Беспокойна и непредсказуема жизнь сперва российского, а потом израильского мента… Впрочем, у кого она лёгкая и комфортная? Гоняешься за преступниками, подставляешь время от времени лоб под пули, и они иногда, в отличие от бутафорских, киношных, попадают не только в злодеев, но и в тебя. Хотя последнее, то есть подставлять лоб, наверное, самое простое. Сложнее – не подставлять, вернее, не доводить дело до перестрелок, о чём в тех же крутых сериалах снимать не любят. Не интересно это, знаете ли, и не зрелищно… А самое тяжёлое – это ежедневное, высасывающее мозг ожидание нового преступления, которое никто без тебя раскрыть не сумеет. Или этот другой традиционно откажется, потому что все вокруг привыкли: такими вещами занимаешься ты и никто больше. Гений, блин, местного сыска…

В этом бесконечном ожидании проходит жизнь, а к концу её вдруг открываешь банальную истину: преступников меньше не стало, и никаких вершин ты не покорил. Когда же рано или поздно отгремят финальные фанфары, и тебя проводят на заслуженный отдых, то всё, что тебе останется, это подрагивающие руки, рубцы от старых ран и какое-то непонятное сожаление о прожитых годах, в которых, по большому счёту, ничего радостного и интересного для тебя не было. Даже сын, твоё зёрнышко и самая твоя большая любовь на свете, – и тот уже взрослый и практически чужой для тебя человек. Проворонил ты его со своей дурацкой службой. Прожил жизнь запрограммированной кукушкой, которая снесла яйцо, подбросила в чьё-то гнездо и вернулась к своей привычной кукушечьей жизни… У сына свой мир, в который тебе хода нет. Да и раньше не было. Он тебя по-прежнему любит и заботится о тебе, слушает твои слова и отвечает на вопросы, но сердце его уже не с тобой…

Что остаётся тогда? Сидеть со стариками на лавочке, вспоминать, как раньше хорошо жилось? Всё в руках спорилось, и любые проблемы решались без усилий? И что люди были прежде лучше, чем сегодня? Не хочется, ох, как не хочется такого прозябания, потому что мозги ещё худо-бедно работают, кое-какие силёнки в плечах остались, вот только… головные боли, опостылевшие старые раны и усталость. Ежедневная и изматывающая, которую никаким отдыхом не победишь. Было б настоящее дело, которое не терпит отлагательств, когда нужно куда-то спешить и за кем-то гнаться, выкручиваться из неприятных ситуаций и переигрывать умного и коварного врага, тогда не оставалось бы времени задумываться о болячках. Да они бы и сами от тебя отстали. Просто не угнались бы за тобой. Хотя бы на короткое время…

Да, о сыне. Пока он был юным и совсем беспомощным, я, как ни странно, нисколько не обращал на него внимания. С самого его рождения жена уяснила, что рассчитывать на посильное участие с моей стороны в воспитании ребёнка вряд ли получится. Мент – что с него взять? И я иногда не вспоминал о нём неделями, не знал даже, дома ли он и что у него за душой. Стыдно признаваться самому себе, но так оно и было… А вот сейчас, когда жизнь резко поменялась, вдруг нахлынула на меня запоздалая отцовская любовь. Аж невольную мужскую слезу вышибает… Нет ничего печальней и смешней, наверное, чем сентиментальный мент.

Впрочем, что-то я не по делу разговорился. Не о том бы сейчас толковать, а старческое нытьё лучше оставить в стороне. Или собрать волю в кулак и вообще постараться не ныть. Особенно на людях.

Никаких разборок мне больше не надо, и самое лучшее – как можно скорее исчезнуть отсюда, пока развесёлая компания Ханана не прочухалась и не поняла, как я их нагло развёл. Всё-таки лишиться пистолета, который, вполне вероятно, уже засвечен в каком-нибудь мокром деле – не шутка. Тем более, они знают, что он попал сейчас в руки полицейского. Пускай даже и пенсионера. Бывших ментов, как говорится, не бывает. Хотя я и поспорил бы с этим утверждением.

Из Старого города вылетаю на полной скорости, вжимая педаль газа до упора. Неважно, что никакой погони за мной нет, просто хочется поскорее выбраться из этого душного сумрака на оживлённые многолюдные улицы, где светятся витрины всё ещё работающих магазинов, ходят автобусы, отовсюду доносится музыка, и, главное, вокруг тебя нормальные адекватные люди, а не какие-то обкуренные упыри.

И только притормозив на стоянке возле большого торгового центра, перевожу дыхание и осматриваюсь по сторонам. Но никому не интересен немолодой дядька, сидящий в старенькой облупившейся «мицубиши». Видно, кого-то ожидает или сам приехал поразвлечься.

Вытаскиваю конфискованный пистолет и с интересом разглядываю. Конечно, это не бравый армейский «иерихо», который был у меня раньше, когда я носил форму. Из той пушки можно было слона повалить, и дальность стрельбы у неё – будь здоров. Заполучить сегодня подобную игрушку в личное пользование я даже не рассчитывал. Да и в каких слонов я стрелять собираюсь?

В моих руках старенький потёртый браунинг венгерского производства. Приглядываюсь и с удивлением обнаруживаю, что дата его изготовления – 1951 год. Другими словами, этот стрелковый ветеран старше меня, пенсионера, на добрую пару лет! Интересно, стреляет ли он ещё?

Вытаскиваю обойму – в ней три патрона, но этого пока хватит. В принципе, ни в кого палить я не собираюсь, просто оружие в кармане придаст уверенности, когда наступит черёд беседовать с похитителями сына. Да и дома у меня есть коробочка, в которую я время от времени складывал неучтённые патроны, сэкономленные на полицейских стрельбах в тире. Впрочем, никто там особенно боезаряды не считал.

Засовываю пистолет в бардачок своего не менее ветхого росинанта, потому что таскать его с собой, ясное дело, нельзя. Право на ношение оружия у меня пока есть, но просроченное. Мог же спокойно продлить, но какой резон тратить деньги и время на прохождение обязательного ежегодного курса в тире, ведь пистолет мне никто больше не выдаст, а покупать его за свои кровные я не собираюсь? Видно, не стоило всё спускать на тормозах. Но… как можно было предусмотреть такую ситуацию, как сегодня?

Вылезаю из машины и топаю в торговый центр. Развеюсь немного и заодно куплю сигарет. Но едва вхожу внутрь, как в кармане звонит телефон. С опаской вытягиваю аппарат, потому что это вполне могут быть похитители сына. К разговору с ними я пока не готов, хоть и с нетерпением жду, чтобы он поскорее состоялся.

Но, слава всем телефонным богам, это пока жена:

– Куда ты запропастился? То тебя из дома не выкуришь, чтобы за хлебом в магазин сходил или мусор выбросил, а теперь исчез куда-то, и ни слуху ни духу о тебе. Где, кстати, Илюша?

Юлить или скрывать похищение сына, наверное, глупо, и дальше тянуть нельзя, поэтому говорю:

– Понимаешь, дорогая, нашего Илюшу похитили. Кто – пока не знаю, но пытаюсь выяснить.

Несколько секунд в трубке гробовая тишина, потом жена вкрадчиво спрашивает:

– Ты шутишь так глупо, что ли? Какое похищение? Сериалов про бандитов насмотрелся, и теперь тебе черти мерещатся? Говори сейчас же, где Илюша? Он вернулся из университета?

– Он ушёл из дома ещё вчера вечером, и больше я его не видел. Телефон не отвечает, можешь сама проверить…

Как заправский сыщик, жена приступает к допросу:

– Что он говорил перед уходом?

– Ничего особенного. Взял с собой ноутбук и сказал, что скоро вернётся. Но не вернулся…

– И ты ничего за это время не предпринял?

– Я даже предположить такой ситуации не мог. Правда, меня немного удивило утром, что дверь в его комнату не заперта.

– Это не удивить тебя должно было, – взрывается жена, – а насторожить! Ты своего сына не знаешь?!

– А потом нам в почту подбросили письмо…

Слово за словом выкладываю всё, что произошло со мной сегодня, только о пистолете, естественно, ничего не говорю, а потом вдруг вспоминаю:

– Ты в почтовый ящик не заглядывала, кстати, когда с работы возвращалась?

– Думаешь, там будет ещё одно послание от похитителей? Сейчас схожу, посмотрю.

Пару минут не отрываю трубку от уха, пока жена спускается на первый этаж, потом слышу её разочарованный голос:

– Ничего нет… Думаешь, те, кто его похитил, снова напишут? А что им от нас надо – денег?

– Не знаю, но денег пока не просили.

– Ты в полицию обращался? Что твой дружок Штрудель говорит?

– Говорит, чтобы не пороли горячку и подождали пару дней. Он это будет держать на контроле.

– Ну да! – сразу закипает супруга. – У него же своих детей нет, вот ему и чужих не жалко! Позвони ему снова и надави как следует. Пускай поторопятся. Вы же друзья, он тебе не откажет. Или мне самой ему звонить?

Хуже всего, когда женщины начинают решать вопросы вместо мужиков, поэтому резко её обрываю:

– Знаешь что, дорогая, не трогай Штруделя. Сам с ним разберусь. Он пока ничем не может помочь. Тебе что нужно: чтобы в полиции дело о похищении открыли и бюрократию развели или чтобы сын поскорее нашёлся?

– А что ты делаешь для того, чтобы он поскорее нашёлся? – не успокаивается жена. – Где ты сейчас вообще? Тебя случайно тоже не похитили?

Дальше продолжать разговор в таком тоне, наверное, уже перебор. Резво выключаю телефон, но напоследок отстреливаюсь от благоверной:

– Короче, ни о чём не волнуйся, дорогая, ложись спать, а я наведаюсь в пару мест и вернусь домой. Завтра утром начну ставить полицию на уши. Если, конечно, Илюша к этому времени не объявится.

Ни в какие пару мест наведываться я, конечно, не собираюсь, сказал это для красного словца, чтобы успокоить жену. Да и домой сейчас возвращаться – страшное дело. Естественно, моя любимая половина спать ни за что не отправится, а будет всю ночь терзать меня расспросами и обвинениями.

Поскорей бы уж эти долбаные похитители объявились! Тут мне венгерский артефакт 1951 года и пригодился бы! Ох, и отыграюсь же я на злодеях, поразмахиваю перед их носами пистолетным дедушкой…

К ресторанчику «Мексикано» подъезжаю раньше назначенного срока. Позже, когда все заведения вокруг уже откроются, тут будет полно людей, и на дорогах возникнут неизменные пробки. Но сейчас здесь только уборщики в своих ядовитых жёлтых куртках, которые неторопливо заметают в совки вчерашний мусор и злыми волками поглядывают на прохожих. Уж я-то хорошо знаю их тихую и бессильную ненависть к любому, кто потенциально может бросить окурок или бумажку от мороженого мимо мусорной корзины. Побывал в своё время в этой жёлтой казённой шкуре. Тяжкая ноша для бывшего интеллигента – прислуживать негодяям-грязнулям, которые только и норовят показать тебе твоё незавидное место в этой жизни.

Останавливаюсь напротив входа в ресторан, но из машины не выхожу. Подожду, пока минутная стрелка на часах подберётся к шестёрке. И всё время раздумываю, стоит ли брать с собой своего венгерского друга, если придётся покидать автомобиль и куда-то идти. Кстати, надо было проверить, стреляет ли он вообще, хотя… где я собрался стрелять? В этом людном месте? И в кого? Совсем крыша поехала…

На всякий случай выгребаю из кармана прихваченные из дома патроны и извлекаю пистолет из бардачка. Щелчок – и магазин послушно выскакивает. Поспешно набиваю его патронами, не забывая поглядывать по сторонам.

Но вокруг пока пусто. Даже уборщики разбрелись куда-то.

Что всё-таки понадобилось похитителям от меня? Уже тысячный раз задаю себе этот вопрос и никак не могу на него ответить. Был бы я, скажем, каким-нибудь бизнесменом, у которого можно отжать прибыльный бизнес… так ведь нет же. Накоплений на банковском счету за время службы в полиции у меня не прибавилось, а вот долгов год от года становится больше. Фамильных драгоценностей, на которые кто-то положил бы глаз, у меня тоже нет. Разве что коллекция пластинок «Битлз», которые я собирал ещё со школы и которые считаю самым большим своим сокровищем. Но на них вряд ли позарится какой-то безумец, да ещё таким экстремальным способом. Жена – и та время от времени покушается вынести их на помойку, потому что загромождают полквартиры…

Я даже не сразу замечаю мелькнувшую рядом лёгкую тень. Кто-то стучит пальчиком в закрытое стекло. Быстро прячу пистолет под сиденье и выглядываю в окно.

Около машины стоит высокий атлетического вида парень в странном наглухо застёгнутом комбинезоне. Пепельные волосы, правильные черты, большие серые глаза. Его, наверное, можно было бы назвать красавцем, на которого с первого взгляда западают женщины любого возраста, если бы не какое-то показное высокомерие и безразличное выражение лица. Словно перед тобой стоит не человек из плоти и крови, а античная ожившая скульптура.

Встречал я таких нарциссов, не вылезающих из спортзала и таскающих мешками из специализированных магазинов какой-то специальный корм для мускулов. Честно признаться, скучно мне с этими людьми. На уме у них одни витамины и минералы, собственные бицепсы, трицепсы и прочее мясное богатство. Ну, не попадались мне среди них мыслители…

Мужчина снова стучит в стекло и говорит с ехидной усмешкой:

– Ну, и долго вы, Даниэль, сидеть будете? Выходить не собираетесь?

Подтыкаю ногой пистолет подальше под сиденье и открываю дверь.

– Не хотите немного прогуляться? – вежливо осведомляется атлет. – Заодно побеседуем.

– Мой сын у вас? – прикидываю про себя, что вести беседы с ним мне не о чем, а действовать нужно резко и жёстко. – Что вы от меня хотите?

– Вы так и останетесь в машине, а я буду стоять перед вами? – почти издевается надо мной красавец-качок.

Неловко вылезаю наружу и прикидываю, что я ему едва до подбородка достаю. Если дело дойдёт до рукопашной, то шансов у меня немного. Тушей задавит. А пистолет – под сиденьем, и до него не добраться.

– Короче, что вам надо от меня?

– Долгая история. Идёмте… – этот перец широким хозяйским жестом указывает мне на открытую веранду ресторана. – Присядем там и поговорим.

Не дожидаясь ответа, он широкими шагами идёт к входу, а мне остаётся только его догонять.

Усаживаемся за ближайший к выходу столик, и мужчина начинает:

– Мы давно присматриваемся к вашему сыну. Последние лет двадцать…

– Стоп! – обрываю его. – Какие двадцать лет?! Ему всего двадцать пять. Вы что, присматриваетесь к нему с пяти лет? Кто вы? Хватит темнить и городить чепуху, выкладывайте всё начистоту, иначе разговора не получится!

– Я же обещал, что всё объясню, – красавец слегка улыбается, но лицо его при этом сразу становится серьёзным и деловитым. – Только не перебивайте меня… Я не оговорился – мы действительно следим за ним уже двадцать лет, и его будущие разработки нам очень важны. Идеи и программы для компьютеров, которые он начал создавать ещё в студенческие годы, а потом совершенствовал всю свою жизнь, настолько гениальны и неповторимы, что их смело можно причислить к произведениям искусства. А шедевры, сами знаете, один к одному скопировать невозможно…

У меня начинает потихоньку складываться впечатление, что я беседую с сумасшедшим, рассказывающим мне о каком-то постороннем человеке, которого он пытается выставить моим сыном. При другом раскладе я посмеялся бы над ним, а то и вызвал бы санитаров психбольницы, если бы Илья и в самом деле не был кем-то похищен. И, может быть, этим самым атлетом с совершенно нарушенными причинно-следственными связями в его красивой черепной коробке.

– Извините, про кого вы мне рассказываете? – на всякий случай интересуюсь осторожно. – Вы меня случайно ни с кем не спутали?

– Вас же зовут Даниэлем Штеглером? – усмехается мужчина. – А сына вашего – Ильёй?

– Да. Но о каких шедеврах вы толкуете? Илья учится в университете. Да, на компьютерного программиста, но ничего особенного до сих пор не сделал, насколько я знаю.

– Ошибаетесь, сделал. Вернее, ещё сделает. Только этого никто у вас пока даже предположить не может. Придёт время, и об этом заговорит весь мир. Даже ваш прекрасный сын пока не осознаёт, насколько гениальную вещь подарит человечеству в будущем.

Шарики за ролики заезжают у меня окончательно, и я мотаю головой:

– Откуда вы знаете, что произойдёт в будущем? Ведь вы же, как я понял, сейчас именно об этом речь ведёте? Мы, извиняюсь, не ведаем, что случится с нами завтра, а вы…

– А я знаю, потому что прибыл оттуда. Из этого самого будущего, – качок пристально разглядывает меня, словно заранее предчувствует мою реакцию. Взгляд у него спокойный и внимательный, и на психа он совершенно не похож. Хотя… много ли психов я видел на своём веку?

– Простите, откуда вы точно? Я вас, наверное, не совсем правильно расслышал.

– Из 2070 года.

– Шутите? Фантастических фильмов насмотрелись?

– Уж кому-кому, а вам, бывшему полицейскому Даниэлю Штеглеру, должно быть хорошо известно, что перемещение во времени вполне возможно. Вам же самому доводилось заниматься этим, не правда ли? В полицейских архивах ваши похождения задокументированы довольно подробно. И пресса, которая в свободном доступе… Или думаете, что разработки покойного профессора Гольдберга, с которым вы работали, не заслужили дальнейшего изучения и практического использования после окончаний ваших путешествий и его физической смерти? Сие вам должно быть понятно более, чем кому-либо другому…

– Вот вы о чём… – что-то неприятное колет слева в груди, и сразу же перехватывает дыхание. – Я-то думал, что всё осталось в прошлом. Уже несколько лет никто об этом не вспоминает. Многих участников даже нет в живых. Как и самого профессора…

– Как видите, не всё кануло в Лету. Кое-что перешло и в будущее. Вот мы оттуда и решили наведаться в ваше время.

Наверное, на моём лице отражается крайнее изумление, потому что этот древний римлянин из будущего начинает улыбаться и, вероятно, решает дать мне минутку, чтобы привести мысли в порядок. Думаю, такие же лица были у тех, кого я встречал, путешествуя во времени. Некоторое недоверие и изумление, что ли. А может, и нет, потому что почти никому в своих путешествиях я так откровенно, как он, не признавался, из какой эпохи прибыл.

– Что же всё-таки вам понадобилось в нашем времени? И что это за трюки с похищением сына? Какое он имеет отношение к моей бывшей работе? Разве вы ещё не уяснили, что ничего в прошлом менять нельзя, чтобы в будущем не произошло каких-нибудь непредсказуемых коллизий? Если вы внимательно изучали наши архивные полицейские дела, то там чуть ли не в каждой строке сквозит эта мысль.

– А мы ничего и не собираемся менять ни в вашем времени, ни в нашем. Нам нужны лишь гарантии, которые обеспечит ваш Илья, чтобы ему и через полвека жилось спокойно. И заодно всем нам. В крайнем случае, это позволит слегка подкорректировать наше настоящее, которое как раз и есть ваше будущее, – он хмыкнул. – Светлое будущее…

Сказать о том, что последняя его фраза меня сильно озадачивает, это значит не сказать ничего. Единственное, что мне удаётся выдавить из себя:

– И что же в этом настоящем и там, откуда вы, по вашим словам, прибыли, такого нехорошего, что его требуется корректировать? Даже несмотря на строгий запрет.

Волей-неволей втягиваюсь в разговор, хотя мне очень этого не хочется. Мне бы вытащить сына, а потом послать этого мраморного гостя из будущего подальше. Или упечь в психушку, где ему самое место.

Но собеседник чуть ли не читает мои мысли:

– Давайте, уважаемый Даниэль, не будем разводить бесполезные философские споры. Толку от них никакого. Вы же неглупый человек и всё прекрасно понимаете с полуслова.

– Что я понимаю?! Я даже не до конца уверен, что вы меня не разыгрываете! Почему я должен верить, будто вы прибыли сюда из другого времени?

Мужчина пристально разглядывает меня и молчит, потом с досадой качает головой и отвечает:

– Вы же отлично понимаете, что никаких вещественных доказательств оттуда быть не может. Более того, отправлять вас в иные эпохи, как вы к тому привыкли, чтобы что-то доказывать, я не собираюсь и не имею на это полномочий. В прошлое – вы и без моей помощи можете наведаться, хоть в доисторическую эпоху, хоть в любую иную, а вот в будущее – даже на минуту вперёд никто вас не перенесёт. И вы это должны прекрасно знать, ведь вам это объясняли тот же профессор Гольдберг и… как его… ваш приятель Шауль Кимхи, сменивший его после смерти.

– Вы и о нём знаете, – протягиваю невесело. – Хорошо же вы в архивах покопались…

На самом деле, я почему-то сразу этому красавцу поверил. С большой натяжкой, но поверил, только признаваться в этом пока не спешу. Каким-то шестым чувством ощущаю, что этот человек не такой, как мы. Что в нём такого необычного, точно не сказал бы, но – не наш он, это точно.

Нашариваю сигарету в кармане, и он настороженно следит за моей рукой. Видимо, опасается, как бы я не сделал чего-то нехорошего. Но я достаю пачку и прикуриваю, от чего он брезгливо морщится и отворачивается.

– Конкретно, что от меня нужно? – специально выдыхаю дымок, чтобы клубы рассеивались в его сторону.

– Вот это другой разговор, – мужчина облегчённо вздыхает и кладёт руки на стол. – Давайте объясню всё по порядку, и после этого, я уверен, у вас не останется вопросов…

Он удобно устраивается на стуле и одёргивает свой комбинезон.

– В наше время, то есть через пятьдесят с лишним лет, ваш Илья станет достаточно крупным и известным учёным. На основе своей программы, сочинённой ещё в молодости, то есть как раз в это самое время, в котором мы сейчас находимся, он создаст целый комплекс компьютерного обеспечения. С помощью этого комплекса можно будет почти со стопроцентной гарантией прогнозировать будущее на много лет вперёд. Без всяких гипнозов, дорогостоящих путешествий в иные эпохи и секретных технологий профессора Гольдберга. Вы мне сейчас скажете, что нет такой компьютерной программы, которую не смогли бы взломать хакеры, тем более через пару-тройку десятилетий, да ещё с их неограниченными возможностями, и будете отчасти правы. Но не до конца. Потому что ваш сын предусмотрительно позаботится о том, чтобы именно с его программами это было невозможно. Даже при элементарном исследовании кодов включается какой-то внедрённый Ильёй вирус, уничтожающий программу полностью, и даже самые лучшие наши компьютерщики никак не могут с ним совладать. Были прецеденты, и не раз… Я уже обмолвился в самом начале, что любое настоящее произведение искусства можно с какой-то долей приближения скопировать, но шедевром копия никогда не станет. Программа Ильи – вневременной шедевр, расшифровать который не удаётся даже нашим специалистам. То есть точное её подобие не работает, как оригинальная программа… Вам понятно то, о чём я говорю?

– В общих чертах, – пожимаю плечами и неожиданно прикидываю, что в таком случае с сыном – а он непременно доживёт до 2070 года – ничего плохого ни тогда, ни сегодня случиться не должно. По крайней мере, в результате этого похищения, если его можно так назвать.

– Так вот, – продолжает незнакомец. – Как вы понимаете, эта программа станет той единственной лазейкой, позволяющей хотя бы окольными путями заглянуть на много лет вперёд, если уж физически или хотя бы виртуально такое невозможно. Центр по предсказанию будущего, основанный им, станет невероятно популярным и востребованным. Естественно, Илья будет привлекать к себе всеобщее внимание, потому что создал относительно простой и эффективный механизм: спрогнозировав стопроцентно грядущие события, можно без опаски пытаться воздействовать на них из настоящего. И это реально заработает! Как? Например, потенциального террориста, который и в мыслях пока не держит того, чтобы через двадцать лет взорвать бомбу в летящем самолёте или на людной площади, можно уже заранее изолировать или хотя бы держать под пристальным наблюдением. Но это положительный пример. Не стану распространяться об отрицательных, тут фантазия нарисует вам любую, даже самую страшную картину… Илья Штеглер будет в наше время, наверное, наиболее популярным и медийным человеком на земле. За ним начнётся форменная охота. Притом гоняться будут не только безумные девицы и экзальтированные типы, возомнившие его чуть ли не новым мессией, или правительственные организации, для которых его прогнозы жизненно необходимы в утилитарных политических целях, но и всевозможные тёмные личности. Авантюристы никак не смогут пройти мимо такой прекрасной возможности изменить мир в своих корыстных интересах. Охота за секретами Ильи приобретёт массовый характер, и в неё вступят даже секретные службы отдельных недружественных нам режимов. А значит, и мы должны реагировать на это соответствующим образом, предупреждая их попытки.

– Простите, а кто такие «мы»? – перебиваю его настороженно.

– Мы? – мужчина слегка усмехается и сверлит меня взглядом. – Скажем так, ваши и его доброжелатели из будущего. С достаточно широкими возможностями и полномочиями.

– Полиция или какая-то спецслужба? Или… мафия?

– Не совсем. Организация, которая уже давно контролирует всевозможные перемещения во времени, резко участившиеся в нашу эпоху. Мы так и называем себя «Службой охраны времени». Но нас чаще зовут более кратко – «Стражами Времени».

Он распахивает свой комбинезон и демонстрирует эмблему на майке – маленькую голографическую картинку, на которой филин сидит на песочных часах и следит своими круглыми глазами-блюдцами за тем, как из верхнего сосуда в нижний заметно пересыпается серебристая струйка песка.

– В какой стране вы находитесь?

– Мы находимся в ведении Всемирного правительства. Через полвека понятие государства превратится из политического в этнографическое и географическое. Большинство стран, конечно, сохранится, но их правительства останутся скорее как дань национальной традиции, не более того. Появятся, конечно, и некоторые недружественные территории, противопоставляющие себя мировому сообществу, но это уже будет редким исключением… Простите меня, я не имею полномочий подробно рассказывать о том, что будет через пятьдесят лет. Вероятно, догадываетесь, почему.

Неуверенно киваю головой и спрашиваю:

– Всё-таки не понимаю главного. Что вам нужно конкретно сегодня от Ильи и, тем более, от меня? Для чего вам понадобился такой дешёвый трюк с его похищением? Он же никуда не денется в ваше, не такое уж далёкое время! И, если верить тому, что вы рассказываете, он с вашей серьёзной организацией не в контрах. Тогда бы с ним спокойно обо всём и договорились. Я-то вам для чего? Меня, чувствую, в 2070 году уже не будет. Ведь не будет?

– Увы, да. Бессмертие – это недостижимая мечта человечества во все века. Да оно, наверное, и не нужно. Если уж высшие силы изначально не даровали его нам, значит, на то есть веские причины… Теперь о главной цели моего появления здесь, и почему мне требуется именно ваша помощь. Ведь мы же с вами не соперники, а союзники, так? – заметив мой удивлённый взгляд, мужчина продолжает более уверенно и, как мне показалось, даже несколько взволнованно. – Илья – крепкий орешек, и делиться своими секретами ни с кем не собирается. Я его прекрасно понимаю. Остаться в истории изобретателем великой компьютерной программы, конечно, почётно, но не прибыльно. А вот остаться её единоличным владельцем, к которому все идут на поклон и платят любые деньги за лицензию – это совсем другое дело. Коммерчески это просто золотая жила, и лишаться её глупо. И убедить Илью передать своё детище в надёжные руки, чтобы оно послужило на благо всего человечества, практически невозможно. Он аргументирует свой отказ тем, что если программа попадёт к людям, у которых на уме только меркантильные интересы, то от этого может быть плохо всем без исключения. Будучи уже достаточно зрелым мужем, он на все уговоры отвечает, что лучше унесёт свой секрет в могилу, но ни с кем им не поделится. И дело, мол, не в личном обогащении за счёт уникальной разработки, а в беспокойстве за судьбы человечества. Такой у него якобы бзик…

– И вы решили, что если Илью в почтенном возрасте уломать не получается, то, может, удастся уговорить, пока он ещё юн и, по простоте душевной, готов пойти на компромисс? – ехидно досказываю я.

– Да. Потому меня и отправили в ваше время. Я должен был встретиться с вашим сыном, разъяснить в общих чертах всё, что произойдёт через пятьдесят лет, хотя он и сам может это прекрасно спрогнозировать уже сейчас. То есть его нужно просто подтолкнуть к единственно верному решению. Пусть его замечательное изобретение по-настоящему послужит людям… Но Илья даже сегодня категорически отказался от сотрудничества. Это, конечно, неприятно, но мы предполагали, что такое может случиться, и, как запасной вариант, решили надавить на него через вас, его отца. Вы же для него – авторитет?

– Если бы так, – невесело усмехаюсь. – Какой я авторитет?

– Но это ещё не всё. Тут у нас произошёл небольшой прокол. Всё, что мы задумывали с визитом в ваше время и посещением Ильи, к сожалению, стало известно некоторым людям, противостоящим «Стражам Времени». Они не скрывают того, что, попади уникальная программа вашего сына в их руки, они начнут продвигать свои идеи, убирать неугодных лидеров, представляющих потенциальную угрозу в будущем, выстраивать, в конце концов, геополитику так, как им выгодно. Грубо говоря, то же самое, что и мы, но со знаком минус. Однако воспрепятствовать нашей будущей встрече с молодым Ильёй Штеглером у них не было никакой возможности, поэтому они решили вслед за мной отправить своего шпиона, чтобы хоть как-то помешать нашему контакту. Ну, и, конечно, самим попытаться вытащить его секреты…

– Поэтому вы моего сына и похитили?

– Да, чтобы уберечься от них. Одновременно и вас, Даниэль, попросить посодействовать нам и сделать сына сговорчивей. Вы же разумный человек, он вас послушается.

– Думаете, мне это удастся?

Мужчина неопределённо пожимает плечами и бормочет:

– Попытаемся. А вы уж нам помогите, пожалуйста.

Некоторое время мы сидим молча, и я всё никак не могу поверить в реальность его слов.

К нам подскакивает молоденькая официантка из только что открывшегося ресторана «Мексикано»:

– Здравствуйте, молодые люди! Что-нибудь будете заказывать?

– Крепкий кофе, пожалуйста, – отвечаю и гляжу на своего собеседника. – А вам что?

– И мне кофе. В наше время кофе, к сожалению, стал невкусным и пресным, потому что зёрен почти не осталось. А те, что есть, стоят таких бешеных денег…

Официантка уходит, и я, наконец, нарушаю молчание:

– Я вас почти понял. Но мне нужен ответ на главный вопрос: где сейчас Илья? Когда я смогу с ним увидеться?

– Очень скоро. Только нам нужно быть предельно осторожными, ведь наши недоброжелатели наверняка уже где-то рядом, и необходимо принять меры предосторожности. Не знаю, что у них на уме и что они собираются делать, но…

Неожиданно он вздрагивает и начинает вглядываться в происходящее за моей спиной. Пытаюсь обернуться, но не успеваю. Что-то шипящее и обжигающее проносится мимо меня, и мой собеседник, негромко вскрикнув, валится на стол. Невольно пригибаю голову и никак не могу отвести от него взгляда. Из развороченного виска сначала медленно, а потом всё быстрей и быстрей растекается тёмная лужица крови.

Звуки вокруг меня постепенно смолкают, и лишь какая-то звенящая тишина давит на виски. Но длится это всего мгновенье. За спиной неожиданно раздаётся резкий хлопок взревевшего мотоциклетного мотора, и краем глаза мне удаётся различить сгорбленную спину байкера, зигзагами и на большой скорости удаляющегося от нашего ресторана…

Уже у Лёхи в кабинете немного прихожу в себя. Звон в ушах исчезает, а кофе с булочками, услужливо выложенными на стол хозяином, оживляет меня окончательно.

– Теперь давай, рассказывай всё по порядку, – Лёха усаживается в кресло за своим начальственным столом и кладёт перед собой чистый лист бумаги. – Вся эта история, как я догадываюсь, связана с исчезновением Ильи? Это был его похититель? – и, глянув на мои насупленные брови, быстро прибавляет: – Ты уже и меня опасаешься? Думаешь, что искать в одиночку сына тебе будет легче?

Отпиваю глоток кофе, который Лёха так и не научился варить, закуриваю сигарету и печально вздыхаю:

– Я и сам уже, честно говоря, запутался. Что здесь правда, а что вымысел, хоть разрази, не пойму. В одном пока не сомневаюсь: Илью действительно похитили, хотя и похищением я бы это уже не назвал. Скорее попыткой уберечь его от будущих напастей таким экстремальным способом…

По округлившимся глазам своего друга вижу: он абсолютно уверен в том, что я всё ещё не оправился от шока, если несу такую околесицу. Но он иногда умеет и помолчать, чтобы дать выговориться.

– Помнишь, как я путешествовал во времени? Так вот, история повторяется, только путешествую уже не я, а к нам прибыли гости из будущего.

– Ты это серьёзно?! – Лёха пристально разглядывает меня, и наверняка его терзают сомнения: может, меня необходимо в самом срочном порядке отправить на обследование к психиатру или подержать несколько дней в больнице?

Однако пропажа моего сына и убийство какого-то незнакомого человека, с которым я беседовал – это всё-таки серьёзно. Не тот Лёха человек, чтобы делать скоропалительные выводы. Моя школа – ещё оттуда, из суровой российской милиции.

И тут меня вдруг прорывает. Быстро и захлёбываясь, передаю ему рассказ о сыне, который поведал перед смертью мой собеседник, и Лёха внимательно слушает, не перебивает, лишь что-то помечает карандашом на листе бумаги.

После того, как я заканчиваю, он встаёт и начинает расхаживать по кабинету из угла в угол:

– Ошеломил ты меня, брат, честное слово… А этот человек… ну, тот, которого убили, не называл своего имени?

– Нет. Я не успел спросить.

– Какие-нибудь доказательства, что он действительно прибыл из другого времени, он тебе предоставил?

Пожимаю плечами и неожиданно вспоминаю:

– Когда он распахивал свой комбинезон, у него на майке была очень необычная голограмма: сова на песочных часах.

– Что же в ней необычного?

– Песок в этих часах пересыпался.

– И это всё? – Лёха почти с усмешкой смотрит на меня и протягивает руку за очередной булочкой.

Неожиданно я взрываюсь:

– Небось, ты решил, что я на старости окончательно сбрендил после этих долбаных путешествий во времени, и мне теперь повсюду черти мерещатся?! А что мне ещё остаётся делать, ведь у меня сын пропал! Понимаешь – сын пропал! Ты никогда не был женат, и у тебя нет сына, поэтому можешь хихикать надо мной в своё удовольствие. А у меня от всего этого и в самом деле крыша едет! Кто его похитил? С какой целью? Где держат?.. Никто пока ответить не может. Вот и ищу какие-то зацепки… А в этой истории всё хотя бы внешне логично и закономерно. Хоть она и кажется фантастической. Почему? Да потому что других вариантов у меня просто нет! Или ты можешь предложить что-то иное? Говори – послушаю… А ведь я звонил тебе в самом начале, но ты просто отмахнулся и предложил подождать… Вот я и дождался!

– Ты у меня, между прочим, просил не совета, а пистолет, – эхом откликается Лёха, – и я не сомневался, что ты его всё равно где-нибудь достанешь. Я не спрашиваю, где ты его взял, но мне очень не хотелось и сейчас не хочется, чтобы ты с кем-то затевал войну. Но разве ты меня послушаешь?

– Не послушаю! – отрубаю зло. – Но ведь ты никакой другой помощи не предложил!

– А какую бы помощь ты хотел?

– Не знаю! – я страшно злюсь на Лёху, но не за то, что он затеял такой импровизированный допрос, которого в данной ситуации никак не избежать, а за то, что отвлекает меня от чего-то более важного. Но от чего – я и сам бы сейчас хотел знать.

Некоторое время мы молчим, лишь я почти с ненавистью посматриваю на своего закадычного друга, а он, наоборот, выглядит крайне виноватым, но спокойным.

– В общем, предлагаю поступить так, – вздыхает он и идёт заваривать новый кофе, – нам нужно в первую очередь выяснить, что за человек беседовал с тобой, откуда он взялся и какое отношение имеет к исчезновению Ильи. Не слова мне нужны, а вещественные доказательства. При этом отставим в сторону всякие фантастические версии, будем исходить из реальной обстановки… Учти, я пока не до конца уверен, что действительно произошло похищение…

– А это не аргумент? – вытаскиваю из кармана смятый конверт с письмом от похитителей. – Я тебе его уже показывал…

– Уж больно это послание красиво написано, – Лёха косится на листок, потом морщится. – Почему-то у меня нет к этому письму особого доверия, уж извини… Давай дождёмся протоколов с места убийства и заключений экспертов, следак из прокуратуры тоже чего-нибудь нароет, потом сядем думать… А сейчас я бы тебе посоветовал отправиться домой и привести себя в порядок. Обещаю, что буду держать тебя в курсе дела от начала до конца… Кстати, пистолет, который у тебя в машине под сиденьем…

– Откуда ты знаешь?

Лёха невесело ухмыляется:

– Чтобы я не знал повадок своего бывшего ментовского шефа Даниэля Штеглера?! Так вот, пистолет ты бы лучше мне принёс, от греха подальше. Ну и, конечно, сообщил, откуда он у тебя.

Молча встаю и направляюсь к двери, а в спину мне Лёха прибавляет, словно заколачивает гвозди:

– И почтовый ящик дома на всякий случай проверь ещё раз. Мало ли что. Вдруг там новое письмо от похитителей лежит. Тогда у тебя появится какая-нибудь другая версия… А дело о похищении Ильи мы откроем сегодня же, не сомневайся…

После ухода Ханы мы с Лёхой молча сидим и стараемся не смотреть друг на друга. Увы, её рассказ не приблизил разгадку ни на шаг. Хотя с самого начала было ясно, что звонить наш убитый будет с чужого телефона, только… только где он мой номер взял? Впрочем, если Илью похитил он, то вполне мог воспользоваться его мобильником, а там номер вбит в память. Но звонить с его аппарата было бы, наверное, неосмотрительно, потому что, ясное дело, полиция уже начала разыскивать похитителя и после звонка мигом определила бы его местонахождение. Гораздо безопаснее выключить его вообще, а телефон попросить на улице у какой-нибудь доверчивой дамы. Что он, в конце концов, и сделал.

– Мне кажется, – рассуждает Лёха, – что этот загадочный байкер, как правильно предположил Галь, должен рано или поздно выйти на тебя. Только как он это сделает? Письмо подбросит или позвонит? Но с какого телефона и на какой? Иначе какой ему был смысл убивать твоего собеседника? Мог спокойно обойтись и без этого.

– Тем более, неизвестно, у кого из них Илья, – подхватил я.

– При этом им понадобился почему-то ещё и ты. Чем ты им приглянулся?

На этот вопрос я отвечать не собираюсь, а только пытаюсь уйти от него:

– Если бы хотели похитить меня, что им помешало сделать это сразу? Я-то на виду и ни от кого не прячусь.

– То-то и оно. Не понимаю мотивов их поступков.

– Что предлагаешь? Сидеть и ждать, пока кто-то снова засветится и объяснит свои мотивы? Тот же самый беглый байкер.

– А что ещё остаётся? Сам предлагай.

Снова вздыхаю и встаю со стула:

– Пойду, пожалуй. Не могу сидеть на одном месте…

И только когда выхожу на улицу, в кармане у меня оживает телефон. Моментально сердце в груди начинает учащённо колотиться, я выхватываю трубку и подношу к уху.

– Привет, Даник, – слышу голос Шауля Кимхи, – я много раздумывал после нашего разговора, и, кажется, у меня появилось решение…

– Лечу к тебе!

– Подожди. Сперва мы это обсудим у тебя дома – сам к тебе приду…

– А идея у меня простая, – говорит Шауль, даже не отдышавшись с дороги. – Попробуем тебя переместить по времени не вперёд, как ты хотел, а, скажем, на неделю назад. Ну, в те дни, когда твой Илья ещё был дома, и никто никого не похищал. Это у нас получится.

– Что это даст? – спрашиваю, а у самого уже перехватывает дыхание от предчувствия нового поворота в моём деле.

– Просто отговоришь сына покидать дом в тот злополучный вечер, когда он пропал. Тогда его не похитят.

– Думаешь, он меня послушает?

– Отец ты или нет, в конце концов?! Кулаком стукни по столу, голос повысь… Правда, проблему с похитителями это не решит. Они всё равно потом будут искать встреч с ним. Но, по крайней мере, ты уже будешь в курсе и сумеешь что-то предпринять. Да и никаких перестрелок между этими инопланетянами не случится. Может быть…

– Проблему это и в самом деле не решит, а только отсрочит. Сына могут похитить и не в тот день, а, например, через три дня, через неделю. Да и отправился он на встречу со своим похитителем, насколько я знаю, по доброй воле. Никто его не принуждал. Не могу же я ходить с ним везде под ручку! Да он мне и не поверит…

Шауль некоторое время молчит, потом идёт на кухню, наливает себе стакан воды и залпом выпивает.

– Тогда я не знаю, как его уберечь, если ты сам этому противишься, – он присаживается в кресло и начинает обмахиваться газетой. – По крайней мере, у тебя хоть появилась бы возможность узнать, куда Илья собирается и кто за всем этим стоит. В конце концов, мог бы и проследить скрытно. Мне ли тебя учить полицейской работе? И всё бы ты тогда узнал, притом не со слов какого-то неизвестного мужика, подсевшего к тебе в ресторанчике. Лишними такие сведения никогда не бывают.

Следом за ним я тоже отправляюсь на кухню и выпиваю стакан воды.

– Убедил, – присаживаюсь рядом с Шаулем и взмахиваю рукой. – Ни за что не подумал бы, что ещё раз соглашусь путешествовать во времени, да ещё добровольно. Но никуда не денешься – других вариантов, наверное, действительно нет…

Вид у Лёхи сейчас такой, что, вероятно, краше в гроб кладут. Он мрачно сидит в своём кабинете, бывшем кабинете нашего прежнего бравого начальника майора Дрора, и, хоть в полную силу работает кондиционер над головой, Лёхин лоб покрыт крупным потом, а небритые щёки он постоянно вытирает клочками туалетной бумаги из рулончика, лежащего поверх служебных документов. Белые обрывки застревают в его щетине, и Лёха брезгливо стряхивает их себе на рубашку.

Молча пожав мне руку, он без подготовки выпаливает заранее заготовленную речь:

– Мы нашли место, в котором прятали Илью. Это рабочая бытовка на территории бывшего завода металлоконструкций в промышленной зоне. Располагается в трёх километрах от торгового центра, где произошло убийство твоего незнакомого собеседника. Илья в этой комнатке находился предположительно два дня. Сейчас его там нет, но остались его вещи – сумка с ноутбуком и портмоне с удостоверением личности и кредитными карточками. Мы даже успели проверить – с карточек никаких денег не снято. Так что цель похищения, как я предполагаю, не денежный выкуп. Но что тогда? Ещё одна загадка…

Лёха тянется к графину с водой и стакану. Пока он отвлёкся, успеваю задать вопрос:

– Кто хозяин бывшего заводика?

– Про хозяина известно одно: он находится сегодня не здесь, потому что завод закрыт, а помещения бытовок он сдаёт для проживания нелегальным рабочим.

– И где же он сейчас?

– Обитает в собственном доме на севере, под Хайфой. Корни его из России, в стране проживает уже полсотни лет, но по-русски разговаривает весьма прилично. Раньше занимался крупными подрядами – изготавливал металлоконструкции для химических предприятий, и на его заводе в лучшие времена работало почти сорок человек. Сейчас подрядов практически нет, поэтому лавочку он прикрыл, оборудование распродал, и громадный производственный корпус стоит пустой. Возможно, тоже выставлен на продажу… Мы его вызвали, завтра должен приехать и появиться у нас.

– Считаешь, что он может быть причастен к похищению Ильи?

– Вряд ли, ведь его здесь последнее время не было, но нужно в этом убедиться.

– А что с нелегалами?

– Всего их там четверо. Живут в комнате по соседству с бытовкой, в которой содержали Илью. Троих мы взяли, а четвёртый, по их словам, уже вторую ночь не появляется. Друг с другом они знакомы слабо, потому что почти не общаются, так как вкалывают с утра до ночи. Рано утром уходят на работу и возвращаются только переночевать. Деньги за проживание каждый из них платит раз в три месяца персонально Вольфу…

– Какому Вольфу?

– Так зовут хозяина заводика. Вольф Шварц.

– Этих нелегалов, надеюсь, уже задержали?

– Конечно. Тем более, что причина есть – у всех рабочие визы просрочены. Ты с ними пообщаешься сегодня же. Один из них – гражданин Узбекистана, другой – Украины, третий – Молдавии. Откуда четвёртый – предстоит выяснить, потому что никто из них с ним близко не знаком. Он среди них новенький.

– Сам-то лично с ними уже пообщался?

– Откуда! Их ночью задержали, а я на службе появился только в восемь. Мне сразу обо всём и доложили.

– Ну, так чего мы ждём? – нетерпеливо подскакиваю со стула и чуть ли не хватаю Лёху за шиворот.

– Подожди, – отмахивается он, – так просто вытащить их из обезьянника и начать допрашивать нельзя! Есть соответствующая процедура. Ты же, бывший мент, в курсе…

– Какая процедура, к чертям собачьим?! – взрываюсь я. – Давай, вызывай по одному прямо сюда в кабинет! Я им устрою процедуру…

– Ох, подведёшь ты меня под монастырь! Ты-то уже бывший, а я пока нет… – вздыхает Лёха, но куда-то звонит и командует поочерёдно доставить к нему задержанных.

Пока мы ждём, он заваривает свой невкусный кофе и ставит передо мной чашку, потом мрачно садится в кресло и отворачивается.

– Перестань дуться! – примирительно хлопаю его по плечу. – Поставь себя на моё место, как бы ты себя повёл?

– Не знаю! – бубнит Лёха обиженно. – Но и ты поставь себя на моё место! Знаешь, сколько людишек за мной сегодня подглядывает и ждёт не дождётся, чтобы я на чём-то прокололся? Не знаешь! Ты-то всегда был опером, и притом хорошим, так что никто под тебя не копал, а начальником полиции не был и представить себе не можешь, какой это понос…

– Возвращайся назад в убойный – и все вопросы с желудком решатся, – усмехаюсь невольно.

– Ага, решатся…

Почти три часа мы безвылазно сидим и допрашиваем нелегалов, поселившихся на заводе разорившегося промышленника Вольфа Шварца. Если бы не приобретённая за годы службы закалка, нас можно было бы выносить из Лёхиного кабинета вперёд ногами.

Но выяснить удаётся немного. Самым разговорчивым оказался, как ни странно, маленький смуглый узбек, который приехал в нашу страну чуть больше года назад и всё это время вкалывал на всевозможных стройках. Негодяи-прорабы с удовольствием брали его чернорабочим, потому что трудился он за троих, довольствовался половинной зарплатой и, конечно же, никогда слова поперёк не сказал. Боялся, бедняга, депортации, которой его периодически стращали все, кому не лень.

О том, что в соседней бытовке кто-то пару дней находился, он даже не подозревал, потому что после возвращения с работы замертво валился на свой матрац и спал беспробудно до шести утра, потом подхватывался и снова убегал на стройку. Выходные у него случались не каждую неделю, но уж если случались, то он или отсыпался на пару недель вперёд, или относил заработанные деньги кому-то из соотечественников, кто мог с оказией переправить их родным в Узбекистан.

Никого из посторонних или незнакомых людей рядом с их комнатой он не встречал. Да и попасть к ним в бытовки довольно сложно, потому что заводские ворота заперты и никогда не открываются, а к железной двери в административный корпус, через которую можно пройти внутрь, у каждого есть свой личный ключ, выданный Вольфом. Разве что кто-то из своих приведёт постороннего на территорию, но это его мало интересует…

Последние его слова меня настораживают: если никто, кроме этих четырёх работяг, попасть на территорию завода не может, значит, кто-то из них, как минимум, должен был видеть, кто и как доставлял Илью в комнатку рядом с их бытовкой. А может быть, даже сами принимали участие в этом.

– Отправляй этого фрукта назад в обезьянник, – киваю Штруделю, – похоже, он и в самом деле не при делах.

– Ой, меня же депортируют! – хнычет узбек. – Вы – хорошие люди, помогите мне, пожалуйста, остаться здесь хотя бы ещё на полгода. Я же единственный, кто кормит мою большую семью в Андижане…

Честное слово, мне искренне жалко этого парня – работает, как вол, деньги до копеечки отсылает домой, ни на что не претендует… Эх, поменять бы его и его коллег на наших тунеядцев, которые обивают пороги Института национального страхования, выколачивая всевозможные пособия, а сами ничего тяжелее стакана с кофе и сигареты в руках не держали… Сколько бы проблем государство одним махом тогда решило!

Пока мы ожидаем следующего задержанного, Штрудель предлагает:

– Давай с ними поиграем в хорошего и плохого полицейского. Классика жанра. Ты будешь безутешным папашей, а я злым ментом…

– Будто я и так не безутешный папаша! – огрызаюсь, но ничего прибавить не успеваю, потому что в кабинет вводят следующего задержанного – молдаванина.

В отличие от предыдущего своего коллеги, этот сразу переходит в атаку:

– Что я такого натворил? За что меня арестовали? Ну да, закончилась у меня виза три месяца назад, так ничего страшного – я тут навсегда оставаться не собираюсь, а только заработаю ещё немного денег и сам уеду домой! Честное слово, уеду!

– Тебя не арестовали, а пока задержали. Эти свои байки будешь в иммиграционной службе рассказывать… Тебя доставили сюда совсем по другому поводу, – Лёха повышает голос и в самом деле изображает из себя злого и несговорчивого мента, готового порвать любого, кто станет поперёк закона. – Ты лучше сейчас сиди тише воды, ниже травы и внятно отвечай на вопросы, которые тебе задают. Понял?

Молдаванин сразу сникает и даже прикрывает рот ладонью.

– Вот перед тобой человек, – Лёха указывает на меня пальцем, – у которого недавно похитили сына. Злодеи держали его в соседней с вами бытовке. И не отнекивайся, что в чужие дела носа не суёшь и ничего не знаешь… А теперь слушаю тебя. Расскажи обо всём, что видел. Если этому господину не понравится твой ответ, то я просто выйду на пять минут в коридор, а он знает, что делать…

Тут Лёха, конечно, сильно перебирает, и, если кто-то из завистников, на которых он мне жаловался, и в самом деле узнает о таком допросе задержанного гастарбайтера, которого пока ни в чём не обвиняют, хреново ему придётся. Впрочем, что для лучшего друга, то есть для меня, не сделаешь – вот он и старается…

Некоторое время молдаванин ошарашенно переводит взгляд то на него, то на меня, потом совершенно другим тоном – тихим и спокойным – говорит:

– Мы с друзьями и в самом деле ничего не знаем. Кто мы такие? Я простой тракторист и шофёр, который приехал в Израиль немного подзаработать, и в чужие дела не лезу. Мне наш хозяин господин Вольф так и сказал: будешь сидеть тихо и никуда не высовываться, всё будет шито-крыто, никто тебя не тронет…

– Я тебя не о хозяине спрашивал, – напоминает Лёха, – ты о деле говори.

Некоторое время молдаванин молчит, лишь хитро разглядывает опять то Лёху, то меня, но в глазах его нет ни капли страха.

– Слушай, начальник, – говорит он и неожиданно цыкает зубом, – давай баш на баш: я тебе рассказываю всё, что знаю, а ты меня отпускаешь с миром и не стучишь в иммиграционную службу, а?

– Сидел, что ли? – недоверчиво спрашивает Лёха.

– Было дело. Ну, так как?

– А если не отпущу?

– Тогда никакого разговора не получится, – притворно вздыхает молдаванин, – и я поеду на родину раньше времени, но за счёт израильской полиции.

– Не боишься перед отъездом и здесь в тюрьму загреметь?

– За что? За недоносительство? Так в нашей тюрьме я уже посидел. Посижу и в вашей. У вас, говорят, там йогуртами кормят и творожком. И ишачить, как папу Карло, не заставляют…

– А кто же без тебя твою семью содержать на родине будет? Из тюрьмы-то йогурты на волю не передашь…

Сижу в сторонке, слушаю препирательства Лёхи и задержанного, и всё больше во мне закипает ярость на своего бывшего подопечного. Ведь в подобном диалоге между ментом и задержанным всегда побеждает не тот, кто прав, а тот, у кого характер крепче. Сегодня Лёха, как видно, оказался слабоват против этого тщедушного, занюханного нелегала. Плохую он у меня прошёл школу ментовского искусства, так в анналы истории и запишем.

– Короче, – медленно встаю со своего стула и обращаюсь к Штруделю, – ты, кажется, собирался выйти на пять минут и оставить нас с этим фертом один на один? Дай-ка я сам пообщаюсь с ним. Сделай заодно кофе и принеси полотенце, чтобы руки потом вытереть…

Лёха молча встаёт и выходит из-за стола, но молдаванин тут же спохватывается и начинает быстро и сбивчиво лепетать:

– Не надо, начальник, не уходи! Мне скрывать на самом деле нечего. Зачем на себя чужие косяки брать, да ещё ни за что по шее получать?!

Но Лёха, видимо, менять своего решения не намерен. Тайком подмигнув мне, он неторопливо выходит из кабинета и демонстративно запирает дверь на ключ.

Некоторое время мы сидим молча, потом я подхожу к съёжившемуся молдаванину и кладу руку на его плечо:

– У тебя есть дети?

– Да, – тихо отвечает он, – двое. Мальчик и девочка.

– Сколько им?

– Парню уже шестнадцать, – сразу расцветает молдаванин, – а девочке пять.

– Чего такой большой промежуток между ними?

Молдаванин хитро усмехается:

– Так ведь отсидка у меня была восьмилетняя после рождения сына.

– За что попал?

– Соседскую машину с приятелем угнали, потом её разобрали на запчасти и продали.

– Разве у вас в Молдове так много дают за кражу машины?

– Так мы же соседа вдобавок… того… Не хотел машину добром отдавать.

И говорит всё это он с такой ласковой улыбкой, будто рассказывает о том, как выпивал вчера с мужиками, ну и помахал с ними кулаками по пьяному делу.

Убираю руку с его плеча и вздыхаю:

– А вот моему сыну двадцать пять. Через месяц двадцать шесть исполнится. Его похитили…

– Мои соболезнования, начальник. Но я-то здесь при чём?

– Держали его в бытовке рядом с вами. Тебе уже об этом сказали. Вот и хочу узнать обо всём, что ты видел.

– Ну, ладно. Раз уж ты мне про детей моих напомнил, да и разговариваешь не как с последней скотиной, как все тут у вас, а как с человеком, то расскажу. Только я, честное слово, мало что видел. Мы же, сам понимаешь, целый день на работе, а если есть свободное время, то или в магазин за продуктами ездим на велосипеде, или бельишко стираем и отсыпаемся. Нам Шварц даже телевизор свой старый подогнал, да только смотреть его некогда. Поверь, друг с другом даже не общаемся, но не потому, что не о чем, а потому, что сил не остаётся на беседы… Дай сигаретку, что ли, начальник!

Хоть в полиции запрет на курение в помещениях не отменён ещё со времён прежнего начальника, майора Дрора, но теперь тут в начальниках Лёха, который раньше бегал дымить в туалет или на улицу, но у себя в новом кабинете наверняка тайком от подчинённых грешит потихоньку. Или по-прежнему по инерции терпит до выхода на свежий воздух.

Достаю сигарету и протягиваю ласковому убийце.

– Лица человека, которого держали в соседней бытовке, – охотно начинает молдаванин, – никто из нас не видел. Когда его привезли три дня назад, все мы уже спали, потому что была глубокая ночь. Мы хотели было выйти из своей комнаты и посмотреть, что происходит, но дверь оказалась подпёртой снаружи. Мы давай орать, мол, что за дела, и решили, что это Вольф с кем-то приехал, но оказалось, что Вольфа с теми людьми нет. Чей-то голос ответил, что всё в порядке, и мы можем не беспокоиться, только пусть выйдет наш старший, и ему всё объяснят…

– Ну, и ты вышел?

– Нет, у нас же старший не я, а Петро. Он к ним и выходил.

– Кто такой Петро?

– Наш сварщик, который с Украины. Вы же его повязали вместе со всеми. Он сейчас в вашем обезьяннике парится.

– И что ему эти люди сказали?

– Сами у него и спросите!

– Но вам он что-то рассказывал?

– Ничего особенного. Ему дали денег, чтобы купил продуктов и дважды в день относил еду пленнику в его каморку. Ну и, конечно, нам немного перепало.

– А сам-то ты к пленнику не заглядывал разве? Не любопытно было, что ли?

– Если честно, то нисколько. Меня – извини, начальник! – здесь только деньги интересуют. А всё остальное – это ваши проблемы…

Больше с ним разговаривать было, наверное, не о чем. Звоню Штруделю и прошу:

– Забирайте этого фрукта и приводите последнего!

– Э-э, начальник, – напоминает о себе молдаванин, – так что с нашим уговором?

– С каким уговором?

– О том, что вы меня отпустите в обмен на информацию…

– Фильмов про шпионов насмотрелся, приятель? Как я тебя могу отпустить? Я даже в полиции не работаю. Давай топай назад в обезьянник, а в иммиграционной службе решат, что с тобой делать.

– Ну, ты хоть словечко там замолви, что я неоценимую помощь полиции оказывал. Бескорыстно…

У дверей Лёхиного кабинета чинно восседают на стульях два пожилых джентльмена. Один из них – маленький румяный старик с близко посаженными хитрыми глазками и сладкой улыбочкой – тотчас подскакивает и протягивает Лёхе руку:

– Позвольте представиться – Вольф Шварц, предприниматель и владелец здания бывшего завода металлоконструкций. Меня просили срочно приехать к вам в управление, но что за причина, так и не сказали. Со мною мой адвокат.

Лёха вопросительно глядит на меня:

– Я, наверное, останусь побеседовать с господином Шварцем и его адвокатом, а ты, Даник, езжай сам. Тебе дать кого-то из полицейских в сопровождающие?

– Не надо, сам справлюсь.

Наверное, стоило бы поприсутствовать при беседе с хозяином завода, хотя Лёха и без меня прекрасно вытащит из этого хитрого жучка, явившегося сюда сразу с адвокатом, всё, что необходимо. Тем более, что беседа будет наверняка больше формальной и протокольной, чем полезной для поисков сына, ведь всё это время Шварца в городе действительно не было, и вряд ли он в курсе происходящего на его закрытом заводике. Хотя, с другой стороны, всех, кто ночует у него в подсобках и кому выдавал ключи от входной двери, знать должен.

– Простите, вас назвали Даником? – неожиданно интересуется у меня Шварц по-русски. – Я не ослышался?

– Для кого Даник, а для кого Даниэль, – неохотно отвечаю ему.

Не люблю панибратства со стороны незнакомых людей, тем более, если они с первого взгляда не вызывают во мне симпатии.

– А фамилия ваша случайно не Штеглер? – не обращая внимания на моё недовольство, спрашивает Шварц.

– Случайно Штеглер. Откуда вы мою фамилию знаете?

– Долгая история. Но нам с вами нужно обязательно встретиться в приватной обстановке и кое-что обсудить. Уверяю, вам это будет крайне интересно.

– О чём мне с вами разговаривать? Мы же совершенно не знакомы! – тут уже приходит черёд удивляться мне.

– Если подождёте окончания нашей протокольной беседы с господином начальником полиции, то тогда всё и узнаете, – Шварц хитро усмехается и даже потирает от удовольствия свои маленькие холёные ладошки. – Мы могли бы, скажем, посидеть потом в каком-нибудь кафе и выпить по чашечке кофе… Вы кофе любите? Уверяю, этот разговор более необходим вам, чем мне…

Всё это время Лёха с интересом вслушивается в наш диалог и с удивлением поглядывает то на меня, то на разорившегося промышленника.

– Между прочим, – напоминает он, – если то, что вы собираетесь сообщить господину Штеглеру, как-то связано с пропажей его сына, то этот разговор лучше провести в моём кабинете и в моём присутствии.

– От вас, уважаемый господин майор, – разводит руками хитрый лис, – у меня никаких секретов нет и быть не может. Если тема нашей беседы и связана с пропажей мальчика, то очень отдалённо. Вам это потом и сам господин Штеглер подтвердит. Но мне кажется, что в конфиденциальности нашего диалога будет заинтересован в первую очередь именно он…

– Ничего не понимаю, – разводит Штрудель руками, – господин Шварц, вам не кажется, что вы находитесь в полиции, а не на вечеринке, где все друг с другом свободно шушукаются? И вы это позволяете себе в присутствии начальника этого заведения!

Чувствую, что сейчас Лёха разойдётся не на шутку. Дружба дружбой, но начальнические погоны иногда требуют сдвигать брови даже в присутствии самых близких людей. А мне сейчас только не хватает успокаивать его вместо того, чтобы заниматься своими делами!

– Слушай, – легонько похлопываю его по руке, – я всё-таки поеду и посмотрю бытовки, а вы тут общайтесь, разбирайтесь во всех вопросах, может, и последующей «приватной» беседы со мной не понадобится. А через час я, надеюсь, вернусь. Тогда посмотрим.

И поскорее исчезаю, чтобы не передумать, хотя – признаюсь откровенно – мне уже больше хочется и в самом деле посидеть с этим Шварцем. По пустякам интересоваться моей особой этот странный тип вряд ли стал бы. До последнего времени такого не случалось, а тут один незнакомец за другим, одна загадка за другой…

Пиццерия «Неаполитано», как я и рассчитывал – довольно приличное тихое местечко. И весьма недешёвое. Это заметно с первого взгляда, потому что публики в заведении немного, и почти нет молодёжи. Из колонок под потолком струится хрипловатый бархатный голос Челентано, пицца свежая и душистая, кондиционер не шумит – что ещё нужно, чтобы спокойно и приятно провести остаток дня? Только не в моём положении.

– Как вам здесь нравится? – улыбается Шварц и заранее, наверное, предполагает мои восторженные восклицания.

Но радовать его не собираюсь. И вообще, у меня сейчас настроение – хуже некуда: Илья так и не отыскался, а всё, что я делаю, ни к каким результатам не приводит. Видно, потерял отставной бравый мент былую сноровку, а значит, правильно меня выперли на пенсию – ни на что уже не гожусь!

– Сколько лет в стране проживаете? – интересуется Шварц, заметив мою кислую физиономию. – И откуда сюда приехали?

Немного странно слушать, как к тебе обращаются на «вы», ведь в Израиле всем всегда говорят «ты». Но вовсе не из неуважения, просто в иврите нет слова «вы», и мы это калькой переносим на русский язык. Никто на такие мелочи после года-другого проживания в ивритской среде уже не обращает внимания.

– Скоро будет двадцать два года, – вздыхаю я, – сына сюда привезли трёхлетним малышом… А приехал я из России, из города Брянска. Слышали про такой?

Шварц неуверенно поводит плечами и продолжает:

– А я приехал в Израиль как раз перед самой шестидневной войной в шестьдесят седьмом году и сразу на фронт попал. Родился же в пятидесятом в Таганроге. Уже и не помню, что это за город, хоть и заканчивал там восьмилетку.

– Как вас в шестьдесят седьмом выпустили в Израиль? Был ведь железный занавес – даже в Болгарию туристом разрешали выезжать только по решению комиссии райкома…

– Моя мама родом из Западной Украины. Мы с ней поехали якобы навестить родственников, оттуда вместе с ними перебрались в Румынию, а уж из Румынии…

– А ваш отец? – невольно заинтересовался я его эпопеей, хотя ничего необычного в ней не было: многие до него и после таким долгим, но единственно доступным способом добирались до Земли Обетованной.

– Отец? – переспрашивает Шварц. – Отец никуда не мог уехать, да он никуда и не собирался. Тем более, что евреем он не был, а был итальянцем.

– Вот даже как! – удивляюсь я. – Итальянец в России? Как он туда попал? И как ему там жилось? На родину не тянуло?

– Наверное, тянуло, – пожимает плечами Шварц, – но мы об этом практически ничего не знали. Да и не жил он с нами, потому что у него была другая семья, а с мамой… с мамой они просто встречались. Когда я появился на свет, он перестал к нам приходить, но всегда поддерживал деньгами… Вы, может быть, даже слышали его имя – Роберто Орос ди Бартини, или, как его звали в России, Роберт Людвигович Бартини.

– Увы, нет.

– А такие имена вам знакомы – Королёв, Ильюшин, Яковлев, Антонов, Мясищев?

– Кажется, что-то связанное с космосом и авиацией?

– Совершенно верно. Это эпоха создания первых советских самолётов и космических ракет. Мой отец был одним из их создателей. Его даже называли «самым выдающимся изобретателем в истории авиации». Академик Королёв его своим учителем считал.

– Почему же о нём так широко не трубят, как об остальных?

– Сами не догадываетесь, почему? Да и жизнь у него была весьма непростой…

В этот момент молоденькая девочка-официантка приносит нам тарелки с горячей пиццей, и Шварц тут же тянется за бутылкой с вином:

– Давайте поднимем тост за авиацию и за космос!

Гляжу на часы и недовольно сообщаю:

– Мы тут с вами уже двадцать минут сидим и беседуем почему-то про российскую авиацию и космонавтику. Всё это прекрасно и занимательно, но неужели вы думаете, что у меня нет более важных дел на сегодня?

– Вы меня, наверное, неправильно поняли, уважаемый господин Штеглер, – на лице у Шварца всё ещё улыбка, но в глазах уже ни капли веселья. – Всё, о чём я говорю, имеет самое непосредственное отношение к нашему последующему разговору.

– Тогда давайте без долгих прелюдий!

– Как скажете, – Шварц ставит бутылку на место и отодвигает в сторону тарелку с пиццей. – Я почти не знал своего отца. На то много причин. Во-первых, он был засекречен и трудился в таких организациях, о которых не только беседовать, но и упоминать было опасно. Только сейчас стало известно широкому кругу, что он занимался разработкой летательных аппаратов, которые не только намного опережали иностранные аналоги, но и были порой технически невыполнимы из-за отсутствия необходимых технологий и материалов. Он просто бурлил идеями, и не было для него нерешаемых задач. Поэтому его и берегли, как зеницу ока, при всей кровожадности и подозрительности тогдашних властей. Кроме того, я уже говорил, у него была другая семья, а с моей матерью он никогда не жил, хотя очень любил её и меня. Может, в конце концов, он и ушёл бы к нам, но в те времена развод для людей его уровня был равносилен самоубийству и краху карьеры. Его и без того в тридцать восьмом году арестовали по стандартному обвинению в связях с Тухачевским и шпионаже на разведку Муссолини. Отсидев положенную десятку в «шарашках», он не избавился от страха и до конца своих дней опасался даже собственной тени. Но без своего главного дела жизни обойтись, безусловно, не мог, поэтому продолжал успешную изобретательскую карьеру даже в тех, практически тюремных условиях – других вариантов у него не было…

– Всё это, повторяю, прекрасно, но какое всё это имеет отношение ко мне и моему сыну?

– Не торопитесь, дайте досказать… С матерью он познакомился, когда переехал работать в Таганрог в 1948 году. А в 1950 году родился я. Спустя два года отец уехал в Новосибирск, а мы с матерью остались одни до самого нашего отъезда на Западную Украину, потом – в Румынию и уже оттуда – в Израиль. Однако связей с отцом мы никогда не теряли. Окольными путями он передавал или переводил нам деньги, писал письма, интересовался, как мы живём. Даже когда мы обосновались в Израиле, он продолжал переписываться с нами до самой своей кончины в конце 1974 года… И вот однажды, года за два до его смерти, я получил от отца очень странное письмо, в котором совершенно ничего не понял, но, как и все послания от него, не выбросил, а сложил в шкатулку. Разбираться в том, о чём он меня просит, мне было некогда, потому что я работал с утра до ночи, развивал бизнес, а вот сейчас, когда завод закрылся, и у меня появилось свободное время, наконец, смог спокойно сесть и перечитать все его послания нам с матерью. Но это письмо было адресовано именно мне, и оно резко отличалось от остальных. В нём он просил меня… впрочем, зачем пересказывать? Я сделал копию и покажу вам.

– Вы считаете, что мне это будет интересно? И удобно читать чужие письма?

– Там есть и про вас… – Шварц достаёт из кармана сложенный листок и протягивает мне.

Пицца на нашем столе давно остыла, а мы к ней так и не притрагиваемся.

– Что скажете, уважаемый Даниэль? – осторожно интересуется Шварц.

– Если это не какой-то дурацкий розыгрыш, – только и могу ответить, – то я просто в шоке.

– Вы что-нибудь поняли в этом письме? Лично для меня здесь абсолютная китайская грамота! Какое-то передвижение во времени, какие-то измерения пространства… Кто кому может навредить этим? Каким образом? Прошлое, будущее… Для меня есть, извините, только настоящее, в котором мы существуем, а что будет завтра, меня мало волнует. До этого завтра ещё надо дожить, что совсем непросто. Поймите меня верно, ведь я особого образования так и не получил, а то, чем всю жизнь занимался, было простым и понятным: завод, типовые проекты и подряды, чертежи, заказы, которые нужно выполнять в срок, брать ссуды в банках, отдавать… Завтрашний день был для меня, да и не только для меня – за горизонтом.

Не знаю, что ему ответить, лишь молча кручу в руках салфетку.

– А скажите, – нарушает молчание Шварц, – отец пишет, что у вас есть какая-то возможность встретиться с ним. Тут я уже совсем запутался! Каким образом?! Он же умер ещё в 1974 году и похоронен в Москве на Введенском кладбище. Неужели кто-то разрешит копаться в его могиле? И потом, что это за встреча живого и покойника?! Мистика какая-то.

– Вы правы, господин Вольф, – отвечаю, – это и в самом деле ни в какие ворота не лезет…

– Простите, – удивляется Шварц, – про какие вы ворота говорите?!

– Это выражение такое русское, когда имеют в виду полный абсурд.

– Значит, всё, о чём пишет отец, – Шварц запинается и с трудом выдавливает из себя, – это… абсурд? Вам тоже так кажется?

– Не знаю. Мне надо это обдумать и взвесить. Более детально разобраться в его словах… Вы могли бы копию письма отдать мне?

– Да, конечно. Я её сделал специально для вас. Но… одно мне совершенно непонятно. Если в письме, как вы утверждаете, полный абсурд, то откуда отец всё-таки смог узнать про вас? Как он сумел предположить, что через полвека я встречу вас именно в Израиле? Ведь у вас же в семидесятые годы наверняка даже мыслей не было перебираться сюда, ведь так? Откуда ему задолго до вашего рождения было известно ваше сегодняшнее имя? Как вас звали в России?

– Даниилом.

– Вот и я про то! А он пишет – Даниэль. Так, как вас зовут сегодня в Израиле, о чём вы никак не могли предположить заранее. Что скажете?

– Да в письме не только это удивляет…

– А что ещё?

– Всё абсолютно! – мельком поглядываю на часы и отмечаю, что время уже вечернее, и никуда сегодня я больше не попаду.

А куда мне ещё нужно попасть? Сам не знаю. Поиски сына не сдвинулись с места ни на миллиметр.

– Скажите, – припоминаю неожиданно, – когда при нашей встрече в полиции я говорил вам о том, что занят поисками пропавшего сына, вы ответили, что, может быть, наша беседа будет косвенно связана и с этим, что вы имели в виду?

Шварц пожимает плечами и разводит руками:

– Я уже, честное слово, и сам каким-то мистиком становлюсь. Начинаю думать, что всё в этом мире взаимосвязано, и ничто так просто не происходит. Если наша встреча была предсказана ещё полвека назад, то и пропажа вашего сына наверняка каким-то образом может быть привязана к ней по времени. А значит, всё это совсем не случайно… Может, я выражаюсь не совсем грамотно, но вы меня, надеюсь, понимаете.

Встаю из-за стола и протягиваю ему руку:

– Мне нужно идти. Спасибо вам, господин Шварц, за информацию и письмо вашего покойного батюшки. Честное слово, я пока не знаю, что мне с ним делать и как поступать. Но буду думать…

– Вы меня будете держать в курсе дела? Всё-таки Бартини – не чужой мне человек…

«…Бартини Роберт Людвигович (Роберто Орос ди Бартини) – советский авиаконструктор, учёный. Родился в Фиуме (Риека, Югославия). Окончил офицерскую и лётную школы, Миланский политехнический институт. Член итальянской коммунистической партии. После фашистского переворота в Италии, по решению ИКП был направлен в Советский Союз для помощи молодой республике в области авиации. Советская карьера Бартини началась на Научно-опытном (ныне Чкаловском) аэродроме, где он занимал должность главного инженера и начальника отдела. В 1928 году возглавил экспериментальную группу по проектированию гидросамолётов. Здесь им был предложен проект 40-тонного морского бомбардировщика и экспериментального истребителя «Сталь-6».

Тогда же по рекомендации М. Н. Тухачевского он был назначен главным конструктором ОКБ НИИ ГВФ. В 1933 году на его самолёте «Сталь-6» установлен мировой рекорд скорости – 420 км/ч. На базе поставившей рекорд машины был спроектирован истребитель «Сталь-8», но проект вскоре закрыли как не соответствующий тематике гражданского института. Чуть позже был создан 12-местный пассажирский самолёт «Сталь-7» с крылом «обратная чайка», который экспонировался на Международной выставке в Париже, а в августе 1939 года на нём был установлен международный рекорд скорости на дистанции 5000 км – 405 км/ч. Тогда же был построен дальний арктический разведчик, который мог садиться на лёд и воду.

В 1937 году Роберт Людвигович был арестован. Ему было предъявлено обвинение в связях с «врагом народа» Тухачевским, а также в шпионаже в пользу Муссолини (от которого он когда-то бежал!). Его приговорили к десяти годам лагерей и пяти – «поражения в правах». До 1947 года он работал в заключении, принял участие в проектировании Ту-2. В Омске в начале войны было организовано специальное ОКБ Р. Л. Бартини, разработавшее два проекта: сверхзвуковой одноместный истребитель типа «летающее крыло» и зенитный истребитель-перехватчик с четырьмя двигателями В. П. Глушко и стреловидным крылом. Этот истребитель должен был развивать невиданную ранее скорость, но… осенью 1943 года ОКБ было закрыто.

Позднее Р. Л. Бартини выполняет рабочее проектирование и строительство новых транспортных самолётов совершенно революционной конструкции. Первый из них – уникальный магистральный транспортный самолёт, позволявший перевозить танки и грузовики. Были также пассажирский и санитарный варианты с герметическим фюзеляжем. Проект самолёта был готов уже осенью 1944 года, и даже начата его постройка на заводе имени Димитрова в Таганроге, однако в июне 1948 года постройка почти готового самолёта была прекращена, поскольку Сталин посчитал использование нового самолёта непозволительной роскошью, так как уже имелся самолёт конструкции Ильюшина.

Далее – специальный тяжёлый военно-транспортный и десантный самолёт, опять же, не имевший аналогов среди ранее существовавших. Проект разрабатывался в 1947 году, был утверждён, и самолёт в том же году рекомендован к постройке, однако по неизвестным причинам ОКБ было закрыто. Впоследствии эти наработки были использованы при создании транспортных самолётов Антонова.

С 1948 года, после освобождения, и по 1952 год Бартини работает в ОКБ гидроавиации Г. Бериева. Позднее Бартини был откомандирован в Новосибирск и назначен начальником отдела перспективных схем Сибирского научно-исследовательского института авиации им. С. А. Чаплыгина. Здесь производились исследования по управлению летательными аппаратами на дозвуковых и сверхзвуковых скоростях, созданию нового типа сверхзвукового крыла. Будучи великолепным математиком, Бартини буквально вычислил такое крыло без особенно дорогих продувок и существенных затрат. На основании этих исследований он создаёт проект совершенно нового типа самолётов. Проект Р. Л. Бартини, представленный в 1955 году, планировал создание сверхзвуковой летающей лодки-бомбардировщика. Первоначально проект был отклонён, так как заявленные характеристики посчитали нереальными. Помогло обращение к С. П. Королеву, который помог обосновать проект экспериментально.

В 1956 году Бартини был реабилитирован, а в апреле 1957 года откомандирован в проектное бюро в подмосковных Люберцах для продолжения работы над проектом. Здесь, в ОКБ П.В. Цыбина, под руководством Бартини до 1961 года было разработано пять проектов самолётов полётной массой от 30 до 320 тонн разного назначения. «Стратегические треуголки», помимо прекрасных лётных характеристик, были по тем временам верхом совершенства. Комиссия, в работе которой приняли участие ведущие представители авиаразработчиков, дала положительное заключение по проектам, однако правительственное решение о постройке самолётов так и не было принято. Несмотря на это, в 1961 году конструктором был представлен проект сверхзвукового дальнего разведчика с ядерной силовой установкой.

Именно в этот период у Бартини рождается ещё одна выдающаяся идея: создание крупного самолёта-амфибии вертикального взлёта и посадки, который позволил бы охватить транспортными операциями большую часть поверхности Земли, включая вечные льды и пустыни, моря и океаны.

В 1968 году коллектив Р. Л. Бартини из Подмосковья переезжает на завод им. Димитрова в КБ Г. М. Бериева в Таганроге, специализировавшийся на гидросамолётах. Здесь в соответствии с концепцией «безаэродромных самолётов» в 1972 году были построены два противолодочных самолёта – «Вертикально взлетающие амфибии». Через некоторое время после смерти Р. Л. Бартини в 1974 г. работы над этими летательными аппаратами были прекращены под давлением конкурентов из бюро имени Бериева, работавших над другими типами летающих лодок. Всего же на счету Роберта Бартини насчитывается более шестидесяти законченных проектов самолётов.

В 1967 году Бартини был награждён орденом Ленина. 14 мая 1997 года, в день 100-летия со дня рождения, в фойе ОКБ имени Бериева появилась мемориальная доска Р. Л. Бартини…»

Всё в этом материале замечательно и безумно интересно. Биография гениального авиаконструктора и в самом деле представляет собой потрясающий документ эпохи развития авиации, но я искал в ней не занимательные исторические факты, а совсем другое. Мне хотелось ответить на главный вопрос: какое отношение имел Бартини к перемещениям во времени? Ведь наверняка поэтому я и понадобился ему, хотя, конечно, он мог бы выбрать адресата для письма и посерьёзнее меня.

Кто такие «Стражи Времени», к которым он причислял себя в письме? Что это за персонажи из детского фантастического фильма? Ну, они-то ладно, существуют или нет – вопрос десятый, а я-то тут каким боком? Какое отношение имею к сказке? А ведь это словосочетание я уже встречал… И где – оно мне приснилось! Туман, дорога, средневековый замок, голос… Ерунда полная – как такое вписывается в нашу современную и совсем нефантастическую жизнь?

Мне совершенно не верится, что бывают такие невероятные совпадения: письмо полувековой давности от незнакомого человека вдруг перекликается с моим вчерашним сном – совершенно сказочным и нереальным? Неужели фраза из письма застряла в моей памяти, а потом выползла в сновидениях в виде сказочки с этими замками и горными дорогами? Бред, да и только… Пора, видно, записываться на приём к психиатру, пока санитары сами не приехали за мной.

И в то же время – тревожное и странное ощущение, что всё это происходит неспроста. Какие-то чёрные тучи сгущаются – надо мной ли? Прав был, наверное, разорившийся заводопромышленник Вольф. Ну, не бывает таких поразительных совпадений – всё взаимосвязано и имеет свою строгую причинно-следственную связь!..

Но для чего всё это? Для чего?!

Дома гробовая тишина. Жена готовится на работу в ночную смену, однако меня демонстративно не замечает. Видно, считает, что во всём, как всегда, виноват я со своей нерасторопностью и нерешительностью. Шевелился бы чуть активней, сын давно бы уже вернулся.

Сижу у окна, тоскливо разглядываю тёмные кроны деревьев и курю, наверное, уже сотую сигарету за сегодняшний день. В голове пусто – думать ни о чём не хочется, и виски начинают привычно побаливать.

А тут и Лёха нарисовался по телефону:

– Привет, Даник! Ну, что нового? Хотел поинтересоваться, что тебе интересного поведал хитрый жук Шварц? С нашими-то поисками хоть каким-то краем это связано?

– Об отце своём рассказывал. Легендарной личностью, оказывается, был его покойный папашка, – весь разговор и содержание письма передавать Штруделю не хочу. Хоть он мне и самый близкий друг, но в этих делах вряд ли помощник. Он только всё усложнит своими полицейскими заморочками. Да и нет у меня сейчас сил что-то ему пересказывать.

– Зачем же ему ты понадобился? – не отстаёт Лёха. – Не из тех он людей, чтобы делать что-то без дальнего прицела. Что он от тебя хочет?

– Не знаю. Он ничего не просил. Может, я ему чем-то понравился, и он возжелал просто излить мне душу.

– Первый раз тебя встретил, и ты ему уже понравился? Ох, мой бывший шеф, и темнишь ты что-то! Он же про тебя расспрашивать начал, едва явился в полицию. До твоего прихода. Словно не его вызывали, а он сам приехал тебя разыскать. У меня даже впечатление сложилось, что ради своих нелегалов он никуда не торопился бы, а отправил к нам одного адвоката разруливать непонятки, но соизволил приехать лично только ради тебя. Как считаешь?

– Не такая уж я особа достопримечательная, чтобы из-за меня проехать полстраны, хотя… Ну, не могу сейчас тебе всего рассказывать, пойми меня верно! И врать не хочу. Но не потому, что собираюсь от тебя что-то скрывать, просто очень долго придётся разъяснять. Чуть позже обязательно это сделаю. Ты же знаешь, что у меня от тебя секретов нет…

– Каждый раз ты так! – похоже, Лёха готов серьёзно обидеться.

Слышу, как он сопит в трубку, видимо, собираясь выдать что-нибудь совсем трагическое, от чего я растаю и потрачу полночи на изложение нашей беседы со Шварцем, биографии его итальянского родителя и рассказа о загадочных «Стражах Времени».

– А что у вас нового? – стараюсь перевести разговор в другое русло. – Не нашли разбойника, который из-за угла так подло настучал по голове бедняге Моше?

– Шуточки у тебя какие-то несмешные, – всё ещё дуется Штрудель, но, кажется, потихоньку отходит. – Нет, не нашли. Он как в воду канул. Я же отправлял два патрульных экипажа в промзону, и они опросили больше сотни человек. Даже работающих там арабов, а уж у тех память на лица великолепная, и каждого нового человека они на раз вычисляют. Никто подозрительного незнакомца, крутившегося вокруг заводика Шварца, не видел… Кстати, нашёлся байк, на котором удирал убийца твоего собеседника в «Мексикано». Сняли отпечатки – результат стандартный: ни по каким нашим базам этот человечек не засветился… Честное слово, какое-то нашествие инопланетян!

– Инопланетян, говоришь? – повторяю задумчиво. – Ну да, почти инопланетян… Что дальше делать планируете?

– Завтра утром собираю на совещание всех наших спецов плюс прокурорских, – вздыхает Лёха, – будем думать, что предпринять. Давай и ты подгребай вольным наблюдателем, посидишь в уголке, послушаешь. Может, подбросишь умную мысль.

– Хорошо, буду, – наверное, пора уже пожелать Лёхе спокойной ночи и выключить телефон, но вдруг вспоминаю: – Скажи, а ваши эксперты просмотрели компьютер Ильи? Есть что-нибудь интересное или необычное? Давно собирался спросить.

– Этим компьютером занимался и всё ещё, наверное, занимается наш гений Ави из экспертной лаборатории. Ты же его помнишь? Так вот, он был у меня уже дважды, вчера и сегодня, и просто разводит руками, мол, чепуха какая-то творится с этим ноутбуком. Его владелец придумал настолько хитроумную систему защиты, что не только не даёт просмотреть содержимое файлов, но и не позволяет скопировать их ни на какой носитель! Дальше пользовательского интерфейса не пускает! Разве такое возможно? Приплюсуй к этому, что наш Ави не вчера родился и сел за компьютер. Любые, самые закрытые базы данных и секретные файлы элементарно взламывает, а тут просто облом…

Конечно, приятно слышать столь лестные похвалы в адрес любимого отпрыска, в котором, если признаться честно, даже не подозревал таких талантов. Удивить нашего признанного компьютерного гения Ави – это дорогого стоит! Девяносто девяти процентам программистов сие не по силам.

А сынок мой хорош! Что я до последнего времени знал о нём? Да ничегошеньки! А ведь был уверен, что, сдувая с него пылинки и одновременно не замечая порой его присутствия, стопроцентно выполняю свой отцовский долг, и этого вполне на будущее достаточно. Выходило, что нет.

А он тихой мышкой сидит у себя в комнате, тихонько щёлкает по клавишам, нам с матерью не мешает. Одно время увлёкся, насколько помню, компьютерными игрушками, но это быстро прошло – не азартный он человек. Даже хакерством, было дело, пробовал промышлять, накачал каких-то программ из интернета, но, опять же, рассудил, мол, не его это призвание – дурить народ и шарить по чужим карманам с помощью интернета… Даже и не упомнишь, когда Илья вдруг занялся компьютерным сочинительством. Ну, прямо-таки в Бальзака или Моцарта от программирования превратился!

Если до того я хоть что-то понимал из его объяснений, то теперь уже чаще молчал, когда он пытался мне растолковать свои высокомудрые изыскания, а вскоре сын и это перестал делать. Видно, догадался, что я не разбираюсь в высоких материях, и в перспективе просветов не видится, потому и тратить силы на объяснение своих грандиозных задумок такому дремучему питекантропу, как я, больше незачем. Если по каким-то бытовым вопросам я ещё мог ему что-то подсказать и дать совет, то в этой сфере от меня уже польза нулевая, а значит, я становился для него совершенно бесполезным артефактом…

– Во сколько завтра совещание? – после долгой паузы спрашиваю у Лёхи.

– В девять утра… Шеф, скажи честно, у тебя всё в порядке? – Штрудель настороженно следит за моей реакцией. – Ты ни в какую новую авантюру не вляпался? А то я тебя знаю…

– Мне и тех приключений, что уже свалились на мою бедную голову, достаточно.

– Ничего, Даник, разрулим! – обещает он и недоверчиво прибавляет на прощанье: – А за твоим сегодняшним собеседником Шварцем мы, на всякий случай, приглядим. Он ещё тот жук…

В тот день Лёха так и не приехал. Зато меня, едва доставили в больницу, напичкали успокоительными таблетками, от которых я отбрыкивался, как мог, однако эскулапы заставили выпить их чуть ли не силой, после чего я вырубился и проспал без всяких сновидений до самого утра, когда уже начали разносить по палатам завтрак.

От больничной еды отказываюсь, потому что в рот ничего не лезет, лишь прошу у медсестры принести телефон. Лёха отзывается не сразу, но хорошо, что хоть отзывается, а то у меня в голове уже крутятся всевозможные панические мысли, мол, все неприятности, которые судьба запланировала отпустить мне до конца жизни, вдруг вывалились одновременно и сейчас. Кто-то сверху побаивается, что я раньше срока склею ласты и лишусь удовольствия наслаждаться этими неприятностями в полной мере и в полном ассортименте. Тем же, которые снизу – рогатым и хвостатым, – так им вообще всё по барабану, потому что я уже давно их клиент на самую серединку раскалённой сковородки…

– Привет, Даник, – сразу начинает спешно тараторить Лёха, – прости, что не приехал, как обещал. Хотя мне врачи сразу шепнули, что, если уж ты попал к ним в объятия, то долго разговаривать нам в любом случае не дадут. Для них я никакой не начальник. Пару дней тебя гарантированно продержат, витаминчиками нашпигуют, чтобы бегал, как молодой, а потом – пожалуйста, забирайте пациента и беседуйте, сколько пожелаете.

– Ты на мой вопрос не ответил, – мрачно напоминаю ему, – как вы узнали, что ко мне незваные гости явились? Кто сообщил? Соседи, что ли, шум услышали?

– Других вариантов у тебя нет? – Лёха прямо-таки торжествует и закатывается радостным смехом. – Хоть ты для меня и авторитетный гуру, но, видно, теряешь нюх… Я же всё это время прекрасно понимал, что ты не доверишься полиции и начнёшь собственное расследование. Ведь так? И даже не предполагал, а был абсолютно уверен в этом с самого момента исчезновения Ильи. Ты же вдобавок ещё и сам усугубил ситуацию, когда пришёл не только сообщить об этом, но и попросил у меня оружие. Дать его тебе я, естественно, не мог, но нисколько не сомневался, что ты его непременно где-нибудь раскопаешь. После этого… – он делает глубокомысленную паузу и выдаёт: – После этого я решил, что за тобой нужен глаз да глаз. Поставить наружку – не выход. Во-первых, это даже мне, начальнику полиции, нужно обосновывать, а у меня, кроме подозрений, ничего нет. Во-вторых, ты ещё тот жук и мигом просчитаешь тех, кто следит за тобой. Потому и навтыкал тебе жучков. Пару в квартире и маячок в заднем кармане твоих джинсов. Ты – человек самоуверенный, и даже предположить не мог, что кто-то на такое отважится. Как я, а?

– Ну и негодяй же ты! – невольно вырывается у меня, а втайне я уже прикидываю, что на его месте поступил бы, наверное, так же. Я-то себя хорошо знаю: переубедить меня или заставить сделать что-то такое, чего не хочу – напрасные хлопоты. – Всё-таки мог бы сказать…

– Что, я тебя не знаю? Ты бы всё это мигом ликвидировал.

– Естественно… Что с Хананом и его братцами делать будете?

– Получат то, что заслужили, не сомневайся. Сам-то Ханан поначалу не мычал, не телился. А потом надавили на него, и тут же запел про то, как ты силой якобы отнял у него пистолет, незаконно проникнув в его убогое жилище.

– Откуда у него пистолет, сказал?

– Стандартный трюк: нашёл неделю назад на улице, но в полицию не сдал, а решил придержать у себя на всякий пожарный. Видите ли, живёт он в неблагополучном районе, где уличная преступность спит и видит, как бы его, несчастного, обидеть. Овечкой невинной прикинулся, мол, даже понятия не имел, что держать дома незарегистрированное оружие запрещено. А сам уже не раз привлекался за торговлю наркотиками и за организацию притонов.

– Да бог с ним, с этим Хананом! Он меня больше не интересует… Что нового по сыну?

– Пока ничего, – вздыхает Лёха. – Ищем…

– Выбили вы меня из колеи, заперев в больницу! – ворчу недовольно. – Вполне мог бы отлежаться денёк дома…

– Ну, и что бы ты потом стал делать? Тебя бы оставили в покое, ты сразу помчался бы неизвестно перед кем размахивать левым пистолетом, отнятым у наркоторговцев. Ты же полицейский, хоть и на пенсии, и должен понимать, чем это рано или поздно может закончиться… Кстати, пистолет мы нашли в багажнике твоей машины и изъяли. Так что имей в виду. Я, конечно, всё замну, никакой огласки не допущу, но… Даник, больше в такие игрушки не играй, а то никакая прослушка не поможет, если начнёшь бодаться с серьёзными людьми!

Ответить мне ему нечего, потому что он, по большому счёту, совершенно прав. Просто какое-то временное затмение на меня нашло…

– И ещё, – вспоминает Лёха, – извини, брат, что вторгаюсь в твоё личное пространство. Но твой разговор с Вольфом Шварцем мы тоже прослушали.

– Кто «мы»?

– Ну, я. Кроме меня, никто о нём не знает. Так я распорядился. Одно непонятно: почему ты не захотел мне ничего рассказывать, когда я спрашивал? Считаешь, что мы уже не друзья?

Последние его слова меня не на шутку бесят:

– Хоть ты мне и друг, но не начальник! Ты действительно вторгаешься в моё личное пространство! За такие поступки морду бьют!

– Успокойся! Мне почему-то кажется, что все эти вещи, завертевшиеся вокруг пропажи Ильи, и в самом деле как-то связаны между собой. Да и Шварц с его замшелым письмом – не в стороне. Интересно было бы узнать его содержание…

– Как это ты ещё не умудрился у меня по карманам пошарить, когда я спал?

– Понадеялся на то, что ты – человек здравомыслящий, и рано или поздно сам обо всём расскажешь. А ведь мы вместе с тобой, если помнишь, любые горы раньше сворачивали, и никаких секретов друг от друга у нас не было…

…И снова эта знакомая дорога с ухабами и камнями, тонущая в сером ватном тумане. Но иду по ней уже не наощупь, потому что помню с прошлого раза: скоро она пойдёт в гору, и мне придётся карабкаться наверх чуть ли не на четвереньках. С каждым шагом будет всё тяжелей, однако впереди уже не полная неизвестность…

Страха, который преследовал меня вначале, больше нет, а наоборот, какое-то нетерпеливое и радостное ожидание. Неясное предчувствие всё время подсказывает: ты должен был сюда непременно вернуться, потому что это необходимо именно тебе. И ничего плохого с тобой здесь не случится. После подъёма, там, у высоких стен, – откуда только такая уверенность, и сам не представляю! – тебе откроются новые горизонты, о которых ты всегда мечтал, но они до последнего времени были для тебя недостижимы. Ты их просто не видел. Сегодня – выбор за тобой, потому что ты переходишь на новую ступень. Ступень – чего? Не торопись, со временем узнаешь.

С каждым шагом всё дальше за спиной будут оставаться твои бесконечные хлопоты и волнения, а проблемы, которые всегда мешали жить, отныне покажутся несущественными и легко решаемыми. Непременно решаемыми – для чего же тогда подниматься?

В сердце пусто – настолько пусто, что уже не остаётся ни любви, ни ненависти. Странная пустота, которой никогда раньше не было. Даже не верится, что такое могло произойти.

Вместо любви – запоздалое сожаление. И ещё обида на самого себя за высокомерие и пренебрежение к тем, кто когда-то нуждался в моей поддержке. И ведь человеку требовалось, по сути дела, совсем малого – не клятв и признаний, не показного добродушия и снисходительного похлопывания по плечу, а всего лишь твоего внимания. Пускай даже молчаливого. И ещё – чуточку сочувствия. Чтобы человек знал: ты рядом и всегда подставишь плечо в трудную минуту. Всего-то. Может быть, это никогда и не понадобится, но уверенность должна быть. И это, наверное, намного важней показной лживой любви…

Ненависть? Как лёд, она растает, когда поймёшь, что главный твой враг – не кто-то посторонний, а твой антипод, созданный лишь собственным воображением и прячущийся внутри тебя. И даже не в сердце – в мозгу. Под какими личинами он только ни выступает! Разумная осторожность, упрямство, злопамятство, настороженность, нежелание вникать в чужие проблемы… Антипод, которого ты пестовал и вынашивал в себе, как самого любимого и дорогого ребёнка, не любит света, а ты его всё-таки попробуй вытащить наружу, напоказ. Он – эгоист, который всегда боготворит лишь себя, нежным ядом лести вытравливающий из тебя остатки благоразумия. Он будет противиться, но ты всё равно пробуй бороться с ним вопреки его протестам, и назло ему поступай иначе, чем он требует от тебя. С добротой и участием относись к окружающим, даже к тем, кто тебя ненавидит или обидел…

Легко это говорить, а вот сделать… Делать день ото дня…

Сумбур какой-то в голове, но он, как ни странно, не мешает мне продолжать дорогу.

…Почему я сейчас раздумываю о каких-то высоких и совершенно посторонних материях вместо того, чтобы заниматься необходимым – искать сына? Для чего я упрямо карабкаюсь на эту надоевшую гору к придуманному сказочному замку?! Или… это и в самом деле надвигающееся безумие, как расплата за неправедную жизнь? Что меня толкает вперёд? Пресловутая и вытравливаемая, но так и не вытравленная – как её ещё называют – гордыня?

А может, бросить всё и вернуться назад? Но куда?! Сзади меня пропасть, которая ожившими оползнями со змеиным шипеньем настигает меня, едва не хватает за пятки, и поэтому нужно торопиться, пока она не погребла меня в своей бездонной глубине. Торопиться в гору…

Помню, что в прошлом сне – или не сне? – я всё-таки добрался до стен замка, но внутрь так и не попал. Какой-то странный голос из тёмного окна разговаривал со мной. О чём – уже едва ли вспомню…

Ах, да, я сказал ему тогда, что хочу найти сына, а мне было велено не беспокоиться и отправляться назад. Куда назад – к своим заблуждениям и грехам? Начинать всё с нуля?

Так же, как и тогда, туман незаметно рассеивается, и впереди вырастает высокая, уже знакомая стена, окружающая замок. Те же башенки на углах, те же закрытые ставни на окнах. Но как мне всё-таки попасть внутрь? Или опять вернусь назад ни с чем? Если уж я здесь, значит, для чего-то шёл сюда?

– Ты хорошо сделал, что оказался здесь снова, – голос невидимого собеседника, как и в прошлый раз, возникает из ниоткуда.

Всё повторяется. Оглядываюсь по сторонам и задираю голову вверх, но опять ничего над собой не вижу.

– Где ты и кто ты? Почему ты скрываешься? – пытаюсь выкрикнуть как можно громче, но мне почему-то с великим трудом удаётся выдавливать из себя слова. – Хочу, наконец, увидеть твоё лицо.

– Это для тебя так важно? Я могу показать тебе любое лицо, даже твоё собственное, только что это изменит? Внешность обманчива и ничего не говорит о её обладателе. Или ты явился сюда вторично только для того, чтобы решить эту ничтожную задачу?

– Я уже говорил, что сына хочу вернуть…

– Тебе было сказано, что не о чем волноваться. Сын вернётся к тебе, потому что пока он не в состоянии обойтись без твоей помощи. Но ты должен, прежде всего, сам узнать, чем ему сможешь помочь. Иначе все твои путешествия бессмысленны.

– Если ты можешь принимать любые обличия, значит, наверное, способен объяснить мне, что происходит? Для чего понадобился весь этот маскарад? И кому? Если у тебя есть какие-то условия и требования, то скажи…

Некоторое время стоит тишина, и мне даже слышно, как ветер шуршит плотными воздушными потоками по шершавым камням, из которых сложена стена.

– Твоего сына сейчас здесь нет, – снова оживает голос, – но, если понадобится, он тоже придёт сюда.

На мои вопросы невидимый собеседник явно не обращает внимания, но я упрямо твержу:

– Понадобится – кому?

– Всем.

– Он, как и я, никому ничего не должен, а нужен лишь мне, потому что я его отец. Ты же сказал, что он пока не может обойтись без меня, а я ничего не могу сделать, чтобы ему помочь! Скажи, что нужно, и я в доску разобьюсь, но сделаю…

– Почему-то раньше ты его почти не замечал и никогда не интересовался, чем он живёт и какие у него интересы. Что сейчас изменилось? Можешь ответить?

Не знаю ответа, лишь переминаюсь с ноги на ногу и упрямо повторяю:

– Это всё-таки мой сын, и я обязан знать, что с ним происходит, а, кроме того, я просто чувствую, что ему требуется помощь…

– И ты знаешь, какая помощь от тебя ему нужна сегодня?

– Пока нет, но для начала я хочу лишь вернуть его домой, а дальше он пускай поступает, как сочтёт нужным. Я ему не сторож… Попросит о помощи – я в доску разобьюсь…

– Ты всю жизнь поступал, как эгоист, и даже сейчас пытаешься самому себе лгать. Стремясь помочь сыну, красуешься перед самим собой благородством и отцовским бескорыстием. Ты и сейчас считаешь, что всё время поступал правильно?..

– Не знаю… И в этом вся моя вина?

– Это вина не только твоя, а всех нас, но в ней нет роковой ошибки, а всего лишь заблуждение. Мы смотрим, но не видим, слушаем, но не слышим, пытаемся учиться чему-то, но отторгаем то, что нам не по нраву. Для настоящего знания и его постижения время ещё не наступило.

– Какое время? Для какого знания?

Мне очень не нравится, как складывается разговор. Во-первых, до сих пор неизвестно, с кем говорю, а это всегда ставит в неравные условия. Во-вторых, мне кажется, что мой таинственный собеседник просто не слышит меня, и для него главное – только донести свою мысль. А в-третьих, я всё ещё не понимаю, что ему от меня надо, и почему он отделывается какими-то общими высокопарными фразами. Кому я здесь действительно мог понадобиться, ведь не по своей же воле я повторно сюда попал?

– Не торопись всё узнать сразу, – голос несколько смягчается, но от этого мне не становится спокойней. – Ты прошёл по жизни отмеренный тебе путь достойно, и мы знаем, что порой перед тобой стоял такой суровый и нелёгкий выбор, который многим оказался бы не по силам. Но ты выдержал испытания с честью, поэтому тебе и было отправлено послание…

С интересом вслушиваюсь в старомодные обороты речи, но всё, что он говорит, по-прежнему для меня покрыто мраком, и никакой ясности не наступает:

– Какое послание? О чём вы?

– С тобой встречался Вольф Шварц, который и сам не догадывался, что передаёт тебе наше послание…

– Письмо от его отца, авиаконструктора Бартини?

– Он был не только авиаконструктором – он был одним из нас… Не перебивай и дослушай до конца! Спустя некоторое время всё узнаешь подробно…

А я и не собираюсь перебивать, потому что не только пытаюсь вникнуть в слова своего таинственного собеседника, но и стараюсь ухватить какую-нибудь ниточку, ведущую к разгадке. Однако запутываюсь всё больше и больше. Голова по-прежнему отказывается соображать, хоть в ней потихоньку и складывается какая-то причудливая мозаика. В этой мозаике постепенно находится место всему, происходившему за последнее время: и исчезновению сына, и появлению загадочных людей, выдающих себя за пришельцев из будущего, и ворвавшимся в мою квартиру убогим наркоманам с их реликтовым пистолетом, и письму, доставленному Шварцем, и этим невероятным, но таким реальным полуснам-полуяви… Неужели причина всему – эта пока даже не сочинённая программа сына?!

От этих мыслей мне неожиданно становится легче, словно я приблизился к разгадке, но отчего-то всё равно тоскливо и жалко самого себя, что хоть волком вой. Давно мне так плохо не было. Какие-то события случаются одно за другим, и ты вроде бы в них участвуешь, тратишь силы и нервы, но ничто по-прежнему от тебя не зависит. Ты даже не статист в этих непонятных событиях, происходящих одно за другим, а немой зритель с галёрки, мнение которого совершенно никого не интересует. И голос твой никому не слышен, как бы ты ни надрывался.

Чего стоит только эта странная встреча у стен сказочного замка, от которой мозги закипают ещё больше…

– Теперь слушай внимательно, – продолжает голос, – переходим к главному. От твоей точности и исполнительности зависит многое. Ты пока даже не представляешь, насколько это важно для всех. Ты меня слушаешь?

– Да, – еле слышно шепчут мои губы.

– Тебе необходимо отправиться в прошлое – ты знаешь, как это сделать, – и встретиться с Роберто Оросом ди Бартини. Да-да, с Робертом Людвиговичем Бартини, авиаконструктором, чью весточку тебе доставил его сын, Вольф Шварц…

На мгновение голос замолкает. Его владелец, видимо, ожидает моей реакции. Однако я уже перегорел и со стороны похож, наверное, на безвольную тряпичную марионетку, висящую на верёвочках, которыми управляет неизвестно кто.

– Бартини объяснит тебе всё, что потом необходимо сделать…

– А если я откажусь перемещаться в прошлое?

– Это будет с твоей стороны необдуманно и неправильно, хотя ничего, по большому счёту, не изменит. Но ты не откажешься, потому что ты не безумец, который малодушно согласится ждать сына до конца своих дней, не попытавшись ничего сделать для него… Ты понимаешь, о чём я говорю? Весь мир будет жить, как и прежде, – дети будут вырастать, дарить старикам внуков, радоваться большим и маленьким открытиям и видеть, как всё вокруг меняется. А ты останешься один на один со своим ожиданием и горьким разочарованием от упущенного шанса, ведь твоё время тогда навсегда остановится! Можешь поверить, что самое страшное для любого живущего – это знать, что у него был шанс что-то поменять, но он им так и не воспользовался.

– А сын… Что будет тогда с сыном?!

– Он самостоятельно справится со всеми своими проблемами, но ты его потеряешь уже навсегда. Другие ему окажут помощь, которую он ждёт от тебя. И другие станут ему ближе, чем ты.

– Но у меня больше не получается перемещаться по времени! – раздражённо откликаюсь я. – Совсем недавно хотел было отправиться на несколько дней назад, чтобы уберечь сына от похитителей, и не смог…

– И ты не понял, почему такое перемещение тебе не удалось? Я же тебе в прошлый раз об этом рассказывал!

– Что-то вспоминаю…

– Раньше ты перемещался в те эпохи, в которых тебя ещё не было. Годы и столетия оставались до твоего рождения. А последний раз тобой было выбрано время, в котором ты уже существовал. Какова была бы твоя реакция, если бы ты случайно наткнулся даже не на своего двойника, а на самого себя?! Как такое можно допустить? Одна душа на два тела? Который из них ты – настоящий? Это бы тебя уничтожило. Поэтому ты и не смог этого сделать. Тебе уже было рассказано про это.

– Почему бы меня это уничтожило? – снова недоумеваю и от бессилия даже скребу ногтями каменную стену, у которой по-прежнему переминаюсь с ноги на ногу.

Но мой невидимый собеседник, кажется, опять не слышит вопроса:

– Возвращайся домой. Соберись с силами и отправляйся к Бартини. Он ждёт тебя… Ни о чём не беспокойся. И ещё раз повторяю: ты должен запомнить всё, что скажет Роберто. И не только запомнить, но и сделать всё, что он попросит…

«…После фашистского переворота в 1922 году ИКП направила его в Советский Союз. Его путь пролегал из Италии через Швейцарию и Германию в Петроград, а оттуда в Москву. С 1923 года жил и работал в СССР: на Научно-опытном аэродроме ВВС (ныне Чкаловский, ранее – Ходынское лётное поле) сначала лаборантом-фотограммистом, потом – экспертом технического бюро, одновременно стал военным лётчиком, а с сентября 1928 года возглавил экспериментальную группу по проектированию гидросамолётов в Севастополе. После этого работал вначале инженером-механиком авиаминоносной эскадры, затем – старшим инспектором по эксплуатации материальной части, то есть боевых самолётов, после чего получил ромбы комбрига в 31 год (ныне не существующее звание, между полковником и генерал-майором). С 1929 года – начальник отдела морского опытного самолётостроения, а в 1930 году его уволили из ЦКБ за подачу в ЦК ВКП(б) докладной записки о бесперспективности создания объединения, подобного ЦКБ; в том же году по рекомендации начальника ВВС П. И. Баранова и начальника вооружения РККА М. Н. Тухачевского он был назначен главным конструктором СНИИ Гражданского Воздушного Флота. В качестве производственной базы для конструктора был отведён Завод опытных конструкций ЦАГИ. В 1932 году в СНИИ были начаты проектные работы по самолёту «Сталь-6», на котором в 1933 году был установлен мировой рекорд скорости – 420 км/ч. На основе рекордной машины был спроектирован истребитель «Сталь-8», но проект закрыли в конце 1934 года как не соответствующий тематике гражданского института. Осенью 1935 года был создан 12-местный пассажирский самолёт «Сталь-7» с крылом «обратная чайка». В 1936 году самолёт представлялся на Международной выставке в Париже, а в августе 1939 года на нём был установлен международный рекорд скорости на дистанции 5000 км – 405 км/ч…

14 февраля 1938 года Роберт Бартини был арестован НКВД СССР. Ему было предъявлено обвинение в связях с «врагом народа» Тухачевским, а также в шпионаже в пользу Муссолини. Решением внесудебного органа, так называемой «тройки», Бартини приговорили к обычному для таких дел сроку – 10 лет лишения свободы и пять – «поражения в правах».

Заключённый Бартини был направлен на работу в закрытое авиационное КБ тюремного типа, то есть «шарашку», где работал до 1947 года. Принимал участие в работе по бомбардировщику «Ту-2» под руководством А. Н. Туполева, также находившегося в заключении. Вскоре Бартини по его просьбе переводят в группу заключённого Д. Л. Томашевича («бюро 101»), где проектировали истребитель. Это сыграло злую шутку в судьбе Бартини – в 1941 году трудившихся с Туполевым освободили, а сотрудники «101» вышли на свободу только после войны.

С приближением немецких войск к Москве был эвакуирован в Омск. В Омске в начале войны было организовано специальное ОКБ Бартини…

В 1946 году Бартини был освобождён и с 1948 года работал в ОКБ на территории завода имени Димитрова в Таганроге. С 1952 года Бартини – главный инженер перспективных схем летательных аппаратов в Сибирском НИИ им. С. А. Чаплыгина. Здесь он создаёт проект сверхзвуковой летающей лодки-бомбардировщика. Первоначально проект был отклонён, так как заявленные характеристики посчитали нереальными. Помогло обращение к С. П. Королёву, который помог обосновать проект экспериментально.

В 1956 году Бартини был реабилитирован, а в апреле 1957 года откомандирован в ОКБ в Люберцах для продолжения работы над проектом. Здесь, в ОКБ П. В. Цыбина, под руководством Бартини до 1961 года было разработано пять проектов самолётов полётной массой от 30 до 320 тонн разного назначения. Среди советского высшего военно-политического руководства протекцию Р. Л. Бартини оказывал Маршал Советского Союза Г. К. Жуков. Практически сразу же после снятия его с должности Министра обороны СССР осенью 1957 года был закрыт целый ряд проектов Бартини и прекращены работы над почти готовыми самолётами и некоторыми другими перспективными образцами…

В 1961 году конструктором был представлен проект сверхзвукового дальнего разведчика с ядерной силовой установкой…

Именно в этот период Бартини замыслил проект крупного самолёта-амфибии вертикального взлёта и посадки, который позволил бы охватить транспортными операциями большую часть поверхности Земли, включая вечные льды и пустыни, моря и океаны.

В 1968 году коллектив Р. Л. Бартини из Подмосковья переезжает в Таганрог, на завод им. Г. Димитрова, в КБ Г. М. Бериева. Здесь в соответствии с концепцией «без-аэродромных самолётов» в 1972 году были построены два противолодочных самолёта. В 1976 году один из этих аппаратов был преобразован в экраноплан. Через некоторое время после смерти Р. Л. Бартини в 1974 году работы над этими летательными аппаратами были прекращены…

Похоронен в Москве на Введенском кладбище. На памятнике надпись:

«В стране Советов он сдержал свою клятву, посвятив всю жизнь тому, чтобы красные самолёты летали быстрее чёрных»…[4]

Перед тем, как отправиться к Шаулю, решаю на всякий случай навестить Лёху в полиции. Вдруг там нарыли что-то новое, что может пригодиться. Конечно же, рассказывать о предстоящем перемещении в прошлое для встречи с авиаконструктором Бартини я никому пока не собираюсь. Лёха и так знает больше, чем надо. А нагружать начальника полиции лишней информацией – только ставить себе палки в колёса. Лёха, как человек дотошный и аккуратный, начнёт влезать в тему и, если не поможет, то, конечно, и не навредит, но голову заморочит и отнимет драгоценные часы, которых мне и так не хватает.

Вернувшись из медицинского центра домой, на всякий случай тщательно проверяю свою одежду на предмет жучков и прочих шпионских премудростей. Прошлый раз Лёха меня развёл просто мастерски – никогда бы не подумал, что лучший друг станет проделывать со мной такие подлые штучки. Хотя, с другой стороны, это позволило полиции вырвать меня из клешней разбушевавшейся шпаны с их предводителем Хананом. Тут уже и не поймёшь, хорошо это или плохо. Но, при любом раскладе, я получил крепкий щелчок по носу, как мент, утративший профессиональный нюх. И глупо оправдываться тем, что мент я уже бывший и не обязан всё время находиться в полной боевой форме.

Штруделя сейчас на месте нет, зато на глаза мне попадается наш с Лёхой бывший начальник отдела – капитан Феликс Винтерман. В отличие от Лёхи, быстро преодолевшего все карьерные ступеньки до майора и начальника городского полицейского управления, Филя – так мы его ласково звали между собой – полностью застопорился на своей прежней должности начальника отдела по расследованию убийств и сумел перескочить всего лишь одну ступеньку, с лейтенанта до капитана.

С ним у нас отношения были традиционно холодные и почти официальные, потому что я нередко доставлял ему массу неприятностей своей независимостью и несоблюдением протоколов, без которых, сами понимаете, для мелкого карьериста служба в полиции – не служба. Правда, после того, как меня отправили на пенсию, он несколько оттаял, подобрел и стал относиться ко мне с некоторым пиететом, но не более того. Так жалеют уличных собачек с перебитыми лапками и хитромордых просителей милостыни на паперти.

– Приветствую, господин капитан, – пожимаю его пухлую ручку с тщательно подпиленными ноготками, – как жизнь? Не укатали сивку крутые служебные горки?

– Всё нормально, – кисло улыбается он, – упираемся потихоньку. А тебе как живётся на пенсии? Старички на лавочке у подъезда ещё не задолбали своей политической активностью?

Острота явно неудачная, но он счастливо хохочет в полный голос. Ему и раньше шутки не часто удавались.

– Куда ваш великий шеф полиции делся?

– Был с утра, а потом поступил вызов от какой-то женщины. Думали, что самый рядовой, каких десяток на день поступает, и отправили по адресу патрульную машину. А там какая-то нештатная ситуация, поэтому потребовалось подкрепление, а следом за ним и всё начальство туда рвануло.

– Криминал какой-то, небось? Море крови и расчленён-ка, разбросанная на три гектара?

– Тьфу на тебя, чернушник! Не сглазь! Нет там никакого криминала. Был бы убой, меня бы с отделом уже давно подняли на крыло и первыми отправили на место преступления. Разговаривал бы я сейчас здесь с тобой… Говорю же, что ситуация нештатная, потому начальство крылышки расправило и полетело разбираться. А в детали меня никто не посвящал… Позвони Алексу и поговори с ним сам – вы же друзья закадычные. Может, он и ответит.

– Не буду беспокоить, – отмахиваюсь, – мне только хотелось узнать, есть ли что-нибудь новое по моим делам.

– Да вроде бы ничего, хотя я не в курсе, – пожимает плечами Винтерман и глядит на часы. – Тут меня за главного оставили, так что извини, не могу тебе много времени уделить. Но ты всё равно не забывай нас, заходи, когда скучно на пенсионерской лавочке станет, – он снова громогласно хохочет и без особого восторга прибавляет: – Мы тебе всегда рады…

Вздрагиваю от необычной тишины вокруг. По телу словно проехал трактор – от неудобного лежания на досках ломит поясницу, на локте синяк непонятного происхождения. Иными словами, покатался, как в благословенной студенческой молодости, в кузове грузовика. Только тогда всё спокойно сходило с рук и синяков не оставалось, а вот теперь… Но до моих студенческих лет ещё ого-го сколько времени…

Слышу какие-то голоса и осторожно выглядываю из-за дощатого борта.

Вокруг уже темно, светятся редкие фонари, покачиваясь в своих жестяных чашках на деревянных столбах вдоль дороги. По обе стороны улицы – одноэтажные частные домики, которые окружают кустарник и яблони за невысокими заборами. Окна повсюду пока светятся, но народу на улице немного. Видимо, здесь рано ложатся спать, как и на любой рабочей окраине, где особых развлечений нет, а чуть свет почти каждому обитателю этих скромных построек нужно бежать на завод.

Полуторка, из которой выглядываю, остановилась напротив единственного здесь открытого допоздна магазинчика или местной забегаловки, дверь в которую распахнута, и изнутри доносятся голоса подвыпившей публики.

Некоторое время прикидываю, что заходить внутрь мне совершенно незачем, потому что там вряд ли можно встретить засекреченного итальянца-авиаконструктора, но ведь у кого-то так или иначе придётся выяснять, где находится Конструкторское бюро, в котором трудится Бартини. Да и ночевать под кустом на улице или в кузове полуторки совсем не хочется. Вряд ли до утра получится уладить все свои дела или хотя бы что-то узнать. Так что, хочу я того или нет, а нужно искать не только Роберта Людвиговича, но и ночлег на эту ночь.

Осторожно перелезаю через борт и соскакиваю на землю. По-прежнему никого вокруг нет, поэтому осторожно подбираюсь к забегаловке, но заглянуть внутрь не успеваю, потому что из дверей на улицу вываливаются два подвыпивших мужичка и направляются прямиком ко мне.

– Здоров, дед! – громко выдаёт тот, который держится на ногах покрепче.

Второго развезло больше, и он просто висит у него на руке, безвольно перебирая ногами.

– Это ты мне? – спрашиваю настороженно.

– А кому ещё? – хохочет мужик. – Где ты тут других дедов видишь?

И в самом деле, размышляю про себя, мужичкам навскидку вряд ли больше тридцати лет, а у меня волосы с сединой, бородёнка сивая, да и мордашка не первой свежести. Для них я наверняка древний старикан…

– Чего замер? – продолжает веселиться мужик. – Небось, в кармане блоха на аркане, а трубы горят?

– Ну, где-то так… – развожу руками и прикидываю, какая мне может быть польза от этого подвыпившего весельчака.

– Не горюй, дед, – не успокаивается мужик, – ты тут постой минутку, а я сейчас Кольку до дома провожу, а то парень ослаб малость. Он недалеко живёт, в двух домах отсюда. Сдам его жинке с рук на руки и вернусь. Выпьем с тобой. У меня праздник, понимаешь ли, а все вокруг слабаки по этой части…

– Какой у тебя праздник?

– Сын родился.

– Поздравляю…

Мужик приосанивается и тянет на себя почти уснувшего товарища:

– Принимаю поздравления! Но… ты, дед, никуда не уходи, понял? Дождись меня! Васька Пугач если сказал, то это закон!

– Это ты Васька Пугач?

– А кто же ещё! Я, конечно! – мужик неловко протягивает руку и прибавляет. – Василий Петрович Пугачёв, слесарь четвёртого разряда. Вот так-то, дед, это тебе не шуточки…

Дожидаться его, чтобы потом пьянствовать с ним за компанию, совершенно не хочется, но это пока единственный человек, с которым могу пообщаться, и он, может быть, даст мне какую-нибудь наводку, если не упьётся окончательно.

– Пойдём, помогу тебе довести человека до дома, – предлагаю я.

– А вот это по-людски! – радуется Васька и перекладывает руку уснувшего товарища мне на плечо.

Идти и в самом деле недалеко. Третий дом от забегаловки – жилище притомившегося Кольки.

– Внутрь заходить не будем, – заговорщически шепчет Пугач, – а то его Натаха нам бошки поотрывает. Уложим на крыльце, а там или он сам проснётся, или Натаха утром на смену пойдёт и его обнаружит.

– А ему утром на работу не надо?

– Конечно, надо! Проспится, как миленький, и ещё полторы нормы завтра даст. А без этого нельзя – на голую зарплату, без премии за перевыполнение плана, долго не протянешь. С голоду подохнешь… И прогуливать, сам знаешь, нельзя – запросто в саботажники запишут, и тогда хоть в гроб ложись.

Спящего Кольку укладываем на лежанку с голой панцирной сеткой под раскидистым деревом недалеко от дверей и сразу же отправляемся назад к пивной. В сгустившемся сумраке Васька Пугач несколько раз спотыкается, и мне приходится поддерживать его под руку.

Но внутри заведения светло, накурено и шумно. Какой-то лысый низкорослый дядька в круглых металлических очках стоит между столиками и, жестикулируя кружкой пива, громко рассказывает:

– Так вот, я и говорю, что площадь и парк МГБ-шники, как фрицы из кино, оцепили, и у всех поголовно документы проверяют. Мол, этот самый иностранный шпион выстрелом в голову убил двух наших милиционеров, а потом скрылся в толпе, где его дожидались сообщники…

– Откуда знаешь про шпиона-то? – не выдерживает кто-то из гуляющей публики.

– Говорят, что он на каком-то непонятном языке спрашивал у милиционера, мол, где тут у вас в городе военные объекты, потому как он, дескать, собирается совершить на них злодейскую диверсию!

– И милиционер его так сразу и понял? – хихикает тот же голос. – Без переводчика?

Дядька в очках даже расплёскивает пиво из кружки и повышает голос:

– А что ты думаешь? Их, милиционеров, учат по одному лишь слову вычислять иностранного вредителя! Или ты не доверяешь нашим органам?!

– Да ладно тебе! – тушуется оппонент. – Иди лучше к нам, водка выветривается…

– Нет, ты мне скажи, – не успокаивается дядька, – сам бы ты смог определить, кто шпион, а кто нет? Не сможешь! То-то и оно! А я смогу…

– Ну-ка, попробуй!

Дядька обводит всех присутствующих мутным, почти безумным взглядом:

– Вас-то тут я всех знаю, и не один год. А вот среди нас новый гражданин, – его взгляд останавливается на мне, – его-то мы сейчас и проверим.

Следом за ним все присутствующие поворачивают лица в мою сторону и начинают разглядывать крайне недоверчиво.

– Вот скажите, уважаемый, – подозрительно начинает дядька, – как ваше имя?

Неприятный холодок пробегает у меня по спине, но я отвечаю:

– Даниил.

– Ага, а документики у вас с собой имеются, товарищ Даниил?

– Нет, я их в санатории оставил, в своей комнате.

– Так вы, значит, отдыхающий! А в каком, извиняюсь, санатории остановились?

Названий местных санаториев, естественно, не знаю. Значит, придётся импровизировать:

– В профсоюзном…

– Понятно. А давно вы приехали к нам в Таганрог?

– Сегодня утром.

– А вот скажите мне ещё…

– Да перестань ты, Михалыч, – не выдерживает кто-то, – разве не видишь, что это наш советский гражданин? Какой бы иностранец, не успев приехать, сразу помчался бы в пивнуху жажду заливать вместо того, чтобы на море корабли пересчитывать или секретные предприятия фотографировать?

Михалыч поднимает указательный палец вверх и веско замечает:

– Да я это, ребята, сразу понял, просто дай, думаю, вас повеселю! Ты на меня, товарищ Даниил, не серчай, лучше двигай к нам за стол, а то и в самом деле водка выветривается. Познакомлю тебя с ребятами из нашей бригады. О себе уже за столом расскажешь, кто таков, откуда, какую болячку лечить приехал. Интересно же мужикам знать…

– Нет! – неожиданно подаёт голос Васька Пугач. – Дед Данила – мой гость! Он специально прибыл из Калуги поздравить меня с рождением сына! Я его уже давно к себе звал, а он, зараза, только сейчас прикатил…

Вероятно, его уже прилично переклинило, потому он и принял меня за кого-то из своих дальних родственников, но это как раз мне на руку. Отправляюсь за столик к компании Васьки, где трое основательно выпивших его друзей разливают по стаканам очередную бутылку.

– Давай, дед, со свиданьицем! – Васька поднимает стакан и обводит всех нетрезвым взглядом. – Ну, хлопцы, выпьем за Петра Васильевича, сына моего, первенца! Чтоб ему войны не видать, а жить в нашей стране и новым трудовым успехам радоваться!

Какой-то усатый сухой мужик в выцветшей гимнастёрке с орденом Отечественной войны и колодкой планок под ним сразу же выкрикивает вслед за счастливым папашей, обращаясь не столько к нему, сколько ко всем присутствующим:

– За Родину, за товарища Сталина!

Все тут же дисциплинированно выпивают, и мне не остаётся ничего другого, как пригубить из своего стакана. Васька это тут же замечает и толкает меня в бок:

– Ты, дед, не бойся, тут чужих нет. Пей и закусывай, сколько душа пожелает. А этого Михалыча не опасайся – хоть он и известный стукач, и всё про всех всегда выпытывает, но тут у него номер не пройдёт. Если полезет в бочку, будет с Пугачом дело иметь!

И погрозил кому-то неизвестному тяжёлым кулаком.

Купить «пропуск в стеклянной таре» мне не на что, а просить денег у Васьки Пугача не хочется. Может, он по широте душевной и дал бы, но видно же, что человек небогатый и лишних накоплений не имеет, а вернуть их я ему не смогу, даже если очень захочу. Разве что через семьдесят лет его сыну Петру Васильевичу.

Уже около самой проходной нас встречают друзья из бригады, с которыми мы вчера пировали, и Васька отвлекается на них, а я незаметно исчезаю в толпе, чтобы не привлекать к себе внимания. Хватит и того, что засветился на площади с милиционером и в забегаловке среди выпивающей публики. Михалычей везде и во все времена хватает.

Придётся теперь придумывать, как разыскивать Бартини иным способом, однако вариант с рабочей столовой отбрасывать пока не будем. А лучше всего, пока суть да дело, сразу отправиться туда, и там уже размышлять.

Здание заводского общепита видно издалека. Оно совсем недалеко от проходных, и к нему ведёт такая же аллея, как и к главному входу. Широкие, крашеные синей облупившейся краской двери сейчас закрыты на большой амбарный замок, и на табличке указано, что столовая откроется для посетителей с улицы только в десять утра. Гляжу на большие круглые часы над проходными – пятнадцать минут восьмого.

Пока разглядываю табличку и прикидываю, на что же мне потратить такую кучу времени, прежде многолюдная площадь перед проходными резко пустеет. Никто не хочет опаздывать на смену. А мне куда податься, чтобы не быть на виду?

Некоторое время болтаюсь около закрытых дверей столовой, потом отхожу к газетному киоску и пытаюсь читать в свежем номере выставленной в витрине газеты «Правда» очередную статью вождя народов, но в голову ничего не лезет. Одна лишь мысль не даёт покоя: как найти моего авиаконструктора?

Предположим, дождусь открытия столовой, а потом даже спрячусь в какой-нибудь подсобке, чтобы выйти оттуда, когда дядя Паша откроет дверь на территорию завода. Может быть, сумею перехитрить его и каким-то образом пробраться за проходную. А что дальше? Наверняка исследовательские лаборатории и экспериментальные участки, где может находиться учёный, имеют повышенную секретность, и попасть туда будет ещё сложнее, чем за проходные. Там наверняка свои охранники – уже не чета дяде Паше, и с бутылкой к ним не подкатишь. Иными словами, проколоться при таком раскладе куда больше шансов, чем встретиться с Бартини.

Чувствую, как у меня начинает гудеть голова, но не от вчерашней попойки с Пугачом, а как это было раньше – ломит в висках, глаза начинают болеть и слезиться, воздуха не хватает для дыхания…

За газетным киоском – тенистый скверик с лавочками. С трудом доползаю до первой из них и чуть не падаю. Перевожу дыхание и даже закрываю глаза, чтобы немного отдышаться.

Обидно, что я тут бесцельно трачу драгоценное время на поиски какого-то неизвестного мне человека, который якобы должен сказать что-то важное, вместо того, чтобы искать сына. Сколько дней его уже нет? Со счёта сбился… А я, выходит, не придумал ничего умнее, как поверить в какие-то приснившиеся сказки и безоглядно броситься в очередные приключения, с которыми, как мне казалось, давно уже завязал!..

Чья-то рука легко ложится мне на плечо, и я вздрагиваю от неожиданности.

– Кто вы? – даже заикаюсь слегка и невольно тянусь к поясу за пистолетом, которого у меня, конечно же, нет. Дурацкая милицейская привычка, доведённая до автоматизма, – сразу хвататься при малейшей опасности за оружие. Тоже мне, ковбой с Дикого Запада…

За моей спиной стоит незнакомец, нижняя половина лица которого закутана в белый тонкий шарф. Глубоко посаженные чёрные глаза, тонкий нос, седина на висках, выглядывающая из-под надвинутой на глаза щегольской шляпы.

– Тихо! – шепчет мужчина и подносит палец ко рту, прикрытому шарфом. – Я тот, кто вам нужен. Пойдёмте со мной.

– Вы… – у меня даже отвисает челюсть от удивления.

– Да, я – Роберт Бартини…

К вечеру моя голова совсем отказывается соображать. Сижу на том же поскрипывающем венском стуле, пью четвёртую или пятую чашку водянистого кофе из цикория, растираю гудящие виски и всё пытаюсь сосредоточиться на том, что без устали рассказывает Бартини. А ему словно не терпится выговориться, будто всю свою предыдущую жизнь он готовился к этой нашей встрече, и вот, наконец, встреча состоялась. Хотя, наверное, Роберт Людвигович прекрасно понимает, что пройдёт совсем немного времени, и я буду вынужден покинуть его, вернуться в своё время, потому и торопится. Из-за этого на некоторые мои вопросы даже не отвечает, а пропускает их и говорит, говорит почти без остановки…

– Повторю ещё раз: ни о чём не беспокойтесь, Даниэль. Вашему сыну ничто не угрожает. Скоро окажетесь дома и с ним непременно встретитесь. Всё будет замечательно…

– Почему вы об этом так уверенно говорите? – перебиваю его. – Или вам удалось побывать в нашем времени и всё узнать в подробностях?

– Да, я побывал у вас, – кивает головой изобретатель, – потому что у меня скопилось там несколько неотложных дел. Одно из них – познакомиться с вашим сыном и убедиться в том, что ничего плохого с ним не произойдёт, а его будущее изобретение не попадёт в руки плохих людей.

– Даже так! Тогда для чего я здесь? Вы же могли сами обо всём договориться с ним.

– Мне не удалось его убедить. – Бартини печально разводит руками. – Он даже слушать меня не захотел. Общего языка мы с ним не нашли.

– Значит, у вас была изначально некоторая неуверенность в будущем развитии событий, если вы решили убедиться лично? НЕ всё в руках у «Стражей»?

Не знаю, зачем я задаю этот вопрос. Отчего-то мне хочется отыскать какие-то изъяны в словах собеседника, а может, просто услышать ещё раз, что всё с сыном закончится хорошо. Но Бартини, кажется, опять меня не слышит:

– Дело в том, что у посланцев из будущего, с которыми вам уже удалось пообщаться, главная цель – выведывать у вашего сына секрет гениальной компьютерной программы, прогнозирующей почти со стопроцентной вероятностью грядущие события. Эта программа станет широко известной и безумно популярной, потому что способна принести много пользы или, если хотите, много вреда человечеству. Её обладатель сможет управлять будущим. Через полвека после вас на программу начнётся самая натуральная охота, будут плестись интриги и даже погибнут люди. У вашего же Ильи хватит мудрости не только создать её, но и закодировать так, что доступ к ней сможет получить только тот, чью кандидатуру он сочтёт достойной. Это, согласитесь, очень нелёгкий выбор и большая ответственность. Поэтому он будет долгое время никому её не передавать и выдавать лицензию на кратковременное пользование только тому, кому доверяет.

– Простите, – перебиваю снова, – но это мне уже сто раз повторяли. До сих пор не могу разобраться в одной вещи. Может, вы разъясните?.. Мне казалось, вернее, меня убеждали, что путешествия во времени – это всё-таки что-то виртуальное, когда человек никуда не перемещается физически, а его подсознание всего лишь рисует образы прошлого, заложенные в нём. Но – только прошлого, а не будущего, которое просто не может находиться в памяти. Генетически или как-то иначе – не знаю. Об этом я не раз слышал от наших учёных. Не находите в этом никакого противоречия с этой пресловутой будущей программой?

Бартини, наконец, слегка улыбается и даже всплёскивает руками:

– Вот он, типичный и вполне ожидаемый парадокс стандартного трёхмерного пространства и одномерного времени! Если вы не допускаете возможности скачкообразного движения времени вперёд, вспять или вообще его способности останавливаться, то иной картины и не получите… Тем не менее, реальность шестимерного мира вполне очевидна, и я это доказал. А кроме всего, это позволяет нам совершать невероятное: оказываться в любой точке пространства и в любой эпохе – даже в такой, когда нашей человеческой цивилизации ещё не существовало или она уже перестанет существовать!

– Опять каким-нибудь косвенным способом: во сне или под гипнозом? Что нам это даёт? Всё равно ничего не понимаю! – никак не могу успокоиться, словно цепляюсь за последнюю соломинку. – В нашей реальности испокон веков существовало только три координаты пространства и всего одна – для времени, движущегося от прошлого к будущему. И мы это реально можем пощупать руками! Что же это всё-таки за трёхмерное время, как его понять? Как его ощутить?

Мой собеседник с сожалением глядит на меня и вздыхает:

– Хорошо, потратим ещё полчаса на теорию, так и быть. Хотя мне казалось, что вы уже давно на моей стороне… Представьте себе мир, в котором мы существуем, в виде киноленты: наше сознание перескакивает от кадра к кадру через некие разрывы непрерывности – чёрные щели небытия. А дальше… Лучше я прочту вам небольшую цитату из того, что подготовил для своей будущей статьи:

«Передо мной качается маятник часов. В своих крайних положениях маятник останавливается, между этими положениями он находится в движении. Качание маятника я заснял киноаппаратом. Последовательные положения маятника на киноленте отображены рядом, они присутствуют тут неподвижно и в одинаковой мере. Но все кадры несколько смазаны: во время экспозиции маятник переместился, центр груза изображён не точкой, а чёрточкой. Когда я увеличивал скорость съёмки, длительность экспозиции сокращалась и чёрточка становилась короче. Что же будет в пределе? Очевидно, я получу вереницу неподвижных дискретных точек, плотно прилегающих друг к другу: тут точка есть, потом она исчезает и появляется рядом. Это та же самая точка? Или исчезла одна, а появилась другая? Что есть движение – сумма неподвижных положений или сумма исчезновений и появлений? Как возникает движение? Куда исчезает и откуда появляется точка? Уничтожается ли она, когда исчезает, или существует попеременно в бытие и инобытие?»[9]

– Теория, теория… Но как самому обыкновенному человеку, не имеющему представления о ваших умственных построениях, попасть в это шестимерное пространство? – давно собираюсь задать этот прямой вопрос, и вот, наконец, решаюсь. – Одно дело – снимать точки на кинокамеру, другое – реально присутствовать. Всё-таки наша жизнь – не кинолента!

– Человек очень противоречиво устроен. С одной стороны, его полностью удовлетворяет данность, в которой он существует, и менять в ней он ничего не собирается, предпочитая извлекать максимум удобств из того, что есть под рукой. Я уже говорил об этом… С другой стороны, он всегда надеется на нечто более комфортное и продвинутое, хотя для его достижения нужно отказаться от того, на чём стоял прежде. Притом отказаться безвозвратно. И это каждый раз ввергает нас в ступор… Вот вы, Даниэль, совершенно реальный и прагматичный человек, и в вашей полицейской работе нет никакой лирики и абстрактной философии, а ведь рассказывали же мне о своём удивительном сне. Что для вас сон? Только ли простая игра воображения или отражение каких-то скрытых воспоминаний и переживаний? Вы не верите в него, и одновременно вам интересно находиться в нём, хоть и страшновато. Вот уже ваше первое сомнение… Может, это и прошло бы, не оставив никаких зарубок в вашем сознании, если бы не повторялось с завидной периодичностью. Как такое расценить?

Бартини вопросительно глядит на меня, но что ему ответить, совершенно не знаю. Усмехнувшись, он продолжает более спокойно и уверенно:

– Скорее всего, это можно было бы определить, выражаясь в расхожих терминах, которые появятся только в ваше время, как свободные путешествия ментального тела по различным мирам. Сказочным, фантастическим, древним – не суть важно. Даже по тому же открытому мной шестимерному пространству, если хотите, потому что оно существует вокруг нас и в нас, а мы до сих пор в него не верим… Вы пока считаете всё это только игрой разгулявшегося воображения, хотя реалистичность увиденного вас шокирует.

– Но лично я ничего не вижу! – подхватываюсь я.

– А замок? А те же «Стражи», что беседовали с вами? – Бартини теперь смотрит на меня, не отрываясь. – Всё, что вокруг – всего лишь отображение того, что внутри нас… Шокирующая, но очень верная истина: исчезнем мы – и наш мир исчезнет… И вот тут мы волей-неволей начинаем задумываться: ох, неспроста это, если происходит с таким завидным постоянством…

Он победно оглядывает меня, словно спорщик, положивший на лопатки своего оппонента, и продолжает, уже слегка сбавив обороты:

– Однако, чтобы управлять подобными путешествиями во времени и сделать их действительно полезными, необходимо провести громадную работу над собой и своим сознанием. Без этого вы как в закрытой комнате, из которой выбраться не можете, так как ключа от дверей у вас нет. Вы глядите в окно, за которым идёт настоящая жизнь, но – без вас… Я бы даже сравнил это с трудами средневековых алхимиков, пытавшихся извлечь золото из всего, что их окружало. Думаете, для них основной целью было банальное получение драгоценного металла? После ряда неудач до них очень быстро доходила пренеприятная истина, что без собственного совершенствования и порой очень болезненного перерождения внутреннего «я» во что-то качественно иное и более высокое, традиционными способами ничего сделать невозможно. Что это за новое «я», и каким оно должно стать в итоге – вот в чём главная загадка. Материальная и духовная сферы нашего бытия наглядно сливались воедино и доказывали, что они исконно неразделимы, и никакое развитие их по отдельности просто невозможно. Большинство бедняг-алхимиков так и остались чудаковатыми и неудачливыми экспериментаторами, трудов и стараний которых никто не оценил и уже вряд ли оценит. А они и не пытались никому ничего доказывать, потому что доказательство ничего, по сути дела, не меняло. Это было лишь попыткой жалкого оправдания своего существования. Главное, что происходило с ними, – внутреннее перерождение, которым мало кто из окружающих интересовался. От них требовали лишь пошлого золота…

Пытаюсь опять ухватиться за словечко, как за соломинку, и спрашиваю:

– Я как-то ещё могу объяснить интересы тех, кто требовал от них золота, а какова практическая ценность этих духовных перерождений? Не для них самих, а для окружающих?

Бартини вздыхает и, словно очередной раз не расслышав моего вопроса, продолжает:

– Что же это за перерождения такие, и почему они никогда не были доступны любому желающему? Это – прежде всего переход на новую ступеньку проникновения в иные миры. Постижение истин более высокого уровня. Генезис, так сказать, нашей мыслительной деятельности. Потому и не каждому было подобное доступно, как и не каждому жизненно нужно… Вот что такое настоящее золото алхимиков…

Всё меньше понимаю его, хотя чувствую, что рассказанное им выстрадано, тысячу раз обдумано, но… опять возвращаюсь к началу: почему он всё-таки выбрал меня для своих откровений? Тот ли я собеседник, который ему в действительности нужен?

– Простите, Роберт Людвигович, – впервые называю его по имени, – мне пора возвращаться в моё время. То, что вы говорите, безумно интересно и требует длительного и неторопливого обдумывания, но у меня этого времени сейчас нет. Я хотел бы всё-таки вернуться к своему первому и самому главному вопросу: для чего я вам понадобился? Вы хотите передать через меня какое-то послание? И потом… я хотел бы что-то конкретное узнать о сыне. Вы же не раз упоминали о нём…

На долгие минуты Бартини замолкает, лишь сидит на своём стуле, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. Кажется, он снова погружён в размышления, меня не слышит и даже не смотрит в мою сторону.

– Прежде чем расстаться с вами, я хотел бы рассказать ещё о некоторых вещах, – наконец, произносит он. – Вы готовы ещё немного послушать?..

Молча киваю головой.

– …Я бываю в вашем времени так же, как и в любом другом времени прошлого и будущего. Более того, признаюсь откровенно, что никому ничего передавать не требуется, ведь любое послание до нужного человека я могу донести сам, без посредников. Неудача с посещением Ильи, в принципе, ничего не меняет… По роду деятельности я слежу за развитием авиации и космонавтики, и некоторые идеи, которые без особой огласки можно реализовать у нас сегодня, заимствую из разработок моих последователей, которым предстоит родиться ещё, может быть, через десятилетия. А мои сегодняшние коллеги каждый раз удивляются, почему я как бы падаю в обморок на несколько часов в самые неподходящие моменты и потом самостоятельно, без посторонней помощи, прихожу в себя. Для них моё поведение – чудачества талантливого авиаконструктора. Или какая-то непонятная болезнь. Возвращаюсь же с новыми идеями и проектами, которые уже без меня доводят до ума мои коллеги-конструкторы, что искупает, по всеобщему мнению, все мои «причуды»… Это, так сказать, внешняя сторона моей деятельности. Остальное же, связанное с проблемами Времени и «Стражами», то есть то, в чём состоит моя настоящая жизнь – секрет для окружающих, и знать об этом никому не обязательно. Тут мне действительно потребовалась некоторая ваша поддержка… Чтобы было понятней, я, наверное, всё-таки задержу вас ещё ненадолго и расскажу в нескольких словах о школе «Атон», которая у меня была когда-то, хоть рассказ этот напрямую и не связан с тем, о чём хочу вас попросить… Просто информация к размышлению.

– «Атон»? Какое-то, по-моему, древнеегипетское слово…

– Атон – так древние египтяне называли солнечный диск. Он считался у них воплощением великого бога Ра, его видимым телом. Вероятно, он-то и был самым первым мистиком, перешагнувшим грань, разделяющую видимый мир и миры, имеющие бесконечное количество измерений… Много раз уже мы с друзьями собирались и обсуждали эти вопросы. А кто-то из них в шутку даже назвал наши посиделки школой Атона… Но так было раньше. Сегодня всё потихоньку умирает, и такие наши встречи просто уже невозможны по весьма объективным причинам.

– И кто же эти ваши друзья?

– О, среди них немало тех, кто вам хорошо известен! Не могу отказать себе в удовольствии похвастаться… Перечислю лишь некоторых. Многих из них, к сожалению, сегодня уже нет, и восполнить их потерю некем… Максимилиан Волошин, Владимир Маяковский, Александр Грин, Михаил Булгаков, Андрей Платонов, Сигизмунд Кржижановский, Алексей Толстой, Леонид Леонов, Валентин Катаев, Юрий Олеша, Евгений Шварц, Иван Ефремов, Лазарь Лагин, Николай Носов, Илья Ильф и Евгений Петров, Владимир Набоков… Как видите, люди неординарные и творческие, и у каждого из них, так или иначе, в создаваемых произведениях проскальзывали идеи, которые мы горячо обсуждали. А сколько имён я ещё не назвал…

– Ничего себе! – удивляюсь совершенно искренне. – Неужели всё это происходило здесь, в Таганроге, за стенами «шарашки»?

– Конечно, нет. Разные времена и разные места… Но дело даже не в этих замечательных людях, работы которых, если копнуть поглубже, просто пронизаны идеями шестимерного пространства, объясняющего абсолютно любые загадки и снимающего покровы мистики и волшебства со всего, что с нами происходит. Разве вы не заметили, что во всех книгах этих авторов, – даже в самых весёлых и жизнерадостных, – сквозит некоторое сожаление о быстротечности бытия, но не без робких попыток раздвинуть рамки нашего традиционного мышления? Вирус, который я привнёс в их писательские души, потихоньку проникает и в сердца читателей. Чего, собственно говоря, я и добивался. Может быть, с первого взгляда это не так заметно, но – присмотритесь внимательней, вчитайтесь в их книги, перечитайте повторно… Мои друзья, подобно средневековым алхимикам, о которых я упоминал, искали золото истины в своих сюжетах, и находили его крупицы… И это было настоящее золото!

Бартини снова замолкает, и чувствуется, что он готовится сказать мне самое главное. Некоторое время мы сидим в полной тишине, и даже за окном уже не слышно никаких звуков.

Оказывается, день пролетел, а я этого даже не заметил. Соседи по общежитию, вероятно, улеглись спать, и даже в гулком коридоре, где шаги разносятся эхом, стоит полная тишина. Лишь слегка постукивает под порывами ветра плохо закрывающаяся входная дверь в барак.

– Я придумываю самолёты, – наконец, произносит Бартини, – и всем, кто меня окружает сегодня, кажется, что покорение пространства – высоты, дальности и скорости – предел наших человеческих мечтаний. Если раньше можно было обогнуть землю на морском корабле за несколько недель, а сегодня уже за часы на самолёте или в скором будущем – за минуты на космическом корабле, то у всех создаётся обманчивая иллюзия, будто время нам подвластно, и мы, в конце концов, его победим. Как победили своими слабосильными моторами пространство. Но это же абсурд! И абсурд – повсеместный… «Стражи Времени» молчат и пока не мешают нам радоваться своим заблуждениям, лишь бы мы неосмотрительно не вторгались в святая святых – естественный ход истории, то есть не нарушали течения времени. Ваш сын Илья, пожалуй, первый, кто предложил относительно безопасный рычаг, с помощью которого можно без ущерба для мироздания всё-таки воздействовать на время – поворачивать его в нужном направлении, предсказывая будущее, и тем самым им управлять. Но этот рычаг, как он пророчески рассудил, нельзя доверять безумцу, у которого всегда найдётся тысяча причин совершать необдуманные и корыстные поступки. Поэтому мы и решили, что ваш сын может и должен стать одним из «Стражей Времени», так как заслужил это, сам пока не осознавая, в какие сферы вторгается. Он имеет право узнать тайны управления временем. Эту высокую и ответственную миссию «Стражи» возлагают только на наиболее достойных. Лишь бы он не поддался на уговоры плохих людей и не совершил роковую ошибку…

Меня немного коробит от вычурных и торжественных фраз, едва ли уместных в полунищенской обстановке общежития для расконвоированных зеков самолётной «шарашки». Но, видимо, этот момент нашей беседы для Бартини крайне важен и жизненно необходим, потому иначе говорить он не может.

– Простите, Роберт Людвигович, вы сказали, что тоже состоите в этих таинственных «Стражах Времени»…

– А как бы иначе я узнал о них и потом рассказывал вам? Ведь я же прекрасно осведомлён и об экспериментах по перемещению во времени ваших соотечественников, и даже то, что вы сейчас сидите передо мной, удалось осуществить только благодаря их разработкам. Но если бы «Стражи Времени» почувствовали хотя бы минимальную угрозу, исходящую от ваших учёных, ни одно из этих путешествий допущено не было бы. Вы уже убедились в этом, когда попробовали совсем недавно отправиться на несколько дней назад, чтобы предотвратить похищение сына. Но там была совсем другая причина, о которой вы знаете.

– Вы что-то можете рассказать о людях из будущего, которым мой сын понадобился?

– Поверьте, Даниэль, это настолько мелкое и незначительное недоразумение, что я даже не заострял бы на нём внимания. Главное, что никакого вреда ему в итоге не будет. Для меня гораздо важней, чтобы вы передали Илье, когда он вернётся, мою просьбу.

– Почему не вы сами? Вам же, как я понял, совсем несложно переместиться в любое время в будущем и встретиться с ним ещё раз.

– Переместиться можно, но как убедить человека, если он чему-то противится и не собирается общаться ни с кем из посторонних? Это, пожалуй, самое большое препятствие, преодолеть которое мне не по силам. Поэтому нам и нужно прежде, чем беседовать с вашим сыном, заручиться вашей поддержкой. К вам же Илья прислушается? Да и мы уже посылали к вам нашего человека, одного из «Стражей», но он трагически погиб на ваших глазах. Можно было бы, безусловно, предотвратить это несчастье, если бы мы изначально не посчитали задачу простой и легковыполнимой. Даже не предполагали, что сюда вмешаются посторонние люди, пожелавшие управлять временем в собственных корыстных интересах. Всего не предусмотришь. Хотя честно скажу: у нас с самого начала возникали сомнения в том, что визит нашего «Стража» закончится стопроцентной удачей. Но мы, к великому сожалению, отнеслись к этому легкомысленно и потому поплатились. Уже потом, когда убийство произошло, мы стали размышлять о том, как исправить ситуацию. Следом за нашим погибшим посланником с той же миссий мог бы отправиться кто-то другой, может быть, даже я, но вряд ли, повторяю, ваш сын мне поверил бы. Кто я для него? Какой-то авиаконструктор из прошлого, чьё имя даже в ваши дни практически мало кому известно, потому что всегда было засекречено. Начни я ему сразу рассказывать, как и вам, о «Стражах Времени», он тем более не поверил бы, ведь каждый из нас всё-таки человек своей эпохи: моя – начало и середина двадцатого века, а его – на столетие позже. Вы даже представить себе не можете, насколько на разных языках мы разговариваем. Даже если бы Илья меня выслушал, то, несомненно, потребовал бы каких-то вещественных доказательств, а их просто не существует в трёхмерном мире.

Невольно усмехаюсь:

– А я, значит, способен поверить вам сразу и безоговорочно?

– Если вы сейчас сидите здесь и слушаете меня, значит, отчасти поверили. Или хотя бы задумались о том, что говорю. С вами мне разговаривать легче.

– Что же я должен передать Илье?

– Для начала доходчиво и на понятном ему языке расскажите обо мне. Пусть поищет материалы в интернете, которых там немало. А вы ему, в свою очередь, поможете понять их правильно, потому что это новое поколение даже воспринимает одни и те же слова уже не так, как мы с вами…

– Сомневаюсь, что он прислушается ко мне. Но попробую.

– …Потом поведаете о «Стражах» и о замке, который вам приснился. В этом замке Илья непременно рано или поздно сам окажется.

– Вам бы этот рассказ удался лучше. А мне… я же так и не попал внутрь замка! Он это сочтёт как какую-то наивную сказку, не тянущую даже на фильмы, которые он смотрит по телевизору.

– Вы – отец, и вам он доверяет больше, чем кому-то постороннему. А то, что он внешне грубоват и колюч, так это игра, мальчишеский максимализм, через который проходят все, пока, наконец, не поймут, что только родителям обязаны всем. Отцу – своими взглядами на мир, матери – любовью, добротой и отзывчивостью. Да что я вам об этом говорю – разве вы сами не знаете? Он непременно услышит вас.

Невольно улыбаюсь и отвожу глаза в сторону:

– И что он должен сделать потом?

– Он сам во всём разберётся, не нужно ему больше никаких подсказок. На этом вы свою миссию выполните… И ещё. Вот, передайте ему. Это переместится вместе с вами в ваше время, когда вы покинете меня.

В его руке – маленькая серебряная заколка, на которой поблёскивает и не гаснет даже в сгустившейся темноте крохотный искристый кристаллик…

– Дани, ты вернулся? – уже ставший стандартным вопрос, которым каждый раз после моего путешествия во времени кто-нибудь пробуждает меня от сна.

Открываю глаза и разглядываю стоящего надо мной Шауля:

– Давно уже. Сколько сейчас времени?

– Почти семь. Что же ты меня сразу не разбудил? – Шауль виновато чешет седую щетину на подбородке. – Я тебя всю прошлую ночь ждал, глаз не сомкнул, а тебя всё не было. Весь день сидел рядом с тобой, а потом задремал и пропустил…

Пытаюсь встать, и он меня на всякий случай хватает под руку.

– Ну, как? – не выдерживает он. – Как там в СССР?

– Ничего интересного, – мне и в самом деле пока не хочется ни о чём никому рассказывать. Прежде нужно, чтобы в собственной голове наступила хоть какая-то ясность. – Давай кофе пить, что ли, а то после цикория…

– Какого цикория? – удивляется Шауль. – Нет, видимо, тебе надо ещё полежать и прийти в себя. А то ты ещё не отошёл…

Но на кухню всё-таки отправляется, и я слышу, как он гремит кастрюлями на плите, освобождая конфорку для кофейной турки.

– Кстати, – доносится его голос, – совсем забыл сказать: тебе за эти сутки Алекс раз восемь звонил, но я не отвечал, потому что он сразу бы понял, что ты у меня в гостях, а если ты у меня, значит, опять отправился в путешествие по времени.

– Правильно сделал, что не отвечал, – говорю ему и тянусь за телефоном, лежащим на столе.

Пропущенных вызовов от Лёхи и в самом деле восемь, притом звонить он начал ещё позавчера вечером, сразу после того, как Шауль отправил меня в путешествие, а последний звонок был в час ночи, перед самым моим возвращением.

Закуриваю сигарету, высовываюсь в окно и подношу трубку к уху:

– Лёха, привет! Ты искал меня? Какие-то новости? – и выдаю на всякий случай только что пришедшее в голову: – А то я в полном раздрае был, потому что немного на грудь принял, и так меня развезло, что весь день в лёжку провалялся, только сейчас немного пришёл в себя. Траванулся чем-то, что ли?

Обычно Штрудель с первого слова различает, когда я говорю неправду, и незамедлительно обижается, но сейчас пропускает мои слова мимо ушей и сразу вываливает целый ушат новостей:

– Во-первых, хочу тебе сообщить, что мы Илью разыскали ещё позавчера ночью…

– Ух ты! – перебиваю его и чуть не роняю из рук телефон от волнения. – Где он сейчас, лечу к нему…

– Не торопись! – остужает меня Лёха. – Тут возникли некоторые проблемы. Мы его нашли в бессознательном состоянии, и сейчас он в медицинском центре…

– Есть опасность для жизни?!

– Врачи говорят, что нет…

– Всё равно еду! Для меня самое главное – его увидеть.

– Даник! – настаивает Штрудель. – Говорю же тебе: остынь! Успеешь к нему, он там под присмотром. А ты мне сейчас нужен.

– Зачем?

– Через час будем проводить допрос одной женщины, которую задержали вчера…

– Какая женщина? О чём ты?!

Но Лёха меня не слушает. Забыл, наверное, что я уже не полицейский:

– Значит, так. Сейчас за тобой заедет наша машина и доставит в управление. Где ты находишься?

– Я… я в гостях у Шауля Кимхи.

– Не понял… – удивлённо тянет Лёха. – Опять куда-то путешествовал? Ты же клятвенно обещал, что больше никаких перемещений во времени! За старое взялся?

– Никому я ничего не обещал! – обижаюсь, хотя и понимаю, что, наверное, не следовало раньше срока выдавать свои секреты. Впрочем, рано или поздно он всё равно обо всём узнает. – Объясни по-человечески, для чего я понадобился на допросе какой-то неизвестной мне женщины? Или я с ней знаком?

– Нет. Но это необходимо. Просто у неё в квартире нашли твоего сына…

Конечно же, дразнить лучшего друга не следовало бы, но впервые за последние несколько дней настроение у меня повысилось, и сдерживать себя я не мог. Всё-таки Илья нашёлся, да и я для себя сделал неожиданное и запоздалое открытие: оказывается, никого дороже, чем он, для меня на свете нет! Всё остальное – фигня. Ни за что не подумал бы, что стану таким сентиментальным на старости лет. А ведь прежде не обращал на сына особого внимания и порой даже не замечал его неделями, но при этом распинался в горячей отцовской любви к нему. И вот на ж тебе…

– Давай, господин начальник, перестанем ругаться, – миролюбиво хлопаю Лёху по коленке, – всё равно мы с тобой уже столько лет в одной упряжке. Как ни крути, но пара неразлучных гнедых. Вот такие у меня сегодня лошадиные аналогии… Поверь, в том, что Илья нашёлся, только твоя заслуга. Я же со своими самодеятельными расследованиями даже с мёртвой точки поиски не сдвинул. С меня за это не только накрытая поляна – луг выпивки и закуски…

– Да брось ты, Даник, – отмахивается Штрудель, – разве у меня были какие-то иные варианты? Нашёлся парень – и слава Богу. Будем отныне считать, что дело почти закрыто. А этого негодяя, который от нас прятался в койке сексуально озабоченной университетской уборщицы, рано или поздно разыщем. Никуда он не денется с подводной лодки – на нём же убийство…

– Не терпится уже окончательно дело закрыть? Что ж, твоё решение, – отворачиваюсь и смотрю в окно, но Лёха чутко просекает мои реакции. – У меня есть ещё несколько маленьких вопросиков, которые надо до конца прояснить. Но здесь уже ваши полицейские танки и самолёты, честное слово, не понадобятся – сам справлюсь…

– И, конечно же, опять тайком ото всех в какие-нибудь новые бяки полезешь, из которых тебя придётся всей деревней вытаскивать! – невесело шутит Лёха.

– Да ни в жисть! – клянусь я, демонстративно складывая пальцы крестиком. – Следи лучше за дорогой…

– Ты мне ещё не рассказал, что у Шауля Кимхи дома делал! Учти, я с тебя живого не слезу, пока всего не узнаю!

– Дойдёт дело до поляны – выложу всё, как на духу!

У палаты, в которой лежит сын, полицейский с автоматом. На мой немой вопрос Лёха тихо отвечает:

– Предосторожность излишней не бывает!

У постели Ильи – моя жена.

– Явился, наконец? – устало спрашивает она. – Ночами где-то чёрт тебя носит – молодость вспомнил, что ли? Бес в ребро? А Илюша тут один…

– Перестань чепуху городить, – отмахиваюсь, – не начинай! Всё позже объясню…

На лице сына – ни кровинки. Но выглядит он спокойным и безмятежным, будто и в самом деле сладко спит.

Рядом с кроватью – диагностические приборы с мигающими синусоидами и бегающими цифрами. Мельком поглядываю на них и, хоть ничего в этих цифрах не понимаю, но на душе всё равно становится легче. Всё будет в порядке. Если можно назвать порядком то, что мальчик пока в бессознательном состоянии.

Что же всё-таки такое – гипноз? Мне-то отлично известно, что ничего хорошего в нём нет, потому что сам не раз путешествовал под гипнозом во времени. Неужели тот, неизвестный мне второй гость из будущего, отправил сына в подобное путешествие? Или это «Стражи Времени» постарались? От них тоже чего угодно можно ожидать. Совсем я запутался в этих пришельцах – кто из них свой, кто чужой… Но мне сейчас не до выяснений. Важней разобраться: куда сына отправили – в какую эпоху и в какое место? Рано или поздно он вернётся, не сомневаюсь… или всё-таки сомневаюсь? Поинтересоваться, что ли, у Шауля?

– Вы его отец? – раздаётся за спиной незнакомый голос.

Оборачиваюсь и без интереса разглядываю невысокого круглолицего полного мужчину в белом врачебном халате, наброшенном на пёструю полосатую футболку и в кокетливой белой пилотке на макушке.

– Я – заведующий этим отделением доктор Ворохов. Мы могли бы с вами побеседовать? Только не здесь, а в моём кабинете.

Кабинет заведующего отделением находится в конце коридора, рядом с комнатой для медсестёр. Доктор Ворохов неспешно усаживается в кресло за письменный стол, единственным украшением которого является неработающий компьютер, удобно укладывает на колени своё объёмистое брюшко и важно приступает к беседе:

– Расскажите, пожалуйста, господин Штеглер, всё, что вам известно об исчезновения вашего сына. Желательно с подробностями. Когда его привезли к нам, я пытался выяснить это у сопровождавших полицейских, но никто из них ничего вразумительного сообщить не смог.

Собственно говоря, прикидываю про себя, этот Ворохов, наверное, неплохой мужик, и утаивать от него ничего не надо, тем более, что эпопея с похищением сына закончилась, а от доктора требуется только привести Илью в нормальное состояние, не более того. Скрывающегося пришельца из будущего, надеюсь, Лёха со своими операми и без меня поймает, если тот, конечно, не успеет улизнуть в свою эпоху. Впрочем, он в любом случае улизнёт. А врач… чего ж, спрашивается, не побеседовать с хорошим человеком?

И я начинаю рассказывать. Конечно же, грузить заведующего отделением историями о перемещении во времени не собираюсь – уж больно неправдоподобными они выглядели бы в моём изложении. Да и много это времени отнимет. Но об уникальной компьютерной программе прогнозирования будущего, которую ещё только предстоит разработать сыну, вещаю не без гордости, и от неё протягиваю ниточку к неким злоумышленникам, покусившимся на изобретение и потому похитившим его с целью получения этой злополучной программы.

Доктор слушает внимательно, не перебивает, лишь позвякивает ложкой в пустой чашке из-под кофе и поглядывает на меня хитрым и недоверчивым мефистофельским взглядом. Обещанный кофе он так и не заварил. Наконец лёгким жестом останавливает мои словесные излияния и спрашивает:

– Всё это прекрасно и занимательно, уважаемый господин Штеглер, но давайте перейдём от фантастических историй непосредственно к вашему сыну. Мне нужно выяснить причину его нынешнего состояния. Скажите, он наркотические вещества никогда не принимал?

– О чём вы, доктор?! Какие наркотики? Возьмите у него анализ крови – сами во всём убедитесь!

– Просто такое состояние иногда возникает под воздействием психотропных препаратов. Порой даже после одноразового употребления, если человек раньше ни разу не пробовал… Теперь следующий вопрос: он никогда прежде не обращался к психиатру?

– Конечно, нет. Почему вы об этом спрашиваете?

– То, что с ним сейчас происходит, отдалённо напоминает кататонический ступор, то есть некое психомоторное расстройство, когда больной может длительное время находиться в одном и том же положении и ни на какие внешние раздражители не реагировать…

– Никогда такого не было! По крайней мере, я этого не замечал.

– Эпилепсия?

– Доктор! – укоризненно тяну я. – Говорю же вам, что он всегда был здоров. Уж можете мне поверить – от вас скрывать этого я бы не стал.

– И никогда не жаловался, что слышит какие-то голоса, которые пытаются с ним общаться, а никто другой в его окружении их не слышит…

Начинаю не на шутку раздражаться:

– Не понимаю вас: мальчик всего лишь находится в бессознательном состоянии, а вы его уже в буйно помешанные записали!

Доктор Ворохов грустно качает головой и говорит, не сводя с меня взгляда:

– Это вы меня, к сожалению, не понимаете. Мне хочется выяснить причину его состояния, ведь, судя по вашим словам, с ним такого раньше не случалось.

– А вы не могли бы предположить, что он просто находится в состоянии гипноза?

– Гипноза? – переспрашивает доктор и задумывается. – Его кто-то гипнотизировал? Вам что-то об этом известно?

Никуда не денешься: придётся рассказывать о наших экспериментах с Шаулем Кимхи и о том, что лично я находился в этом состоянии уже не раз. Это напрямую не относится к сыну, но всё же в этом мире связано друг с другом, как мне уже не раз твердили в последнее время. Может, теоретически я не силён во всех тонкостях этого состояния, но уж на практике такого добра наелся досыта.

Ворохов снова слушает меня долго и внимательно, потом со вздохом говорит:

– Что-то я читал в специальной литературе об опытах покойного профессора Гольдберга и его ученика Шауля Кимхи, с которыми вы общались, но, насколько знаю, продолжения в широкой практике эти эксперименты не получили и в медицинском сообществе положительных откликов не нашли, – он морщится и ожесточённо чешет лоб, потом его вдруг осеняет: – Так вот почему мне ваша фамилия сразу показалась знакомой! Вы же с ними работали! На первых страницах газет о вас в своё время много писали…

Отвожу глаза в сторону и мрачно сообщаю:

– Мой сын находится в состоянии гипноза – это я почти точно знаю. И, может быть, его сознание даже отправлено в другую эпоху. Как тогда, во время экспериментов в лабораториях профессора Гольдберга.

– Ну, в это я не очень верю, – радуется моему признанию доктор, – потому что никаких фактических подтверждений тому, что вы предполагаете, нет, а вот сам по себе гипноз… – тут его радость несколько утихает, – с ним-то как раз не всё так просто.

– Почему?

– Вплотную проблемами внушения и самовнушения я не занимался, но со специальной литературой знаком. Так вот, состояние гипноза вовсе не похоже на сон. Оно не может быть вызвано против воли гипнотизируемого. Если всё происходило так, как вы рассказываете, то ни за что не поверю, что ваш сын активно помогал незнакомому человеку производить над ним соответствующие манипуляции. Вряд ли это можно сделать и обманным путём…

– Но ведь сделано же!

– Что характерно для этого состояния? Оно увеличивает вероятность появления ложных воспоминаний. Успешность введения в гипноз определяется не только навыком гипнотизёра, но и гипнабельностью испытуемого, то есть восприимчивостью к гипнозу. Загипнотизированные люди сохраняют память, способны лгать, сопротивляться внушениям, гипноз может заставить их проявлять несвойственную им физическую силу или совершать нехарактерные или неприемлемые для них поступки. Всего этого мы сейчас не наблюдаем… С другой стороны – и это парадокс, – он не действует на людей очень умных или очень глупых. Если ваш сын занимается составлением новаторских компьютерных программ, то он, судя по всему, парень талантливый…

– На меня, между прочим, гипноз действовал, хоть я и не очень этого желал, – перебиваю его. – То есть, я – середнячок? Биомасса между умными и дураками?

– Ну, значит, так! – разводит руками доктор Ворохов, невесело усмехаясь. – Но самая большая проблема, к сожалению, всё-таки в другом. Если это именно то, о чём мы с вами говорим, то из подобного состояния вашего сына может вывести только человек, который его вводил в гипноз.

– Но этого же преступника мы ещё не задержали! – у меня опять непроизвольно начинают ныть виски, и во рту становится горько.

– Тут я уже ничем не могу помочь. Будем надеяться, что ваш Илья каким-то чудом придёт в себя, выкарабкается из этого состояния самостоятельно…

Свет в палате притушен, и стоит такая тишина, что в ушах звенит. А может, это шумят бессонные приборы у кровати сына. Время от времени поглядываю на них – всё те же колеблющиеся синусоиды и бегущие цифры, от которых нет пока никакой пользы. Вожу глазами из стороны в сторону и ни на чём не могу остановить взгляд…

После крупного скандала, который я закатил Штруделю, он неожиданно рассвирепел, хлопнул дверью и уехал, а мне, невзирая на мои отчаянные уговоры и даже попытки бороться с медсёстрами, доктор Ворохов на всякий случай вкатил успокоительный укол, и теперь я, словно обездвиженный овощ, лежу на соседней кровати.

Шевелиться мне сейчас тяжело, руки и ноги словно налиты свинцом, а голова гудит, как будто кто-то грохнул меня обухом по затылку. Тянет в сон, но я сопротивляюсь, не хочу…

Хоть я злюсь на Лёху и заодно на всю израильскую полицию, однако понимаю, что больше всего в сложившейся ситуации виноват, вероятней всего, я сам. Мог же предположить, что этого очередного пришельца из будущего, беседовавшего со мной по телефону, полицейский спецназ, конечно же, схватит, а вот удержать вряд ли сумеет! Мой собеседник ясно заявил, что в любой момент может вернуться в своё время, то есть на глазах у всех просто исчезнет. Как это случилось с тем, первым, которого он застрелил в «Мексикано»…

Что мне теперь остаётся? Где взять волшебное слово, которое выведет сына из проклятого гипноза? Кому еще пообещать, что выполню всё, что попросят, лишь бы сын вернулся?..

Нащупываю в темноте телефон, лежащий на тумбочке рядом, и набираю Лёху. Он отвечает не сразу и неохотно, но я начинаю говорить, даже не вслушиваясь в его отрывочные и обидные слова:

– Слушай, брат, прости меня, хорошо? Совсем я, видно, с катушек съехал – на тебе пытался отыграться за свою глупость и недальновидность… А ты всё сделал правильно и, как полицейский, просто не мог поступить иначе. Преступника надо задерживать, кем бы он ни был… Как я мог выпустить из внимания, что у этих ребят из будущего всегда в запасе такая великолепная возможность исчезнуть в любую минуту? Это я должен был предусмотреть – и не предусмотрел, хотя даже он сам говорил мне про это. Моя вина…

Лёха что-то отвечает, но я почти не вслушиваюсь в его слова. Я и свои-то слова не очень хорошо различаю.

По стенам бегут неясные отсветы от огней за окном, пробивающиеся сквозь колышущиеся от лёгкого ветерка шторы. Безразлично слежу за ними, и оттого, что они немного отвлекают внимание, мне чуть легче.

Кто-то осторожно гладит мою руку. Оказывается, это жена сидит рядом с моей кроватью. Я-то думал, что она куда-то ушла вместе со всеми, а она здесь.

– Успокойся, Даник, – еле слышно шепчет она, и лица её не разобрать в полумраке, – я с тобой. Мы с Ильёй всегда с тобой… Доктор Ворохов сейчас в своём кабинете обзванивает всех своих знакомых врачей, чтобы попробовать решить проблему гипноза. Так что мы не одни. Нам обязательно помогут, я в это верю. И ты тоже верь, не отчаивайся!

– Шауль…

– И он никуда не ушёл, а только молится в коридоре…. Если хочешь, позову его.

Ничего ей не отвечаю, но на душе становится чуть спокойней, потому что мои друзья – а как иначе всех этих людей назвать? – меня не оставили в одиночестве, один на один с бедой. Иначе совсем было бы худо…

…Знакомая каменистая дорога ведёт в гору. Клочковатый, серый туман привычно обволакивает меня, но я умело раздвигаю его руками и чувствую, как между пальцами сочатся упругие и влажные потоки воздуха.

Всё это мне уже знакомо и неинтересно. Гляжу вперёд на пока скрывающиеся в тумане стены замка. Зачем меня туда опять тянет? Почему день за днём я карабкаюсь по этим камням вверх? Ещё не надоело? Мне бы вернуться назад к сыну, чтобы помочь ему, а я снова здесь…

Даже не могу вспомнить точно, как было раньше, но в глазах, словно волны, набегающие одна на другую, тут же выплывают из каких-то потаённых уголков памяти разрозненные картинки. Такой же туман, окружавший меня, тогда сгущался, и пробираться сквозь него становилось всё сложнее, но дорога поднималась между скал всё круче и круче, и мне приходилось чуть ли не прижиматься всем телом к камням, чтобы не соскользнуть вниз и не разбиться… Сейчас всё по-другому – с каждой минутой становится светлей и прохладней, дышится легче, и даже доносится запах каких-то трав, который я помню с детства.

Передо мной привычно вырастает стена, но уже не такая глухая и бесконечная, как вначале. Дорога ведёт к громадным, широко распахнутым воротам. Первый раз вижу ворота в стене, а раньше их не было. Ещё шаг – и вот я уже внутри…

– Приветствую тебя, Даниэль! – знакомый голос теперь приобрёл своего хозяина – высокого седовласого старца, неподвижно стоящего у широко распахнутого окна в громадном тёмном зале.

Как я сразу с порога оказался здесь? Пытаюсь оглядеться по сторонам, но вокруг только полумрак, в котором не видно даже стен. Лишь в окне, у которого стоит хозяин, чистое голубое небо и неожиданные нежные лучи солнца, падающие на ставни и подоконник.

Не оборачиваясь, старик продолжает:

– Ты долго шёл сюда – всю свою жизнь. Но шёл именно сюда, сам о том не подозревая. Каждый твой правильный поступок был шагом вперёд. Были и ошибки, которые ты совершал, и они уводили тебя в сторону. Однако доброго и полезного ты сделал всё же больше, чем плохого. Поэтому ты сегодня смог оказаться здесь.

– Всё это неважно. Сейчас я готов пойти на любой поступок, – нервно прерываю его, – даже на преступление, лишь бы вернуть сына…

– Ты, Даниэль, поступил правильно, когда привёл его сюда – к «Стражам Времени». Не кто-то посторонний, а именно ты привёл его к нам. Сам того не осознавая, но привёл. И он займёт достойное место среди нас.

– Как я его привёл? – развожу руками. – Его же нет со мной рядом… Ничего особенного я не делал и даже не думал об этом. Да и с сыном ни о чём не разговаривал – разве он послушал бы меня?

– Сын – это твоё продолжение, значит, продолжение твоих мыслей, переживаний и надежд. Даже твоих страданий… Ты не напрасно проживёшь свою жизнь, если он продолжит твой путь. Но если он начнёт совершать ошибку за ошибкой, горе тебе. Это, прежде всего, твои собственные ошибки, которые ты не успел сделать, а оставил в наследство ему… – старик, наконец, поворачивается ко мне, но лицо его по-прежнему в тени. – Скажи, какое у тебя самое заветное желание?

– Я всем, кому можно, не раз говорил: одно у меня желание – вернуть сына.

– Он уже с тобой. Ты передал ему кристалл, который получил от Бартини?

– Ещё нет… – губы мои дрожат, а руки непроизвольно тянутся к карманам. – Но я передам…

– Передай. Так какое у тебя самое заветное желание?..