© Анна Шабашова, перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Биографы часто проводят часы на кладбищах, переписывая в блокноты эпитафии. Но вряд ли кто-то из них наблюдает за тем, как раскапывают забытое захоронение. В отличие от вашего покорного слуги во время создания этой книги. Обнаружение могилы матери Джими Хендрикса было самым пугающим открытием за те четыре года, что ушли на написание «Комнаты, полной зеркал». И очень неожиданным. Это стало возможным только потому, что я просто не мог поверить, что в Мемориальном парке Гринвуд нет точного места захоронения Люсиль Хендрикс Митчел. Я приставал к администрации кладбища до тех пор, пока они наконец не отправили работника, вооруженного лопатой и старой картой, на поиски полуразрушенного надгробия. Биографы, которые пишут об умерших, в каком-то смысле тоже раскапывают могилы, а затем, подобно доктору Франкенштейну, пытаются хоть ненадолго, но вернуть своих героев к жизни на страницах книги. Обычно наша цель – воскресить персонажа, а не искать останки и древние гробы. Невозможно подготовиться к моменту, когда ты стоишь в кладбищенской грязи и с ужасом наблюдаешь за тем, как смотритель втыкает в землю лопату, словно небрежный археолог.

Если в этом приключении и был смысл, то он заключался в том, что зарождение этой биографии произошло на том самом кладбище три десятилетия назад. Будучи фанатом-подростком, я пришел в Мемориальный парк Гринвуд в нескольких милях к югу от Сиэтла, чтобы отдать дань уважения одной из легенд музыки. Как и любой другой паломник, я прокручивал в памяти слова своих любимых песен: “Purple Haze”, “Wind Cries Mary” и “All Along the Watchtower”, блестящего кавера на Боба Дилана. Заслушанные до дыр альбомы The Jimi Hendrix Experience были саундтреком моей юности и юности всего поколения. Отец столько раз слышал “Electric Ladyland” через стену, что точно знал, в какой момент начать барабанить в мою дверь – до того, как Джими Хендрикс впервые нажмет на педаль фузз-бокса.

Тогда, стоя у могилы, я знал только несколько фактов из биографии Джими, но его жизнь была настолько скандальной и экстраординарной, что сразу же обросла мифами и легендами. Статьи 70-х годов, которые я читал ребенком, превращали Хендрикса в бога электрогитар, и этот культовый статус стирал в нем человека. Подобно плакату на моей стене, он стал флюоресцентным силуэтом с невообразимым афро на голове и свечением вокруг. Казалось, его нельзя познать, словно он пришелец с другой планеты. Отчасти эта загадочность была результатом его гениальной игры, которая и десятилетия спустя не имеет равных, отчасти – следствием тумана, который старательно напускала вокруг него звукозаписывающая компания.

Эта книга – результат четырех лет работы и 325 интервью, попытка взломать этот код и превратить флюоресцентный постер звезды в портрет живого человека. Хотя формально я начал работу в 2001 году, по сути, я создавал эту книгу где-то на подкорке сознания с того самого первого визита на кладбище в 70-е. Как писатель, специализирующийся на музыке Северо-Запада США, я всегда видел в биографии Джими Хендрикса тему, за которую однажды возьмусь, точно так же, как начинающий актер знает, что его ждет заветная роль в пьесе Шекспира.

Впервые я написал о Джими в начале 80-х годов, когда были предприняты первые попытки создать его мемориал в Сиэтле. Несмотря на великолепные идеи (предлагалось создать парк или переименовать улицу), проект пал жертвой кампании по борьбе с наркотиками «Просто скажи “нет”», которая развернулась в те годы. Один телевизионный комментатор утверждал, что любая дань памяти Джими – романтизация «наркомана». Истерия свела на нет все усилия, и в результате компромиссом стал именной камень с подогревом в зоне Африканской Саванны в зоопарке Сиэтла. Это побудило меня написать статью, в которой я называл этот камень расистским и ксенофобским свидетельством того, как игнорируется музыкальное наследие афроамериканской культуры в преимущественно белом Сиэтле. Мемориал в виде камня (я проверил, он стоит до сих пор, но уже без обогрева – он сломался) сделал могилу Джими Хендрикса еще более важной точкой паломничества: мало кто счел зоопарк уместным местом для оплакивания или почитания Джими.

С Элом Хендриксом, отцом Джими, я познакомился в конце 80-х – тогда я брал у него несколько интервью об истории и наследии его сына. Один из моих первых вопросов касался могилы Джими: «Почему на надгробии самого известного в мире гитариста-левши выгравирована гитара для правшей?» Эл сказал, что это была ошибка создателей монумента. Он был не из тех, кто вдавался в детали, особенно когда речь заходила о его покойном сыне.

Эл показался добрым человеком, он пригласил меня в свой дом – в некотором смысле придорожный мемориальный музей Джими. Ни один родитель не хочет хоронить ребенка, но Элу было предначертано судьбой пережить своего первенца на три десятилетия. Все стены в доме увесили золотые диски и фотографии Джими. Среди семейных снимков Джими в младенчестве или в армейской форме нашлось несколько изображений, которые можно встретить в любом фанатском коллаже 60-х: Джими сжигает свою гитару на сцене поп-фестиваля в Монтерее; Джими в белой тунике с бахромой на сцене Вудстока; Джими в бархатном костюме с бабочками на острове Уайт. На стенах было несколько фотографий брата Джими, Леона, и, как ни странно, гигантская картина покойной немецкой овчарки Эла. На стене в подвале висел знакомый плакат с флюоресцентным богоподобным Джими – такой же, как был у меня в подростковые годы.

Я так ни разу и не спросил у Эла Хендрикса о том, почему могила матери Джими была утеряна почти на пятьдесят лет, – Эл умер в 2002-м. За годы работы над «Комнатой, полной зеркал» как минимум пять героев моих интервью скончались, включая бас-гитариста The Jimi Hendrix Experience Ноэля Реддинга. Я разговаривал с ним дюжину раз, и мое интервью с Ноэлем за две недели до его внезапной кончины в мае 2003 года стало, по сути, последним разом, когда он рассказывал свою историю, – осознание этого отрезвляло. Несколько раз за время написания книги я чувствовал, что эпоха Джими постепенно исчезает, и ее недолговечность делала мое исследование еще более глубоким и всесторонним.

И все же во время многих бесед и во многих местах, которые я посещал, Джими Хендрикс казался живым, я почти ощущал его дыхание. На Джексон-стрит в Сиэтле, бывшем центре афроамериканской ночной жизни, среди витрин магазинов, что пятьдесят лет назад были клубами, в которых выступали такие таланты, как Рэй Чарльз, Куинси Джонс и Джими, еще были свежи в памяти воспоминания о той жизни. На пустыре вниз по улице от 23-й авеню стоит дом, в котором вырос Джими; его сохранили для потомков. Остановитесь у цветочного магазина на углу, и пожилые дамы за прилавком вспомнят Джими из начальной школы Лещи. В «Старбаксе» через дорогу каждое утро пьет кофе седой джентльмен, который однажды танцевал джиттербаг с Люсиль, матерью Джими. А в доме престарелых на углу в инвалидном кресле сидит 88-летняя Дороти Хардинг, она рассказывает о той дождливой ночи, когда Джими появился на свет, и о том, как была его няней.

В афроамериканском сообществе Сиэтла большинство знали и знают Джими Хендрикса как Бастера, по его семейному прозвищу. В этой книге его часто называют так, особенно члены его семьи. Я же взял на себя смелость писать так, чтобы избежать путаницы с Джимми Уильямсом, лучшим другом детства Джими, который часто появляется в истории. Хендрикс стал использовать написание «Джими» только в двадцать два года, но даже тогда он по-прежнему оставался Бастером для большинства знакомых из Сиэтла.

Поиски Бастера множество раз приводили меня на Джексон-стрит, а также в темные закоулки Лондона, Сан-Франциско, Лос-Анджелеса, Гарлема, Гринвич-Виллидж и еще десятков мест по всему земному шару. Я побывал в залитых пивом танцевальных клубах Северной Англии, где однажды выступали The Experience, и в сырых подвалах Сиэтла, где подросток Джими Хендрикс практиковался в игре на гитаре с соседскими мальчишками. Я был в пыльных архивах переписи населения и на кладбищах вроде Гринвуда, где наблюдал за тем, как лопата наконец попала в кирпичный надгробный памятник Люсиль Хендрикс, заросший землей на фут (примерно 30 см. – Прим. пер.). Когда земля упала с лопаты, место могилы матери Джими было найдено впервые за несколько десятилетий. Когда Леон, брат Джими, впервые увидел отметку, указывающую на место погребения матери, он зарыдал. Леон никогда не знал точного места захоронения.

В подвале была еще одна памятная вещь Джими Хендрикса, почему-то она стояла в углу среди других предметов, и обнаружить ее удалось бы только самым преданным фанатам. Это было зеркало размером два на четыре фута (где-то 0,6 х 1,2 м. – Прим. пер.), которое сделал Джими. Эл был не силен в датах, но Леон сказал, что брат создал его примерно в 1969 году. «Оно стояло в его квартире в Нью-Йорке, – вспоминал Леон. – Его отправили к отцу после смерти Джими». Внутри рамы находилось пятьдесят с лишним осколков, вставленных в глину ровно в том положении, в котором они остались бы в разбитом зеркале. Все осколки были направлены в центр, где находился невредимый круг размером с тарелку. «Это, – говорил Эл Хендрикс, доставая творение в духе Сальвадора Дали из шкафа, – «Комната, полная зеркал» Джими».

“Room Full of Mirrors” («Комната, полная зеркал») – название песни, которую Хендрикс начал писать в 1968 году. Он создал несколько набросков и записал пару дублей. Песня никогда не была официально выпущена при жизни Джими, но он собирался включить ее в свой четвертый студийный альбом. Эта песня дает понять, что Джими имел невероятное чувство самосознания и сверхъестественную способность выражать свои эмоции через музыку. В то время как публика на концертах Хендрикса шумно требовала его виртуозной игры на гитаре и хитов вроде “Purple Haze”, сам Джими больше тянулся к меланхоличным и задумчивым песням наподобие “Room Full of Mirrors” или исполнению блюзовых мелодий, на которых он вырос.

Песня “Room Full of Mirrors” рассказывает о человеке, который застрял в мире саморефлексии, настолько сильной, что она преследовала его даже во снах. Он смог спастись, лишь разбив все зеркала, и теперь, раненный осколками стекла, ищет «ангела», что подарит ему свободу. Помня о физическом воплощении этой идеи – разбитом зеркале, которое отец Джими держал в подвале, – нельзя не задуматься о том, насколько глубоким человеком был создатель этой песни, и не подумать о дне, когда Джими Хендрикс глядел на пятьдесят осколков собственного отражения в этом произведении искусства. «Всем, что я мог видеть, – пел он, – был я сам».

– Простите, парни, но я не могу вас обслужить. Правила, сами понимаете.

Эти слова сорвались с губ старого сварливого перечника за стойкой, чьи руки дрожали во время разговора. Сказав это, он тут же отвернулся и стал наливать пинту пива (около 0,57 л. – Прим. пер.) другому посетителю. Он бросил на них такой беглый взгляд, скорее окинул краем глаза, что двое мужчин, стоявших перед барной стойкой, понятия не имели, почему не могут выпить. Это было странно, потому что паб, в котором они оказались, был типичным английским пабом, готовым обслужить каждого: детей, пьяниц, что уже не держатся на ногах, сбежавших каторжников в кандалах. Главное, чтобы в руках у них был фунт стерлингов.

Одним из мужчин, которым отказали в обслуживании, был 21-летний Ноэль Реддинг, басист группы The Jimi Hendrix Experience. Ноэль родился в Фолкстоне, городе на юго-восточном побережье Великобритании, и провел всю свою жизнь в пабах среди раздраженных барменов. Ему никогда не отказывали при заказе напитка, разве что после закрытия. Но закрываться еще было рано, и Реддинг не мог понять, что заставило бармена так отреагировать. «Честно говоря, в какой-то момент я подумал, что этот малый ненавидит наш сингл “Hey Joe”», – вспоминал он годы спустя.

И у Ноэля, и у его компаньона, Джими Хендрикса, вокруг шей были обернуты фиолетовые шарфы, а на головах, подобно ореолу, громоздились кипы вьющихся волос. Ноэль носил ярко-фиолетовые расклешенные брюки, а Джими – обтягивающие штаны из винно-красного бархата. Еще Джими был одет в вычурную свободную блузу с пышными рукавами и оборками на груди, а поверх куртки был наброшен черный плащ. Так одевались лишь актеры исторических драм XVIII века и рок-звезды. Тем не менее и Ноэль, и Джими выглядели достаточно эпатажно в сотне других пабов, но их ни разу не выставляли за дверь. В Лондоне обычно было наоборот: как только их узнавали, с ними обращались как с особами королевских кровей, как с объектами обожания.

Великобритания определенно начинала влюбляться в Джими, которому в том году исполнилось двадцать четыре года. За шесть месяцев, что он прожил в Англии, он стал почетным гостем многих пабов, и даже любимый всеми Пол Маккартни однажды купил ему пинту пива. Джими наблюдал, как легендарные музыканты, которых он долгое время боготворил, – Эрик Клэптон, Пит Таунсенд и Брайан Джонс из The Rolling Stones – приняли его в свое ближайшее окружение не только как равного, но и как друга. Пресса трубила о нем как об одной из восходящих звезд рока, дав ему прозвища «Дикий человек с Борнео» и «Черный Элвис». Достать пинту пива между сетами, что они с Ноэлем сейчас и пытались сделать, было проблемно лишь тогда, когда их окружали многочисленные поклонники Джими. Как раз чтобы избежать толп фанатов, многие из которых считали Джими сексуально неотразимым, Ноэль и Джими остановили выбор на этом захолустном пабе. Они были в Ливерпуле, местные жители которого, естественно, славились своей верностью The Beatles, но все же отказ в обслуживании в заведении Великобритании оказался неожиданностью для восходящей суперзвезды. «Это был типичный английский паб, забитый работниками доков, владельцами магазинов и им подобными», – отмечал Ноэль.

Как позже рассказывал Джими, его первая мысль в тот день была о том, что его дискриминируют из-за цвета кожи. Как афроамериканец, живший на юге США, Джими прекрасно знал, каково это – когда тебе отказывают из-за расы. Он сталкивался с результатами всевозможных предрассудков: законами Джима Кроу[1], питьевыми фонтанчиками «только для белых» и прочими унижениями. Однажды в его доме в Нэшвилле разбили окна просто потому, что он был черным. Он провел три тяжелых года, выступая на площадках Chitlin’ Circuit[2], состоявших из дешевых забегаловок с музыкальными автоматами, ледников и баров, где ритм-н-блюз звучал в основном для афроамериканской публики. Чтобы попасть на эти концерты, странствующим чернокожим музыкантам приходилось заранее тщательно продумывать такие вещи, как поиск еды и использование туалета – элементарные удобства, в которых афроамериканцам было отказано в некоторых частях белых Штатов. Легенда соула Соломон Берк ездил в автобусном туре по Chitlin’ Circuit с Джими и вспоминал, как однажды группа остановилась у единственного ресторана в сельском городке. Зная по опыту, что это место не будет обслуживать афроамериканцев, за едой отправили белого басиста из группы сопровождения. До автобуса оставалось не больше десяти футов (примерно 3 м. – Прим. пер.), когда коробки с едой на вынос начали предательски выскальзывать из его рук. Джими выбежал, чтобы помочь. «Белые парни-управленцы увидели, кому на самом деле предназначалась еда», – вспоминал Берк. Вместе с Хендриксом он с ужасом наблюдал, как эти мужчины вышли из-за прилавка, размахивая топорами, словно оружием. «Они выхватили всю еду и бросили на землю, – рассказывал Берк. – Мы не сопротивлялись, потому что знали, что при желании они могли бы убить нас, ведь, вероятно, их защитил бы шериф».

В Англии Джими был свободен от большей части расовой дискриминации; он обнаружил, что классовая принадлежность и акцент были более очевидными социальными барометрами в британском обществе. В Штатах его раса была препятствием для карьеры, особенно когда он играл рок и R&B, а не общепринятые «цветные» направления. В Англии же цвет кожи и американский акцент были чем-то вроде диковинок. Как янки и афроамериканец, он был уникальным аутсайдером, и за этот статус его почитали. «Он был первым афроамериканцем, которого я когда-либо встречал, – вспоминал Ноэль Реддинг, – и уже одно это делало его интересным». Музыкант Стинг, подростком посетивший тур The Jimi Hendrix Experience 1967 года, позже писал, что этот концерт был «первым разом, когда я увидел чернокожего мужчину».

Вторая мысль Джими в тот день в ливерпульском пабе была о куртке. На нем был старинный мундир, свидетель славных дней Британской империи, который он купил на лондонском блошином рынке. Куртка была богато украшена: шестьдесят три золотые пуговицы на груди; сложная золотая вышивка на рукавах и спине; а роскошный воротник с меховой оторочкой делал любого, кто носил этот мундир, немного похожим на денди. «Эта куртка и раньше доставляла ему проблемы, – вспоминала Кэти Этчингем, бывшая в то время девушкой Джими. – Пенсионеры видели, как по улицам расхаживает экстравагантный негр в мундире, и прекрасно понимали, что он не был гусаром». Английские ветераны спешили высказать Джими свое недовольство. Очевидно, они не смотрели хит-парад Top of the Pops и понятия не имели, что перед ними рок-звезда. Впрочем, любые конфликты, вызванные курткой, быстро разрешались, как только вежливый Джими извинялся и упоминал, что он ветеран 101-й воздушно-десантной дивизии армии США. Этого было достаточно, чтобы заставить стариков замолчать и получить от них одобрительный хлопок по плечу. Даже в 1967 году большинство британцев помнили, как легендарная 101-я дивизия с бесстрашием настоящих героев десантировалась в Нормандию во время операции «Нептун».

В мундире Хендрикс и правда походил на героя. В нем было всего пять футов десять дюймов (около 178 см. – Прим. пер.), но люди часто считали его выше шести футов (около 183 см. – Прим. пер). Отчасти он казался выше из-за своего гигантского афро. Его худощавая, угловатая фигура в форме перевернутого треугольника только усиливала иллюзию; у него были узкие бедра, тонкая талия, но невероятно широкие плечи и руки. Пальцы были ненормально длинными и извилистыми и, как и все тело, насыщенного карамельного оттенка. Товарищи по группе в шутку называли его летучей мышью из-за того, что он любил зашторивать окна и спать днем, но это прозвище подходило ему и благодаря склонности носить плащи, которые делали его похожим на супергероя. «Когда мы шли по улицам Лондона, – вспоминала Кэти, – иногда люди просто останавливались и смотрели на него, как на привидение». У него были большие миндалевидные карие глаза, они блестели на свету. Джими сразу же стал фаворитом британских журналистов, но фотографы обожали его еще больше за модельную способность выглядеть сногсшибательно с любого ракурса. Его мягкие черты лица помогали каждому снимку с ним рассказывать историю. Даже на сдержанных газетных фотографиях Джими излучал сексуальность, казавшуюся опасной и экзотической.

Эта неземная красота ничего не значила для ливерпульского бармена с холодным взглядом, и Джими не получил ни пинты, несмотря на многочисленные вежливые просьбы и несколько банкнот на стойке. Джими мог бы сообщить старому джентльмену о своей массовой популярности, но у него заканчивалось терпение. Хотя его знали как тихого и хорошо воспитанного молодого человека, Джими обладал вспыльчивым характером, который иногда прорывался на волю, особенно после алкогольной подпитки. И да помогут небеса тому, кто оказывался на его пути, когда это случалось. «Когда он выходил из себя, он взрывался», – замечала Этчингем. К счастью, в тот день он еще не выпил, так что вероятность того, что старик за стойкой окажется на земле, уменьшалась.

В конце концов, немного заикаясь (эта особенность осталась с детства и проявлялась, когда он нервничал), Джими высказал бармену что думал. «Это… – начал он сердито, – это потому, что я черный?»

Бармен ответил быстро и уверенно: «Нет, ради бога, парни! Вы не читали табличку на двери?» И с этими словами старик схватил свое барное полотенце и раздраженно двинулся к другому концу бара.

Как только возможность расовой дискриминации отпала, к Джими и Ноэлю вернулись легкомысленное расположение и чувство юмора. Они посмотрели друг на друга, ухмыляясь, словно нашкодившие подростки, которые ждут, когда их шалость будет обнаружена. «Мы начали хохотать, – вспоминает Ноэль. – Мы понятия не имели, что сделали не так». Ноэль пошутил, что, возможно, в Ливерпуле нужно быть одним из Treegulls (такое прозвище он дал The Beatles), чтобы получить выпивку. Ноэль вышел на улицу, чтобы посмотреть на дверь; он увидел два объявления, прибитых канцелярскими кнопками. Наверху висела большая афиша выступления цирка через дорогу, а внизу была написанная от руки записка, объясняющая причину, по которой Джими и Ноэлю не разрешили посетить паб. Когда Ноэль увидел это второе объявление, у него начался приступ смеха, от которого он упал на землю. Ноэль подумал, что это история на века, над которой они еще месяцами будут смеяться во время туров. «Я не мог дождаться, когда мы расскажем об этом случае Митчу Митчеллу, – вспоминал Ноэль много лет спустя. – Он бы точно никогда не позволил нам забыть об этом дне». Когда он вернулся в паб, чтобы рассказать Джими о своем открытии, Ноэль обнаружил, что бармен и Джими кричат друг на друга.

«Я же сказал, что не могу вас обслужить! – упирался бармен. – У нас есть правила». Ноэль хотел было вмешаться, но бармен уже разгорячился, так что его тирада продолжилась: «Объявление на двери предельно ясно, и, если мы впустим кого-нибудь из вас, все чертово заведение будет заполнено такими, как вы. А так нельзя содержать паб, никак, наличие здесь цирка и так уже достаточно вредит бизнесу. Объявление предельно ясно гласит: “Клоунам вход воспрещен!”».

Ноэль вспоминал, что Джими потребовалось несколько секунд, чтобы осознать значение этих слов. Даже после того, как Ноэль прошептал Джими на ухо: «Неподалеку есть цирк, и этому парню не нужны здесь клоуны. Он думает, что мы клоуны», – Джими все еще казался озадаченным, почти ошеломленным. Постепенно эта шутка вселенной открылась Джими, и на его лице расплылась широкая улыбка. Его выгоняли из паба не потому, что он был черным, или носил военный мундир, или вел себя слишком возмутительно, или был одет как пират, или не был битлом в Ливерпуле, хотя в какой-то степени из-за этого и еще множества других причин.

Той весной Джими был самой яркой рок-звездой Великобритании; всего через два месяца он будет носить этот же мундир во время своего легендарного американского выступления на фестивале поп-музыки в Монтерее; после этого шоу он станет самым популярным музыкантом в мире. Почти два месяца спустя в тот же день Пол Маккартни протягивал Джими косяк после концерта в Лондоне, хлопал его по спине и говорил: «Это было чертовски здорово, чувак». Но в тот день в пабе родного для Маккартни Ливерпуля Джими так и не смог достать пинту лагера. Что бы он ни говорил, бармен не поверил, что перед ним стоит поп-звезда. Из разговора он понял лишь, что это клоун, который носит сценический костюм под названием The Experience. «А клоуны, особенно с афро, очень, очень плохи для бизнеса», – думал старик.

Джими Хендрикс родился в 1942 году, на следующий день после Дня благодарения. Появление на свет здорового мальчика весом восемь фунтов одиннадцать унций (около 3,9 кг. – Прим. пер.) было воспринято всеми как настоящее благословение свыше. В телеграмме, которую отправила тетя малыша новоиспеченному отцу, была строчка: «Времена теперь намного лучше, чем прежде». Это утверждение могло бы стать эпиграфом к семейной истории Хендриксов, а в более широком смысле – и к истории афроамериканцев в Соединенных Штатах в общем. Условия жизни долгое время оставались плохими, но новое поколение могло надеяться на их улучшение и на то, что мир станет более справедливым. Родственники Джими с обеих сторон отпраздновали его рождение как новое начало. «Он был самым милым ребенком, которого вы когда-либо могли встретить, – вспоминала его тетя Долорес Холл. – Он был душкой».

Джими появился на свет в родильном отделении больницы округа Кинг, позже переименованной в Харборвью, в Сиэтле, штат Вашингтон. Оттуда открывался величественный вид на залив Пьюджет-Саунд. Сиэтл постепенно превращался в один из крупнейших американских портовых городов на Тихоокеанском побережье, и в 1942 году его население составляло 375 тысяч человек. В военные годы это был стремительно растущий город, верфи которого строили боевые суда. Компания Boeing производила здесь бомбардировщики Boeing B-17, впоследствии оказавшие влияние на победу антигитлеровской коалиции. В 1942 году фабрики работали круглосуточно, массовый приток рабочих расширил город и навсегда изменил расовый состав его населения. В переписи 1900 года в Сиэтле было только 406 чернокожих жителей, то есть меньше 1 %. За десять лет с 1940 по 1950 год из-за потребности города в рабочей силе и массовой миграции с Юга афроамериканское сообщество выросло до 15 666 человек, став крупнейшим расовым меньшинством Сиэтла.

Ни мать, ни отец Джими не были мигрантами, но Вторая мировая война все же сильно изменила их жизнь. На момент рождения Джими его отец, Эл, был 23-летним рядовым армии США, дислоцированным в военном гарнизоне Форт Ракер в штате Алабама. Эл попросил у командира отпуск по уходу за ребенком, чтобы посетить Сиэтл, но ему отказали и взяли под стражу. Начальство было убеждено, что он уйдет в самоволку, чтобы присутствовать при родах. Эл сидел за решеткой, когда получил поздравительную телеграмму от свояченицы. Позже он жаловался на то, что белым солдатам в подобных ситуациях давали отпуск, но его просьбы остались без внимания. Эл впервые увидел собственного сына, когда мальчику исполнилось три года.

Матери Джими, Люсиль Джетер Хендрикс, было всего семнадцать, когда у нее родился ребенок. По несчастливому стечению обстоятельств Люсиль узнала о беременности на той же неделе, когда Эла призвали. Свадьба состоялась 31 марта 1942 года в здании суда округа Кинг, ее проводил мировой судья. Молодожены прожили вместе всего три дня, прежде чем Эла отправили на фронт. В ночь перед отъездом они устроили вечеринку в Rocking Chair, клубе, в котором позже стал известным Рэй Чарльз. Люсиль еще не достигла совершеннолетия и не могла употреблять алкоголь, но барменов в военные годы это не особо волновало. Пара пила за неопределенное будущее и благополучное возвращение Эла со службы.

Тот факт, что Эл находился за три тысячи миль (около 4800 км. – Прим. ред.) от Люсиль, когда родился их первенец, нанес их браку глубокую рану, которая так никогда и не зажила. Разлука пары, впрочем, не была диковинным событием для неспокойных лет Второй мировой. Когда Япония напала на Перл-Харбор в декабре 1941 года, Сиэтл и другие города Западного побережья охватили паника и страх перед японским вторжением. Это безумие разрушило тысячи семей. За день до свадьбы Эла и Люсиль Сиэтл стал первым городом в стране, который насильно отправил американцев японского происхождения в лагеря для интернированных. В результате 12 892 человека из штата Вашингтон взяли под стражу. Среди них были и друзья семейной пары.

И все же отношения между Элом и Люсиль были напряженными не только из-за военного хаоса. Эл был низким, но привлекательным мужчиной. Люсиль, в силу своей юности, обладала необыкновенной красотой, благодаря которой обращала на себя внимание всех прохожих. Кроме физического притяжения друг к другу и общей любви к танцам, у них было мало общего для того, чтобы построить крепкий брак. Оба были выходцами из крайне нищих семей, и, уезжая из Сиэтла, Эл понимал, что в разлуке он мало чего сможет сделать для обеспечения жены и ребенка. Их роман развивался стремительно, а свадьбу пара сыграла в атмосфере бурного неодобрения семьи и друзей. Будучи беременным подростком, Люсиль столкнулась с серьезными трудностями в силу своего возраста, расы, социального класса и экономического статуса. Именно бедность Люсиль породила в ней глубокое недоверие к Элу, что позже заставило ее задаться вопросами о его преданности, верности и способности быть отцом.

Когда в конце 60-х годов к Джими Хендриксу пришла первая слава, его фамилию в газетах часто писали с ошибкой: «Hendricks» вместо «Hendrix». Хендрикс счел это элементом шоу-бизнеса, который коверкает имена. На самом деле фамилия семьи до 1912 года действительно была «Hendricks», пока его дед не сократил ее до «Hendrix».

Среди предков Джими по отцовской линии, также как и по линии матери, были рабы, рабовладельцы и индейцы чероки. Дед Джими по отцовской линии, Бертран Филандер Росс Хендрикс, родился в городе Эрбана, штат Огайо, через год после окончания Гражданской войны. Он был рожден вне брака от межрасовой связи его матери, бывшей рабыни, и белого торговца, который когда-то ею владел. Мать назвала его в честь рабовладельца, надеясь, что отец примет ребенка, но этого так и не произошло. Когда Бертран подрос, он устроился работником сцены в труппу варьете в Чикаго. Там он встретил Нору Мур, и они поженились. Прабабушка Норы была чистокровной чероки. Этот факт, наряду с родословной Джетеров, сделал Джими Хендрикса как минимум на одну восьмую коренным американцем.

В 1909 году Нора и Бертран приехали в Сиэтл. Их труппа, The Great Dixieland Spectacle, все участники которой были афроамериканцами, выступала на всемирной выставке Аляска – Юкон – Тихий океан в Вашингтонском университете. Пара провела в городе лето, а после переехала в Канаду – в Ванкувер, провинция Британская Колумбия, к северу от границы с Вашингтоном. Из-за небольшого спроса на черный театр-варьете Бертран стал зарабатывать разнорабочим и слугой. В Ванкувере этнических меньшинств было даже меньше, чем в Сиэтле, город был настолько белым, что это казалось странным. Пара поселилась в Стратконе, иммигрантском районе, который также был центром бутлегерства и проституции и назывался местными «квадратной милей греха».

За первые шесть лет брака у Норы и Бертрана родилось трое детей: Леон, Патрисия и Франк. В 1919 году у них родился четвертый и последний ребенок, Джеймс Аллен Хендрикс, отец Джими. При рождении у Эла, как его всегда называли, было по шесть пальцев на каждой руке. Мать сочла это дурным предзнаменованием. Она отрезала лишние пальцы натянутой шелковой нитью, но те снова отросли. Став взрослым, Эл иногда пугал друзей Джими, показывая им свои дополнительные миниатюрные пальцы с крошечными ногтями.

Как и все чернокожие канадские семьи той эпохи, Хендриксы пытались пробиться в условиях, в которых самые высокооплачиваемые рабочие места предназначались для белых. В 1922 году местное убийство вызвало волну антиафроамериканских настроений, и Бертран потерял работу уборщика туалета, одну из немногих профессий, доступных для всех рас. В конце концов его наняли стюардом на поле для гольфа, и он занимал эту должность до самой смерти в 1934 году.

Из-за смерти Бертрана и ранней гибели старшего сына Леона семья была вынуждена выживать на социальные пособия от Canadian Relief и в конце концов продать свой дом. Хендриксы переехали в ветхий дом нового бойфренда Норы на улице Ист-Джорджия. Именно там, в комнате, которую Эл делил со своим братом Фрэнком и пансионером, он и вырос. Одним из немногих удовольствий для него в тот период было прослушивание «Полуночной охоты» – радиошоу, в котором звучали главные хиты. В шестнадцать Эл пришел на выступление Дюка Эллингтона и во время танца его сфотографировал корреспондент Vancouver Sun. Увиденная фотография самого себя в газете была одним из немногих ярких воспоминаний из детства Эла.

Повзрослев, Эл стал регулярно участвовать в танцевальных конкурсах. Он всегда хвастался, что в те времена мог подбросить партнершу в воздух и эффектным движением протянуть ее между ног. Тем не менее в Канаде было так мало чернокожих женщин (встречаться с белой в Ванкувере для него было опасно), что Эл чувствовал себя брошенным на произвол судьбы. Он устроился на работу в ресторан Chicken Inn, в то время это место было центром черной культуры города. В перерывах между разносом блюд он исполнял танцевальные номера, его выступления регулярно срывали овации.

В восемнадцать Элу предложили драться за деньги. Он был коренастым и мускулистым, но даже когда он повзрослел, его рост составлял всего пять футов шесть дюймов (около 168 см. – Прим. пер.). Боксерский промоутер отвел его в Crystal Pool в Сиэтле, где Эл провел свой первый бой в полусреднем весе. Он дошел до финала, но проиграл, когда обнаружил, что обещанная зарплата была всего лишь уловкой. Хуже, чем поражение, был случай в отеле Moore, где ему и другому чернокожему боксеру сказали, что бассейн предназначен только для белых. Так что они просто наблюдали, как в нем плавали остальные члены команды.

Вернувшись в Ванкувер, Эл откликался на все предложения о работе. Он неоднократно пытался устроиться носильщиком на железной дороге, но ему говорили, что он слишком низкий, хотя никаких требований к росту не было. В конце концов он уехал из Канады в Сиэтл, надеясь, что там его шансы найти работу будут выше и что среди большего количества чернокожего населения он сможет найти девушку.

Он приехал в Сиэтл в 1940 году с 40 долларами в кармане. Его первая постоянная работа была в ночном клубе Ben Paris: он убирал со столов и начищал обувь. Наконец он устроился на чугунолитейный завод. Это был тяжелый физический труд, но за него хорошо платили. В то время Эл чувствовал себя счастливым лишь на танцполе, именно в танце он на время забывал обо всех тревогах. Обычно в клуб он надевал коричневый костюм зут в белую полоску, а поверх – бежевое однобортное пальто до колен. Он был одет в него и в ту ночь, когда впервые встретил шестнадцатилетнюю Люсиль Джетер.

Эл Хендрикс вернулся в Сиэтл на войсковом транспорте[4] в сентябре 1945 года. Когда корабль вошел в залив Эллиотт, Хендрикс показал приятелю на город и сказал: «Я живу прямо вон там». На самом деле он не знал, где будет жить. Он не был уверен и в том, что до сих пор женат. Он начал бракоразводный процесс, еще когда находился на флоте.

После увольнения с военной службы Эл переехал в дом своей свояченицы Долорес. Бастер в то время оставался в Калифорнии у миссис Чемп. Вскоре Эл отправился в Ванкувер, чтобы повидаться с семьей. Проведя там несколько недель, он вернулся в Сиэтл и получил в мэрии копию свидетельства о рождении своего сына, чтобы без проблем перевезти ребенка. Прошло два месяца с его возвращения, прежде чем он отправился в Калифорнию за сыном.

Первая встреча Эла с первенцем в доме у Чемпов прошла странно. В книге «Мой сын Джими» он написал, что, увидев сына, он испытал смешанные чувства: «Если бы это был новорожденный младенец, все было бы иначе. Ребенку исполнилось уже три года, он мог осознанно смотреть на мир и самостоятельно судить о нем». По крайней мере часть дискомфорта, испытанного Элом, была вызвана тем, насколько сильно сын напоминал свою мать. Это сходство, а особенно глаза, пора-зили Эла. Даже в широкой улыбке мальчика проглядывали черты Люсиль.

Чемпы попытались уговорить отца оставить Бастера с ними. Усыновление было бы легко организовать, а учитывая общую неопределенность, к такому решению Эла отнеслись бы с пониманием. Озадаченный, но переполненный отцовскими чувствами, Эл отправил письмо из Беркли своей матери Норе Хендрикс: «Бастер хороший и милый мальчик. Он умен не по годам, и эти люди от него просто без ума, все его обожают». Эл также писал, что миссис Чемп была ужасно расстроена от одной только мысли о потере мальчика: «Они так к нему привязаны и так его любят, а он уже привык к ним, так что жалко забирать ребенка. Но я тоже его люблю. В конце концов, это мой сын, и я хочу, чтобы он знал, кто его отец. Хотя он и так постоянно называет меня папой». В конце письма Эл отметил, что, если уедет из Калифорнии без мальчика, «никогда себе этого не простит». «Поэтому, когда уеду отсюда, возьму его с собой», – добавил он. Эл пообещал сыну, что тот увидит маму к Рождеству.

Если Джими Хендрикс и помнил о том, что чувствовал во время первой встречи с отцом, то никогда об этом не рассказывал. До этого Джими воспитывали исключительно женщины, он не знал никакой отцовской фигуры. Он привык к миссис Чемп и обожал Селестину. Когда в поезде по пути домой Эл пригрозил наказанием, Джими со слезами на глазах позвал Селестину – защитницу, которой уже не было рядом. Во время той поездки на поезде Эл впервые отшлепал сына. «Думаю, он немного тосковал по дому и поэтому плохо себя вел», – писал он позже.

В Сиэтле Эл и Джими поселились у Долорес в микрорайоне Йеслер Террас. Это был первый доступный для расовых меньшинств комплекс государственного жилья в США. Несмотря на бедность жителей, они составили сплоченное сообщество представителей разных культур. «В те дни это было хорошее место, – вспоминала Долорес. – Черных было немного, но все ладили». Бастер подружился со многими детьми, и так началось его мультикультурное воспитание.

Произошедший следом поворот событий удивил всех: вскоре после Эла и Бастера на пороге дома появилась Люсиль. Ее первые слова Элу были: «Это я». Впервые трое Хендриксов оказались в одной комнате. Воссоединение было одновременно и счастливым, и ставящим в тупик: Люсиль не знала, как ее встретят сын, которого она не навещала несколько месяцев, и муж, которого она не встречала больше трех лет. Бастер не знал, что и думать, впервые увидев своих родителей вместе. Эл не мог решить, выплеснуть ли весь свой гнев на Люсиль или заключить ее в объятия. Его поразила привлекательность жены: за три года разлуки она превратилась из юной девушки в красивую женщину. К концу дня Эл решил, что не стоит торопиться с разводом. Люсиль спросила его: «Хочешь продолжить?» На что Эл ответил: «Может, лучше начать все сначала». Фундаментом их отношений было физическое влечение. Именно оно неоднократно заставляло Хендриксов даже во времена супружеских ссор возвращаться друг к другу в объятия.

По всеобщему мнению, следующие несколько месяцев были самыми счастливыми в жизни семьи. Так как они жили с Долорес, расходы были минимальными. Эл продолжал получать небольшие армейские выплаты, поэтому они с Люсиль могли ходить на свидания почти каждый вечер. Долорес, будучи более консервативной, чем сестра, была прекрасной няней. Люсиль и Эл присматривали за ее детьми, пока она была на работе в Boeing, а затем Долорес присматривала за Бастером, пока муж и жена наслаждались своими снова вспыхнувшими чувствами. «Это был их медовый месяц, – вспоминала Долорес. – Они развлекались на Джексон-стрит».

Новоиспеченная семья даже отправилась в путешествие в Ванкувер. Ни Люсиль, ни Бастер до этого не встречались с матерью Эла, Норой, и Эл был рад похвастаться перед ней семейством. Бастер сразу же привязался к бабушке, это была первая из его многих поездок к ней.

В конце концов трезвенница Долорес устала от пьянства Эла и Люсиль. «Они напивались и веселились, а я нянчилась с детьми», – рассказывала она. Когда Люсиль пьянела, она становилась чрезмерно ласковой и эмоциональной. На Эла алкоголь действовал иначе: его характер ухудшался, а сам он становился угрюмым.

После того как Эл нашел работу на скотобойне, его зарплата позволила им снять комнату в отеле в районе Джексон-стрит. Спать приходилось на маленькой кровати, которую Эл делил с Люсиль и Бастером. Для приготовления еды использовали плиту с единственной конфоркой, а из мебели в их скромной комнатушке был только стул. Семья прожила в этом гостиничном номере несколько месяцев.

Именно во время пребывания в отеле, спустя год после возвращения из армии, Эл решил официально сменить сыну имя. В качестве первого имени он выбрал имя Джеймс, так как это было его собственное официальное имя, а в качестве второго – Маршалл, второе имя его покойного брата Леона. С этого момента знакомые звали мальчика Джими или Джеймсом, а семья – Бастером.

Жизнь в отеле вернула семью в среду, с которой Люсиль была прекрасно знакома, – район походил на тот, в котором она работала официанткой во время войны. Она знала многих людей, и во время простой прогулки по улице обязательно встречала пару знакомых. Эта популярность, с одной стороны, приносила Элу пользу, потому что он тоже обзаводился полезными контактами, но с другой стороны, была причиной его зависти. «Эл общался только с друзьями Люсиль, – рассказывала Долорес. – Своих друзей у него не было». Их район был одним из самых мультикультурных в городе, и среди друзей пары были китайцы, японцы, белые и несколько филиппинских семей. Тем не менее расизма в Сиэтле еще хватало: Эл вспоминал, что его лицензию моряка приостановили, так как лицензионный совет счел его «угрозой национальной безопасности» из-за небелых друзей.

В конце концов Эл получил лицензию торгового мореплавателя и устроился на корабль, направлявшийся в Японию. Он уплыл за тысячи миль, а когда вернулся через несколько недель, обнаружил, что Люсиль выселили из отеля. По словам Эла, менеджер отеля рассказал ему, что ее застали в номере с другим мужчиной.

Долорес с версией Эла не согласна. Что бы ни произошло на самом деле, это не помешало Элу немедленно забрать Люсиль. Таким образом, возникла закономерность: муж и жена регулярно расставались и снова сходились. «Это было похоже на цикл, – писал Эл в своей автобиографии. – Два-три месяца все было спокойно. Затем я думал: “О-о-о… скоро что-то будет”». Даже Джими заметил эту закономерность. Спустя много лет он рассказывал одному интервьюеру о бурных отношениях своих родителей: «Мать и отец постоянно расставались, – говорил он. – Я всегда должен был быть готов отправиться на цыпочках в Канаду». В Канаде он мог остановиться у своей бабушки Норы, но все же чаще его отправляли жить к бабушке Клариссе, Долорес или Дороти Хардинг в Сиэтле.

После того как весной 1947 года воссоединившаяся семья переехала в свою первую квартиру в микрорайоне Рейнир Виста, где проживала Дороти, последняя стала часто присматривать за Бастером. Рейнир Виста находился в долине Рейнир в трех милях (4,8 км. – Прим. пер.) к югу от Центрального района. Его в основном населяли пенсионеры из белых семей, но после войны в район начали массово переезжать афроамериканцы. Односпальная квартира по адресу: 3121, Орегон-стрит, была настолько мала, что Бастер спал в чулане. Это помещение становилось его убежищем всякий раз, когда родители ссорились. А происходило это все чаще.

Причиной большинства ссор были финансовые проблемы и жалобы Люсиль на то, что Эл зарабатывает недостаточно для того, чтобы содержать семью. Она грозилась пойти работать официанткой, но Элу такая перспектива не нравилась – он считал, что это поставит под сомнение его мужские качества. В основном он зарабатывал физическим трудом, но нигде не задерживался надолго. Воспользовавшись Законом о реинтеграции военнослужащих, предоставлявшим льготы ветеранам, он учился на электрика в надежде получить высокооплачиваемую профессию. Супруги выживали почти на девяносто долларов в месяц при арендной плате в сорок.

Люсиль привыкла к бурной жизни в «главном стержне», с которой резко контрастировал скромный семейный быт в Рейнир Виста. Эл возвращался с работы слишком измотанным, чтобы идти развлекаться, и обычно говорил жене идти без него. «Когда она возвращалась, – вспоминала Долорес, – Эл сидел, пил и злился. Их соседка рассказывала мне, что каждую ночь слышала их ругань и крики». Долорес говорила, что ссоры часто перерастали в драки, после чего у Люсиль появлялись синяки.

В начале 1948 года одна из их стычек была настолько серьезной, что, по словам Эла, после нее Люсиль на месяц съехала к филиппинцу по имени Фрэнк. По-видимому, это не было поводом для развода, ведь когда Люсиль вернулась домой, муж ее принял. Эл замечал в своей автобиографии: «Я не слишком ревнив, но из-за того, что вытворяла Люсиль, многие парни говорили: «Чувак, ты выдержишь?» Они говорили, что на моем месте уже давно бы прогнали ее». Эл поступал наоборот: когда она уходила, он, казалось, начинал желать ее еще больше. По словам Долорес Холл, Эл неверно принял дружбу Люсиль с мужчиной за любовные отношения. По словам Эла, жена, напротив, открыто изменяла ему. Вероятно, правда кроется где-то посередине. Но даже если только половина этих историй из автобиографии Эла правдива, он был первоклассным рогоносцем. Долорес утверждала, что ревность Эла была плодом его разгоряченного алкоголем воображения.

Но не все переживания Эла были иллюзорны. В том году Джон Пейдж вышел из тюрьмы и снова появился в жизни семьи, желая мести. «Он грозился убить нас всех», – рассказала Долорес. Пейдж пришел за Люсиль с пистолетом и клялся, что увезет ее в Канзас-Сити. Его прогнал друг семьи, у которого было оружие. «Джон Пейдж был полон решимости склонить Люсиль к проституции», – объясняла Долорес. Пейдж явно хвастался перед своими друзьям, что благодаря светлой коже Люсиль станет успешной проституткой. Долорес предостерегла сестру, чтобы та избегала Пейджа, но ответ Люсиль прозвучал наивно и даже халатно: «Мне до него нет дела, – ответила она Долорес, – но он всегда дает мне деньги и покупает модные подарки». Ситуация, по словам Дороти Хардинг, была «ужасной».

Пейдж не отступал. Однажды ночью, когда Эл, Люсиль, Долорес и другие члены семьи выходили из кинотеатра «Атлас», он выскочил и схватил Люсиль.

– Убери от нее руки! – крикнул Эл.

– Это моя женщина, – ответил Пейдж. – Меня не волнует, что ты ее муж. Тебя не было рядом – ты ничего не знаешь.

После этого двое мужчин подрались. Пейдж был крупнее Эла, но Эл имел опыт на ринге и нанес противнику первый удар, который ненадолго того оглушил. Драка продолжилась на улице, Эл сохранял преимущество. В конце концов толпа растащила мужчин, и Пейдж сбежал. Люсиль осталась с Элом, а Джон больше их не беспокоил.

Больше, чем ревность, масла в огонь подливал алкоголь, именно из-за него супруги чаще всего ссорились. «Когда они напивались, они ругались», – рассказывала Долорес. В их доме постоянно проходили вечеринки: «Когда у нас появлялся алкоголь, мы с Люсиль выпивали и к нам присоединялись другие люди, так что закатывалась вечеринка», – писал Эл в книге «Мой сын Джими». Эти вечеринки были настолько бурными, что и Долорес, и Дороти запретили детям посещать Хендриксов. Джими приходилось либо уходить из дома, либо сидеть в своем чулане и слушать пьяный шум снаружи. Долорес и Дороти заметили, что за тот год Джими стал более замкнутым. Когда его спрашивали, почему он такой тихий, он часто отвечал: «Мамочка и папочка вечно ругаются. Вечно ругаются. Мне это не нравится. Я хочу, чтобы они остановились». Когда начинались ночные ссоры родителей, Джими часто ретировался в дом Дороти Хардинг. Он был таким тихим, что Хардинг переживала, не болен ли он. «Он почти не говорил», – вспоминала она.

Когда Джими все-таки говорил, он слегка заикался. Нарушение речи прошло только в подростковом возрасте, но даже повзрослев, он начинал заикаться, стоило только занервничать. Он не мог выговорить имя Дороти, поэтому называл ее «тетя Дурти». Той осенью он начал посещать дошкольное учреждение и немного раскрепостился, но его часто дразнили за манеру говорить. Примерно в 1947 году ему подарили первую музыкальную игрушку – губную гармошку, – но он не проявил к подарку особого интереса и вскоре забыл о нем. Его любимой игрушкой была маленькая тряпичная собачка, которую сшила Долорес. На нескольких снимках того времени он сжимает мягкую игрушку так, будто держит в руках сокровище.

В спокойные времена даже Эл признавал, что Люсиль была хорошей матерью: «Люсиль прекрасно ладила с Джими, – писал он в своей книге. – Она тискалась с ним и много разговаривала, а он обнимал ее в ответ». У Джими было богатое воображение, он мог часами играть в одиночестве. С четырех до шести лет у него был воображаемый друг Сесса, его компаньон во всех начинаниях.

В День благодарения 1952 года Джими Хендриксу исполнилось десять лет. Хотя его родители официально были в разводе, они снова решили на время съехаться. Люсиль в тот момент была на шестом месяце беременности. Позже Эл, как обычно, отрицал отцовство. Малыша, родившегося 14 февраля 1953 года, назвали Альфред Хендрикс. Он был четвертым ребенком Эла и Люсиль с отклонениями в развитии, и его сразу же отдали на усыновление.

Во время беременности Люсиль жила с Элом, но вскоре после рождения сына она вновь съехала. «Когда мама возвращалась домой, по утрам нас будил запах жареного бекона и панкейков, – вспоминал Леон. – Мы вскакивали с криком: «Мама дома!» Но вечером родители пили и ругались, и мама уходила». В то время Люсиль оставалась у своей матери Клариссы, та жила неподалеку от пивоварни Рейнир. Леон и Джими тайком ходили к ней повидаться, и вскоре запахи пивоварни стали ассоциироваться у них с матерью. «Каждый раз, когда чувствую аромат хмеля, думаю о маме», – говорил Леон.

Хотя их финансовое положение было бедственным, как и у большинства детей из разведенных семей, мальчики манипулировали родителями в своих интересах. «В качестве наказания папа отправлял нас жить к матери, поэтому мы специально стали плохо себя вести», – рассказывал Леон. Наказанием Эла был ремень, или «порка», как он говорил. Когда эта мера не давала желаемых результатов, Эл отправлял детей к Люсиль. «Папа собирал наши маленькие сумки, клал в них зубные щетки и вещи, – вспоминал Леон. – Иногда мне кажется, что ему просто хотелось ненадолго избавиться от нас. Он вкалывал как проклятый. Он наказывал нас, грозя, что мы проведем выходные у мамы, но именно этого нам и хотелось». Много раз эти добровольные ссылки срывались: во время передачи детей Люсиль и Эл начинали ссориться, отец яростно хлопал дверью и забирал мальчиков домой. Чувствуя себя обманутыми, дети тайком пробирались к матери, за что Эл их наказывал. Он редко применял силу, когда был в трезвом состоянии. «Иногда отец так сильно напивался, – рассказывал Леон, – что забывал, за что именно нас бил». Когда Джими подрос, он начал сопротивляться этим поркам: мальчик хватал ремень и держал его, чтобы Эл не мог ударить. Чаще всего все эти попытки были тщетными. «Отец был сильным, – говорил Леон. – Одной рукой он держал нас, а другой бил».

В то время Эл работал во вторую смену на электростанции Сиэтла. Так как он воспитывал детей в одиночку, присматривать за ними после школы было некому, и часто во время смены ему звонили обеспокоенные соседи. Джими попадал в неприятности чаще, чем Леон, но большинство их проступков были несерьезными. «Соседи начали следить за нами, – вспоминал Леон, – он знали, что нас может забрать соцзащита». Работники отдела социальной защиты ездили на зеленых машинах, и Леон и Джими научились следить за этими автомобилями и убегать, как только они появлялись на горизонте. Мальчики старались не прогуливать школу, чтобы избежать лишнего внимания со стороны властей. «Они были неплохими детьми, – вспоминал сосед Мелвин Хардинг, – просто слегка дикими и потерянными».

Эл писал в своей автобиографии, что временами отдавал свою порцию мальчикам, чтобы прокормить их, но даже так еды не хватало. В доме было ужасно грязно, потому что Эл не успевал (или не хотел) убираться и стирать, он считал это женской работой. На короткое время у Эла появилась девушка, но она ушла после того, как поняла, что ее используют в качестве домработницы. Обычно к обеду Леон и Джими оказывались у соседей. «Мы с Джими настолько недоедали, что обычно воровали в продуктовом магазине. Джими поступал по-умному: открывал пакет с хлебом, доставал два ломтика и возвращал буханку на место. Затем он прокрадывался в мясной отдел и воровал упаковку ветчины, чтобы сделать сэндвич», – рассказывал Леон.

Весной 1955 года Джими Хендрикс сфотографировался вместе со своим шестым классом начальной школы Лещи. Этот снимок сорока шести детей мог бы стать открыткой для Организации Объединенных Наций: в его классе одинаковое количество афроамериканцев, представителей европеоидной расы и американцев азиатского происхождения. «Это были идиллические место и время, – вспоминал Джимми Уильямс. – Как будто раса не имела значения. Мы чувствовали себя частью одного великого целого». Выражение лица Джими на фотографии говорит о том, что его забавляло, как все эти взрослые заставляли детей стоять смирно. Той весной Джими окончил Лещи на «удовлетворительно» и перешел в среднюю школу.

В его семье, впрочем, дела шли далеко не удовлетворительно. 30 марта 1955 года на слушании в здании суда округа Кинг – там же, где Эл и Люсиль когда-то поженились, – пара отказалась от своих родительских прав на Джо, Кэти, Памелу и Альфреда. Заседание было формальностью, поскольку дети уже давно воспитывались в приемных семьях, но тем не менее, подписывая постановление суда, Эл и Люсиль навсегда отказывались от «любых прав и интересов в отношении детей». Долорес Холл рассказала, что Люсиль была «морально уничтожена», когда признавала в суде свою материнскую несостоятельность. Это слушание также важно в свете последующих заявлений Эла Хендрикса о том, что он не был родителем этих детей: в суде он признал себя отцом всех четверых.

Слушание проходило в то время, когда ситуация в доме Джими пробила очередное дно. Эл потерял работу и задержал выплаты по ипотеке. Условия ухудшились настолько, что даже усилиями тетушек не получалось побороть грязь и запущенность их жилища. Зашедший к ним как-то тренер Бут Гарднер застал Джими одиноко сидящим в темноте. «Электричество отключили из-за долгов», – вспоминал он.

Беспризорный Джими бродил по окрестностям в любое время дня и ночи. Вскоре его знали почти все жители Центрального района, как знают бездомную собаку, бесцельно ходящую от дома к дому. И все же в блужданиях Джими проскальзывало детское любопытство. Прислушиваясь к звукам репетиций, он вскоре познакомился со всеми музыкантами в округе – он просто стучал в дверь, когда слышал, что в доме играет музыка. «Мой брат играл на клавишах, – вспоминал Сэмми Дрейн. – Однажды Джими услышал это и просто зашел в гости».

И все же странствующий образ жизни подростка был чреват определенными опасностями. Однажды Джими гулял в лесу с группой детей. Один из их соседей, мальчик с отклонениями в развитии, все время отставал от компании. Джими и остальные окликали его, чтобы он поторопился. После того как парень пропал из виду, ребята пошли обратно по его следам. Когда они обнаружили мальчика, то спугнули взрослого мужчину, который собирался его изнасиловать. Десять лет спустя Джими рассказал своей девушке, что сам в юности стал жертвой сексуального насилия. Он не вдавался в подробности, но сказал, что преступником был человек в форме. Этот случай сильно на него повлиял.

Тем летом департамент соцзащиты снова пригрозил судебным заседанием о передаче Джими в патронажную семью. В качестве компромисса отец разрешил Джими переехать к дяде Фрэнку – родному брату Эла, тот жил неподалеку. В доме дяди Джими познакомился с женщиной, которая стала для него очередной материнской фигурой, это была Перл, жена Фрэнка. Она командовала семьей, как сержант по строевой подготовке, но также окружала домочадцев любовью и готовила им домашнее яблочное варенье. «Мама объяснила мне, что Джими нужно было где-то остановиться, потому что Эл больше не мог о нем заботиться», – вспоминала Диана Хендрикс. Фрэнк работал в Boeing и получал приличный доход, так что еще одна тарелка за столом не разорила бы семейство. Для Джими же переезд означал переход в новую среднюю школу и разлуку со старыми приятелями. Осенью он пошел в седьмой класс Мини, а его друзья стали учиться в школе Вашингтона.

Эл устроился садовником и проработал на этой должности всю оставшуюся жизнь. Однако за стрижку газонов платили мало, поэтому он был вынужден делить жилье с другими людьми. Так с ним поселились Корнелл и Эрнестина Бенсон, они на некоторое время заняли бывшую комнату Джими. Эрнестина обнаружила, что Эл решил не обходиться взиманием арендной платы. Он также ожидал, что девушка будет выполнять работу по дому. Несмотря на то что Эл и Люсиль уже несколько лет были в разводе, он часто вспоминал бывшую жену. «Он называл ее пьянчугой, – рассказывала Эрнестина. – Причем иногда обзывал ее так, когда сам был пьян. Но именно так мужчины относились к женщинам в те дни. Мужчинам пить разрешалось, а женщин за это клеймили». Эрнестина вспоминала, что сам Эл пил неконтролируемо и временами терялся по дороге с работы. «Обычно он подходил к случайному зданию с оградой и, поскольку в его доме тоже были ворота, считал, что это его дом, – рассказывала она. – Он входил, садился на диван и спрашивал у жильцов: «Почему вы все здесь?» Они отвечали: «Мы живем здесь, в отличие от тебя». А потом вызывали полицию, чтобы выгнать его оттуда».

Эрнестина Бенсон привнесла в жизнь Джими кое-что хорошее: она была поклонницей блюза и привезла в дом большую коллекцию пластинок. Именно благодаря им Джими познакомился с творчеством Мадди Уотерса, Лайтнина Хопкинса, Роберта Джонсона, Бесси Смит и Хаулина Вулфа. «Я обожала свою коллекцию, и Джими тоже в нее влюбился», – вспоминала Эрнестина. Единственным инструментом Джими была его метла, но по мере того как он слушал эти блюзовые партии, его игра на воздушной гитаре становилась все более оживленной. «Он так усердно играл на этой метле, что на ней не осталось соломы», – отмечал Корнелл Бенсон.

Весной 1958 года Джими и Эл покинули пансион и вместе с Корнеллом и Эрнестиной Бенсон переехали в дом с двумя спальнями в районе Бикон-Хилл. Леона снова отправили в патронажную семью, но в доме площадью менее пятисот квадратных футов (около 46,5 м². – Прим. пер.) по-прежнему ютились четыре человека – Эл, Джими, Корнелл и Эрнестина.

И все же для Джими этот переезд стал отдушиной. Хотя проживание на Бикон-Хилл отдалило его от Центрального района и друзей, он стал ближе к Хардингам. Кроме того, он вернулся к Эрнестине, которая готовила ему и окружала материнской заботой. И, конечно, не последнюю роль в его настроении сыграла коллекция блюзовых пластинок. Время от времени Эрнестина водила Джими в World of Music Боба Саммерайза, где позволяла ему выбрать пластинку. Легендарный магазин славился широким выбором пластинок с блюзом и R&B. В нем также можно было найти альбомы популярных белых исполнителей, но они хранились под прилавком. Саммеррайз вел радиошоу, в котором звучали последние новинки черной музыки, и Джими был его заядлым слушателем.

Той осенью Джими исполнилось пятнадцать, и его музыкальные вкусы начали созревать. Теперь, когда он приходил в гости к Пернеллу Александеру, мальчишки ставили пластинки Элмора Джеймса и пытались подыгрывать ему на гитарах. Через друга Пернелл раздобыл им билеты на концерт Литл Ричарда, который вернулся в мир рок-н-ролла. Они приехали спозаранку и смогли проскользнуть к местам у сцены. Во время концерта оба друга были настолько активны, что Ричард узнал их, когда друг Пернелла отвел их за кулисы после шоу. «Вы те мальчики, которые много танцевали!» – воскликнул он и похлопал их по спинам. На следующий день в школе Джими рассказал всему классу о своей встрече с Литл Ричардом, но мало кто поверил его удаче. Той осенью парни также увидели Билла Доггетта.

Джими никогда не брал уроков музыки, но учился у соседских детей. В первую очередь у Рэнди Бутча Снайпса. Бутч мог играть с гитарой за спиной, подражая Ти-Боуну Уокеру, и умел воспроизводить знаменитую походку Чака Берри. Много раз после обеда Джими сидел у ног Бутча, наблюдая за его игрой и пытаясь представить, что он может делать так же.

Оценки Джими продолжали ухудшаться, движения с гитарой стали единственным делом, в котором мальчик прогрессировал. Переезд означал перевод в новую среднюю школу – уже четвертую за три года. В табеле успеваемости Джими за девятый класс было три тройки и пять двоек. Единственной хорошей новостью было то, что он провалил всего один предмет – по иронии судьбы, это была музыка. Периодически он приносил свою гитару в школу, но, по-видимому, его игра не произвела особого впечатления на учителя музыки, поскольку тот посоветовал Джими подумать о других карьерных перспективах. Незачет по музыке был не оценкой его зарождавшегося таланта, а отражением той пропасти между его музыкальными интересами – блюзом, R&B, рок-н-роллом – и теорией, которую преподавали в школах в конце 50-х годов.

Неуспеваемость Джими отчасти была следствием плачевной посещаемости. Той весной он пропустил одиннадцать учебных дней и почти каждый день опаздывал. «Не могу сказать, было ли это из-за происходящего дома или же из-за отсутствия интереса к регламентированным занятиям, – говорил Джимми Уильямс. – Джими всегда был свободной духом натурой, и школа с ее рамками ему просто не подходила».

Оценки навлекли на мальчика величайший позор юности. Все дети, с которыми он рос в начальной школе Лещи, перешли в старшую школу, а Хендрикс остался в девятом классе на второй год. Он почти никому не рассказывал об этом и лгал, когда спрашивали, в какую старшую школу он будет ходить. Большинство знавших его взрослых называли Джими смышленым ребенком. На самом деле почти все его проблемы с учебой появились из-за того, что он не старался и пропускал занятия.

В тех частых случаях, когда Джими прогуливал школу, он походил на полицейского, совершавшего обход. Сначала он заглядывал к приемной семье Леона, затем заходил к Пернеллу, после навещал Джимми Уильямса и останавливался у Терри Джонсона. Он провожал Кармен домой после школы, даже когда сам пропускал занятия. Во время этих обходов он посещал дома многих музыкантов в надежде получить несколько советов по игре. «В то время парни были по-настоящему открытыми и могли запросто показать тебе риффы и поделиться своими приемами, – вспоминал барабанщик Лестер Экано. – Никто и подумать не мог, что на музыке можно будет заработать какие-то деньги, поэтому поделиться своими наработками с другими было скорее делом чести». Экано вспомнил, что любимыми гитаристами Джими в то время были Би Би Кинг и Чак Берри.

«Музыкальные» семьи были значимы не только для Джими, но и для многих начинающих музыкантов по соседству. Семья Льюисов – с сыном-клавишником Дэйвом Льюисом и отцом Дэйвом Льюисом – старшим – вдохновила многих. «В их подвале стояло пианино, и дверь всегда была открыта, – вспоминал Джимми Огилви. – Старший Дэйв умел играть на гитаре, и он всегда поощрял новичков. Он научил Рэя Чарльза и Куинси Джонса нескольким приемам». Семья Льюисов создала среду, в которой детям говорили, что творить – это здорово. Семья Холденов, с сыновьями Роном и Дейвом и отцом Оскаром, также давала такие уроки интересующимся. Во многом эта неформальная школа ритм-н-блюза, преподаваемого в подвалах и на задних крыльцах центрального Сиэтла, заменила Джими высшее образование.

В тексте песни “Spanish Castle Magic” 1968 года Джими Хендрикс сообщал, что ему требовалось полдня, чтобы добраться до легендарного танцевального зала Spanish Castle (англ. «Испанский Замок»). На самом деле от Центрального района дорога занимала всего час езды на машине. Поездка в этот клуб, находившийся в Кенте, штат Вашингтон, стала поворотным для его карьеры путешествием: это был лучший танцевальный зал Северо-Запада и выступать в нем мечтал каждый местный музыкант. Хендрикс впервые побывал в Spanish Castle в 1959 году на выступлении The Fabulous Wailers, самой популярной местной группы того времени, и возвращался в него каждый раз, когда появлялась возможность. Построенный как бальный зал в 1931 году, Spanish Castle вмещал две тысячи человек. Название этого здания с оштукатуренными башнями и стильным неоновым интерьером было увековечено в истории музыки Северо-Запада в 1961 году, когда The Fabulous Wailers выпустили концертный альбом “At the Castle” (англ. «В Замке»). Радиоведущий Пэт О’Дэй застал большинство крупных концертов в клубе. «Spanish Castle был Вальхаллой эпохи рок-н-рольных танцевальных выступлений Северо-Запада, – рассказывал он. – Выступать на этой сцене мечтали все местные группы».

Джими впервые сыграл на сцене Spanish Castle в конце 1960 года, когда The Rocking Kings выступали на разогреве у другой группы. Само выступление не было выдающимся, так как участники сильно нервничали, но вскоре The Rocking Kings стали получать неплохие заказы. Они сыграли на фестивале Seafair в Сиэтле и заняли второе место в любительской битве групп всего штата.

Хотя большинство посетителей Spanish Castle составляли белые, клуб был расово интегрированным, и на его сцене многие белые местные музыканты играли R&B и джаз. «Сцена Северо-Запада находилась под сильным влиянием афроамериканской культуры, – вспоминал Ларри Кориелл, начавший свою карьеру в группе The Checkers, популярной в Spanish Castle. – Оригинальность музыки Северо-Запада была частично обусловлена географической изолированностью Сиэтла. Из-за этого популярным направлением стал грязный R&B The Wailers, The Frantics и The Kingsmen».

Фирменной песней региона стала “Louie, Louie”, она звучала практически на каждом выступлении любой группы. Ее текст, возможно, и был неразборчив, но мощный ритм, позаимствованный у оригинала Ричарда Берри, написанного почти в афрокарибском калипсо, был определенно танцевальным. «Грязный» звук, который упоминал Кориелл, отчасти был следствием низкочастотного оборудования и высоких уровней громкости, но отчасти и результатом преднамеренного эксперимента. «Мы вырезали конусы динамиков, накрывали их полотенцами и втыкали зубочистки в вуферы, чтобы звук стал грубым», – вспоминал Джерри Миллер, позже игравший с The Moby Grape. Примерно в это же время Джими начинает экспериментировать с дисторшеном: как-то раз он уронил усилитель и обнаружил, что толчки искажают звучание его электрогитары.

Ни одной группе этот «грязный, но крутой» звук не удавался лучше, чем The Fabulous Wailers из Такомы. Несмотря на то что все участники группы были белыми, The Wailers создали собственное инновационное R&B-звучание, а их гитарист Рич Дангель оказал огромное влияние на Джими. По воспоминаниям Дангеля, как-то раз Джими подошел к нему после концерта в Spanish Castle и похвалил его игру. «Он был застенчивым парнем, но явно пытался мне польстить, – рассказывал Дангель. – Он сказал, что, если нам когда-нибудь понадобится еще один гитарист, он готов занять эту позицию». На первый взгляд предложение было нелепым, но это прекрасный пример того, как Джими пытался себя продвигать. В Spanish Castle выступало не так много афроамериканских гитаристов, и Джими, несомненно, выделялся на общем фоне.

Есть легенда о том, как Джими слонялся за кулисами Spanish Castle. Чаще всего ее рассказывал Пэт О’Дэй: «Рядом все время околачивался один чернокожий парень. Он подходил ко мне и очень вежливо говорил: “Мистер О’Дэй, если у кого-нибудь сломается усилитель, у меня в багажнике есть запасной, он очень хороший. Но я дам его только при условии, что тоже смогу сыграть”». В то время выход из строя усилителя был обычным делом. Джими использовал легкий шантаж: если хотите получить мой усилитель, дайте мне играть. Хотя в этой истории, возможно, есть доля правды – позже О’Дэй продвигал The Jimi Hendrix Experience, и они с Джими с теплом вспоминали времена Spanish Castle, – она, безусловно, преувеличена, поскольку в то время единственным усилителем Джими был Silvertone, который ни один музыкант не отважился бы назвать «очень хорошим». По воспоминаниям Сэмми Дрейна, друга Джими, у одного из соседей был древний «Меркурий», им они иногда пользовались, чтобы добраться до клуба. «Когда Джими писал эту строчку о езде в полдня, он имел в виду, что машина постоянно глохла, и иногда дорога и правда занимала полдня», – рассказывал Дрейн.

Ненадежные автомобили были бичом The Rocking Kings. Например, однажды группу пригласили на хорошо оплачиваемый концерт в Ванкувере, но их машина сломалась перед канадской границей. В качестве награды за усилия группа получила только оплату проезда на автобусе обратно в Сиэтл. После этого провального недотура группа в первоначальном составе распалась. Менеджер Джеймс Томас переформировал ее и поставил Джими на более важную позицию бэк-вокалиста. В то время Джими редко пел, утверждая, что его голос слишком слабый. Томас переименовал группу в Thomas and the Tomcats и стал фронтменом. В такой конфигурации группа дала несколько концертов в небольших городах вдали от Сиэтла, но проблемы с машинами продолжали преследовать музыкантов. За одно из шоу на востоке Вашингтона они получили тридцать пять долларов – это означало, что Джими заработал примерно шесть долларов за выходные. Сельской публике понравилась группа, особенно запомнилось соло Джими в песне Эрла Кинга “Come On”, которая стала кульминацией выступления Tomcats. По дороге домой группа находилась в приподнятом настроении, пока не попала в метель к востоку от Сиэтла. «Было около четырех утра, – вспоминал Лестер Экано. – Мы сидели в стареньком «Студебеккере» Джеймса Томаса 1949 года выпуска. Все устали, поэтому решили затормозить и немного поспать, надеясь, что за это время снегопад прекратится». Когда они проснулись два часа спустя, метель переросла в снежную бурю, и все испугались, что замерзнут насмерть, если не поедут дальше. Стоило машине съехала с дороги, как она попала в кювет и перевернулась, за рулем был Экано. Никто не пострадал, но все были сильно напуганы.

Однако Джими был не только напуган. Он заявил, что его уже тошнит от ночных поездок на разваливающихся машинах. «С меня хватит этого дерьма», – сказал он ошеломленным коллегам по группе, лег на землю и стал делать снежных ангелов. Остальные поплелись вверх по дороге в поисках эвакуатора. Когда они вернулись час спустя, Джими все еще лежал в снегу, его голову накрывало пальто, и он казался безжизненным. «Честно говоря, мы испугались, что он замерз до смерти», – вспоминал Экано. Когда Лестер подошел к Джими, чтобы проверить пульс, Хендрикс вскочил и закричал: «Попался! Меня так просто не убить!»

31 мая 1961 года Джими Хендрикс прибыл в Форт-Орд в штате Калифорния, где начал проходить базовую подготовку в Сухопутных войсках Соединенных Штатов. При зачислении на службу он запросил назначение в 101-ю воздушно-десантную дивизию. Окончательное решение должны были принять только после прохождения солдатами подготовки. Как позже рассказывал Джими, он выбрал воздушно-десантную службу из-за того, что опасность прыжков из самолетов возмещалась щедрой премией в пятьдесят пять долларов в месяц. Это была значительная сумма для парня, который вряд ли заработал столько за всю свою жизнь. Он также подумывал о вступлении в ряды рейнджеров – еще одна чрезвычайно трудная специальность. По данным его военного досье, через месяц после зачисления на службу он весил 155 фунтов (70 кг. – Прим. пер.) и имел рост пять футов десять дюймов (около 177 см. – Прим. пер.). Годы спустя Джими скажет в интервью, что сразу же возненавидел армию, но некоторые из его писем домой противоречат этому утверждению. По крайней мере, поначалу он наслаждался условиями службы, которые регламентировали, когда вы едите, во что одеты и что делаете каждую минуту дня. Для того, кто все детство и юность был предоставлен самому себе, этот строгий армейский распорядок стал приятной переменой. Как минимум, Джими теперь ел три раза в день – чаще, чем когда-либо в жизни.

За первые шесть месяцев службы Джими отправил Элу десятки писем. Изначально он писал домой, чтобы занять денег. Он сетовал на то, что жалование задерживается и не покрывает его основные потребности. Но вскоре темы переписки расширились и стали включать его тоску по дому и планы на будущее. Частые и пространные письма Джими к Элу наполнены светлой печалью и задумчивостью. Джими не нужна была особая причина, чтобы писать, – однажды он написал отцу просто для того, чтобы сообщить ему, что потерял билет на автобус. Эл тоже писал в ответ, но его послания были более короткими и менее регулярными. Эта переписка была важна для обоих мужчин, она – самое глубокое проявление близости из всех, что когда-либо разделяли отец и сын. Несмотря на свое одинокое детство, Джими вырос хрупким человеком, мало что видевшим в жизни. Пребывание вдали от друзей и семьи смягчило его чувства к дому. Несмотря на многочисленные недостатки своего отца, Джими любил Эла и чувствовал, что его любят в ответ. Их взаимная привязанность была более очевидна в письмах, чем в общении, когда они жили вместе.

Первое письмо Джими написал всего через пять дней после своего прибытия в Форт-Орд. Оно содержало просьбу одолжить денег («пожалуйста, если можешь, пришли мне несколько долларов как можно скорее»), а также длинный список расходов («набор для обуви – 1 доллар 70 центов; два замка – 80 центов каждый»). В письме он также описал свои первые впечатления от армии: «Мы должны прибираться в казармах перед тем, как ложимся спать. Я просто хотел сказать тебе, что я жив и здоров. Пока армия не так уж плоха. Тут сносно, бывают и хорошие, и плохие дни. Все, понимаешь, все мои волосы остригли, и я должен бриться каждый день». У восемнадцатилетнего Джими только недавно появилась растительность на лице, так что бритье было для него в новинку. В письме он пытался звучать позитивно, однако его тоска по дому читалась между строк. «Я здесь около недели, но кажется, что прошел месяц. Время тянется довольно медленно».

В течение следующих двух месяцев Джими писал домой как минимум раз в неделю. Изначально ему сказали, что распределят в Форт-Ли, штат Вирджиния, в школу машинописи, но приказ так и не вышел, и он получил желанное назначение в 101-ю воздушно-десантную дивизию. 4 августа базовая подготовка закончилась, ему присвоили звание рядового. За месяц до этого Джими сфотографировали в армейской форме, и он разослал эти снимки вместе с радостными новостями отцу, Долорес Холл, Дороти Хардинг и Бетти Джин Морган, с которой тоже поддерживал регулярную переписку. Расстояние лишь распалило его чувства к девушке. Он держал ее фотографию рядом с койкой и продолжал говорить о женитьбе. Джими даже писал матери и бабушке Бетти Джин – скорее всего, так он пытался понравиться будущим родственникам, но верно и то, что он был настолько одиноким, что любая ответная весточка поднимала ему настроение.

Меньше чем через два месяца после своего отъезда Джими попросил Эла прислать ему электрогитару, оставленную в доме матери Бетти Джин. Инструмент пришел в часть 31 июля, по случаю такого благословенного события Хендрикс написал отцу шестистраничное письмо. Это была не просто благодарность отцу за очень важную для него посылку. Джими начал с извинений за то, что не сразу ответил на последнее письмо Эла: «Мы провели неделю на полевых учениях, у меня закончились марки и бумага». Джими написал, что гитара «была усладой для глаз», она заставила его думать об отце и доме. Он жаловался на восьминедельные учения и на то, что начальство пригрозило ему увеличить срок службы на год.

Эл недавно расстался со своей девушкой Виллин, и Джими воспользовался случаем, чтобы поделиться своими мыслями о характере подруги отца. «Она действительно милая женщина и, полагаю, хорошая мать, но, как ты говоришь, она не может устоять перед «диким братом» свободы, – писал он о Виллин. – Если бы только она поняла, что ты был лучшим вариантом из всех, что у нее были или могли бы быть. Я знаю, что она все еще любит тебя, потому что она говорила мне о том, что ты ей действительно небезразличен, достаточно часто, чтобы убедить меня. А в таких вопросах нужно постараться, чтобы сделать это, как, например, было с Бетти».

Джими писал, что армейская жизнь не сильно изменила его личность, но он научился убираться в казармах. Еще он писал, что с нетерпением ждет возможности увидеть новую стереосистему Эла и что во время визита домой планирует привезти сделанные на базе снимки. Он обещал приехать в субботу вечером, если успеет на самолет. Письмо заканчивалось самыми милыми строчками об отце из всех, что он составлял раньше: «Пока ты рядом, у меня все идеально, потому что ты мой дорогой папа, и я всегда буду любить тебя… всегда… Со всей любовью в мире Дорогому Старому Папе от твоего любящего сына Джеймса».

В конце он нарисовал свою гитару Danelectro (он будет делать так в большинстве писем на протяжении следующих нескольких лет). В письме Джими сослался на предстоящий недельный отпуск, надеясь, что сможет прилететь в Сиэтл. Отпуск отменили, и неделю спустя он написал еще одно письмо и сообщил, что все еще ждет официального приказа. «Одни ждут два, три, четыре дня, – писал он, – другие ждут неделями или даже месяцами… Из-за этого кажется, что ты тратишь время впустую, хотя эти дни считаются». Под «считаются» Джими подразумевал, что каждый день приближал его к окончанию трехлетней службы. Он служил всего два месяца и уже считал дни до дембеля. То письмо завершалось хорошими новостями: «Я получил квалификацию снайпера, у меня второй по величине результат стрельбы из винтовки М-1». Как Джими удалось совершить этот подвиг, неизвестно: он был ужасно близорук. Армейский врач занес его плохое зрение в досье и прописал ему носить очки, но Джими отказался.

1 сентября Джими наконец получил разрешение на недельный отпуск. Он взял свою гитару и отправился в Сиэтл. Билет на самолет был Джими не по карману, так что он поехал на автобусе. Это означало, что четыре из семи дней его отпуска будут потрачены на путь туда и обратно. В Сиэтл он прибыл свежевыбритым и одетым в парадную форму; на рукаве был синий шнур пехоты за прохождение дополнительной подготовки, на который он поспешил обратить внимание. «В этой форме он выглядел таким красивым, – вспоминала его двоюродная сестра Ди Холл. – Он гордо демонстрировал ее всем».

Воссоединение Джими с Элом и Леоном вышло эмоциональным. Эл был горд видеть Джими в форме. Он заметил, что за время службы сын повзрослел. Леона тоже восхитил вид старшего брата, а еще больше поразило то, что тот дал ему пять долларов на карманные расходы. Джими навестил тетю Долорес, Дороти Хардинг и нескольких старых друзей, но самой долгожданной была его встреча с Бетти Джин. С ней он провел большую часть своего отпуска. С ней и ее родителями. «Он сказал родителям, что собирается жениться на мне, как только я окончу школу, и что я буду невестой военного», – вспоминала Бетти Джин. В свой последний день в Сиэтле Джими подарил ей шелковую наволочку, которую привез из Калифорнии. Он сказал, что спал на ней каждую ночь, думая о любимой, хотя вряд ли солдату была бы позволена такая роскошь. На наволочке он написал: «Люблю вечно, всегда твой, Джеймс Хендрикс, 7 сентября 1961 года».

В сентябре Джими и Бетти Джин писали друг другу почти ежедневно. Когда он пропустил несколько писем, она обвинила его в измене. «Ты дурачишься с кем-то там на стороне… Тебе лучше оставить этих чокнутых черных девушек в покое и ответить мне, или можешь вообще больше не приезжать». После пары таких гневных писем Джими пожаловался Элу, что эмоции его девушки «меняются [в одном письме] по два или три, а иногда и по четыре раза». Джими не улучшил свое положение в глазах Бетти Джин, когда написал ей, что ее подарок на день рождения придет с опозданием, потому что ему не хватает денег.

На Хэллоуин вышел долгожданный приказ: Джими назначили в 101-ю воздушно-десантную дивизию в Форт-Кэмпбелл, штат Кентукки. Он немедленно сообщил об этих прекрасных новостях всем своим адресатам. У Эла тоже были хорошие новости: он написал, что Леон вернулся из приемной семьи и теперь они живут вместе. Джими ответил, что очень рад узнать о воссоединении брата и отца и что он осознал, каково это – быть одиноким: «Вот что я чувствую, когда думаю о тебе, об остальных и о Бетти». Письмо Джими заканчивалось обещанием сделать все, что в его силах, чтобы семья им гордилась. «Я сделаю так, чтобы все Хендриксы с гордостью могли носить нашивку «Кричащий орел»»[6].

8 ноября он прибыл в Форт Кэмпбелл и сразу же отправил письмо отцу. В конце он как обычно поместил рисунок своей гитары, но добавил к нему маленького парашютиста. Он писал:

«Что ж, вот я и здесь, там, куда так хотел попасть. Я служу в 101-й воздушно-десантной дивизии…. Это довольно тяжело, но я не могу жаловаться и не жалею об этом [решении]… до сих пор. На третий день мы прыгали с 34-футовой (примерно 10-метровой. – Прим. пер.) вышки. Было даже весело… Я поднимался на нее по лестнице не спеша, просто расслабившись. Три парня подали в отставку, когда оказались на вершине. Уволиться можно в любое время, они взглянули вниз и подали в отставку. И это заставило меня задуматься во время подъема. Но я твердо решил, что не уйду сам, что бы ни случилось».

Как только Джими забрался на вышку, тренер по прыжкам пристегнул к нему ремень безопасности и толкнул вниз. Джими написал, что трос «щелкнул, словно хлыст», и он приземлился на песчаную дюну.

«Это был новый опыт. В течение двух недель каждый твой день состоит только из физических тренировок и издевательств, но только в школе прыжков ты попадаешь в настоящий ад. Они доводят тебя до СМЕРТИ… Вас нагружают до потери сознания, и половина парней увольняется. Так отделяют мужчин от мальчиков. Я молюсь, чтобы на этот раз я остался на стороне мужчин».

После того как в сентябре Билли Кокс закончил служить, они с Джими смогли полностью посвятить себя музыке. Первая возможность подвернулась после того, как Хендрикс встретил в баре Кларксвилла парня, занимавшимся подбором музыкантов для клуба в Индианаполисе. «Джими постоянно встречался с людьми, – вспоминал Кокс. – Мне же всегда приходилось напоминать ему, что никому не понравится коллектив из одних чернокожих. Кто-то должен был мыслить рационально». Однако в этот раз Кокс согласился на предложение Джими. В итоге они поехали в Индианаполис на стареньком плимуте 1955 года выпуска, который не мог давать задний ход.

Приехав, они обнаружили, что клуб не нанимает полностью черные группы. На бензин до дома денег не хватало, поэтому они отправились на поиски работы в более дружелюбные к афроамериканцам места. В тот день в баре George’s на Индиана-авеню, в самом сердце Индианаполиса, должна была проходить «Битва групп». Они приняли в ней участие, сыграв кавер на “Soldier Boy” группы The Shirelles, и заняли второе место. «Мы могли бы даже одержать победу, но The Presidents больше нравилась местным девушкам», – вспоминал Кокс.

Второе место не принесло им никаких денег, но выступление Билли и Джими было настолько впечатляющим, что гитарист The Presidents Альфонсо Янг решил покинуть свой коллектив и присоединиться к Коксу и Хендриксу. Они создали новую группу под названием The King Kasuals. Джими стал фронтменом, Кокс – басистом, Янг – ритм-гитаристом, а Гарри Батч– Элор – вокалистом. Янг умел играть на гитаре зубами, и в каждом сете обязательно отводилось место для его стоматологического соло. Джими не впервые видел этот гитарный трюк – Бутч Снайпс из Сиэтла исполнял его с апломбом, – но это был первый раз, когда его превзошел в игре участник его собственной группы. Но Джими схватывал на лету: он смотрел за выходками Янга на сцене и вскоре освоил его стиль.

Группа переехала в Кларксвилл и стала дважды в неделю выступать в клубе Del Morocco в Нашвилле. В другие вечера они выступали в любом пабе, придорожном кафе или бильярдной, где их принимали. Это была первая попытка Джими стать профессиональным музыкантом. Вскоре он обнаружил, что даже при наличии свободного времени, которое он был готов посвятить карьере, и отсутствии отвлекающих факторов вроде учебы или армейской службы он зарабатывал не больше, чем с Velvetones в школьные годы. Какое-то время он был настолько беден, что ему приходилось делить односпальную кровать с Альфонсо Янгом в съемной квартире. «Иногда Джими приглашал девушку на ночь, и мы спали на той кровати втроем. Никакого секса не было, мы просто спали», – вспоминал Янг.

Той осенью девушки были главным достижением Джими. За Джойс последовала Флоренс, за ней Верделл и бесчисленное множество других. Джойс продержалась дольше всех и даже зашла в отношениях с Хендриксом так далеко, что отправила его отцу их совместную фотографию, сделанную в декабре 1962 года. На фотографии Джойс смотрит в объектив, в то время как Джими, обняв ее одной рукой, явно пялится на кого-то другого. В узком галстуке, белой рубашке и пиджаке он выглядел жизнерадостным и изысканным. Его волосы достаточно отросли после армии, поэтому в течение нескольких следующих лет он носил «конк», версию прически «марсель», ставшую знаменитой благодаря Литл Ричарду.

Джими был необычайно красив и воспитан, говорил тихо и вдумчиво, был явно талантлив и, конечно же, не имел ни гроша за душой. Своей нуждой он пользовался на полную, женщины не могли устоять перед желанием спасти несчастного. Его природная застенчивость, бывшая недостатком в школьные годы, в R&B клубах, где мужчины открыто демонстрировали свои сексуальные желания и редко сдержанно ухаживали за девушками, стала преимуществом. Джими был чутким, и эта чуткость делала его сексуальным. Редкая женщина, которую он встречал, не хотела завести с ним роман, по-матерински накормить, одеть и уложить в постель. Идиллия продолжалась несколько недель, пока спасительница не обнаруживала, что ее бедный птенчик на самом деле прожженный Ромео, у которого, по всей вероятности, на примете уже была другая сердобольная Флоренс Найтингейл.

Подружки Джими в то время были исключительно чернокожими, потому что тогда даже из-за флирта с белой женщиной тебя могли убить. Нашвилл был тем самым местом, где в музыкальных магазинах пластинки делились на «кантри» и «расовые», и это деление распространялось на все сферы жизни. Хотя расизм в Теннесси был менее выражен, чем в Миссисипи, где даже в 1962 году линчевание не являлось чем-то неслыханным, афроамериканцы жили в отдельном мире. Школы и дома были сегрегированы, а столовые стали общими только после масштабной сидячей забастовки за гражданские права. Джими попал в очень замкнутый круг, поскольку проводил большую часть времени в трех или четырех местных клубах, доступных для чернокожих. Когда группа отправилась в турне, ему еще раз напомнили о цвете кожи: многие заправочные станции на юге не разрешали чернокожим пользоваться туалетами. Годом ранее Медгар Эверс начал бойкотировать такие станции – его убили в июне 1963 года за активизм. Однако Джими не был ни активистом, ни чернокожим сепаратистом. Как и всегда, в центре его внимания была только музыка, и она, по его мнению, не имела цвета. В том году у белой аудитории стал популярен серф, Джими нравилось практиковать его на гитаре, но товарищи по группе подняли на смех его предложение включить подобную ересь в сеты.

Игра на гитаре была главным занятием в жизни Джими в том году. Он репетировал дни напролет, ложился спать с гитарой на груди, а проснувшись, снова начинал репетировать. Пытаясь выкроить еще больше времени для тренировок, он иногда покупал дешевые наркотики, чтобы не спать всю ночь. Тогда Джимми стал регулярно употреблять запрещенные вещества. Амфетамин стоил недорого и бодрил лучше кофе. Среди музыкантов была распространена марихуана, но Джими она была не по карману.

Из-за одержимости гитарой в Кларксвилле Джими дали прозвище Шарики (англ. Marbles). Его называли так потому, что люди думали, что от чрезмерной практики он сошел с ума – шарики за ролики заехали. Гитара стала продолжением его тела, Билли Кокс заметил, что за пять лет Джими сыграл столько раз, сколько многие не играют и за двадцать пять. Альфонсо Янг вспоминал, что Джими тренировался по дороге на концерт, затем по пять часов играл на сцене, а потом продолжал тренироваться по дороге домой. С ним всегда была гитара, этой странной одержимостью инструментом Джими напоминал великого саксофониста Джона Колтрейна, который тоже часто практиковался во время перерывов на сеты. Однажды Джими даже пошел с гитарой в кинотеатр, не в силах расстаться с ней на пару часов, чтобы посмотреть фильм.

Практика постепенно начала приносить плоды, благодаря врожденным способностям и невероятно доскональному изучению каждой особенности инструмента игра Джими развивалась. Товарищи по группе шутили, что он смог бы играть с завязанными глазами, вверх ногами и с гитарой за спиной. Фактически к 1962 году Джими был способен на все это одновременно.

Но все же одно дело практиковаться в игре, а другое – зарабатывать на жизнь как музыкант. Джими считал, что его положение улучшит работа в студии, поэтому, когда в ноябре того же года Билли Кокса пригласили на студийную работу, тот потащил Джими с собой. Они должны были записать сессию для Frank Howard & the Commanders на лейбле King Records в Нашвилле. Джими разрешили внести свою лепту, но продюсер счел его стиль настолько возмутительным, что в конце концов отключил его микрофон. Стиль Джими в то время был диким. Долгие тренировки и необычайно длинные пальцы позволяли ему играть с виртуозной легкостью, но ему не хватало собственного отличительного, индивидуального почерка, который подчеркивает величие гитариста.

Лучшим гитаристом в Нашвилле считали Джонни Джонса из The Imperials. Джими познакомился с Джонсом, еще когда служил в армии. Тогда The Imperials выступали по вторникам в Кларксвилле. «Он был всего лишь ребенком, – вспоминал Джонс, – но, похоже, у него была цель. Он сидел прямо перед сценой и смотрел, как я играю». Во время одного из перерывов Джими подошел и попросил подержать гитару Джонни, пока группа отдыхает. Он пообещал сидеть перед сценой и не портить инструмент. Джонс согласился, и на следующей неделе Джими попросил Джонса не выключать усилитель во время перерывов. Чтобы отвязаться от приставаний Джими, Джонс оставил усилитель включенным. Так что в перерывах Джими тихо бренчал на гитаре, скорее пытаясь раскрыть секрет звучания Джонса, нежели желая развлечь толпу.

После переезда в Нашвил Джими старался посещать все выступления The Imperials в надежде перенять что-нибудь у Джонса. Хендрикс выбрал замечательного наставника: в свои двадцать шесть Джонс учился игре у преемников Роберта Джонсона. «Моя гитара уже говорила, – рассказывал Джонс. – А когда твоя гитара говорит, это значит, что ты уже пишешь письмо и тебе недостает только знаков препинания». Джонс провел некоторое время в Чикаго и учился у Фредди Кинга, Мадди Уотерса, Ти-Боуна Уокера и Роберта Локвуда – младшего. Возможно, еще важнее было то, что он вырос в сельской нищете Дельты и перенес этот непростой жизненный опыт в свою игру. «Джими слушал пластинки, но никогда не встречал никого, кто выбрался из грязи, как я, – говорил Джонс. – Чтобы стать настоящим блюзовым артистом, ты должен быть побитым жизнью и одновременно веселым и энергичным. Джими этого не хватало. Он не мог заставить струны рассказывать историю, чтобы играть в стиле фанк».

Хендрикс понравился Джонсу, они стали друзьями. Множество вечеров после концертов они провели на переднем сиденье машины Джонса, пока Джими задавал вопросы об игре на гитаре. «Он был аналитиком, – рассказал Джонс, – но ему просто не хватало жизненного опыта, чтобы понять блюз». Благодаря Джонсу той осенью Джими познакомился с двумя своими главными кумирами: Би Би Кингом и Альбертом Кингом. «Вы бы видели, как загорелись глаза Джими, когда вошел Би Би, – вспоминал Джонс. – А если бы вы увидели Джими рядом с Альбертом Кингом, вы бы точно подумали, что он на седьмом небе от счастья». Джими засыпал Альберта Кинга вопросами о его стиле игры и о том, как ему удается сгибать струны горизонтально. Большинство молодых гитаристов просто сказали бы Кингу, что он невероятно хорош, Джими же хватало дерзости спросить, как именно он стал так хорош. Среди блюзменов было сильно развито соперничество, и мало кто отважился бы задавать такие вопросы или демонстрировать собственную неопытность. Удивительно, но многие из этих уважаемых игроков настолько не видели в Джими угрозы, что с радостью делились с ним профессиональными секретами, свято веря в то, что этот тощий неотесанный мальчишка никогда не сможет развиться настолько, чтобы бросить им вызов.

Джими, однако, имел большие амбиции и веру в себя. Он стал музыкальным каннибалом, который усваивал разные стили игры гораздо быстрее, чем предполагали его учителя. Той осенью он бросил вызов своему наставнику Джонни Джонсу в соревновании, которое они в шутку назвали «охотой за головами». Подстрекаемый своим другом Ларри Ли, Джими втащил тяжелый усилитель в клуб, где выступал Джонс. Ли с порога стал задирать Джонса: «Мы идем за тобой, старик. Тебе лучше хорошо играть». Джими был менее хвастлив в своих угрозах: «Это та самая ночь». Джонс сказал им «валяйте» и отправил на сцену.

В самом начале битвы стало ясно, что Джими слабее. Его усилитель был не таким мощным, как усилитель Джонса (урок, о котором Джими нескоро забудет), а его игре, несмотря на техническое мастерство, все еще не хватало глубокого тона, который Джонс довел до совершенства. Аудитория смеялась над некоторыми соло Джими, они были очевидной попыткой скопировать Би Би Кинга. Первенство осталось за Джонсом, а Хендрикс понуро покинул сцену. Позже Ларри Ли отругал его за плохое выступление: «Что, черт возьми, это было? Он тебя просто уничтожил». Манера речи Джими всегда отличалась от того, как говорили сверстники, и его ответ прозвучал в духе ученого, которому не удалось доказать теорему: «Я пытался понизить тон Би Би Кинга, но эксперимент не удался». Джими сражался с Джонсом еще несколько раз, но так и не смог его превзойти. «Он пришел в поисках перестрелки, – смеялся Джонс, – но сам получил пулю». Эти неудачи сыграли важную роль в становлении Джими Хендрикса; множество гитаристов могли быть подражателями Би Би Кинга, но Би Би Кинг был только один.

В декабре Джими сдался. Заказов на выступления The King Kasuals не становилось больше, и он чувствовал, что стоит на месте. Он занял денег, чтобы купить билет на автобус до Ванкувера, и провел некоторое время у своей бабушки Норы. То, что его выбор пал на Ванкувер, а не на Сиэтл, многое говорило о его натянутых отношениях с отцом и желании избегать Бетти Джин. Хотя Сиэтл находился всего в нескольких часах езды, Джими так и не заехал туда, пока жил у бабушки. Вместо этого он связался с Бобби Тейлором и The Vancouvers. «Они играли в духе Motown, – вспоминал Терри Джонсон, который стал играть с ними год спустя. – В их звучании присутствовало немного серфа и гаражного рока». Хендрикс занял позицию ритм-гитариста, в то время как Томми Чонг, позже игравший в Cheech and Chong, был соло-гитаристом.

Джими проводил 1962 год, выступая с группой в ночном клубе Ванкувера под названием Dante’s Inferno. The Vancouvers были талантливой группой, но Джими волновало то, что их аудитория почти вся была белой. Вскоре он почувствовал то же, что и его отец около двадцати пяти лет назад: ему хотелось оказаться в месте, в котором он не воспринимался бы странным. Через два месяца Джими сел на поезд, идущий на юг, и направился обратно в дельту Миссисипи. Он искал «грязь», о которой говорил Джонни Джонс.

Джими впервые оказался в Нью-Йорке в начале 1964 года. Проведя большую часть своей жизни в Сиэтле, где было не так много чернокожего населения, он восхищался динамичностью Гарлема, в котором проживало более полумиллиона афроамериканцев. Как в творческом, так и в политическом плане этот район в то время был настоящей культурной столицей черной Америки. Джими поселился в отеле на 125-й улице, где можно было снять номер за двадцать долларов в неделю. Он решил оставить свой след в этом мире.

Вскоре Джими обнаружил, что предложения о работе, которое привело его в Нью-Йорк, больше нет. В этом городе он никого не знал, поэтому стал ходить по клубам вроде Small’s Paradise и Palm Café в поисках работы сайдменом. В течение первого месяца жизни в Нью-Йорке Джими принял участие в конкурсе, который проводился по средам в театре «Аполло», и занял первое место, выиграв двадцать пять долларов, но победа быстро сменилась глубоким разочарованием: она не открыла дорогу к новым рабочим местам. Несмотря на огромный масштаб музыкальной сцены Нью-Йорка, попасть на нее было непросто. Хендрикса часто не пускали в клубы. Он ожидал, что город будет более открытым, чем Нашвилл, но гарлемская сцена показалась ему ужасно узкой, на ней принимались только R&B, джаз и блюз, при этом стиль исполнения должен был строго соответствовать стилю мастеров-предшественников. «Чернокожие из Гарлема не хотели слышать никакого рок-н-ролла, и в клубах существовал определенный дресс-код, – вспоминал Тахарка Алим. – Если ты не выглядел или не звучал соответствующе, тебя сторонились. По сравнению с остальным городом Гарлем был похож на совершенно другую планету. Мы назвали его сцену «Мир Гарлема», потому что на ней был сосредоточен весь наш мир».

Вскоре после приезда в Нью-Йорк Джими познакомился с Литофейн Приджен, его первой гарлемской девушкой. Фейн, как ее называли, была красивой афроамериканкой, выросшей на улицах и в девятнадцать лет уже бывшей завсегдатаем главных заведений Гарлема. «Фейн была суперпродвинутой групи[7], – рассказывал Тахарка, ставший впоследствии ее мужем. – Она видела Отиса Реддинга и Джеймса Брауна, она знала всех этих парней». Некоторые называли ее «Фейн из Аполло», потому что она часто бывала за кулисами знаменитого концертного зала. На первом свидании Фейн привела Джими на ужин к своей матери. Та любила готовить, а почти голодавший от бедности Хендрикс очень нуждался в еде. Позже Фейн напишет в статье для The Gallery, что познакомилась с ним на оргии, не объясняя при этом, как он смог получить приглашение на такое экзотическое мероприятие. Приджен считала Хендрикса на удивление старомодным: из-за его рассказов о своей бывшей подружке Бетти Джин.

Пара поселилась в отеле «Сейфер», а позже переехала к матери Фейн. В статье для The Gallery Фейн писала, что их отношения с Джими были основаны на сексе: «Мы все время проводили в постели. Он напоминал заготовщика бревен из Миссисипи, набрасывающегося на тарелку с листовой капустой и кукурузным хлебом после десяти часов на солнцепеке. В постели он был таким же изобретательным, как и на сцене, и раз за разом выходил на бис». По словам Приджен, сексуальный аппетит Джими был неутолим: «Порой мне казалось, что еще чуть-чуть – и он разорвет меня пополам». Для Фейн соперницей была не женщина, а гитара, потому что единственной страстью в жизни Джими, сопоставимой с его страстью к сексу, была любовь к игре. Пара часто ссорилась не только по этому поводу, но и из-за других причин. В одном письме, написанном Джими во время редкого гастрольного тура, он умолял девушку не слушать тех, кто оговаривал его: «Не слушай ниггеров на улицах». Еще одна ссора завязалась после того, как Джими однажды отказался пойти с Фейн на свидание. «Ты знаешь, как я ненавижу выходить на улицу, когда мои волосы выглядят не так, как надо», – объяснил он. Джими был одержим своей прической и убивал часы на то, чтобы его кудри выглядели правильно. В то время волосы были для него единственным источником тщеславия: его одежда могла быть жалкой, обувь – потрепанной, а одолженное пальто могло едва согревать, но прическа должна была быть идеальной.

Хотя Джими был без ума от Фейн, многие девушки стремились с ним познакомиться, в том числе подружка Приджен. Желая переключить любовный интерес подруги, Фейн устроила ей двойное свидание с Тахаркой Алимом. Вечер вышел менее романтичным, чем она думала: Тахарка пришел со своим близнецом Танде-Ра. Алимы, которых все называли просто близнецами, родились и выросли в Гарлеме и обладали той уличной жесткостью, которой не хватало Джими. «Он сразу же нам понравился, – вспоминал Танде-Ра. – Несмотря на юный возраст, он был очень проницательным». К концу вечера Джими потчевал Фейн, ее подругу и Алимов историями о своих гастролях на Юге. Спустя месяц после приезда в Нью-Йорк у него появился первый гарлемский фан-клуб.

Алимы были музыкантами, но свернули с этого пути и стали торговать наркотиками. Они работали на Толстяка Джека Тейлора, который управлял звукозаписывающей компанией, но зарабатывал на наркотиках, он был главой одного из крупнейших наркокартелей в городе. Как и на Джексон-стрит в Сиэтле, в музыкальных клубах Гарлема процветали наркоторговля, проституция и азартные игры. Джими прекрасно знал об этом мире, но сталкивался с ним в меньших масштабах. В отличие от Сиэтла, в Гарлеме все эти занятия были неразрывно связаны с музыкальной сценой и представляли собой один крупный бизнес. «Толстяк Джек был похож на персонажа Чарльза Диккенса, – замечал Тахарка. – Он устраивал лучшие вечеринки с самыми красивыми людьми, но, конечно же, у этих мероприятий была и темная сторона. В то время мы думали, что это выход из нищеты».

Джими был самым бедным среди выступавших на сцене, и Толстяк Джек предложил ему сбывать наркотики. Джими устоял перед этим искушением и остался непоколебим в своей вере в то, что его единственным призванием в жизни должна быть музыка. Позже в одном из интервью он рассказал о том, что думал о работе вне музыкальной сферы: «Мне говорили, что если я не найду работу, то просто умру с голоду. Но я не хотел устраиваться на работу, которая не была связана с музыкой. Я пробовал сделать это неоднократно, какое-то время даже перегонял автомобили, но с каждой работы увольнялся через неделю». Эта преданность Джими мечте о сцене вдохновила Алимов отказаться от сбыта наркотиков ради музыкальной карьеры. Тем не менее, с точки зрения этики, позиция Джими была как минимум противоречивой: какое-то время он жил с Алимами, и его ни капли не смущал тот факт, что аренда оплачивалась деньгами с продажи наркотиков. Преданность музыке была для него возможна только благодаря покровительству со стороны других, и он этим охотно пользовался. Когда дело касалось сексуальной морали, Джими тоже не был пуританином. Одной из первых работ, которую он получил в Нью-Йорке, были гастроли со стриптизершей по имени Пантера. «Она исполняла эротические танцы со змеей, мы исколесили с ней весь штат, иногда к нам присоединялся Джими и играл на заднем плане», – вспоминал Танде-Ра Алим.

Больше всего на свете Джими хотел принять участие в гастрольном туре известной группы. Благодаря связям Фейн однажды вечером он отправился в «Аполло» на встречу с Сэмом Куком, одним из ее бывших бойфрендов, и попросил его о работе. У Кука уже был гитарист, но эта попытка вдохновила Джими пробовать еще. Удача улыбнулась ему в феврале 1964 года, когда он услышал, что The Isley Brothers ищут нового гитариста. Его первая встреча с этими музыкантами состоялась 9 февраля 1964 года в их доме в Нью-Джерси. В тот вечер The Beatles выступали на «Шоу Эда Салливана». Джими и Айсли вместе смотрели историческое выступление, не подозревая, что это событие навсегда изменит Америку и сделает рок-н-ролл главным музыкальным жанром во всех чартах.

К началу марта Джими стал участником The Isley Brothers. Его первая студийная запись была для проходной песни “Testify”. За весенний тур он объездил все Восточное побережье по Chitlin’ Circuit и даже побывал на Бермудах. Летом, когда группа вернулась в Нью-Йорк, Джими записал с ней несколько синглов, включая “The Last Girl”, за бэк-вокал в которой отвечала молодая Дионн Уорвик. The Isley Brothers были одной из крупнейших R&B-групп той эпохи, но позже Джими жаловался на строгие требования, которых они придерживались как в музыке, так и в одежде. «Я должен был им соответствовать, – рассказывал он в интервью 1967 года. – Мы носили белые костюмы, одинаковые лакированные туфли и одинаковые прически, нам запрещалось выходить на сцену в другом виде. Если у вас были разные шнурки, вас штрафовали на пять долларов. Боги, как же меня это все утомляло!» The Isleys предпочитали ревю-шоу, Джими отводили место в заднем ряду переполненной сцены и давали всего лишь двадцать секунд на соло в каждом сете. Он научился наслаждаться этими секундами славы и использовать их на полную, но на протяжении большей части выступления его не только никто не видел, но и никто не слышал. Когда группа приехала в Нашвилл, Джими уволился и ненадолго присоединился к туру Великолепного Джорджа Оделла.

Как-то раз в свой выходной в Мемфисе Джими отправился в Stax Records. Руководимый наивностью и дерзостью, он вошел через главный вход и заявил, что является гастролирующим гитаристом и надеется встретиться с легендарным Стивом Кроппером. Это был первый раз, когда Джими не взял с собой гитару, возможно, решив, что ему пока не хватает мужества, чтобы принести свой инструмент в гости к Стиву Кропперу. Секретарша сказала Джими, что Кроппер занят и ему следует вернуться позже. Джимми ответил, что позже его не будет в городе.

Кроппер действительно был занят, когда к нему заглянула секретарша и сообщила, что с ним хочет встретиться молодой парень. Гитарист попросил отослать гостя и продолжил работать. В шесть вечера он закончил дела и вышел из студии. Подошедшая секретарша сказала: «Тот парень все еще здесь». Джими ждал Кроппера весь день. «Я понятия не имел, кто он такой, – вспоминал Кроппер, – но решил с ним встретиться». Хендрикс показался ему неожиданно вежливым, к тому же он прекрасно знал всю дискографию Кроппера. Когда гитарист спросил Джими о его карьере, тот скромно ответил: «Я немного играю на гитаре в Нью-Йорке и в паре других мест». Кроппер спросил, работал ли Джими над какими-нибудь сессиями, и тогда Хендрикс назвал ему свои партии для The Isley Brothers и рассказал, что играл в “Mercy, Mercy” Дона Ковея, которая стала первой записью с участием Джими, попавшей в топ-40. Кроппер был впечатлен: «Ты участвовал в ее записи? Это одна из моих любимых песен. Рад познакомиться».

Довольный тем, что у него есть молодой поклонник с очевидным талантом, Кроппер пригласил Хендрикса на ужин. «В итоге я вернулся с ним в студию, – вспоминал Кроппер. – Мы проговорили несколько часов, и я показал ему парочку риффов». Джими использовал гитару Кроппера, чтобы показать лик из “Mercy, Mercy”.

Для любого профессионального музыканта Кроппер был идеальным образцом для подражания: он был не только успешным сессионным музыкантом, исполнявшим аутентичный благородный блюз, но и автором “Green Onions”, главного хита его группы Booker T. & the M.G.’s. Хендрикс был удивлен, обнаружив, что Кроппер белый. Как и многие поклонники, Джими думал, что так на гитаре может играть только чернокожий. В каком-то смысле они оба были аутсайдерами, пытавшимися бросить вызов общепринятым представлениям о белой и черной музыке.

Когда дело доходило до создания музыки и обмена опытом, оба говорили на одном языке. Той осенью Джими исполнилось двадцать два, и после целого года ежедневных ночных выступлений его игра стала взрослее. Это слышалось во вступительном риффе в “Mercy, Mercy”: он не был подражанием Би Би Кингу или кому-либо еще. «В нем была фанковость, – вспоминал Кроппер. – В этом риффе было что-то особенное».

Гитара Джими начинала говорить.

Летом 1965 года Джими Хендрикс вернулся в Нью-Йорк. В то время он или ночевал у Фейн Приджен и близнецов Алим, или снимал номера в дешевых отелях неподалеку от Таймс-сквер. Покинув группу Литл Ричарда, Джими в течение месяца выступал на курорте в Нью-Джерси с The Isley Brothers. Ему уже осточертела жизнь бэк-музыканта, поэтому он задумался о том, чтобы сменить профессию. Летом 1965-го он предпринял первую попытку стать студийным музыкантом. Джими никогда не говорил, как на это решение повлияло знакомство со Стивом Кроппером, но, вероятно, влияние этой встречи оказалось значительным.

В июле Джими предложил свою кандидатуру в качестве сессионного музыканта ряду звукозаписывающих компаний. Он начал писать песни, и, хотя его навыкам все еще не хватало практики, передал несколько черновиков, включая по крайней мере одну демо-кассету, Джагги Мюррею из Sue Records. Sue специализировались на жанре R&B, в 1962-м они выпустили ставшую хитом “I’ve Got a Woman (Part 1)” Джимми Макгриффа. Песни Хендрикса не заинтересовали Мюррея, но студия предложила ему занять должность гитариста. Джими подписал двухлетнее соглашение, даже не прочитав документ. Но, возможно, вскоре он передумал, так как несколько следующих месяцев Мюррей не получал от него никаких вестей. Как и многие молодые музыканты, Джими считал, что заинтересованности продюсера в нем вполне достаточно. Вскоре у лейбла возникли финансовые проблемы, и контракт с Хендриксом так и не заключили. Тем летом он все же нашел кое-какую студийную работу: его нанял мистер Уигглз, лидер одной R&B-группы, чтобы Джими записал серию синглов для лейбла Golden Triangle. «Его игра на гитаре больше напоминала пронесшийся ураган», – вспоминал Уигглз. Как и многие студийные сессии Джими той эпохи, эта работа осталась без кредита – на пластинках с частотой 45 оборотов в минуту редко указывалось что-то, кроме имени исполнителя.

В письме отцу от 8 августа 1965 года Джими упомянул о смене карьерного пути: «Я начинаю все сначала. Если играешь за спиной у других людей, не сможешь стать настолько же известным, как если бы выступал один под своим именем. Но я выбрал путь бэк-музыканта, чтобы предстать перед публикой и посмотреть, как другие ведут бизнес, а главное, чтобы понять, как все устроено и кто есть кто в индустрии. Когда я выпущу собственную пластинку, я уже буду знать нескольких человек, которые помогут с ее продажей». Он похвастался Элу, что тот, возможно, скоро услышит его на радио: «На всякий случай, через три-четыре месяца ты можешь услышать мою запись, знаю, она ужасна, но не спеши стыдиться, а подожди, пока придут деньги». Джими подписал письмо как Морис Джеймс, но у него уже появились такие сценические псевдонимы, как Джимми Джеймс и Джимми Джим. Эти постоянные смены имени вызвали большую путаницу, и, если его целью было создание прочной репутации, множащиеся псевдонимы слабо помогали делу. Тем не менее эти изменения отражают главную черту характера Джими: он переизобретал свой образ каждый раз, когда менялись его интересы в музыке, моде или культуре. Именно благодаря этому хамелеонскому умению позже, уже став звездой, Джими будет казаться таинственным и загадочным. Однако в начале карьеры, еще не имея базы поклонников, которых надо было удивлять, эта особенность характера мешала их привлечению.

К октябрю 1965 года «Морис Джеймс» проживал в «Америке», дешевом отеле в центре города. Как-то раз в октябре в вестибюле «Америки» Джими встретил Кертиса Найта из The Squires. Хотя Найт был гитаристом и лидером группы, большую часть своих денег он зарабатывал на сутенерстве. «Он был сутенером с собственной группой», – вспоминал Лонни Янгблад, еще один музыкант на сцене. Найт предложил Джими присоединиться к The Squires, и тот согласился. По словам Найта, в том месяце Джими подумывал о том, чтобы бросить музыку, и в очередной раз заложил свою гитару, чтобы оплатить аренду. Найт одолжил Джими свою гитару и сообразил, что может контролировать Хендрикса, пока тот играет на одолженном инструменте. В течение следующих восьми месяцев Найт будет использовать Джими в качестве основного участника своей группы. The Squires значительно уступали группам, с которыми раньше играл Джими, но имели одно важное преимущество: Найт поставил Джими в центр внимания и пообещал сделать его звездой. К 1965 году он выпустил несколько синглов, но ни один из них не попал в чарты. Даже энергичное соло Джими не помогло их первой совместной сессии – кавер-версии “Like a Rolling Stone” Боба Дилана, переделанной в “How Would You Feel”.

“How Would You Feel” записывалась для продюсера Эда Чалпина, руководителя PPX Productions. Продавая быстрые кавер-версии американских хитов на зарубежных рынках, Чалпин стал успешным владельцем лейбла. Он рыскал по американским чартам, и, когда песня начинала набирать обороты, спешно выпускал кавер-версию для зарубежных рынков. Поначалу Чалпин не видел в Джими ничего примечательного, потому что тот не умел читать ноты. Тем не менее, после того как Чалпин услышал его игру, он понял, что у парня есть талант, и 15 октября 1965 года заключил с ним контракт на запись и продюсирование.

В контракте, который Джими снова подписал не читая, говорилось, что он должен будет «записывать, играть и/или петь исключительно для PPX Entertainments Inc. в течение трех лет». Также указывалось минимальное время для записей – три сессии в год. В качестве компенсации Джими получал бы 1 % от всех выпущенных им пластинок, а эксклюзивные права на все его произведения принадлежали бы PPX. Указанный размер денежной компенсации был стандартным во многих музыкальных сделках, и по сути, Джими не получал аванса, но право на получение 1 % от дохода с розничной продажи будущих пластинок в то время считалось щедрым роялти.

Контракт заключили в кафе неподалеку от студии PPX. «Хендрикс был счастлив подписать его, – вспоминал Чалпин. – Он знал, что ни один бэк-музыкант никогда не получает гонорар, я же предлагал ему хороший гонорар без каких-либо вычетов. И он знал, что станет артистом. Если бы его песня стала хитом, он получил бы роялти». Чалпин был достаточно прозорлив, чтобы знать волшебное слово, способное заманить Джими: артист. Одна только мысль о том, что он артист, а не запасной музыкант, могла ввести Джими в сомнамбулический транс. «Он был так счастлив стать самостоятельным артистом, что подписал бы что угодно», – отмечал Чалпин.

За следующие восемь месяцев Джими сыграл на двух десятках студийных сессий и, как позже определил суд, поучаствовал в записи тридцати трех песен. Поскольку певец из Кертиса Найта некудышный, большинство треков были примечательны только гитарными соло Джими. Возможно, лучшее, что можно сказать о студийной работе Хендрикса с Найтом, – это то, что в студии Чалпина Джими изучил основы записи и наложения звука. “No Such Animal” – один из немногих выдающихся треков, в создании которых он принимал участие. Отчасти это заслуга его бодрого соло, но во многом это результат отсутсвия в песне вокала Найта.

Чалпин организовал, возможно, одну из самых странных записей за всю карьеру Хендрикса: сессию для актрисы фильмов категории В Джейн Мэнсфилд. Больше всего Мэнсфилд была известна своим необычайно большим бюстом. Можно только гадать, что подумал Джими, узнав, что его карьера студийного музыканта свелась к созданию атмосферы для записи, на которой Мэнсфилд поет песню “As the Clouds Drift By”.

Кертис Найт и The Squires регулярно выступали в клубах Нью-Йорка, например в Purple Onion и Ondine’s, но у них никогда не было большого числа поклонников, и Джими зарабатывал очень мало. С другой стороны, плюсом было то, что The Squires не ездили в турне и играли только в Нью-Йорке. На нескольких выступлениях Джими даже успел спеть несколько песен. Однако предоставленная Хендриксу творческая свобода ограничивалась тем, что The Squires исполняли исключительно каверы. Джими развлекался как мог: например, каждый вечер он играл какой-нибудь хит вроде “In the Midnight Hour” Уилсона Пикетта, добавляя в него новые гитарные партии, чтобы зрители, регулярно посещавшие выступления группы, каждый раз могли услышать что-то уникальное. Джимми делал это исключительно ради собственного удовольствия – в то время у The Squires было не так уж много постоянных слушателей.

Кареглазая исполнительна фолка из Миннесоты и ЛСД появились в жизни Джими Хендрикса в одну ночь в конце мая 1966 года. И девушка, и психотропный наркотик оказали невероятное влияние на карьеру музыканта. Этот «дуэт» помог Джими явить миру свое скрытое раньше внутреннее «я» и навсегда изменил его судьбу. Как только изменения, вызванные реакцией этих двух новых переменных, вступили в силу, вся его прошлая жизнь с вечным прислуживанием Литл Ричарду и танцами в костюмах во время R&B-ревю превратилась в далекие и неприятные воспоминания. Это был следующий этап его постоянного переосмысления собственного «я», и этот новый образ оказался самым мощным и долговечным.

Сначала он встретил девушку. Двадцатилетняя Линда Кит работала моделью, она была невероятно красивой и считалась полной противоположностью Джими: еврейка из Великобритании, состоятельная, образованная, постоянная участница лондонской тусовки. Возможно, самое сильное впечатление на Хендрикса произвело то, что ее парнем в то время был Кит Ричардс из The Rolling Stones. Кит начала встречаться с Ричардсом в 1963 году и видела, как The Rolling Stones рождались. В каком-то смысле она была приближена к «королям» британской музыки. Через месяц The Rolling Stones должны были приехать в США в рамках своего весьма ожидаемого тура 1966 года. Линда прилетела чуть раньше, чтобы поближе познакомиться с клубной сценой Нью-Йорка. Будучи помешанной на музыке, она любила блюз и путешествовала с коробкой своих любимых пластинок. Красивая, умная и разбирающаяся в музыке – одно ее присутствие сводило мужчин с ума и заставляло их выворачивать шеи ей вслед.

Это произошло и в тот вечер в конце мая, когда она вошла в клуб Cheetah, в котором Джими давал очередной унылый концерт с Кертисом Найтом и The Squires. Всю ту весну Хендрикс клялся, что навсегда покинет группу, и в конце концов сдержал это обещание – именно то выступление было его последним с The Squires. Неудивительно, что он хотел уйти – клуб был почти пуст.

Cheetah располагался в здании, в котором когда-то находился один из самых известных бальных залов Нью-Йорка начала века. Клуб открылся в апреле 1966 года как утонченное ночное заведение с пятнистыми гепардовыми обоями, но ему еще предстояло завоевать популярность. Вдоль одной стороны зала тянулся бар, а артисты играли на сцене шириной пятьдесят футов (15 м. – Прим. пер.). По воспоминаниям Линды, в помещении, которое могло бы вместить две тысячи посетителей, в тот вечер было меньше сорока человек. Поначалу она не обращала особого внимания на группу, но потом заметила гитариста. «Наблюдение за тем, как его руки двигались вверх и вниз по грифу гитары, по-настоящему завораживало, – вспоминала она. – У него были такие удивительные руки. Меня гипнотизировала его игра».

Линда была подругой известного гитариста, а не скаутом, но сразу же увидела в Джими одаренного музыканта. Наблюдая, как он играет перед крошечной и неблагодарной толпой, она испытала острое чувство несправедливости. «Он был блестящим гитаристом и блестящим блюзовым музыкантом, – вспоминала она. – Он явно был звездой, но видеть его в такой группе и в таком странном месте казалось неправильным». Когда сет закончился и Джими стал потягивать напиток за барной стойкой, Линда с подругами пригласили его за свой столик и стали осыпать комплиментами. Джими не привык к такому вниманию со стороны умопомрачительно красивых моделей. Можно только гадать, каким было выражение его лица, когда Линда сообщила ему, что она девушка Кита Ричардса и что ее парень скоро приедет в город.

Линда с друзьями остались на последний сет. Когда выступление закончилось, они пригласили Джими в свою квартиру на 63-й улице. Они говорили о музыке, политике и, неизбежно, о наркотиках. Одна из подруг Линды была заядлой наркоманкой, она предложила Джими попробовать немного кислоты. У Хендрикса никогда раньше не было опыта с психотропными веществами. «Нет, я не хочу никакой кислоты, но я бы попробовал немного этого ЛСД», – ответил он невозмутимо, не подозревая, что «кислота» – это уличное название ЛСД.

До 1966 года эксперименты Джими с наркотиками были ограничены его экономическими обстоятельствами, поэтому в основном он употреблял марихуану, гашиш, дешевые спиды и изредка кокаин. «На Манхэттене самыми популярными наркотиками в то время были кокаин и марихуана, – рассказывал Тахарка Алим. – Тогда никто в Гарлеме не употреблял кислоту». Некоторые афроамериканцы воспринимали ЛСД как «белый» наркотик. Позже Джими пытался уговорить своего друга Лонни Янгблада отправиться с ним в трип. «Джими говорил обо всем том дерьме, которое у тебя в голове, о паутине образов, о том, как эта дрянь прочищает разум», – вспоминал Янгблад. Лонни прочитал Джими лекцию о вреде ЛСД и о том, что из-за наркотика он может начать думать как белый. «Это были наркотики для белых богатых детишек, – сказал Янгблад. – Мне не нужны были никакие трипы и галлюцинации. У меня были жена, ребенок, машина и квартира».

Доктор Альберт Хоффман открыл диэтиламид лизергиновой кислоты в 1938 году, исследуя гриб спорыньи. В 1943 году он случайно принял дозу и сразу же заметил галлюциногенный эффект. Позже он описал свой первый трип в книге «ЛСД: Мой проблемный ребенок»: «Я лежал в состоянии, похожем на сон, с закрытыми глазами (дневной свет казался неприятно ярким), передо мной проплывал непрерывный поток фантастических картин, необычных форм с интенсивным калейдоскопом цветов». В 40-е Sandoz Pharmaceutical занималась продажей ЛСД, рекламируя его как лекарство от всего – от алкоголизма до шизофрении. Официальное распространение препарата прекратилось в августе 1965 года, после того как его использование без рецепта широко распространилось и вызвало споры. Когда Хендрикс впервые попробовал ЛСД, это еще было легально (в США наркотик стал незаконным в 1967 году).

Доктор Тимоти Лири, один из первых ученых, исследовавших эффект ЛСД, в основном на себе, заявлял, что «настрой» и «обстановка» трипа были так же важны, как и дозировка наркотика. «Настрой» – это образ мыслей человека, «обстановка» – среда, в которой использовалось вещество. Декорации первого кислотного трипа Джими Хендрикса не могли быть идеальнее: он был в модной квартире с красными стенами с леопардовыми вставками и слушал блюзовые хиты Кинга, а его самого осыпала комплиментами умная британская модель, знавшая, кто такой Роберт Джонсон. Такая обстановка опьяняла и без наркотиков.

Позже Джими рассказал другу, что во время своего первого кислотного трипа он посмотрел в зеркало и подумал, что стал Мэрилин Монро. После мая 1966 года он решил почаще смотреться в это зеркало. До конца его жизни диэтиламид лизергиновой кислоты стал линзой, через которую проходила большая часть создаваемой им музыки. Это не значит, что он постоянно сочинял и играл под кайфом, но, как только он вошел в мир ЛСД, психоделическое мышление повлияло на его игру, его музыку и тексты. Джими уверял близких, что он играл цветами, а не нотами, и что он «видел» музыку в своей голове. Его описание творческого процесса зловеще походило на то, как доктор Хоффман описывал свой первый кислотный трип: «Каждое слуховое ощущение… трансформировалось в зрительное».

Наркотики были не единственной вещью, преобразившей Джими в тот вечер. За две недели до этого Боб Дилан выпустил альбом “Blonde on Blonde”, и у Линды Кит имелся экземпляр. Джими был не только кислотным девственником, но и не слышал последнюю пластинку Дилана. Вероятно, он уже находился под кайфом, когда Дилан запел “Everybody must get stoned” (англ. «Все должны накуриться») в песне “Rainy Day Women #12 & 35”, открывавшей сборник. Позже Джими назвал “Blonde on Blonde” своим любимым альбомом Дилана. Первое знакомство с “I Want You”, “Stuck Inside of Mobile with the Memphis Blues Again” и скорбной “Sad Eyed Lady of Lowlands” во время трипа произвело на Джими впечатление.

Позже Линда называла этот вечер «ночью волшебства». Журналисты были неправы, считая, что тогда она переспала с Джими. «Я встречалась с Китом. Я была девушкой из среднего класса и разделяла ценности среднего класса». И все же вечер был интимным в каком-то новом для Джими смысле. Линда говорила с ним о его главных увлечениях, музыке и гитаре, но не так, как другие девушки. В конце концов подругам Линды надоели разговоры о том, какой блюз лучше – Дельты или Чикаго, – и они ушли спать в другую комнату. Джими и Линда остались в гостиной и не спали всю ночь (целомудренно, как утверждала она).

Линду удивило то, насколько открытым и в каком-то смысле наивным был Джими, говоря о своей карьере. Он был явно разочарован своим положением, но в отличие от мачо-гитаристов не стыдился открыто это обсуждать. Когда в какой-то момент Джими стал накручивать волосы на розовые пластиковые бигуди, которые носил в футляре для гитары, Линда была шокирована тем, что он завивался перед людьми, которых считал изысканными и утонченными.

Их объединяла бешеная любовь к блюзу. Линда хорошо разбиралась в этом исконно американском жанре и, словно в доказательство этого, достала из своего дорожного чемодана несколько малоизвестных пластинок. Она поставила “Little Bluebird” Джонни Тейлора, “Yours Truly” Снукса Иглина и еще несколько других редких блюзовых синглов, многие из которых входили в личную коллекцию Кита Ричардса. Когда все пластинки были прослушаны, они снова и снова возвращались к “Blonde on Blonde”, как будто этот альбом просто нельзя было оставить в покое. Джими признался Линде, что он поклонник Дилана, и они оба согласились, что альбом был гениальным. Джими всю ночь аккомпанировал проигрывателю на своей гитаре. «Тот концерт был самым особенным из всех, что только можно себе представить, – вспоминала Линда. – Я ставила пластинку, и он либо подыгрывал ей, либо играл собственную интерпретацию. Я как будто посетила приватное выступление».

В ту ночь они говорили и о создании музыки. Джими сказал, что написал несколько мелодий, исполнил набросок “Red House” и несколько песен, которые позже войдут в альбом Are You Experienced. Его выступление произвело на Линду большое впечатление, и она стала засыпать нового знакомого вопросами о том, почему он проводил так много времени в турах как бэк-гитарист. Она задала очевидный вопрос: «Почему ты играешь с Кертисом Найтом?» На это Джими прямолинейно ответил: «У меня нет собственной гитары». Непонятно, купила ли к тому моменту Кэрол Широки обещанную ему гитару. «Может быть, он использовал меня, чтобы заполучить инструмент получше, но я слабо в это верю», – сказала позже Линда.

Девушка пообещала Джими подарить ему гитару. Она уже стала его преданной поклонницей и была готова на все, чтобы помочь. В какой-то момент Хендрикс сказал Линде свое настоящее имя. Она поинтересовалась, почему он не поет. «Ну, знаешь, я не особо хороший певец», – ответил Джими. Еще с младших классов, когда он сравнивал себя с друзьями, он чувствовал, что его голос был слабым. Однако благодаря Бобу Дилану и другим похожим на него популярным певцам он начинал думать иначе. «Сейчас людям не нужно, чтобы ты хорошо пел, они не хотят, чтобы ты хорошо пел, – писал он отцу в том году. – Им нужно, чтобы ты был небрежным и чтобы в песне был хороший ритм. Вот что я собираюсь попробовать. Вот в чем деньги». Несмотря на эти мысли, он оставался неуверенным в себе и спел всего несколько песен с Кертисом Найтом.

«Ты точно хороший певец», – ответила Линда Кит, несколько часов слушавшая, как он поет во время импровизированного концерта в гостиной. И, как будто этого было недостаточно, чтобы убедить Джими, на проигрывателе заиграл Боб Дилан. Слова стали больше не нужны. С размытой обложки “Blonde on Blonde” на них смотрел тощий парень в длинном пальто с буйной гривой волос на голове. От Джими его отличал только цвет кожи.

The Blue Flames выступали в Café Wha? в течение нескольких недель. Было бы преувеличением сказать, что за это время они собрали армию поклонников, однако они действительно смогли обрести нескольких преданных фанатов и привлечь внимание многих музыкантов Гринвич-Виллидж. Однажды Ричи Хейвенс пригласил Майка Блумфилда, считавшегося лучшим гитаристом Нью-Йорка, посмотреть на выступление группы. Выйдя из клуба после шоу, Блумфилд заявил, что больше никогда в жизни не возьмет в руки гитару. «Хендрикс прекрасно знал, кто я, и в тот день он уничтожил мою репутацию у меня на глазах, – рассказывал Блумфилд одному интервьюеру. – Взрывались водородные бомбы, запускались баллистические ракеты – я не могу описать словами звуки, которые он извлекал из своего инструмента в тот вечер. Я и подумать не мог, что [электрогитара] Stratocaster может выдавать все эти звуки… Никогда не пойму, как ему это удалось». Верный данному слову, Блумфилд не появился на своем следующем запланированном выступлении, и его пришлось заменять Ричи Хейвенсу.

Реакция Блумфилда – яркий пример того, какое впечатление производила игра Хендрикса на других гитаристов: казалось, что его талант сводил на нет их собственные способности, будто своей игрой он что-то делал с ними. Они принимали его успех близко к сердцу, и его восходящая звезда вызывала у них не только восхищение, но и зависть. Даже репетиции Джими стали привлекать фанатов. Гитарист Баззи Линхарт однажды попал на репетицию, на которой Джими, по сути, отыграл целое шоу для горстки гитаристов. «Он выступал, несмотря на то что его единственными зрителями была горстка музыкантов, – вспоминал Линхарт. – Он мог подкидывать гитару в воздух и все равно продолжать играть на ней – гитара возвращалась к нему как по волшебству». Впервые в жизни Джими другие благоговели перед ним, и он с наслаждением купался в лучах всеобщего внимания.

В это время Линда Кит пыталась найти продюсера, который восхищался бы Джими так же, как местные гитаристы. Она пригласила Эндрю Лоуга Олдхэма, менеджера The Rolling Stones, на шоу в Café Wha? надеясь заинтересовать его в подписании контракта с Хендриксом. Линда попыталась осторожно «продать» ему Джими, но Олдхэм оказался не заинтересован. «Меня больше беспокоил не потенциальный контракт, а то, в каких отношениях она находилась с Джими, – вспоминал Олдхэм. – Было очевидно, что она знала его, и знала очень близко. Но она была девушкой моего ведущего гитариста, и именно поэтому я беспокоился. Глубоко в душе мне действительно понравилась игра Хендрикса, но я чувствовал, что от него будут неприятности, а их у меня и так было достаточно». По воспоминаниям Олдхэма, в тот вечер Джими несколько раз обращался к Линде со сцены. Это вызвало у менеджера тревогу: он думал о том, что могло бы произойти, будь в клубе Кит Ричардс. «Кит был из тех, кто буквально мог убить позволившего себе слишком многое в общении с его девушкой», – рассказал Олдхэм.

Линда вспоминала ту ночь по-другому и утверждала, что Олдхэм просто не оценил Хендрикса по достоинству и не видел дальше его одежды из комиссионного магазина. «Эндрю думал, что Джими ужасен, – говорила она. – Да, у Джими был ужасный внешний вид, а для Эндрю имидж стоял на первом месте. Он просто не разглядел Джими как следует». Возможно, на провал Хендрикса отчасти повлияло и то, что на той неделе он весь покрылся прыщами.

Не сдаваясь, Линда попыталась снова, на этот раз связавшись с Сеймуром Стейном из Sire Records. Стейн был впечатлен увиденным и особенно оригинальными песнями Хендрикса, но вечер был испорчен, когда Джими начал в отчаянии бить свою гитару о сцену. Линда запаниковала – возможно, потому, что эту гитару она стащила у Кита Ричардса (к счастью, починить ее оказалось несложно). Следующий визит Стейна закончился громкой ссорой между Линдой и Джими. На переговорах о сотрудничестве был поставлен крест.

Тем летом в отношениях Линды Кит с Китом Ричардсом начался разлад. На то было много причин, но одной из них была ревность Ричардса к Хендриксу. Линда заверяла, что никогда не состояла в серьезных романтических отношениях с Джими из-за того, что тот не мог остепениться. «Я говорила ему, что, если он хочет быть со мной, ему придется отказаться от всех других девушек, – рассказывала она. – Я поставила ему что-то вроде ультиматума, и он выбрал остальных. Полагаю, я была одной из немногих женщин, кого не устраивала такая позиция. Его подружкам отводилась второстепенная роль, они все обеспечивали его чем-нибудь: деньгами, едой или другими женщинами».

Линду поражало то, как Джими умудрялся жонглировать своими многочисленными девушками. Каждая из них верила в то, что именно она была для него единственной. «Он выстраивал какие-то особенные отношения с женщинами, – замечала она. – Каждая, кто говорит, что была любовью всей его жизни, вероятно, и была ею в какой-то момент. Или, по крайней мере, так он им всем говорил». По воспоминаниям Линды, однажды она заглянула к Джими в гостиницу и увидела его спящим в окружении семи женщин. Вероятно, они были проститутками, но это зрелище все равно производило впечатление. Джими утверждал, что тяга к другим женщинам была частью его «натуры». Линда обижалась на то, что он упорно отказывался от моногамии, а Джими, как ни странно, обижался на то, что от него требовали верности. Более того, его это оскорбляло. Джими всячески избегал прямых конфликтов с Линдой и предпочитал уклоняться от обсуждения неудобных тем. Именно так и продолжались их отношения: он тосковал по ней и хотел быть вместе, но не мог отказаться от других женщин.

Несмотря на распутство Джими, Линда трудилась изо всех сил, чтобы сделать его всемирно известным музыкантом. Немногим посчастливилось иметь такого целеустремленного помощника. Однажды она даже привела The Rolling Stones на одно из его выступлений в Ondine’s, клубе в центре города. Одним своим появлением на чьем-нибудь концерте британская группа могла привлечь внимание прессы к другим музыкантам. Однако о том визите СМИ не узнали, а само выступление не впечатлило группу. Большую часть ночи они провели, танцуя или отбиваясь от фанатов. Единственным, кто обратил внимание на Джими, был Кит Ричардс – он не мог не обратить внимание на прохвоста, о котором так много говорила его девушка.

Справедливости ради, в тот вечер The Blues Flames не выкладывались на полную: клуб Ondine’s по сути, был танцплощадкой. The Blues Flames больше привлекала снисходительная публика Гринвич-Виллидж. Джими никогда не пытался играть в Гарлеме, полагая, что там не оценят их смесь рока и блюза. Он неоднократно приглашал своего друга Лонни Янгблада посмотреть выступления The Blues Flames, но понимал, что тот был слишком далек от музыки. «Джими начал зависать с белыми детьми, с этими фриками, – вспоминал Янгблад. – Он играл мне свои песни и хотел, чтобы мы записали их вместе, но мне они казались странными». Хендрикс повторял Янгбладу, что с правильной группой «они стали бы королями Café Wha?», но друга это не очень интересовало, так что он вернулся «в свой женский оазис в Small’s Paradise».

На протяжении месяцев Джими разрывался между двумя музыкальными субкультурами: строго следовавшему традициям R&B центрального Гарлема и вольной смесью фолка и рока, процветающей в Гринвич-Виллидж. Благодаря своему исключительному таланту он чувствовал себя одинаково комфортно в обоих мирах, но прекрасно знал, что оба этих музыкальных мира не должны пересекаться. «Если бы он пришел с музыкой Гринвич-Виллидж в Гарлем, его бы подняли на смех», – заметил Тахарка Алим. Алимы были одними из немногих чернокожих друзей Джими, ходившими на его выступления в Гринвич-Виллидж. «Тогда-то с ним и произошло откровение, – рассказал Танде-Ра. – Это было его художественным прозрением». Как и большинство крупных событий в карьере Джими, скрещение жанров произошло случайно. Он не стремился смешивать блюз, рок-н-ролл и R&B, просто его творческое воображение было настолько ярким, что смешение жанров было неизбежно. Уникальный звук, который он создал тем летом в подвале клубов Гринвич-Виллидж, – в некотором смысле результат случайности, но случайности блестящей и визионерской.

Джими Хендрикс впервые ступил на британскую землю в субботу, 24 сентября. Его самолет приземлился в Хитроу в девять часов утра. Законодательство Великобритании запрещало иностранцам эмигрировать в Великобританию для работы, поэтому, чтобы не создавать проблем, гитару Джими через таможню пронес один из участников The Animals. Несмотря на эту небольшую хитрость, Тони Гарланду, сотруднику пресс-службы офиса Майкла Джеффри, встретившего их в аэропорту, пришлось потратить два часа на то, чтобы оформить разрешение на работу Джими. «Чтобы его впустили в страну, мне пришлось сочинить историю о том, что он знаменитый певец, приехавший в Англию за своими гонорарами», – вспоминал Гарланд. В конце концов Джими дали недельную визу и разрешили въезд.

По дороге из аэропорта они заехали в дом Зута и Ронни Мани в Фулхэме. Зут был лидером успешной группы, а его жена вертелась в музыкальных кругах, так что Чесу не терпелось похвастаться своим новым «проектом». Сначала Джими хотел сыграть несколько песен на своей Strat, подключившись к стереосистеме Мани, но у него ничего не вышло. Тогда он стал играть на акустической гитаре. В подвале дома Мани жил гитарист Энди Саммерс, который несколько лет спустя будет играть в The Police. Поднявшись на шум вечеринки, он пришел в благоговейный трепет от виртуозности Хендрикса. В тот день он стал одним из первых многочисленных фанатов Джими в Великобритании.

В комнате наверху после бурной ночи спала двадцатилетняя Кэти Этчингем. Это была привлекательная кареглазая девушка, которая работала парикмахером и подрабатывала диджеем на полставки. До этого она встречалась с Брайаном Джонсом из The Rolling Stones, Китом Муном из The Who и несколькими другими рок-звездами. Ронни Мани попыталась разбудить ее, чтобы рассказать о новой музыкальной сенсации, сидевшей в гостиной. «Я смутно помню, как кровать дрожала от шума снизу, – вспоминала Этчингем. – Ронни трясла меня и повторяла: “Кэти, проснись! Ты должна спуститься и посмотреть на парня, которого привез Чес. Он похож на дикаря с Борнео”». Впоследствии «дикарь с Борнео» стало одним из прозвищ Джими в прессе: лондонские таблоиды окрестили его так из-за цвета кожи и неряшливого внешнего вида. Все это было так необычно для музыкальной сцены Лондона, что Джими в каком-то смысле воспринимался как новая диковинная разновидность человека. Повсюду расхаживавший с ним Чендлер напоминал антрополога, гордо хваставшегося своим открытием. Несмотря на то что прозвище, несомненно, было расистским и его бы никогда не использовали по отношению к белому музыканту, Джими оно нравилось. Оно превращало его в загадочного чужестранца, и Хендрикс надеялся развить этот образ. Газеты окрестили его Мау-Мау, и это тоже вызвало бурную полемику, важную для привлечения внимания к новому артисту в медиа.

В то утро Этчингем слишком устала после ночной вечеринки, чтобы смотреть на так называемого дикаря. Но вечером она пошла выпить в Scotch of St. James и увидела Джими на сцене. Посетителями клуба в основном были музыканты и представители индустрии. Джими, как обычно, попросился на джем, и ему сразу же позволили сыграть. В Лондоне его расовая принадлежность была не бременем, а преимуществом: на сцене было так мало чернокожих музыкантов, а в зрительном зале было так много поклонников американского блюза, что ему сразу же оказывали доверие.

Когда Джими начал играть (по воспоминаниям посетителей, это были в основном блюзовые мелодии), в клубе воцарилась тишина. Толпа наблюдала за происходящим в каком-то общем немом восторге. «Это было просто потрясающе, – вспоминала Этчингем. – Мы никогда не видели ничего подобного». Одним из многих музыкантов, собравшихся в клубе в тот вечер, был Эрик Бёрдон из The Animals. «Он был поразительно хорош, – рассказывал он. – Его игра заставляла тебя замереть и просто наблюдать». Благодаря сочетанию блюзовой классики со своими гитарными трюками Джими сразу же покорил аудиторию.

Чес пригласил Этчингем в кабинку, в которой он сидел с несколькими молодыми женщинами, среди которых были Ронни Мани и Линда Кит. Несмотря на то что он был воодушевлен откликом аудитории, его беспокоило, что это выступление нарушало условия временной визы Джими. «Я уберу его со сцены, – объявил Чендлер. – Он не должен работать, даже если ему не платят». Джими стащили со сцены и в конце концов усадили в кабинку рядом с Линдой Кит.

Когда Линда отлучилась на минутку, Джими начал подкатывать к Кэти Этчингем. И тут вернулась Линда. По версии Кэти, дальше события разворачивались драматично: «Линда сказала Ронни кое-что неприятное обо мне, и завязалась драка. Стол был сделан из сланца, и на нем стояла бутылка виски. Ронни подняла бутылку, разбила ее о стол, и приставила зазубренный край к подбородку Линды. Все это произошло за считанные секунды». По воспоминаниям Этчингем, Чес запаниковал. Он не хотел, чтобы Джими оказался в эпицентре драки, и настоял, чтобы Кэти отвезла его на такси в отель. Линда Кит назвала эту историю нелепой и утверждала, что ничего подобного не было. Будь все так, Джими бы еще много лет смаковал рассказ о том, как из-за него подрались две английские «цыпочки».

И все же в тот вечер точно произошло как минимум одно драматическое событие: выходя из клуба и не подозревая об отличии британской схемы движения от американской, Джими чуть не угодил под колеса такси. «Мне удалось схватить его за воротник и оттащить назад, поэтому такси просто слегка задело его», – вспоминала Этчингем. В отеле Джими и Кэти отправились в бар, где Джими предложил ей зайти к нему в номер. Этчингем, считавшая Джими красивым и обаятельным, была не против. Они встречались на протяжении следующих двух лет, и Кэти стала одной из его постоянных подружек. Важнее всего было то, что благодаря своим связям Кэти познакомила Джими с британским музыкальным миром. Вскоре ее друзья, среди которых были участники The Who, The Rolling Stones и многих других групп, стали друзьями ее нового бойфренда.

Джими пробыл в Англии меньше двадцати четырех часов, но уже успел покорить ключевой сегмент лондонской музыкальной сцены и найти себе девушку. Он всегда мастерски подстраивался под меняющиеся обстоятельства окружавшей его действительности, но то, как круто изменилась его жизнь всего за один день в Англии, должно быть, удивило даже его самого. События того дня прекрасно показывают, насколько личная жизнь и карьера Джими зависели от, казалось бы, случайных событий. Следующие два года прошли по той же схеме. Все, что еще когда-то казалось таким труднодостижимым, – привлечение внимания к своей музыке, попытка заработать денег на жизнь – в один миг стало настолько легким, что казалось предопределенным. Двадцать три года своей жизни Джими провел в попытке найти свое место в мире, в котором чувствовал себя изгоем. За один-единственный день в Лондоне ему показалось, что вся его жизнь изменилась навсегда.

В ноябре того года Джими Хендриксу исполнилось двадцать четыре. Это был первый день рождения, который он отпраздновал как восходящая звезда. Несмотря на растущую популярность, он по-прежнему носил в подошве ботинка скомканную долларовую купюру – напоминание о годах бедности. Первоначально, еще во времена Chitlin’ Circuit, это был серебряный доллар, но он потратил его и поэтому перешел на бумажный. Много раз он тратил этот последний доллар, чтобы выпутаться из передряги, а позже клал на его место новую банкноту. В Великобритании он сменил доллар на фунт и переместил тайник из ботинка во внутреннюю сторону полей шляпы. Он сказал Кэти: «Тот, кто когда-то был без гроша в кармане, всегда будет помнить о тех временах».

К ноябрю пресс-агент Тони Гарланд начал писать первую официальную биографию Хендрикса для прессы и был поражен, когда Джими, перечисляя места работы, назвал ему все легендарные R&B-группы. Гарланд вспоминал, что в какой-то момент они слушали пластинку Кинга Кертиса на стерео, и Гарланд спросил Джими, не знает ли он, кто был гитаристом. «Это я, мать твою», – ответил Джими с широкой ухмылкой на лице. Гарланд опасался, что если в биографии будут перечислены все те группы, с которыми играл Джими, журналисты подумают, что это ложь.

Верь биографии или нет, но даже ботинки на ногах Джими ярко говорили о долгих годах изнурительной борьбы. «Вы бы видели подошвы, они были полностью стоптаны», – заметил Гарленд. Его обувь была не только старой, но и решительно устаревшей с точки зрения моды. «Он носил остроносые черные ботинки с молниями по бокам», – рассказал Ноэль Реддинг. Некоторые думали, что неуклюжая походка Джими была связана как раз с изношенной обувью, но даже после того, как он купил пару стильных кубинских ботинок одиннадцатого размера, с квадратными носками, его косолапость никуда не исчезла. «Глядя на его походку, можно было сказать, что в детстве он носил обувь неправильного размера и из-за этого стал косолапить. Когда он шел, его стопы как будто соединялись в треугольник», – заметил Эрик Бёрдон.

На самом деле многое в Джими было треугольным: его шаркающая походка, при которой пальцы обеих ног были направлены внутрь; его V-образное телосложение с широкими плечами, которые внизу завершались невероятно тонкой талией; даже то, как он обычно шел по улице с двумя другими участниками The Experience на буксире: троица неизменно выстраивалась в треугольник – Джими шел впереди, а Ноэль и Митч замыкали строй. В какой-то момент облик троих участников группы начал сливаться в единое целое: они придерживались одного стиля в одежде, носили одинаковые прически, если бы не цвет кожи (Ноэль и Митч были настолько бледными, что их кожа казалась полупрозрачной), их вполне можно было принять за братьев. На их необычный внешний вид отчасти повлияли модные британские дизайнеры, стиль которых скопировал Джими, но по большей части он зависел от самых случайных факторов, которые могли вдохновить Хендрикса в тот или иной день. Джими был лидером не только в группе, но и в моде: когда он перешел на расклешенные брюки, Митч и Ноэль последовали его примеру. У Ноэля были вьющиеся волосы, и он отрастил кудрявое афро, оно было даже больше, чем у Джими; Митчу пришлось сделать перманентную завивку, чтобы добиться того же результата. В их внешнем облике больше всего выделились прически, и по мере того, как их афро отросли, трое мужчин стали напоминать кукол с большими кудрявыми головами. «Из-за всех этих волос их головы казались такими же широкими, как и туловище», – вспоминал Эрик Бердон. Огромная копна волос выглядела особенно эффектно при софитах, и фотографы редко упускали возможность подчеркнуть их афро на снимках. Участники The Jimi Hendrix Experience были не просто фотогеничны – они выглядели божественно.

Благодаря концерту в клубе Bag O’ Nails Джими дал свое первое интервью – изданию The Record Mirror. «Великобритания превосходна», – говорил Джими в статье, озаглавленной «Мистер Феномен». Он рассказал журналисту, что предпочел бы, чтобы к музыке его группы не применяли никаких жанровых ярлыков, но если уж какое-то название было необходимо, то он предпочел бы, чтобы это было «чувство свободы». По его словам, музыка группы – это «смесь рока, сумасшествия, блюза и рейва». Во время интервью с The Jimi Hendrix Experience в основном говорил Джими, но время от времени Ноэль и Митч вставляли шутливые замечания. Ноэль был самым большим шутником из этой троицы, но все они беззаботно относились к тому, что были рок-звездами. Джими подначивал Ноэля пародировать Питера Селлерса, в то время как сам часто подражал Литл Ричарду. Благодаря общему гастрольному и студийному опыту группа сдружилась, но, как и с любой дружбой среди коллег, то, что Джими был главным, бросало тень на их отношения. Самые тесные отношения у Джими были с Ноэлем, но даже тому часто казалось, что Джими пересекает черту, указывая группе, что играть. Поскольку обо всем заботились менеджеры, пребывание в группе мало чем отличалось от того, с чем они познакомились в подростковом возрасте. Больше всего участников объединяли юмор и мальчишеские шалости и, конечно же, общая гордость за музыку, которую они создавали. «Какое-то время нам казалось, что мы втроем бросили вызов всему миру», – вспоминал Ноэль.

Джими познакомился с The Who во время осмотра студии звукозаписи. «Он выглядел очень неопрятно и совершенно меня не впечатлил», – вспоминал Пит Таунсенд. В тот день Кит Мун, барабанщик The Who, находился в скверном расположении духа и все время кричал: «Кто впустил сюда этого дикаря?» Таунсенд дал Джими несколько советов о том, где купить усилители, но в душе недоумевал, зачем этому янки нужно первоклассное оборудование.

Несколько дней спустя, впервые увидев выступление Джими, Таунсенд наконец осознал, из-за чего была вся шумиха. «Я сразу же стал его фанатом, – вспоминал Таунсенд. – Я был на всех первых лондонских концертах Джими, их было около шести». Это были выступления в клубах Blaises, Upper Cut, Ram Jam, Speakeasy, 71⁄2 и Bag O’ Nails. Хотя это были небольшие площадки и ни за один из концертов не заплатили больше двадцати пяти фунтов, вокруг группы был такой ажиотаж, что Джими рекламировали как самого популярного гитариста в Лондоне. Участники известных групп, в том числе The Rolling Stones и The Beatles, приходили на его концерты, чтобы познакомиться. С Брайаном Джонсом из The Rolling Stones Джими познакомился еще в Нью-Йорке, но теперь Джонс стал его самым большим помощником: он приглашал других звезд прийти посмотреть на его игру. Джими, раньше восхищавшийся всеми этими легендами, теперь наблюдал за тем, как его собственные кумиры становились его фанатами.

После одного из концертов Эрик Клэптон пригласил Джими в гости. Тот пришел с Кэти Этчингем. Хотя атмосфера была дружелюбной, ни Эрик, ни Джими не были особо разговорчивы, и в итоге большую часть вечера беседу поддерживали их подруги. Несмотря на уважение, которое каждый гитарист испытывал к другому, у двоих мужчин было настолько разное происхождение и прошлое, что их единственной точкой соприкосновения была общая любовь к блюзу. «Это была очень неловкая встреча, – вспоминала Кэти Этчингем. – Они оба благоговели друг перед другом, и нам пришлось строить весь разговор вокруг музыки». Уходя несколько часов спустя, Джими сказал Кэти: «Это было тяжело».

В декабре в Лондон приехал Литл Ричард, и Джими сказал Кэти, что они должны навестить легендарного певца. Кэти нарядилась в платье, а Джими надел свою лучшую одежду, в том числе винтажный военный мундир. Их радушно приняли в отеле, Ричард был очень рад увидеть Джими. Беззаботную атмосферу вечера омрачило лишь то, что Хендрикс попросил Ричарда отдать ему пятьдесят долларов, которые тот был ему должен за работу в группе. Ричард отказался платить, настаивая на том, что Джими лишился зарплаты из-за опоздания на автобус. Джими нуждался в деньгах, но одна только возможность предстать перед Ричардом в качестве лидера группы заставляла его насладиться сладким чувством мести.

Хотя Джими ушел без денег, по дороге домой у него было приподнятое настроение. Легкое расположение духа улетучилось, когда их с Кэти окружили семь полицейских. Озадаченные Хендрикс и Этчингем никак не могли понять, в чем провинились, они даже было подумали, что полицию оскорбила их межрасовая пара. Затем один полицейский крикнул: «Ты хоть понимаешь, что наши ребята погибали в этой форме?» Он имел в виду старинный мундир Джими. Хендрикс ответил, что не хотел никого обидеть. Ветераны и раньше приставали к нему из-за куртки, и он каждый раз успокаивал их, говоря, что он ветеран 101-й воздушно-десантной дивизии. Хотя позже Джими считали контркультурным революционером, он всегда питал большое уважение к военным. Он даже изучил историю своего мундира и обнаружил, что этот фасон носили не солдаты передовой, а те, «кто ухаживал за ослами». Он попытался объяснить это сотрудникам полиции, но один из полицейских продолжал настаивать на том, что носить мундир, который мог носить погибший солдат, приравнивается к государственной измене. В ответ Джими недоуменно спросил: «Разве люди умирали в парадном мундире Ветеринарного корпуса Королевской армии?» Полицейский подумал, что Джими издевается, и заставил его снять форму. Полицейские сказали Хендриксу, что, если снова увидят его в мундире, он будет арестован. Пока они уходили, Джими пристыженно стоял, держа сложенный мундир в руках. Как только стражи правопорядка скрылись из виду, он надел его обратно и пошел домой.

До того, как отправиться в США на поп-фестиваль в Монтерее, Джими Хендриксу нужно было отыграть еще несколько концертов в Соединенном Королевстве и закончить все студийные записи. Несмотря на то что у группы только недавно вышел альбом “Are You Experienced”, музыканты сразу же приступили к работе над вторым альбомом, и их сессии между альбомами, казалось, сливались воедино. «Мы работали нон-стоп, – вспоминал звукорежиссер Эдди Крамер. – Чес был выходцем из старой школы: “У нас есть четыре часа, давайте используем их по максимуму”». Когда дело касалось работы, Джими был очень похож на Чеса: мало что доставляло ему больше удовольствия, чем игра, поэтому дневная студийная сессия для него была просто еще одной возможностью побыть со своей гитарой.

Сессии для альбома, который позже выйдет под названием Axis: Bold as Love, прошли так же быстро, как и для Are You Experienced, хотя в этот раз запись усложняли эксперименты группы с фазировкой, гитарными эффектами, фидбэком и некоторыми устройствами, которые создал для них Роджер Майер. Днем Майер работал аудиоаналитиком в правительстве, а в свободное время работал над созданием блоков эффектов для Джимми Пейджа и Джеффа Бека, в том числе он разработал ранние версии фузза. Момент, когда Майер увидел игру Хендрикса в Bag O’ Nails, был похож на то, как доктор Франкенштейн нашел своего монстра. Майер сконструировал педаль Octavia, которую Джими использовал для записи “Purple Haze” – устройство переносило ноты на целую октаву, создавая потусторонний эффект. «Джими всегда спрашивал меня: «Роджер, что мы можем сделать?», – вспоминал Майер. – Мы пытались рисовать с помощью звуков и передавать эмоции. В то время в нашем распоряжении были только примитивные технологии, но если нам чего-то не хватало, мы это создавали». Джими дал Майеру прозвище Вентиль и называл его их секретным оружием. Миксуя изобретения Майера и доступные на рынке блоки эффектов вроде Vox Wah-Wah и Fuzz Face, Джими создавал звуки, которые ни один другой гитарист не смог бы воспроизвести сразу.

Механизмы давали сбой, особенно часто это происходило во время концертов в клубах с некачественной звуковой системой. Когда техника ломалась или выходила из строя, Джими впадал в отчаяние, и от этого страдало его выступление. 29 мая на концерте в Сполдинге четырехтысячная толпа наблюдала за одной из вспышек гнева Джими на сцене. В тот вечер музыкант сделал несколько перерывов, чтобы настроить свою гитару. Кто-то из зрителей начал подшучивать над ним, и в ответ Хендрикс крикнул: «Пошел ты! Я настрою свою гитару, даже если на это уйдет вся гребаная ночь». Его известность шоумена доставляла ему много проблем: толпы приходили на концерты за зрелищами и теряли терпение, когда им давали не то, о чем они читали в газетах. Среди зрителей шоу в Сполдинге была феминистка и ученая Жермен Грир. Позже она написала о событиях того вечера для The Oz: «Им [зрителям]… было даже все равно, прозвучит “Hey Joe” или нет. Они просто хотели услышать что-нибудь, чтобы потом превозносить это до небес. Они хотели, чтобы он отсосал своей гитаре и потерся о нее членом. Они не хотели слушать, как он играет. Но Джими хотел играть, первоклассно и зрелищно, как всегда. Так что он трахался с гитарой, как они просили, и они стонали и раскачивались в экстазе, а он тяжело смотрел на это зрелище, зная, что они не могут услышать то, что он на самом деле делает с гитарой, и не смогут никогда».

Если публика была сбита с толку сумбурным выступлением Джими в тот вечер, то не менее сбивавшей с толку была группа Pink Floyd, выступавшая на разогреве. Три дня спустя Джими посетил лондонское шоу Pink Floyd и обнаружил, что среди зрителей было почти столько же звезд, как и на его концертах. Своим психоделическим звучанием Pink Floyd расшатывали границы дозволенного даже больше, чем Джими. Его вдохновляло их бесстрашие. На той же неделе в Англии вышел альбом The Beatles Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band – тот самый, из-за которого Are You Experienced не смог занять первое место в чартах. Джими альбом очень понравился. Он чувствовал закономерность в том, что The Beatles исследуют ту же психоделическую область, что и он.

Альбом The Beatles повлиял на два самых легендарных выступления Джими: прощальные английские шоу The Experience 4 июня. Оба концерта проходили в театре Сэвилл, который принадлежал менеджеру The Beatles Брайану Эпштейну. Из-за этого существовала вероятность, что ливерпульская четверка тоже будет в зале: это было бы их первым появлением на публике с момента выхода знакового альбома тремя днями ранее. Настояв на том, что Джими должен участвовать в предстоящем поп-фестивале в Монтерее, Пол Маккартни рисковал – если шоу Джими в Лондоне провалится, подобно выступлению в Сполдинге, где была Джермейн Грир, это будет катастрофой.

За тридцать минут до начала концерта – и вскоре после того, как The Procol Harum поразили публику своей дебютной “A Whiter Shade of Pale”, – Джими ворвался в гримерку и объявил Ноэлю и Митчу, что у него есть песня, которой он хочет открыть их сет. В руке он держал Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band. Он подключил портативный проигрыватель, который принес с собой, поставил пластинку и сыграл заглавный трек ошарашенной группе. «Начнем с нее», – объявил Джими. Митч и Ноэль недоверчиво переглянулись. «Мы подумали, что он свихнулся», – вспоминал Ноэль. Пока они разучивали аккорды, Джими сыграл песню несколько раз.

The Experience вышли на сцену под бурные аплодисменты. Для многих, как, вероятно, и Джими, было очевидно, что в ложе Эпштейна в тот вечер сидели Пол Маккартни и Джордж Харрисон. Среди собравшихся зрителей были и «обычные» звездные поклонники Хендрикса: Эрик Клэптон, Спенсер Дэвис, Джек Брюс и поп-певица Лулу. Джими поблагодарил выступавшие группы и всех собравшихся за то, что пришли на его последний концерт в Англии «на долгое-долгое время». Сказав это, он начал играть “Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band”.

Исполнить кавер на “Sgt. Pepper’s” всего через три дня после выхода альбома в присутствии The Beatles было одним из самых смелых поступков в жизни Джими. Если бы кавер проиграл оригиналу в звучании или же, наоборот, был его точной копией, от такого провала группа вряд ли смогла бы оправиться. Что-то меньшее, чем блестящее исполнение, оскорбило бы как Брайана Эпштейна, так и The Beatles. Сам выбор песни был очень дерзким: на то, чтобы осмелиться на такой шаг, требовалась полная уверенность в своих силах и железные нервы – у Джими было и то, и другое. Он больше не был копией Би Би Кинга, над которой смеялись в клубе Del Morocco в Нашвилле четыре года назад. Он обладал невероятным мастерством и полной уверенностью в себе, и ничто в мире не смогло бы его остановить. «The Beatles не могли поверить в происходящее, – вспоминал Эдди Крамер. – У них на глазах Хендрикс играл песню из их только что вышедшего альбома. И не просто играл: он придумал совершенно новую аранжировку, которая звучала убийственно. Для этого нужны недюжинная смелость и стальные яйца». Джими даже умудрился добавить в песню насыщенное фидбэками соло, которое окончательно превратило композицию в его личное творение. У нее была узнаваемая оболочка, но Джими по-новому структурировал мелодию – вокруг гитарных соло, а не на духовых партиях, как делали The Beatles. «По сути, мы играли экспромтом, но именно так мы всегда и поступали, – вспоминал Ноэль. – Мы были бесстрашны».

Кавер на “Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band” был только началом концерта в театре Сэвилл. The Experience выступали еще час и исполнили “Foxy Lady”, “Purple Haze”, “Hey Joe” и собственную интерпретацию “Like a Rolling Stone” Боба Дилана. В ту ночь у Джими снова возникли технические проблемы, но, хотя они чуть смазали шоу, оно не провалилось. Единственной жертвой в тот вечер стала «моя милая гитара», которую Джими разбил о сцену. На следующий день в лондонских пабах об этом событии говорили даже больше, чем о кавере на “Sgt. Pepper’s” (хотя уничтожение гитары было менее рискованным). Во время исполнения “Are You experienced?” Джими взял в руки другую гитару – это был разрисованный им же перед концертом Strat. На задней стороне инструмента было стихотворение, которое он посвятил Великобритании. В нем говорилось: «Будь то [наши чувства] любовью или просто наваждением разочарованного сердца, истерзанного невозможностью настоящей физической любви с Вселенской Цыганской Королевой истинной свободной музыки, моя милая гитара, покойся с миром. Аминь». Когда сет закончился, Джими вдребезги разбил инструмент и кинул осколки в зал.

Критик Хью Нолан писал, что The Experience покорили сердце Лондона и «поразили город всей мощью 50-мегатонной водородной бомбы». Нолан сказал, что, если Джими когда-нибудь вернется в Англию после поездки в Монтерей – некоторые опасались, что, вернувшись в Штаты, он останется там, – «он может быть уверен, что мир здесь уже никогда не будет прежним». Еще более важные слова одобрения принадлежат Полу Маккартни, который назвал кавер на “Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band” одной из величайших наград в своей карьере.

После шоу The Experience отправились на частную вечеринку к Брайану Эпштейну. К их изумлению, дверь открыл Маккартни с огромным косяком во рту. Он протянул его Джими и сказал: «Это было чертовски здорово, чувак». Всего год назад Джими исполнял R&B-каверы с Кертисом Найтом и The Squires. В мгновение ока он стал главной знаменитостью Лондона и, даже более того, курил марихуану с The Beatles.

В течение следующего месяца The Experience проводили концерты в клубах Нью-Йорка, что позволило Джими восстановить контакты со своими друзьями из аптауна. Немногие в Гарлеме разбирались в музыкальном мире Англии, поэтому Джими привез с собой пластинку Are You Experienced, чтобы убедить друзей, что он и вправду стал сенсацией в Лондоне. «Мы не понимали, что он добился успеха, – вспоминал Танде-Ра Алим. – Вот Джеймс Браун – другое дело, да, он добился успеха. Но в Джими мы не были так уверены, ведь до нас молва о нем просто не доходила». Его одежда казалась Алимам странной, но когда Джими вытащил из кармана горсть ЛСД, они поняли, что перед ними уже не тот застенчивый мальчик, которого они знали раньше. И все равно, слушая его альбом, Алимы не были уверены, что Джими не привирал насчет своей славы. «Мы думали: “Бедный Джими, у него ничего не получается”», – вспоминал Тахарка. К тому времени близнецы уже стали первыми среди музыкантов Гарлема и организовали для Джими встречу с популярным чернокожим диджеем Фрэнки Крокером. Надежда была на то, что знакомство поможет ему попасть на радио, но Крокеру музыка не понравилась, никто не остался доволен встречей, и Джими ушел с нее в подавленном состоянии.

Как-то вечером Джими пришел с Алимами в Small’s Paradise, ожидая вернуться в знакомое место победителем. Вместо этого все вокруг стали смеяться над его причудливой одеждой, которая сильно выбивалась на фоне афроамериканского стиля местных. Чтобы избежать драки, Алимам пришлось извиниться за внешний вид Джими. «Все вокруг носили небольшие шляпы-федоры, в то время как на голове Джими громоздилась ведьминская шляпа с огромными полями, – вспоминал Танде-Ра. – В моде были обтягивающие брюки, а он постоянно надевал гигантские расклешенные. Что бы мы ни носили – он носил то же самое, но абсурдных размеров. Прическа, штаны – вообще все у него было больше. В сообществе темнокожих его недолюбливали».

В Гринвиче, куда все же доходили импортные копии британских синглов Джими, его приняли намного лучше. В лофте Баззи Линхарта – царстве музыки и наркотиков – с ним даже обращались как со знаменитостью. «У нас была буквально тонна красного ливанского гашиша, который кто-то доставил на частном самолете, – рассказывал Линхарт. – Джими, Дилан, Роджер Макгинн, Дэвид Кросби – все постоянно приходили в лофт». То ли Хендрикс очень скучал по Дилану, то ли все дело было в наркотиках, но Джими проводил в лофте многие вечера, обычно заканчивавшиеся джем-сессиями. Как-то раз Джими принял кислоту и играл восемь часов подряд, поражая всех своей выносливостью.

Даже Гринвич-Виллидж изменился за то время, пока Джими был в Англии. Битников заменили хиппи и скинхеды. Молодежь теперь разделялась по стилю одежды, употребляемым наркотикам и любимой музыке, в то время как расовая принадлежность имела куда меньшее значение. В том месяце The Experience неделю играли в клубе Salvation, и между выступлениями Джими ходил в расположенный неподалеку офис Crawdaddy, одного из первых рок-журналов. Может, некоторые музыканты и пытались влиять на прессу, но Джими никогда не ставил себе такой цели: «Мы много говорили о музыке, но иногда он просто заходил покурить травку, – вспоминал редактор Crawdaddy Пол Уильямс. – Когда вы вместе принимаете запрещенные препараты, вы становитесь соучастниками преступления. В то время Джими было спокойнее и комфортнее делать это в обществе белых хиппи». Джими стал таким любителем Crawdaddy, что когда журнал опубликовал его фотографию с короткой заметкой, он купил стопку экземпляров и раздал их зрителям на концерте в Byrds. Он кричал: «Меня зовут Джими Хендрикс. Прочтите этот журнал! Здесь обо мне написали». Реагировали лишь немногие. Этот случай показывает, как малоизвестен был Джими в США: в Лондоне поклонники преследовали его на улицах, пытаясь отрезать прядь волос, а в Штатах он раздавал брошюры со своей фотографией.

В августе того же года Джими встретился со своим старым другом по группе Кертисом Найтом и сыграл для него раннюю версию Axis. «Из этого получится что-то особенное», – сказал он Найту. Друзья хотели пойти поужинать, но у Джими не было с собой денег. Найт предложил ему взять в долг у Эда Чалпина, того самого продюсера, с которым Джими подписал контракт на рекламу за один доллар в 1965 году.

В два часа ночи Найт и Хендрикс пришли домой к Чалпину и разбудили его. Затем все трое отправились в закусочную. Сам факт такого совместного вечера крайне странен, и это лишний раз демонстрирует одну из главных и противоречивых черт Джими: он жил музыкой, но не обращал внимания на перипетии музыкальной индустрии. Умение жить моментом помогало Джими творить, но оно же мешало ему как следует обдумывать деловые сделки. Контракт, подписанный с Чалпином, преследовал его долгие годы: когда Джими стал знаменитым в Англии, Чалпин пытался помешать любым записям The Experience. Их конфликт даже дошел до суда – но при встрече Хендрикс обращался с ним как со старым другом.

По воспоминаниям самого Чалпина, ужин с Хендриксом и Найтом прошел на дружеской волне, и в конце он одолжил Джими небольшую сумму денег. Кажется абсурдным, но после этого посреди ночи Джими повел их в студию и записал для Чалпина шесть треков. Во время записи Джими предупредил, что его имя не должно появляться ни на одном треке. «Ты не можешь, ну… ставить на них мое имя», – сказал он. Чалпин вспоминал, что поведение Джими было приветливым и уж точно не таким, какого ждешь от противника по судебному делу. «Ему понравилось, как я организовал ему запись в 1965 году, и в 1967-м он вернулся за тем же», – считает он. Джими при этом, казалось, просто хотел покрасоваться мастерством в управлении «квакушкой». Чалпин записал треки на пленку и в конце концов выпустил их под именем Джими, что еще больше усложнило их юридический конфликт. Будто этого странного случая было недостаточно, Хендрикс еще раз вернулся в студию в августе и провел очередную сессию с Чалпином и Найтом.

В августе The Experience отыграли еще несколько концертов в Нью-Йорке и других городах Америки, в том числе в рамках шоу Hollywood Bowl, где открыли себя для семейной аудитории. 21 августа они улетели обратно в Англию, впервые за почти три месяца. О приезде в Великобританию написали в двух крупных газетах, а сами музыканты появились в нескольких телевизионных шоу, продвигая свой свежий сингл «Burning of the Midnight Lamp». Джими и Кэти Этчингем воссоединились, хотя очень скоро снова поссорились из-за ее готовки.

Наконец, 1 сентября 1967 года альбом Are You Experienced вышел в Америке на лейбле Reprise Records. В него не попали “Red House”, “Can You See Me” и “Remember”, но при этом вошли синглы, которых не было в британской версии: “Hey Joe”, “Purple Haze” и “The Wind Cries Mary”. Будто этого было недостаточно, чтобы запутать слушателей, лейбл зачем-то изменил написание названий двух песен: “Foxy Lady” стала “Foxey Lady”, а в “Are You Experienced”, как и в названии самого альбома, появился вопросительный знак. В целом отзывы в Штатах были положительными, особенно в андеграундной прессе. Но было много и тех, чья реакция подтверждала, насколько революционной (и еще неприемлемой) была музыка Джими. Когда Чес Чендлер увидел ужасную рецензию в The New York Times, то еще раз убедился, что для прорыва Джими нужно вернуться в Великобританию. «Весь альбом – это кошмарное шоу похоти и страдания», – говорилось в рецензии. Еще хуже в газете оценили обложку, считая, что она «демонстрирует деградацию, показывая трех сюрреалистических гермафродитов, насмешливо выглядывающих из-под своих пышных причесок». В английской прессе Джими называли многими возмутительными именами, но «гермафродит» от The New York Times переплюнул их всех. Несколько месяцев спустя газета напишет уже другую, хвалебную статью – к тому времени Джими станет уже слишком популярен, чтобы писать о нем плохо.

Однако пропитанные возмущением статьи мейнстримных газет не могли причинить особого вреда имиджу рок-музыканта. В США, особенно среди молодого поколения, куда важнее было мнение радио. Are You Experienced был на нем популярен. В Англии и Европе Джими был звездой, часто появлялся на телевидении, а его синглы крутили на радиостанциях. Американский альбом хвалили и за фотографию с эффектом рыбьего глаза на обложке, на которой, по мнению The New York Times, Джими одновременно напоминал и мужчину, и женщину. История знает немного рок-звезд, столь же фотогеничных, как Джими, – он выглядел красивым практически на каждом снимке. Но именно эта фотография Карла Ферриса была одним из лучших психоделических изображений десятилетия. Снятая снизу, со стороны промежности Джими, она придавала группе дух «Алисы в Стране чудес» – намекая, что в самом альбоме слушателя ждет тот же волшебный галлюциногенный мир. Привлекательность обложки и новаторство музыки привели к тому, что альбом стал одним из самых быстро продаваемых в истории лейбла, превзойдя по продажам даже крупнейшего исполнителя Reprise – Фрэнка Синатру. Будучи подростком в Сиэтле, Джими боготворил певцов вроде Синатры и Дина Мартина. Он не мог и представить, что однажды превзойдет успех Синатры.

Начиная с первого крупного турне по США в 1968 году повседневностью Джими Хендрикса стал странствующий образ жизни гастролирующего музыканта. В рамках одного только этого тура The Experience должны были выступить в сорока девяти городах за пятьдесят один день, причем большую часть времени вне сцены они проводили в поездках. Роуд-менеджер Невилл Честерс подсчитал, что во время тура они проехали восемнадцать тысяч миль (почти 29 тыс. км. – Прим. пер.). И это были лишь первые гастроли из трех, совершенных группой в тот год. Такие расстояния получались из-за того, что им часто приходилось проезжать много миль для одного выступления, а затем ехать обратно для следующего. Они нуждались в деньгах и еле-еле сводили концы с концами, поэтому Майкл Джеффри соглашался даже с внезапными бронированиями, ради которых группе приходилось проводить в дороге всю ночь. Например, однажды The Experience вылетели из Санта-Барбары на шоу в Сиэтл, а на следующее утро вернулись в Лос-Анджелес. Между некоторыми городами тура группа летала самолетами, но в основном путешествовала на машине, и они часто просиживали много часов на заднем сиденье взятого в аренду универсала.

Ни одно шоу за весь тур не заставляло Джими нервничать так сильно, как перед выступлением 12 февраля в Center Arena в Сиэтле. В последний раз он посещал родной город семь лет назад при совсем иных обстоятельствах: тогда, в далеком 1961 году, он носил военную форму, приехав в отпуск из армии. С тех пор в его жизни произошло много событий, многое изменилось и в его семье. После повторного брака отца у Джими появилась мачеха и пять сводных братьев и сестер. Когда он ушел из дома, его брат Леон еще был ребенком. Сейчас это был красивый двадцатилетний юноша, пока еще не вступивший во взрослую жизнь. Леон стал карманником и подрабатывал в бильярдной в центре города – вероятно, такая судьба ждала бы и Джими, останься он в Сиэтле. Несмотря на то что о выступлении The Experience объявили всего за неделю до шоу, все билеты были распроданы.

За неделю до концерта промоутер Пэт О’Дэй позвонил Джими и спросил, не хочет ли он сделать что-нибудь особенное в Сиэтле. Джими сказал, что хотел бы организовать бесплатное шоу для учеников старшей школы Гарфилд. О’Дэй ответил, что попытается это устроить. Из-за этого разговора Джими решил, что ему вручат церемониальный ключ от города, но О’Дэй не помнит, чтобы это обсуждалось. Тем не менее в интервью The Sunday Mirror, которое Джими давал на той неделе, он упомянул об этой предстоящей чести. Хендрикс сказал журналисту, что не может поверить в то, как резко изменилось его будущее в Сиэтле. «Единственные ключи, которые я ожидал увидеть в этом городе, были ключами от тюрьмы», – заметил Джими. Когда он покинул Сиэтл в 1960 году, ему грозил пятилетний тюремный срок за езду на угнанной машине. Спустя семь лет он возвращался домой как герой – чтобы отыграть шоу, все билеты на которое были распроданы.

Их самолет приземлился в дату концерта во второй половине дня. Джими спускался по трапу последним. Леон, как и остальные члены семьи, не видел его много лет и был удивлен внешностью брата: «На нем была огромная шляпа и красная бархатная рубашка. Еще и эта прическа… Он выглядел просто дико!» В отличие от брата, Леон был одет в прямые брюки и шляпу с узкими полями. Джими поразило то, как выглядел Эл, – отец сильно постарел и впервые в жизни сбрил усы. К тому же это был единственный раз, когда Джими видел отца в галстуке. Перед приездом в Сиэтл он сказал одному журналисту, что боится, что отец может схватить его и сбрить волосы. Вместо этого Эл взял Джими за руку, положил другую руку ему на спину и сказал: «Добро пожаловать домой, сынок». Это было теплое воссоединение. Новая жена, казалось, смягчила Эла. Джими познакомился со своей мачехой Джун и сразу же проникся к ней симпатией.

Остальные участники группы отправились в отель, а Джими поехал в дом Эла, где предстал перед судом своих друзей и соседей. В какой-то момент собравшиеся начали пить бурбон Эла. Прежде чем сделать глоток, Джими спросил у отца разрешения. Это показывает, как сильно, даже в двадцать пять лет, он зависел от воли отца. Когда на встречу заглянули тетя Долорес и Дороти Хардинг, Джими начал рассказывать истории о свингующем Лондоне. «Он выглядел таким взрослым, – вспоминала Долорес. – Вылитый хиппи!» Джими расспросил Леона о своих старых друзьях и выяснил, что многие, включая Терри Джонсона и Джимми Уильямса, служили во Вьетнаме. Афроамериканцы составляли непропорционально большой процент солдат во Вьетнаме, и Джими всю жизнь помнил, что он мог бы попасть туда, если бы не уволился со службы.

Когда пришло время готовиться к ночному концерту, Джими попросил Эрнестину Бенсон завить ему волосы. «Моя проблема в том, что мне приходится принимать таблетку, чтобы уснуть, и таблетку, чтобы выступать», – сказал он ей. Такие признания, которые ярко показывали оборотную сторону славы, были для Хендрикса редкостью, но он просто не мог врать этой женщине. Когда он стал жаловаться на гастроли, она испугалась, что он может заплакать. Она помогла ему завить волосы и дала совет немного отдохнуть. Хотя Джими выглядел взрослым, Эрнестина ушла с чувством, что он не так уж сильно отличается от того замкнутого мальчишки, за которым она когда-то присматривала. Он показался ей таким же потерянным, как тогда.

В тот вечер вся семья Джими сидела в первом ряду. Линда Джинка, одна из новых сводных сестер Джими, держала в руках плакат с надписью «Добро пожаловать домой, Джими! С любовью, твои сестры». Хотя места в первом ряду были почетными, они находились прямо перед динамиками, поэтому Элу пришлось смотреть оглушительное шоу, периодически затыкая уши пальцами. Группа сыграла стандартный сет из девяти песен. Наибольший отклик у публики вызвали “Foxy Lady” и “Purple Haze”. Джими назвал средние школы района и получил самые бурные аплодисменты, когда упомянул Гарфилд. Том Роббинс, написавший рецензию на шоу для The Helix, назвал Джими «чем-то средним между черным ковбоем-лилипутом, Оскаром Уайльдом и египетским дрэгом», а его голос «таким же неоднородным и слащавым, как малиновое варенье». Тем не менее Роббинс счел, что мастерство Джими заслуживает похвалы: «Несмотря на неглубокость большей части его песен, Хендрикс – невероятно захватывающий исполнитель. То, чего ему не хватает в содержании, он восполняет стилем. На самом деле он мастер исполнения, эпатажный представитель лучшего чернокожего шоуменства. Это Адам Клейтон Пауэлл под кайфом, и он чертовски хорош». Большинство зрителей были менее разборчивы: Джими был просто парнем из родного города, который преуспел, и его похвалили бы просто за то, что он вышел на сцену.

Афтерпати проходило в фешенебельном отеле Olympic. Это был самый шикарный отель в городе, который не шел ни в какое сравнение с жалкими лачугами с единственной газовой горелкой, в которых Джими жил ребенком. Он заказал в номер стейк и настоял, чтобы семья сделала то же самое за его счет, – вероятно, в тот вечер Джими впервые угощал отца, и уже одно это приносило огромное удовольствие. Джими дал Леону пятьдесят долларов и сказал Элу, чтобы дал ему знать, если что-нибудь понадобится. Около полуночи менеджер Джими напомнил ему о выступлении, запланированном в старшей школе Гарфилд в 8 утра. Отказавшись от предложения лечь спать пораньше, Джими вернулся к Элу в час ночи и сыграл партию в «Монополию». Всю ночь Джими и Леон радостно пили бурбон. Джими был разочарован тем, что Леон ворует, и сказал брату взяться за ум, но его увещевания вряд ли произвели какой-то эффект: Джими прекрасно знал, что детство Леона было таким же трудным, как и его собственное, но в отличие от него Леон не имел отдушины в виде гитары. Хотя Леон проявлял музыкальные способности, ему было тяжело из-за постоянного сравнения со старшим, более талантливым братом.

В 7:30 журналист Патрик Макдональд подъехал к дому Эла, чтобы забрать Джими на концерт в Гарфилд-Хай – Макдональда попросили убедиться, что Джими будет там вовремя. Когда они добрались до школы, их встретил промоутер Пэт О’Дэй на лимузине. Джими ожидал увидеть Ноэля и Митча, но машина была пуста. О’Дэю не удалось разбудить ни группу, ни роуди, к тому же он не смог найти инструмент для Джими. О’Дэй был удивлен тем, что Джими одет в ту же одежду, что и на вчерашнем концерте. Хендрикс не принимал душ и не спал, к тому же у него было жуткое похмелье. «Он был не в состоянии не то что играть, но и толком говорить», – заметил директор Гарфилд-Хай Фрэнк Фидлер, знавший Джими еще со времен младшей школы. От идеи выступления отказались, и О’Дэй предложил Джими просто ответить на вопросы учащихся.

Встреча проходила в спортивном зале, единственном помещении, которое могло вместить всех учащихся, которых было больше тысячи. О’Дэй выступил с кратким вступительным словом, рассказав собравшимся, что Джими когда-то был студентом Гарфилд-Хай, но после приобрел международную известность. «Дети уже начинали перешептываться и хихикать, – вспоминал Питер Рич, фотографировавший это событие. – Очевидно, многие из них понятия не имели, кто такой Джими Хендрикс». Многие из выкрикивающих комментарии были афроамериканцами. Они не знали о музыке Джими, потому что она не звучала на черном радио даже в Сиэтле. Кроме того, некоторые ученики сочли его стиль одежды неуместным. «В то время школа была сильно политизирована, среди студентов процветало черное движение, – вспоминала Вики Хантер, учившаяся в то время в Гарфилд-Хай. – Многие были обеспокоены появлением того странного музыканта-хиппи».

Во время интервью и телевизионных выступлений Джими мог быть очаровательным и говорить без подготовки. Но в Гарфилд-Хай – с похмелья и нервничая так, как никогда в жизни, – он не мог подобрать слов. Растерявшись, Джими пробормотал: «Я был тут, потом там и там, и вот как-то так все и получилось». Он сделал долгую паузу, а затем заявил, что написал “Purple Haze” в честь Гарфилд-Хай – официальными цветами школы были фиолетовый и белый. На этом короткая речь Джими подошла к концу. Зрители начали свистеть и гоготать.

О’Дэй схватил микрофон и попросил учеников задавать вопросы. Один мальчик поднял руку и спросил: «Как давно тебя не было в Гарфилде?» Джими не было ровно семь с половиной лет, но этот вопрос загнал его в тупик. Он опустил голову и пробормотал: «О, где-то две тысячи лет». Другой студент спросил: «Как ты пишешь песни?» Джими на мг новение замолчал и снова уставился в пол. «Прямо сейчас я попрощаюсь с тобой, выйду за дверь, сяду в свой лимузин и отправлюсь в аэропорт. Когда я выйду за дверь, встреча закончится и прозвенит звонок. И когда я услышу этот звон, я напишу песню. Большое спасибо», – сказал он и вышел. Встреча со школьниками заняла меньше пяти минут.

Несколько учеников засвистели, и директор приказал всем вернуться в классы. О’Дэй и Патрик Макдональд отправились на поиски Джими, но не смогли его найти. Сначала они искали в лимузине, затем в спортзале, но Джими нигде не было. Затем Макдональд заглянул в комнату тренера и заметил в темном углу одинокую сгорбленную фигуру. Макдональд спросил, все ли с ним в порядке. «Да, – ответил Джими. – Я просто не могу предстать перед аудиторией без гитары. Я неважно себя чувствую». Они направились к лимузину. Возле машины Макдональд попросил Хендрикса поставить автограф на его пресс-ките. Прежде чем подписать его, Джими начал читать биографию. «Я никогда его не видел», – сказал он, и его лицо просветлело впервые за этот день. Пресс-кит на три года уменьшил его возраст, исказил большую часть его ранней биографии и был полон вымышленных фактов. «Уморительно», – рассмеялся Джими. Он забрался в лимузин и извинился за свое поведение на встрече. «Так странно, что все обернулось такой катастрофой, – вспоминал О’Дэй. – Эта встреча была его идеей. Он так сильно хотел вернуться в школу, в которую ходил. Это должно было быть возвращение домой. Но вернувшись туда, он испугался до чертиков». Многие ученики, пережившие несладкие школьные годы, спустя много лет спешат на встречу выпускников, чтобы показать новую успешную версию себя одноклассникам. Возможно, Джими пытался сделать то же самое. Он хотел вернуться в Гарфилд-Хай триумфатором. Вместо этого он, как и семь с половиной лет назад, покидал родную школу с горьким привкусом разочарования и позора на языке.

К середине 1968 года когда-то слаженный механизм The Jimi Hendrix Experience трещал по швам. Чес Чендлер уволился с поста продюсера, разочаровавшись в медленном прогрессе группы в студии. Кроме того, он перестал быть менеджером Джими, хотя обстоятельства ухода до сих пор обсуждаются: Чес утверждал, что уволился сам, но, по воспоминаниям офис-менеджера Трикси Салливан, перед Джими стоял выбор между Чесом и Майклом Джеффри. «Джими выбрал остаться с Майком, – сказала Трикси. – Чес так и не простил ему этого». Джеффри выкупил долю Чендлера за 300 тыс. долларов. Хоть Чендлер и был зол на Джими за этот выбор, перемены пошли на пользу его здоровью: из-за стресса от работы с Хендриксом у Чендлера развилась алопеция и начали выпадать волосы. Уход Чеса был весомой потерей, потому что этот человек создал The Jimi Hendrix Experience. «Чес был одним из немногих, кто говорил Джими правду. После его ухода вокруг группы остались лишь поддакивающие болванчики», – заметила Кэти Этчингем. Джеффри предпочитал не вмешиваться даже в самые необычные решения Джими до тех пор, пока тот соглашался ездить на гастроли и записывать пластинки. Чендлер, напротив, был одним из немногих, кто сказал бы Джими, что он идет не по тому пути.

Позже Чес обвинил Джеффри в том, что он подсадил Джими на ЛСД и стал его «кислотным приятелем», чтобы втереться в доверие. Хендрикс действительно стал употреблять больше ЛСД: он чувствовал, что наркотик помогает ему писать песни, к тому же позволяет на какое-то время перестать быть Джими Хендриксом. «Кислота действительно освободила его, – вспоминал друг Джими Диринг Хоу. – Благодаря ей он возвысился над рок-н-роллом, над своим цветом кожи, над бременем славы. Она освободила его от всех обязательств». Когда журналисты спрашивали Джими о кислоте, он очень осторожно подбирал слова, чтобы не звучать как новичок. «Если бы я принимал ЛСД, то только для личного развлечения, для забавы или просто потому, что мне это нравится», – сказал он в 1967 году. Чаще всего Джими уходил от вопросов об употреблении наркотиков. «Музыка – это безопасный вид кайфа», – часто говорил он.

Разрыв с Чендлером означал для Джими смену места жительства: в то время они все еще жили в одной квартире. Этчингем арендовала новую квартиру на Брук-стрит, 23, в лондонском районе Мейфэйр. Квартира занимала два этажа в доме георгианской эпохи, на первом этаже располагалось кафе. Дом по соседству когда-то был резиденцией Джорджа Фридерика Генделя, который, как позже говорил Джими, вдохновил его на написание многих песен. Из-за известности Джими пришлось вносить арендную плату за шесть месяцев вперед, но зато в новом доме он мог шуметь столько, сколько хотел.

Тем летом у Джими на уме была еще одна аренда: они с Майклом Джеффри заключили договор о приобретении закрытого клуба Generation в Нью-Йорке по адресу 8-я Западная улица, 52. Он был одним из любимых мест Джими для джемов. Первоначально их идея заключалась в том, чтобы вновь открыть клуб, но в конце концов они решили перестроить его под студию. Одна из причин этой перемены скрывалась в астрономических счетах за аренду студии из-за долгих сессий во время записи альбома “Electric Ladyland” – за деньги, которые ушли на аренду, они спокойно купили бы студию.

К середине 1968 года Джими и Джеффри стали проводить все больше времени в США, где группа могла получать большие гонорары. «Я американец, – сказал Джими Melody Maker. – Мне близка Великобритания, но у меня нигде нет дома». В интервью с тем же журналистом Митч Митчелл был более прямолинеен: «Давайте посмотрим правде в глаза, в Штатах вращаются большие деньги». Только в США были большие арены, на которых в то время выступала группа.

О значительных переменах свидетельствовало и то, что Джеффри открыл менеджерский офис в Нью-Йорке, закрыв офис в Лондоне после того, как за него не заплатили арендную плату. «Когда я приехала в Лондон, чтобы забрать наши вещи, то обнаружила, что все исчезло, даже телефоны. Посреди офиса на полу была лишь большая стопка бумаг», – вспоминала Трикси Салливан. Несмотря на то что The Experience приносил все больше дохода, расходы росли в той же пропорции, и казалось, что все это предприятие было на волоске от краха. Ноэль Реддинг, как и некоторые другие члены команды, регулярно жаловался на то, что, по его мнению, Джеффри их обворовывает. «Проблема была в том, что мы даже не знали, сколько у нас денег, – заметила Трикси. – К тому же Майк и Джими жили по принципу «Давайте сразу все потратим»». Слыша, что за какой-то концерт они выручили десять тысяч долларов, Джими часто спускал эту сумму на украшения или одежду, не учитывая расходы на подготовку шоу или те 10 %, которые забирала офшорная компания Джеффри Yameta в качестве платы за руководство. Только на лимузины они тратили тысячи долларов в месяц. «Джими мог потратить десять тысяч в бутике на девушку, с которой только что встретился и больше никогда не увидится», – добавила Трикси. Счета в лондонском Speakeasy, в котором чаще всего обедала группа, превышали четыре тысячи долларов в месяц. Судебные издержки от продолжавшихся судебных разбирательств с Эдом Чалпином из-за контракта PPX также обходились Джими в тысячи долларов.

И Хендрикс, и Джеффри были чрезмерно щедрыми. В 1968 году в качестве компенсации за то, что Фейн Приджен поддерживала его, когда у него не было ни гроша в кармане, Хендрикс начал платить за нее арендную плату. После первого визита в Сиэтл Джими перевел отцу десять тысяч долларов на новую машину и пикап.

Кроме того, Джими также поддерживал разные предприятия, иногда непублично. Например, он дал десять тысяч Эбби Хоф-фман и The Yippies, когда они искали спонсора для анонимного распространения марихуаны. Идея состояла в том, чтобы разослать наркотик по почте людям, случайно выбранным из телефонного справочника Нью-Йорка. К косякам прилагалось письмо, в котором сообщалось, что, получив посылку, человек стал преступником, и рассказывалось, сколько людей на тот момент отбывали тюремный срок за хранение марихуаны. Первоначально The Yippies планировали отправить по почте четырнадцать тысяч косяков, но они не рассчитали, сколько времени уйдет на такое количество конвертов и самокруток, поэтому разослали лишь несколько тысяч. Вскоре о розыгрыше заговорили в телевизионных новостях. Об участии Джими в пранке стало известно лишь годы спустя.

Первые месяцы 1969 года стали началом конца The Jimi Hendrix Experience. В нескольких интервью Джими говорил о желании работать с другими музыкантами. «Очень скоро, вероятно, в новом году, мы разделим группу на определенные даты», – рассказал он Melody Maker. Джими имел в виду, что перерыв будет временным и что по мере необходимости он будет привлекать к участию других музыкантов, как, например, для записи Electric Ladyland. К 1969 году отношения между Джими и двумя его товарищами по группе остыли настолько, что британские газеты называли Ноэля Реддинга «бывшим участником The Experience», хотя он все еще состоял в группе. Если раньше эта троица была неразлучна даже в свободное время или выходные, теперь их дороги разошлись. «После ухода Чеса Чендлера все пошло наперекосяк, – вспоминал Ноэль. – Нас настолько ослепили деньги и титул поп-звезд, что все забыли о том, что мы в первую очередь люди». Ноэль и Джими теперь относились друг к другу с откровенной враждебностью, Митч же старался держаться подальше от линии огня. После окончания турне по США в 1968 году Митч и Ноэль поспешили на каникулы в Великобританию, а Джими остался в Нью-Йорке и джемовал в клубах. Он прилетел в Великобританию 2 января – он не был в своей квартире и не виделся с Кэти Этчингем почти шесть месяцев.

В январе Джими дал несколько интервью в своей квартире на Брук-стрит. После ухода Чеса он решил перестать притворяться холостяком и публично заявить, что Кэти была его девушкой. Возможно, это решение связано с появившимися в конце 1968 года слухами о том, что Джими женат. На вопрос Disc and Music Echo Чес опроверг эти слухи: «Если бы он собирался жениться, об этом сразу же узнали бы все, потому что я нажился бы на рекламе». И как бы вскользь, чтобы поддержать имидж ловеласа, Чендлер добавил: «У него сотни подружек». По мнению Чендлера, любые СМИ, в которых Джими выглядел противоречиво и доступно, были хорошими. Джими решил положить этому конец и в интервью Daily Mirror заявил, что Кэти – его «девушка, сейчас, в прошлом и, вероятно, в будущем», его «мать, сестра и все такое прочее», его «Йоко Оно из Честера». Этчингем почувствовала некоторое облегчение после публичного заявления Джими об их отношениях, в которых пара состояла уже два года, но куда лучше она бы почувствовала себя, если бы Джими перестал ей изменять.

4 января 1969 года The Experience выступили в прямом эфире телепрограммы BBC Happening for Lulu. Два года назад после создания группы появления на телевидении были необходимы, но к 1969 году Джими уже надоело терпеть их наигранность и неестественность. В тот день The Experience должны были исполнить две песни, а в конце шоу Джими должен был выступить в дуэте с ведущей Лулу. Однако Джими не собирался придерживаться сценария. После исполнения “Voodoo Chile” Лулу объявила следующую песню: «Прямо сейчас они исполнят для вас песню, которая сделала их самой популярной группой в стране. Встречайте – “Hey Joe”». Они отыграли около двух минут “Hey Joe” и остановились. «Мы бы хотели перестать играть эту чушь и посвятить номер [участникам] The Cream, независимо от того, в какой группе они сейчас могут быть. Эту песню мы посвящаем Эрику Клэптону, Джинджеру Бейкеру и Джеку Брюсу», – сказал Джимми, и группа заиграла “Sunshine of Your Love”. Пока The Experience играли расширенную версию песни в память о недавнем распаде The Cream, директор просил Джими остановиться. В ответ Хендрикс показал ему средний палец. The Experience продолжали играть, и в итоге эфирное время закончилось. Когда они наконец прекратили, продюсер был в ярости. «Ноги вашей больше не будет на BBC», – затрясся он. Хотя поступок выглядел спонтанным, Джими, по словам Этчингем, спланировал его с самого начала. «Я не собираюсь петь с Лулу, – сказал он Кэти. – Это будет выглядеть нелепо».

Три дня спустя Джими дал большое интервью Хью Карри из CBC. Во многих интервью того времени Джими начал рассказывать о концепции «музыки Электроцеркви» или «музыки Небесной Церкви». «Мы играем музыку Электроцеркви, потому что для нас это не просто музыка, а религия», – сказал он Карри. Журналист заметил, что альбому Electric Ladyland, возможно, больше подошло бы название Electric Church Music. «Ну, – улыбнулся Джими в ответ, – некоторые девушки для нас тоже похожи на церковь». Когда он произносил это, Этчингем была за кадром. Она уже давным-давно поняла, что любая попытка приручить Джими Хендрикса обречена на провал.

Наверное, самым необычным в аресте Джими Хендрикса за хранение наркотиков было то, как мало это освещалось в прессе. Хотя Джими на тот момент был, пожалуй, самой крупной рок-звездой Америки, об аресте написало лишь несколько газет из Торонто. Первым крупным американским изданием, опубликовавшим эту историю, был Rolling Stone – заметка вышла четыре недели спустя. Сочувствовавший, как это и следовало ожидать, журналист намекнул, что Джими подставили. «Я предотвратил распространение этой истории на телевидение», – рассказал Майкл Гольдштейн, бывший менеджер Джими по связям с общественностью. Чтобы скандал не попал в газеты, Гольдштейн подкупил редактора Associated Press ящиком алкоголя. Джими очень переживал, что из-за его ареста может отмениться прибыльный тур, однако благодаря Гольдштейну новость не распространялась в прессе до его завершения.

Джими категорически отрицал, что наркотики принадлежали ему. Когда полицейские вытащили пузырек из сумки, Хендрикс недоверчиво покачал головой. Перед прибытием в Торонто участников The Experience предупредили, что их багаж могут досмотреть. Все, кроме Джими, тщательно проверили свои сумки. Чтобы избежать неприятных инцидентов, Митч Митчелл прошел таможенный досмотр в костюме без карманов. К 1969 году многих рок-звезд, в том числе участников The Stones и The Beatles, успели арестовать за хранение того или иного наркотика. Однако обстоятельства ареста Джими вызывали вопросы и наводили на мысль о том, что он был спланирован заранее: аресты проводили таможенники, а не органы правопорядка. «Обычно полицейские не караулят в аэропорту в ожидании повода для облавы, однако в случае с Хендриксом все было не так», – писали Rolling Stone. Позже в суде Джими утверждал, что наркотики подкинули ему еще в Лос-Анджелесе, а он этого не заметил. В случившемся он обвинил недовольную фанатку, которая, по его словам, подбросила в сумку наркотики и затем позвонила в канадскую полицию. Когда новость о задержании наконец распространилась, Джими предположил, что за арестом на самом деле стояло более масштабное столкновение между молодежью и властью. «Это ответный удар от истеблишмента, – сказал он репортерам. – В конце концов из-за этого они поглотят сами себя. Однако я не хочу, чтобы по ходу дела они раздавили слишком много детей. Прекратите, я знаю, о чем говорю».

Джими освободили к началу вечернего концерта в Торонто. Группа вышла на сцену без каких-либо упоминаний об инциденте, хотя всю дорогу их сопровождали полицейские. Во время шоу Джими изменил текст песни “Red House” и спел: “Soon as I get out of jail, I wanna see her” (англ. «Как только я выйду из тюрьмы, я хочу увидеть ее»). Два дня спустя ему предъявили обвинение, и после внесения залога в десять тысяч долларов Джими разрешили продолжить турне. Суд был назначен на 19 июня. Все дни до заседания Хендрикс жил в страхе – ему грозило до десяти лет тюрьмы.

Группа вернулась к турне и успешно отыграла концерты на Восточном побережье, пытаясь совмещать выступления со студийной работой на выходных. Хотя во время аншлагового шоу на Медисон-сквер-гарден группа собрала восемнадцать тысяч фанатов, игру Джими можно было почти каждую ночь увидеть абсолютно бесплатно в клубах Нью-Йорка. Во время одного клубного джема он играл в паре со Стивеном Стиллсом и Джонни Винтером. «Он хотел играть песни, на которых вырос: Фредди Кинга, Эрла Кинга и Мадди Уотерса, – вспоминал Винтер. – Во время джема я опустил гитару и позволил Джими быть главным». Джем продолжался до трех часов ночи, после чего Хендрикс предложил переместиться на студию Record Plant. В тот вечер он записал кавер на песню Guitar Slim “The Things I Used to Do”, используя технику слайд-гитары.

Хотя теперь Джими был самым высокооплачиваемым рок-музыкантом в мире – во время концерта на Мэдисон-сквер-гарден он зарабатывал по четырнадцать тысяч долларов в минуту, – вместе со славой возросла и критика со стороны анархистов, требовавших, чтобы он выступал бесплатно. Более высокие доходы также завысили ожидания зрителей и критиков. После жалобы Джими на вращающуюся сцену Мэдисон-сквер-гарден он получил упрек от рецензентов The Village Voice: «Он жалуется на весь доход, который унес в кармане? Исполнитель его уровня несет ответственность за свою аудиторию и за то, где он играет». Чуть позже The San Diego Door раскритиковала стоимость билетов на концерты Джими (5,50 долларов): «Концерт Хендрикса собрал около 35 тысяч долларов из ВАШИХ карманов! Из них 19 тысяч получит исполнитель. И кто здесь злодей? Правильно, детишки, наши ГЕРОИ обманывают нас! Хендрикс и ему подобные приспособились к американскому стандарту счастья и успеха».

Вудстокская ярмарка музыки и искусств, проходившая с 15 по 18 августа, первоначально должна была проводиться в Уоллкилле, штат Нью-Йорк. После жалоб местных жителей концерт в последнюю минуту перенесли на ферму Макса Ясгура в соседнем Бетеле. На фестиваль было продано примерно шестьдесят тысяч билетов, и промоутеры прогнозировали максимум сто тысяч посетителей. Когда организаторы впервые обратились к менеджеру Майклу Джеффри с просьбой о выступлении Хендрикса, они договорились о гонораре в тридцать две тысячи долларов, думая, что фестиваль будет довольно скромным по размерам. На том мероприятии Джими был самым высокооплачиваемым исполнителем, но эта сумма была в разы меньше, чем те, которые он зарабатывал на других концертах. У Джеффри был дом в Вудстоке, поэтому он знал, что место находится в двух часах езды к северу от Нью-Йорка, и не ожидал, что многие фанаты решатся на это путешествие.

Сразу после возвращения из Африки Джими всерьез начал репетировать. Он провел прослушивание для нового барабанщика, но в конце концов решил дождаться возвращения Митча Митчелла. Когда Митч приехал из Лондона, он обнаружил, что The Experience остались в прошлом. «Группа была довольно мрачной, а ее игра хаотичной», – напишет он позже в книге «The Hendrix Experience». Митч сказал, что он никогда больше не встречал групп, игра которых не улучшалась с практикой. Джума Султан и другие участники не согласны с оценкой Митчелла и утверждают, что тот не привык к их латиноамериканским ритмам. В любом случае у группы была всего неделя репетиций перед Вудстоком, и малейшая шероховатость в игре сразу бы проявилась во время их выступления.

К пятнице, дню начала фестиваля, в Вефиле уже все шло не по плану. Вместо ожидаемых 60 тысяч посетителей, купивших билет, в город приехало 800 тысяч. По меньшей мере 200 тысяч из них настолько безнадежно застряли в пробке, что махнули рукой и развернулись домой. Хотя место проведения фестиваля находилось всего в ста милях (около 160 км. – Прим. пер.) от Нью-Йорка, поездка в тот день занимала десять часов, а на протяжении последних двадцати миль движение было полностью перекрыто. Многие зрители просто бросали машины и шли пешком. К вечеру пятницы, когда Ричи Хейвенс официально открыл фестиваль, было продано 186 тысяч билетов. Однако пришло как минимум вдвое больше людей, ограждения были напрочь снесены, и промоутеры были вынуждены объявить фестиваль бесплатным. Джими и группа еще были дома, когда увидели по телевидению репортажи о закрытии Нью-Йоркской магистрали. «Никто не знал, никто не подозревал, никто не имел ни малейшего представления, – вспоминал Билли Кокс. – Мы думали, что это просто концерт, на котором будет много хороших музыкантов».

В субботу в заголовке Daily News сообщалось о «жутких пробках на фестивале хиппи». К тому времени на площадке проведения находилось примерно 450 тысяч человек, которым приходилось довольствоваться всего лишь шестьюстами туалетными кабинками. Официальные лица экстренно доставили на вертолете продовольствие и медицинский персонал. За выходные трое умрут, двое появятся на свет и более четырехсот обратятся за медицинской помощью из-за передозировки наркотиками. Организаторы уже раздавали посетителям листовки с заголовком «ВЫЖИВИ», в которых содержались практические советы о том, что надо опасаться «голубой кислоты» и не стоит бегать голышом под палящим солнцем. Те, кому посчастливилось приблизиться к сцене, увидели в субботу несколько потрясающих музыкальных выступлений: Сантана, Grateful Dead, Дженис Джоплин, Jefferson Airplane, Слай и Family Stone. В три ночи выступили The Who, и кульминацией их выступления, а возможно, и всего фестиваля, было то, что Пит Таунсенд ударил Эбби Хоффман гитарой, чтобы увести ее со сцены.

Выступление Джими было запланировано на 11 часов вечера в воскресенье – оно должно был закрывать трехдневный фестиваль. Одним из преимуществ поместья Шокан было то, что Джими находился недалеко от места проведения фестиваля, однако для него все равно организовали полет на вертолете из местного аэропорта. Когда группа прибыла в аэропорт, шел дождь, и все рейсы отменили. Они застряли вместе с несколькими музыкантами, включая Кросби, Стиллса, Нэша и Янга. В конце концов Джерри Стикеллс угнал грузовик, чтобы довезти музыкантов до фестиваля. Позже Нил Янг скажет N.M.E., что сцена в аэропорту запомнилась больше, чем концерт. «Угон пикапа – один из самых ярких моментов в моей жизни», – поведал Янг.

Когда группа прибыла на место, им сказали, что шоу начинается с опозданием на три часа – на самом деле к тому моменту оно опаздывало уже на целых девять часов. Организаторы предложили Джими выступить в полночь, когда публика еще будет оживленной, но Джеффри настоял на том, чтобы Хендрикс закрыл шоу. Джими и группа провели большую часть ночи в коттедже в нескольких сотнях ярдов от сцены, где курили травку и играли на акустических инструментах, ожидая своей очереди. Перед Хендриксом выступала группа Sha Na Na, что вряд ли можно назвать благоприятным началом. Еще до поездки Хендрикс спорил с организаторами фестиваля: он хотел сыграть две песни на акустике, но промоутеры наотрез отказались от этой идеи.

К тому времени, когда Джими представили, было 8:30 утра понедельника. Ночью большая часть зрителей разошлась, и на выступлении собралось всего сорок тысяч человек. Немногочисленная аудитория вряд ли имела значение, поскольку на месте осталась съемочная группа, а дневной свет сделал выступление Джими еще лучше в получившемся фильме «Вудсток», который, как и фильм о поп-фестивале в Монтерее, увидят миллионы людей – больше, чем посетило фестиваль.

Джими вышел на сцену в белом жакете, расшитом бисером, который он купил в бутике своих друзей Колетт и Стеллы, и с красной повязкой на голове. В руках он держал свою белую Strat, но ему не понравилось то, как была настроена гитара, поэтому он потратил несколько минут на ее перенастройку. «Итак, хорошо, сейчас мы хотели бы кое-что прояснить, – сказал он. – Мы устали от The Experience, поэтому мы решили все изменить и назваться The Gypsy, Sun, and Rainbows». Затем он представил группу из пяти человек. Пока Джими говорил, кто-то из зрителей громко крикнул: «Джими, ты что, под кайфом?»

Хендрикс проигнорировал этот комментарий и продолжил. «Хорошо, дайте нам примерно полторы минуты настроиться, у нас было всего около двух репетиций, так что [мы] не будем делать ничего, кроме основных ритмических вещей. В любом случае это первый луч нового восходящего солнца, так что мы могли бы также начать с Земли, которая и есть ритм, верно? Можете это понять? Когда у тебя появляется твоя старушка, твоя женщина, это создает мелодию, верно? У меня есть моя, большое вам спасибо». И, отсчитав такт, Джими начал играть “Message to Love”, первый номер сета из шестнадцати песен, который продлится два часа и станет самым продолжительным шоу в карьере Джими.

Его выступление в Вудстоке было активным, свободным и казалось импровизацией. Перед выходом на сцену он написал лишь приблизительный сет-лист из восьми песен, половину из того, что они играли. Одни элементы шоу были великолепными – вроде “Voodoo Chile”, получившей мастерскую обработку, другие оказались сыроватыми – например, песня, которую Джими представил как “Jammin’ at the House”, инструментальная недоработанная мелодия. «Ни один из наших номеров не получился по-настоящему, – написал позже Митч Митчелл в своей автобиографии. – Они просто превратились в длинные джемы». Однако некоторые из этих «джемов» были ослепительными, как, например, кавер на песню Кертиса Мэйфилда “Gypsy Woman” в исполнении Ларри Ли с нежным соло гитары Джими. Многие в зале были разочарованы тем, что Джими не пел, кроме того, многие песни, вроде оригинальной песни Ларри Ли под названием “Mastermind”, были совершенно незнакомы публике. Не помогало выступлению группы и то, что Джими и по большей части Ларри страдали от серьезных проблем с настройкой. В какой-то момент во время шоу Джими пошутил: «Мы просто будем играть очень тихо и фальшиво».

По ходу выступления все больше зрителей начали расходиться, и Джими счел своим долгом прокомментировать этот поворот событий. «Вы можете уйти, если хотите, – сказал он. – Мы просто джемим, вот и все. Ладно? Уходите или хлопайте». С этими словами Джими начал исполнять “The Star Spangled Banner”. Этот номер был в его сете в течение года и исполнялся по меньшей мере три десятка раз, но тем не менее для сорока тысяч человек, оставшихся на фестивале, – и для тех, кто позже посмотрел фильм «Вудсток», – песня стала главным событием трехдневного концерта. «Когда он начал ее играть, я работала в палатке «плохой трип», – вспоминала медсестра Роз Пейн. – Казалось, все остановилось. Если бы до этого кто-нибудь сыграл “The Star Spangled Banner”, мы бы немедленно его освистали, но после Джими это стало нашим гимном». В еще больший восторг пришел Эл Ароновиц, музыкальный критик The New York Post: «Это был самый волнительный момент Вудстока, и, вероятно, величайший момент шестидесятых. Наконец-то мы по-настоящему услышали, о чем была эта песня, – о том, что ты можешь любить свою страну, но ненавидеть правительство».

Долгое время для Джими эта песня была способом продемонстрировать его новаторское использование фидбэка: в его руках гитара имитировала взрывы ракет и вопли сирен скорой помощи. После исполнения Джими песню уже нельзя было услышать иначе. Благодаря обратной связи и сустейну он взял одну из самых известных мелодий в США и сделал ее собственной. Для Джими это было не манифестом, а музыкальным упражнением. Если у него и было намерение сделать политическое заявление с помощью “The Star Spangled Banner”, он не говорил об этом своим товарищам по группе, друзьям или даже репортерам, которые позже засыпали его вопросами о значении песни. На пресс-конференции три недели спустя он сказал: «Мы все американцы… это было похоже на «Вперед, Америка!»… Мы играем ее с тем настроением, которое сейчас витает в воздухе. Видите, воздух слегка статичен». Если с помощью песни Джими хотел сделать антимилитаристское заявление против войны во Вьетнаме, он никому и никогда об этом не рассказывал. На самом деле ранее в сете Джими посвятил “Izabella” американским солдатам. Впрочем, в конечном счете проармейская позиция Хендрикса и его собственные политические убеждения вряд ли имели значение – песня стала неотъемлемой частью культуры шестидесятых и была навсегда запечатлена на пленке как призыв к сплочению против власть имущих.

За “The Star Spangled Banner” последовала “Purple Haze”, которая в то утро получила более заметный отклик у публики. Он закончил “Villanova Junction” и был вызван на бис. Он выбрал “Hey Joe”, ту самую песню, которую всего три года назад играл горстке подростков в подвальном помещении клуба в Гринвич-Виллидж. Когда он закончил играть, Вудстокская ярмарка музыки и искусств официально подошла к концу. Джими ушел со сцены и рухнул от изнеможения: он не спал три дня подряд.

Вскоре после Вудстока Джими написал стихотворение об этом событии. В нем говорилось: «500 тысяч гало затмили грязь и историю. Мы омылись и испили Божьих слез радости. И в кои-то веки для всех правда перестала быть тайной».

Осенью 1969 года Джими снял апартаменты на Западной 12-й Западной улице, 59, в Гринвич-Виллидж. Это была его первая собственная квартира в Нью-Йорке, поэтому он с энтузиазмом занялся ее обустройством вместе со своей подругой Колетт Мимрам. Стены он завесил покрывалами и молитвенными ковриками, а над кроватью повесил балдахин. В гостиной поставил три низких дивана и разложил по оставшемуся пространству подушки. «Квартира напоминала марокканский базар. Не хватало лишь кальяна в центре комнаты, – вспоминала Колетт. – Весь потолок был покрыт африканским текстилем».

Превратив квартиру в экзотический оазис, Джими на контрасте постарался придать своему облику как можно более «обычный» вид – подстригся, надел синий блейзер и простые серые брюки. Он готовился к предстоящему судебному разбирательству и в воскресенье, 7 декабря, вылетел в Торонто.

Заседание суда началось в понедельник, 8 декабря, в 10 утра. В зале присутствовало двенадцать присяжных и судья в белом парике. Прокурор сначала вызвал полицейских, обнаруживших наркотики, а затем сотрудников лаборатории, определивших, что белый порошок был героином. Исход дела казался очевидным, и после трех часов показаний сторона обвинения взяла перерыв.

Адвокаты Джими никак не могли оспорить факт хранения наркотиков, поэтому линия защиты строилась на предположении о том, что Джими не знал о содержимом своей сумки. Защита утверждала, что фанаты часто дарили группе подарки, среди которых были наркотики. Адвокаты вызвали Джими дать показания в свою защиту. На вопрос о прошлом он повторил историю о том, как уволился из армии после перелома лодыжки, но также добавил, что «бывал на учениях на Филиппинах и в Германии», что явно не соответствовало действительности. Свою музыку он назвал «электронным блюзом».

После Джими огласил длинный список людей, вовлеченных в его туры, и описал, насколько хаотичной и беспорядочной была организация. Он перечислил различные подарки, которые за много лет получил от фанатов: среди них были плюшевые медвежата, шарфы и печенье с гашишем. Джими также засвидетельствовал, что фанаты присылали ему по почте подарки с ЛСД. Хендрикс утверждал, что за последний год стал употреблять меньше наркотиков: «Я чувствую, что перерос это», – сказал он суду. Важнее всего для его дела было то, что он рассказал о том, как в последний день в Лос-Анджелесе пожаловался на головную боль и какая-то «девушка в желтом топе» дала ему пузырек, в котором, как он думал, было болеутоляющее. Он сунул пузырек в сумку и напрочь забыл о его существовании. Джими утверждал, что понятия не имел, что это был героин.

На перекрестном допросе Джими признался, что видел, как два человека употребляли героин, но сам был к этому непричастен. Прокурор счел линию защиты нелепой и спросил:

– Вас обвиняют в серьезном преступлении, но ваше доказательство невиновности заключается в том, что вы не знаете, как наркотик туда попал или кто его туда положил?

– Да, – ответил Джими.

Следующим свидетелем по делу выступила репортер UPI Шэрон Лоуренс. Она засвидетельствовала, что была в гостиничном номере, когда Джими пожаловался на плохое самочувствие, и вспомнила, что кто-то из поклонников передал ему что-то. Прокурор снова выразил недоверие по этому поводу, но Лоуренс рассказала подробнее о мелких деталях, которые заметила. Затем в защиту Джими выступил Чес Чендлер: он очаровал присяжных своим ньюкаслским акцентом и отметил, что в тот день группа была завалена подарками от фанаток. Также он заметил, что, когда он был участником The Animals, «презенты» с наркотиками от поклонников были обычным делом: «Нашим главным правилом было никогда не есть пирожные и сладости, переданные в гримерку». После этих слов дело было передано на рассмотрение присяжных. После совещания, которое заняло самые долгие восемь часов в жизни Джими, они вынесли оправдательный вердикт. По словам Хендрикса, это был «лучший рождественский подарок, который я мог получить». Он прилетел обратно в Нью-Йорк и сразу же обкурился гашишем.

Через два месяца после суда репортеры Rolling Stone спросили Джими о его словах, произнесенных в Торонто, о том, что он перерос свое увлечение травкой. Хендрикс разразился смехом и долго не мог остановиться: «Ну, по крайней мере, остановил его рост». Репортер снова повторил вопрос. «Не знаю, – ответил Джими с громким смехом, – сейчас я слишком… одурманен». Юмористический стиль Хендрикса строился на остротах, но этот пассаж был слишком смешным даже для него. Сохранять невозмутимое выражение лица не вышло, и он покатился со смеху.

Решение суда стало для Джими временной передышкой, однако его беспокоило множество других неотложных вопросов. Строительство студии, которую они с Майклом Джеффри в конце концов назвали Electric Lady Studios, заняло намного больше времени, чем они планировали, а расходы значительно вышли за рамки предусмотренного бюджета: на этот момент они потратили уже 369 тысяч долларов, и для завершения строительства пришлось занять еще 300 тысяч у Warner Bros. Как будто головной боли от финансовых проблем было недостаточно, Эд Чалпин наконец обсудил с Джими и американскими звукозаписывающими компаниями детали контракта PPX – за границей это дело все еще оставалось незавершенным. По условиям соглашения, в Штатах Чалпин получал долю прибыли от трех студийных альбомов Джими, вышедших на тот момент, а также забирал всю прибыль от следующего альбома, который Чалпин договорился выпустить через Capitol Records. Понимая, что следующий альбом пойдет на пользу карманам Чалпина, а не его собственным, в начале декабря Джими решил выпустить не полноценный альбом, а диск с живыми записями с четырех концертов, запланированных на конец года в Fillmore East.

Покончив с этим, Джими приступил к формированию новой группы. Он рассматривал кандидатуры нескольких музыкантов и предложил пригласить в новый коллектив Джека Кэссиди из Jefferson Airplane и Стива Уинвуда из Traffic, сформировав тем самым своеобразную «супергруппу» из топовых музыкантов. Однако эти идеи было сложно претворить в жизнь, и в конце концов от них отказались. Джими также хотел бы играть с Бадди Майлзом, с которым подружился в предыдущем году, и он решил создать трио с Бадди и Билли Коксом. «Он хотел черную группу и черного барабанщика, – вспоминал Бадди. – Он хотел вернуться к истокам, вернуться к тому, что действительно любил, а это были в основном соул, R&B и блюз». Бадди был разносторонне одаренным барабанщиком и к тому же умел петь, а именно этого Джими уже некоторое время хотелось получить от товарища по группе. Джими решил назвать группу Band of Gypsys (англ. «Группа цыган»). Это название родилось из слов Митча Митчелла по поводу типичного бэкстейдж-окружения Джими («Это как будто группа цыган»), но по иронии судьбы Митч не стал частью группы – впервые за три года Джими не использовал барабанщика. На название, возможно, также повлияли истории, которые Джими слышал от своей светлокожей матери, которую в детстве часто принимали за цыганку. Неправильное написание названия (Gypsys вместо Gypsies) было типично для Джими. Конец декабря группа посвятила репетициям – за десять дней сессий они написали несколько новых песен.

Одной из них была “Earth Blues”, в которой бэк-вокалистом выступила Ронни Спектор из The Ronettes. Как-то в декабре того года Спектор зашла в квартиру Джими и застала его в постели с пятью женщинами. «Они бездельничали, ссорились из-за того, кто зажжет ему сигарету или принесет выпить, – вспоминала она. – Выглядело так, будто он был шейхом. Он разлегся на кровати как король». Как только у Джими появилось постоянное место жительства, он обнаружил, что теперь его окружают десятки молодых женщин, несмотря на то что у него были постоянные подружки в лице Девон Уилсон и Кармен Борреро. В его многоквартирном доме был швейцар, который звонил ему, когда подруги появлялись без предупреждения. Джими был богат, талантлив и находчив, поэтому многие девушки хотели построить с ним настоящие отношения, однако чаще всего он привлекал групи – по крайней мере отчасти это была заслуга знаменитого гипсового слепка. Для фанаток он был сексуальным трофеем, точно так же, как и они для него, хотя Джими уже давно сбился со счета своих подружек. «За ним охотилось столько женщин, будто бы он был запретным плодом, – вспоминал Баззи Линхарт. – Однако девушки видели в нем не человека, а объект. В этом не было романтики». Учитывая все потери, через которые ему пришлось пройти в детстве, вполне возможно, что он боялся сблизиться с кем-либо слишком сильно из-за страха быть снова брошенным. Быстрые и почти анонимные сексуальные связи не требовали никаких эмоциональных вложений, а следовательно, и не несли риска получить травму.

Ронни Спектор была заинтересована только в профессиональных отношениях с Джими, хотя он открыто флиртовал с ней, даже когда был окружен толпой других женщин. В студии Ронни обнаружила, что Джими – еще больший перфекционист, чем Фил Спектор, настаивающий на десятках повторных дублей даже после того, как песня была готова. После окончания сессии Ронни подвезла Джими и его свиту из молодых девушек до дома. На следующее утро она открыла свою дверь и обнаружила его, прислонившегося к ее дверному косяку с застенчивой улыбкой на лице. Он был один. Его предлогом для того, чтобы зайти, было то, что он оставил мастер-кассеты в ее машине; Спектор подозревала, что его настоящим намерением было переспать с ней. Будучи в то время замужем, она улыбнулась, поблагодарила Джими за сессию, нашла кассету и спровадила его восвояси. «Он был похож на чернокожего Хью Хефнера», – сказала Спектор. Немногие женщины могли устоять перед его хитрой техникой соблазнения, но Ронни тоже была не пальцем делана.

30 мая 1970 года группа приехала в Беркли, штат Калифорния, чтобы дать два концерта в Community Theater. В последний раз Джими был в Беркли, когда ему было три года и он жил с миссис Чемп, – именно в этом городе он впервые встретил своего отца. Но по внешнему виду было трудно догадаться, испытывал ли Джими ностальгию от визита, – да и Беркли 1970 года сильно отличался от его детских воспоминаний. Теперь кампус Калифорнийского университета был главным местом протестов – именно сюда для подавления тридцати тысяч протестующих студентов правительство Рональда Рейгана отправило две тысячи военнослужащих Национальной гвардии. В результате беспорядков погиб один из студентов, еще 128 человек получили ранения. Рейган прокомментировал беспорядки так: «Если кровавой бойни не избежать, лучше быстрее положить ей конец». Другая кровавая бойня произошла на близлежащем ипподроме Алтамонт несколькими месяцами ранее во время концерта The Rolling Stones – «Ангелы ада» убили одного из зрителей. В интервью журналисту Киту Олтэму Джими признался, что события в Алтамонте заставили его почувствовать, будто «вся Америка катилась в тартарары». Из-за роста расовой напряженности, насилия и общественного раскола, вызванного вьетнамской войной, Джими задумался о возвращении в Лондон.

Сами выступления в Беркли тоже были омрачены рядом неприятных инцидентов. На большинстве концертов в турне 1970 года случались столкновениями с протестующими, которые либо требовали, чтобы вход был бесплатным, либо, как в Беркли, попросту пытались ворваться на место проведения, не заплатив денег. Майкл Джеффри нанял съемочную группу для съемки этих концертов – в итоге кинематографисты запечатлели протестующих, пытающихся прорваться через крышу и бросающих камни в посетителей. Создатели фильма также засняли более комичную сцену на улице, где другая группа бойкотировала кинотеатр, демонстрирующий «Вудсток», выкрикивая, что три с половиной доллара – слишком высокая цена за билет в кино и что вся музыка должна быть бесплатной.

Джими ничего этого не видел, так как его лимузин въехал на территорию стадиона с черного входа. Неделей ранее ему пришлось отменить несколько концертов из-за гриппа, но и в тот день в Беркли он был бледен, а его глаза были остекленевшими. Если внешне Джими и выглядел неважно, его выступления тем вечером получились невероятными, и на видеозаписях с концертов запечатлены одни из лучших шоу Хендрикса. Незабываемыми они стали еще до своего официального начала: во время саундчека Джими сыграл семиминутную версию “Blue Suede Shoes” Карла Перкинса, сделав из песни настоящий блюзовый шедевр.

На первом концерте Джими превратил еще одну классику, “Johnny B. Goode” Чака Берри, в быстрый рейв. На радость толпе он даже сыграл часть соло зубами. “Hear My Train A Comin” он представил как песню «о мальчишке, бегущем по городу, и его старушке, которая не хочет, чтобы он был рядом. И против него целая куча людей. Никто не хочет этого признавать, но у мальчишки есть нечто особенное, и все вокруг против него именно потому, что он не такой, как остальные. Итак, он отправляется в путь, чтобы стать ребенком вуду, а возвращается волшебным мальчиком. И прямо сейчас он сидит на вокзале и ждет прибытия поезда». Это вступление, по сути, было пересказом истории жизни самого Джими.

Одним из уникальных дарований Хендрикса как гитариста была способность в одиночку играть за двоих. С помощью педали wah-wah, блока эффектов fuzz-face и других приемов он создавал иллюзию, будто на сцене сразу несколько гитар, а одним своим большим пальцем он мог играть похожие на эхо риффы – все эти трюки Джими объединил, например, в “Hear My Train A Comin”. Как и со всеми его долгими импровизациями, версия, которую он сыграл в тот вечер, была новой, и только музыканты с таким глубоким интуитивным мастерством, как Кокс и Митчелл, могли следовать за ним по извилистому пути песни, растянувшейся в итоге более чем на двенадцать минут. Обычно такими зажигательными композициями концерты закрывают – но для Джими это была всего лишь третья из двенадцати песен на очереди.

Второй концерт прошел еще лучше. В сет из одиннадцати песен вошли не только два новых номера: “Straight Ahead” и “Hey Baby”, но и такие зажигательные хиты, как “Voodoo Chile” и “Hey Joe”. Перед “Machine Gun” Джими обратился к зрителям: «Я хотел бы посвятить это всем солдатам, сражающимся в Беркли. Вы знаете, о каких солдатах я говорю. И солдатам, сражающимся во Вьетнаме, тоже». Перед “The Star Spangled Banner” он сказал: «Следующая песня посвящается всем нам, это настоящий американский гимн, тот, что сейчас в каждом из нас». “Voodoo Chile” Джими тоже назвал народным гимном и посвятил ее Народному парку и особенно «Черным пантерам». Национальная штаб-квартира «Пантер» находилась неподалеку от Окленда, и это было его самым сильным публичным заявлением в поддержку организации.

Концерты в Беркли увидел Карлос Сантана – музыка Джими показалась ему достижением уровня Джона Колтрейна. «Очень немногие люди одновременно играют и быстро, и глубоко, – вспоминал Сантана. – Обычно если музыка быстрая, то неглубокая. Быстро и глубоко получалось только у Колтрейна, Чарли Паркера и тогда у Джими». За кулисами Сантана и Джими завели разговор, но их беседу то и дело прерывала толпа фанаток. «Вокруг него постоянно были эти дамы, – говорил Сантана. – Я называл их шпионками, потому что они ложились в постель со всеми подряд, а потом рассказывали все, что удалось разведать о человеке».

Костюм Джими на втором концерте в Беркли тоже впечатлял – синего цвета и со свисающей по бокам тканью, в нем Джими напоминал стрекозу. Костюм создала Эмили Рэйнбоу Турен, с недавних пор сотрудничавшая с Хендриксом. «Мы с ним были примерно одного роста, – вспомнила она. – У него была талия 28-го размера, так что он мог спокойно носить мою одежду». Кроме Джими в такой причудливой одежде на сцену выходил только Элвис Пресли, но если у Элвиса костюмы покрывались блестками и предназначались для того, чтобы скрыть его вес, костюмы Джими были волшебными, с африканскими и индейскими мотивами. Его внешний вид к 1970 году настолько отличался от образа 1967 года, что казалось, будто их носит совершенно другой человек: брюки теперь всегда были бархатными или синими джинсами; ведьминский колпак уступил место повязкам; старинный военный мундир заменили рубашки-кимоно и яркие шарфы.

Эмили Турен была художницей и жила в собственной мастерской в Лос-Анджелесе. Джими иногда оставался у нее, чтобы отдохнуть от внимания общества, преследовавшего его по пятам. «Вокруг него был настоящий зоопарк», – вспоминала Эмили. Во время своих визитов Джими часто использовал ее инструменты и рисовал. Он оставил после себя сотни рисунков и картин. «Он был очень, очень хорош», – говорила она. Джими признавался Турен, что если бы он не добился успеха в музыке, то попробовал бы себя в коммерческом искусстве.

28 июля Джими Хендрикс улетел из Сиэтла на Гавайи, на остров Мауи, для съемок фильма «Радужный мост». Фильм – детище режиссера Чака Вейна, чья первоначальная идея состояла в том, чтобы собрать известных деятелей из разных областей жизни – серфинга, йоги, искусства, музыки – и снять на камеру их взаимодействие и влияние друг на друга. Вейн встречался с Эди Седжвик и ранее снял три фильма вместе с «Фабрикой» Энди Уорхола. Идея собрать в одном месте серферов, мистиков, провидцев, хиппи и Джими Хендрикса блестяще выглядела на бумаге, но использование расширяющих сознание препаратов при съемках изменило парадигму. После того как в 1972 году «Радужный мост» вышел на экраны, Rolling Stone назвал фильм мемуарами о кислотном трипе. Благодаря световым спецэффектам и причудливым звуковым манипуляциям (например, в одном кадре сержант по строевой подготовке говорит под лай собаки) фильм стал одним из самых странных, когда-либо созданных человечеством.

Съемки оказали на Джими восстанавливающее воздействие: вместе со съемочной группой и актерами он неделю жил в общежитии и ел вегетарианскую пищу. Непринужденный образ жизни Мауи стал для него столь необходимой передышкой. «Он очень полюбил жизнь на острове. Кажется, на нем он был действительно счастлив», – вспоминала одна из участниц съемок Мелинда Мерривезер, быстро подружившаяся с Джими. Тот признался ей, что хочет уйти на пенсию, переехать на остров и выращивать виноград на склоне вулкана.

Джими был рад открывшейся возможности поговорить о религии и мистике в обстановке, которую он назвал «космической фабрикой сладостей». «Для Джими это было духовное очищение», – заметил Чак Вейн. Многие участники съемок называли Вейна волшебником из-за его способности говорить на миллионы самых разных тем. Вейн подарил Джими несколько книг, в том числе «Тибетскую книгу мертвых» и «Тайные места льва: инопланетное влияние на судьбу Земли». Последняя рассказывала о том, что пришельцы из космоса на протяжении столетий вмешивались в человеческую культуру – Джими верил в эту теорию. Кроме того, с собой Хендрикс взял Книгу Урантии, альтернативную Библию для сторонников НЛО, в которой рассказы об Иисусе смешались с историями об инопланетных контактах. Эту книгу Джими носил с собой повсюду – наравне с песенником Боба Дилана – и постоянно рассказывал друзьям о том, что было написано на ее страницах.

Для Джими поездка на Гавайи стала очищением не только духовным, но и физическим. На острове было изобилие ЛСД, сильнодействующей гавайской травки и кокаина, но отсутствовал героин. Так Джими избавился от героиновой зависимости и пристрастился к нюхательным наркотикам. За четыре года, что он был звездой, из праздного увеселения наркотики превратились в ежедневный костыль, необходимый для того, чтобы выдерживать колоссальную нагрузку гастрольных туров. Когда один из актеров предложил вызвать самолетом Девон Уилсон, чтобы та привезла наркотики посильнее, Джими выступил против. «Девон точно привезла бы героин», – заметил Чак Вейн. Джими открыто говорил с Мелиндой о своих созависимых отношениях с Девон и о попытках выпутаться из них. «Девон знала, как удержать его рядом с помощью трипов, – рассказывала Мелинда. – Она была похожа на паука, вьющегося вокруг своей добычи».

Девон так и не прилетела на остров, и постепенно первоначальный восторг Джими от пребывания на Гавайях стали омрачать резкие перепады настроения: он мог восторженно говорить о том, как сильно любит Мауи, а в следующую минуту впасть в глубокое уныние. Будучи суперзвездой, он зарабатывал миллионы, но тратил также миллионы, поэтому в конце концов обнаружил, что у него нет большого состояния, которым можно было бы похвастаться и пощеголять перед другими. Финансовое положение – лишь одна из проблем, на которые он жаловался во время поездки. Судебное разбирательство по иску Эда Чалпина в некоторой степени урегулировали, но надвигался иск об установлении отцовства, поданный Дианой Карпентер. К началу 1970 года ее адвокаты сделали несколько запросов на взятие образца крови, но Джими от них отмахивался. Он никогда публично не говорил о том, считал ли Тамику Карпентер своей дочерью, но в неизданной песне под названием “Red Velvet Room” он спел о своем ребенке по имени Тами. Хотя Джими упорно уверял публику в том, что у него нет детей, текст песни проливал свет на его привязанность к дочери. Возможно, как и многие жившие в эпоху «свободной любви», он не был готов к ответственности отцовства: для человека с таким тяжелым детством воспитание собственных детей было слишком большим эмоциональным шагом. Кроме того, вполне возможно, что публичное обсуждение внебрачных детей вызывало болезненные воспоминания в памяти мужчины, выросшего в семье, в которой отцовство всегда было острой проблемой и у которого органы опеки забрали двух братьев и двух сестер. Короткая реплика «Как там Тами?» в “Red Velvet Room” была единственным признанием, которое Джими когда-либо сделал о своей дочери. Он не предпринял никаких шагов, чтобы как-то поддержать Тамику или просто встретиться с ней.

Преследуемый призраками прошлого и все еще обеспокоенный предсказанием марокканской гадалки, Джими заговорил с окружающими об уходе из жизни. Это случилось в одну из ночей, когда он должен был сниматься в сцене для фильма и, как и следовало ожидать, был пьян. «Почему бы нам троим просто не покончить с собой?» – предложил Джими режиссеру Чаку Вейну и актрисе Пэт Хартли. Вейн не воспринял предложение всерьез, и через десять минут настроение Джими переменилось. Несколько дней спустя он шокировал Мелинду Мерривезер, объявив, что скоро «покинет свое тело». «Меня больше не будет», – сказал он ей. Когда она решила уточнить, что он имеет в виду, Джими замолчал. В другой день Вейн спросил Хендрикса, скоро ли он снова будет выступать в Сиэтле. Джими ответил: «В следующий раз я поеду в Сиэтл в сосновом ящике».

Когда Джими играл на гитаре, отчаяния в нем не было видно. На третий день своего пребывания на Гавайях он пошел в ночной клуб Maui Belle в Лахайне, где выступал джазовый пианист. Джими спросили, не хочет ли он присоединиться, и он согласился. В течение двух часов вместе с пианистом он играл джазовую классику перед горсткой изумленных посетителей.

Настоящий концерт состоялся на следующий день – Джими Хендрикс, Билли Кокс и Митч Митчелл отыграли для создателей фильма шоу, названное «Эксперимент с вибрационным цветом и звуком Радужного моста». Посреди поля на склоне потухшего кратера Вейн соорудил крошечную сцену. В качестве раздевалки использовали вигвам, а звуковую систему приводили в действие портативные генераторы. Бесплатный концерт разрекламировали плакатами на главной улице Лахайны, и на него собралось восемьсот рыбаков, серферов и других жителей Гавайев. Вейн рассадил зрителей по секциям в зависимости от их астрологических знаков. Прежде чем Джими вышел на сцену, толпа во главе с группой кришнаитов несколько минут распевала «Ом».

Джими начал в хорошем настроении, но его обеспокоила спокойная реакция аудитории. Он отыграл первый сет из десяти песен, а затем сорок пять минут просидел в вигваме, куря травку и распивая пиво, прежде чем снова выйти на сцену. Второй сет прошел более энергично, и Джими снова играл как человек, влюбленный в свою гитару. Худшим моментом дня было, когда съевшая ЛСД собака выбежала на сцену и укусила Джими за ногу. К счастью, укус был несильным и едва его поранил.

Два дня спустя группа вылетела в Гонолулу, чтобы отыграть последний концерт своего тура по Соединенным Штатам. В тот вечер Джими казался рассеянным, на материке ему как будто было не так легко, как на острове Мауи. Критик из Honolulu Advertiser назвал его «бабочкой-безумцем» из-за яркого велюрового костюма с оранжевыми, ярко-розовыми, изумрудно-зелеными и алыми пятнами. На следующий день после шоу Митч и Билли Кокс улетели домой, а Джими вернулся на Мауи.

Следующие две недели стали для него отпуском. Это был незапланированный перерыв, и, по правде говоря, он стал возможен только благодаря уловке Хендрикса: музыкант поранил ногу на пляже, но сделал вид, что травма хуже, чем была на самом деле, чтобы обмануть менеджеров и продлить свое пребывание на острове. «Мы наложили примерно в двадцать раз больше бинтов, чем было нужно, и сделали фотографии, чтобы все выглядело так, будто он серьезно ранен», – вспоминала Мелинда Мерривезер. Обман ярко иллюстрировал, насколько Майкл Джеффри контролировал Джими, – чтобы избежать очередных гастролей, Хендриксу пришлось симулировать травму. На две недели отпуска Джими снял небольшой дом, в котором и провел большую часть времени, сочиняя музыку и стихи. Он написал для Мелинды длинную песню под названием “Scorpio Woman” – в честь ее знака зодиака.

Мелинда заметила, что чем дольше Джими оставался на Гавайях, тем яснее становился его разум и тем более задумчивым и иногда печальным становился музыкант. «Он много говорил о своей матери и ее индейских корнях», – вспоминала Мелинда. Из-за недавней ссоры чувства Джими к Элу все еще были противоречивы, но он сказал Мелинде, что не держит зла на отца. Джими показался ей человеком, находящимся на распутье: он уверял, что готов внести много кардинальных изменений в свой сумасбродный образ жизни.

Во время второй недели отпуска на Мауи Джими написал в своем маленьком домике письмо Элу. Это было одно из самых необычных писем, что он когда-либо сочинял. Когда он взялся за перо, он был пьян и, возможно, находился под кайфом от ЛСД. К концу письма он делал пометки на полях и зачеркивал почти все, что писал. Письмо было бессвязным, а временами и бессмысленным, но оно показывало ту эмоциональную сторону, которую Джими редко раскрывал своим близким. Когда он был в армии, он писал отцу почти каждую неделю – письма прекратились, как только он начал ездить в гастрольные туры. Послание с острова Мауи примечательно тем, что проливает свет как на сокровенные мысли Джими, так и на его отношения с семьей. Письмо начиналось так:

После Джими признается, что много выпил, прежде чем написать письмо, и просит прощения у отца, в то же время умоляя Эла прочитать «каждое слово этого письма-мгновения, нестареющего и удивительного». Затем он продолжает рассказывать об ангелах, Сэмми Дэвисе – младшем, рае, «вечном свете», но в какой-то момент письмо приобретает почти конфронтационный тон, и Джими бросает в лицо отцу обвинения на тему своей матери Люсиль:

Джими заканчивает письмо извинениями за свою ссору с Элом в Сиэтле, предполагая, что причиной его поведения стали «расстроенные нервы», и просит прощения у двоюродной сестры Ди Ди и сводной сестры Марши за пьяное и меланхоличное путешествие в сиэтлское прошлое. После Джими оставляет номер, по которому с ним можно связаться в Нью-Йорке, просит, чтобы ему позвонила двоюродная сестра Диана, и говорит «вечно люблю» своей сводной сестре Джейни, чье имя он неправильно пишет как Дженни.

Менее чем через шестнадцать часов после концерта на острове Уайт Джими Хендрикс уже был на сцене в Стокгольме. Он опоздал на час, а играл еще на час дольше запланированного – это разозлило продюсеров, поскольку на время выступления пришлось закрыть парк развлечений рядом с концертной площадкой. Концерт прошел лучше, чем на острове Уайт, но тоже закончился на печальной ноте: не дождавшись окончания выступления Джими, на сцену вышел диктор, чтобы объявить концерт оконченным, – пора было открывать парк развлечений. Джими уже давно казалось, что его жизнь превратилась в цирк, теперь он и сам казался себе циркачом.

За кулисами Джими столкнулся с Евой Сундквист, его любимой шведской подружкой. Встреча была не самой приятной: со времени его последнего визита Ева родила от Джими сына, Джеймса Дэниела Сундквиста. Она несколько раз писала Джими о ребенке, но тот не отвечал на письма. Ева не привела мальчика с собой, но предложила Джими приехать и познакомиться с сыном. Предложение его ошеломило – возможно, Джими подумал про иск об установлении отцовства, по которому судился с Дианой Карпентер. Закулисье напоминало сумасшедший дом, журналисты, поклонницы и фанаты буквально разрывали Джими в борьбе за внимание и оттащили его от Евы до того, как он смог что-либо ответить. В итоге Джими так никогда и не увидел своего единственного сына.

Следующая остановка тура прошла еще хуже – с Билли Коксом случилась передозировка. Позже Кокс предполагал, что кто-то подсыпал ему в напиток значительное количество ЛСД, вдобавок его реакцию усугубила усталость. «Темп тура по Европе был быстрым и изматывающим», – вспоминал Кокс. Обычно Билли был самым трезвым в группе, но в этот раз его невозможно было успокоить – сделать это с трудом удалось только Джими. В течение следующих нескольких дней ему часто приходилось ухаживать за Билли.

Как будто проблем с Коксом было недостаточно, утром перед выступлением в городе Архус в Дании Джими принял, по воспоминаниям свидетелей, целую горсть снотворного. Он страдал симптомами сильной простуды и жаловался, что не мог заснуть в течение трех дней. Почему он принял снотворное в середине дня, всего за несколько часов до концерта, непонятно. Возможно, так он пытался нейтрализовать действие чего-то другого, потому что Джими часто принимал одновременно и бодрящие, и успокаивающие препараты. Когда Кирстен Нефер прилетела из Лондона и столкнулась в вестибюле отеля с Митчем Митчеллом, тот сказал: «Тебе лучше подняться к Джими, он в ужасном состоянии». Состояние Джими действительно шокировало Кирстен. «Он говорил о летящих в небе космических кораблях, – вспоминала она. – В его словах не было никакого смысла». Когда Джими попытался дать интервью нескольким репортерам, он настоял, чтобы Кирстен села рядом и взяла его за руку. Она была смущена его состоянием, но боялась, что, если Хендрикс уйдет, ему станет еще хуже.

Кирстен и Джими взяли такси до места проведения концерта, но она по-прежнему не была уверена, что он сможет играть в таком состоянии. Джими то выгонял всех из своей гримерки, то немедленно приказывал им вернуться. В какой-то момент он объявил: «Я не могу сейчас выступать». Кирстен попыталась объяснить, что в зале уже ждали четыре тысячи человек и многие начинали злиться. В конце концов Джими, опираясь на ассистента, вышел на сцену. Он сразу обратился к публике: «Вы хорошо себя чувствуете? Тогда добро пожаловать в наш электрический цирк». Он начал бренчать на гитаре, даже не потрудившись зажать на ней аккорды. Митч начал соло на барабанах, надеясь, что Джими присоединится к нему, но уже через две песни тот уронил гитару и потерял сознание. Шоу пришлось отменить, и зрителям вернули потраченные деньги. Джими пробыл на сцене менее восьми минут – примерно столько же, сколько длился его джем с Эриком Клэптоном и Cream в 1966 году. Тогда восемь минут на крошечной лондонской сцене сделали из Джими восходящую звезду, теперь же за такой же короткий промежуток времени он пустил свою карьеру под откос.

Кирстен и Джими взяли такси и вернулись в отель. В номере их ждала журналистка Энн Бьерндал. Джими беспрерывно нес бред и в какой-то момент заявил, что «уже давно мертв». Несмотря на свое состояние, он попытался дать интервью. Джими объявил, что ему больше не нравится ЛСД, «потому что он голый» и ему «нужен кислород». Он процитировал Винни-Пуха и сказал, что любит читать сказки Ганса Христиана Андерсена. Музыка, по словам Джими, многое у него отняла: «Я жертвую частью своей души каждый раз, когда играю». Он говорил о том, что смертен. Его все еще преследовал призрак карты Смерти из расклада таро: «Я не уверен, что доживу до двадцати восьми лет. Я имею в виду, что в тот момент, когда я почувствую, что мне больше нечего дать миру в музыкальном плане, меня больше ничего не будет удерживать на этой планете, только если у меня не будет жены и детей. В противном случае мне незачем жить». Хоть в этот момент Хендрикс и был под кайфом, в его признаниях таилась правда – жизнь, которую он создал как звезда, была такой же одинокой и изолированной, как и его детство. Однако, сказав это, Джими посмотрел на Кирстен страстным, пылким взглядом, и та предложила журналистке удалиться. Джими, однако, внезапно объявил, что боится Кирстен, и потребовал, чтобы она ушла, а затем сразу же стал умолять ее остаться. Сбитая с толку журналистка ушла, и Кирстен наконец осталась наедине с Джими, который все еще вел себя как сумасшедший.

Хотя он и жаловался всем вокруг, что очень хочет уснуть, Кирстен он заявил, что умрет, если закроет глаза. «Он боялся, что с ним что-то случится из-за лекарств, которые он принял», – вспоминала она. В итоге вместо сна они несколько часов разговаривали. В какой-то момент он наклонился, посмотрел ей в глаза и спросил: «Ты хочешь выйти за меня замуж?» Кирстен знала Джими меньше недели и была удивлена этим вопросом. Несколько часов назад он кричал, что боится оставаться с ней наедине, теперь же просил ее выйти за него замуж и родить ему детей. Она отказывалась, но он продолжал просить. «Я сыт музыкой по горло, – сказал он. – Все хотят, чтобы я участвовал во всех этих концертах, а я просто хочу переехать в деревню. Мне так надоело играть». Кирстен была уверена, что предложение руки и сердца – не более чем отчаянная попытка Джими найти предлог завершить музыкальную карьеру. В шесть утра он наконец заснул.

Когда он проснулся в полдень, его состояние, казалось, улучшилось, хотя он все еще жаловался на усталость. По дороге в аэропорт Кирстен спела несколько куплетов из песни Донована “Wear Your Love Like Heaven”. «Чья это песня?» – поинтересовался Джими и сказал, что хочет ее записать. Это был первый раз за последние дни, когда он сказал о музыке что-то положительное, и Кирстен почувствовала, что Джими начинает приходить в себя.

Отель в Копенгагене находился напротив шумной стройки, и Джими сказал, что отдохнуть в нем не получится. Кирстен предложила ему остановиться в доме ее матери, та сварила для него суп. После вкусного обеда Хендрикс проспал несколько часов. Когда он проснулся, домой вернулись братья и сестры Кирстен, и он поужинал спагетти со всей семьей. Одна из сестер Кирстен была беременна, роды ожидались в конце ноября. Джими пошутил, что ребенок может родиться в его собственный день рождения – 27 ноября. Репортеры пронюхали, что Джими встречался с датской моделью, и заявились в дом, прервав трапезу. Кирстен хотела их прогнать, но Джими пригласил всех внутрь и объявил, что хочет, чтобы мир узнал о его новой любви.

В тот вечер Джими опоздал на концерт, потому что пел Кирстен серенаду, играя на акустической гитаре. «Было слышно, как толпа кричала и звала его, – вспоминала она, – а он все равно сидел в своей гримерке и играл только для меня». Затем внезапно Джими объявил, что не может выступать. Кирстен попросила его изменить решение, потому что в зале сидела ее мать, и Джими вышел на сцену. В отличие от предыдущего вечера, он выдал шоу, которое вызвало восторг критиков. «Концерт года!» – провозгласила одна газета. После выступления Митч подошел к Кирстен и сказал: «Что ты с ним сделала? Он уже много лет не играл так хорошо». Она приписала это преображение супу своей матери. Ночь Джими провел в доме Неферов и снова спал как убитый.

Джими попросил Кирстен прийти на его следующие концерты в Германии. Она была занята на съемках фильма, но на следующее утро радостно объявила, что смогла выкроить время. В очередном припадке Хендрикс сорвался с места и заявил, что все же не хочет, чтобы она приходила. «Нет, ты не должна идти, – сказал он, – потому что место женщины дома». Позже Кирстен задавалась вопросом, не был ли он в ту минуту снова под наркотиками, потому что очень скоро Джими начал извиняться, сказал, что не знает, что на него нашло, и умолял ее прийти. Но Кирстен надоела его переменчивость, и она решила вернуться к съемкам фильма. Они оба обожали Боба Дилана, и, когда она провожала его в аэропорту, Джими, поднимаясь по трапу, повторил строки музыканта: «Скорее всего, ты пойдешь своим путем». У двери самолета он обернулся и закончил цитату: «А я пойду своим». Это редкое проявление меланхолии было совсем не в его характере.

На следующий день в Берлине Джими снова казался нездоровым и, по-видимому, снова из-за наркотиков. «Он играет так, будто пьян», – писал один критик. Другой рассказал, как зашел за кулисы и увидел шмыгающего носом Хендрикса. «Ты простудился?» – поинтересовался он. «Я просто нюхнул, чувак», – ответил Джими. Гитарист Робин Троуэр зашел за кулисы, чтобы объявить, что концерт был величайшим из того, что он когда-либо видел, на что Джими возразил: «Э-э-э, спасибо, но нет!» Даже в нетрезвом состоянии он прекрасно знал, когда концерт не удавался, и весь этот тур, за исключением единственного шоу в Копенгагене, был катастрофой.

Следующее выступление Джими состоялось на Фестивале любви и мира на немецком острове Фемарн. По дороге туда в приступе явного психоза Джими вломился в запертый спальный вагон поезда. Обнаружившему его кондуктору Джими заявил, что просто хотел отдохнуть. Избежать ареста удалось, только когда один из сотрудников поезда узнал музыканта и отозвал полицию. Хендрикс должен был сыграть на Фемарне вечером 5 сентября, но из-за плохой погоды выступление отложили до второй половины дня 6 сентября. Концерт сопровождался драками между полицией и отдельными хулиганами в толпе. Присутствовало и множество европейских байкеров и «Ангелов ада», некоторые были вооружены. Толпа злилась из-за задержек, и, когда Джими наконец вышел на сцену, несколько человек скандировали «Убирайся домой», а некоторые даже освистали музыканта. Джими отреагировал просто: «Мне плевать, что вы меня освистываете, только свистите в такт музыке». Уходя со сцены после сета из тринадцати песен, он пожаловался одному репортеру: «Я больше не хочу выступать». Пока Джими играл на сцене, «Ангелы ада» ворвались в кассу и сбежали со всей выручкой от фестиваля. Джими не узнал об этом, поскольку сразу же вылетел обратно в Лондон. Но если бы он посмотрел на остров Фемарн с воздуха, то увидел бы город в огне: через несколько мгновений после того, как он покинул фестиваль, «Ангелы ада» сожгли сцену дотла.

Моника Даннеманн рассказывала несколько разных версий того, что произошло, когда она проснулась в пятницу, 18 сентября 1970 года, и обнаружила лежащего рядом мертвого Джими Хендрикса. По одной из ее версий, Джими на самом деле не был мертв, а просто выглядел больным, она вызвала скорую помощь, и Джими скончался по дороге в больницу в результате некомпетентности медицинской бригады. Эта история, наряду с несколькими другими вариантами, была опровергнута расследованием Скотленд-Ярда в 1994 году. Моника с упорством придерживалась этой версии произошедшего, даже когда все улики указывали на то, что ее история была откровенной ложью.

Должно быть, в то утро Моника проснулась, пошатываясь от снотворного, и обнаружила рядом с собой труп одной из самых известных рок-звезд в мире. Она сделала то, что сделало бы большинство двадцатипятилетних в подобных обстоятельствах: запаниковала. Она не была близко знакома ни с кем из друзей Джими, но начала отчаянно набирать номера тех людей, о которых он при ней говорил. После нескольких телефонных звонков она наконец дозвонилась до Эрика Бердона. Вместо того чтобы заявить, что Джими мертв, Моника сказала Эрику, что Джими «болен и не может проснуться».

Позже Бердон вспоминал, что уговаривал Монику вызвать скорую помощь, но сколько времени прошло между их разговором и ее вызовом, неясно. Согласно официальным отчетам, скорую вызвали в 11:18. Бригада медиков приехала в 11:27. Незадолго до этого на место приехал Эрик и, обнаружив, что Джими уже мертв, забеспокоился о наркотиках. Нельзя недооценивать наркотическую истерию 1970-х годов в Лондоне; немногие звезды в то время были так тесно связаны с наркотиками в глазах общественности, как Джими, – если бы его нашли мертвым с горой запрещенных веществ в квартире у незнакомой женщины, наверняка бы началась масштабная охота на ведьм среди его друзей, коллег и знакомых.

Избавляясь от наркотиков и связанных с их употреблением вещами, Бердон наткнулся на “The Story Of Life”, написанную Хендриксом накануне вечером. Прочитав текст песни, Бердон предположил, что музыкант покончил с собой. Хотя в песне действительно упоминался Иисус и поднимались вопросы жизни и смерти, она мало отличалась от других песен Джими – религиозная тема была его наиболее распространенным мотивом. «В тот момент, когда мы умираем, – гласила одна строка, – все, что мы знаем, – лишь то, что Бог рядом с нами». Многие дальнейшие действия Бердона в тот день будут основаны на его неверном предположении, что Джими покончил с собой. Эта ошибка окутала смерть Джими еще большей таинственностью. «Я сделал ложные выводы, – признался Бердон. – Я просто не понимал, что происходит. Я неправильно прочитал записку, я был уверен, что это была предсмертная записка, поэтому чувствовал, что должен попытаться помочь [Джими] скрыть этот факт. Джими много говорил со мной о самоубийстве и смерти, и я знал, что он в тяжелом положении. Я действительно подумал, что песня была его прощальной запиской». Бердон добавил, что не знал, что та, кого он принял за девушку Джими, была сталкером. Предположив, что Хендрикс покончил с собой, Бердон позвонил роуди и вместе с ним вынес наркотики из квартиры, после чего они ушли.

Приехавшие на скорой медики нашли Джими в комнате одного: ни Даннеманн, ни Бердона, ни кого-либо еще рядом не было. Все лицо Джими было в рвоте. «Это было ужасно, – рассказал врач скорой помощи Рег Джонс писателю Тони Брауну. – Дверь была распахнута настежь, вокруг никого, только труп на кровати». Джонс попытался обнаружить пульс, но он не прощупывался. В одной из своих версий Моника утверждала, что ехала в больницу с бригадой медиков и что они с Джими болтали во время поездки. Двое работников скорой помощи, как и двое полицейских, прибывших на место происшествия, это отрицают – все четверо засвидетельствовали, что в тот день в квартире был только мертвый Джими, Моники нигде не было видно. Два врача, дежуривших в тот день в больнице Святой Марии Эбботс, подтвердили, что Джими был мертв, по отчету время смерти наступило на несколько часов раньше прибытия медиков. Около полудня в больницу приехал тур-менеджер Джерри Стикеллс и опознал тело. 18 сентября 1970 года в 12 часов 45 минут Джеймс Маршалл Хендрикс был официально объявлен мертвым.

Отпевание Эла Хендрикса проходило в апреле 2002 года в баптистской церкви горы Сион в Центральном районе Сиэтла. Во время церемонии показывалось слайд-шоу с фотографиями Джими, Эла, Леона и остальных родственников. Хотя это были похороны Эла, пожалуй, главным действующим лицом всех фотографий был Джими – один из участников церемонии позже заметил, что отпевание больше походило на похороны самого Джими, чем Эла. Шелдон Рейнольдс, бывший гитарист The Earth, Wind & Fire, а также муж приемной дочери Эла, Джейни, исполнил трогательный кавер на “Angel”, которая как нельзя лучше подходила истории семьи. Текст этой песни зачитывали на похоронах Джими – он посвятил эту песню матери и описывал в ней глубокое душевное спокойствие, которое испытывал при мысли, что мать смотрит на него с небес. Похороны Эла проходили в напряженной атмосфере – в то время Леон и Джейни уже боролись в суде за наследство отца. Они не разговаривали друг с другом, хотя и присутствовали в церковной толпе. Когда Леон поднялся, чтобы обратиться к присутствующим, он изо всех сил старался сохранить самообладание. «Это был долгий и трудный путь для семьи Хендриксов», – сказал он. Несомненно, это были одни из немногих слов, с которыми не мог поспорить никто из этой большой разделенной семьи.

После церемонии процессия из двухсот автомобилей в сопровождении полицейских, ехавших рядом на мотоциклах, покинула церковь и направилась к мемориальному кладбищу Гринвуд, расположенному в пятнадцати милях (около 24 км. – Прим. пер.) к югу. Несмотря на то что это не было запланировано специально, катафалк Эла проследовал по тому же маршруту, что и похоронная процессия Джими тридцать два года назад. Она проехала через Центральный район, самое сердце афроамериканской общины Сиэтла – она очень разрослась за шестьдесят лет, прошедших с тех времен, когда все семейства в округе знали друг друга и были рады видеть у себя озорного мальчика, которого знали под именем Бастер Хендрикс. Последний путь Эла проходил по району, который на протяжении первых восемнадцати лет жизни Джими Хендрикса был единственным миром, что он знал.

Процессия проследовала мимо «Вашингтон-холла», того самого танцевального зала, в котором в далеком 1941 году хорошенькая шестнадцатилетняя девушка по имени Люсиль Джетер познакомилась с Элом Хендриксом на концерте Фэтса Уоллера, после того как ей понравилось, как он танцевал. Следом собравшиеся проехали мимо дома, где когда-то жила Долорес Холл вместе со своей сестрой Люсиль, своим шурином Элом и их новорожденным ребенком, которого Долорес назвала Бастером. Затем процессия прошла мимо нескольких десятков бедных квартир, пансионов и дешевых домов, в которых молодая семья жила в первые дни своего существования. Они располагались неподалеку и от все еще существующего на тот момент жилого комплекса Rainier Vista. В двухкомнатной квартире этого здания Джими и Леон глядели вслед своему брату Джо, покидавшему отчий дом. Маршрут движения проходил и мимо старого кинотеатра, в котором десятилетний Джими любил смотреть киносериалы о Флэше Гордоне и мечтать о космосе. Когда процессия приблизилась к жилому комплексу Rainier Vista, то оказалась всего в квартале от места, где располагалась квартира Дороти Хардинг. Там Джими часто засыпал под сказки на ночь о приключениях Роя, Одри и Бониты – трех вымышленных персонажей, что всегда были очень послушны и благодаря этому в конце концов стали богатыми и знаменитыми.

Машины проехали и перед средней школой Гарфилд, престижным учебным заведением, которое, по мнению одного журналиста в 1970 году, было более подходящим местом для проведения похорон Джими, чем церковь. Напротив Гарфилд-Хай находилась забегаловка, где продавали жареную курочку, – сорок лет назад на ее месте была бургерная, в которой Джими каждый день после полуночи выпрашивал у продавцов просроченные остатки гамбургеров и другого непроданного фастфуда. Катафалки проехали мимо двух клубов, в которых Джими делал первые шаги на музыкальной сцене – в те времена игра на гитаре была единственной отрадой, позволявшей на какое-то время забыть об обстоятельствах и погрузиться в мир невероятной, удивительной красоты, рисуемый его воображением. Затем длинные черные машины проехали мимо того места, где когда-то располагался бейсбольный стадион Sick, на сцене которого выступал сначала самый знаменитый белый рокер – Элвис Пресли, а всего пятнадцать лет спустя – и самый известный черный гитарист Джими Хендрикс. В Сиэтле было и еще одно знаковое место, хотя похоронная процессия мимо него не проезжала, – благодаря миллиардеру Полу Аллену, мальчишкой посещавшего концерты Джими в Сиэтле, в родном городе музыканта теперь было святилище самого известного жителя. Аллен вложил свыше 280 миллионов долларов в строительство The Experience Music Project, открывшегося в 2000 году и включающего целую галерею экспонатов, связанных с Хендриксом.

В конце концов похоронная процессия покинула Сиэтл и по извилистой дороге направилась к мемориальному кладбищу Гринвуд. После смерти Джими это было единственное место, которое мог позволить себе Эл для захоронения сына, – оно было намного дешевле кладбищ в Сиэтле. В 1970 году наследство, оставленное Джими, было не в лучшем состоянии, а Эл жил лишь на скромную зарплату садовника. Впрочем, Джими был не первым членом семейства, похороненным в Гринвуде: в 1958 году в могиле для бедных на этом кладбище похоронили его мать. Хотя отец Джими приехал навестить могилу жены спустя всего двенадцать лет после похорон, за этот промежуток времени многое изменилось.

За те двенадцать лет с момента похорон Люсиль небольшое надгробие ее могилы заросло сорняками и травой. Место захоронения навсегда кануло в Лету. Во время похорон Джими несколько самых близких родственников собрались вместе, чтобы помолиться над местом, где (как они предполагали) похоронили Люсиль. «Мы стояли на лужайке рядом с кладбищенскими воротами, потому что думали, что там находилась ее могила», – вспоминал Леон. На самом деле могила Люсиль находилась в двухстах ярдах (около 9 м. – Прим. пер.) от того места к северо-западу от главных ворот – среди огромного количества надгробий в самом центре гигантского кладбища.

Примечательно, что Люсиль была похоронена всего в сорока шагах к востоку от места, где между 1970 и 2002 годами находилась могила Джими, – его первоначального места захоронения. В 2002 году Джими перезахоронили в свободном углу кладбища вдали от других могил. То, что в 1970 году Джими похоронили всего в двух шагах от могилы Люсиль на кладбище площадью десять акров (около 4 га. – Прим. пер.) – неожиданный поворот судьбы. Близость могил матери и ребенка была лишь результатом случайного стечения обстоятельств, однако Джими Хендрикс, узнав об этом, несомненно, с хитрой и понимающей улыбкой счел бы это совпадение неслучайным.

Эта книга появилась на свет только благодаря сотням друзей, членов семьи и коллег Джими Хендрикса, которые нашли время на мои многочисленные интервью и доверили мне рассказать его историю, – имена всех их вы найдете в тексте и списке источников.

Кроме того, в текст книги не вошли имена десятков людей, которым я благодарен за помощь в сборе интервью, документов, видеозаписей и фотографий, а иногда и просто за ценные советы. К ним относятся Фред Аккуарди, Гейл Аккуарди, Мелисса Олбин, Энди Аледорт, Джулиан Александер, Кен Андерсон, Пола Балцер, Джим Барбер, Джозеф Барбер, Джен Бергман, Гарри Блезур, Франклин Бруно, Питер Каллаган, Канашибушан Карвер, Бетти Кросс, Кэти Кросс, Херб Кросс, Стив Дежарнетт, Дэйв Департи, Дэвид ДеСантис, Дон ДеСантис, Крейг Диффенбах, Патрик Донован, Мелисса Дуэйн, Дэвид Дюбуа, Шон Иган, Джо Эрбар, Ким Эммонс, The Experience Music Project, Лиза Фарнхэм, Джейсон Файн, Эрик Фланниган, Элмо Фрейдлендер, Джим Фрике, Крис Фрай, Джиллиан Г. Гаар, Донна Гейнс, Джефф Гелб, Дэнни Глатман, Кевин Гофф, Фрэд Гудман, Нэнси Гуппи, Джо Хэдлок, Мэнни Хэдлок, Элейн Хейз, Кира Хепфорд, Пит Ховард, Луи Хастед, Джош Джейкобсон, Ларри Джейкобсон, Тед Джонсон, Реми Кабака, Сьюзан Карлсен, Кори Килгэннон, Джефф Киттс, Эд Косински, Харви Куберник, Бренда Лейн, Гретхен Лаубер, Шон Леви, О. Йель Льюис, Алан Лайт, Патрик Макдональд, Джефф Макферсон, Морин Махон, Язид Ману, Трейси Марандер, Синди Мэй, Кэтрин Мэйхью, Боб Мер, Майк Меттлер, Боб Миллер, Кертис Минато, Дамиан Мулиникс, Билл Мерфи, Тео Нассар, Маршалл Нельсон, Эдди Нобл, Дэвид Осгуд, Дуг Палмер, Питер Филбин, Крис Филлипс, Мариетта Филлипс, Хлоя Портер, Перри Портер, Энн Пауэрс, Доминик Прайор, Кристин Рагаса, Дейл Ривленд, Патрик Робинсон, Стивен Роби, Эвелин Роэл, Жасмин Рогг, Фил Роуз, Джеймс Ротонди, Роберт Сантелли, государственные школы Сиэтла, Дебора Семер, Гэри Серкин, Кристина Шинкл, Клинт Шинкл, Эрик Шинкл, Марта Шинкл, Нил Шинкл, Лиза Шивли, Пит Сайков, Мэтт Смит, Меган Снайдер-Кэмп, Сара Стернау, Джин Стаут, Дениз Салливан, Сид Саммерс, Элисон Торн, Элеонора Тьюз, Брэд Толински, Яан Ухельски, Кара Валентайн, Том Викерс, Эбби Виньярд, Стив Восбург, Билл Вурвулиас, Брюс Вагман, Мишель Уоллес, Элис Уилер, Таппи Райт, Джейсон Йодер и Боб Циммерман. Я также хотел бы выразить признательность Полли Фридлендер и Литературному фонду Уилларда Р. Эспи (www.espyfoundation.org), чья поддержка позволила написать значительную часть этой книги в окружении природной красоты Ойстервилля, штат Вашингтон.

По всему миру процветает активное сообщество поклонников Джими Хендрикса, и многие из них помогли мне в работе над книгой. Это, в частности, Рэй Голдман, чья преданность семье Хендриксов на протяжении многих лет и умение выслеживать участников этой истории не имеют себе равных; Джесс Хансен, один из первых фанатов Джими с ранних времен Сиэтла, когда, будучи ребенком, Джими пожал ему руку за кулисами; Кит Дион, неповторимый гитарист, на котором держалась последняя группа Ноэля Реддинга; Нил Скок из Magical Basement; и Джас Обрехт, который любезно поделился со мной материалами собственного исследования. Помощь Ноэля Реддинга и Кэти Этчингем оказалась особенно важна на ранних этапах работы над книгой, и смерть Ноэля вызвала глубокую печаль у многих, включая меня. Леон Хендрикс, Долорес Холл Хэмм и несколько других членов семейства Хендриксов и Джетеров помогли мне найти фотографии, зацепки и контакты. Спасибо друзьям и одноклассникам Джими из Сиэтла, которые также оказали большую помощь, особенно Джимми Уильямсу, на протяжении пяти десятилетий остававшемуся верным своему другу Джими Хендриксу; и Мэри Вилликс, моей подруге на все времена.

Если у вас есть информация, которую вы хотите предложить для включения в будущие переиздания, – со мной можно связаться по электронной почте: charlesrcross@aol.com. Все дополнения к этой книге будут размещены на www.charlesrcross.com, где вы также можете найти расписание моих лекций и узнать больше о других моих книгах.

Неоценимую поддержку этой книге оказали мой литературный агент Сара Лазин, редактор Hyperion Петернелл Ван Арсдейл, редакторы Hodder Ровене Уэбб и Хелен Койл, и другие сотрудники Hyperion и Hodder. Спасибо тем нескольким людям, прочитавшим незавершенную рукопись этой книги: Питеру Блехе, Карле ДеСантис, Джо Гаппи, Джону Кейстеру, Карлу Миллеру, Мэтту Смиту. И, наконец, спасибо моему сыну Эшленду Кроссу, который, несмотря на юный возраст, приходит вместе со мной в восторг на заднем сиденье, когда в нашем автомобиле играет “All Along the Watchtower” Джими Хендрикса. «Сделай громче, папа! – кричит он. – Сделай громче!»

Неофициальное название законов о расовой сегрегации, действовавших в США с 1890 по 1964 гг. Такое название они получили в честь персонажа популярной песни. – Прим. пер.

Концертные площадки на юго-востоке США, на которых выступали чернокожие музыканты, комики и артисты во время расовой сегрегации. Сеть объединяла бары, клубы и импровизированные площадки вроде амбаров и ледников. – Прим. пер.

Федеральный закон США, принятый в 1910 году. В первоначальной редакции он запрещал перемещение между штатами для «любой женщины или девушки с целью проституции или разврата или для любых других аморальных целей». При этом как «аморальность» могло трактоваться что угодно. – Прим. пер.

Переоборудованное или специально построенное судно для перевозки воинских частей и снаряжения. – Прим. пер.

В отличие от удочерения при патронажном воспитании приемные родители не получают полных прав на ребенка, а их услуги оплачивает государство. – Прим. пер.

Эмблема 101-й воздушно-десантной дивизии. – Прим. пер.

Фанатки, которые сопровождают своих кумиров во время гастролей, предлагая им сексуальные услуги. – Прим. пер.

Танец, при котором человек должен пройти под низко опущенной перекладиной. – Прим. пер.

Швейцарский химик, известный как «отец» ЛСД. В апреле 1943 года случайно открыл психоделический эффект диэтиламида лизергиновой кислоты. – Прим. пер.

Эрик Бердон намекает на предполагаемую связь Фрэнка Синатры с мафией. – Прим. пер.

Легендарный вождь индейского племени хункпапа. Во второй половине XIX века возглавил борьбу коренного населения с вооруженными силам США. Убит в декабре 1890 года. – Прим. пер.

Уничижительное расистское обозначение белого человека. По одной из версий, происходит от идеофона «крэк» – подражания звуку хлыста. – Прим. пер.

Некоммерческая патриотическая организация для американок, предки которых участвовали в Американской революции. – Прим. пер.

Под ЛБД имеется в виду президент Линдон Джонсон (второе имя Бэйнс), принявший решение об участии США в войне во Вьетнаме. – Прим. пер.

Морган услышала “Scuse me while I kiss the sky” (англ. «Не останавливай меня, пока я целую небеса») как “Excuse me while I kiss this guy” (англ. «Не останавливай меня, пока я целую этого парня»). – Прим. пер.

ХОХО – популярная аббревиатура для “hugs and kisses” (англ. «посылаю объятия и поцелуи»). – Прим. пер.

Суперспейд – термин, которым описывали талантливых афроамериканцев. – Прим. пер.

Леворадикальная партия, которая в противовес идеям Мартина Лютера Кинга выступала за вооруженную, а не мирную борьбу за права чернокожих. – Прим. пер.

«Я заработаю кучу денег и куплю этот город, куплю этот город и положу его в свой сапог». (англ.) – Прим. пер.

Шутка строится на игре слов: название острова Уайт можно перевести с английского как Белый остров, Тахарка предлагает Джими сыграть на Черном острове. – Прим. пер.