ни капельки. Насте было четыре, она любила детский сад и мало болела. Идеальное время для третьего ребенка!

Девочка.

Это была девочка.

Стас обрадовался, называл Наташу «мать-героиня». Запрещал ей поднимать тяжести. Сразу, одним махом повзрослел, во всяком случае, его отстраненность Наташа принимала именно за возмужание. Двоих они родили, можно сказать, играючи и в меру бездумно. А тут – третий! Третий некоторым образом подытоживал их предыдущую жизнь и одновременно переводил ее на новый уровень.

В творческих парах должно быть много детей. А они были именно такой парой: Наташа – художник, он – музыкант. Давал уроки игры на гитаре, ученики всех возрастов его обожали.

Однажды Стас вернулся после занятий и добродушно позвал:

– Дружочек, есть разговор…

Он сказал это таким тоном, каким обычно сообщал, что на выходные можно рвануть к Солдатенкову за город.

– Дружочек, есть разговор. – Он смотрел серьезно, ласково. – Так получилось, что я полюбил другую женщину. Я слишком уважаю тебя, чтобы врать и выкручиваться. Ты моя жена, ты заслуживаешь правды.

Наташа непроизвольно обхватила двумя руками свой пятимесячный живот. У нее сильно набухла грудь, левая болела больше правой, и она пыталась вспомнить, как носила Матвея с Настей – так же? Или легче?

Муж говорил все тем же задушевным, успокаивающим голосом, вкрапляя в свою речь «мой дружочек» и «вместе с этим справимся», и все это звучало так, словно он принес на усыпление старую больную собаку и пытается облегчить ей последние минуты жизни. Чтобы она не боялась ветеринара, укола, незнакомого места, чужих страшных запахов…

Потом собрал свои вещи и ушел. Ну то есть как – вещи… Взял гитару, электробритву и кожаную куртку, древнюю, еще от отца. Стас неподражаемо носил старые шмотки, с таким аристократическим шиком, что даже потертости на кожаных локтях выглядели писком моды. Да, так значит, ушел налегке. Он потом и друзьям рассказывал, что все оставил жене. Коробки с его вещами еще два года занимали место в их съемной квартире. Ноты, книги, пластинки… Они на старом проигрывателе слушали с детьми «Али-Бабу и сорок разбойников» и «Семерых козлят».

Надо сидеть – слышите вы? – тише воды, ниже травы.

Когда за мужем закрылась дверь, Наташа помыкалась по квартире, как корова, у которой забрали теленка на убой. Она не совсем понимала, что происходит и как она, собственно, оказалась в этом сюжете. Заглянула в детскую, пересчитала детей, пальцем дотрагиваясь до макушек: раз, два, и снова – раз, два, чем перепугала сына. Пришлось успокаивать.

Через некоторое время додумалась позвонить маме Стаса. Интеллигентная мама Стаса – короткая стрижка, ранняя серебристая седина, дорогая бижутерия, кольцо со скарабеем величиной с куриное яйцо, – увещевающе проговорила:

– Наташенька, милая моя, но это ведь немыслимо – вы же рожаете как кошка. Какой-то террор деторождением, извините. Я понимаю… ваша религия… у вас, говоря откровенно, нет выбора, но отчего же вы и близких загоняете в этот капкан? Не удивляйтесь, что они готовы отгрызть себе лапу, лишь бы выбраться и сбежать.

Какая лапа, какая религия, хотела спросить Наташа, ну да, детей крестили, но и только, да еще за упокой души бабушки и дедушки она забегала поставить свечки, когда оказывалась рядом с храмом, но это не из-за религиозности, а потому что длинные восковые колосья загораются от чужой незнакомой свечи, и запах, и высокий бледный свет под куполом, и дрожащие огоньки в полумраке перед иконой…

Объяснить все это было решительно невозможно.

Да и не нужно. Мягко укорив глупую Наташу, мама Стаса повесила трубку.

Тогда Наташа набрала Солдатенкова.

– А чего рассказывать, – с нескрываемым раздражением сказал Солдатенков, к ее удивлению, трезвый как стеклышко, – что именно ты хочешь узнать? Двадцать два года, волосья до попы, фигура, как у Евы Грин, с осени занимается у него в группе. Играет на гитаре, дудит на флейте, поет джаз и соул, носит корсеты и шляпы. Ты вот шляпы носишь? Соул способна изобразить? А? Моцарта на флейте, на фоно, на пивных бутылках – можешь? А она может!

– Панамки, – сказала Наташа.

– Чего – панамки?

– Панамки ношу. Летом.

Солдатенков помолчал.

– Водку поставь в холодильник, – распорядился он. – И это, пельмени, что ли, свари. Через час приеду.

Зачем собрался приезжать Солдатенков, Наташа не очень понимала. Она его плохо знала и, честно говоря, немного побаивалась. Он был похож на Илью Муромца, который, спустившись с печи, обнаружил, что для богатырей в этом мире нет места, после чего с чистой совестью забрался на печь и еще тридцать лет непрерывно бухал. Солдатенков был космат, огромен и с глазами навыкате; когда он вваливался в вагон электрички, дети начинали реветь от страха. В доме у него постоянно сменяли друг друга, как приблудные кошки, бабенки самого легкомысленного пошиба. Занимался он мелким ремонтом и мог починить абсолютно все.

Наташа уцепилась за эту мысль. Приедет Солдатенков и всё починит.

Она открыла морозилку, вытащила пельмени. И с удивлением увидела, что с пакета на пол капает кровь. Пятна расплывались на линолеуме прямо у нее под ногами, Наташа тупо смотрела на них и пыталась сообразить, что за начинка была в пельменях.

А затем ее скрутило от боли.

Солдатенков приехал раньше скорой. С поразительной сноровкой собрал для Наташи больничную сумку, положил все – от сменных трусов до наушников, пока она корчилась на кровати, стараясь не стонать.

– За мелких не ссы, – грубо сказал Солдатенков. – Мамашу твою вызову. Так, ну-ка привстань, хоть пакет под тебя подложу… Залила, блин, все… Как свинья недорезанная. Хорош уже истекать, ты не на войне…

Наташа хотела сказать, что с детьми прекрасно справится Стас, потом вспомнила, что Стас с ними больше не живет, и под страшную брань Солдатенкова стала мягко соскальзывать в темный тоннель, в бездонную ржавую трубу, которую – теперь она хорошо это понимала – не в силах был починить даже Солдатенков.

– Наташа, это что за гости у тебя были? – спросила Жанна. – Говорят, детективы?

Гаркалина сгорала от любопытства. Взяв Наташу под локоть, она увлекла ее в сторону от крыльца, под куст боярышника, который негласно считался чем-то вроде курилки. На длинной ветке покачивалась консервная банка, стыдливо притворявшаяся кормушкой.

– Детективы, – подтвердила Наташа. – Частные.

– Ничего себе. А что случилось?

– Умер один мой знакомый… Вернее, не сам, его убили.

– Ох, ужас какой. – Жанна с сочувственным видом протянула ей пачку. Наташа вытащила сигарету. – А ты тут при чем?

– Опрашивают всех, кто имел к нему какое-то отношение. – Она крутила сигарету в пальцах, не закуривая. – Наверное, составляют психологический портрет жертвы или что-то в этом роде. – Наташа решила не обременять Жанну подробностями.

Та закурила, выпустила дым в сторону. Вокруг них на асфальте начали собираться голуби, понемногу подбираясь все ближе, – как малолетние курильщики в надежде на хабарик.

– Я пробегала по коридору, заглянула к тебе – мамочки мои! – Гаркалина расширила глаза и картинно приложила руку к приоткрытому рту. – Думаю: ну все, сейчас потрошить начнут Наталью Леонидовну!

Наташа хихикнула.

Да, частные сыщики производили сильное впечатление. Вернее, один из них. Сначала Наташа даже боялась на него смотреть, только краем глаза ловила движение. Бритый, с приплюснутым носом, здоровенный лосяра: покрасить его в зеленый – и вылитый Халк. «Могу себе представить, как они выбивают показания, – содрогнувшись, подумала Наташа. – Этот лось, наверное, голыми руками выдирает зубы у этих, как их… Обвиняемых».

Одним словом, страшный мужик. Наташа обращалась в основном ко второму, и все равно ее со страху понесло в нелепые дебри: она зачем-то припомнила бедную Валентину Матвеевну, выложила всю историю бедолаги как на духу, хотя зачем этим двоим сдалась чужая старушенция, на старости жизни лишившаяся своего угла, – бог весть.

Однако они не перебивали.

Особенно хорошо слушал второй. Приятный парень, вежливый, славный… Глаза у него были странные: очень светлые, льдисто-серые, с ярко-черной каймой вокруг радужки.

До их визита она успела провести одно занятие. Рисовали воображаемое домашнее животное. Отличная тема: веселая, живая. Наташа задавала наводящие вопросы: что для вас важно в питомце? Что он станет делать? Спать? Летать? Нырять? Охранять вас? Женщины перешучивались, называли Лидию Васильевну матерью драконов: та сразу заявила, что дракон – ее тотемный зверь… Кто-то захотел существо, которое возьмет на себя домашние дела, и все дружно принялись решать, кто бы это мог быть.

– Я вот слушаю вас и понять не могу, – прорезался Выходцев, – чем вы все таким заняты, что у вас нет времени пыль протереть? Вы же поголовно на пенсии!

– Вот именно, на пенсии, – сказала Римма Чижова. – И здоровье наше, Егор Петрович, давно уже не то что прежде. Все чаще хочется в кресле посидеть, а не ползать с тряпкой.

– Да вы посмотрите на себя! На вас пахать можно!

– На нас всю жизнь пахали, – с неожиданной резкостью сказала обычно тихая Зиночка. – Хватит уж, напахались.

Выходцев шутливо погрозил желтым пальцем:

– Не вам, не вам это решать!

– А кому же? Вам, что ли?

Беседа неумолимо сползала в конфликт. Наташа могла остановить его одним замечанием. И уже даже открыла рот, но вдруг подумалось: «А может, ну его к черту? Пускай мои тетки его искусают. Пускай даже загрызут. На них-то не пожалуешься, правда, Егор Петрович?»

Наташа взглянула на Выходцева, на которого наседали уже хором, и поразилась: тот прямо-таки помолодел. Щечки порозовели, как спелые яблочки, глаза заблестели, словно Егор Петрович успел незаметно хряпнуть коньяку. Пока Наташа обдумывала, стоит ли вмешиваться, спор каким-то образом перешел в обсуждение внешнего вида.

– Следить, следить надо за собой! – назидательно вещал Выходцев. – Наши женщины имеют такую плохую черту: запускают себя.

– А мужчины-то у нас, конечно, сплошь орлы, – саркастически заметила Лидия Васильевна.

– Я про вас, Лидия Васильевна, между прочим, ничего не говорю! Для своего возраста вы прекрасно выглядите.

«Ах ты гнида», – подумала Наташа.

– А вы для мужчины отлично воспитаны, – парировала Лидия Васильевна.

Да ведь он упивается склокой, запоздало поняла Наташа. Разрумянился весь, раздулся, как напившийся клещ. Чем яростнее они наседают, тем ярче он сияет. Тянет, тянет из них внимание, возмущение, гнев… А я-то еще хотела отдать его на растерзание. Он только этого и ждет.

– Друзья мои, вернемся к заданию, – твердо сказала она.

– Распустили вы, Наталья Леонидовна, женскую часть нашего коллектива, – посетовал Выходцев.

Лидия Васильевна, вспыхнув, уже обернулась к нему, собираясь пригвоздить острым словцом, но поймала Наташин взгляд – и промолчала. Сообразительная она тетка, с теплотой подумала Наташа.

– Я бы все-таки советовал вам принять меры, – пробормотал Выходцев, но уже без былого запала.

– Итак, определитесь, какое домашнее животное вы берете за основу, – сказала Наташа, холодно улыбнувшись ему одними губами.

Егор Петрович определенно был разочарован. Маленькими своими глазками цвета коньяка, разведенного скисшим кефиром, он обшаривал класс, и Наташа могла бы поклясться, что Выходцев намечает жертву на следующее занятие. Не получилось у него размотать перепалку в густой полноценный скандал. Но ничего, ничего… А потом он будет испуганно трепетать реденькими ресницами: «А что я такого… нет, вы посмотрите, какие женщины нервные! Допускаю, что у них в семье дела обстоят не лучшим образом… Но к чему же выплескивать ярость на постороннего, в сущности, человека? Некрасиво».

Занятие прошло без того энтузиазма, на который рассчитывала Наташа. Испортил все-таки Выходцев настроение всей группе.

Урок закончился. Все разошлись. Только грузная Костецкая медлила возле своего стола.

– Что-то забыли, Ирина Николаевна? – спросила Наташа.

Костецкая была женщина словоохотливая и добродушная. В ее семьдесят у нее был профиль греческой богини – постаревшей и отрастившей под носом великолепные гусарские усы. Наташа иногда представляла, что Ирина Николаевна тайком холит и укладывает их, как Эркюль Пуаро. После занятий ее часто встречал муж, тоже красивый, словоохотливый и добродушный, как ньюфаундленд, и они неторопливо шли под ручку через парк.

– Наталья Леонидовна, я к вам с просьбой… – Костецкая явно чувствовала себя неловко. – Дело в том, что Павлик… Павел Андреевич… он наслушался от меня о наших уроках и тоже хочет заниматься у вас…

Стало ясно, что сейчас Костецкая будет просить Наташу нарушить правила и, невзирая на то, что группа укомплектована, взять ее мужа. «А что, будет второй мужчина для баланса, – задумалась Наташа. – При хорошем раскладе даже нейтрализует Выходцева. Переключит его на себя… Впрочем, нет, Выходцеву требуется женское внимание, не мужское».

– Я вас очень прошу, Наталья Леонидовна, откажите ему, – умоляюще произнесла Костецкая.

Наташа растерялась.

– Отказать? Но я думала…

Она хотела добавить, что они выглядят чудесной парой, практически идеальной. Но вовремя спохватилась, что после такой просьбы это замечание неуместно. Возможно, Павел Андреевич – злобный деспот и зануда.

– Я его очень люблю, – призналась Костецкая, – но вы поймите, Наталья Леонидовна: мы дома с ним, на прогулках с ним, к детям ездим тоже вдвоем, и в гости, и в магазин… Я хочу иметь свое пространство, исключительно свое. Не только в больнице, где мне миому удаляли, извините за подробности, но и в более душевном месте. Очень я люблю нашу группу. Не соглашайтесь на Пашины уговоры, сердечно вас прошу!

Наташа пообещала, что соглашаться не будет.

Костецкая ушла обнадеженная, и вот после нее-то и заявились эти два субъекта с ужасной новостью об Илье.

– Жанна, требуется твой совет, – прямо сказала Наташа.

Гаркалина вопросительно подняла брови и всем лицом дала понять, что слушает.

– В утреннюю группу ходит очень неприятный старикан. Он задирает женщин и вообще портит атмосферу. При этом до откровенного хамства не опускается, то есть выставить его по формальным причинам я не могу.

– А платит вовремя? – тут же спросила Жанна.

Наташа запнулась.

– Понятия не имею… Да там ведь сущие копейки.

– Не имеет значения, – возразила Гаркалина. – Зайди в бухгалтерию, узнай, нет ли у него задержек по оплате. Если есть, пиши жалобу.

– А если он станет платить вовремя?

Гаркалина задумалась.

– Извлеки из него пользу. Раз он выкаблучивается, дай ему понять, что он у тебя в долгу. Пусть отрабатывает, если выгнать не получается.

– Как – отрабатывает? – с веселым изумлением спросила Наташа.

– Это ты сама сообразишь. Я же не знаю, что тебе требуется… Вот у меня есть один, из частников, вроде твоего деятеля: противный, да еще и руки распускает. Каждый раз в коридоре щиплет за задницу. Фамилия причем такая красивая – Борисоглебский… Нет бы Козлодоев или Поганкин. Я ему дала понять, что так с приличной женщиной обращаться нельзя. – Она со спокойным достоинством взглянула на Наташу. – Теперь он после каждого занятия дарит мне какую-нибудь цацку своей покойной жены… В основном барахло, конечно. Но я, знаешь, надежды не теряю. Жду, что подвернется что-нибудь стоящее. В советской ювелирке иногда попадались неплохие вещи…

Наташа озадаченно молчала, переваривая эту историю.

– То есть он тебя по-прежнему лапает? – уточнила она. – Но теперь отдаривается браслетами?

– Не только браслетами – и кольцами, и серёжками, – невозмутимо отозвалась Жанна. – И ему приятно, и мне убытка нет. Мой старикашка даже как-то встряхнулся, знаешь… Упражнения делает под моим чутким руководством и шепчет: «Вы – источник моей второй молодости, Жанночка…»

Она искренне расхохоталась, показав очень ровные белые зубы.

– Чтобы так поступать, надо иметь особый склад характера, – дипломатично сказала Наташа. – У меня так никогда не получится.

– А ты учись, самое время учиться! – с глубокой убежденностью возразила Гаркалина. – Чтобы любой, кто вздумает вонять у тебя под носом, понимал: бесплатного в этом мире ничего не бывает. Ладно, побегу, у меня через пять минут групповое! Целую, держись!

Она звонко чмокнула сначала возле левого уха Наташи, затем возле правого, как будто проверяла, работает ли стереосистема, ободряюще улыбнулась и ушла – безупречная в своем белом костюмчике.

Наташа стала фантазировать, как истребует с Выходцева компенсацию за его скотское поведение. Как это вообще у людей происходит? Как организована эта коммуникация, в ходе которой старый пердун понимает, что щипать за ягодицу молодую женщину ему разрешается, если он найдет чем откупиться? Наташа даже в воображаемой сцене не способна была подобрать нужных слов.

– Получить с Выходцева компенсацию – это богатая идея, – вслух проговорила она.

Ай да Жанна. Ай да глоток позитива.

Что ж, придется справляться с Егором Петровичем своими силами. А «справляться» в ее случае означает – терпеть и подлаживаться. «Нет у вас методов против Кости Сапрыкина».

Мысли Наташи вернулись к Габричевскому. Она медленно обошла вокруг здания, в котором расположился досуговый центр. Один из голубей увязался за ней и некоторое время топал поодаль, как домашний гусь.

– Кыш, – без воодушевления сказала ему Наташа.

Елки, как звонить-то не хочется… Но надо. Иначе не по-человечески получается.

Она со вздохом достала телефон и выбрала номер из списка контактов.

Люба ответила после первого же гудка, словно сидела и ждала звонка от бывшей подруги.

– Господи, Наташа, какой ужас, – быстро проговорила она. – Ты уже знаешь?

– Знаю. Люба, мне очень жаль. Ты… Тебя… Тебя это как-то затронет?

– У нас с Ильей были не те отношения, чтобы меня могли обвинить в его смерти, – с нервным смешком сказала Люба. – Конечно, писал он бездарно… Но это для полиции, слава богу, не является достаточным мотивом. Наташа, я к тебе заеду сегодня? Не могу все это одна переживать…

– Нет, не заедешь. – Наташа даже не стала маскировать свой отказ ссылкой на мифические неотложные дела. – Я тебе действительно сочувствую, Люба. Но на расстоянии.

– Я понимаю, я виновата, но все это навалилось, еще Юра болеет, ничего не успеваю… – Люба забормотала, как в бреду. – Наташа, мне нужно с тобой увидеться. Ты мне не откажешь в такой малости.

– Извини, откажу. – Наташа нажала отбой.

Замечательно, просто замечательно. Выразила, называется, соболезнования.

Голубю надоело ходить за ней по пятам. Он взлетел на ограду и презрительно облегчился.

– Сволочь ты, – в сердцах сказала Наташа, адресуясь то ли к себе, то ли к голубю, то ли к Любе.

Но невозможно, невозможно было избавиться от воспоминаний о том раннем майском вечере, когда они отправились прогуляться, и Наташа все примерялась, как бы половчее подступиться к болезненной теме, пока, плюнув на все, не бухнула: «Люба, дай мне, пожалуйста, взаймы».

Никогда ни у кого не занимала. Параноидально боялась долгов. Но вдруг нарисовалась возможность летнего лагеря для Матвея и Насти: Подмосковье, навещать можно хоть каждую неделю, и Наташа знала руководителей… Сосновый бор на берегу озера, веселые вожатые, комнаты на четверых… Эх, да что говорить! Путевки разбирали еще в сентябре, но каким-то чудом возникли два свободных места… Да, чудо, натуральное чудо висело на ветке, точно райское яблоко, – оставалось только подставить ладони.

Другими словами – найти деньги.

Денежный вопрос в беседах с Любой прежде не всплывал. При разнице в их доходах обеим приходилось прикладывать некоторые усилия, чтобы встречи проходили естественно. В тех ресторанах, в которых привыкла обедать Люба, Наташа не смогла бы заплатить даже за воду (вернее, сочла бы такую трату безумием). А что касается Наташи, кафе в ее жизни существовало только в виде отдела с готовым питанием в «Карусели», где она раз в месяц позволяла себе шикануть: брала треску в кляре и к ней порцию винегрета.

– Я верну в конце сентября, – торопливо пообещала Наташа. – Самый крайний срок – середина октября.

– Но я не понимаю… Прости, но я действительно не понимаю: почему не в банке? Обычный кредит, раз у тебя нет накоплений… Сейчас все берут кредиты.

Последнюю фразу Люба сказала тоном человека, который никогда в жизни не брал кредитов.

Тут-то бы и выложить нехитрую Наташину математику. Она обзвонила четыре банка, условия везде были одинаковыми: проценты за эти месяцы вставали ей… Впрочем, неважно. С точки зрения любого нормального человека, вернее, любого нормально зарабатывающего человека, а особенно с точки зрения Любы, это были гроши. Два похода в ресторан. Но Наташа, выжатая досуха Настиным днем рождения, папиной операцией, мамиными новыми очками, Матюшиным ортодонтом – и это еще повезло, по знакомству нашли женщину с золотыми руками и гуманным ценником, – Наташа, виртуозно умевшая выкраивать, ужиматься и экономить, не отлипавшая от судебных приставов в попытках выколотить из бывшего мужа хоть что-то сверх его обычных щедрот, – Наташа прекрасно понимала, что эти проценты ее добьют. Она и без процентов не могла позволить себе летний лагерь для двоих детей. Не могла – и все тут.

Но она запланировала, что в дополнение к «Атланту» летом наберет частников. Как раз на те два месяца, что дети проведут в лагере. А если отец с матерью будут себя хорошо чувствовать и согласятся взять Матвея с Настей на дачу, то с частными уроками сложится и в августе. И тогда она – Крез! Зарплата – раз (загибаем палец). Деньги от подработки – два (загибаем второй). Летом многих охватывает желание учиться рисовать. Наташа даже почасовую оплату рассчитала до рубля. С учетом процента сайта-посредника.

– Не тяну я ставку по кредиту, – сказала она. – Без тебя не обойтись. Выручи, пожалуйста, до конца сентября.

Люба задумалась.

Вечер стоял чудесный. В город всего неделю как пришло настоящее тепло, но все вокруг уже дышало, пахло, расправляло листья, хлопотливо выгоняло бутоны, словно матери засидевшихся детей на улицу – ну, ступай, погуляй, подыши свежим воздухом… Даже трамвай звенел обновленным весенним голосом. Из-под опавшей сухой листвы бурно лезли микроскопические клены, разворачивали свои локаторы, будто настраивались на передачу из космоса.

– Я думаю, ты не должна полагаться в решении таких вопросов на меня, – наконец сказала Люба.

Наташа недоверчиво воззрилась на нее:

– А на кого мне еще полагаться? Мои знакомые – такие же голодранцы, как и я, живут от зарплаты до зарплаты. Про моих родителей ты и так знаешь… Насчет банка я тебе объяснила…

Люба скорбно улыбнулась:

– В том-то и дело. Все выглядит так, как будто подобное решение проблем войдет у тебя в привычку, если я сделаю шаг тебе навстречу. Слишком простой и удобный способ.

– Какая привычка? Какой способ? – Наташа ничего не понимала. – Люба, ты о чем?

Та остановилась, с упреком посмотрела на подругу.

– Передо мной ты можешь не притворяться. Мы столько лет ценим и уважаем друг друга… Твоя откровенность меня не оттолкнет. Ты хочешь особого к себе отношения. Полагаешь, будто у тебя есть для этого основания. Я ведь много раз тебе говорила: я никому не помогаю деньгами. Это то же самое, что дать человеку рыбу, а не удочку: он не решит таким образом своих проблем, а только переведет их на новый уровень.

Наташе вдруг некстати вспомнилось, как Любины родители попытались взять у дочери взаймы на какие-то хозяйственные нужды. То ли котел в загородном доме нужно было менять, то ли крышу… Люба им денег не дала, о чем сама же после рассказала удивленной подруге. «Не могу представить, как ты им отказала, – призналась Наташа. – Это же твои мама с папой…» – «Вот именно что мама с папой. Пойми, как только я начну им помогать, я встану по отношению к ним в позицию Взрослого. То есть перестану быть Ребенком. А для творческих людей чрезвычайно важна детская часть личности, она обеспечивает игровую составляющую и свежий взгляд на мир. Наташа, мне приходится беречь себя. Конечно, если бы возникла острая необходимость, я бы дала им эти деньги. Но с котлом они могут справиться самостоятельно».

– Мне не нужно решать проблемы, – с резкостью, которой сама от себя не ожидала, сказала Наташа. – Мне нужно двоих детей отправить в лагерь. Оплату от меня ждут до завтрашнего вечера, потом места уйдут, вот и весь незатейливый расклад. Я твоих аллегорий с удочками и рыбами не понимаю. Ты хочешь предложить мне работу? Взять литературным помощником?

– Ты напрасно сердишься, – примирительно сказала Люба. Она взяла подругу под руку и снова повела по аллее. – Давай будем откровенны: если я дам тебе денег сейчас, ты и через месяц ко мне придешь, и через полгода, и через год. Я тебя очень ценю, я всегда тебе это говорила. Но я не хочу превращать нашу дружбу в какое-то… – Она пошевелила пальцами. – В какие-то взаимозачеты. Ты мне, я тебе… Не все можно монетизировать в этой жизни. Наши дружеские беседы, например, нельзя.

Тут с Наташей случились две вещи.

Во-первых, она кристально ясно поняла, о чем говорит Люба.

Во-вторых, ее охватил гнев такой силы, что он вытеснил все прочие чувства, даже переживания за детей.

Она остановилась и выдернула руку.

– Монетизировать? – повторила она по слогам. Гнев колотился в голову, будто агрессивный алкаш, запертый в сарае, чтобы проспался, и проснувшийся раньше времени в неудержимой пьяной злобе. – Монетизировать?!

– Наташа, ну не злись…

– Единственная!.. Просьба!.. За все эти годы! – Наташа задыхалась от ярости. – Я у тебя хоть когда-нибудь! Хоть что-нибудь! Просила?! И ты – ты меня кем выставляешь, мать твою? Какой-то побирушкой, корыстной дрянью!.. Я что, на сумку у тебя клянчу?! Тебе эти деньги – тьфу, у тебя на карте для Вайлдбериса больше лежит!

– Давай, пожалуйста, ты не будешь себя унижать подсчетом моих средств, – с достоинством сказала Люба.

Она вообще в этом стыдном разговоре держалась с большим достоинством, в отличие от Наташи, которая напрочь потеряла человеческий облик: брызгала слюной, повысила голос, даже пальцем с размаху ткнула в подругу – и довольно чувствительно ткнула, Люба ойкнула и отшатнулась, потирая плечо. На них стали оборачиваться.

– За эти деньги, которые тебе ничего не стоят, я буду как проклятая колотиться три месяца! – Наташа орала уже не сдерживаясь, алкаш вышиб дверь и бегал по двору с рогатиной за визжащими родными, пиная зазевавшихся кур. – Когда ты ко мне приезжала, когда ныла, что надо поговорить, – я тебе хоть раз отказала? В любое время! По этому чертовому парку! Круги наворачиваем, как прокатные лошади! Ты на меня ни копейки не потратила, даже вонючую шаурму мне в киоске не купила! Тебе такси сюда дороже обходится, чем я!

– Ты очень возбуждена, – сказала Люба. – Мы не можем вести разговор в таком тоне.

– Разговор?! Мы дружбу не можем вести в таком тоне!

– Ты должна отдохнуть, у тебя был трудный день. Завтра тебе все представится в новом свете.

– Пошла на хрен! – раздельно сказала Наташа, развернулась и ушла.

Еще ведь зачем-то свернула по дороге к метро и купила себе шаурму. Впервые за десять лет. Сожрала ее ожесточенно, точно каннибал, обгрызающий лопатку поверженного, разделанного и обжаренного врага. И ведь вкусно было, вот что удивительно.

Дети, конечно, никуда не поехали. На следующее утро она метнулась в банк, готовая и перед бывшим мужем ползать на брюхе, и у коллег занимать по пятерке, – но никакого обещанного моментального кредита не случилось. Деньги выдали только через два дня. За это время путевки, озеро, сосновый бор, комнаты на четверых – всё ушло в другие руки. Скажите спасибо, Наталья Леонидовна, что ваших отпрысков согласились взять в школьный летний лагерь. Туда тоже хватало желающих.

Люба трижды пыталась вернуть былую дружбу. Первый раз она приехала через месяц, дождалась Наташу после занятий, с примирительной улыбкой протянула небольшую коробку с бантиком. Коробку Наташа не взяла, и что было внутри, осталось загадкой. Судя по размерам, кружка. На белом боку, например, фотопечать с двумя обнимающимися коалами и надписью «Ты всегда в моей душе».

Еще через две недели Люба заявилась уже с серьезными извинениями. Каялась, твердила, что осознала свои заблуждения.

На третий раз предложила денег.

Надо было, конечно, засунуть свою гордость в известное место и согласиться на ее предложение. Был бы и лагерь для детей на следующий год, и поездка в Суздаль на зимние каникулы… Много чего было бы. Наташа до сих пор толком не могла себе ответить, почему отказалась. Вожжа под хвост попала? Закусила удила? Дело в том, что ощущала она себя не лошадью, бьющей копытами, а лежачим камнем. Люба журчала, звенела, все пыталась пробить себе русло, чтобы сдвинуть Наташу с места… Никак.

Усилия бывшей подруги вызывали у Наташи уважение. Но вот сама Люба не вызывала уже ничего. Наташа не испытывала ни обиды, ни горечи, ни злости – ни одного из тех чувств, которые, по мнению Любы, должна была переживать, – лишь непонимание, зачем Люба теперь нужна в ее жизни.

По правде говоря, Наташа и раньше задавалась вопросом, что их объединяет. Люба, как и Жанна Гаркалина, иногда выдавала такое, что Наташа задумывалась: на Венере ее растили, что ли? На Марсе? Не может человек, скакавший с тобой в одном дворе через резиночку и куривший одну на двоих сигарету в школьном сортире, нести такую ересь. «Ну почему сразу ересь? – возражала она себе вторым голосом, похожим на голос Кролика из “Винни-Пуха”. – Ты никогда не была на ее месте, откуда тебе знать». – «Да как не помочь матери с ремонтом, когда у тебя денег куры не клюют?» – недоумевала первая Наташа. «Зато ты перед своими наизнанку выворачиваешься. И у кого из вас двоих отношения с родителями лучше?» Тут обе внутренние Наташи затыкались. Тема была болезненной.

Наташа нащупала в кармане сухую крошку и кинула голубю. До занятия оставалось полчаса.

В фойе ее дожидалась Коростылева.

– Прогуливаетесь, Наталья Леонидовна, – со сдержанным неодобрением сказала она. Прозвучало это как замечание школьнику от завуча. «Прогуливаешь, Горбенко».

– У меня окно, – нейтрально ответила Наташа.

– К вам внепланово попросился новый ученик. – Коростылева, не меняясь в лице, каким-то образом ухитрилась дать понять, что Наташа должна испытывать по этому поводу ликование. – Редкий мужчина в нашем женском царстве. Уж примите его, пожалуйста, гостеприимно. Он быстро наверстает, его жена у вас занимается.

«Эх, Павел Андреевич, не стали вы со мной разговаривать, – с грустью подумала Наташа. – Зашли через целого замдиректора».

– Не приму, Елена Викторовна. Десять человек в группе, все места заняты. Мы можем поставить редкого мужчину в очередь, и если кто-то откажется от посещений…

– Это несерьезный разговор…

– Если он хочет рисовать, у Чистякова есть места, – предложила Наташа.

– Мы не на рынке, Наталья Леонидовна. Что вы, как за прилавком, предлагаете: возьмите то, возьмите это…

– Группа набрана, – твердо сказала Наташа. – Извините, у меня занятие, мне пора.

– Значит, будете объясняться с директором, я не знаю… – Коростылева развела руками, показывая, что исчерпала все попытки решить дело миром. – Может, наградят вас за вашу стойкость долгожданной поездкой в Японию.

Этот заключительный дикий выпад Наташа проигнорировала. Подумать только: год назад проговорилась в курилке, что мечтает увидеть цветение сакуры в парке Маруяма. Коростылева тут же вскинула недоумевающий взгляд: «А наш прекрасный ботанический сад, что же, вас уже не устраивает?» И ведь запомнила, оса.

Настя по дороге из школы, разумеется, ныла и выпрашивала дракона. Матвей распространялся о новом марвеловском фильме – Наташа давно уже в них запуталась, супергерои множились и множили вселенные вокруг себя. Она размышляла, что ей хватило бы суперспособности спать два часа в сутки и высыпаться. Кучу дел бы переделала! Кучу книг перечитала! «А еще теток своих ругаю за отсутствие полета фантазии». Но мысли ее были заняты не драконами и не героями. Вспоминался Габричевский. В последнюю их встречу он долго и многословно рассказывал о своем гениальном романе и вдруг, взмахнув рукой над столом, будто хотел снести на пол всю посуду, сказал:

– Леопольдовна, слушай сюда. Мне тут подкинули образ главного героя. Гениальная идея. Реальный материал!

– Осталось придумать сюжет, – насмешливо отозвалась Наташа.

– Что бы ты понимала! Когда есть герой, сюжеты вокруг него сами закручиваются. Короче: мужик работает в крупной авиакомпании на выдаче багажа. А багаж ведь – что? Правильно: то и дело теряется. Этого мужика постоянно матерят, орут на него, угрожают претензиями… Он, конечно, стрессоустойчивый, но у него уже психи от этих наездов.

– Психи?

– Ну, психозы. Мужик не может поменять работу, потому что… Ты со своей почему не уходишь?

– Она мне, во-первых, нравится, а во-вторых, у меня короткий рабочий день, я успеваю забрать Настю после продленки.

Илья махнул рукой:

– Пусть у него тоже будут дети на продленке или еще какая-то хрень. Да неважно! Важно, что он находит решение!

– Какое? – Наташа не на шутку заинтересовалась.

Илья подался к ней и, ухмыляясь во весь рот, громко прошептал:

– Инвалидное кресло!

– Яснее не стало…

– Не тупи, Леопольдовна! Он нашел старое инвалидное кресло, прикатил его на работу и уселся в него. Клиенты подходят, все такие на измене, видят человека в инвалидном кресле и понимают, что не могут на него орать. Нельзя! Стыдно скандалить с инвалидом! И все, он сидит довольный, всем помогает, разруливает проблемы. Только задницу не поднимает из кресла. Ну, теперь оценила? Скажи, остроумное решение?

С Габричевского сталось бы самому использовать это остроумное решение – не в тексте, а в жизни. Наташа собиралась поинтересоваться у кого-нибудь из группы, не приехал ли он на очередное занятие «Тук-тука» в инвалидном кресле. Но тут бедного злого мальчика взяли и убили.

На странице в социальной сети значилось: «Потомственная ворожея Мирослава Кама. Ритуалы для бизнес-успеха, приворот, отворот, заговор на похудение, заговор на сексуальность». И телефон.

Больше ничего, даже фотографии нет.

Записаться к потомственной ворожее оказалось не так-то просто. Илюшин включил все свое обаяние и уболтал, уломал по телефону помощницу ворожеи: та нашла для них окно, и на следующее утро в одиннадцать часов Макар и Бабкин стояли перед скромным особняком в одном из арбатских переулков.

Деревянная арочная дверь. Никаких вывесок. Даже звонок нашли не сразу. Им открыла круглолицая женщина лет пятидесяти в длинном сарафане и черном платке.

– Вы – Мирослава? – спросил Илюшин.

Вместо ответа женщина осенила обоих крестным знамением и молча отступила в сторону.

Они оказались в комнате с узкими окнами, похожей на зону отдыха в хорошем массажном салоне. Пахло сандалом, играла негромкая музыка. Женщина молча принесла чай на подносе, разлила по чашкам, не задавая вопросов, почему клиентов двое, хотя записывался один.

– Как крестное знамение сочетается с заговором на сексуальность? – вполголоса поинтересовался Бабкин у Илюшина.

– Так же, как православный крест, подвешенный на зеркало заднего вида, сочетается с оберегом в виде коловрата. Как будто это что-то новое для тебя.

Бабкин хотел возразить, но тут настойчиво зазвенел колокольчик. Женщина в платке сделала приглашающий жест.

– Созывают, понимаешь, как баранов, – пробормотал Сергей, идя за Макаром по длинному темному коридору.

Он ожидал увидеть тетку средних лет с профессионально ласковым взглядом вокзальной мошенницы. Однако в комнате, куда они вошли, за столом сидела девица, очень похожая на Эльзу Страут, только с длинной русой косой. У Сергея немедленно всплыла в голове загадка про морковку. Возраст девицы Бабкин не мог определить даже в первом приближении. Но она была пугающе хороша – той же рукотворной красотой, что и Эльза, как будто целую армию этих дев пытались привести к неведомому идеалу. Задумываться об этом идеале было страшновато.

Ворожея поднялась из-за стола. Она была в тесно обтягивающем черном платье, очень коротком.

– Кто меня рекомендовал? – холодно спросила она.

– Илья Габричевский. – Макар выступил вперед.

– Он уступил вам свое время? У меня так не принято.

– Габричевский погиб, – сказал Илюшин.

На несколько секунд девушка оцепенела. Макар воспользовался паузой и взялся за спинку стула:

– Вы позволите нам присесть?

Она дернула головой и очнулась.

– Не позволю. Что вам нужно?

Макар вытащил удостоверение.

– Мы – частные детективы. Хотели поговорить с вами об Илье Габричевском. Его убили.

Девица не стала задавать никаких вопросов.

– Выйдите, – тем же холодным тоном потребовала она.

– Габричевский был у вас на трех сеансах, – сказал Макар, не двинувшись с места.

– Я сказала, уйдите. Я не буду с вами говорить.

– Он что-нибудь рассказывал о курсах литературного мастерства?

Мирослава некоторое время изучала их, затем села, выдвинула ящик и достала телефон.

– Охрану вызывает, – скучным голосом заметил Сергей.

Но ворожея их удивила. Она набрала несколько цифр – и вдруг включилась сирена. Сыщиков подбросило звуковой волной. Протяжное оглушительное «иу-иу» орало прямо над ухом. Бабкин, морщась, поднял голову, ища взглядом динамики, но тут же понял бессмысленность этой затеи. Найдет он их – и что? Будет выдирать из потолка и разрывать на части, как Годзилла?

Мирослава прикрыла глаза. Разговаривать и даже просто находиться в комнате при этой акустической атаке было немыслимо.

Дверь распахнулась, давешняя женщина в платочке сделала знак: выходите.

Им ничего не оставалось, как подчиниться. Тетка молча семенила следом. Сирена продолжала верещать, пока они не оказались на крыльце; стрельчатая дверь захлопнулась, и стало тихо.

– Что ж, когда-нибудь это должно было случиться, – флегматично сказал Илюшин.

– Нам должны были порвать барабанные перепонки? – Бабкин обхватил голову ладонями, будто надеялся вытрясти из нее остатки звука.

– Нас должны были выставить.

– Лучше бы охрану позвала…

– Зачем тратиться на охранника, если можно просто сделать беседу невозможной? Остроумное решение. С первой попытки разговорить даму не удалось, попробуем зайти с другой стороны.

– Нашлем на нее порчу? – заинтересовался Сергей.

– Это план Г, – невозмутимо ответил Макар. – Пойдем перекусим. Я к этой стерве рванул без завтрака.

В кафе, куда Илюшин затащил Бабкина, Сергей по собственной воле не то что не зашел бы – он даже не распознал бы его как заведение питания. За длинной белой стойкой двое юношей и девушка разливали по бокалам пенящиеся разноцветные коктейли – фруктовые, овощные и ягодные. К коктейлям предлагалась «лепешка здоровья» – кругляш, выглядевший, как гигантская коричневая таблетка.

– Не верю, что я это говорю… – Бабкин с отвращением оглядел заведение. – Но, может быть, лучше по пицце?

– Тыкву и сельдерей, пожалуйста, с собой, – попросил у девушки Илюшин. – Ты будешь что-нибудь?

– Я тебе что, курица?

С оранжевой бурдой в прозрачном стакане они вышли на улицу. От таблетки Макар отказался. Зато им сунули целых четыре трубочки.

– Дай хоть попробовать. – Бабкин клюнул трубочкой в стакан и втянул в себя жижу. – Елы-палы! Это ж тыквенный сок с мякотью!

– Это смузи, – поправил Макар.

– Тыквенный сок с мякотью! – упорствовал Сергей. – Что я, не помню, что ли! Продавался в трехлитровых банках, всегда стояли на нижней полке в магазине, я еще бабушке помогал вытаскивать банку. А потом несешь в сумке и думаешь – не грохнуть бы об асфальт… На дне этот ил тыквенный, надо обязательно взболтать… И яблочный сок тоже продавался трехлитровыми банками, с мякотью и осветленный…

– Здравствуйте, уважаемые радиослушатели, с вами радио «Ностальгия», – умиленно сказал Илюшин.

– А банки потом отмывали, и бабушка в них помидоры солила…

Офисом сыщикам служила квартира Илюшина. Каждый раз, возносясь в лифте на двадцать пятый этаж, Бабкин думал одну и ту же мысль: если лифт сломается, хана их совместной работе – он не будет пешком покорять этот Монблан.

– Ты занимаешься списком, который прислали из «Маргалита», – распорядился Макар. – Я попробую выяснить что-нибудь о нашей ведьме с накладной косой.

– Как накладной? – изумился вслед Бабкин.

Но Илюшин уже ушел в спальню и закрыл дверь.

Сергей сварил бадейку кофе и стал изучать, кого же сотрудники маленького ювелирного магазина считают врагами.

В списке Оленьки было семь человек. Все до единого – члены семьи бывшего мужа. «Алкаши и тунеядцы, – в скобках пометила Оленька. – Последние десять лет проживают в Балашихе». Отчего-то складывалось впечатление, что Балашиха довершила растление. Сергей порылся в биографии персонажей и обнаружил, что папаша бывшего мужа калымит частным извозом, мать – домохозяйка, а братья с сестрой «не имеют постоянной работы». Развод случился три года назад.

Он переключился на Касимова. Бывшие партнеры по бизнесу числом три и первая жена. Двое партнеров проживали в Москве, третий перебрался в Казань. Где находится бывшая жена, Касимов не знал.

Бабкин вздохнул и перешел к Людмиле Марковне. Ее список он перечитал дважды и выразительно крякнул. Людмила Марковна в краже кота могла подозревать: первого, второго и третьего мужей, а также первых жен второго мужа и четвертого (в скобках было помечено: актуального). На женах Бабкин почувствовал, что здравый смысл его покидает. Он потер лоб, хлебнул еще кофе и отчаянно кинулся распутывать этот матримониальный клубок. Больше всего его поразило, что Людмила Марковна, которую он считал почтенной матроной, оказалась роковой женщиной.

– Живут же люди, – пробормотал он. – Влюбляются…

Следующий час, позабыв об Илюшине, он проверял людей из списка. Кто где проживает, кем работает, когда в последний раз виделся с Касимовым, Оленькой или Людмилой Марковной… Ему то и дело приходилось звонить в «Маргалит». Все трое добросовестно постарались написать все, что вспомнили, но у Бабкина возникало очень много вопросов.

На первый взгляд никаких пересечений между всеми этими людьми и Габричевским не наблюдалось. Единственным исключением могла стать бывшая жена Касимова Арина – она, как оказалось, публиковала свою прозу на Литресе. Но, копнув чуть глубже, Сергей выяснил, что второй муж писательницы увез ее на Бали и романы свои она пишет, сидя на балконе виллы с видом на океан. Вряд ли где-то среди храмов и рисовых полей бродил одноглазый рыжий кот.

Из любопытства он открыл блог писательницы и прочел, что нужно верить в свою мечту и идти за ней, тогда непременно все сбудется. Вот и Арина, хотя никто в нее не верил, все-таки добилась своего, и теперь – смотрите, девочки (фотография с видом океана и кокосовых пальм)! Вы все этого достойны! Просто творите, слушайте себя, раскройте свое сердце миру! Вы – богини! В каждой из нас скрывается уникальный дар!

Написано было с большим количеством грамматических ошибок. Бабкин сунулся проверить, кто занял место Касимова, и наткнулся на фотографию мордастого пенсионера. Бывший депутат, ныне член совета директоров… Дальше он не стал читать. Квинтэссенция уникального дара Арины была ему в целом ясна.

– Потому что на десять девчонок, – пропел он вполголоса, – по статистике только один член совета директоров…

На пороге возник Илюшин. Физиономия у него была хитрая и чрезвычайно довольная.

– Так… – Бабкин начал приподниматься. – Что, хорошие новости?

Илюшин просвистел что-то короткое, но выразительное, и плюхнулся в кресло.

– Стряпухина Олеся! – провозгласил он тоном Якубовича, требующего внести черный ящик. – Так зовут нашу чародейку. Тридцать пять лет, родилась в Дубне, и ты не поверишь, кем трудилась до того, как открыла в себе магические способности. Будут предположения?

– Только не говори, что писательницей.

– Олеся Стряпухина, мой недогадливый друг, трудилась на Перигорского! Ушла от него пять лет назад.

Настал черед Бабкина издать долгий восхищенный свист.

Перигорский был фигурой примечательной. В частности, владельцем и идейным устроителем самого большого и самого своеобразного публичного дома в Москве. Илюшин и Сергей в свое время расследовали убийство одной из работавших там девушек[1].

– То есть эта ведьма – бывшая проститутка?

– Скорее, эскортница, – поправил Макар. – Я позвонил Перигорскому, сказал, что мне от красавицы нужен только откровенный разговор об одном из ее клиентов. Он заверил, что у нас с этим не будет проблем. Рассказывай, что у тебя.

Сергей разложил свои записи на столе.

– Похоже, что худших врагов мы выращиваем из бывших супругов. Брошенные мужья и жены фигурируют в списках и у Касимова, и у Оленьки. А у Людмилы Марковны вообще полный фарш: она собрала и своих бывших, и бывших бывших. Но последние контакты с женой нынешнего супруга у нее были полгода назад – многое бы я отдал, чтобы на это посмотреть! – а у всех остальных и того раньше. Только Оленька регулярно общается со своим алкашом. Но я не вижу у него ни одной потенциальной точки пересечения с Габричевским.

Макар поразмыслил и решил:

– Возвращаемся к ведьме. Ведьма – как психотерапевт. Эта девица, если только она не полная дура, должна многое знать о нашем воре.

– Как к вам лучше обращаться: Мирослава или Олеся? – вежливо спросил Илюшин.

Все трое делали вид, что утреннего инцидента не было. Как будто они только что впервые пересекли порог комнаты, где ворожея вела прием. Тетка в платочке, снова встретившая их, при виде сыщиков не выказала ни малейшего удивления. Разлила чай с невозмутимым видом, а когда зазвенел колокольчик, проводила их к хозяйке.

– Как тебе удобно, так и обращайся. – Девица закурила, дым потащило к потолку – вытяжка здесь стояла отличная. – Что вы хотите узнать?

В комнате, где ворожея вела прием, не было окон. По периметру на стенах светильники, приглушенное освещение, драпировки и открытые полки с набором начинающего некроманта: черные свечи, толстые книги в обложках с рунами, какие-то подвесы, шары, стеклянные и деревянные пирамидки… И, конечно, желтоватый череп, улыбающийся так широко, что, казалось, он прямо-таки лучится счастьем посмертия. При ближайшем рассмотрении череп оказался пластмассовым.

Ворожея сидела за небольшим круглым столом на толстой, как у гриба, ножке. За то время, что сыщики отсутствовали, она переоделась. Теперь на ней была просторная шелковая пижама, черная с серебром: широченные брюки и просторная разлетайка. В сочетании с длинной русой косой этот костюм смотрелся даже более экстравагантно, чем платье.

Бабкин думал, что первый же вопрос Макара будет о Габричевском.

– У вас есть специализация, Олеся? – спросил Илюшин о том, что к делу, на первый взгляд, не относилось.

– Ну а ты как думаешь? Есть, конечно. Слушай, переставай выкать. А то как школьница перед учителем…

«А чего, привычная тебе ролевая игра», – мрачно подумал Сергей.

– Чем именно ты занимаешься?

– Давай сначала объясню, чем я не занимаюсь. Я не гадаю на будущее, не снимаю порчу и не навожу. Все эти отвороты негатива – не ко мне. Поиски пропавшего – тоже.

– И за этим к гадалкам обращаются? – удивился Сергей.

Олеся бросила на него снисходительный взгляд:

– Во-первых, я не гадалка, а ворожея. Во-вторых, бабка восьмидесяти лет спрятала куда-то фамильное золото – как его искать? Ладно, если в квартире. А когда свой дом и участок на пятнадцать соток? Есть такие, кто ищет, помогает. Экстрасенсы. Я не умею и не лезу. Это реальный дар надо иметь.

– А у тебя нет реального дара? – тут же спросил Макар.

– У меня есть реальный дар. Только он заключается в другом! Деньги можно новые заработать, и цацки новые прикупить несложно. А вот мозгов новых не купишь… Тут как раз я и могу помочь.

«Ну зашибись волшебник Изумрудного города», – неприязненно подумал Бабкин, который не мог простить девице выходку с сиреной.

– Объясни, пожалуйста, – попросил Макар.

Олеся потушила сигарету в пепельнице, встала, отдернула одну из драпировок, и за ней обнаружился мини-бар.

– Вам не предлагаю. – Она щедро плеснула себе коньяка. – Черт, из-за вас вся диета насмарку…

«А ведь утром на ней еще и туфли были с умопомрачительной высоты каблуками, – подумал Сергей. – Интересно, зачем ведьме одеваться как стриптизерше? Должно быть, привычка».

Олеся сбросила шлепанцы, придвинула стул и забросила на него босые ноги.

– Я поработала у Перигорского, а потом ушла в свободное плавание. Наблюдала за девочками. Одну вещь никак не могла понять… Мужик – он ведь существо максимально простое. Проще, чем кольчатый червь. – Она отпила из бокала, отсалютовав Бабкину с Илюшиным. – Ну и такое дело: на одних девочках мужики женились, а другие так и ходили годами в содержанках, хотя замуж хотели, даже очень. Посмотришь на девку: ни кожи, ни рожи, три волосины перьями. А какой-нибудь олигарх в нее вцепился и бросает жену. Этот феномен меня интересовал, – задумчиво проговорила она, – без прикладной цели, а как аномалия какая-то, что ли… Я стала наблюдать. Мужики делятся на две основные категории. Первая категория: деспотичные, властные, с харизмой и амбициями… Эти мечтают, чтобы им каблук засовывали в задницу. Вторая категория: интеллигентные, воспитанные шурики… Эти мечтают сами хлестать по морде. Понимаете, к чему я веду? Чтобы прибрать кандидата к рукам, требуется выбрать всего одну из двух стратегий поведения. Или ты унижаешь, или тебя.

– А без унижения нельзя? – поинтересовался Бабкин.

Олеся хмыкнула:

– Унижение – это крючок. Нельзя выловить крупную рыбу, если у тебя ничего нет, кроме яркого поплавка.

– Ты стала продавать своим знакомым психологическую теорию и практику поведения с выбранным объектом? – Илюшин, кажется, развеселился. – Под видом приворота на брак и заговора на сексуальность?

– С клиентами-то по-любому разговариваешь, – просто ответила Олеся. – А у меня половина из своих девочек. Сначала шли лично знакомые. Потом стали появляться те, кто по рекомендации. Я сразу вижу, имеет смысл человека учить или только впустую тратить время. Если второе, то после одной встречи расстаюсь. Я никого не развожу, бабло из них не тяну до бесконечности.

– А тянешь, получается, из способных! – заключил Сергей.

– Этих способных, если у них все получится, десять встреч со мной обеспечат потенциально на всю жизнь, – высокомерно сказала Олеся. – Мои знакомые за кого попало не хватаются, выбирают питательных. Что плохого, если девочка выйдет замуж не за слесаря Ваську, а за успешного, состоявшегося человека?

Бабкину вспомнилась писательница Арина и ее муж. Судя по вилле на Бали, достаточно питательный.

– Но ведь к тебе приходят не только девочки? – спросил Илюшин. – Есть же и обычные клиенты, которым твои наставления не помогут? Те, что безумно влюблены и ждут от тебя приворота. Как ты выкручиваешься?

Сергей подумал, что сам бы он запнулся, выбирая подходящее определение. Профессионалки? Содержанки? А Макар мгновенно включил в свой словарик милое нейтральное «девочки», которое использовала сама Стряпухина.

Олеся негромко рассмеялась.

– Что смешного? – не понял Илюшин.

– Те, что безумно влюблены… – мечтательно повторила она. – Да, такие появляются регулярно. Я только по рекомендации работаю, но все равно то и дело заносит ко мне этих… мотыльков. Я отправляю их поймать черного петуха на растущей луне, перерезать ему горло, ощипать, сварить в родниковой воде, собранной девственницей в глиняную чашу, которую она сделает своими руками, и принести мне в одном пузырьке петушиную кровь, а в другом – бульон. И чашу не забыть. Ах да, и фоточку ненаглядного или ненаглядной! Тогда приворожу лучшим образом. Знаете, сколько влюбленных возвращается с пузырьками и чашами? – Она выдержала долгую паузу. – Ни одного! Приползают с фоточками, сопли распускают, рыдают, ползают на брюхе: Мирославушка, приворожи по фотке, не раздобыли мы петуха. А на самом деле они даже и не пытались. Это ж какие хлопоты! Как представишь, что нужно петуху своими руками на кухне горло резать… Он же паркет измажет! Все будет в кровище! А как мужу объяснить? И вообще, он воняет! Вот на этом и развеялась вся любовь.

– Получается, у тебя специфический круг постоянных клиентов, – подытожил Макар. – Как в него попал Габричевский?

Олеся покусала губы.

– Его привела моя знакомая, я обещала с ним поработать. В принципе, мне несложно. Тем более, он платил. Но с ним разговаривать было бесполезно в принципе.

– Почему?

– Он считал всех женщин продажными и ненавидел за то, что у него не хватает денег, чтобы их купить. При этом, как ты понимаешь, с бабками у него все было более чем нормально. Если он раз в неделю заявлялся сюда… – Олеся усмехнулась. – Вполне обеспеченный юноша. Но от него за километр разило неблагополучием.

– В каком смысле?

– В том смысле, что он с дичайшими загонами. Стремно с ним связываться. Мужики, которые считают, что им все по жизни должны, – самый проблемный контингент. Никогда не знаешь, на чем его переклинит. У меня подружка с таким встречалась. Когда он узнал, что она ему изменила, то простил. А когда она в коробку положила надкушенную конфету, он ее отмудохал до полусмерти…

Илюшин покивал, будто сочувствуя неизвестной избитой женщине. Поднял глаза на Олесю и спросил:

– В каких целях Габричевский должен был использовать кота?

Несколько секунд ворожея молча изучала его. На лице не читалось ничего, кроме легкой озадаченности.

– Что еще за кот? – спросила она наконец.

– Габричевский в воскресенье украл кота. Через три часа после этого его убили, но речь сейчас не о том. Что за инструкции ты ему дала? Он был у тебя на трех сеансах. Габричевский не стал бы тратить ни время, ни деньги на обычный треп.

– Черная кошка? – перебила Олеся.

– Нет. Это был старый рыжий кот. Одноглазый, безухий и, по-моему, хромой.

– С мочекаменной болезнью, – зачем-то добавил Сергей. – А что, ты велела ему раздобыть черную кошку?

– Это была шутка, – высокомерно пояснила Олеся. Кажется, Бабкин раздражал ее так же сильно, как она его. – Шутка про набор штампов. Ну, знаете: ведьмы, черные кошки, пауки… На самом деле ни о чем подобном мы с Ильей не разговаривали. На протяжении двух сеансов он вываливал на меня подробности своих любовных неудач, а на третьем я дала ему приворотное средство.

– Какое?

– Глицин, – не смущаясь, ответила Олеся. – Растолкла вот этими самыми ручками вон в той ступке.

Сыщики одновременно посмотрели в указанном направлении. Ступка застенчиво блеснула медным боком на полке.

– Что Габричевский должен был сделать с глицином? – спросил Макар.

– Половину выпить сам, половину всыпать в еду объекта. Я и ему велела размешать порошок с водой. Мало ли, вдруг ему глицин прописывали в детстве, и он узнает знакомый вкус… Мне такое палево ни к чему.

– Кого он хотел приворожить?

Олеся безразлично повела плечом:

– Не знаю. Это, кстати, странно. Обычно все выкладывают, кто им нравится. Ну, девки мои – это ясно: без понимания, с кем девочка связалась, я вообще не смогу работать, я же от характера пляшу. Но и остальные тоже. А Габричевский не говорил.

– Ты как-то это для себя объяснила? – спросил Макар.

– Заливал он мне, – нараспев сказала Олеся и пригубила коньяк. – Трепался. Проверял меня, хотел испытать, сработают ли мои способы. А сам собирался всыпать порошочек первой попавшейся бабе, чтобы развести ее на секс. Илья, как и все мужики, считал себя очень хитрым.

Илюшин подался вперед:

– Ты хочешь сказать, что ни разу за три встречи тема котов в ваших разговорах не всплывала? Вспомни, пожалуйста, как следует.

– Вы кота ищете или убийцу Габричевского? – Олеся передернула плечиком, и ворот пижамы пополз вниз.

Бабкин завороженно следил, как серебристая шелковая волна понемногу обнажает смуглую кожу. Когда вот-вот должен был показаться холмик груди, Олеся небрежно одернула рубашку.

– Убийцей Габричевского занимаются другие люди, мы ищем кота, – без тени смущения сказал Макар. – Илья сначала посещает ворожею, а потом крадет животное – согласись, это совпадение выглядит странно.

Олеся в два глотка допила коньяк, поднялась, подошла к очередной драпировке и встала за ней. Шелковые серебристые ноги торчали снизу, саму Олесю скрывала ткань. Вынырнув, она вернулась к сыщикам.

– Записи встреч с Габричевским. – Она положила на стол флешку. Коричневая флешка была похожа на таракана, втянувшего ноги и дожидающегося момента, когда может будет драпануть. – Забрать нельзя, скопировать можно. Ищите своего кота.

И по ее равнодушному, несколько усталому тону и Сергею, и Макару стало ясно, что на флешке ровно то, что Олеся и обещает: долгие однообразные жалобы, наводящие вопросы, обсуждение способов приворота – и ни одного упоминания о коте.

– Девица обучает профессиональных шалав, как покрепче присасываться к состоятельным кротам. А пафосу столько, будто излечивает от чумы. – Бабкин был сердит и не скрывал этого.

Нить, выглядевшая прочной, со стеклянным звоном лопнула в руках. Оставалась небольшая надежда, что в трехчасовой болтовне Габричевского им удастся выудить какие-то зацепки. Но он не слишком в это верил.

Сыщики свернули за угол дома. Узкий переулок протягивался ветром насквозь, как кнутом. Зато здесь было почти безлюдно.

– Знаешь, что самое забавное? – сказал Илюшин. – Что втюхивать свои психологические наработки Стряпухина может товаркам только под соусом эзотерики. Ворожеям больше доверия, чем психологам. Особенно в определенных кругах.

– Ну, она не психолог.

– Я уверен, она получила соответствующее образование. Какие-нибудь полугодовые курсы от института с хорошей репутацией…

Бабкин не увидел в этом ничего забавного.

– Мерзкая баба!

– Неоднозначная, – то ли согласился, то ли возразил Макар. – Зато своими руками творит чудеса.

Бабкин даже приостановился от удивления:

– Это какие же?

– Ты только представь: вручает она очередной Анжеле волшебный камень, чтобы та всегда носила его при себе, и вот уже принц швыряет к ее ногам дворцы, кареты и белых жеребцов…

– …Бросив законную жену и детей, – напомнил Бабкин.

– Ты рассуждаешь с точки зрения жены. А я тебе советую посмотреть на вещи с точки зрения Анжелы. Для нее это магия и сбывшаяся сказка. Одним ходом в дамки: теперь может до конца жизни не работать и каждый день обедать на Патриках.

– А сама-то Стряпухина, интересно, замужем ли?

– Сомневаюсь, – усмехнулся Илюшин. – Зачем ей брак, когда она в месяц зарабатывает раз в десять больше, чем мы?

Неприязнь Бабкина к ведьме только усилилась.

Сергей несколько раз пытался выяснить у Илюшина происхождение его имени. И каждый раз получал другой ответ. Одно время Илюшин твердо держался версии, что Макаром его назвала бабушка. «За что ж она так с тобой?» – спрашивал Бабкин. Илюшин пожимал плечами: «Имя как имя. Дразнили не больше, чем других».

В том, что дразнить Илюшина было себе дороже, Сергей не сомневался. А вот насчет «имя как имя» заливать не надо. Макар, подозревал Бабкин, был в свое время один на всю страну. Маленькие Макарчики начали появляться только в последнее десятилетие.

Дважды Илюшин упомянул, что имя выбирала мать, большая поклонница Макаренко. В следующих версиях фигурировали брат и старшая сестра. Бабкин полагал, что никакой сестры у Илюшина нет и никогда не было.

Теоретически ничего не мешало ему навести справки о родственниках напарника. Практически же это было бы последнее действие в отношении Макара, которое позволил бы себе Сергей. По какой-то причине Илюшин не желал вдаваться в подробности о своем семействе – да что там, он даже состав семейства не желал упоминать! – и Бабкин молчаливо это принимал.

«Вот я и дожил до того времени, когда Мироны выросли», – подумал Сергей без всякого воодушевления. Его не смущали Елисеи, Терентии, Святополки и Архипы, пока они возились в песочнице. Но за последний год он столкнулся с тем, что зубы ему лечил Касьян, а спину вправлял Лука, и такие вещи заставляли его задумываться о возрасте.

Мирон Кудесников – гендиректор строительной фирмы. Тридцать восемь лет, дважды разведен, детей нет. Четыре месяца посещает литературные курсы «Тук-тук», которые ведет Любовь Яровая. В первом разговоре солгал, что практически не общался с Ильей Габричевским.

И во втором, телефонном, тоже.

– Я не понял, о чем вы хотите беседовать? – Голос Мирона звучал несколько гнусаво. – Об Илье? Я уже сказал: мы с ним не были близко знакомы.

– Мирон, вы с ним созванивались в день его смерти. – Сергей говорил дружелюбно, открыто. – Пять минут сорок секунд – длительность вашей беседы. И на неделе, предшествовавшей его гибели, тоже созванивались, и не раз.

Долгое молчание в трубке. «Трудно, трудно, понимаю», – сочувственно подумал Бабкин. От человека, не сообразившего, что все звонки жертвы убийства будут проверяться, он не ждал великих умственных свершений.

– Ладно, что тебе надо? – недовольно спросил Мирон, словно это не его только что поймали на вранье.

– Только поговорить об Илье, – заверил Сергей. – Это не займет много времени.

– Ну подъезжай, что ли…

Встречу Мирон назначил в демократичной «Кофемании» неподалеку от своего офиса. «Ну, хоть на этот раз видеозаписи будет изучать Макар, а не я», – подумал Сергей. От многочасовых просмотров у него зверски уставали глаза. Хотя, по правде говоря, ему любопытно было бы взглянуть на поганца, укравшего кота. Что Габричевский рассказывал ворожее? Как его вообще к ней занесло? Олеся наотрез отказалась отвечать, кто привел к ней Габричевского. «Пришел по рекомендации, этого с вас достаточно».

Мирон уже ждал его за столиком. Кафе быстро заполнялось; рядом с ними оказалась шумная компания, и Сергей предложил пересесть.

– Что, у нас важные секреты? – пошутил Мирон.

Но смотрел напряженно, и в глазах улыбки не было.

– Давай начнем с того, что у меня алиби, – сказал он. – Илью же в воскресенье убили? Я весь день был на людях. А ночью – у родителей. Здесь ты меня не прижмешь.

– Я и не собираюсь, – заверил Бабкин со всей чистосердечностью, на которую был способен. – Но если вы созванивались с Габричевским, и не раз, значит, знали друг друга, логично? – Он старался составлять несложные конструкции. – О чем вы с ним говорили?

Мирон помолчал, дежурно улыбнулся официантке, которая принесла воду. Несмотря на некую мертвенность, которая так поразила Бабкина при первом знакомстве, выглядел он импозантно. Загар, чеканный профиль… Но внутреннего напряжения скрыть он не мог, как ни пытался. Сергей эти усилия заметил и оценил. Мирон уже дважды, пока они ждали кофе, выдернул поочередно пальцы с неприятным хрустом, смотреть на Бабкина избегал, а когда все-таки взглядывал, в глазах его мелькала тревога.

– Ты ведь у нас представитель частного сыска, а не следственного комитета? – Мирон вопросительно поднял брови.

Бабкин понял, к чему он клонит.

– Обязанности разговаривать со мной у тебя нет, – спокойно сказал он. – Но к тебе все равно заявится следователь и будет задавать примерно те же вопросы. Можешь на мне порепетировать.

– А если мне репетиция ни к чему?

Сергей с самым простодушным видом развел руками:

– Тогда можешь сделать доброе дело. Я ведь не убийство расследую, а помогаю восстановить последние часы жизни Ильи по просьбе его родителей.

Это была откровенная ложь. Подобных выдумок в работе со свидетелями Сергей старался избегать. Но по пути к Мирону он хорошенько поразмыслил и решил, что выхода нет. Говорить Кудесникову правду – о том, что они разыскивают украденного Якова Соломоновича – было рискованно: Мирон мог оборвать все разговоры и уйти. В свете его странной тетралогии о котах ничего нельзя было исключать.

Мирон колебался.

Сергей его больше не подталкивал. Сидел, тянул жидкий ромашковый чай и ждал.

Кудесников огляделся и сделал нечто странное: наклонился и внимательно осмотрел нижнюю поверхность стола. Даже ладонью дважды провел. Затем обшарил взглядом Сергея и, видимо, удовлетворенный осмотром, откинулся на спинку стула.

– Не подписку же о неразглашении с тебя брать… – задумчиво сказал Мирон, как бы подводя итог какому-то давнему спору. – Ладно, если вздумаешь об этом трепаться, ты сам себе злобный буратино.

Заинтересованный таким вступлением, Бабкин выжидательно молчал.

– Габричевский не хвастался тем, что он писатель, – сказал Мирон. – Даже, пожалуй, таился ото всех. Делал вид, что он в одном с нами положении, так же собирается обивать пороги издательств и пристраивать свои романы…

– А это было не так? – удивленно спросил Сергей.

Мирон тихонько засмеялся, удовлетворенно потирая ладони.

– Молодец, Илюха, молодец… – протянул он, радуясь непонятно чему. – Всех обвел вокруг пальца. Даже Яровая не догадывалась, хотя ей-то сам бог велел. Я с детства наблюдательный. Меня дед брал с собой на охоту, учил замечать все мелочи, быть зорким. Иначе кабан тебя не пожалеет… Кабан знаешь как идет? Зигзагами. – Мирон извилисто показал ладонью, как движется кабан. – Секач валит через лес – встань за дерево, жди. Ружье заряжено. Приготовься. Он вылетит на тебя, увидит, боком повернется – стреляй.

Бабкин почувствовал, что его увлекает потоком чужого бреда.

– Я все замечаю, – продолжал, разгорячившись, Мирон. – Только в последний год зрение стало падать. Думаю, надо прооперироваться.

– Что ты заметил у Габричевского? – Сергей осторожно попытался вернуть его к нужной теме.

– Книгу. В издательстве ему выдали авторский экземпляр. Илья принес ее на семинар – сумки с собой не было, не в штаны же ее прятать… Положил на стол. Я углядел, сначала не поверил. Стал его осторожно расспрашивать – Илюха наш и раскололся. «Да, я писатель, пишу под псевдонимом Десницкий». И тиражи – ну, не Донцова, но очень приличные! Даже экранизация есть.

– Как называется книга? – спросил Сергей.

Известие о том, что Габричевский был популярным автором, его неприятно удивило. Как они ухитрились пропустить такой существенный эпизод в его биографии? Габричевский выглядел неудачником-бездельником при деньгах, и не более.

– «Разящий меч Антареса». Талантливая вещь… Он вообще был талантливый, Илюха. И отзывчивый. Из-за этого и погиб, я думаю.

– Из-за отзывчивости?

Мирон подождал, пока мимо них пройдут две пары. Одна задержалась возле их столика, и пока они не вышли за дверь, он не открывал рта.

– Когда я заговорил с Илюхой об этой книге, он не стал долго ломаться и во всем признался. Только попросил, чтобы я не рассказывал остальным из нашей группы. Не хотел, чтобы они чувствовали себя на его фоне неудачниками. После семинара я угостил его выпивкой, как полагается, – надо же было нам обмыть его успех…

У Сергея возникло подозрение, что Кудесниковым руководила не только чистосердечная радость за товарища. Мирон подтвердил его догадку, сказав:

– Я ему пожаловался, что меня не печатают. Надеялся, Илья сможет помочь, раз он птица такого полета. Яровая принципиально никого из своих учеников не пристраивает в издательства, хотя возможность есть, и рукописи наши не берет, я сколько раз пытался… Не безвозмездно, за благодарность… Не берет. Я где-то ее понимаю, ей не хочется плодить конкурентов. Это я так раньше думал, когда глупым был. Вот как ты сейчас. – Он неожиданно подмигнул Сергею. – Если я прямо здесь твою футболку задеру, под ней будет микрофончик?

– Если ты прямо здесь мою футболку задерешь, у тебя будет минус два зуба и сложный перелом, – пообещал Бабкин.

– Расслабься. Я тебе верю. Просто ты столик поменял… Обычно так делают, если не успевают поставить аппаратуру там, где я сижу.

«Все-таки псих, – печально подумал Сергей. – А неплохо маскировался».

– Думаешь, я спятил? – угадал Мирон. – Если отталкиваться от общего блага, а не от частного, то хорошо бы, чтоб так и было. После семинара мы с Габричевским пошли в парк. Взяли по пиву, сели на скамеечке… Я снова попросил его помочь с изданием книги, раз он в крупном издательстве свой человек… Илюха так на меня посмотрел… Я сразу понял, что здесь что-то не то. А он мне объяснил, что для того, чтобы тебя напечатали, недостаточно написать хорошую книгу. Даже если она будет хоть сто раз гениальная, тебя прокатят. Давно уже существует договоренность между всеми крупными издателями: печатать только бездарностей. Чем хуже текст, тем лучше для них. Не замечал, какого уровня литературка сейчас продается? Все, что мы имеем последние двадцать лет, мы имеем благодаря этому сговору. Весь этот отстой, графоманов этих…

– А зачем печатать бездарностей? – не удержался Сергей, хотя спрашивать не следовало.

– План по оболваниваю населения, – спокойно объяснил Мирон. – Тупыми управлять легче. Это государственная программа, за ней такие люди стоят… – Он поджал губы и возвел глаза к потолку. – Никто из них не захочет, чтобы правда выплыла. Но есть и те, кто борется. Проталкивает хорошие книги, чтобы наш народ не деградировал окончательно. Сначала они проверяют кандидата. Биографию, взгляды, и книги его читают, само собой, очень внимательно. Выносят вердикт: стоит выпускать эту литературу в противовес графоманам или поискать еще что-то. У Габричевского все получилось. Мы с ним душевно поговорили в тот вечер, он обещал помочь… – Мирон наклонился так сильно, что грудью лег на стол. – А через неделю его убили.

Час для кофе был поздний, и Сергей, поколебавшись, сварил себе какао. Огромная кружка сладкого какао с молоком. То, что нужно после Кудесникова.

С кружкой он пришел в комнату, где на ковре валялся Илюшин.

– Объясни мне, Макар: как человек с интеллектом тритона способен зарабатывать деньги? Приличные, что характерно!

Илюшин оживился. Он перевернулся на бок и поднял указательный палец к небу:

– Одно время я всерьез размышлял над этим вопросом. Я знавал идиотов-миллионеров, которые разбогатели в девяностые. Но тогда миллионы можно было получить на коротком рывке. Сейчас прежние способы не работают, а слабоумные миллионеры по-прежнему встречаются вокруг, как зубры в Приокско-Террасном заповеднике – в приличных количествах. Один из самых богатых людей, которых я видел, был откровенно глуп.

Илюшин замолчал. Сергей терпеливо ждал. Наконец, когда он уже решил, что продолжения не будет, Макар сказал:

– Все дело в случайности. Мы думаем, что для какого-то дела нужен ум… А он ни для чего не нужен. Требуются совершенно другие качества, например, умение оказаться в правильном месте в правильное время или какие надо друзья детства… На любой позиции глупый человек может довольно долго не прокалываться. Ты еще не видел, сколько идиотов заседает в научных советах! А если работа групповая, система берет на себя компенсацию издержек идиотизма своего члена.

Бабкин хотел спросить, когда это Илюшин успел понаблюдать за научными советами, но почему-то не стал. Он сел на ковер, прислонился к креслу и потянулся до хруста в позвоночнике.

– Я-то думал, Кудесников – нормальный человеческий псих! А он всего лишь идиот. Книжку про Антарес написал некто Десницкий, и это даже не псевдоним: живет себе такой инженер-проектировщик Иван Десницкий, трудится на вполне заурядной работе, в свободное время пишет вполне успешные книжки. Он отдаленно похож на Габричевского, я это еще в квартире у Ильи заметил. Этого сходства Мирону хватило, чтобы схавать выдумку об авторстве Габричевского и не подавиться. Ну, наш орел на этом не остановился и пошел еще дальше. Поглумился над ним от души. Мирон каждые два дня звонил ему и спрашивал, как дела с комиссией и передал ли Габричевский его нетленки. В день убийства тоже развел бодягу на пять минут, втирал о важности своих трудов и заверял Габричевского в вечной преданности… Нет, ну как взрослый человек мог поверить в эту бредятину? Просто в голове не укладывается…

Илюшин поднялся, пересел в свое желтое кресло, забросил ноги на подоконник.

– Габричевский выдал твоему Мирону классическую теорию заговора. Американцы не высаживались на Луне, нас облучают с вышек, из круассанов за нами следит повидло, миром правят рептилоиды и прочая шапочка из фольги. Вызывает уважение, что он мгновенно сориентировался: сам Кудесников сочиняет о заговоре котов, а Габричевский всучил ему заговор издателей. А что касается ума… Ты не замечал, что даже у образованных и несомненно умных людей бывает нечто вроде слепого пятна – области, где их представления о реальности выглядят сущим бредом? Такой, знаешь, разрыв в плотной ткани интеллекта. Пожалуй, полноценная дыра. У самого Габричевского тоже было это слепое пятно.

– Ворожея? – спросил Сергей.

– Я просмотрел все три часа его бесед со Стряпухиной. Кстати, Олеся слукавила. В последней записи есть лакуны, в общей сложности около десяти минут. Похоже, она вырезала, как предлагает ему приворотное зелье, а он берет склянку с… Что она ему подсунула? Глицин? В общем, этот момент надо проверить. Сначала я почти не сомневался, что Габричевский развлекается. Но теперь уверен, что он всерьез рассчитывал на ее помощь. Он выкладывает ей довольно интимные подробности детства и юности. Все это действительно напоминает встречи с психотерапевтом, как и говорила Стряпухина. Вот насчет лакун все-таки нужно будет у нее уточнить.

Бабкин приуныл:

– Что, вообще никаких наводок на кота?

– Никаких, – подтвердил Макар. – Габричевский то и дело смутно и путано упоминает некую женщину, которой он доверяет и которой якобы признался в своих чувствах. Но невозможно понять, кто это: его подруга или собственно предмет его воздыханий. Он явно побаивается Стряпухину, не иронизирует над тем, что она говорит, и слушает очень внимательно.

– А я, грешным делом, когда Мирон занервничал, решил, что это у него с Габричевским был роман, вот он и психует, – пробормотал Сергей. – Слушай, а что ему отвечает Стряпухина? Как вообще выглядит ее дорогостоящее ворожейство?

Макар толкнул по столешнице планшет в сторону Бабкина.

– С пятнадцатой и двадцать второй минуты можешь ознакомиться, первое же видео.

Знакомая комната, неяркий свет. Бабкин обратил внимание, что съемка шла из-за правого плеча Стряпухиной. Несомненно, она записывала и визит сыщиков, однако он не заметил камеры. «Сейчас ты опустишь правую руку в воду и будешь поочередно каждым пальцем дотрагиваться до камней», – монотонно говорила Олеся. Илья послушно макал ладонь в стеклянную чашу и перебирал разноцветные камешки. Затем левую ладонь он погрузил в песок, а в конце сеанса Стряпухина забрала обе чаши, долго водила над ними руками, перемешала песок с водой и на глазах Габричевского вытащила из мутного месива небольшой белый шарик. Шарик следовало подержать во рту и вернуть ей.

– Собирает ДНК, – пробормотал Сергей. – Интересно, волосы у него выдирать будет?

Обошлось без волос. Сеанс практической магии Бабкина разочаровал: много болтовни, мало действий. Головы никто летучим мышам не откусывал и голым в золе не валялся. «Расскажи, что ты помнишь со своих восьми до десяти лет», – зачем-то просила Олеся, и следующие двадцать минут Габричевский жаловался на родителей, которые отвезли его на море, хотя он просил Диснейленд. «Расскажи про первый сексуальный опыт…» В этом месте Сергей выключил. Он подозревал, что Габричевский и здесь нашел предмет для жалоб.

– Странный парень. Вроде и жалко его… А как вспомнишь, что он стырил кота и собирался кому-то подсыпать колдовской порошок, так сразу и не жалко.

Он позвонил Маше, услышал, что у них с Алисой все в порядке, получил от жены три фотографии младенца, кусающего собственную ногу, и взбодрился.

Закат был похож на тающее в блюдце земляничное мороженое. Потеки розового медленно расплывались по темнеющей голубизне.

– Завтра буду звонить следователю, просить у него информацию о перемещениях Габричевского по городу, – сказал Сергей. – Черт, как некстати, что его грохнули.

Следующий день принес новое известие. В день убийства Габричевский на своей машине заехал в длинный тупик, врезающийся в Тимирязевский парк. В салоне с ним никого не было. Когда именно он выехал из тупика, определить не удалось: ни одна камера на протяжении всего Тимирязевского проезда не работала, кроме той единственной, которая и зафиксировала повернувшую «тойоту». А камеры на ближайшей заправке не захватывали дорогу.

Телефон Габричевского был при нем, больше ни один сотовый в непосредственной близости от машины зафиксирован не был.

– Предположительно, в «тойоте» Габричевского и прикончили, – сказал Сергей. – Я знаю это место, там довольно безлюдно и вокруг, считай, лес. Габричевский заехал один. Значит, убийца либо приехал на своей машине, либо вообще пришел пешком. Дальше мне не совсем понятно. Убийце ничего не стоило бы уйти, бросив труп. Парк большой, выходов из него много. Пристроился к пенсионерам с палками – как ее, скандинавская ходьба? – и шагай в любую сторону. Зачем понадобилось перевозить труп из одного конца Москвы в другой?

– Затем, что убийца – дилетант, – нараспев ответил Макар. – А дилетанты часто действуют нелогично. Или логично, но крайне тупо. Так, надо обзвонить кошачьи приюты в Коптеве…

Бабкин вытаращился на него.

– Ты серьезно? Думаешь, тот, кто грохнул Габричевского, после этого вытащил из машины кота и понес сдавать в приют? В двух шагах от места убийства? Это каким надо быть кретином…

Илюшин уже набирал номер. Он скосил на Бабкина глаза, и выражение его лица было настолько красноречивым, что Сергей рассмеялся. Он вспомнил, как сам же рассказывал Макару несколько дней назад о деле из своей практики: муж, в ссоре убив жену, решил представить случившееся как ограбление, однако драгоценности убитой принес на продажу соседке. Был он абсолютно трезв. Когда Бабкин спросил убийцу, как он додумался до такого поступка, тот лаконично ответил: «Бес попутал».

– Здравствуйте, к вам в последние три дня не приносили одноглазого рыжего кота?

Илюшин обзвонил несколько приютов. Якова Соломоновича нигде не нашлось.

– Убийца скорее выпустил бы кота из машины, – негромко сказал Сергей. – Надо в парке развесить объявления. Елы-палы, до чего мы дожили…

– Буду звать тебя Эйс Вентура, – невозмутимо отозвался Илюшин, поправив наушник. – Кстати, гавайка тебе пойдет! Доброе утро, Любовь Андреевна. Макар Илюшин вас беспокоит… Да. Да. Любовь Андреевна, у нас по ходу расследования появились новые факты и, соответственно, возникли новые вопросы… Верно понимаете. Буду вам очень благодарен. Во сколько? Да хоть сейчас…

Бабкин слушал, как непринужденно Илюшин вешает лапшу на уши Яровой. Если Яровая имеет отношение к убийству Габричевского и краже кота, «новые факты» ее обязательно заинтересуют. При этом Макар так и не сообщил, чем они, собственно, занимаются, если гибель парня расследует следственный комитет. Но он прав: Габричевский – фигура противоречивая, и Яровая может знать о нем то, что не рассказала при первой встрече.

Заходишь в подъезд – как в озеро ныряешь. За это Сергей и любил сталинки. Внутри тихо, зеленеют цветы на подоконниках. Воздух в подъезде, где жила Яровая, был прохладный, влажный, с духом свежей побелки, настоявшийся среди толстых стен. Они поднялись по лестнице на третий этаж.

Яровая уже ждала их возле приоткрытой двери. Она была в домашних брюках, широкой белой рубахе и очках в толстой оправе.

– Здравствуйте, проходите…

С первого взгляда было понятно, что квартира принадлежит писательнице. Полки с книгами, зеленые настольные лампы, будто позаимствованные из Ленинской библиотеки, пейзажи и портреты на стенах, раритетная печатная машинка, стоящая в углу на видном месте, – все говорило о том, что здесь живет творческий человек. И кабинет Яровой выглядел именно так, как должна выглядеть обитель писателя. «Даже жалко, что пишет такую херню», – подумал Бабкин, стараясь не крутить головой, как в музее. Одна стена была полностью посвящена путешествиям хозяйки дома. Фотографии в рамках, с подписями, автографами… На фоне снежного склона группа в разноцветных комбинезонах, в центре – сияющее лицо Любови Андреевны. Пустыня, живописные барханы… Верблюды в грязной бахроме, выглядящие так, словно их объела моль. Гигантские ступени храма, поднимающиеся над джунглями…

Бабкин ощутил укол зависти. Здесь, в этой комнате, он осознал, что имел в виду Макар, когда говорил о притягательности биографии писателя.

– Присаживайтесь. Кофе, чай?

И стулья здесь были музейные: крепкие, с широкими спинками, вставками темно-коричневой потертой кожи; Сергей огляделся в некотором замешательстве, не вполне уверенный, что на них позволено сидеть. Казалось, из-за угла в любую секунду может выскочить музейная служительница в кружевном жабо: запрещено! нельзя! вы что, табличек не видите?

– Кофе, если вас не затруднит, – попросил Макар.

– И мне, – кивнул Сергей.

– Юра, сделай нам кофе, пожалуйста, – крикнула Яровая в глубь квартиры.

Звук шагов – и на пороге показался ее муж. Сергей с любопытством уставился на мужчину, которого пыталась увести у подруги Наталья Горбенко.

Высокий, загорелый, темноволосый, улыбчивый. Мужчин такого типа любят снимать в своей рекламе маркетологи «Снежной королевы» – те идеально транслируют здоровое неброское благополучие и на них отлично сидят дубленки.

Юрий был в домашних брюках, темно-синей футболке и сером кардигане, к отвороту которого была приколота маленькая брошь: ярко-алый мак. Бабкина поразила и брошь, которую хозяин носил дома, и тот факт, что на нем все это смотрелось с элегантной простотой.

– Здравствуйте! – бодро сказал Юрий и пожал сыщикам руки. – Буду откровенен: Люба варит безобразный кофе. Так что выбирайте: капучино, эспрессо?

Бабкин видел, что просьба – или распоряжение – жены его ничуть не задевает. Он попросил капучино, Макар тоже.

– Дорогая, а ты что хочешь?

Жена подняла к нему задумчивое лицо.

– Ммм… Солнышко, я не знаю.

– Как обычно, я все решу за тебя, – шутливо сказал Юрий. – Будешь пить полезный сок. С голубикой и спирулиной.

– Не хочу спирулину!

– Поздно! – отозвался он уже из коридора.

– Так о чем вы хотели поговорить? – спросила Яровая. – Есть какие-то новости о бедном Илье?

– Любовь Андреевна, что вы можете рассказать о Мироне Кудесникове? – Макар пропустил вопрос о Габричевском мимо ушей.

– Шафран? – Она удивилась. – Довольно незаурядный человек. Он относительно поздно пришел к писательству – по меркам моих обычных учеников, по крайней мере, – притом ему не чуждо вдохновение, поиск себя… В своей повседневной жизни он, кажется, бизнесмен. Умный, образованный. С ним всегда приятно поговорить. Воспитанный. Девушкам он обычно нравится. – Она позволила себе улыбнуться, как бы давая понять, что она не из тех дурочек, которые будут заглядываться на Мирона Шафрана. – Выдержанный, очень стойко сносил критику других членов группы… Вообще у нас атмосфера принятия, теплая и поддерживающая, но невозможно проконтролировать всех – иногда кое-кто в запале может сказать лишнее. Творчество Мирона для многих являлось триггерным. Он поднимает такие темы… Они далеки от мейнстрима. Хотя стиль и нарратив как раз самые что ни на есть мейнстримные, типовые.

– Кто критиковал его, Габричевский? – спросил Илюшин.

Яровая помолчала и наконец сказала:

– Конечно, Илье нравилось провоцировать. Он видел себя в роли трикстера. Мирона это задевало, но он редко проявлял недовольство. Все-таки зрелый мужчина против юнца… Мирон изначально в этом столкновении был бы смешон, и он это прекрасно понимал. Поэтому сдерживался. Со временем они нашли общий язык, я даже, кажется, видела их мирно беседующими после занятия… Впрочем, не уверена. Это вам лучше спросить у Мирона. Но я надеюсь, вы не подозреваете его в гибели Ильи? – встревожилась она. – Это было бы нелепо. Писатели выгодно отличаются от неписателей тем, что способны сублимировать сильные страсти в литературу…

– Это не помешало Верлену выстрелить в Артюра Рембо, Берроузу убить жену, а Франсуа Вийону проломить сопернику голову камнем, – заметил Макар.

– Приятно видеть начитанного гостя, – похвалила Яровая. Она держалась немного свысока, как человек, который знает о своей миссии, гордится ею и не позволяет всем остальным забыть о ней. – А сколько убийц среди сантехников? Врачей? Педагогов? Думаю, процент выше в несколько раз. Нет-нет, поверьте мне – а писатели все-таки душеведы, мы вынуждены ими быть, обязаны вглядываться в человеческую природу, как ученые в Марианскую впадину, – поверьте, вы ищете убийцу Ильи среди непричастных.

– Ну, убийцу ищет следственный комитет, – признался Макар, – а мы ищем кота.

А было бы неплохо, если бы именно сейчас в приоткрытую дверь шмыгнул Яков Соломонович, задрав хвост морковкой, подумал Сергей. Это несколько сбило бы спесь с писательницы.

Вместо кота вошел Юрий с подносом.

– Кофе прибыл! Люба, прости, этот витаминный набор – для тебя… – Он поставил перед ней бокал с темно-сиреневой жидкостью. – Макар, Сергей… Прошу.

– Спасибо, милый. – Яровая и с мужем общалась величественно, как королева с принцем-консортом. – Что бы я без тебя делала…

– Отпугивала бы гостей кислым кофе, – пошутил он. – Дорогая, я тебе еще нужен? Нет? Тогда я побежал.

– Вы на работу, Юрий? – дружелюбно спросил Макар будто бы в рамках смол-тока.

И ведь отлично знает, что Юрий, по крайней мере официально, числится безработным.

– Сначала на тренировку, потом в бассейн, – улыбнулся Юрий и похлопал себя по животу: – Надо поддерживать форму! В моем возрасте распуститься – раз плюнуть. Это я по одноклассникам вижу…

– С тяжелыми весами работаете? – одобрил Сергей.

– В последний раз пожал сто двадцать. Пока рекорд! Но надеюсь улучшить.

Он попрощался, выразил надежду, что снова их увидит, и поцеловал жену в щеку.

– Вы начали говорить про какую-то кошку, – напомнила Яровая.

– Незадолго до смерти Илья украл кота, – сказал Макар. – Мы пытаемся проследить его судьбу. Чем все закончилось для Ильи, к сожалению, очевидно. Для кота есть варианты.

Яровая отставила свое витаминное питье и перевела непонимающий взгляд с Илюшина на Сергея:

– Это какой-то ценный кот? Производитель?

– Это довольно дряхлое животное, и я сомневаюсь, что у него было потомство. Илья не упоминал про котов?

Она задумалась:

– По-моему, нет…

– Вы когда-нибудь покупали украшения в ювелирном магазине «Маргалит» на Мясницкой?

Яровая взглянула на него с изумлением:

– Да, несколько раз. Вот, смотрите… – Она отошла и вернулась с небольшой шкатулкой: – Вот серьги, и эти, кажется, тоже… Мне нравится израильское серебро. Помню, Илья даже как-то спросил, где я приобретала эту цепочку. Но какое все это имеет отношение к его гибели?

Илюшин подался к ней:

– Вы замечали в магазине кота? Рыжий, слепой на один глаз?

– Он разве слепой? Я видела, что на лежанке спит рыжий кот, но не разглядела его. У меня не очень хорошее зрение. Господи, неужели это его украл Илья?

– Да.

– Но зачем?!

– Мы именно это и пытаемся установить. Любовь Андреевна, вспомните, пожалуйста, о чем вы с ним говорили, когда он спросил о цепочке?

Она пошевелила губами, уставившись в стену за его спиной.

– Это был, в общем-то, пустячный разговор… Илья сделал мне комплимент по поводу цепочки, я сказала, что только что ее купила, и добавила что-то о деталях, которых часто не хватает рассказам начинающих писателей. Вот когда я упомянула про кота! – Яровая перевела взгляд на Макара и кивнула: – Да, именно в этот момент. Я сказала, что кота ожидаешь увидеть в продуктовом магазине, но не в ювелирном. Вот она, та несколько противоречивая деталь, которая могла бы придать этому магазину индивидуальность, если бы мы описывали его в книге.

– Как повел себя Илья?

– Начал меня расспрашивать. Тогда мне показалось, что он проявляет интерес лишь в рамках поддержания беседы. Он спросил, не знаю ли я кличку кота… – Она сняла очки и потерла переносицу. – Что-то еще… А! Постоянно ли обитает кот в магазине или его приносят сотрудники. Я, собственно говоря, не могла дать ему никаких ответов, и Илья переключился на другую тему. Мы стали обсуждать роль детали в структуре прозы.

Бабкин с чашкой встал возле приоткрытого окна и наблюдал, как отъезжает машина Юрия. Хорошая машина, новый «мерседес», и Юрий наверняка отлично смотрелся за рулем. Встречаются люди, которые не смотрятся за рулем дорогих машин. По какой-то неведомой причине дорогие машины им не идут. Или они не идут дорогим машинам – смотря что брать за точку отсчета. Но Юрий, Сергей не сомневался, выглядел на водительском месте весьма непринужденно. «“Мерседесу” завидуем?» – спросил себя Сергей. Нет, «мерседес» был ни при чем, и Юрий на первый взгляд показался приятным мужиком, и все же что-то слегка царапало Бабкина, какая-то мелочь. Должно быть, все-таки брошь на домашней одежде.

– Когда состоялся этот разговор?

– Дайте сообразить… Полторы недели назад. Да, в позапрошлый понедельник.

– Вам не показалось, что Илья раньше бывал в этом магазине? – спросил Макар.

– Нет-нет, он расспрашивал меня, где находится этот милый подвальчик. Думаю, он там прежде не был. Но зачем он это сделал? У вас есть предположения?

– Пока нет. У Ильи не было фиксации на котах?

Яровая невольно рассмеялась:

– Фиксация скорее у Мирона Кудесникова. Илья не проявлял никакого интереса к животным, и в его текстах тоже не было упоминаний о кошках… Нет, я отказываюсь понимать, зачем ему понадобился кот. Если только…

Она замолчала, покусывая нижнюю губу.

– Если только что? – вкрадчиво спросил Макар.

– Если только это не было частью какого-то глупого ритуала ухаживания, – неохотно сказала Яровая. – Илья был способен на довольно вздорные поступки. Ему могла взбрести в голову мысль поразить девушку – не котом, а тем фактом, что он ради нее пошел на кражу. Понимаете, о чем я? Он упоминал, что одно время прибился к группе так называемых зацеперов, ребят, которые перемещаются на крышах электричек. В нем была неутолимая жажда доказывать свою лихость.

– На кого, по-вашему, Илья хотел произвести впечатление?

Она сделала небрежный жест:

– Это как раз очевидно. На Эльзу. Послушайте, на нее все хотели произвести впечатление, и Илья не исключение. Он, конечно, очень старался выбиться из общего ряда. Изо всех сил притворялся, что ему наплевать. Но вы же ее видели! Она действует на мужчин как Джессика Рэббит. Он крутился вокруг нее, пытался искрометно шутить, интересничал.

– А Эльза? Как она к этому относилась?

Яровая развела руками:

– Вы думаете, по лицу этой девочки можно что-то прочесть? Она держит устойчивый покерфейс. Кажется, молодежь в этом подражает Рианне.

– А остальные девушки в группе?

– Они скучны для Ильи. Вы сами ответьте: разве могли бы вас заинтересовать эти дети?

– Илья и сам был несколько инфантилен, как мне рассказали, – возразил Макар.

– Истинная правда. И все же потребности – у него были потребности взрослого мужчины с традиционными предпочтениями, его отпугивали школьницы-лолитки. Эльза же привлекала Илью чрезвычайно. В то же время он боялся ее…

– Боялся? – переспросил Макар.

– В ее силах было нанести удар по его хрупкому самолюбию. Уязвить его так, как не удавалось никому другому. Она воздействовала на него, как огонь на мотыльков: манила и пугала.

Кажется, Яровая еще долго могла разглагольствовать о сложном отношении Габричевского к Эльзе Страут. Сергей подумал, не относится ли она к тому типу женщин, которые получают странное удовольствие от чужих романов. Ему встречался этот тип среди стареющих учительниц.

И тут Илюшин перебил:

– Вы с кем-то еще говорили про ювелирный магазин и кота?

Яровая недовольно свела брови и выдержала паузу, как бы давая Макару понять, что он совершил бестактность.

– Я ни с кем не обсуждала эту тему, но, кажется, Мирон слышал наш разговор…

– Кудесников! – вслух сказал Сергей.

– Шафран, – поправила Яровая. – Я предпочитаю называть людей теми именами, которые они выбрали сами. Имя, данное родителями, – это всегда насилие над личностью, вы не находите? Человек живет и развивается в коконе навязанного ему прозвища. Но крылья он расправляет лишь тогда, когда сам определяет, как ему называться. Я полагаю, это очень важный шаг души к себе самой. Полет бабочки – вот что такое выбор имени.

Бабкин подумал, что в случае Мирона бабочка полетела криво и убилась об стену. Бяк – и всё. Но Илюшин кивал с глубокомысленным видом.

– Мирон задавал какие-то вопросы? – уточнил он.

– Ммм… Нет, но чуть позже он включился в наше обсуждение детали как функционального элемента текста. Из этого я сделала вывод, что он все слышал. – Она пригладила волосы на висках с задумчивым видом. – Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что он придвинулся поближе, услышав про кота. В тот момент я не заострила на этом свое внимание. Возможно, я ошибаюсь. Фантазер во мне иногда побеждает человека. Простите мне эту слабость! Боюсь, она делает из меня никудышного свидетеля…

– Но прекрасного писателя, – галантно заметил Макар. – Если не секрет, над чем вы сейчас трудитесь?

– У меня несколько сюжетов в разработке. Но основное мое время занято преподаванием.

– А когда вышла ваша последняя книга?

– Крайняя, – резко поправила Любовь Андреевна. – Еще года не прошло. Возможно, вас больше заинтересует… – Она встала, распахнула дверцы книжного шкафа и повела пальцем по корешкам. – Нет, не эта… Где же она… А, вот!

Она положила перед сыщиками книгу. На обложке была фотография заснеженной горы, перед которой стоял человечек в красном комбинезоне. Книга называлась «Покоряя вершины».

– Не знаю, бывали ли вы в горах. Это удивительные переживания…

Было понятно, что сейчас Яровая примется рассказывать о переживаниях.

– Спасибо за книгу, вы ее подпишете? – скороговоркой спросил Макар.

– Ну конечно же!

На следующий день снова позвонила Татьяна. Спросила, не сможет ли Наталья Леонидовна заглянуть к маме, провести занятие. «По тем расценкам, которые вас устроят! В любой удобный день!» По виноватому Татьяниному голосу и не характерному для нее многословию Наташа поняла, что Татьяна очень смущена сценой, которую устроил ее муж, и пытается таким образом извиниться.

Наташа побаюкала в себе обиду. Подула на тлеющие огоньки, присмотрелась: разгорится злость или нет? Что-то слабенько прошипело, пыхнуло и затихло. И обижаться было глупо, и злиться не на что.

– Давайте сегодня, – предложила Наташа. – В четыре удобно?

Татьяна обрадовалась. Заверила, что они с мамой будут счастливы. Наташа понадеялась, что Татьяна не собирается приносить ей извинения лично – это было бы совсем уж странно. В конце концов, они не подруги.

Без десяти четыре она входила в квартиру Федосеевой.

Сюрприз номер раз: обе дочери ее ждали. Татьяна, помогая Наташе снять легкий плащик, ничего говорить не стала, только молча улыбнулась. Зато Алина принесла тапочки и, глядя с собачьей преданностью, шепнула: «Не забудьте, вы обещали с мамой поговорить!»

В Наташе глухо всколыхнулось раздражение. Что за назойливая дуреха… И откуда теперь ее мать достанет деньги – из лифчика?

Алина безмятежно плавала в дымном пространстве квартиры – на кухне что-то чадило из духовки, – появлялась то слева от Наташи, то справа со своей рассеянной улыбкой и внимательными глазами.

– Чем мы сегодня займемся? – бодро спросила Мария Семёновна и крикнула: – Таня, у тебя что-то пригорело! Люди в доме, а у нас пожар!

Выглядела она лучше, чем в их последнюю встречу. Снова командовала, снова шпыняла старшую дочь и даже на Наташу поглядывала повелительно, словно размышляла, как бы и ее приспособить к делу.

– Сегодня рисуем домашнего питомца, – сказала Наташа.

Суть задания Федосеева уловила быстро. Домашним питомцем она выбрала тигра. Ничего фантастического в нем не было, и никаких дополнительных способностей Мария Семёновна не стала изобретать; просто тигр, который охраняет ее и готов растерзать любого, на кого покажут. С удовольствием выкрашивала кисточкой полосы. Особое внимание уделила когтям и клыкам. Болтала на отвлеченные темы.

– …А вы на холку мою посмотрите, Наталья Леонидовна! Вдовий горбик уменьшается! Значит, занятия с Жанной идут на пользу. В Китае, между прочим, есть государственные программы по поддержанию здоровья пенсионеров. А у нас что? Разруха, как обычно!

– У нас есть группы здоровья в «Московском долголетии», – машинально заметила Наташа.

Мария Семёновна отреагировала без воодушевления. Советы ей не требовались. И уж конечно, как запоздало сообразила Наташа, она не променяла бы частные занятия с Жанной на групповые.

Дверь в комнату была приоткрыта, и до Наташи доносился из кухни разговор сестер вперемешку с коротким постукиванием ножа.

– …Она меня зовет проехаться до Нового Иерусалима, послушать ее программу… Автобус с паломниками. Если мне понравится, она готова пристроить меня на свое место. Я раскладывала для нее карты, и знаешь, что они показали? Надо переезжать. Она уже вещи собрала, познакомилась с одним там мужчиной, по Интернету, конечно, но человек очень многообещающий…

– Алина, да ты ж не знаешь ни бельмеса… – озадаченный голос Татьяны. – Как ты будешь вести экскурсию? Ты хоть догадываешься, где находится Новый Иерусалим?

– В Израиле, – обиженно отозвалась Алина.

В ответ раздался приглушенный смех.

– От тебя нет никакой поддержки, – сердито заговорила Алина. Постукивание ножа стало громче. – Я стою на перепутье, обдумываю будущую карьеру… Карты дают двойственные советы, я в ситуации непростого выбора…

– Какая карьера? Будешь ездить на Истру и обратно, рассказывать про центр русского паломничества и объект культурного наследия.

– На Истру? – растерянно переспросила Алина.

– Ну не в Израиль же. На автобусе.

– Алина, не растрачивай попусту свой талант! – вдруг зычно крикнула Мария Семёновна над ухом у Наташи, которая как раз наклонилась поправить кисточкой растекшееся тигриное брюхо. – Нельзя тебе в экскурсоводы! Связки надо беречь.

И доверительно добавила, обращаясь к Наташе:

– Знаете, как она подражает голосам? Попросите ее как-нибудь показать. Хоть Ельцина вам изобразит, хоть Мирей Матье. Однажды, лет двадцать назад, она меня разыграла. Звонит телефон, я поднимаю трубку, а из трубки директриса их школы мне говорит: «Вам, Мария Семёновна, следует наградить вашу дочь за выдающиеся успехи в учебе. Выдайте ей пятьсот рублей». – Федосеева затряслась от смеха. – Пятьсот рублей, Наталья Леонидовна, можете себе представить?

В дверном проеме возникли сестры. Высокая темноволосая Татьяна в шортах и рубашке с высоко закатанными рукавами и Алина в желтом сарафане, с пламенеющей своей рыжей головкой.

– Простите, мы вам помешали. – Татьяна пыталась закрыть дверь.

Алина живо подсунула босую ногу и просочилась в комнату.

– А покажите, что вы рисуете? Я тоже хочу! Между прочим, тигр в Китае символизирует храбрость и победу над демонами.

– А пятьсот рублей-то я тебе, хитрюге, выдала!

Татьяна вошла вслед за сестрой и встала, сложив руки на груди, с видом пастуха, выпасающего дурную козу.

– Алина, давай не будем мешать. Надо с салатами закончить.

– Думала, со мной и впрямь директриса разговаривает! – Мария Семёновна, веселясь, покрутила головой. – Так обрадовалась! Надо же, думаю, троечница наша вдруг за ум взялась. Ай Алина! Ай лиса!

Алина смущенно улыбалась и делала вид, что все это к ней не относится.

Татьяна как-то странно посмотрела на мать.

– Я в этой же школе училась всего на пять лет раньше, – вдруг сказала она. – Но меня за отличную учебу почему-то никто не премировал. Ни сотней, ни полсотней.

– Ну, завела свое занудство! – Федосеева несколькими штрихами дорисовала тигру усы и подняла рисунок. – На стену повешу! Любоваться буду! Наталья Леонидовна, поужинайте с нами!

Наташа попыталась отказаться. Но Мария Семёновна, ласково приобняв за плечи, отвела ее на кухню, усадила в уголке:

– Вы пока отдохните, мы быстренько накроем. Таня, скатерть достань!

Что греха таить, приятно, когда о тебе заботятся. Наташе нравилась и суматоха вокруг, и препирательства сестер. Алина легко обижалась, но и остывала быстро; про Истру она уже забыла и тягуче вещала о новых планах: она заведет свой подкаст, посвященный астрологии. В разговор Наташа больше не вслушивалась, только в интонации. Взлетал недоумевающий голос Татьяны, изредка с насмешливой нежностью встревала мать. Пять лет разницы между сестрами, думала Наташа, а будто представители разных поколений. У одной подкасты, донаты, тарология, жизнь в потоке и в моменте. У второй ипотека, кредиты, двухнедельный отпуск, репетиторы и профориентация для детей.

В дверь позвонили. Наташа озадаченно прислушивалась к шепоткам в прихожей. Определенно упоминалось ее имя. Несколько минут спустя в кухню протиснулся, потея от волнения, Дмитрий. Был он не в футболке, а в клетчатой рубашке на размер меньше, чем нужно. Впереди себя, как щит, Дмитрий выставил три белые гвоздички.

– Наталья Леонидовна, день добрый. В прошлый раз я вам какой-то фигни наговорил, простите великодушно, уставший был после работы, не держите зла…

Выпалив это все скороговоркой, он протянул ей цветы.

Ах вы черти, ахнула про себя Наташа. Мало мне было Лидии Васильевны с ее арабским принцем, теперь мне еще и разведенного братца подогнали. Ткачиха, повариха и сватья баба Бабариха…

Выдавив улыбку, она приняла гвоздики.

– Надо бы их в воду…

Дмитрий тревожно заметался по кухне, как хорошо воспитанный кот в поисках лотка. В конце концов гвоздики притулились в чайнике.

Встать и уйти теперь было просто невозможно. Наташа терпеливо поддерживала вымученную беседу, которая не клеилась настолько, что она даже прониклась сочувствием к Дмитрию. Тот явно помнил, как на него спустили злобную училку, и на Наташу поглядывал с опаской.

В кухню заглянула Федосеева:

– Прошу к столу, прошу! Наталья Леонидовна, у нас репетиция именин. В субботу праздник, девчонки мои решили меня заранее порадовать, наготовили всего понемножку. А ты, между прочим, мог бы и тортик матери принести, – с неожиданной язвительностью заметила она, обращаясь к сыну. – Каждый раз с пустыми руками, как к себе домой.

Дмитрий исподлобья уставился на мать.

– А я уже ухожу. Зашел извиниться перед Натальей Леонидовной, воспользовался случаем. Не переживай, я вас не объем.

– Я о другом переживаю, – многозначительно сказала Федосеева. – Куда ты собрался? Все накрыто, тебе уже Таня салат положила. Ишь, норов показывает.

Наташе стало ясно, что она ошиблась. Матери, решившие сосватать сыновей, ведут себя иначе.

Обстановка с появлением Дмитрия накалилась. Какой-то у этих двоих, матери и сына, имелся друг к другу счет, и немаленький.

Пока раскладывали салаты и пробовали паштеты, все шло хорошо. Обсудили рецепты, затем неожиданно перескочили на молодежь, которая сама ничего не готовит, а предпочитает заказывать еду с доставкой. Наташе эти ритуальные стенания об упадке нравов даже нравились. Была в них приятная неизменность. И о тебе так говорили, и ты так будешь говорить, и дети твои когда-то тоже станут критиковать подрастающих отпрысков.

Наташа к слову рассказала о знакомом семействе, где сын, уехав в университет в другой город, вернулся домой после третьего курса на каникулы, и мать, решив постирать его джинсы, вытащила из кармана паспорт.

– …Паспорт раскрылся – а там штамп о заключении брака.

– Женился, паршивец? – ахнула Федосеева.

– Полгода как. И родителям ни слова не сказал. Они на него насели, а он им отвечает: «С вами ни о чем нельзя нормально поговорить, а о жене и подавно. Вам дай любой повод, вы учините скандал».

– Тем не менее на каникулы приехал, мамины пироги трескать, – рассудительно заметила Татьяна. – Казалось бы, не хочешь скандалов – так живи сам, своими силами.

– Не удивлюсь, если выяснится, что этот скрытный герой еще и деньги у родителей брал, – согласилась Наташа. – «Я вас осуждаю, токсичные мама и папа, но это не мешает мне содержать жену за ваш счет». Но, кажется, нынешние двадцатилетние все-таки в целом смотрят на брак гораздо проще, чем мы.

– А я вообще не знаю, зачем нужен брак, – легко сказала Алина. – В каждой женщине живет богиня. Нужно только раскрыть ее, и мы будем абсолютно самодостаточны.

«Абсолютно самодостаточна, только содержат меня сестра и мама. Видимо, есть главная богиня, а есть обслуживающие».

Федосеева заволновалась:

– Вы все про ерунду… А ведь мы с Натальей Леонидовной волшебную картину нарисовали! Дима, ты еще не видел…

На ходу вытирая пальцы салфеткой, она вышла из комнаты и вскоре вернулась с тигром.

– Ну-у-у… – протянул Дмитрий, – здорово, конечно…

Федосеева нахмурилась:

– Скепсис я, что ли, слышу? Что тебе не нравится?

– Все мне нравится, мам! – Дмитрий улыбнулся. – Но ты, ей-богу, как маленькая: сидишь, каляки-маляки разрисовываешь… В детство тебе впадать рано. Просто не ожидал от тебя такого энтузиазма, вот и недоумеваю.

Наташа мысленно охнула. Господи, вот же дубина стоеросовая.

– Наталья Леонидовна, а вы бы кого нарисовали? – Татьяна обращалась к Наташе, старательно улыбаясь. Улыбка эта означала: помоги мне! Заболтаем их, отвлечем ерундой.

Мария Семёновна сидела тяжелая, набухшая. Взгляд ее бесцельно блуждал по комнате.

– Я всегда мечтала о гиппогрифе, – живо отозвалась Наташа, принимая пас. – Не нужно толкаться в пробках, ждать трамвая. Сел – и полетел! Решить бы только вопрос со стойлом и прокормом…

– На кота потратишься – и то кусок зарплаты долой, – вдруг сказала Алина.

Никакого кота Наташа у нее не заметила, как и зарплаты, но это не имело значения: сейчас они втроем быстро штопали рвущийся гобелен с изображением милого семейного ужина на пятерых, включая гостью.

– На коте далеко не уедешь. Я люблю такие упражнения на воображение… Алина, можно мне пирог?.. Они кажутся простыми, но помогают лучше понять себя.

– Вам с какой начинкой, Наталья Леонидовна? Тут разные…

– Ты, помнится, недавно ружьишко прикупил, – медленно проговорила Федосеева, глядя в свою тарелку, словно обращалась к надкушенному куску пирога. – Хотя на охоту выбираешься раз в четыре года и привозишь с нее в основном клещей.

– Мам, а это тут при чем?

Федосеева усмехнулась:

– Получается, себе ты игрушки разрешаешь. А меня рисунком попрекнул!

– Господи, да не попрекнул я! – Дмитрий повысил голос. – Глупость ляпнул. Ну прости! Рисуй на здоровье, лишь бы в радость.

– А я скажу, что мне в радость! – неожиданно бойко подхватила старуха. – Вон у Светы Голубевой сынок, Игорек… Еще три года назад дом в Снегирях отстроил. Не летнюю дачу, а хороший, добротный, можно жить круглый год. Истра под боком, леса – гуляй не хочу! Вы с ним ровесники, в одной параллели учились, не помнишь Игорька? Красивый такой парнишка, высокий, на молодого Конкина похож… Олимпиады по математике выигрывал, он и поступал как олимпиадник…

Наташа отчетливо расслышала треск рвущихся ниток.

– Теперь с женой детей растят на природе, – удовлетворенно продолжала Мария Семёновна. – Все лето на свежем воздухе. И мать, между прочим, тоже вывозят, с мая по сентябрь. Я-то вон в городе торчу, в четырех стенах, одно развлечение – с Натальей Леонидовной порисовать, душою расслабиться. А у Светы на участке и грядки, и клумбы, и тепличку ей Игорек соорудил, под огурцы-помидорки… Хотя это я вру, огурцы-то она в открытом грунте растит… Угощала меня по осени. Сладкие – никакого арбуза не надо! И сметана от коров с соседней фермы.

Повисло молчание. Мария Семёновна тяжело поднялась, достала из холодильника банку сметаны, вздохнула и убрала обратно.

– Лучше вовсе без нее, – пробормотала она, вернувшись к пирогу.

Позже Наташа решила, что эта злосчастная отвергнутая сметана окончательно все испортила. До нее Дмитрий мог бы сдержаться. Сидел бы, багровел, желваками играл, но молчал.

После того как закрылась дверца холодильника, вариантов уже не осталось.

– А не подскажешь, благодаря кому Игорек купил дачу? – неприятно улыбнувшись, начал Дмитрий.

– Загородный дом, – поправила мать. – Что значит – благодаря кому? Себе.

– Точно, загородный! – Дмитрий как будто еще больше обрадовался. – У меня вот не то что загородного, у меня никакого дома нет. И кому я должен за это спасибо сказать?

Мария Семёновна вытаращила на него глаза.

– Дим, ты чего? – с укоризной сказала Таня.

– Нет, ты подожди! Давай разберемся! – Дмитрий навалился на стол. – Когда мы с Надеждой разводились, у меня была квартира. Своя собственная! До последнего уголочка вылизанная! Каждая розеточка на своем месте. Что ты мне сказала тогда, мам? «Оставь квартиру Наде».

Мария Семёновна молчала, рассматривая сына. Татьяна, потемнев глазами, тоже подалась вперед, точно они назначили друг другу встречу на середине стола, и быстро спросила:

– А куда она должна была податься с твоим ребенком, к тетке в Сызрань? Или к матери-алкоголичке?

– Я карты раскладывала, – важно начала Алина, – карты сказали, что ты должен уйти свободным от всего, что имел…

– Да помолчи ты со своими картами! – прикрикнули на нее с двух сторон и Татьяна, и Дмитрий.

Алина надулась.

– Вот на это вы меня и взяли! – процедил Дмитрий. – В три голоса принялись лить мне в уши, что я обязан оставить квартиру жене и ребенку, раз такая вышла неловкость в нашей жизни. Как будто я подобрал дворняжку, а теперь собираюсь выставить на мороз.

– Это другим словом называется, – отчеканила мать. – Неловкость у него, вы поглядите! Похоть и разгул! Но ты поступил как порядочный человек!

Дмитрий выпрямился, оглядел сидящих за столом, мазнув взглядом по Наташе, как по пустому месту, и ожесточенно хохотнул:

– Порядочный человек… А давай, мама, подобьем баланс, как у нас в бухгалтерии говорят. Мне сорок лет. Бабы у меня нет. Денег у меня нет. Хватает на съем, алименты, жратву и сигареты, а когда удается отложить заначку, она уходит, чтобы зубы вовремя подлечить. Своего угла у меня нет и не предвидится. Я же, как нормальный лошара, все переоформил на жену по вашему совету! Цены на квадратный метр за это время скакнули так, что она в шоколаде, а я в Мытищах. Ипотеку мне банк готов дать на халупу в Долгопрудном… Мы в город Долгопрудный идем дорогой трудной! Но для этого нужен первоначальный взнос, а где я его возьму? Выше головы мне не прыгнуть. Я и так вкалываю как проклятый, по любому свистку начальства кидаюсь на объект, хоть ночь за окном, хоть воскресенье. Следи, мама, за руками: ты, прикрывшись красивыми словесами о порядочности, меня загнала в эту задницу, и ты же меня моим положением теперь и попрекаешь! На дом загородный я тебе, видишь ли, не заработал! Огурцы не даю в грунте выращивать! – Он почти кричал. – Ты не подумала, что твоя Света Голубева сына во всем поддерживала? А ты – ты мне чем помогла? Оставила меня без штанов, а теперь шельмуешь за то, что хожу нагишом? Когда я просил у тебя на первый ипотечный взнос, ты посоветовала мне обратиться в банк, мама. Вот вся твоя материнская забота!

Мария Семёновна дернула подбородком:

– Стыдно в сорок лет клянчить у матери!

– Стыдно быть босяком в сорок лет! – заорал Дмитрий.

Поперхнулся, закашлялся и сел.

Наступила тишина. За окном басовито гавкнула собака и замолчала, будто устыдившись.

Вот тебе и семейные посиделки, подумала Наташа. Вот тебе и заштопали гобелен.

– А ты хоть какую-то ответственность за свои поступки не хочешь взять на себя? – тихо спросила Таня, не поднимая глаз. – Может, не мы с мамой будем отвечать за то, что ты завел любовницу и решил развестись? Говоришь, мы тебя заставили… Дима, тебе было тридцать лет. Взрослый мужик, не школьник. Что тебе мешало продать квартиру, поделить деньги пополам и влезть в ипотеку?

Дмитрий криво усмехнулся:

– Что ж ты, такая умная, в те времена мне не предложила такой вариант? Напомнить, что ты мне сказала? «Оставишь жену бездомной – считай, сестры у тебя нет». Женская ваша, мать ее, солидарность! Не с братом! Не с родным сыном! А теперь, когда все покрепчали задним умом, у тебя хватает наглости учить меня жизни.

Алина закрыла уши ладонями, как ребенок. Дмитрий осел сдутым мешком на стуле, будто с гневом из него вышел весь воздух. Мария Семёновна, наоборот, увеличилась в размерах, прямо-таки пугающе разбухла на своей половине стола, как если бы мать с сыном были сообщающимися сосудами.

– Ладно. Ужин не задался, и что-то у меня аппетит пропал. – Дмитрий встал, осторожно похлопал по скатерти, словно стол был единственным в комнате, с кем он хотел попрощаться, и вышел.

Хлопнула входная дверь.

«Одна пропала, вторая врет». Так Бабкин вкратце сформулировал проблему со свидетелями.

Вранье Яровой не слишком удивляло: мало кто рад признаться частным сыщикам, что относит деньги гадалке. Но исчезновение Олеси выглядело крайне подозрительно. Помощница заверила, что Олеся ни разу прежде не уезжала, не предупредив клиентов. В свете этого Бабкин готов был подозревать худшее.

– Ты занимаешься Стряпухиной, я беру на себя Яровую, – решил Макар.

– Тайфун какой-то, – пробормотал Сергей. – Сначала унесло кота, потом Габричевского, теперь еще и ворожея… Что происходит-то, елы-палы?

Первым делом он связался с компанией-перевозчиком и убедился, что таксист был настоящим. Ему удалось дозвониться до водителя. Парень помнил Олесю, он не в первый раз приезжал по вызову. «Обычно мы разговариваем, а вчера она была молчаливая», – сказал он. Встречал ли кто-нибудь девушку у подъезда, он не заметил, поскольку сразу же уехал.

Попытки дозвониться до Олеси не дали результата. Телефон был выключен. Бабкин договорился со своим человеком в телефонной компании, чтобы тот проверил, откуда в последний раз выходили на связь. Но ответ должен был прийти не раньше следующего дня, и Сергей был почти уверен, что Олеся звонила из своей квартиры.

«Вызывать полицию, вскрывать хату?» – раздумывал он. Формальных оснований хватало. Но тогда стоило бы поставить в известность следователя, сообщить ему, что исчезла одна из женщин, входивших в круг общения жертвы.

Делать этого Сергею категорически не хотелось.

Когда он приехал на Старую Басманную, где жила Стряпухина, уже начало смеркаться. Внутренний двор, шлагбаумы со всех сторон, клумбы, подъезды с кодовыми замками. Бабкин понадеялся на удачу, но ему не повезло: никто не заходил и не выходил из подъезда. Он постучал, но консьержка, которая должна была прилагаться к такому дому, не появилась. Не бегали курьеры с доставкой еды, не сновали дети. «Тихо, как в Твери, – мрачно сказал себе Бабкин. – А еще Центральный административный округ!»

Он дошел до участкового пункта полиции и обнаружил, что тот закрыт.

– Совсем мышей не ловят, – вслух сказал Сергей.

Ничего не оставалось, как поехать домой.

Дома ворковала только что проснувшаяся Алиса. Бабкин переоделся и взял ее на руки.

– Ы-ы-ы-ы-ы! – звонко сказала девочка.

Она была в прекрасном настроении, улыбалась и болтала. Охотнее всего Сергей повалился бы на диван и включил благотворно отупляющую ерунду вроде «Мстителей», но теперь они жили по новым правилам, непроговоренным вслух, однако интуитивно ясным. А потому он отправил Машу в душ, а сам лег на пол, устроив Алису рядышком, на развивающем коврике. Над ней перекрещивались разноцветные дуги, с которых свисали колокольчики, игрушки, кубики, и пока Алиса старалась ухватить их, Бабкин просто лежал и слушал шум воды в ванной. Изредка он гудел вслух: «Кто хорошая девочка? А это что у нас такое? Да-да-да, возьми это».

Можно было положить малышку в кроватку. Он не был уверен, что его дочери непременно требуется взрослый, валяющийся рядом. «Как туша дохлого кита, выброшенная на берег», – подумал он о себе. Но правильно было лежать возле нее, изредка отзываясь на угуканье, и он терпеливо выполнял то, что считал должным.

Его поражало, как сильно появление этого существа размером с батон изменило их повседневную жизнь. Все теперь подстраивалось, подлаживалось под младенца. Все шло по-новому: неудобно, дорого и без нормального сна. Коляски, кроватки, няня, подгузники, смеси… Про Машу и говорить нечего, ее быт от начала до конца закручивался вокруг ребенка, точно нить вокруг веретена. Но и он сам, почти целиком сохранивший рабочее расписание, вынужден был в свободное время делать не то, чем он на самом деле хотел заниматься.

Больше всего Сергея поражало, что они решились на эту безостановочную вахту по доброй воле.

Родительство отныне представлялось ему одним гигантским надувательством. И ради этого люди рожают детей?! Все до единой рекламы с милыми лепечущими крошками вызывали у Бабкина нервный смех.

Но сквозь растерянность в нем прорастало неожиданное понимание: несмотря на то, что все валится вверх тормашками, оно идет так, как полагается.

Львиная доля заслуги в этом принадлежала Маше. Она не излучала счастья материнства. Не окатывала его окситоциновыми волнами. Временами Сергею казалось, что она и восторга-то особого от младенца не испытывает! При этом всем своим видом и поведением его жена транслировала абсолютную уверенность в правильности происходящего.

Роды. Больница. Орущий младенец. Скандалы с матерью. Чудовищная усталость. Недосып. Колики и диатез у ребенка. Через все это Маша проходила со спокойствием индейца на плоту из бальсы: вокруг ревут волны, плавники акул режут воду, а он знай себе сидит, привязанный к мачте, в полной уверенности, что ему ничего не грозит. Она вставала к вопящей Алисе, меняла подгузники, играла с ней, ходила в поликлинику – и все это с таким самообладанием, словно выполняла сложную ответственную работу и знала, что выполняет ее хорошо.

Незаметно для себя Бабкин усвоил это же отношение. Ему не нравилось проводить время с ребенком. Он не получал от этого никакого удовольствия. И все же кто-то должен был этим заниматься, раз уж они забрались вдвоем на хрупкую посудину и поплыли неведомо куда.

Чувство долга оказалось качественным топливом. Время от времени Бабкин даже забывал себя спрашивать, как он мог подписаться на эту каторгу.

Тем более что поблизости среди акул плескался Илюшин и время от времени запрыгивал на плот, явно развлекаясь происходящим. Бабкин охотно брал бы с него пример, да вот беда: он не мог понять, что именно радует Макара.

Алиса перевернулась на живот и вскинула рыжую головенку, обозревая окрестности.

– Ути-ути-ути! – позвал Сергей.

Подполз к ней и тоже перевернулся на пузо. Теперь Алиса таращилась прямо на него. В голубых глазищах отразился восторг и ужас.

Сергей невольно развеселился. Все-таки временами она становилась забавной.

– Тюп! – Он нажал ей на кнопочку носа, и девочка улыбнулась ему во весь беззубый рот. – Так-то лучше. Тюп!

Голос вернулся на следующее утро. Наташа полночи заставляла себя глотать горячее пиво поочередно с разболтанными сырыми яйцами, в которые щедро подливала коньяк. К трем часам она уснула и беспамятным коньячным сном проспала до утра.

Детям она соврала, что простыла. Механически собрала Настю на экскурсию, попросила Матвея отвести ее в школу, и, получив от него сообщение, что сестра доставлена и сдана на руки учительнице, снова повалилась в кровать.

К полудню она проснулась почти человеком.

Но шея – шея выглядела ужасно. Как у трупа, содрогаясь, подумала Наташа, рассматривая жуткую цепочку пятен. Позавтракала она манной кашей на воде – жиденькое, едва теплое месиво, и все равно еда так долго и болезненно проваливалась вниз по горлу, что Наташа чувствовала себя больным жирафом.

Вчерашний день, закончившийся в больнице, казался кошмаром. Стоило закрыть глаза, и перед внутренним взглядом начинали мелькать, как фигурки на бешено мчащейся карусели, Стас, Люба, Коростылева, Выходцев… Проносились мимо – кто с жалобным лицом, кто с оскаленной пастью. И над ними, точно хозяин парка развлечений, время от времени возникал огромный рыжий Солдатенков.

Вспомнив про Солдатенкова, Наташа воспряла духом. Набрала его номер, но вместо Володи ответила какая-то девица: икала, хихикала, называла Наташу «киса», и из ее пьяного бормотания она уяснила только, что Солдатенков ушел куда-то с мужиками и неизвестно когда вернется.

Наташа намазала шею гелем от синяков, приложила сверху полиэтиленовый пакет и замотала сверху шарфом. В четыре часа ее ждали к Федосеевым, но было понятно, что никаких именин для нее сегодня не будет.

А собственно, почему, спросила себя Наташа. Вчера утром она поговорила с Татьяной о том, что кто-то из ее семьи обворовал собственную мать, и вечером ее едва не убили. Возможно, между этими событиями нет никакой связи.

А если есть?

Не выходил из головы и Стас с его омерзительной выдумкой. Душить бывшую жену Стасу не было никакой выгоды. Но она же, если взглянуть непредвзято, ничего о нем не знает. Разоблаченное вранье насчет смертельной болезни ясно это показало. А если он не выгодой руководствуется? А если он незаметно сошел с ума? Наташа как-то читала, что патологическая тяга к вранью является одним из симптомов душевного нездоровья.

Или все они ни при чем, и нападение – дело рук безумца, серийного убийцы. Опрашивавший Наташу следователь сказал, что ничего подобного в этом районе за последние полгода не происходило. Но могло же происходить в соседнем? В другом районе, в другой части Москвы… Беда в том, что Наташа не сумела даже определить, мужчина ее душил или женщина. Взять Любу… Люба способна ее убить? После того разговора, состоявшегося в ходе ее третьей попытки примирения, когда все карты были выложены на стол и уже дошло до того, что они отхлестали этими картами друг друга по морде? Когда все вышло наружу – и тайное, и явное?

Вспомнилась Коростылева. Интересно, если дать ей в руки коробочку с красной кнопкой, невзрачную такую коробочку размером с телефон и сказать: нажмешь на кнопочку – и станет на свете одной Наташей Горбенко меньше… Нажала бы Елена Викторовна?

Коробочка коробочкой, но задушить человека – это не кнопочку придавить.

А вот за полмиллиона можно и задушить. Чтобы любопытная учительница изобразительных искусств не лезла куда не следует. Сегодня она рассказала о своих догадках Татьяне, а завтра, может, и матери все выложит! И тогда забеспокоится Мария Семёновна, напряжет память и припомнит кое-какие детали, которые с потрохами выдадут одного из детей.

Наташа взглянула на часы. До начала праздника оставался час.

Ей вспомнилось, как однажды они с дедом снимали крышку с заброшенного колодца. Что-то дед собирался с ним делать, прочищать, наверное, или наоборот – закупорить окончательно, чтобы густая больная вода навсегда осталась в темноте. Дед обхватил обеими руками крышку и с кряхтением приподнял. Наташа боязливо склонилась над черной шахтой и тихонько поухала, как сова. Колодец дохнул на нее вечерним болотом, подгнившими яблоками, в которых уже завелись мошки, и железом… И вдруг от его стен отделились и взлетели бабочки: не одна, не две – больше дюжины. Наташа отшатнулась, испуганная и восхищенная одновременно. Дед, согнувшись, пристраивал колодезную крышку в траве, и она одна наблюдала, как конвульсивными всплесками бабочки вырываются из темноты и разлетаются в стороны. Когда все закончилось, Наташа снова перегнулась через край сруба. В колодце было молчаливо и холодно. Матовый зрачок воды рассматривал Наташу из глубины, и казалось, что там, внизу, под водой, скрыты чужие секреты: достаточно спуститься в ведре, окунуть руку по локоть, чтобы достать пару-другую, тусклых, как старое серебро.

«Все нормальные бабочки вылетели на солнце, – сказала себе Наташа. – Только я одна ползу по стенке колодца вниз».

За двадцать минут она нарисовала лицо. Надела длинное платье, шею обмотала легким газовым шарфиком поверх пакета. Но при каждом повороте головы тот предательски шуршал; пришлось стереть гель и ограничиться одним только шарфиком, для маскировки. Успела красиво упаковать набор пастельных мелков и купить по дороге мелкие кустовые розы.

Мария Семёновна так обрадовалась, что Наташа растрогалась. И Татьяна просияла, а Наташа опасалась, что после вчерашнего разговора отношения их испорчены безвозвратно.

– Я вчера горло сорвала на занятиях, – хрипло соврала Наташа, показывая на шарфик. – Простите, собеседник из меня сегодня неважный.

– А и ничего, будете молчаливым привидением, – весело ответила Татьяна.

Веселость ее, правда, показалась напускной. Все объяснилось, когда Наташа вошла в большую комнату и увидела высокого мужчину с брюзгливо оттопыренной нижней губой.

Александр! Она и забыла, что Таня будет с мужем.

При виде Наташи тот даже не стал затруднять себя приветствием. Кивнул без энтузиазма и щеками подвигал: «Здрасть».

Наташа непроизвольно взглянула на его носки. Смотрите-ка, целые.

– Саша, помоги, пожалуйста, с курицей, – попросила Татьяна.

– Екалэмэнэ! Вас там три бабы! Теперь уже четыре! – Косой взгляд на Наташу. – Вы что, сами не справитесь?

– Необходимы мужские руки, – с бледной улыбкой сказала Таня.

Александр вышел. Наташа слышала его злой голос из коридора: «Обязательно всех надо построить? Всем дела раздать – без этого никак, да? Ты сама не в состоянии миску дотащить?»

Дмитрий при виде Наташи смутился, Алина заверещала, как ребенок, и насела на Наташу с очередным астрологическим бредом. К счастью, Наташина немота охладила ее пыл. К тому же пришла пожилая соседка, и Алина переключилась на нее.

Ритуал сервировки начался. В него были вовлечены все. И Александр послушно тащил тяжелое блюдо с горячей курицей, и Дмитрий разливал вино, и женщины перекладывали салаты из тазиков в хрустальные салатницы, с Нового года дожидавшиеся в серванте своего выхода… Мария Семёновна ходила раскрасневшаяся, в пышной блузке с цветочным рисунком, и охала, что мимоза не пропиталась.

Наташа любила эту веселую суматоху. И торжественную усталость хозяек, обозревающих накрытый стол. И блюда эти нехитрые, с майонезом, с обязательной укропной веточкой поверх желтковой россыпи. И Алина, и Татьяна, и даже Дмитрий никогда не устроили бы подобного пиршества. Но именины праздновала их мама – и для мамы все воспроизводилось так, как делалось и тридцать лет назад. Попробуй заикнись, что вместо курицы можно запечь рыбу! Курица на соли – медно-красная, пухлая – вот залог счастья на весь будущий год. До следующего праздника.

В кухне разговаривали мужчины.

– …Все утро готовили, – цедил Александр. – Объясни, в чем смысл? Заказать – через час все привезут. Разносолы с Даниловского, горячее из «Азбуки»… Нет, надо самим убиться и всех вокруг убить…

– Ну это да… – Дмитрий гудел, как шмель. – Но с другой стороны – домашнее. Своими руками. Матери, знаешь, это важно.

– Спорим, шесть тарелок поставить, в одних домашнее, в других готовое, глаза завязать – ни одна на вкус не отличит. Ни Мария Семёновна, ни эти…

– Эти точно не отличат, – с хохотком подхватил Дмитрий.

А хорошо они спелись, подумала Наташа. Она стояла перед открытой дверью в ванной и слышала каждое слово.

– Как у тебя на работе? – Дмитрий, почти заискивающе.

– Да как… Все то же. Идиоты неистребимы.

– Особенно идиоты-начальники! – Понимающий смешок. – На следующие выходные есть план с ребятами рвануть на рыбалку. На Клязьму, дикарями, но палатки в наличии, своя не нужна. Как смотришь?

Молчание. Александр взвешивал идею. Затем неторопливый, с расстановкой голос:

– Ну а почему бы, в принципе, и нет?

– Огонь! – шутливо отозвался Дмитрий. Наташа слышала, что он так рад, будто это его старшие мальчишки согласились взять на рыбалку. – В пятницу тогда контрольный созвон?

– Договорились.

Она тихо проскользнула в большую комнату.

После четверговой ссоры все были друг с другом предупредительны и милы. И в то же время то тут, то там прорывалось раздражение. Казалось, каждый из членов этого семейства уговаривал себя потерпеть ради праздника, но выдержки его хватало ненадолго.

Когда стихли поздравительные речи в честь Марии Семёновны – к удивлению Наташи, короткие и прочувствованные, без шаблонов и навязших в зубах «главное-здоровья-и-сибирского-долголетия», приступили к трапезе.

– Картошки положить, мама? – Татьяна взяла тарелку. – Только учти, она слегка пересолена…

– А можно хотя бы сегодня без критики? – взвизгнула Алина. – Как сумела, так и сварила! В следующий раз делай сама!

– Да я ничего и не говорю…

– Нет, говоришь! Юристочек своих строй, а меня не надо!

– У меня нет в подчинении юристочек, только юристы!

– Ничего-ничего, я люблю солененькое, – благодушно отозвалась Мария Семёновна.

Десять минут спустя снова всплеснулось. На этот раз взвился Дмитрий, из-за кинзы. Стали подробно выяснять, кто и зачем положил в оливье кинзу, была ли это чья-то злая воля или роковая случайность. Заплескалось несоразмерно поводу, словно от мелкого камешка вздыбилась и ударила в берег волна. Дмитрий долго причитал, бормотал «убивать за такое надо», никак не мог успокоиться.

– Пять салатов на столе, выбери что-нибудь другое, – не выдержала Татьяна.

– А человек хочет не другое, человек хочет оливье! – резко ответил Александр. – Это сложно понять?

– Дело не в моих желаниях, просто я такого вредительства не понимаю, – кипятился Дмитрий.

Мария Семёновна стукнула по столу:

– Ну я, я кинзы сыпанула! Спутала с петрушкой. Запах почувствовала, но решила, что мерещится. Кто же знал, что на рынке вместе с петрушкой подсунут кинзу! За кинзу я не платила!

– Да, подстава, – примирительно заметил Александр.

Дмитрий притих.

Наташа ела и молча наблюдала.

Напряжение не исчезло. Казалось, посуда за столом отчаянно ссорится, пока люди стараются держать лицо. Истерически звякают вилки. С гадким звуком скребет ложка по дну салатника. Взрывается шампанское: прекратите! Отдайте пробку!

– Наталья Леонидовна, попробуйте ножку…

– Маме идеально удается курица…

– Ну уж идеально! Но кое-что умею, скромничать не стану.

…Выпили шампанское, выпили вино, под конец разлили водку, которую называли только ласково – водочка.

Алина, вставая, задела угол стола. Вся скатерть-самобранка вздрогнула и пошатнулась.

Мария Семёновна вспыхнула:

– Сколько раз просила, Дима: почини ножку! Хоть газету в четыре раза сложи и приклей! Но ты разве время для матери найдешь! Рыбалка-то важнее!

– Да что ты меня каждый раз попрекаешь этой рыбалкой! Я что, в публичный дом собираюсь?

– Не знаю я, куда ты собираешься… Одна корова, другой безрукий, что за дети выросли…

– Мама, давай выпьем, – торопливо сказала Татьяна, подливая ей настойку.

Александр, откинувшись на спинку стула, с веселыми искрами в глазах наблюдал за происходящим. Время от времени Наташа ловила на себе его взгляд. Вскоре она заметила, что каждый раз, когда начинающуюся ссору вводят в берега, Александр мрачнеет. «Кровушки тебе хочется, – неприязненно подумала она. – Визга, битья посуды».

Может быть, у них принято так общаться? Итальянское семейство в миниатюре, почему нет. Обнялись – поклялись в вечной любви и дружбе – вцепились друг другу в волосы – все мирно уплетают спагетти. За каких-то два часа пережили драму, семейное насилие и хеппи-энд.

Нет, не похоже. Что-то сгущалось в воздухе.

Выпивка подействовала на всех: голоса стали громче, смех легче. Соседка перебралась в кресло и задремала. Дмитрий нашел гитару, и на два голоса с Алиной они принялись петь матери романсы. Мария Семёновна пустила слезу.

Один из них, думала Наташа, это сделал один из них. Татьяна проболталась, и один из них пытался меня удавить. Он ради этих денег и мать готов был свести в могилу… Что ему посторонняя тетка.

Она чувствовала себя очень спокойной. Как будто накануне бездумно израсходовала весь отпущенный природой запас ужаса. А страх бы не помешал в разумных пределах. Дождаться темноты, столкнуть человека с балкона, а потом объяснять, рыдая, что гостья перепила и слишком сильно перегнулась через перила, – вот тебе и идеальное убийство. Обойдемся без дворецких.

Между прочим, неплохое название. Написать детектив, назвать его «Обойдемся без дворецких».

Александр – вот кто ее тревожил. Он быстро напился и следил из угла за женой глазами, налитыми злобой, отзываясь на каждую ее фразу, как одуревший дворовый пес на звуки шагов за калиткой. «Мама, хочешь, посмотрим вместе фильм?» – спрашивала Татьяна. «Ты без инициативы не можешь, да, комсомолочка?» – ухмылялся Александр. «Мама, унести эту тарелку?» – «А ты бери не спрашивая, ты ж у нас всё знаешь лучше всех!»

Мария Семёновна косилась на зятя, но молчала. Дмитрий одобрительно ухмылялся. Алина хихикала, как школьница.

В конце концов Татьяна сбежала на балкон. Тот самый, с которого, как допускала Наташа, ее сбросит убийца.

Собственно, балконов в квартире было два: из одного сделали полноценную лоджию, а второй, кухонный, оставили как есть. Сейчас он утопал в зелени: Мария Семёновна вытащила на свежий воздух все домашние цветы. В красных и розовых шапках стояла герань, обвивала решетку перил традесканция. Наташа посидела немного из вежливости, слушая «Белой акации гроздья душистые», и осторожно вышла.

В кухне она достала из холодильника, не чинясь, бутылку вина, захватила два бокала.

Татьяна сидела на низенькой скамеечке, крутила в пальцах электронную сигарету. Увидев Наташу с бутылкой, она вопросительно вскинула брови и засмеялась.

– Надо было еще тарелку с сыром унести, – хрипловато сказала Наташа и опустилась в кресло-шезлонг. – Я постеснялась.

– Это чилийское, оно и без сыра хорошо идет.

В справедливости последнего утверждения обе женщины немедленно и убедились. Затем убедились еще раз, и еще…

Вертикальная складка на лбу Татьяны понемногу разгладилась. Она прислонилась к стене, вытянула босые ноги на нижнюю перекладину.

– Не устаете вы от них, Наталья Леонидовна?

Наташа отлично поняла, о ком идет речь.

– От некоторых бывает, – помолчав, сказала она. – Но это не из-за возраста. Они наверняка и двадцать лет назад были людьми неприятными. У меня сейчас такой только один, слава богу. Самое обидное, что с ним ничего не сделаешь. Это такой тип мужчин: ему нравится говорить женщинам гадости и упиваться вниманием.

Татьяна оживилась:

– Недавно мы с другими мамами ждали детей с кружка. Пришли в кафе неподалеку, заказали кофе, круассаны… Нас было восемь мам и один папа. Представьте: утро субботы. Солнечно. Кофе дивно пахнет. Мы сидим – сонные, расслабленные – и болтаем о том, что запланировали на лето. Одна из нас собирается на Алтай. Другая идет на байдарках по Карелии, двухнедельный сплав, третья категория сложности. Третья учится ездить верхом. Четвертая говорит: «А я, девочки, собираюсь освоить дайвинг. Всю жизнь мечтала, через неделю лечу в Египет». Смотрю я на них – всем около сорока, ну, плюс-минус, и все такие красивые, веселые, уверенные! Детей растят, работают, путешествуют, у всех глаза горят… Понятно, что и проблем куча, куда без этого… Но я не про это хотела. Тот единственный папа – он сидел молча. Ему за пятьдесят, лысый, с пузом… Сидит он, слушает… И вдруг с отвращением, я вам клянусь, Наталья Леонидовна, именно с отвращением, громко говорит: «Женщины! Вы же старые!» И по слогам еще так отчеканил, чтобы до каждой дошло: «Ста-ры-е».

Они помолчали.

– И я всё не могу перестать думать, – тихо продолжала Татьяна, – что за осколок зеркала тролля в глазах у такого человека? Сидят перед тобой взрослые девочки, нарядные, сияющие, из них жизнь бьет ключом, солнце в окна, кофе, утро летнее… И тут ты с гадостью. Словно мешок грязи вывалил на стол.

– Не люблю такие выходки объяснять завистью, – сказала Наташа. – Но это, по-моему, как раз она, родимая. Впрочем, и без всякой зависти в некоторых людей встроена мучительная черта: невыносимость чужого счастья. Видишь, как кому-то хорошо, жизнь у него кипит, он мечтает, любит, возделывает свой садик – и непременно надо все цветы в этом садике оборвать, а калитку пнуть сапогом. Счастье их оскорбляет. Они и сами не способны радоваться жизни, и всех остальных мечтают привести к одному знаменателю.

Выпили еще – за умение радоваться жизни.

Татьяна пощелкала ногтем по бокалу и подняла на Наташу испытующий взгляд:

– Наталья Леонидовна, что у вас с горлом?

Наташа непроизвольно поднесла ладонь к шарфику.

– Если дошло до того, что он вас душит, нужно уходить, – тихо, но твердо сказала Татьяна. – Я сейчас лезу не в свое дело… Но я никогда себе не прощу, если не скажу вам этого. Слушайте, у мамы есть дача, там можно перекантоваться до конца лета. Станция – в десяти минутах. Электричка до Москвы идет полчаса. Места хватит и вам, и детям.

«Она решила, что муж меня бьет!» Наташа от неожиданности засмеялась. Татьяна быстро-быстро замигала – и засмеялась тоже.

– Я дура, да? – с облегчением спросила она.

– Вы очень хорошая, Таня.

И неожиданно для самой себя Наташа выложила ей про Стаса. Начиная с развода и заканчивая вчерашней встречей.

– Горло – ерунда, с горлом разберемся… А вот справка эта…

Она сглотнула ком в горле.

Татьяна подалась к ней, взяла ее бережно за пальцы, подержала.

– Вы рассказали детям, Наталья Леонидовна?

Наташа покачала головой. Ей это и в голову не приходило.

– Обязательно надо рассказать. Они станут чуть постарше, и он будет подползать к ним с теми же байками. Я не знаю, как это лучше сделать, но кто предупрежден, тот вооружен.

Лишь теперь Наташа задумалась, для чего Стас так настойчиво требовал встречи с Матвеем. «Неужели выпросил бы у него карманные?» Еще два дня назад она бы в это не поверила.

– А вообще у вас хорошие друзья, – ободряюще продолжала Татьяна. – Вам повезло, что они выложили все про вашего Станислава.

– Один приятель, и тот алкаш.

– А кто не пьет, назови! – возразила Татьяна. – Нет, я жду!

Обе рассмеялись и чокнулись бокалами.

Хорошо было сидеть здесь в цветах, над вечерним двором, в медленно остывающем воздухе и потягивать чилийское. Наташа взглянула на часы:

– Пойду проведаю, как там Мария Семёновна…

Она догадывалась, что Татьяне, истерзанной репликами мужа, возвращаться к столу не хочется.

Наташа шагнула с балкона в темную кухню и не сразу заметила, что здесь кто-то есть. Свет был выключен. Александр, сидевший в углу на табуретке, выпрямился и шагнул навстречу.

– А с ней, я вижу, ты разговариваешь, – он кивнул на балконную дверь. – И о чем вы, девочки, там чирикали? Что у вас за тайны?

Он нетвердо стоял на ногах, от него разило спиртным.

Наташа молча попыталась выйти из кухни. Александр преградил ей путь.

– Ты бы ей не доверяла, – посоветовал он. – А кстати, надо выпить. За доверие.

Он ловко разлил по стопкам водку.

– Что молчишь, учителька? На балконе заливалась как соловей. Давай поговорим.

Наташа молчала, спокойно глядя на него. Александр начал заводиться.

– Я не понял, ты нами брезгуешь, так, получается? В нашем присутствии у тебя голос пропадает? Мы для тебя, герцогинюшки, рылом не вышли?

Наташе надоели эти пьяные наскоки, и тыканье, и весь Александр, который был хамом в драных носках и больше никем. Она шагнула в сторону, собираясь обойти его, и он схватил ее за запястье.

Если бы не было вчерашнего дня, Наташа растерялась бы. Спасовала перед грубой силой. Крикнула, позвала на помощь Татьяну… Выставила бы перед собой, как щит, другого человека, прикрылась бы им. Но после нападения ее тело отреагировало быстрее, чем она успела что-то сообразить. Свободной рукой Наташа схватила рюмку с водкой и выплеснула Александру в лицо.

Он взвыл, выпустил ее и метнулся в ванную. Наташа, морщась, потерла запястье: на коже остались следы.

Как только они отъехали от дома Горбенко, Илюшин достал смартфон.

– Любовь Андреевна? Это Макар Илюшин.

Он включил громкую связь, и голос Яровой заполнил машину.

– Господи, опять, – сказала она тоном усталой брезгливости. – Нет, это невозможно! Даже у вашей надоедливости должны быть рамки. Вы ведете себя хуже журналистов. Я вешаю трубку.

– Это меня более чем устроит, – согласился Макар. – Снимет с меня тяжесть морального выбора. Как только вы положите трубку, я сразу же позвоню следователю, который ведет дело об убийстве Габричевского, и изложу ему всё, что узнал за эту неделю. Честно говоря, мне очень хочется поступить именно так. – Голос его приобрел нехорошую вкрадчивость, что у Илюшина всегда было верным признаком того, что он взбешен.

– Что за дешевый блеф, – рассмеялась Яровая.

– Кладите трубку, – предложил Макар.

Повисла тишина. В машине слышалось лишь ее дыхание, усиленное динамиком.

– Мы будем через полчаса, – сухо предупредил Илюшин, когда истекла минута, наполненная только этим звуком. – Я надеюсь, вы не успели его убить. Если успели – пеняйте на себя.

Макар нажал отбой. Сергей некоторое время обдумывал, почему Яровая должна была убить своего мужа, пока не сообразил, что речь шла о коте.

Он покосился на напарника. Все, что они узнали за прошедший час, – это обстоятельства нападения на Наталью Горбенко, довольно нелепые, надо сказать, – и реальную причину ссоры Горбенко и Яровой. Они с Илюшиным слышали один и тот же рассказ. Однако Макар из этого рассказа каким-то образом ухитрился сложить полную картину случившегося, и, судя по тому, что Яровая не осмелилась возразить против их позднего визита, попал в точку.

Вопросов у Бабкина хватало. Задавать их он считал ниже своего достоинства, а Илюшин не торопился ничего объяснять, поэтому путь до дома Яровой они проделали в сосредоточенном молчании. Сергей обдумывал, как связаны заимствование чужих историй для своих книг и кража кота.

– Серёга, у тебя оружие с собой? – спросил Макар, когда они припарковались на обочине. Все места во дворе в этот час были ожидаемо заняты.

Бабкин ошеломленно взглянул на него:

– Нет, конечно. На черта мне ствол?

Илюшин задумчиво посвистел.

– Подожди, ты реально считаешь, что… – Сергей чуть не рассмеялся. – Ты полагаешь, Яровая попытается нас убрать? Шутишь, что ли? Жилой дом, полон муравейник соседей, не говоря о том, что они с мужем, конечно, впахивают на тренажерах, но это не слишком поможет, если им захочется убить двух здоровых мужиков. Ладно, допустим, ты – дрищ. Но меня она как собирается завалить, по-твоему? Из карабина? Что-то ты чересчур… Да и был бы у меня ствол – что я, размахивать им буду?

– Оружие помогло бы привести ее в чувство, – сказал Макар. – Она понимает только максимально простые и наглядные аргументы. Серёга, скажу тебе одно: ты недооцениваешь, насколько опасна может быть эта баба. Она загнана в угол, а пути для решения проблем она выбирает нетрадиционные. Поэтому я не был бы слишком самоуверен на твоем месте. Ей может взбрести в голову что угодно. Паникующий дилетант с ножом опаснее профессионала с револьвером, не ты ли мне это объяснял? В общем, советую тебе быть готовым к любому развитию событий.

Бабкин, огорошенный этим предупреждением, издал невнятный звук.

– Так, ты не хочешь поделиться со мной своими соображениями? – прямо спросил он, плюнув на гордость и надежду разобраться самостоятельно.

– Серёга, нет времени! – Макар нетерпеливо потыкал пальцем в крышу салона, чем изумил Бабкина еще больше. – Ты на небо смотрел?

– Ты издеваешься?

– Пойдем, пойдем, пока она не успела изобрести еще какую-нибудь дичь!

– Да с небом-то что? – прорычал Бабкин, выбираясь из машины.

Илюшин уже шел наискось через газон, безжалостно сминая одуванчики.

– Ты не видишь? Полнолуние, – бросил он через плечо.

Бабкин задрал голову. В темно-синем небе плавала огромная, раздувшаяся, как рыба-еж, грязно-желтая луна.

Как и в прошлый раз, Яровая встречала их, стоя на лестничной клетке. Тускло горела подъездная лампочка, и в ее свете Любовь Андреевна выглядела, как утопленница. В глубине коридора за ее спиной маячил Юрий.

При виде сыщиков она развернулась, не говоря ни слова, и вошла в квартиру. Илюшин и Бабкин молча проследовали за ней.

В кабинете Сергей явственно уже разглядел, что не в лампочке дело. Яровая и в самом деле выглядела плохо. Наэлектризованный странным поведением Илюшина, Бабкин встал так, чтобы оба они, и Юрий, и его жена находились в поле его зрения.

Макар придвинул стул и сел, облокотившись на спинку.

Яровая опустилась в кресло, положила руки на подлокотники, глядя на сыщика сверху вниз, как королева. Ее поза отдавала театральностью. Теперь, после рассказа Горбенко, Бабкин задумался о том, что обстановка этого кабинета, как и всей квартиры, есть не что иное, как тщательно продуманная декорация.

Юрий прислонился к книжному шкафу и смотрел на них из плохо освещенного угла. Бабкину это не нравилось, но заметив, что Юрий сложил руки на груди, он успокоился. По крайней мере, Кожеватов не сможет быстро вытащить оружие, если оно у него есть. Черт, Макар заразил его своей паранойей.

Все хранили молчание. Словно актеры, занявшие на сцене свои места и ждущие отмашки режиссера.

– Я предлагаю сделку, – сказал Макар.

Лицо писательницы не выразило ничего. Пожалуй, она все-таки выглядела не актрисой, а моделью, усевшейся позировать художнику и все усилия бросившей на сохранение неподвижности мускулов лица и тела. Наконец тонкие губы разомкнулись:

– Условия?

– Условия простые. – Илюшин широко улыбнулся ей, и даже Бабкину стало от этой улыбки не по себе. – Вы сообщаете, где кот и как его найти. Я даю вам время до десяти часов утра. Вы можете распорядиться этим временем, как вашей душе угодно. Если вы совсем обезумели, можете попробовать сбежать. Если у вас осталась хотя бы капля здравого смысла, вы придете с повинной. Это будет учтено, когда вам обоим будут выносить приговор.

– Обоим, – эхом отозвалась Яровая.

– Обоим, естественно. Убийство Габричевского и покушение на убийство Горбенко.

Первый раз на ее лице отразилось подобие удивления:

– Что вы несёте?

Юрий сдвинулся чуть назад, вжался в стену.

– Ваш супруг очень ценит вас, Любовь Андреевна, – вежливо начал Макар. – Но гораздо больше, чем вас, он любит свой образ жизни, который обеспечивает ему ваша творческая деятельность. Именно поэтому вчера после вашего разговора с подругой он проследил за Горбенко и пытался ее придушить.

Любовь Андреевна всем телом, точно башня танка, медленно повернулась к мужу.

– Вранье, – хрипло сказал тот.

На Бабкина через всю комнату пахнуло перегаром. Похоже, с момента встречи с ними Кожеватов не прекращал пить.

– У вас нет никаких доказательств, – добавил Юрий.

– Их нет до тех пор, пока оперативники не прочешут район с вашей фотографией в руках. Когда есть подозреваемый, работать гораздо легче. К вам это тоже относится, Любовь Андреевна.

Она снова посмотрела на Илюшина.

– Я все еще жду ваших объяснений, – сказала она после паузы. – Вы заявились с беспочвенными угрозами… Не предъявили ни одного доказательства и смеете обвинять нас в гибели Ильи, в смерти чужого животного…

– Вы все-таки убили кота? – резко спросил Илюшин, подавшись вперед.

Яровая осеклась.

– Теперь вы хотите выпытать, что нам известно, а тогда уже принять решение. – Он усмехнулся. – Что ж, хорошо. Но я предупредил: сделка действует только при условии, что вы возвращаете кота живым. – Он бросил короткий взгляд на Юрия. – У нас по-настоящему сказочный зачин. Жили-были две подруги. Одна из них была амбициозной и холодной, а вторая милой, доброй и внимательной к людям. Забыл добавить: вдобавок к амбициозности первая подруга была совершенно бездарна.

Яровая дернулась, будто в нее выстрелили, и наклонилась к Илюшину. Ее лицо исказила ненависть. Из благопристойной скучной женщины Любовь Андреевна на мгновение превратилась в фурию. Но тут же откинулась на спинку кресла и перевела дыхание.

– Вам не нравится моя характеристика? – удивился Макар. – Но Любовь Андреевна, уж вы-то должны отдавать себе отчет в том, что вы собой представляете. Вы мечтали стать писательницей. Вам хотелось славы, известности, денег… Но больше всего – авторитета. И вы предприняли колоссальные усилия, чтобы вылепить из себя образ творческой женщины. Абсолютно все – каждая деталь, каждое ваше слово – работает на эту роль. В этой комнате не найдется ни одного предмета, который не кричал бы о вас во весь голос: «Здесь создает свои произведения знаменитая писательница!» Когда я назвал вас бездарной, я был не совсем прав. У вас талант к мимикрии. Настоящих писателей вы никогда не видели, но вы хорошо представляли, как они должны выглядеть. Элегантная одежда с претензией на богемный шик. Слегка покровительственная манера разговора. Правильная биография – и тут вас, конечно, спас Эверест. Вы собирались покорить другую вершину. Эверест для вас был только площадкой, с которой вы оттолкнулись и прыгнули вверх… А кроме Эвереста у вас имелась Наталья Горбенко. Человек с миллионом историй в загашнике.

Макар по-птичьи наклонил голову, будто к чему-то прислушался.

– Странное дело, – негромко проговорил он. – Тихая маленькая Наташа Горбенко, такая безобидная, такая невзрачная по сравнению с вами… Нисколько не похожая на писательницу, верно? Я должен был сразу догадаться: при первой встрече она принялась рассказывать нам о своей знакомой старухе, и это сразу задевало, хотелось узнать, что случилось дальше… Вы с ней дружили. На вас эти истории сыпались, как подарки из мешка. В какой-то момент вы поняли, что их можно использовать как сюжеты. Они цепляли. Каждый мог легко поставить себя на место кого-то из персонажей. Непритязательное чтиво? Пусть. Бульварное? Плевать. Вы не собирались создавать серьезный роман – во всяком случае, пока. Вам требовалось набрать популярность. И здесь все сложилось. Ваш продуманный образ, истории Горбенко, миф о том, как вы пожертвовали всем ради мечты – подняться на вершину Эвереста… Журналисты обожают такие сказки, их всегда можно эффектно подать. Издательство купило для вас участие в двух-трех передачах, и вы отлично себя проявили. У вас подходящие для ящика черты. Вы красиво и гладко говорите. Таким участникам всегда рады в десятках бессмысленных шоу, и вы принялись скакать с канала на канал, работая лицом и с серьезным видом изрекая благоглупости. Телевидение любит свежую кровь, вы им понравились. Все это не имело никакого отношения к книгам, но тиражи полезли вверх. Произведения человека, которого знают зрители, всегда будут покупать охотнее, чем никому не известную учительницу русского и литературы.

– Никто не приобретал бы мои книги, если бы я была бездарностью, – процедила Яровая.

– Вы учительница русского и литературы, – засмеялся Макар. – У вас бойкий гладкий слог. Таланта нет и в помине. Я читал вашу книгу про Эверест. Она для вас разоблачительна, и вы очень рисковали, когда решились ее издать. «Белоснежная вершина вздымалась передо мной, над ней распростерлись незыблемо голубые небеса. Разноцветные палатки – словно бусины, рассыпанные у основания», – процитировал он по памяти. – Господи, вы серьезно? Незыблемо голубые? Вздымалась и распростерлась? У вас не нашлось ни одного свежего, незатасканного образа для описания Эвереста? А ваш высокопарный сладоточивый бред о чистых душах, которые одни только и способны подняться на вершину горы? Представляю, как хохотали альпинисты, которым попалась в руки ваша книжка. Вы не способны выдать ничего, кроме шаблонных фраз и патетических ходульных изречений. Такие, как вы, обычно трудятся литературными неграми, и это вершина их карьеры. Вероятно, у вас был хороший редактор, который чистил тексты от напыщенной глупости и разбавлял метафорами поярче. Но главное – подруга! Маленький бесперебойный моторчик вашей громоздкой конструкции. Вы были до такой степени самодовольны, так упивались своими достижениями, что ухитрились оскорбить ее. Конечно, тут сыграла роль и ваша патологическая жадность…

– Не смейте! – выкрикнула Яровая.

– Но это правда. Вы никогда не делились с Горбенко. После ее просьбы о деньгах вы до смерти перепугались, что она станет претендовать на часть доходов. В людях вы разбираетесь не лучше, чем ворона в живописи, и меряете всех собственной жадной меркой. Вы ей отказали. Вам, увлеченной собственной игрой, стало всерьез казаться, будто вы и есть то, что изображаете. Будто вы – писатель!

– Вы… вы поверили этой пиявке… – выдавила Яровая. – Она лжет как дышит…

– Неблагодарность, – усмехнулся Макар. – Мой самый любимый из грехов. Кроткая подруга неожиданно вышла из себя и порвала с вами. И вы оказались совершенно к этому не готовы! Сначала вы пытались придумывать сюжеты самостоятельно. Потом обратились к мужу. Но у вас и вдвоем ничего не вышло, и тогда вы кинулись лихорадочно посещать чужие литературные курсы под предлогом того, что хотите отточить свой собственный… Черта с два! Вам требовались идеи! Истории! Из вашего творческого процесса выдернули костяк. Без скелета всё осело мертвой плотью. Самостоятельно вы способны написать лишь про белоснежные вершины и голубые небеса. Невероятно! – произнес Макар не без восхищения. – Вы даже из восхождения на Эверест не сумели сделать интересную книгу! Что уж говорить о необходимости писать с нуля. Уже через три месяца вам стало ясно, что вы сами загнали себя в ловушку. Без Горбенко вы ни на что не годитесь. Вы срывали сроки договоров с издательством. А главное – вы не знали, что делать дальше.

Бабкин, напряженно слушавший Макара, забыл даже наблюдать за Юрием. Он начал догадываться, к чему ведет Илюшин. «Да нет, не может быть, – сказал себе Сергей. – Неужели она и в самом деле…»

– И тут вам подвернулся Габричевский! – объявил Макар. – Любовь зла, и он в вас влюбился. Но дело не в этом. А в том, что, желая произвести на вас впечатление, он рассказал про ворожею. Мирослава Кама специализировалась на приворотах. Когда вы это осознали, у вас сложился изумительный по своей дикости план.

«Не может быть», – твердо сказал Бабкин.

– Вы решили влюбить в себя свою подругу, – закончил Макар.

Юрий сделал два неуверенных шага и показался на свет.

– Дорогая? – Он недоверчиво вглядывался в лицо жены. – Это правда?

– Конечно, правда, – ответил за нее Илюшин. – Это была ваша единственная по-настоящему гениальная идея. Безумная, да – но и великая, клянусь! Вы додумались до мысли, что, если Наташа влюбится в вас, она будет бесплатно поставлять сюжеты, чтобы заслужить вашу благосклонность. Ведь вы читали в книгах, что любящие на все готовы ради объекта любви!

Юрий прижал ладони к лицу и с силой провел вверх, будто пытаясь стянуть с черепа кожу.

– В силу ворожеи вы верили безоговорочно и принялись осаждать ее два раза в неделю, – продолжал Макар. – Таких клиентов, как вы, у нее хватает – так полагала Мирослава, – и в конце концов, когда вы ей осточертели и она решила, что больше денег вытянуть из вас не удастся, она поступила с вами так же, как с остальными.

– Не может быть, – вслух проговорил Сергей, не заметив этого.

– Она дала вам заведомо невыполнимое задание, – раздельно проговорил Илюшин.

Любовь Андреевна сглотнула и обвела комнату рассеянным взглядом, словно ища в воздухе опровержения. Словно, избегая смотреть на Макара, она могла забыть то, что он сказал.

– Мирослава – бизнесмен, – безжалостно пригвоздил Илюшин. – Вы хорошо на нее потрудились. Теперь она могла рассчитывать, что при случае вы упомянете где-нибудь ее имя – при вашей популярности такое знакомство было не лишним. Но больше она не собиралась вас терпеть и проделала с вами свой привычный фокус. Как она это сформулировала, а? Возьмите одноглазого рыжего кота без ушей, сварите его в чане вместе с кишками новорожденной жабы и принесите в склянке три ложки отвара? Примерно так звучало ваше задание? Мирослава достаточно хорошо успела вас узнать, чтобы понимать: с вас сталось бы купить кота на птичьем рынке и откромсать ему уши. Поэтому она строго оговорила, что кот не должен быть свежеослепленный. Надеюсь, ей это когда-нибудь зачтется. Сколько рыжих котов вы бы перепортили – страшно представить!

– Любаша, это же неправда, – заискивающе обратился Юрий к жене. – Ты, пожалуйста, объясни, что это чушь. Развей заблуждения господина Илюшина.

Яровая молчала. Губы ее беззвучно зашевелились, и Сергей разобрал, что она повторяет: «Это поклеп».

– Мирослава умеет произвести впечатление, – согласился Илюшин. – Купились и вы, и Габричевский. Все бы обошлось, если бы не случай. Поразительное везение – или, возможно, фантастическое невезение, хотя вы, конечно, считали иначе. Вы встретили подходящего кота.

Бабкин воочию представил, как, перебирая браслеты в «Маргалите», Яровая улавливает краем глаза какое-то движение, поднимает взгляд и натыкается на Якова Соломоновича. Он почувствовал, что его разбирает нервный смех.

– Дальше всё просто. Сами вы украсть кота не могли, вас наверняка запомнили консультанты. И вы дали поручение Габричевскому, решив, что раз парень по уши в вас влюблен, сам бог велел использовать его втемную. Худшего выбора представить нельзя. Габричевский – неуравновешенный, потерявший от вас голову, не понимающий, зачем вам кот и что вы собираетесь с ним делать… – Макар сокрушенно поцокал языком. – Вы, конечно, что-то наврали Илье по поводу кота, но он отлично понял, что это выдумки. В три часа дня вы сели к нему в машину в тупике, ведущем в тихий парк. Вы так торопились на эту встречу, что телефон забыли дома – и это вас спасло от разоблачения в первые же сутки после убийства. Потому что Габричевский жаждал благодарности, он был уверен, что вы должны его вознаградить, а вы, разумеется, не собирались даже целоваться с этим идиотом, не то что с ним спать… Он впал в буйство, так ведь? Орал, что вы лживая сука? Или просто молча лез к вам? Он вас повалил, это несомненно, и тут, задыхаясь под его телом, вы сообразили, что вокруг никого, вы в закрытой машине, а он крупнее и сильнее вас… Надо думать, Габричевский успел здорово вас помять. – Из голоса Макара исчезла насмешка. – Если вы снимете платье, под ним обнаружатся синяки. Завтра вы пойдете к следователю, предъявите гематомы и расскажете, как все произошло. Признаетесь, что Габричевский пытался изнасиловать вас в своей машине и вы, защищаясь, ударили его туфлей в висок. Вам инкриминируют превышение пределов необходимой самообороны. Но хороший адвокат убедит суд принять во внимание смягчающие обстоятельства.

Яровая теперь не отрывала взгляда от Илюшина. Когда он сказал о синяках, она непроизвольно поднесла руку к груди. Юрий дернул шеей, но не подошел к жене, а опустился на ковер, покачиваясь и бессмысленно глядя перед собой. Он тяжело дышал и выглядел оглушенным. «Как бы его сердечный приступ не хватил», – забеспокоился Сергей.

– Когда вы поняли, что Габричевский мертв, стали заметать следы. Юрий вам помог. Действовали вы вполне разумно, и может быть, сейчас говорите себе, что никаких улик против вас не найдется. Не предавайтесь самообману. Вы не вычистили салон машины, и ваш упавший волос, найденный на коврике, уже изучает эксперт. Как и кожу под ногтями Габричевского. Он вас наверняка оцарапал. Невозможно драться с человеком в замкнутом пространстве и не оставить следов.

Юрий поднял к нему бледное лицо:

– Откуда вы знаете про волос?

– Я не знаю, я предполагаю, – поправил Макар. – Вы вполне можете мне не верить. Вы, Любовь Андреевна, совершили оплошность, когда не признались во всем мужу. Надо было честно сказать, как вы планировали использовать кота. Как-никак, Юрий помогал вам избавиться от трупа… Но вот ситуацию с Горбенко он трактовал превратно. Сначала вы поссорились с подругой. Затем посещали какую-то мутную гадалку, раздобыли кота для колдовских ритуалов, к тому же обронили, что Горбенко сама планирует писать книги, без вашего участия… Юрий видел, как вы напуганы. Он заключил, что Наталья вам мешает и вы хотите ее извести.

– Господи, Юра, – испуганно сказала Яровая.

Кожеватов снова с силой провел ладонями от подбородка до макушки.

– Не говори им ничего! – вскрикнула она.

– Мы и без него все знаем, – заверил ее Макар. – Вы никак не могли покушаться на Горбенко: она – ваша самая большая ценность. А вот Юрий, которого вы не посвятили в детали своей хитроумной операции, – мог. После того как вы в ужасе рассказали ему, что Наталья не хочет делиться с вами историями, а будет сама писать романы, он решил, что именно в ней сосредоточен источник опасности. Вы-то с поиском сюжетов непременно что-нибудь придумаете! Газетки там почитаете, журналы старые… А вот конкурента в лице Горбенко вы можете и не выдержать. А Юрию очень нравится быть супругом известной писательницы.

– Юра, молчи… – сквозь зубы повторила Яровая.

– Я и предположить не мог, что ты хочешь приворожить ее, а не извести, – безучастно сказал Кожеватов.

– Ты идиот!

– Влюбить ее в себя… Господи, как тебе могло взбрести такое…

Илюшин дважды хлопнул в ладоши, и оба они, муж и жена, вздрогнули и посмотрели на него. Руки Юрия безвольно свисали, он так и сидел на ковре, ссутулившись, как обезьяна, и только ворочал головой с видимым трудом, будто в шее у него образовался прострел. Яровая подобралась, напряглась, пальцы сжимали кожаные подлокотники, оставляя в них вмятины. Теперь Бабкин намного внимательнее наблюдал за ней, не за мужем.

– Сделка, – напомнил Макар. – Завтра утром я поделюсь со следователем своими умозаключениями. Или я сделаю это прямо сейчас, если не скажете, где вы держите кота.

Утро воскресенья выдалось тихое, как часто бывает после дождя, и безоблачное. Наташа поднялась по ступенькам досугового центра и потянула на себя тяжелую дверь.

На воскресенье была вся надежда. Занятий в «Атланте» не проводилось, досуговый центр был так же тих, как утренний парк. Густо ложился солнечный свет на метлахскую плитку в фойе. Царила восхитительная тишина – тот особенный вид тишины, которой наполняется обычно многолюдное здание, когда все покидают его. Наташа остановилась, задрала голову к высокому потолку, внимая этому прекрасному беззвучию.

Хотя лучше бы поторопиться.

Во-первых, в будни ей не прорваться в бухгалтерию. Не пройти дальше Людочки и Наденьки, милейших дам, с которыми не раз гоняли чаи и обменивались новогодними сюрпризами. Несмотря на это, милейшие дамы и близко не подпустят ее к своей документации.

Во-вторых, Наташа опасалась, что со дня на день ее попросту уволят.

Нет, действовать следовало быстро.

Она представилась себе пиксельным человечком, который должен добраться до цели, перепрыгивая с одного этажа на другой.

Первый уровень – базовый. Ифрит в сторожевой башне.

Не догадываясь, что его повысили до джинна, в будочке охранника сидел Николай Степанович Панков, уткнувшись в телефон. Наташа еще от дверей надела устало-деловитое лицо и, выдерживая темп, чтобы дать Панкову время привыкнуть к ее появлению, неторопливо пересекла фойе. Она специально надела туфли на невысоком каблуке. Кроссовки понижали ее шансы проскочить мимо ифрита.

«Многоступенчатая система безопасности!» – вещала Коростылева. Безопасности уделялось очень много внимания. Каждый кабинет запирался на свой ключ, и все ключи выдавались только на рабочую смену. Что могли утащить сотрудники – бог весть! Наташа даже вазы принесла свои, из дома. В то же время входная дверь «Атланта» запиралась только на ночь. «Подобно храму, наш досуговый центр должен быть распахнут для людей», – взволнованно объявила Коростылева на том же собрании, на котором обсуждалась многоступенчатая система. На практике это означало, что Николай Степанович обязан объяснять всем случайно забредшим зевакам, что приходить нужно в рабочие часы. Хотя гораздо убедительнее с этим справилась бы закрытая дверь.

За спиной охранника висела доска с теми самыми ключами. Наташа не имела права находиться в воскресенье в «Атланте», и Панков это знал.

– Доброе утро, Николай Степанович! – Наташа улыбнулась, но не слишком лучезарно. Никакого заискивания. Традиционное вежливое приветствие. – Вы меня не пустите пару часов поработать?

– В воскресенье? Побойтесь бога, Наталья Леонидовна! – Охранник привстал и развел руками.

– Со следующей недели новый курс, надо подготовиться, а дома – ну невозможно, – с легким раздражением сказала Наташа. – Господи, одному пятнадцать, другой девять, считай, взрослые люди, но осознать, что матери нужны два часа тишины, – задача выше человеческих сил.

– Спиногрызы, – понимающе вздохнул Панков.

– Знаете, мы такими не были, – доверительно сказала Наташа. – Когда отец дома работал, у нас царила тишина.

– Воспитание было другое, – заметил Панков.

– Где-то я что-то упустила, – покаялась Наташа. – А сейчас уже поздно. Ну что мне их, бить, что ли? Я даже кошку шлепнуть не могу.

Николай Степанович закудахтал в усы.

– В этом ваша женская слабость, но в этом же и заключается ваша неотразимая сила, – галантно сообщил он.

Наташа зарделась.

С тяжелым вздохом, извещавшим, что ради нее он идет на серьезное должностное преступление, Панков снял ключ и протянул ей.

– Спаситель, – прочувствованно поблагодарила она. – Два часа – и меня уже нет.

Первый уровень был пройден. Оставался второй.

По утрам в воскресенье в «Атланте» делала уборку Вера. Вера была женщина добросовестная и работящая, а главное, обеспечивавшая чистоту также в соседней школе и в продуктовом на перекрестке. В ее случае это означало, что Вера – великий оптимизатор.

Наташа поднялась на второй этаж и не удержалась от улыбки. Все двери справа от лестницы были распахнуты настежь. Многоступенчатая система безопасности вдребезги разбивалась об одну-единственную пожилую уборщицу. Практичная Вера, чтобы не бегать за каждым ключом к охраннику, забирала у него махом дюжину – что являлось вопиющим нарушением номер один, – возвращалась наверх, отпирала все кабинеты по правую сторону лестницы, распахивала двери настежь – что являлось вопиющим нарушением номер два и три соответственно, – и принималась быстро отмывать одну комнату за другой, пятясь задом, точно краб-отшельник. Чтобы не наследить по чистому, Вера не запирала двери, пока не высохнет пол. В это время она занималась кабинетами слева от лестницы. Коростылеву хватил бы удар, если б она увидела, как попираются нормы безопасности в их учреждении. Но Коростылева по выходным не появлялась в «Атланте». А Панков боялся Веру до оторопи и замечаний ей не делал, справедливо опасаясь, что будет избит мокрой тряпкой.

Наташа на цыпочках прошла по коридору и нырнула в кабинет с табличкой «Бухгалтерия».

Договоры с клиентами по настоянию той же Коростылевой были заперты в шкафу, хотя никакого интереса ни для кого не представляли. Ключ от шкафа хранился в блюдечке из-под горшка с алоэ, а сам горшок для конспирации был поставлен на верх этого же шкафа. Наташа приподнялась на цыпочки, покрутила блюдечко и нащупала ключ. Минуту спустя она уже сидела над кипой договоров.

Фролова Виктория Романовна. Клары Цеткин, 25/2, 18.

Игнатюк Сергей Сергеевич. 1-й Новоподмосковный, 4–43.

Кошелева Елена Львовна…

Маловероятно, что ее догадка подтвердится. Но Наташа должна была проверить.

Понедельник.

Залитый солнцем кабинет.

Глянцевитые зеленые яблоки.

Что угодно, положенное в стеклянную вазу, приобретает особую притягательность. Усложняется, становится из предмета художественным высказыванием.

Наташа провела линию по доске – просто чтобы ощутить скольжение мела, услышать его звук.

– Наталья Леонидовна, что мы сегодня рисуем?

Они уже были в сборе: разрумянившаяся Лидия Васильевна, Зиночка, не снимающая шляпку, Коляда, Римма Чижова с крепко подвитыми кудрями…

– Тема у нас сегодня такая: «Пейзаж с кроликом», – объявила Наташа. – Но если кто-то захочет нарисовать жирафа, возражать не стану. Однако кролик – это символ. Алиса побежала за Белым Кроликом и провалилась в нору – я думаю, вы помните эту сказку, «Алису в Стране чудес»? Сегодня мы разберем, какими средствами создается сказочность, фантасмагоричность пейзажа, намек на близящееся волшебство. И попробуем сами повторить кое-какие из этих приемов…

– Педофил поганый, – прокряхтел Выходцев.

Наташа обернулась к нему, решив, что не расслышала.

– Простите, Егор Петрович?

– Писака ваш, сказочник. Развлекался с маленькими девочками. В лодочке их возил кататься… Знаем мы, что в лодочках бывает! – Выходцев подмигнул слезящимся глазом. – Тили-тили, трали-вали! Надо бы внимательно рассмотреть, что за сказочку он написал… Какие там, так сказать, содержатся намеки…

Полторы минуты от начала занятия, невольно отметила Наташа. В этот раз Егор Петрович выдержал полторы минуты.

Она обвела взглядом свой класс. Все молчали, никто не пытался спорить с Выходцевым или призывать его к порядку… Они хорошо выучили прошлые уроки.

Расползся, как трава мокрица среди картофельных рядов, подумала Наташа. Ползучий, цепкий, заполоняющий собой все, куда только можно дотянуться. Кто скандирует «пусть расцветают все цветы», никогда не пробовал выращивать собственный сад. Это лишь вопрос времени – как скоро тот завшивеет сорняками при попустительстве владельца участка.

«Это я ему позволила так распуститься, – сказала себе Наташа. – Я не выдернула его вовремя».

Ей даже не потребовалось переключаться в режим «сердитый завуч» – впервые в жизни. Она выпрямилась и звучно проговорила:

– С этого момента я накладываю на вас мораторий, Егор Петрович. Вам разрешается присутствовать на занятиях при одном условии: все, что вы говорите, должно касаться темы урока – и только ее. При первой же вашей попытке заговорить на свободную тему, как вы это сделали сейчас, я попрошу вас уйти.

В классе застыла мертвая тишина.

– Не понял… – нарушил молчание Выходцев, злобно прищурившись. – Вы что же это, рот мне затыкаете?

– Я запрещаю вам отходить от темы нашего занятия. Вы каждый раз говорите такие гадости, что, ей-богу, тошно вас слушать.

Кто-то на заднем ряду приглушенно ахнул. Наташа подумала, что Егор Петрович и в этом ограниченном пространстве ухитрится сманеврировать и изобрести какую-нибудь мерзость, но Выходцев вскочил.

– Как вы смеете?! Мне, человеку уважаемому! Пожилому! Плевок в лицо!.. Я вам в отцы гожусь! – Он клокотал, содрогался и брызгал слюной.

– Нет, в отцы вы мне категорически не годитесь, даже не предлагайте, – отказалась Наташа. – Я бы вас лишила родительских прав. Сядьте, Егор Петрович, вы отвлекаете всю группу.

– Я тебя сейчас отвлеку, – пообещал Выходцев. – Я тебя сейчас так отвлеку! Это тебе так просто не сойдет, за хамство и вседозволенность я привык бить с оттяжечкой, твое счастье, что ты женщина, а с мужчиной я бы разобрался по-своему, по-мужски… Найдется на вас, нахалок, управа…

Остервенело бормоча, он выбрался из-за стола («Точно клоп из-под коры», – подумала Наташа) и вылетел из кабинета. Дребезжащий его голос пронесся по коридору, словно кто-то нес сломанный будильник, и затих на лестнице.

Рванул прямиком к директору, поняла Наташа. Повезло ему, как раз все в сборе.

– Дорогие мои, – с чувством сказала она, впервые назвав своих дам дорогими и не заметив этого. – Простите, я вас оставлю ненадолго. Вы можете пока ознакомиться с картинами.

Придвинув на край стола альбом с репродукциями, Наташа вышла.

Она неторопливо спустилась по лестнице. Дверь в кабинет директора была открыта настежь, изнутри доносилось яростное повизгивание Выходцева. «И ведь нашлась женщина, которая замуж за него вышла, – озадаченно подумала Наташа. – Если он, конечно, не наврал про жену».

Она была на удивление спокойна. Жаль будет потерять эту работу, но она что-нибудь придумает. В конце концов, продаст машину, на первое время хватит.

– …Выставили, как школьного хулигана! – захлебывался Выходцев. – Это, я извиняюсь, делается с вашего одобрения? Хочу напомнить, что вы трудитесь не для собственного блага, а на пользу нам, пенсионерам! Мы свой долг родине уже отдали, отслужили, так сказать, ранены были на трудовых фронтах, фигурально выражаясь, с инфарктами отлежали, с инсультами, и теперь страна платит нам благодарностью. А ваша сотрудница плюет мне в лицо, откровенно, нагло, не стесняясь ничьего присутствия… Ох… Что-то сердце…

Наташа вошла в кабинет и встала в дверях. Выходцев тотчас забыл про сердечный приступ и принялся тыкать в нее пальцем, напирая на то, что наглость написана у Наташи на толстой морде.

Она оценила диспозицию. За столом сидела Галина Филипповна, директор «Атланта», чрезвычайно монументальная в своем черном пиджаке с широкими плечами, и качала головой в такт жалобам Егора Петровича. У торца стола притулилась, словно писарь при царе, Коростылева. Елена Викторовна в такт жалобам Егора Петровича сокрушенно кивала головой. Выглядело это настолько слаженно, как если бы обе дамы долго репетировали этот изящный рассинхрон, которым невольно дирижировал Выходцев.

Тот поперхнулся и закашлялся. Воспользовавшись паузой, Наташа шагнула вперед и сказала:

– Галина Филипповна, на протяжении нескольких месяцев Егор Петрович портит атмосферу в моей группе. Его высказывания неэтичны и часто оскорбительны. Я как преподаватель больше не допущу его на свои занятия.

– Это мы еще поглядим, кто кого не допустит! – завизжал Выходцев. – Дадут вам, дамочка, пинка, и полетите прямо с этой лесенки…

Галина Филипповна поморщилась.

– Что за риторика… А вы, Наталья Леонидовна, чрезмерно категоричны…

– В моей группе Егор Петрович больше заниматься не будет, – повторила Наташа.

Коростылева только и ждала подходящего момента:

– Это не вам, милая моя, решать!

– Вряд ли вы сможете силой заставить меня вести уроки, – вежливо сказала Наташа. – По доброй воле я не стану этого делать.

– Тогда ваша квалификация как преподавателя под большим вопросом! Как и пребывание в стенах нашего учреждения!

– Елена Викторовна! – урезонила Коростылеву директор.

– Если моя квалификация под вопросом, я готова написать заявление прямо сейчас, – доброжелательно сказала Наташа, глядя на Галину Филипповну.

Разговор с частными сыщиками как будто подтолкнул ее в спину с трамплина, и на инерции этого тычка она летела до сих пор. Уверенность в том, что она найдет работу, и в том, что правда на ее стороне, придавала ее словам должный вес. Наташа должна была волноваться, всего несколько дней назад она переживала бы до слез во время этого разговора, но за прошедшую неделю многое случилось. Она не стала в очередной раз жертвой своего бывшего мужа; она самостоятельно отыскала мошенницу, обчистившую Федосееву; и даже сыщики восхитились ее действиями. При женщине, которую похвалил сам Макар Илюшин, никто не смел вести себя так, как Выходцев, никто не смел портить ее занятия, и незримая корона на Наташиной голове заставляла ее держать спину прямой, а подбородок высоко поднятым.

Повисла пауза. Ни Коростылева, ни директор не ожидали от нее этого шага.

– Шантажистка! – желчно выкрикнул Егор Петрович.

За дверью раздался шум. Он нарастал, уже были различимы отдельные голоса, и в кабинет ввалились женщины. Они говорили все сразу, они шумели и громогласно взывали к справедливости.

– Мы выражаем коллективный протест! – Лидия Васильевна, раскрасневшаяся, взлохмаченная, рубила воздух ребром ладони. – Этот господин, – она ткнула в оторопевшего Выходцева, – систематически, я подчеркиваю, систематически…

– …Да! Систематически!.. – взвинченный контрапункт Риммы Чижовой.

– …Проявлял грубость и неуважение к окружающим!

– Бил жену! – пискнула Зиночка.

– …Систематически!

– Оскорбительно отзывался о наших достижениях…

– …Систематически!

– Мизогиния! Мизогиния! – с нервозностью человека, только что выучившего новое слово и не уверенного в правильности произношения, басила Коляда.

– Если к нашему мнению не прислушаются, мы будем писать коллективную жалобу в отдел культуры муниципалитета! – известила Костецкая. Ноздри ее трепетали, усы гневно пушились. – Мы не позволим, чтобы заслуженный сотрудник стал жертвой происков и инсинуаций!

Наташа, повышенная до заслуженного сотрудника, взглянула на Коростылеву и с мстительным удовлетворением отметила, что слова «коллективная жалоба» заставили ту помрачнеть. Скандал, распространившийся за пределы «Атланта», никому не был выгоден, а из выступления Костецкой становилось ясно, что она не беззащитная креветка в море административных склок, а квалифицированная мурена.

Выходцев из борца за свободу от самодурственного гнета на глазах превращался в проблему.

Егор Петрович еще не успел понять, что расклад изменился не в его пользу.

– Все на одного! – окрысился он, словно его собирались бить.

Наташу посетила кровожадная мысль, что одна-единственная своевременная порка изменила бы характер Выходцева к лучшему.

– Спелись! Я, может, ваш бабский хор и сам больше не желаю слушать! Фальшиво звучите, дамочки! Плохо отрепетировали!

Всё напускное смирение и кротость слетели с него. Егор Петрович забыл о своей роли невинно обиженного и обнажил клыки. При словах «бабский хор» брови Галины Филипповны полезли вверх.

– Прекратите эту свару! – Она тяжело поднялась, оперлась ладонями о стол. Негодующий взгляд ее был обращен к Выходцеву, и тот притих. – Мы разберемся в конфликте. Жаль, что он зашел так далеко и никто не счел нужным сообщить о нем заблаговременно, это позволило бы нам выступить с предупредительными мерами… – Упрек был адресован Наташе. – А теперь, Наталья Леонидовна, вернитесь, пожалуйста, к занятиям.

– А я?! – плачущим голосом воскликнул Егор Петрович.

Галина Филипповна помедлила с ответом, а потом предложила:

– Вы можете присоединиться к группе Чистякова. У них, насколько я помню, урок начинается завтра в три? Верно, Елена Викторовна?

– В три пятнадцать, Галина Филипповна.

У Выходцева отвисла нижняя челюсть.

– Вы меня что же – выгоняете?

– Помилосердствуйте, Егор Петрович! – Директор глянула на него укоризненно. – Вам предлагают новые условия, мы за индивидуальный подход, вы выразили недовольство – мы идем вам навстречу, хотя группа у Чистякова набрана с начала года…

Наташа попятилась и вышла. Дальнейшая битва ее не касалась. Если Выходцеву хватит ума сообразить, что надо отступить, он останется цел. Если нет… У Коростылевой выдернули законную, как она полагала, добычу из-под носа, и вдвоем с Галиной Филипповной они от него оставят только пух и перья. Впрочем, Егора Петровича в любом случае жалко не было.

В непривычном молчании вся группа потянулась за Наташей, как гуси за вожаком. Только на лестнице у Зиночки прорезался голос: она пробормотала, что лифт не помешал бы… или хотя бы поменьше ступенек… Но ее никто не поддержал. Казалось, каждая из них осмысливает случившееся.

Гуськом они просочились в кабинет и расселись по местам.

Наташа встала за столом и оглядела свой класс. Они обратили к ней выжидательные лица – Зиночка, Коляда, Римма, Костецкая, Лидия Васильевна… Напрашивалась мысль, что нужно сказать несколько проникновенных фраз, поблагодарить их за вмешательство. Однако Наташа чувствовала, что любое упоминание о сцене в директорском кабинете каким-то образом повредит их победе. Поэтому она молчала. Но в ней крепло ощущение, что здесь и сейчас она – на своем месте. «Никуда не уйду, пусть Коростылева хоть наизнанку вывернется». И кабинет, и ее ученицы, и Татьяна, с которой они договорились встретиться вечером, и все это огромное, сложное, бесконечное лето – все вдруг сложилось в картину, где она была неотъемлемой частью.

Било в окна солнце, светились зеленые плоды в вазах, словно напоминая, что неподалеку, буквально за углом есть калитка в райский сад, где можно валяться под деревом на вершине холма, грызть яблоки, смеяться и смотреть, как носятся по склону, хохоча, твои прекрасные дети, а с ними небесные бегемоты и домашние драконы, хранители детей…

– Повторюсь: наша сегодняшняя тема – сказочный пейзаж, – негромко сказала Наташа и по легкому движению Лидии Васильевны поняла, что всё сделала правильно. – Ну что же – вперед, за Белым Кроликом?

В солнечном воздухе над ее головой на мгновение проявилась и тотчас растаяла, не замеченная никем, широкая улыбка.

Возможно, кота.

Возможно, рыжего.

Это расследование описано в книге «Дудочка крысолова».

Сергей упоминает события, описанные в книге «Закрой дверь за совой».