Похититель детей

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ I

Антуану семь лет, может быть, восемь. Вот он выходит из большого магазина одежды — весь в обновках — и словно вступает в новую жизнь. Впрочем, он пока ребенок и держит за руку няню, шагая вместе с ней по бульвару Осман.

Антуан мал ростом и видит перед собой только одетые в брюки ноги и суетливые юбки. А на дороге — сотни крутящихся колес, которые иногда замирают возле неприступного, как скала, полицейского.

Впереди улица Авр, но прежде чем перейти ее, они с няней останавливаются у газетного киоска, и мальчик видит огромный ботинок, пинающий куда-то футбольный мяч. Антуан разглядывает цветную обложку журнала и вдруг чувствует, что его будто бы разлучают с няней. Неужели та большая рука с черным перстнем на пальце, которая только что слегка коснулась его уха?

Мальчика несет людской поток. Фиолетовая юбка, брюки в полоску, сутана священника, чьи-то запачканные башмаки, а вот лужа, которая расплескалась от шагов бесчисленных ног. Это все, что видит Антуан. Нет няни, которая всегда была рядом, и он чувствует, как краснеют и пышут его щеки. Что же это — злость оттого, что он подхвачен течением толпы и ничего не может поделать? Или это гордость, раньше обузданная, залила ему лицо краской? Антуан поднимает взгляд. Кругом лица — безразличные или скорбные. Изредка — обрывки фраз, брошенных кем-то и не подхваченных другими; именно так рождается ностальгия улиц. В гуще шума он как будто бы слышит тревожный нянин крик: «Антуан!» Ее голос словно истрепался, продираясь сквозь невидимый колючий кустарник. И доносится откуда-то сзади. Антуан разворачивается и идет обратно, но не отвечает няне. Со всех сторон его обступает уличный гул, который всегда силится преодолеть свою пестроту и вывести чистую звуковую партию. Антуану стыдно, что он потерял няню, и хорошо бы прохожие не догадались об этом и не бросились ему на помощь. Он сам отыщет ее. Он идет по улице Прованс, удерживая в ладони родное тепло шершавой няниной руки — все эти бороздки и натруженные мозолистые бугорки на ней, кажется, нарочно придуманы для того, чтобы детская ладошка надежно и уютно улеглась между ними.

Прошло уже целых пять минут с тех пор, как Антуан оказался один, и ему стыдно, а может быть, страшно, он сам толком не разберет. Темнеет. Париж все плотнее обступает Антуана. Справа пневматические часы. Если бы он умел определять время, то не чувствовал бы себя таким одиноким. Этот белый циферблат со стрелками для него чужак, принадлежащий миру, в который мальчику не удается проникнуть. Кажется, никому нет дела до Антуана, и это начинает ему нравиться. Теперь он спокойно дожидается мгновенья, когда какой — нибудь месье, или дама, или рабочий, а может, служащий или прохожий, чей род занятий сложно определить, словом, кто-то, не безразличный к его судьбе — возможно, даже машина, и пневматические часы, и ковыляющая мимо лошадь, — немного сочувствует ему, подойдет и скажет:

— Что вы делаете на улице совсем один, в этом новом костюмчике?

Но нет. Прохожие снуют мимо и так безучастны, что Антуану хочется поколотить их.

Обернувшись, мальчик видит высокого, важного месье, солидного и степенного, и взгляд у него такой добрый. И нет ничего удивительного в том, что они встретились. Антуан вдруг понимает, что уже замечал этого месье два или три раза — он смотрел на мальчика внимательно, но украдкой, словно собирался сделать что-то очень важное и странным, непостижимым образом связать свою жизнь с жизнью Антуана.

Свет фонаря падает на лицо незнакомца. Теперь мы видим ниточку его усов, черных-черных и опущенных книзу, и в глазах у него — всеохватность, какая бывает у отца большого семейства.

Что же происходит в душе Антуана?

Внутри проносится воспоминание о няне — как она теряет его и исчезает. Он попался на удочку, его втянули в авантюру, от которой не отвертеться, и он ничуть не удивлен, когда усатый месье наклоняется к нему с высоты своего роста и мягко говорит:

— Антуан Шарнеле, дитя мое, ты потерял няню? Не бойся же, я твой друг, мы с тобой давным-давно знакомы, вот увидишь.

У этого высокого господина легкий акцент.

— Прокатимся на моей машине?

Чудный лимузин, новее нового, словно только что из салона на Елисейских Полях.

— Зайдешь ко мне в гости, пока не отыщется твоя няня? — Взгляд у незнакомца до того искренен и ясен, что Антуан без промедления, не задумываясь, садится в автомобиль. Месье говорит что-то на незнакомом языке водителю, почтенному смуглому человеку.

Устроившись на сиденье, Антуан вспоминает об игрушках, которые в последнее время кто-то стал ему присылать. Игрушки — просто восторг, но от кого они, нигде не указано.

Большущая коробка, а внутри — усадьба, как в Латинской Америке, и стадо коров. И запах нездешний, неведомый, так что кажется, будто усадьба очутилась в Париже по недоразумению, перенеслась сюда случайно. Если расставить на ковре эвкалипты, сразу чувствуешь их величие и веет простором.

Сквозь эти просторы мчатся гаучо с длинными лассо. Вот у лошади подгибаются ноги, она падает, схваченная петлей.

В другой коробке — кофейные плантации. В жарком мареве обходят свои владения чужеземные хозяева, попыхивая трубками. И девственные леса отражаются у них в глазах. Иногда эти плантаторы останавливаются на миг, будто запамятовали что-то сказать или сделать. И тут к ним подбегает собака с конвертом в пасти.

А теперь давайте подойдем ближе к кофейным деревьям. Вот они — выстроились ладными рядами, которым нет конца и края. Как подобраться к деревьям? Пойдем-ка следом за плантаторами.

И еще была коробка сигар. На этикетке написано «Рио». Подносишь спичку к кончику сигары, и тут же распахивается гавань во всем великолепии, с кораблями на якоре, с ободком гор вокруг, а над городом — пронзительная синева неба.

Раньше Антуан получал подарки разве что от няни, совсем скромные, и был ошеломлен, увидев эти игрушки.

Пока он был в детской, взрослые перешептывались, а порой громко обсуждали, откуда могли взяться эти подарки. Кто присылал их мальчику?

Размышляя о сигарах, еще целых, которые он пока не поджег, Антуан заметил на пальце незнакомца золотой перстень с черным камнем — такой же был на руке у человека, который, скорее всего, и разлучил его с Розой. Значит, нужно кричать о помощи в окошко автомобиля?

— Да, верно, продолжайте ехать этой дорогой, все время прямо.

Сидя рядом с высоким месье, Антуан чувствует, как у него внутри разливается покой, и ему ничуть не страшно. Но зачем же все-таки он расцепил их с Розой руки?

Антуан доверяет этому незнакомцу. Кажется, он хороший. (И пахнет от него хорошо — вокруг еле уловимого, тонкого запаха чистоты вьется запах одеколона.) Да и выглядит он достойно, очень достойно, он просто сияет благородством, как ночь, спустившись на землю, сияет мириадами звезд. Антуан как будто бы шагает туда, где кончается темнота, он вот-вот переступит черту, за которой светло и ясно.

— Ну как, малыш, все в порядке? Будь же счастлив, — говорит незнакомец, он взволнован и смущен, словно только что доверил мальчику тайну.

Антуан перебирает пуговицы на своей новой курточке, изучает карманы, ощущая пальцами плотную, добротную ткань.

Машина останавливается напротив сквера на улице Лаборд. В доме лифт, совсем как у Антуана. Незнакомый господин мягким движением впускает его в кабину и входит сам и, пока они едут, снова спрашивает, все ли в порядке. Когда лифт подплывает к третьему этажу, Антуан отвечает, что все хорошо. Еще через полтора этажа незнакомец говорит:

— У меня весело, вот увидишь, там дети, и они уже заждались тебя.

Услышав скрежет лифта, ребятишки открывают дверь квартиры и всей гурьбой выбегают встречать Филемона Бигуа. Среди них и малыши, и дети постарше, и ни один не кажется несчастным. У самого высокого мальчика в руках футбольный мяч. С цепким любопытством все разглядывают новенького, и, похоже, им не терпится рассказать ему множество вещей. Память Антуана схватывает каждую деталь. Вероятно, он даже слышит, как работает его ум и вбирает все происходящее. Ни одна мелочь не ускользает.

— Вот и ваш новый друг, — говорит незнакомец.

Антуану протягивают пятнадцатилетнюю руку и еще две руки — они гораздо меньше, чем у него самого.

Полковник Филемон Бигуа представляет Антуана своей жене так скупо, как только можно вообразить:

— Юный Шарнеле.

Деспозория полная и прекрасная, и до чего ласково она смотрит на мужа, сколько сияния в ее глазах. Супруги обмениваются взглядом значительным и полновесным, который насыщен осознанием выполненного долга.

Няня помогает Антуану вымыть руки и лицо, ребята внимательно наблюдают — они не отходят от новенького ни на шаг, им любопытно в нем все. Они быстро смекнули, из какой Антуан семьи и чем омрачена его жизнь.

Между тем полковник с женой, перешептываясь, идут в комнату, где Антуан еще не был. Умытый и опрятный, он выходит из ванной. Кто-то из мальчиков слегка щипает его за руку, и чей-то еще красный тапочек в шутку ставит ему подножку. Потом все садятся за стол ужинать. Антуану радостно, ведь напротив, прямо на уровне глаз — глаза примерно такого же возраста, как его глаза. Раньше он ел только вместе с няней, она добрая и заботливая, это правда, но всегда сидела к нему боком, так что Антуану казалось: она — со своим цветочным именем Роза — где-то на дне стеклянной банки. В той же банке мама, она в шляпе и повернулась спиной, «До свидания, малыш», даже не смотрит на него, и рука уже толкает дверь квартиры. И еще мимолетная вереница лиц — мамины друзья, пожилая дама, и дама молодая, и молодой человек, розовощекий и гладко выбритый, учтивый, точно ангел; может быть, он носит усы, хотя Антуан в этом не уверен. А в последний месяц кто-то присылал ему каждую неделю игрушки.

Дома у полковника необычайно все. Скатерть, стаканы, прямота и свежесть взглядов, искорки в глазах. Еда чудо как вкусна, тарелки изумительны, свет мягок. Все как торжество, стол большой, вокруг Антуана живые люди, он смотрит, как еда проворно прыгает к ним во рты, и рты весело жуют. Хлеб, даже хлебные крошки — восторг, а вода в щедрых стаканах точь-в-точь из сказки.

Он сидит по правую руку от полковника, и тот режет ему мясо, показывает, где сок, масло, хлеб и все остальное, хотя Антуан и так видит — угощение прямо перед ним. Полковник же — само благородство, его такт выше всяких похвал, он отказывается от вина, ест мало, лучшие куски оставляет домочадцам, намазывает детям масло на хлеб, не угощается десертом. Но после ужина — погодите, что же это такое? Он выпивает огромную — втрое больше, чем у остальных, — чашку кофе, притом без сахара, пристально глядя на Антуана.

Потом Бигуа ведет Антуана в гостиную, сделав знак жене, чтобы та вышла, и, выждав паузу (кажется, что сердце полковника, трепеща от волнения, побледнело у него в груди), говорит:

— Если хотите, Антуан, я прямо сейчас отвезу вас домой.

Мальчик молчит, чувствуя, что не ему это решать и такие вещи его не касаются, это дело взрослых.

— Или вы хотите остаться у нас?

Антуан молчит и теперь, шлифуя этим молчанием свою тишину после предыдущего вопроса.

— Ну ладно, ступай к ребятам, но как только захочешь вернуться домой, скажи мне, я тут же отвезу тебя обратно.

Антуан идет в детскую к своим новым товарищам. Те сразу подбегают к нему.

— Тебя где украли?

Честно и прямо, без всякого удивления Антуан отвечает:

— Возле Галереи Лафайет.

— Мы здесь все краденые.

При слове «краденые» Антуан чуть не рассердился, но потом уловил, что для ребят оно означает то же, что «благородство» для благородных особ или «коллега» для членов Академии.

— А меня вот украли в Лондоне, — говорит Фред. — Ну и туманище был в тот день.

— Меня тоже в Лондоне, — сообщает другой мальчуган, — мы ведь с тобой братья.

Антуан замечает, что они близнецы и у них легкий английский акцент.

— А меня прямо из кровати, — рассказывает самый старший.

— Ну же, не бездельничайте, — журит их Деспозория, входя в комнату. — Порезвитесь еще немного, а потом спать.

— Хорошо, мам, — отвечают три голоска, с явно фальшивой интонацией.

Дети принимаются бесцельно бегать возле Деспозории, так что Антуан не успел узнать, как их украли.

Спать его укладывают полковник с женой — в тот вечер они хотят сделать это сами, не поручая Антуана няне. Бигуа достает из кармана сантиметровую ленту, сосредоточенно снимает с него мерки и диктует их Деспозории.

Бережно, но с тревогой, полковник ощупывает мальчика, проверяя, нет ли у того грыжи, ушибов или чего-то подобного. Аккуратно отворачивает ему веко и, изучив красную сеточку сосудов, убеждается, что Антуан здоров. Почти неуловимо кивает жене, давая понять, что мальчик в полном порядке. Антуану непривычно видеть эти два незнакомых лица, склонившиеся над ним, уже сонным; полковник берет его за руку, Деспозория нежно целует и говорит что-то прекрасное на странном нездешнем языке.

Полковник выходит, следом жена, она любопытствует о чем-то, но Бигуа не хочет отвечать и говорит из-под плотного занавеса таинственности:

— О нет, друг мой, не сегодня. Мне нужно побыть одному.

Потом добавляет:

— Не обижайся. — И целует жену в лоб, как старшую дочь.

Деспозория тихо уходит, плавная и неспешная, и лицо ее так светло.

Полковник идет в отдельную комнату. Ему нужен простор, чтобы вытянуть свои длинные ноги и руки, и нужен простор для мыслей, которым не сидится на месте.

Устроившись в кресле, он размышляет.

«О ребенке совсем не заботились, он был брошенным в этой жарко натопленной квартире, царстве зеркал...»

Антуану кажется, что между ним и этими двумя лицами, внезапно возникшими в его жизни, — длинный тоннель. Вдыхая свежие простыни, мальчик засыпает, однако его душе не до сна. Она присела на краешек кровати. И через час будит его, ведь ей страшно сидеть вот так одной. Правда, Антуан не понимает, кто потревожил его сон и где он находится. Он пытается нащупать руками знакомую стену, почувствовать пальцами выпуклый рисунок на обоях — и чуть не падает с кровати в пустоту. Тихим голоском душа спрашивает:

— Почему ты согласился идти с этим незнакомцем? Что ты делаешь тут, среди людей, которых еще сегодня утром не было в твоей жизни? Правильно ли ты поступил, Антуан Шарнеле?

В комнату входит мама. Она смотрит на Антуана, как никогда не смотрела раньше, пристально и горячо — таким взглядом вцепляются в пострадавшего, чьи раны еще кровоточат. Мама садится на кровать, и на ее лице изумление. Она молчит, словно разучилась говорить. Глаза у нее бездонно-голубые, таких глаз не бывает у живых людей, разве что у чистейших существ загробного мира. В маминых мягких чертах — серьезность, она будто бы смотрит на сына, но веки опущены. Это его новая мама, вылепленная умелыми и заботливыми руками, — она само материнство. На ней чудесное, свободное серое платье, и между складок иногда прокатывается отблеск падающей звезды.

Сомкнув ладони, мама опускает руки на колени, как в комнате больного, когда больше нечего друг другу сказать и нужно только просто сидеть у постели.

Мама ничуть не удивлена, видя Антуана в этом незнакомом доме. Она вглядывается в его лицо, смотрит на руки, на нежные щеки, пижаму, на шнурки его ботинок, и этот ее взгляд сильнее слов и глубже любых разъяснений. В тон волшебному лучистому платью — шляпка с темной вуалью, спадающей до плеч. Вот мама встает, берет корзинку, которой до тех пор Антуан не замечал, и начинает доставать оттуда разные предметы, обернутые сиянием — бесполезные, кажется, вещицы, — и принимается играть с ними. Мама целиком поглощена игрой и серьезна, сосредоточенно хмурит брови, словно занята делом, которым зарабатывает себе на хлеб. А потом поворачивается к Антуану, и на ее щеках недвижно блестят шесть слезинок, чистых-чистых. Зачем все это? Зачем мама здесь — мама, к которой его влечет все сильнее и чья притягательность каждый миг, незаметно для него самого, раскрывается по-новому, словно в быстром беге воды через звонкое русло лесной речки?

Антуан не осмеливается произнести ни слова. Фразы рвутся из его сердца, но застревают в горле и оседают.

Мама исчезает.

На Антуана глядит только ночь, ночь над сквером Лаборд и теснота комнаты. В распахнутом окне звезды. Сердце колотится в груди, мальчику хочется вскочить с кровати и одеться, спешить к маме, спросить, действительно ли он так важен для нее, как это сейчас показалось.

Проходят секунды, Антуан представляет себе, как мама и Роза ждут его дома. Мама смотрит в окно, оглядывая улицу, няня плачет, и каждое такси, что проезжает мимо, они провожают долгим взглядом — пока вдалеке не растворяются его номер и свет фар.

Как же спешит мальчик одеться и со всех ног мчаться домой! Ясно же, что этот высокий полковник — лишь короткий эпизод в жизни Антуана Шарнеле. Он еле втискивает ноги в ботинки и чувствует под пяткой морщинки носков. Как завязывают шнурки? Но тут набежали сомнения, Антуан думает о полковнике. Почему этот незнакомец выбрал именно его и чего хотел?

Антуан старательно застегивает курточку, рубашка под ней топорщится. Куда подевалась шляпа? Вот же она, на вешалке. Но ему не дотянуться. Может, пододвинуть кресло и, забравшись, достать шляпу? Хотя тогда от шума все проснутся; да шляпа и не нужна совсем. Он идет к двери детской, дальше — комната няни. Сквозь сон няня бормочет что-то по-английски, Антуан между тем уже в прихожей. Кругом темно, и наверняка он вот-вот наступит на свои шнурки и упадет.

Мальчик спускается по лестнице, приседая на каждую ступеньку, скользя вниз, в черноту ночи.

А на сердце радостно. Вот семилетний Антуан в новых штанишках, которые нужно беречь и ненароком не запачкать, стоит у высокой застекленной двери, а за ней — сквер. Дверь забрана темными перекладинами, похожими на те, какие у Антуана дома. Сквозь стекло пробивается свет степенных уличных фонарей — с этим тусклым светом шутки плохи.

— Дверь, откройся, ну пожалуйста.

Он выходит. Скорее домой. Антуан сбивчиво растолковывает своим ногам, что делать и куда нужно попасть, пытаясь выведать у них тайну, которая приведет его обратно к дому. Как дойти до парка Монсо? Он спрашивает дорогу у господина, который шагает осторожно и нерешительно, водя перед собой тростью.

— Обратитесь-ка лучше к кому-нибудь другому, друг мой, я ведь слепой.

Антуан подходит к продавцу газет, и тот объясняет, как дойти. Мальчик бежит что есть сил, словно до дома осталась лишь сотня метров. Но потом у него возникает ощущение, что придется так бежать до самой старости.

И он словно бы слышит, как перешептываются дома, когда он проходит мимо. Слышит их недоуменное бормотание, глухой удивленный ропот — до чего же странно видеть ребенка в этот час одного на улице.

Наконец он на месте. Знакомый пятиэтажный дом. Но в окнах третьего этажа — ни огонька. Неужели мама спит? Антуан растерян, не застав ее ни на балконе, ни внизу в дверях. Розы тоже не видно. Значит, они совсем забыли про него, сегодня-то ночью! Арка, ведущая во двор, молча и хмуро уставилась на Антуана и будто понятия не имеет, что произошло. Смотрит на него своим глазом, как на чужого, словно мальчик изменился до неузнаваемости.

Антуан потупился и разглядывает тротуар под ногами, пытаясь понять, что делать дальше. И вдруг замечает на тротуаре черепаху, ту самую, маленькую черепаху, которую когда-то завел себе дома. Неужели умерла? Он поднимает черепаху с земли — живая; шевелит лапами, вертит головой. Наверное, упала с балкона, где он устроил ей домик. Решила отправиться на поиски Антуана? Цела и невредима.

Он стоит с черепахой в руках. Надо непременно показать ее ребятам. Медленно, а потом шагая все быстрее, он возвращается к скверу Лаборд. Не повстречав по дороге никого, кроме уличных деревьев?*** здесь, как и во всех городах, они покорно склонили головы и смиренно принимают все, что ни назначит им Вселенная.

В теле тяжело перекатывается сонное оцепенение. Но ведь у Антуана нет ключа, как же он попадет обратно в дом к похитителю? Мальчик нажимает на кнопку возле двери подъезда — и вот уже поднимается по лестнице. Выждав немного, садится под дверью квартиры. И чувствует спиной, как дверь приоткрывается, стоило только погаснуть лампе на лестничной площадке.

Но за дверью — никого, ни статного полковника, ни его жены, вообще никого. Уходя, Антуан — по неосознанной детской предосторожности — не затворил за собой плотно дверь.

Вместе со своим сном Антуан снова у похитителя. Оба они, мальчик и сон, крадутся мимо няни.

Та ворчит из-под одеяла:

— Малыш, ты совсем отбился от рук. Никуда не годится вскакивать посреди ночи.

— Это я исключительно сегодня, — отвечает Антуан, впервые в жизни произнося такое слово.

И крепче прижимает к себе черепаху, спрятанную под курточкой, где сейчас будто бы хранится все, что только есть исключительного в мире.

Ill

Между тем полковник в соседней комнате не спал. Впрочем, он был настолько занят своими мыслями, что даже не слышал, как Антуан прокрался за дверью.

Полковник вспоминал лондонский зоопарк. Он бродил по дорожкам. Ему нравились хищники и слоны — огромные, они точь-в-точь как дети, хотя и внушительные на вид.

Стоял зимний день; полковник заметил табличку, которая заставила его призадуматься.

Lost children should be

applied for at the

Ladies Waiting room

by the Eastern Aviary

near the Clock Tower[1].

«Выходит, есть люди, у которых так много детей, что они позволяют им теряться, и бывают даже специальные службы, чья забота — искать малышей и возвращать родителям!»

И тут полковник увидел, как унылая супружеская пара бредет через туман к скамейке. Муж и жена беспокойно оглядывались по сторонам. Каждый из них вел за руку ребенка. Похоже, близнецы, года по четыре. На родителях убогая залатанная одежда, в то время как дети наряжены с показной изысканностью.

Мальчиков усадили на скамейку. Из мешочка, затерянного в складках землисто-коричневой суконной юбки, мать достала две крошечные шоколадки, обернутые серебристой фольгой. И торжественно, словно совершая церемонию, вручила их детям — столь чинно, что впору было подумать, что шоколадки должны насытить ребятишек на всю оставшуюся жизнь.

— Eat this and be quiet[2].

И родители, быстро шагая, растворились в тумане.

Бигуа долго бродил неподалеку от скамейки. Ему казалось, он теперь в ответе за мальчиков и должен присматривать за ними. Полковник был единственным, кто видел, как истрепанные бедностью родители бросили ребятишек. Но в самом ли деле бросили?

Ему вспомнилась табличка про потерянных детей.

Lost children should be...

— Возвратить им близнецов было бы жестоко, непростительно. Да и отыщутся ли когда-нибудь эти горемычные родители? Зачем еще, кроме как утопиться в Темзе, они так спешили прочь?

Бигуа снова обошел скамейку. Туман теперь еще плотнее. Один из малышей уснул. Полковник уже не колебался. Взяв детей за руки, он повел их к выходу из зоопарка, минуя часовую башню. Перекатываясь то вправо, то влево, туман зыбко расступался перед полковником, осанистым и важным, в пальто с высоким воротником, отороченным мехом. В гостинице он обнаружил в карманах у детей схожие записки:

Be good to us. We are twin brothers and orphans, four years old, born in Staffordshire[3].

My name is Fred, — говорилось в одной записке.

Му name is Jack[4], — в другой.

Тем же вечером Бигуа с женой возвратились в Париж, взяв с собой близнецов.

Потом мысли полковника перетекли к Жозефу, старшему из всех, пятнадцатилетнему мальчику — мы с вами повстречали его в прихожей, он держал в руках футбольный мяч. Бигуа украл Жозефа в Париже... Не станем, однако, забегать вперед, об этом мальчике — позже.

— Да их целые четыре! — сказал полковник своим чутким ноздрям. — Глядя на эту руку, не запрятанную в рукав рубашки (он как раз готовился ко сну и раздевался), я вынужден признать, что это рука похитителя детей!

На письменном столе лежала лупа.

— Ну-ка разглядим руку повнимательнее — разве это не кожа похитителя детей? И волоски на руке — тоже его, и нос, а ведь нос стал в дюжину раз больше, — продолжал он, подходя к зеркалу на камине. — Что ж, доброй ночи, пора спать! Хотя сперва нужно проверить, все ли в порядке у новенького, и убедиться, что он дышит ровно!

Полковник заглянул в соседнюю комнату. Антуан только успел прийти и притворился, что спит. Одеяло тихо поднималось от его невесомого дыхания. Видя, как мерно колышется детское одеяло, Бигуа — человек, которого на семь тысяч морских миль отнесло от дома и который теперь стоял босиком на толстом ковре, — успокоился.

Прежде чем вернуться к себе в комнату, полковник, не задумываясь, расправил и аккуратно сложил одежду Антуана, которую тот после своего ночного путешествия разбросал где попало. Но такой беспорядок не насторожил Филемона Бигуа; его мысли были далеко. Он не заметил, что на ботинках мальчика совсем свежая грязь, а курточка вся забрызгана.

На следующий день Бигуа видит на полу в гостиной нечто странное. Погодите, неужели это черепаха? Домочадцы понятия не имеют, как она здесь очутилась. Признайтесь же, черепахи, как вы умудряетесь проникать в людское жилье?

Антуан просит отдать черепаху ему.

Еще долгое время полковник недоумевает, откуда она взялась. Он чует, что вместе с Антуаном в дом пришло что-то необычное и эту загадку разгадывать не стоит, пусть тайна остается таинственной. По нескольку раз на дню Бигуа украдкой от всех подходит к черепахе, берет ее, вертит в руках, внимательно изучает лапы, маленькую головку, бугристый панцирь. Он хочет поселить ее на балконе, но Антуан так горячо и настойчиво отговаривает его, что полковник оставляет черепаху в детской.

Ложась спать, Антуан кладет черепаху рядом с собой в кровать. Сон не идет. За стенкой он слышит шаги строгого, статного незнакомца, который накануне следовал за ним по улице, а потом подошел и похитил. Бигуа кашлянул, но не от простуды, а лишь для того, чтобы намекнуть мальчику: он всегда здесь, рядом, и горло с кашлем у него не вымышленные, а самые что ни есть настоящие.

Наконец Антуану удается заснуть. Однако скоро он просыпается от тревожного сна: мама тянет к нему свои нежные руки, но кисти, и пальцы, и перстень — Филемона Бигуа.

Антуан стряхивает с себя эту жуть. В ночной сорочке бежит он приютиться в комнате полковника, ему нужно чувствовать взаправдашние, живые человеческие руки. Полковник обнимает его, успокаивает, заботливо укладывает в кровать, дает стакан воды. Антуан разглядывает руки своего похитителя — незнакомые, странные руки из чужой семьи и страны, с дальнего конца света, окрепшие от молока диких коров.

— Хочешь, отвезу тебя домой прямо сейчас?

— Нет.

— А завтра утром?

— Никогда не отвозите.

Бигуа крепче прижимает Антуана к себе, до того сердечно и с такой благодарностью, что мальчику хочется вырваться.

В комнате молодая женщина. Она только что вошла. Стрелки изящных, с темно-синей эмалью часов у нее на запястье показывают восемь. Женщина снимает шляпу. Вот бы узнать, кто она такая. Она словно с киноэкрана — так бывает, когда мы входим в темноту зрительного зала уже на середине фильма. Впрочем, вот же эта дама — прямо перед нами, в изъявительном наклонении настоящего времени.

Но что все-таки происходит? Пока ясно лишь одно: женщина красива и чем-то обеспокоена, а свет в комнате довольно резкий. Она тонкого сложения, волосы скорее светлые, глаза, распахнутые и ясные, глядят растерянно, скользя от одного предмета к другому и пытаясь охватить их все одновременно. Женщина подходит к секретеру и торопливо записывает что-то на визитных карточках.

Потом, задумавшись, замирает. Ее сынишка. Мысль о нем не родилась внутри нее, но вошла откуда-то снаружи. (К мальчику не привела цепочка предыдущих мыслей.) Пока женщина промокает бумагой написанное только что, мы можем подсмотреть в уголке визитной карточки: «Элен...» — выведено серебристыми заглавными буквами.

Женщина долго размышляет, чуткая к каждому дуновению мысли. Но все же успевает быстро написать на конвертах имена трех приглашенных — двух дам и месье.

Два письма отправятся в Шестнадцатый округ, одно уйдет в Четвертый, это дело улажено, говорит она себе отчетливо и твердо. Сзади на каминной полке стоит фотография ее мужа. Покойного. Улыбка человека хваткого и сметливого, подозрительность в глазах, крутой окаменелый лоб. Куда бы ни шагнула вдова в этой комнате, повсюду за ней следует холодный бумажный взгляд супруга. Его волевой подбородок наверняка до последнего сопротивлялся смерти и с упорством цеплялся за жизнь. Он отец ее ребенка, неуместный и ненужный наблюдатель, заключенный в рамку. Он вынырнул из потустороннего мира, как труба перископа выныривает из воды, чтобы бесцеремонно разглядывать все, что происходит над поверхностью.

И под ударами судьбы и когда она милосердна, его скулы, приклеенные к жесткому картону, напряжены, а температура тела всегда комнатная. Этот человек погиб в полном расцвете сил во время несчастного случая на железной дороге и, кажется, беспрестанно, день и ночь твердит, что это несправедливо, что он еще не успел пожить вволю и — да, он готов признать — раньше был своенравен и ревнив. Рядом с фотографией — утонченная вазочка с искусственными фиалками, которые словно бы намекают на то, что домочадцы доверили им заботу о покойном хозяине, поручили опекать его и выполнять любые его прихоти. Фиалки обладают поистине неограниченными полномочиями — круглые сутки эти цветы незримо заботятся об отце мальчика, утешают его, излечивают от скорби.

Элен поднялась со стула, и мы снова замечаем ее беспокойство. Она ходит по комнате туда-сюда. Говорит вслух:

— Надо написать наконец эти приглашения! Да что такое нашло на меня сегодня? Это ведь проще простого — заполнить строчками шесть конвертов и шесть визитных карточек. Сущий пустяк.

Входит Роза. Всплеснув руками, падает перед хозяйкой на колени.

— Что стряслось? Говорите же!

— Я держала его за руку крепко-крепко. Можете не сомневаться, мадам. Это произошло у выхода из Галереи. Какое-то непонятное волнение в толпе, и необъяснимая сила — кто-то или что-то — вырвала его у меня. Антуана затянуло туда, в самую гущу. И вот его нет! Я подумала было, что мигом отыщу его. Кричала, звала. А люди-то оборачиваются, смотрят: мне даже стыдно стало за свой надрывный крик, и я замолчала. Решила, что скорее найду его без посторонних взглядов, любопытные зеваки только помеха.

В комнате настала тишина, и под сводом этой тишины медленно, как катафалк, мимо двух женщин прокатились слова, которые только что произнесла Роза.

— Роза, Роза, Роза, — вырвалось у Элен, и все три раза, что она назвала имя няни, ее голос, у которого словно выдернули хребет, соскальзывал с одного тембра на другой.

— Ни на шаг не отходила я от него, поверьте, мадам. Его будто бы украли. Но случись такое, малыш наверняка стал бы звать на помощь. Отчего же он не окликнул меня, а?

Тревога Розы, кажется, улеглась. Ей вспомнились диковинные игрушки, которые недавно прислал Антуану какой-то незнакомец.

«Чую, те игрушки имеют отношение к беде, — подумала она, — это ж как пить дать. Отчего я сразу не сообразила? Они свидетели и кое-что да знают».

На мгновенье взгляды двух женщин встречаются, а потом расходятся. Элен тоже пришли на ум эти игрушки. Роза пытается убедить себя, что мальчику подарил их тот датчанин, с которым мадам водит дружбу — или, по крайней мере, станет водить дружбу со дня на день. Ясно ведь, что у датчанина есть веский повод делать хозяйскому сыну подарки, но из скромности он не надписывает на посылках свое имя, хотя все догадываются, что игрушки от него.

Роза мысленно укоряла Элен и не одобряла ее связи с датчанином. После смерти месье минул лишь год, и вот уже молодая вдова позволяет себе невиданную и напрасную роскошь, расточительство — дружбу с этим мужчиной, между тем как в мире столько горестей и не счесть обездоленных людей! С этими игрушками все обстояло странно. Ни визитной карточки. Ни имени отправителя. Только приписано почерком, чужим и чудным: «Малышу Антуану» (sic).

Однажды Элен еле уловимо намекнула датчанину на безымянные посылки, и тот залился краской. Наверное, дело не обошлось без его участия. Или, наоборот, он тут ни при чем...

Элен и Роза стоят друг перед другом, и каждая старается скрыть свои мысли, у обеих руки сложены за спиной, а глаза опущены, и у обеих тела беспокойные и такие обнаженные под одеждой, какие могут быть только у женщин, словно весь холод Вселенной надвинулся на них.

— Мне нужно побыть одной, — говорит Элен.

Ящик письменного стола толком не закрывался, и вдобавок она часто забывала вынуть ключ из замка. Здесь хранились письма от Кристиансена, долговязого, розовощекого и меланхоличного — Элен остановила на нем свой выбор, потому что, когда он склонялся над ее шитьем, он был похож на цветок, умоляющий о заботе.

Но разве теперь имеет значение этот человек, с которым она уже готова была сблизиться, да и северянин, ставший ее мужем лишь по недоразумению? Она разорвала письма от Кристиансена и выкинула их в корзину. Любовные письма — до чего глупое сочетание слов, нелепое, бессмысленное и пустое, теперь оно вызвало у нее усмешку, однако, опомнившись, Элен произнесла вполголоса: «Антуан! Антуан!»

Она почти не знала своего сына, с которым у нее было удивительное сходство (она поняла это только сейчас, и, наверное, она недостаточно любила его именно в силу этого сходства), мальчику было любопытно все, что происходило вокруг, и он жил словно в постоянном ожидании перемен. «Совсем как я сама в детстве на каникулах! Хотелось исследовать все. Но что же я медлю? Время идет, а я сижу сложа руки. Нужно хотя бы в префектуру обратиться! В голове не укладывается, что это случилось на самом деле! Пропал мой сын! Антуан пропал! Может, надо звать его, кричать до изнеможения, чтобы убедиться в этом?»

Вероятно, на ее месте другая уже давно обзвонила бы весь Париж, думает Элен, вывернула бы наизнанку каждый округ города, пока надежда не испарилась бы совсем, без остатка, превратившись в призрак надежды. Но она никак не решалась снять трубку и набрать номер. Свинцовый груз удерживал Элен на самом дне ее души, и только тонкая ниточка беспокойства связывала с миром на поверхности.

Ну почему, почему Роза сказала, что какая-то сила — кто-то или что-то — вырвала у нее Антуана? Откуда взялось это необъяснимое что-то? Странно, безрассудно. Мальчик не звал на помощь, няня не смогла найти его в толпе. И почему он не вернулся домой? Он ведь сообразительный, мог бы подойти к полицейскому, назвать свое имя и попросить отвести его сюда.

Ее лихорадит, и все чувства притупились — настолько ужасно произошедшее. Вдруг она со страхом думает о покойном муже. Сколько мертвецов бредет в уличной толпе, ни с кем и словом не обмениваясь, и никто из прохожих не отдает себе в этом отчета? Но разве мертвец, наблюдающий за ней в этой комнате, мог бы хоть чем-то помочь настоящему, живому семилетнему мальчику, которого он так любил? Что за нелепые мысли. И Элен повторяет внутри себя: нелепые, нелепые, — словно пытаясь придать им еще больше нелепости.

Тем временем Роза разглядывает в комнате Антуана чудесные игрушки. Хорошо бы передать их в полицию, размышляет она, может, сыщики напали бы на след. Но почему госпожа даже не обмолвилась о них?

Неожиданно входит Элен. Роза вздрагивает, словно ее застали врасплох.

Но мысли Элен заняты другим, и она даже не обратила внимания на то, что няня разглядывает игрушки. Она берет Розу за руки, чего прежде никогда не делала.

— А вы верите в привидения, Роза, бедная моя Роза?

— Вам бы, мадам, липового чая выпить да в кровать.

— Так вы верите в привидения, Роза?

— Ох, да, мадам.

— Значит, вы поэтому сказали, что какая-то сила — кто-то или что-то — отняла у вас Антуана?

— Может, и поэтому, мадам, всякое могло случиться.

Подлинный и глубинный смысл слов часто открывается нам лишь потом, спустя время, думает Элен.

Комнату заполняет тишина. Роза выходит, ей пора домой. Заметив в спальне хозяйки свет, она выключает его.

Через несколько секунд Антуан подходит к дому и смотрит на темное окно маминой спальни.

В одиннадцать часов вечера звонят из префектуры. По их словам, «предположение о несчастном случае следует отклонить. С шести часов не поступало известий о таковых».

Всю ночь Розе снятся кошмары: Антуан бродит по крышам Парижа. Исследует каждый уголок, лазит везде с тусклым фонарем в руке. Ходит по водосточным трубам. А теперь за ним гонится какое-то серое животное, очертаний которого Розе не удается разглядеть. Если она приближается к зверю вплотную, все равно непонятно, где у него голова, а где хвост. Роза даже не возьмет в толк, какая часть туловища перед ней. Шерсть жесткая и взъерошенная — вот все, что удается выяснить.

А теперь крыши домов разделяет улица, и Роза недоумевает, как Антуан переберется на другую сторону. Она кричит ему: «Оставайся там, наверху, жди меня! Умоляю, мальчик мой, не прыгай с крыши на крышу, погоди, я уже иду!»

Но Антуан, конечно, прыгает. Он срывается, падает и вот-вот разобьется, однако в метре от тротуара взмывает вверх и оказывается на крыше дома напротив. Выходит, он умеет летать? Скорее, его движения напоминают то, как пловец расталкивает воду ногами и руками. Антуан разгребает толщу ночи, какая-то сила тянет его вверх и поднимает на крышу — точно так же волна поднимает лодку.

Зверь с когтистыми лапами одним прыжком настигает его, Роза кричит: «Ну что же ты медлишь, Антуан? Беги, беги со всех ног, а не то он сцапает тебя!»

Роза просыпается в испарине и садится на кровати. До самого рассвета, пока в окно не крадется белесая заря, она не смыкает глаз.

Не спится и Элен. Почему Антуан не вернулся? Может, ему плохо жилось дома? Что происходило между ней и сыном — к чему сводились их отношения? Утром она целовала его, когда мальчик заходил к ней в комнату, а перед сном сама приходила в детскую поцеловать его. Наверное, точно так же обстоит дело во многих семьях из кварталов близ Порт-Дофин и Плен-Монсо? Роза души не чаяла в Антуане, и лучшей няни Элен не найти. Хоть бы он все-таки вернулся! И поскорее!

Перебирая эти мысли, беседуя сама с собой, Элен спит — понарошку. Неподвижно лежит в кровати, между тем как ее душа продолжает метаться и вопрошать.

Из этого забытья ее вырывает острая боль в сердце. Кажется, она умрет, стоит лишь пошевелиться. Врач советовал не переутомляться, беречь себя.

Беречь себя?

Сейчас, посреди ночи, эти слова окрашены а странный цвет.

В семь часов утра приносят письмо, присланное по пневматической почте. Напечатано на машинке.

Не беспокойтесь! Антуан у меня (sic). Мальчик доволен и окружен заботой. Если ему когда-нибудь захочется вернуться домой, я сам приведу его.

Слово «сам» подчеркнуто. Подписи нет.

— Мой сын жив! Он жив! И с минуты на минуту может снова очутиться дома.

Но в сердце у Элен еще отдается ноющая боль. До чего же долго известия пробираются сквозь нашу плоть!

Это письмо рассеивает страх перед призраком мужа. Элен оборачивается и смотрит на фотографию. «Самый обыкновенный портрет покойника», — думает она.

Почувствовав слабость, Элен прямо в одежде ложится на кровать и начинает разговаривать с сыном, словно между ними нет преград и их не разделяют стены множества домов, чужие лица, пространство. Словно Антуан всего в нескольких сантиметрах от нее и между ними лишь тонкая прослойка родного, домашнего воздуха. Она задает мальчику вопросы, которые, она это слышала, задавала ему Роза. Даже перенимает интонации Розиного голоса.

— Ты вчера почистил зубы перед сном? А ноги вымыл как следует?

Да, решено. Отныне ее сын будет самым любимым, драгоценным, она будет лелеять его, теперь это главное, а все остальное не стоит и внимания. Она ни за что не выйдет на прогулку без Антуана и каждый вечер будет заботливо подтыкать ему одеяло. Она станет сама кормить его (пусть даже Антуан ловко управляется с ножом и вилкой, причем давно). Элен не терпится научить его читать, прямо сейчас, и то, что он далеко, — не помеха. По утрам, приняв ванну, она будет оставлять мальчику немного горячей воды и намыливать его, тереть ему спинку — и вдруг, бросив взгляд на свою печальную бледную грудь под распахнувшейся блузкой, Элен залилась слезами. И тут же упрекнула себя в этом. Ведь Антуан жив! Жив! Вместе с Розой она уходит на поиски сына.

Стоит ли показывать в префектуре машинописное письмо? А говорить о загадочных игрушках? Растерянной матери нужно наконец принять какое-то решение! Элен решает молчать, опасаясь, как бы Антуана не начали разыскивать полицейские с их перепачканными ручищами, привычные к грубости и к зрелищам жестоким. Но все-таки решение лучше отложить до завтра — вдруг Антуан вернется сам? Придет домой с маленьким посохом в руке, как настоящий странник.

На фотографию Антуана смотреть и вовсе невозможно, совесть начинает грызть Элен за то, что в последний раз она водила сына к фотографу в незапамятные времена. На снимке мальчику четыре года и он совсем непохож на нынешнего Антуана, к которому она стремится всем сердцем, потому что он — живой, он где-то здесь, в Париже, и ей нужен ее сын — такой, какой он есть, нужны его лицо, руки, его худые мальчишеские коленки, торчащие из шерстяных гольфов. Но сейчас фотографии ни к чему, от них веет смертью! Лучше поставить снимок Антуана обратно на полку. Элен идет к шкафу, открывает его и в ужасе захлопывает дверцу. Сколько же всего мальчику было запрещено! Эти запреты каскадом обрушиваются на нее. Все эти «нельзя», «строго возбраняется», «настоятельная просьба», «никогда и ни в коем случае не...»!

В чьи руки попал Антуан? Кто тот незнакомец, написавший письмо, которое ей доставила пневматическая почта? В этот миг он, должно быть, сидит рядом с Антуаном и вместе с ним завтракает. Завтракает? Но кормят ли мальчика вообще?

Внутри Элен крепнет убеждение, что ей нужно перестать есть — если она станет есть, Антуана начнут морить голодом, ведь раз ей достается пища, значит, этой пищи лишается ее сын. И чтобы он спал, ей необходимо бодрствовать, не смыкать глаз, ни за что не смыкать глаз!

«В комнатах этого дома, — размышлял Бигуа, — в детских кроватках спит будущее. — Накануне, вечером того дня, когда он похитил Антуана, полковник лег рано. — Во сне дети растут. Знаете ли вы, что это значит? Это значит, что растут лондонские дети, и дети из кварталов возле парка Монсо, и с улицы Муфтар. Во сне растут их кости, которые пока еще не дотягивают до размеров, нужных для взрослой жизни! Делятся и множатся клетки! Если я обниму спящего ребенка, он все равно будет продолжать расти — прямо у меня на руках! До чего же удивительное явление — рост! Оно завораживает. Всех вас я привел с улицы, и вы мои дети. Представим себе на миг, что вы забыли о существовании полковника Филемона Бигуа, а ведь в уличной толпе, помимо безразличных прохожих, есть люди особые, которые могут круто изменить вашу жизнь! Вот вы шагаете в таком-то направлении, славно, вы вольны идти куда вздумается, до тех пор пока... Прекрасно, а теперь, друзья мои, сворачивайте сюда! Прямиком к скверу Лаборд, да-да, и закройте поплотнее дверь лифта! Учтите, это не партия в домино, вовсе нет. В вашу жизнь ворвалась сила сродни Божьему промыслу!»

Полковник встал в пять часов утра и, накинув пончо поверх пижамы, вскипятил на спиртовке воды. Выпил несколько чашек мате и подошел к ширме из конской кожи. За ширмой были его швейная машинка и гитара.

Поставив машинку посреди комнаты, Филемон Бигуа принялся шить. Кусок синей ткани превращался в костюм для Антуана.

Он шил одежду для всех своих детей. В глубине души полковнику было досадно, что Антуан явился в совсем новом костюмчике — это затушевывало важность дела, в которое он вкладывал столько любви.

Полковнику не было равных в шитье — на машинке или на руках, и он радовался от всего сердца, если ему вдруг случалось уколоть палец до крови — это доказывало его преданность делу, которое совершалось на благо ребятишек. А с каким удовольствием Бигуа водил на прогулку, укладывал спать и кормил этих детей, которых высмотрел в гудящей уличной толпе!

Намеренный отказ некоторых французских семей заводить детей вызывал у полковника недоумение. Париж без детей теряет целомудрие и пятнает себя, размышлял он, продолжая шить. Среди прохожих встречается несметное число людей той разновидности, которая нынче не редкость, — никто даже не удивился бы, увидев их, пятидесятилетних, на авеню дю Буа в детских колясках: озлобленный колючий взгляд, низменные представления о жизни, застывшие морщинами на лицах. Люди спокойно прошли бы мимо, сочтя это явлением обычным. Однако стоит им увидеть на улице ребенка — и вот уже вокруг него гудит толпа, желая удостовериться, что этот человечек — настоящий, живой!

Уму непостижимо, отчего у такого человека, как он, нет детей. Это казалось полковнику кощунством.

— Мы ведь еще в расцвете сил!

— Будем стараться, друг мой, — кротко отвечала Деспозория.

Она стыдилась своей бесплодности и сносила это унижение безропотно, покорно и со смирением.

Бигуа и в голову не приходило, что его жена может испытывать влечение к другому мужчине.

— Когда она говорит, что такой-то человек красив или что у него бесподобные глаза, в ней не чувствуется никакого трепета. Просто она, видя глаза этого господина, понимает, что они и в самом деле бесподобны!

Долгое время полковник робел перед женщинами и не решался попросить руки ни одной из них. Он даже вообразить не мог, что он, такой несмелый, явится однажды к матери семейства и без малейшего смущения скажет:

— Мадам, мои слова, вероятно, покажутся вам дерзкими, но мне хотелось бы иметь детей, и пусть это послужит главным оправданием моего поступка. Уже давно ваша дочь занимает мои мысли — речь идет лишь о грезах, не усомнитесь в моей честности. Поймите правильно: я вовсе не намерен покрыть вашу дочь позором (что было бы возмутительно и гнусно) — она обворожительна и выше всяких похвал, прекрасно воспитана и могла бы выйти замуж за человека благородного. Я просто мечтаю о ребенке, вот и все.

Полковник не отрывался от шитья уже три часа, и костюмчик для Антуана был почти готов.

Бигуа не следил за временем и понял, который час, лишь услышав за дверью чистые переливы детских голосов. Няня пыталась утихомирить мальчиков и давала наставления, как нужно войти в комнату к полковнику и поздравить его с Новым годом.

— Ну что же, — сказал себе Филемон Бигуа, — прочь воспоминания! Пора стереть их следы с лица! Пусть все видят мою рассудительность, мой ум, доброту, искренность, участие! Антуану надо непременно подарить теплый взгляд, этот мальчик здесь новенький, вдобавок самый необычный. Пусть ему будет у нас уютно — неописуемо уютно, как никогда не бывало дома! И пусть я стану ему достойным, взаправдашним отцом, который оберегает в своих надежных руках дитя, похожее на него больше остальных!

Для троих — Антуана, Фреда и Джека — комната полковника была открыта в любое время дня и ночи. Он спал, повернувшись лицом в сторону детской, словно даже во сне внимал всему, что происходит за стенкой, и был готов на любые жертвы ради ребятишек. А мальчики любили нежданно ворваться к полковнику в комнату и словно бы застать его врасплох — им было любопытно подглядеть, как он достает из бумажника деньги и кладет их на стол рядом с чеком, как он размышляет, работает или просто ничего не делает.

— Ух ты! Вот это да! Он собрался курить сигару, — проносилось у них в головах. — Ага, встает. Нет, не сигару. Взял обычную сигарету.

И каждый хватал пепельницу и спешил поднести ее Филемону Бигуа — вот бы он стряхнул пепел именно в нее, а не в другие.

— Сегодня ты выдуваешь совсем мало дыма.

Бигуа, словно его пристыдили за досадный проступок, выпускал пышное облако дыма.

Порой, когда полковник сидел с книгой в руках, дети наблюдали за ним, притаившись в углу — тише воды ниже травы.

— Что ждет нас? Что затевает этот человек, который сидит в паре метров от нас и делает вид, будто читает, хотя уже полчаса не переворачивал страницу?

Как-то раз Антуан заметил на столе у полковника папки с надписями: «Дети-мученики. Несчастнейшие из детей». Рядом лежали труды по социологии, медицине, а также книги о войне.

И почему Бигуа никогда не смеется? Даже когда дети просили его рассмеяться, у полковника, как он ни старался, выходила лишь натужная, несуразная гримаса, или из горла вылетал пугающий хрип. Интересно, умеет ли он хотя бы улыбаться? На его губах никто не замечал и подобия улыбки, даже ее слабого отблеска — лицо полковника озаряла лишь неизъяснимой красоты нежность взгляда, до краев полного удивления.

Бигуа мог часами курить или сидеть, потягивая мате через серебряную трубочку, и ни разу не оглядеться — что происходит вокруг. Он совсем не читал, однако его ум всегда был занят решением какого-нибудь вопроса. В былое время жизнь Филемона Бигуа кипела, а потом произошла поразительная перемена: он весь ушел в мысли, подобно людям, которые долго прожили у моря или в пампе и проводили дни, устремив взгляд на горизонт или в стену комнаты — и те сообщали им что-то на своем особом языке. Однажды, когда он размышлял, почему президент Сан-Хуан предал его, негодование полковника выплеснулось на Париж проливным дождем, и воспоминания проплывали по затопленным мостовым. Его настроение сразу сказывалось на погоде и на окружающем мире в целом: едва ли кто-то еще обладал таким свойством. Чувства Бигуа влияли на цвет неба, на обертоны уличного шума и на звуки, насыщавшие его квартиру.

Что думал Антуан об этом человеке, который подошел к нему в гуще прохожих, сновавших по бульвару Осман, взял за руку, а потом мало-помалу стер из его памяти черты мамы и нянино лицо, — человеке, который рассказывал о странствиях по морю и о бескрайних равнинах, что тихо дремлют в мареве по ту сторону океана, дыша в такт нездешним ветрам? Антуан испытывал симпатию к своему похитителю — тот был добр к мальчику и окружил его заботой. Вдобавок Антуану нравились таинственные взгляды, какие полковник посылал ему и другим детям тоже. И до чего дивными были все эти необычные предметы, наполнявшие квартиру, — каждая вещь обладала даром речи, бросала выразительные взгляды, потакала причудам и уносила в дальние края.

Полковник то и дело обещал им какое-то волшебное путешествие.

— Когда же мы отправимся?

— Совсем скоро.

— Может быть, прямо сейчас.

— Мы обнимем весь-весь земной шар.

Детей неодолимо тянуло к Филемону Бигуа, и, даже когда его не было рядом, они находились в коконе его обаяния и под действием его чар. Им было жутко, когда полковник ел грюйер без хлеба. Разве это вкусно — уплетать такой несъедобный, жесткий сыр, который толком и не прожуешь?

В разговоре с женой полковник называл детей «наш старший», «наш младшенький». Однажды из соседней комнаты до мальчиков донеслись такие слова этого мечтателя:

— А помнишь, Деспозория, в каких муках у тебя рождались близнецы? И, на беду, охранник с ключами от ворот куда-то запропастился! А я вытряхивал из корзины вещи, приготовленные для родов! К счастью, все закончилось благополучно!

Деспозория ответила смущенной улыбкой на речь мужа, которую он произнес с таким невозмутимым видом.

— Хвала Господу, с другими детьми все прошло гораздо легче — уже спустя полторы недели ты оправилась от родов, и к тебе вернулись силы и бодрость!

Бигуа сказал жене:

— Пора пригласить друзей, познакомить их с Антуаном.

— Друг мой, беспечность, которую ты иной раз проявляешь, и безрассудность некоторых твоих поступков (они восхищают меня, но караются законом) ужасны. Твоя жизнь благополучна и спокойна, ты сыт и не нарадуешься на своих похищенных детей. Но показывать Антуана! Que cachaza! Que pachorra![5] Значит, ты хочешь пригласить друзей и познакомить их с нашими приемными сыновьями. Не лучше ли насовсем уехать из Парижа? Полиция наверняка разыскивает тебя. А вдруг кто-то из детей ненароком тебя выдаст? Опасность затаилась в каждом уголке нашей квартиры.

— Да, я сыт, и каждую ночь меня караулит опасность, склоняется над самым моим лицом, чтобы вдохнуть мое дыхание и убедиться, что вот он я, здесь. Но опасность не страшит меня. В доме появился еще один ребенок — всего-то навсего. Так отчего не познакомить с ним друзей?

VII

До полковника дошли вести с родины. Нарастало недовольство президентом республики. Друзья Бигуа, вовлеченные в политику, писали, что, возможно, понадобится его помощь, однако сперва нужно дождаться результатов законных выборов, которые состоятся через четыре месяца.

«Я не уеду из Парижа, пока в семье не появится дочка. Среди всех парижских девочек нужно непременно отыскать ту, что предназначена именно для меня! — думал полковник. — Пусть трепещут родители, если у них есть маленькая дочка!»

И полковник отправлялся на разведку, бороздил вдоль и поперек все двадцать парижских округов. Порой он по четыре часа кряду сидел неподалеку от ворот одной из женских школ и наблюдал.

«Она выйдет четвертой по счету».

Однако ученицы выходили, сбившись стайками, и было непонятно, какая из девочек четвертая.

Иногда он следовал за ними по улице.

«Та, которую я сейчас вижу только со спины», — решал полковник.

И ускорял шаг, чтобы заглянуть ей в лицо. Увы, это оказывалась на редкость страшненькая девица или невысокая пухлая женщина, а случалось, что лицо школьницы оставляло его равнодушным.

В мюзик-холле объявили выход на сцену семьи воздушных гимнастов, и Бигуа подумал: «Не исключено, что на сцене вот-вот окажется моя дочь».

Однажды, когда полковник вышел на поиски, ему показалось, за ним следят. Кто-то явно шагал по пятам. Бигуа остановился у витрины магазина, и шаги позади него затихли. Чутье подсказывало ему, что сейчас произойдет нечто исключительно важное, бесповоротное и необратимое и оно поджидает всего в нескольких метрах. Полковник чувствовал, как в затылке пульсирует волнение — его затылок в таких случаях был более зорким, чем глаза.

«Вот я и в ловушке, — подумал Бигуа, не оборачиваясь. — Скотленд-Ярд или французские сыщики? Или кто-то повнушительнее?»

— Месье, — произнес голос у него за спиной. От голоса пахло вином и человеческим дыханием.

Полковник обернулся не сразу. Он знал, что вся его жизнь зависит от слов незнакомца, даже от одного-единственного слова.

— Месье, господин полковник. — Голос был все ближе, и в нем слышалась мольба.

Полковник наконец обернулся и пристально посмотрел на высокого мужчину, который явно подвыпил и нетвердо держался на ногах. Глаза у него были голубые или зеленые, с точностью не определить (незнакомец казался человеком чересчур бедным, чтобы позволить себе глаза чистого, беспримесного цвета), лицо багровое, словно несчастье усердно скребло его щеки. Пальто сплошь в прорехах.

— Слушаю вас, — ответил полковник, пожалуй, дружелюбно. — Чем могу служить? И знаете ли вы, к кому обращаетесь?

— Прошу извинить за беспокойство, месье, но у меня самое что ни есть срочное и неотложное дело. Мне необходимо поговорить с вами прямо сейчас.

Сталкиваясь с бедностью и нуждой, полковник никогда не мог оставаться безучастным.

«Если бы бедняки знали, до какой степени я им сочувствую, то обобрали бы меня до нитки, до последнего пиастра».

Незнакомец подошел к Бигуа еще ближе и сразу перешел на доверительный тон:

— Жена не принимает меня всерьез, уважаемый месье. А между тем я никакой не бродяга и не уличный оборванец, каких не перечесть. Моя фамилия Эрбен. И у меня есть ремесло. Я типографский мастер.

— Что это за ремесло?

— Начальник наборного цеха. Месье, мою дочь надо спасти во что бы то ни стало, помогите, умоляю. Я не всегда был пропойцей, словно какая-нибудь голытьба. Еще совсем недавно я исправно работал, трудился на совесть в крупной типографии Левого берега.

— О какой помощи вы просите, мой горемычный друг? — спросил полковник, останавливая такси, которое проходило мимо и, похоже, так и норовило вмешаться в эту историю.

— У вас ведь доброе сердце, я знаю, — сказал незнакомец, приблизившись к Бигуа почти вплотную — сделать еще шаг он не решался, понимая, что обдает полковника едким винным духом. — Приходите и познакомьтесь с моей дочерью, уведите ее с собой, заботьтесь о ней. Вы же усыновили столько детей!

— Откуда вам известно? — спросил Филемон Бигуа, пронзая его взглядом и весь обратившись в слух; чуткие ноздри полковника трепетали.

— Я родственник месье Альбера, вашего консьержа. Месье Альбер тут обмолвился, что Антуан, последний приемыш, достался вам как-то иначе. То есть вы не то чтобы подобрали его с улицы.

— Что вы имеете в виду? Как это — не то чтобы подобрал с улицы? — воскликнул полковник так громко, что прохожие стали оборачиваться. — Учтите, я не отрекаюсь ни от одного из своих поступков и готов подписаться под каждым из них, и я никого не боюсь!

— О месье! — произнес Эрбен голосом глухим и сдавленным. — Я вовсе не хотел упрекнуть вас. Напротив, я надеялся доверить вам свою дочь — именно так, доверить, более уместного слова подобрать не могу. Спасите ее, полковник, спасите ради меня это прелестное дитя! Пойдемте же, отправимся за ней сию минуту, — с настойчивостью, свойственной людям нетрезвым, прибавил он. — Вы богаты, не отрицайте этого! Круглыми днями вы вольны делать все, что вздумается, время в вашем распоряжении. Пойдемте скорее ко мне! Жена как раз только что вышла, отлучилась — одному Богу известно куда!

— Сожалею, несчастный мой друг, но у нас и так полон дом детей, — сказал Бигуа, скрывая свою заинтересованность. Он старался не выдать себя и, подобно опытному торговцу лошадьми, сразу не принимал выгодного предложения — каким бы изобретательным ни был человек, он склонен прибегать к старым как мир уловкам.

— Да вы только взглянули бы на мою дочь, господин полковник. Я доверяю вам, и вы еще успеете воздать мне должное. Примите девочку к себе, это вас ни к чему не обязывает.

Водитель такси вглядывался в собеседников, словно пытался угадать по обрывкам фраз и выражениям лиц, о чем те разговаривают. Он выключил двигатель. Это не ускользнуло от Филемона Бигуа, который уже принял решение. Подойдя к такси, он взялся за ручку дверцы.

— Что ж, месье, познакомьте меня со своей дочерью.

— Это благороднейшая из девиц, — сказал типографский мастер, усаживаясь в автомобиль вслед за полковником. — Но если она еще хоть несколько дней пробудет в моем доме, она погибла.

При этих словах значительная часть подошвы отошла от башмака Эрбена, который Бигуа как раз внимательно рассматривал. Эрбен поскорее затолкал кусок подошвы под сиденье.

«Непонятно почему, но этот бедолага внушает мне доверие», — подумал полковник.

— Я так и знал, уважаемый месье, — сказал Эрбен, положив свою бледную распухшую руку на колено Бигуа, — так и знал, что вы не откажетесь зайти ко мне. Дело ведь исключительно важное! Сами посудите, перед вами отец, который хочет спасти свою дочь и находит для нее другого отца!

Полковник поймал себя на странном ощущении счастья. Ему казалось, все это уже происходило раньше и такой эпизод уже имел место в его жизни — или, по крайней мере, случилось именно то, что он предчувствовал и к чему стремился. История разворачивалась так, словно он сам подсказывал типографу слова, которые тот произносил.

«Сдается мне, какой бы ни оказалась девочка — даже если она вся покрыта струпьями и гнойниками, — я с величайшим почтением посажу ее в это самое такси, которое, несомненно, нас дождется, и отвезу домой. Теперь ничто не остановит меня. Не из моего ли собственного ребра возник этот человек — несчастный отец, в лохмотьях и насквозь пропахший грошовым вином, — и разве случайно он следовал за мной по пятам, а потом попросил забрать его дочь?»

Бигуа повернулся к Эрбену:

— Дружище, почему вы говорите, что мне следует немедленно вмешаться в ваши семейные дела и что через час может оказаться уже поздно?

— Ох, месье, ума не приложу, как объяснить вам это. Как бы растолковать? — И багровые щеки Эрбена еще гуще залила краска. — Жена узнала, что отныне наша дочь не невинный ребенок!

— Дорогой друг, еще даже не увидев эту девочку, даю вам слово, что принимаю ее к себе в семью, а вас назначаю управляющим одной из своих усадеб!

— О полковник! Великодушный господин полковник! — воскликнул Эрбен, и глаза его засияли, как никогда прежде (такое сияние идет из самой глубины моря).

Он протянул Бигуа обе руки — тот, однако, пожал только одну, но по-настоящему.

Такси ехало по бульвару Сен-Жермен. Собеседников вдруг обступила теснота пространства автомобиля. Стало невыносимо. Оба они дали слишком много воли своим добрым чувствам. Душевная теплота, расточаемая с такой щедростью, быстро оборачивается смущением: искренность легла им на плечи тяжелым бременем, и обоим было неловко и неуютно. Хотелось выйти из машины, влиться в улицу, надеть привычные маски безразличия или хотя бы просто напустить на себя немного безразличия — иначе невозможно смотреть друг на друга, не краснея. (Обнаженное лицо выглядит непристойно, разве не так?)

Вслед за Эрбеном полковник поднялся по широкой лестнице с красивым ковром, и это удивило Бигуа: он ожидал оказаться в ветхой лачуге. Типограф болтал без умолку, причем довольно громко. Сейчас это совсем некстати, могут посыпаться неприятности. Нужно попробовать отбить у этого горе-отца охоту до алкоголя или, по крайней мере, достать ему приличную одежду, накормить как следует, пусть даже через силу, чтобы вышибить из него винный дух, накопившийся за долгие годы. А может, причина подобной словоохотливости — невиданные прорехи в его лохмотьях. И секреты Бигуа разлетаются повсюду сквозь эти прорехи, просачиваются через дыры в ботинках Эрбена.

Типограф позвонил в дверь.

— Сам-то я живу не здесь, — сказал он. — Даже вообразить сложно, что я из такого дома!

Хозяйка квартиры провела их в скромную гостиную, обставленную с большим вкусом, — ни одна деталь не указывала на то, что девичья красота служит здесь предметом торговли. Полковнику даже стало слегка досадно: вероятно, он выискивал какую-нибудь улику, которая выдала бы хозяйку, или хотя бы намек на ее позорное и легкомысленное ремесло? Но нет, гостиная была опрятна и пристойна, словно так и ждала, что в нее впустят порядочность и чистоту, которые она примет с широко распахнутыми дверьми.

И тут Бигуа увидел девочку, бледную и хрупкую, она дрожала всем телом. Глаза точь-в-точь как у отца, но выражение их было совсем иное — невинное, нежное, удивленное.

— Марсель, — обратился к ней отец, — это полковник Филемон Бигуа, тот самый, о котором я столько рассказывал. Он хочет принять тебя в свою семью.

Полковник поклонился, словно перед ним была супруга генерала.

— Давай же собирайся скорее, пока сюда не пришла мать.

«До чего же восхитительная история! — размышлял Бигуа. — Все это просто расчудесно: отец-пропойца, нежное дитя, суровая мать, и вот он я, подвернувшийся так кстати! С минуты на минуту может войти мать с пистолетом в руке. И застанет меня здесь! Эта чинная гостиная — самое что ни есть подходящее место действия. И все разворачивается в доме на бульваре Сен-Жермен, в пятидесяти метрах от славной реки Сены! Что может быть прекраснее?»

Они поспешили из квартиры. Усадив девочку в такси, полковник сказал Эрбену:

— Друг мой, теперь прошу вас слушаться меня и, не рассуждая, делать все, что я сочту нужным.

— Хорошо, господин полковник.

— Сейчас вы поедете со мной.

Полковник негромко назвал водителю адрес. Эрбен хотел было усадить Марсель возле полковника, но тот указал девочке на откидное сиденье, а отцу велел устроиться рядом с собой. Лицо полковника говорило о твердости принятого решения: пути назад нет, намерения у него самые серьезные, и он не отречется от ребенка.

Типограф улыбался едва приметной улыбкой, пропитанной вином.

Девочка смотрела в окно, недоумевая, что за роль уготована ей в доме этого незнакомца, одетого так добротно.

С четверть часа такси петляло среди серых парижских домов. За окном проплыли Елисейские Поля, площадь Альма с ее мостом, бульвар Гренель. Неожиданно полковник постучал по окошку и попросил водителя остановиться.

Выйдя из машины, он сказал Эрбену следовать за ним.

— Попрощайтесь с дочкой. Вы расстанетесь с ней, по меньшей мере, на несколько недель.

— Позвольте мне обнять ее.

— Ну разумеется!

Эрбен поцеловал девочку в лоб, и та крепко прижалась к отцу.

— Я хочу остаться с тобой, — шепнула Марсель ему на ухо.

— Милая, маленькая моя, будь же благоразумна, — уговаривал он ее тихо.

— Не уходи, пожалуйста, я хочу с тобой! — твердила девочка, вся в слезах.

Эрбен смотрел на нее и улыбался.

— Нет, со мной нельзя, скоро у тебя будет другой дом, лапушка, — сказал он, с силой сжав дочкины руки.

От боли Марсель вскрикнула и потом затихла, словно окаменев. Застыли даже слезы у нее на щеках.

Наблюдая за ними со стороны, полковник пытался понять, отчего девочка вскрикнула.

— Ну же, не горюй, радость моя, — мягко произнес Эрбен. — Будь умницей, у тебя теперь новый папа — я всегда мечтал стать таким отцом, какой.

Эрбен чувствовал, что пора наконец расстаться, — величайшее нетерпение полковника давило ему в спину.

— Куда же вы ведете меня, позвольте узнать? — спросил он Бигуа.

— Месье, мне хочется помочь не только вашей дочери, но и вам тоже, ведь вы должны быть достойны ее. Мы идем в лечебный пансион для тех, кто пристрастился к спиртному. Через считанные недели вы выйдете оттуда здоровым человеком. А для начала, месье, прошу, выбросите в сточную канаву все бутылки, которые у вас при себе.

— Но мои карманы пусты.

Чуть погодя Эрбен спросил еле слышно:

— По-вашему, это правда необходимо заточить меня в лечебницу?

— По-моему, уважаемый мастер наборного цеха, вам нужно излечиться раз и навсегда, — ответил полковник, слегка подтолкнув Эрбена к дверям пансиона.

VIII

После беседы с директором лечебницы полковник вернулся к такси, но девочки там уже не было.

Обеспокоенный, он принялся расспрашивать шофера, куда она подевалась, однако тот сказал, что не обязан караулить пассажиров, и, даже если все парижские девочки одна за другой испарятся из его машины, он и бровью не поведет, пусть себе идут на все четыре стороны.

Бигуа был слишком встревожен, чтобы пререкаться. Взяв себя в руки, он подавил желание дать водителю пощечину и усилием воли смягчил свой суровый взгляд. В особых случаях военные, к какой бы нации они ни принадлежали, умеют становиться самыми терпимыми из людей.

— В какую сторону она пошла? — вежливо спросил он.

— Залезайте, попробуем отыскать ее, — сказал водитель, став более покладистым.

Проехав метров двести, они заметили Марсель: девочка разглядывала витрину лавки, где торговали дровами, коксом, углем, зажигалками и спичками.

— Мадемуазель, — обратился к ней полковник, сняв шляпу и слегка поклонившись, — неужели я успел утомить вас своим присутствием? Скажите же, куда вы направляетесь. Можете смело продиктовать водителю адрес.

— Ой, месье! — Марсель смутилась. — Просто мне стало любопытно, чем здесь торгуют, вот я и решила посмотреть, пока ждала вас.

И она села обратно в машину.

Бигуа уже готов был возразить: «Но я мог не заметить вас и поехать совсем в другом направлении — и тогда, возможно, потерял бы вас навсегда».

Тем не менее он промолчал, решив проявить смирение перед судьбой и не дерзить, раз она послала ему такую дочку. Полковника восхищало в Марсель все — ее возраст, красота, бледность и то, что она француженка. Он любовался ее тускло-желтым платьицем, которое полиняло от стирки, и чулками с неумелой штопкой, и стоптанными башмаками, и болью, которая была написана у нее на лице и сразу передалась полковнику. «Разве я заслужил все это? Разве достоин ее?» — думал он. Бигуа любовался этой душой, пока еще крошечной, неоперившейся и с зыбкими очертаниями — душой, которая росла, пыталась обрести свой неповторимый контур и наполниться до краев прямо в этом такси, катившемся по улицам Пятнадцатого округа.

«Я даже не осмелюсь придумать ей фасон платья и тем более снять мерки. А что скажет жена?» — размышлял Бигуа. Он сел как можно дальше от девочки, чтобы между ними оставалось вдоволь свободного пространства.

Дома счастье полковника стало еще полнее: жена с детьми только что вышли. Бигуа охватила радость, когда он понял, что никого из домашних сейчас нет и можно еще немного побыть наедине с дочкой, глядя на ее бледное личико и потрескавшиеся губы.

— Какую комнату вы хотели бы — с окнами во двор или на бульвар?

— О, да мне любой угол сгодится, — ответила Марсель, и полковнику показалось, в ее голосе сквозит кокетство.

Вот и весь их разговор. Однако затем последовало значимое, сокровенное молчание, во время которого Марсель доверчиво смотрела на полковника распахнутыми глазами, бесконечно прекрасными, и в них трепетала ее окрыленная душа, взявшая передышку после всех тревожных событий сегодняшнего дня.

Бигуа улыбнулся — чистосердечно и искренне. Он улыбался впервые в жизни. А потом вдруг заметил, словно наперекор собственной воле, что Марсель очень тонко сложена и во взломе у нее мягкость совсем не детская.

Начался дождь.

Деспозория наверняка скоро вернется, подумал полковник. С минуты на минуту раздастся звонок в дверь, и к нему в комнату ворвутся дети, захватят пространство вместе с женой, восхитительной, спокойной, выше всех похвал, которую он упрекал только в одном — в том, что она вверила ему себя целиком и полностью и на протяжении пятнадцати лет была его женой.

— Разве вы ничуть не удивлены, мадемуазель, очутившись в доме полковника родом из Южной Америки? Знали ли вы, куда везет нас такси?

— Я знала только, что вы добрый и из какой-то чужой страны.

— Почему вы вышли из такси и хотели уйти?

Марсель молчала.

И думала про себя: потому что я боюсь мужчин... У них грубые голоса, и они в тысячу крат сильнее меня. Сколько же их перебывало у нас дома — приходили к маме и, словно огромные псы, вынюхивали, пригнув головы, чем бы полакомиться! А потом запирались с ней в спальне. Иногда на улице шел дождь, вот как теперь, и я сидела, разглядывая их пальто, которые висели на вешалке. Из карманов торчали какие-то бумаги. Едва заслышав в комнате шум, я спешила на кухню помогать служанке.

— И мама ничего вам не объясняла? — спросил Бигуа, словно каким-то таинственным образом прочел мысли девочки.

Марсель чуть вздрогнула. Неужто полковник и вправду проник в ее мысли?

— Ну а меня совсем не стоит бояться, — добавил он так просто и непринужденно, насколько это было возможно при разговоре на столь тяжелую тему.

На миг он засомневался, уместен ли был его вопрос — что, если это сам дьявол подсказал те слова и заставил их сорваться с губ полковника?

В ответ Марсель не произнесла ни слова. Лишь опустила глаза, потупилась, и сложно было понять, залилась ли девочка краской или побледнела, поскольку она стояла спиной к окну.

Тишина, что пролегла между Бигуа и его дочкой, которые еще толком не знали друг друга, разрасталась, ширилась, изучала границы своих полномочий и, осознав величину этих полномочий, всерьез озадачилась.

Вняв здравому смыслу, полковник сказал громко и уверенно, как и положено главе семейства:

— Ну что же, не стесняйся, милая моя. Ступай вместе с няней в прихожую и встречай мою жену, прыгай по диванам и делай все, что хочешь.

Полковника переполняли чувства, и ему казалось, он не выражает их по-настоящему, не раскрывает всю их полноту, тем более что слова зачастую вырывались у него слишком поспешно, еще не успев впитать в себя оттенки переживаний.

Девочке не было страшно. Она с любопытством разглядывала мебель в прихожей. Смотрела на лучезарные, сочные картины с танцующими гаучо, которые будто явились из воображаемого мира. Она подошла ближе и прочла имя художника: «Фегари». Впрочем, скорее «Фигари».

В голове у Марсель вертелись мысли: «Что будет, когда мама вернется домой? И куда полковник отвел папу? Что это было за мрачное здание?» Она хотела выяснить это у торговца дровами и спичками, возле чьей лавки ее обнаружил Филемон Бигуа. Как раз поэтому она и вышла из машины. А еще потому, что ей стало немного страшно. И потому что хотелось приключений и было занятно почувствовать себя взрослой и самостоятельной, доказать всем, что она уже не ребенок, которого жестко приструнивают.

В прихожую вошла красивая смуглая женщина в ярком Мадрасе на голове и, одарив Марсель улыбкой, сделала легкий реверанс, причем очаровательный, явно подбадривая девочку. Но зачем она подбадривает ее? Может быть, тут есть другие дети? Старше Марсель? И вдруг среди них мальчики? А какая у полковника жена? Она скоро должна прийти, и от этого Марсель чувствовала себя спокойнее и увереннее. Дверь в одну из комнат была приоткрыта. Толкнув ее, девочка вошла внутрь. Интересно, для чего им этот зал с громадным камином? Пузатый чайник, весь черный от копоти, важно покачивался над огнем. А какие стулья — подумать только! Обиты некрашеной коровьей кожей. Вон там, в углу, — просто жуть! — два бычьих черепа, с рогами, и, похоже, они прекрасно там устроились, им вполне уютно. Повсюду горшки с чертополохом, и его синие цветы превращают комнату в настоящий сад. На стене висят две гитары, изящные красавицы с плавными силуэтами. Рядом портрет полковника верхом на лошади — он командует сотнями каких-то рогатых животных. Возле этой картины примостился еще один портрет Бигуа: здесь он тоже в штатском, а вокруг — целое полчище вооруженных копьями людей, и выглядят они свирепо. Где же очутилась Марсель? Что это за дом? Может быть, следует поостеречься? Или надо удивляться? А вдруг лучше поскорее уносить отсюда ноги, бежать без оглядки от этих дикарей, таких вежливых, учтивых и с утонченными манерами? Марсель приоткрыла дверь в соседнюю комнату. Оказывается, оттуда можно попасть прямо в прихожую. Теперь девочке ясно, как устроена квартира. Раньше она и представить себе не могла, что в самом центре Парижа, в квартале, который она знала вдоль и поперек, есть такие просторные и таинственные жилища. Сперва ей показалось, что в прихожей никого нет, но потом сквозь полумрак она заметила кого-то. Еще один смуглый слуга! И он тоже добродушно улыбается. Все здесь словно сговорились — только и делают, что ободряют и успокаивают ее. Но погодите, почему этот человек дежурит у входной двери? Неужели ему приказали сторожить девочку, если она вдруг попытается сбежать? Интересно, он стал бы угрожать ей длиннющим ножом? Или все с той же добродушной улыбкой позволил бы выскользнуть наружу?

Марсель тихо закрыла дверь в прихожую — слуга так и продолжал приветливо смотреть на нее. Потом девочка подошла к окну, которое выходило на бульвар. Дождь, до боли знакомый, верный себе и извечный, щедро поливал Париж, улицы стали полноводными, по ним текли мутные потоки, тоже до боли родные, всегдашние. Марсель глядела на знакомые серые дома, на церковь, что высилась над ними, на молочную лавку, и ресторан, и парижские такси, и трехколесные велосипеды, на которых разъезжали торговцы, и гордые автомобили, прохожих, разносчиков газет и парижские зонты. Достаточно было лишь сделать едва заметный знак рукой за этой завесой дождя, чтобы сюда явился полицейский, а вслед за ним целая толпа любопытных, и хозяева местных магазинов, и представители правосудия. Марсель нечего бояться. Вся Франция оберегает ее и поднимется на защиту, и тогда несдобровать этим иностранцам, которые поселились возле сквера Лаборд по милости французского правительства. Полковник проявил великодушие, приняв в девочке участие и позаботившись о ее судьбе, — спас от матери и проводил отца в какое-то здание, где, похоже, тот рад был очутиться.

Бигуа между тем, оставшись в комнате один, долго размышлял над событиями этого дня.

«Отчего я так взволнован и не нахожу себе места? Разве на душе бывает неспокойно, когда совершаешь правильный поступок?»

Вернувшись с улицы вместе с Антуаном, Джеком и Фредом, Деспозория сильно удивилась, когда обнаружила дома новую находку своего мужа.

— Ты мог бы предупредить меня заранее, дорогой мой.

Впервые за все время их брака Деспозория как будто бы засоряла супруга — впрочем, лишь слегка.

— Откуда же я мог знать, как обернется дело?

И полковник рассказал ей о недавних происшествиях, обойдя стороной, однако, все то, что касалось матери Марсель.

— Ну что ж, пойду провожу ее в ванную, — сказала мадам Бигуа словно бы в знак примирения.

И попросила няню не жалеть мыла на «эту девчурку».

Посадив Марсель в ванну с гербом полковника, няня-англичанка старательно намыливает девочку, такую светлокожую, хрупкую, тонкую. Но потом, внимательно оглядев ее тело от макушки до пят, говорит:

— А вообще вы уже достаточно взрослая, чтобы мыться без моей помощи. — И в ее голосе можно уловить нотки раздражения.

Англичанка отходит в сторону и садится в углу ванной комнаты, отвернувшись от девочки.

Обнаружив Марсель в доме, Жозеф почувствовал укол ревности, ведь он привык быть в центре внимания. В Марсель же сразу вспыхнуло любопытство при виде этого бледного долговязого паренька — он вошел и, швырнув книги на кресло в прихожей, принялся гонять мяч, едва не задевая люстру и картины под стеклом.

Марсель не ожидала встретить в семье полковника такого взрослого мальчика. Его резкие манеры, угловатость и полное безразличие, какое Жозеф пытался демонстрировать к новенькой, отталкивали ее.

Полковник с женой обошлись без церемонии знакомства и не стали со всей важностью представлять Марсель другим детям; они даже не стремились выделить ее среди остальных или обратить на нее особое внимание — все происходило само собой, с креольской непринужденностью, жизнь текла в своем привычном русле. Няня лишь сказала, что теперь дети могут играть вместе, и закрыла все шесть дверей прихожей — пусть ребята не стесняются.

Марсель молча сидела в углу. Одежду для нее пока не сшили, и на девочке было вишневое кимоно Деспозории, отчего полковник разволновался еще сильнее. Однако он не захотел обсуждать с женой столь деликатный вопрос и прошел мимо, сделав вид, будто не заметил наряда Марсель. На деле же Бигуа до самого вечера только и думал что о платье для девочки: еще два часа назад он и не подозревал о ее существовании, и вот она сидит, укутанная в кимоно его жены! До сих пор с этим кимоно у него не было связано никаких воспоминаний, которые пробуждали бы что-то в душе, а теперь оно стало частью удивительнейшего приключения!

Полковник снова прошагал через прихожую, свернул в коридор, вошел к себе в комнату и, стоя у зеркала, скорчил жуткую гримасу, которая должна была обозначать удовлетворение, и сказал себе: «Все хорошо». Потом направился к Деспозории и обнял ее — без всякого повода. Жена изумленно посмотрела на него: обычно полковник был скуп на нежности и обнимал ее разве что в предвкушении супружеской ласки. Она недоумевала: неужто он сейчас запрет все двери комнаты и увлечет ее за собой на кровать — прямо сейчас, в шесть часов вечера, когда за стенкой скачут дети, которых им не удалось произвести на свет.

Но Филемон Бигуа лишь взял из шкафа книгу об уходе за грудными детьми. С недавних пор его интересовал вопрос отлучения младенцев от груди, и, хотя полковник вовсе не рассчитывал на появление в доме грудного ребенка, ему не терпелось выяснить, когда же все-таки следует прекращать вскармливание — в год и три месяца или в полтора года. Но сегодня Бигуа не мог одолеть и трех строк. Он думал:

«Какую комнату Деспозория выделила для Марсель? Может быть, спросить ее об этом? Я и правда принимаю все слишком близко к сердцу. Лишь бы девочку не поселили вместе с Жозефом! Угораздило же меня предположить такое! Нелепость! Ясно ведь, жене и в голову не придет отправить ее к пятнадцатилетнему мальчишке. А впрочем, как знать? Женщины, они такие, иногда упускают из внимания совершенно очевидные вещи. Пожалуй, Деспозория, с ее-то хладнокровием и бесстрастностью, вполне могла поселить их вместе, сославшись на то, что они сверстники, или приведя еще какой-то несуразный довод! Хотя нет, это просто невозможно, чтобы она втолкнула Марсель в комнату Жозефа, который скоро станет мужчиной — если уже не стал им. Переход от детства к юношеской зрелости неуловим и всегда совершается за плотной завесой тишины, а узнаем мы об этом зачастую лишь спустя долгое время.

Разумеется, это в порядке вещей — спросить Деспозорию: какую комнату ты выбрала для Марсель?

Чувство долга обязывает меня заботиться о девочке. И все-таки, почему жена сама не сказала, куда поселила ее? В этом не было бы ничего странного».

Полковник встал, вышел из спальни жены, не произнеся ни слова, и по очереди заглянул в каждую из комнат. А, вот и маленький потертый чемодан. Окна во двор. Самый дальний от комнаты полковника угол квартиры, зато по соседству с Жозефом! Который живет тут же, за стенкой. Дверь, разделявшую эти две детские, Филемон Бигуа решил запереть на ключ. Но погодите, она уже заперта. Деспозория сразу сообразила, что это нужно сделать, — какая проницательность! Однако полковник еще и вытащил ключ из замка, ведь осторожность никогда не бывает излишней, и положил его в секретер, а затем направился к себе. Чуть погодя он вернулся и заткнул кусочком ваты замочную скважину. Потом через прихожую прошел к Деспозории — с таким напряженным лицом, какое бывает у человека, который изо всех сил старается делать вид, будто в голове у него пусто. Он сел рядом с женой и снова взял книгу о младенцах — она так и лежала на столе, открытая на странице с названием первой главы: «Об опасностях преждевременного отлучения от груди».

Полковник начал читать вслух, произнося слова четко и внятно, чтобы они как следует закрепились у него в уме, который, однако, в тот момент отчаянно сопротивлялся чтению.

— Об о-пас-нос-тях пре-жде-вре-мен-но-го от-лу-че-ни-я от гру-ди, — повторил Бигуа. А между тем он думал:

«Сегодня в дом проникла самая значимая из причин, по которым стоит продолжать жить».

Значит, вот она какая — семья, собравшаяся за столом, думала Марсель. Значит, непременно должна быть супница, как здесь, — ее вносят в столовую, где все чинно и нарядно, поднимают крышку, и выплывает ароматный пар, сейчас эту трапезу разделят люди, которые счастливы быть вместе! Вот, значит, какие в благополучном доме стаканы, тарелки, столовые приборы. И вот, оказывается, как нужно говорить, молчать, подносить ложку ко рту и вытирать губы салфеткой.

Марсель посадили по правую руку от полковника, хотя это было место Антуана.

В кимоно вишневого цвета девочка казалась бледнее обычного. Мальчики и слуги с любопытством разглядывали ее. Один лишь полковник сидел как ни в чем не бывало, словно все шло своим чередом и жизнь текла по закону, предписанному свыше, — как будто Бог еще при сотворении мира предусмотрел этот эпизод, придумал его в момент передышки.

После ужина все отправились в гостиную — ту самую, изумительную и огромную, которая пленила Марсель. Внутри широкого камина Филемон Бигуа установил небольшую жаровню, совсем как на ранчо. Огонь обнял арденнские еловые поленья. Жаровня оказалась вовсе не декоративной: рано утром полковник сам готовил над ней чурраско[6] из куска мяса, купленного в лавке на авеню Гамбетта, а весь день над очагом висел пузатый чайник — для всех, кто хотел выпить мате. Заваривал мате Атонито, слуга, чьи дед с бабкой были рабами. Глядел он робко и смущенно. В гостиную бесшумно вошли и тоже устроились у камина Гумерсиндо, смуглый шофер полковника, механик золотые руки; повариха Фелицота, слуги Нарсисо и Теофило, в прошлом пеон, — он всегда сопровождал детей, когда те выходили на улицу, даже если вместе с ними были Филемон Бигуа и его жена. Слуги участвовали в общей беседе — по обычаю латиноамериканских усадеб. Разговор тек медленно, неспешно, они растягивали слова, голоса звучали напевно, ровно, без перепадов высот, просторно — так, что даже слепой смог бы представить себе бескрайние заокеанские равнины. И никакого запаха прогорклого масла или уборки: слуги были опрятны и наравне с хозяевами пользовались ванной комнатой.

Сегодня вечером, точь-в-точь как в домах Южной Америки, креолы сидели у камина вместе с европейцами. Напоминая чужестранцам о редине, жаровня создает уют и объединяет собравшихся у очага людей, столь разных, — и каждый чувствует себя своим.

Полковник взял гитару и сел вполоборота к Марсель — так, чтобы не смотреть на нее, поскольку он думал только о ней, играл для нее одной, — и запел видалиту[7], вплетая в музыку то, к чему рвалась его душа.

Пение гитары, ясные лица под покровом вечера, дух патриархального дома, где слуги и хозяева составляют единое целое, молчание, полное воспоминаний, — «гостиная превращалась в уголок дальней страны, облик которой проступал постепенно, словно поднимаясь из морских глубин, что всколыхнулись с приближением корабля.

О прекрасные имена — Аргентина, Бразилия, Уругвай, — вы уже готовы сорваться с губ вместе с названиями бухт и портов, куда причаливают судна с распахнутыми сердцами и громадными ящиками, набитыми товарами.

Пора укладываться спать. Прежде чем идти к себе, полковник заглянул в комнату жены и голосом, который был не окутан тайной, но полностью в нее погружен, спросил:

— А как быть с личными вещами из ее чемоданчика?

(И тут же подумал: «Почему я сказал личными? Наверное, чтобы почувствовать, насколько они сроднились с этой волшебной девочкой».)

— Да они только на выброс годятся.

— Ну что ты, друг мой, зачем же так, вещи непременно нужно оставить, пусть она сложит их в свой шкаф. Пойми, у нее ведь в целом мире нет ничего, кроме этих тряпиц, и ни на одном из пяти континентов не сыщется ничего, что было бы ей роднее... Даже в Китае... или еще дальше!..

Тут полковник замолк, оставив при себе мысль, которая толком не обрела очертаний.

Прошло две с половиной недели. Марсель была в замешательстве, полковник Бигуа вызывал в ней жгучее любопытство. Этот человек, живший раздумьями в глубинах своего внутреннего мира, оставался для нее загадкой. Он мог часами ничего не делать — ничего особенного и явного, — и Марсель тянуло к нему с неудержимой силой, зачастую она тоже погружалась в мир своих мыслей, вместо того чтобы делать домашние задания.

Учительница давала ей уроки дома; полковник и Деспозория, обсудив этот вопрос с отцом девочки по пневматической почте, решили, что, если в школе Марсель ненароком попадет в дурную компанию, трудно будет воспитать в ней целомудрие.

Было ли внимание Бигуа по-прежнему сосредоточено на девочке? Вполне вероятно, поскольку иногда в ее присутствии он, казалось, испытывал неловкость или был напряжен, и его взгляд подолгу задерживался на ее пальцах, или на круглом носке ботинка, или на шляпке. А Марсель сознавала лишь то, что уже давным-давно ей хочется поцеловать эти тяжелые веки, эти глаза, самые черные, какие она только видела, и этот взгляд, полный до краев, в котором плескалось столько всего.

Полковник стал для девочки осью того мира, о котором она понятия не имела, живя в прежней семье: благодаря Бигуа она узнала, что такое изобилие, доброта, аромат дальних стран. Она не отводила глаз от полковника, который всегда пребывал за завесой своего одиночества, словно лесной отшельник, отделенный от мира чащей, раскинувшейся на десятки миль.

Она видела красоту его неподвижного лица, по которому не пробегали эмоции, ей нравились его бледность и черные-черные волосы. Полковник казался Марсель гораздо красивее и мужественнее тех людей, которые заходили к ее матери, сопя в ожидании утех, с их жадными, неугомонными взглядами.

Иногда, пока мальчики играли, она украдкой пробиралась в маленькую гостиную, дверь которой была чаще всего открыта и вела в комнату полковника.

Там она подолгу сидела, обернутая полумраком, не покидавшим гостиную даже днем, потому что ставни были всегда закрыты. Девочка прислушивалась к бумажному шелесту, который долетал из комнаты Бигуа, к его отрывистому кашлю, звяканью чайника с мате о тарелку, вдыхала запах заморских сигар, забредавший сюда в поисках непонятно чего. Звуки, дым, прожилки света, мысли странствовали из одной комнаты в другую! Подобно рекам, встречались два молчания и две души, причем одна из них, точно слепая, бродила рядом с другой, не видя ее, и ей было невдомек, что они соприкоснулись. Пространство наполнялось силой и благородством, какие начинает излучать мужчина, когда за ним наблюдает девочка, тихо сидящая в сторонке.

Затаившись в зеленом кресле, Марсель не шевелилась. Ей нравилось прокатывать в голове мысль, что этому странному, непостижимому человеку, который так добр к ней и к отцу, достаточно сделать три шага, чтобы пройти в гостиную и застать ее, Марсель, врасплох. Впрочем, однажды сюда заглянула жена полковника, и девочка притворилась, что спит.

На следующий день Марсель снова забралась в зеленое кресло и стала прислушиваться к звукам и к своим воспоминаниям. Вместе с куклой, которую дала ей Деспозория.

Сейчас Бигуа снова был в комнате наедине с собой.

Вдруг, откашлявшись вместо предисловия, он произнес:

— Я покинул родину лишь из-за неблагосклонности и зависти президента республики, вот единственная причина.

«Наверное, это обо мне», — подумала Марсель, совсем маленькая в большом и глубоком кресле.

Филемон Бигуа размышлял вслух на испанском языке, проговаривая все то, что не высказывал на людях в силу своей сдержанности:

— В битве при Пьедрнтас моральная победа осталась за мной. Люди бросали цветы мне под ноги.

Чуть погодя он добавил:

— Настоящая жена. Француженка то есть!

— Ну разумеется! Или: Почему бы и нет? Разумеется!

— В этой громадной квартире стоимостью тридцать тысяч франков — ни лошади, ни коровы, ни страуса, ни терутеру[8], ни проволочных ограждений! По крайней мере, хотя бы жаровня у меня есть.

После каждой реплики полковника парижская тишина с ее острой чувствительностью снова ткала покров над комнатой.

— И если уж мне непременно нужна француженка, — в ярости процедил сквозь зубы Бигуа, на этот раз по-французски, — пора отправляться в бордель!

И стал отмерять широкие шаги по комнате.

Марсель, охваченная страхом, метнулась прочь из гостиной.

Деспозория знала, что за мужем водится привычка думать вслух, и на следующий день заняла место Марсель в зеленом кресле, надеясь услышать нечто важное. Однако полковник не произнес ничего значимого — вернее, так сперва показалось Деспозории, и она была рада, что вот уже больше часа его мысли не рвутся наружу, как вдруг ее сразили слова, контуры которых он едва обозначил шепотом. Жена Филемона Бигуа даже не поняла толком их смысла, но уловила в голосе мужа беспредельную печаль. Он обронил ее имя — оно прозвучало до того сиротливо, неприкаянно и беспросветно, путаясь в обрывках смутных, неразборчивых фраз, что Деспозория выронила рукоделие, стараясь заглушить рыдания. Тем временем Марсель уже проскользнула в малую гостиную, чтобы занять свое привычное место, и тут, увидев Деспозорию, точно окаменела — их разделяли лишь пара шагов и сумрак. Девочка неслышно прокралась обратно к двери и вышла. Деспозория не заметила ее.

Застав жену полковника в слезах, она решила, будто тот проговорился, что любит ее, Марсель.

Спустя несколько дней Филемон Бигуа идет на прогулку в Булонский лес вместе с Деспозорией, Антуаном, Джеком и Фредом. Следом едет автомобиль полковника.

Но что же происходит? В двадцати метрах от себя, самое большее в двадцати пяти («от себя» означает от того пространства необъятного земного шара, которое занимают подошвы ботинок полковника), Бигуа чует драму — она только назревает и вот-вот разразится. Дальше события развертываются с молниеносной быстротой, за это время можно лишь сделать четыре вдоха. Незнакомая женщина падает, словно сбитая волной невидимого моря. Ее спутница, с виду похожая на няню, громко вскрикивает. Каштаны вдоль аллеи дрожат и напоминают призраки каштанов.

Антуан прижимается к полковнику, ему хочется прижаться в этот миг ко всем людям в мире, у кого есть сердце. Он видит маму и няню. Бежит к ним.

Бигуа ничуть не удивлен, хотя и не предвидел возможность такой встречи. Будучи нарушителем закона, он радовался, что на аллее больше никого нет. Впрочем, в сотне метров появился охранник: наверное, происшествие насторожило его. Однако полковник рассчитывал все уладить, прежде чем тот подоспеет.

Судя по всему, Антуан уже успел расхвалить полковника Розе. Ее волнение улеглось, и во взгляде нет злобы, хотя смотрит она с подозрением.

Бигуа всегда носил при себе пузырек с нюхательной солью, на случай если один из детей упадет и получит ссадину. Склонившись над Элен, он поднес к ее носу соль, и сознание женщины стало постепенно возвращаться из дальних далей, где оно затерялось вместе с испуганным и прекрасным материнским лицом. Второй раз за свою жизнь Бигуа улыбнулся. Улыбка вышла более чем двусмысленной, учитывая нахлынувшие на полковника чувства, разные и противоречивые.

— Не волнуйтесь, — мягко сказал он, завинчивая серебристую крышечку флакона.

Роза хотела было рассказать все охраннику, но Элен остановила ее слабым жестом руки. Охранник зашагал прочь, по-прежнему сомневаясь, все ли в порядке. Он прислушивался спиной к происходящему на аллее и как будто бы нарочно медлил.

— Як вашим услугам, мадам. — Бигуа протянул Элен визитную карточку.

Женщина, еще не вполне придя в себя, лишь смутно понимала смысл происходящего и крепко прижимала к себе Антуана. Мальчик взял полковника за руку, он гордился им и смотрел на него с благодарностью. Антуан был совсем бледный, и вместе с матерью они казались героями одного трагического полотна.

Элен чувствовала себя совсем слабой и у нее даже не было сил ненавидеть человека, похитившего ее сына.

Над аллеей сомкнулось молчание.

«Как объясниться с этой женщиной? — думал полковник. — Мне совершенно нечего ей сказать. Во всех извилинах мозга у меня не найдется ни одного уместного ответа!»

Внезапно Элен заговорила — очень быстро. Слова так и брызнули, точно слезы.

— Но почему, почему вы сделали это?

Деспозория, вся заплаканная, склоняется к матери Антуана и говорит ей что-то на ухо. Что она говорит? Чем оправдывает поступок мужа? Мы видим только лица обеих женщин, которые оживленно разговаривают и жадно слушают друг друга.

— Скажите лишь слово, мадам, — обращается полковник к Элен, — я позову охранника и сдамся в руки правосудия.

Наступает долгая тишина.

— Прошу вас, не впутывайте полицию... во все это, — произносит наконец Элен. — Мне нужно побыть одной и собраться с мыслями.

Она встает и озирается вокруг в поисках такси.

Деспозория предлагает машину полковника.

— Нет-нет, спасибо, не стоит! — с горячностью отказывается Элен.

— Давай же, мама, — уговаривает Антуан.

Элен посмотрела на Розу, и в конце концов они сели вместе с Антуаном в автомобиль Бигуа. И Гумерсиндо повез их домой.

Вернувшись, Элен заперла на ключ дверь квартиры и для надежности еще защелкнула задвижку. Посадив Антуана к себе на колени, она всем телом прильнула к нему. И уже готова была сказать: «Ну, рассказывай же все, все как есть. Рассказывай скорее». Однако ее сердце, физическое сердце, мрачно заявило о своем плотском протесте. Радость была для него неотличима от боли, сердце пребывало в растерянности, и все чувства слились в страдание.

Вместе с Антуаном Элен пошла в спальню, закрыла дверь и усадила сына рядом с собой.

— Мне немножко нездоровится, малыш, но ты не уходи, побудь рядом... Вот, можешь поиграть, возьми, например... коробку с моими перчатками. Помнишь, совсем недавно ты хотел примерить их, а я запретила?

Элен легла на кровать. Антуан смотрел на перчатки, от которых пахло так нежно, но не смел дотронуться.

У Элен раскалывалась голова, и она попросила сына погасить свет. Только слабый отголосок лампы в коридоре рассеивал мрак комнаты.

— Ничего, если мы побудем в темноте? Я так устала!

Чуть погодя она добавила:

— Совсем темно, мальчик мой, правда? Погоди еще минутку, и включим свет. Зажжем люстру, и будет так забавно вынырнуть из черноты. Как же я ждала тебя. Вот ты и вернулся домой, но почему-то мы не веселимся — а ведь я думала, радости не будет конца! За это время мама твоя сильно переменилась, да-да, она теперь другая, хотя сил у нее маловато. (Почему я сказала хотя? — подумала Элен. — Ах, разве слова имеют значение, когда у меня есть настоящее сокровище, рядом с которым все слова облетают, точно шелуха!)

Элен стало досадно, когда она поймала себя на том, что не умеет ладить с детьми.

— Знал бы ты, как я счастлива, что ты сам подбежал ко мне на аллее, — продолжала она. — Иначе ведь я не заметила бы тебя. Собиралась уже свернуть на авеню Анри-Мартен. Я бесконечно благодарна тебе.

Отстраненная чопорность, с какой она произнесла эти слова, удивила Элен.

— Напрасно я заставляю тебя сидеть в такой темнотище, думаю лишь о себе. Иди поиграй, только где-нибудь рядышком. Покатайся в прихожей на велосипеде, он так славно скрипит, когда ты крутишь педали.

Антуан не отвечал, и это встревожило Элен. Она встала и включила свет.

Мальчик спал на полу, подложив руку под голову и уткнувшись лицом в ковер, среди черных, белых и серых перчаток из опрокинутой коробки. На многих были затяжки.

Утром Деспозория позвонила Элен узнать, как дела, и прислала ей корзину орхидей.

Спустя несколько дней Антуан попросил разрешения пойти к полковнику и поиграть с Джеком и Фредом.

Элен передернуло, она закрыла лицо руками. Тонкими руками.

Посоветовавшись с Розой, она дала согласие — легко и беспечно, и это расстроило ее. (Она навела справки о полковнике и его жене и получила лучшие рекомендации.) Розе было велено идти с Антуаном и ни на миг не спускать с него глаз. Заодно представится случай выяснить, где же мальчик провел эти три недели.

Розу настолько впечатлили дом полковника и его семья, что вечером того же дня они с Элен позвонили в префектуру и сказали: ребенок нашелся.

— Где он был? — строго спросил голос на другом конце провода.

Дрожа, Роза повесила трубку, сама не понимая почему. Элен кивнула: все правильно.

Через минуту раздался телефонный звонок.

— У кого же был ребенок, мадам? У кого? Вы ведь сами обратились в полицию и попросили нас заняться этим делом, так что извольте дать разъяснения.

— У одного нашего родственника из провинции, — отрезала Роза.

— Отлично. — В голосе слышалась ирония. — Просто отлично!

И префектура повесила трубку.

На протяжении следующих месяцев Элен жила только сыном. Но от постоянных раздумий и блужданий в памяти она бледнела день ото дня. Антуан вернулся, а между тем она продолжала искать его — без всякой надежды найти. Ее сердце забыло, что такое покой, умиротворение и безмятежность, оно отстукивало ритм тревоги.

Если Элен нужно было встать и пойти в другую комнату, ее тело приходило в замешательство и движения получались боязливыми и робкими: она старалась забыть о том, что сердце нездорово, и, чтобы не чувствовать боли, избегала порывистых жестов и говорила как можно тише.

«Покойники завистливы, — думала она, — и никак не хотят смириться с тем, что не успели утащить нас в свой мир. Один из этих мертвецов вцепился мне в сердце и держит так крепко, что вот-вот вырвет его у меня. Наверное, скоро я стану обычной фотографией покойника — на этом камине или на другом».

Элен не решалась расспросить сына, как ему жилось в доме Бигуа. Болезнь заволокла ее густым туманом, Элен бродила там и не могла выбраться. Если впереди и брезжил свет, то совсем слабый и тусклый, точно пятнышко, которое колышется на фитиле длинной свечи.

Вдруг она почувствовала (после похищения Антуана прошел год), что непременно должна увидеть полковника и его жену — Роза часто водила к ним Антуана.

Сидя в гостиной, Элен ждала их прихода. Но лишь в тот миг, когда Филемон Бигуа с Деспозорией появились в дверях, ее сердце поняло, что они действительно пришли и они здесь, настоящие.

От потрясения Элен, уронив голову на грудь, умерла.

Она знала, что смерть скоро настигнет ее, и все-таки надеялась на чудо — если оно свершится, она проживет еще долго. Завещания она не написала.

В день похорон Антуан рано утром пошел к полковнику и остался у него на обед, а потом на ужин «и навсегда», как сказал Бигуа. С согласия родственников Элен (которые жили в провинции) он оформил у нотариуса документ, закреплявший за ним статус опекуна мальчика вплоть до сто совершеннолетия. Родственники Элен решили, что этот богатый иностранец был ее любовником и, возможно, даже отцом Антуана. Долгое время они распространяли эти слухи на сотни километров вокруг Парижа, однако предпочли не расследовать, как все обстояло на самом деле, опасаясь выяснить, что Бигуа вел себя крайне благородно и все свидетельствует в его пользу — в таком случае на них ляжет бремя воспитания Антуана, а ведь они толком не знали мальчика, и вдобавок доставшееся ему от матери наследство было невелико.

Все семейство полковника, даже Джек и Фред— близнецы, похищенные в Лондоне, — облачилось в траур, «дабы почтить память покойной», по выражению Бигуа. Эрбен, увидев свою дочь в трауре, купил черную вуаль к ее шляпке.

Полковник был удручен, его терзали угрызения совести. Не он ли виноват в смерти Элен? Напрасно твердил он себе: «Разве жизнь идет по готовому сценарию?» Бигуа был печален. Серьезен и печален. Из опасения навлечь на себя беды, проистекающие от любви, он намеренно смотрел на Марсель с полным равнодушием.

Так тянулись еще два года в доме на сквере Лаборд и его окрестностях.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ I

Эрбен развелся с женой, однако все медлил с отъездом в имение полковника. В конце месяца Бигуа часто встречал его, прогуливаясь утром по скверу Лаборд. Издалека он махал типографу рукой и каждый раз чувствовал, что нужно бы пригласить его на обед.

Полковник пригласил его. Бигуа не терпелось принять у себя настоящего отца Марсель, чтобы тот полюбовался дочкой в платье от Жанны Ланвен[9]. Вместе с тем мысль об обеде вселяла в него беспокойство. Увидев тогда в такси, как от ботинка Эрбена отвалилась подошва, полковник живо представлял себе — хотя теперь типограф был опрятен и одет добротно, — как отваливается и падает прямо на стол его манжета, или галстук, или одна из трех морщин на лбу.

Речь Эрбена была безукоризненна и грамотна. Когда он говорил, создавалось впечатление, что он аккуратно расставляет все знаки препинания, четко выводит каждую букву с положенными ей хвостиками, палочками и изгибами, а важные слова выделяет курсивом. Чувствуя в этом свое превосходство над семейством полковника, Эрбен смущенно ликовал и краснел каждый раз, когда Деспозория допускала ошибку.

Дети притихли и внимательно наблюдали, как он ест. Марсель сидела между отцом и полковником. То и дело она, позабыв об угощении, украдкой смотрела на Эрбена, и ее взгляд лучился нежностью. Она по-настоящему любила этого худого, нескладного человека с багровыми щеками, который называл себя ее отцом (и действительно был им), — любила его, неказистого и горемычного, несчастного и подарившего ей счастье ценой разлуки.

Эрбен уже собирался уходить, однако полковник на глазах у всех с серьезным видом отвел его в сторону и опустил ему в карман пальто «особый» конверт. Потом он пожал Эрбену обе руки — до того неестественно, отстраненно и бездушно, что даже воздух в прихожей стал отравленным.

Как только Эрбен вышел за порог, Бигуа, чтобы успокоиться — после широкого жеста вручения конверта его нервы были напряжены до предела, — поспешил к себе в комнату, сел за швейную машинку и принялся исступленно шить, сам не зная что. Он делал напрасную, бесполезную и, более того, вредную работу, загубив прекрасные отрезы синей и белой ткани.

Жизнь Марсель текла спокойно и благополучно. Изобилие, в котором она жила, — сдержанное, неброское, без излишеств, не вычурное и не выставленное напоказ, — а также образцовое поведение Деспозории, которую можно было застать на коленях за молитвой в любое время дня, в какой угодно комнате, и безупречные манеры Бигуа — все, казалось, готовило девочку к замужеству, причем оно, похоже, состоится в дальних краях, таких дальних, как бескрайняя пампа.

Деспозория стала молиться ревностнее обычного, поскольку тревожилась за здоровье мужа. Она полагала, что с появлением Марсель в доме чудачества полковника усугубились.

Какие мысли занимали его беспокойный ум, оставляя след на высоком лбу и в чертах лица, хотя Бигуа делал над собой усилие, стараясь не выпускать наружу то, что лежало на сердце, не дать выскользнуть ни одному чувству, взбаламутившему душу?

Что на самом деле происходило с полковником, который бродил по квартире в шляпе, хотя вовсе не собирался на улицу?

Иногда Деспозория мягким движением пыталась снять с него котелок, но каждый раз Бигуа вздрагивал, словно жена дотрагивалась до его обнаженного мозга.

И Деспозория отступала и снова шла молиться.

Однажды, вернувшись из цирка Медрано[10], куда они ходили всей семьей — Эрбена позвали тоже, — Марсель переодевалась у себя в комнате и вдруг заметила, как с тихим скрежетом повернулась ручка двери, которую она заперла изнутри на ключ. Это была та дверь, что выходила в коридор.

Кто это? Может быть, мадам Бигуа — она всегда входила к Марсель без стука? Или Антуан? Смуглая горничная? Один из слуг? Что, если это полковник? Или Жозеф? Тот самый Жозеф, рослый, теперь уже семнадцатилетний юноша из соседней комнаты, которого мы пока так мало знаем. Но почему Жозеф внушает девочке такой страх?

Марсель всегда побаивалась этого паренька, уверенного, решительного, ловкого, и ей становилось не по себе от его тумаков — их значение понять было сложно, — какими он порой награждал ее в сумраке коридора. Здесь, в этой части квартиры, безраздельно властвовал его шершавый, еще немного детский голос, в котором звучали неясные упреки (предназначенные неизвестно кому).

Делая уроки, Жозеф хотел, чтобы все в доме разделяли его страдания, и зачастую из его комнаты или из коридора, который он мерил шагами, твердя заученное, доносились ругательства и яростная брань в адрес стихов Гомера, Вергилия или Расина. Дверь своей комнаты он распахивал резким движением, и почти всегда она со стуком ударялась о стену. По отношению к полковнику и его жене Жозеф балансировал на тонкой грани приличия — еще немного, и он заслужил бы справедливый упрек. За столом он накладывал себе еду так, словно ему причиталось все, что лежало на блюде, — это нетрудно было заметить по едва уловимому жесту, каким он подцеплял на вилку или загребал ложкой пищу. Звучно чавкал, положив локти на стол, и держал приборы так, точно это было готовое к бою оружие.

Однажды летом Жозеф залез через окно в комнату Марсель, чуть не сорвавшись вниз. И рассмеялся, когда застал ее только в одном чулке и в шелке пеньюара, едва прикрывавшем стыдливое девичество.

Если ему случалось увидеть Антуана в комнате Марсель, он немедленно приказывал мальчику отправляться к себе и корпеть над уроками. А потом этот юнец, чья гордость была уязвлена, поднимал крик:

— Во всем доме только я один тружусь, не разгибая спины!

Жозефу нравилось пугать близнецов, внезапно выскакивая из-за двери или из шкафа. Как-то раз он чуть не задохнулся, сидя в шкафу и поджидая Джека с Фредом! Или рыскал по всей квартире, рассчитывая застать врасплох Антуана и Марсель — она любила пересказывать мальчику разные истории из книг.

— Да кто он такой, наконец, этот Жозеф? Какова его история? Поделитесь скорее!

Однажды Бигуа бродил в окрестностях улицы Муфтар, высматривая ребенка-мученика. Он был настороже, прислушивался, не раздастся ли где детский плач или всхлипывание, и в любой момент был готов подняться по грязной лестнице, сжимая в кармане браунинг крупного калибра и фонарик, который рассечет темноту своим острым леденящим лучом. И действительно, спускаясь по улице Сансье, полковник уловил тихий плач, который доносился из открытого окна. Весь обратившись в слух, Бигуа вычислил, что звук доносится с пятого этажа. В мгновенье ока он взлетел по лестнице и увидел, что дверь одной из квартир приоткрыта, — кажется, это был именно пятый этаж, хотя полковник не поручился бы наверняка, до того он был встревожен.

Услышав стон, он вошел в квартиру. На кровати пластом лежал мальчик — его сильно лихорадило. Одеяло, простыня и даже матрас промокли насквозь и слиплись в одну серую массу. Прямо над головой ребенка с потолка свисал гнилой окорок — в комнате такие были повсюду, целая дюжина, наверное, а то и больше.

Подойдя к мальчику, Бигуа назвался врачом из городской больницы и расспросил его, что стряслось. Вдруг он почувствовал, как сверху падают какие-то холодные склизкие сгустки: сняв шляпу, он понял, что это черви с окороков. И обнаружил, что вся кровать ребенка кишит червями. Полковник схватил его в охапку прямо с прогнившими простынями и бросился вон из квартиры. Выбегая из комнаты с горячечным мальчиком на руках, он больно ударился лбом об окорок, который висел довольно низко.

Неподалеку, в стороне от посторонних глаз, полковника ждал его автомобиль.

Врач выявил у мальчика тиф. Три недели кряду Деспозория с мужем выхаживали ребенка, ничего не зная ни о нем самом, ни о его семье.

Жозеф никогда не рассказывал о своем прошлом, словно тиф вытравил из его памяти все, стер подробности жизни, протекавшей до того, как он оказался у Бигуа. Иногда посреди разговора с ним полковник вдруг переставал слушать и, глядя на мальчика, погружался в собственные мысли: внебрачный или законный? Может быть, сын грабителя или убийцы? Что, если у родителей сифилис? Квартира, где я обнаружил его, — их дом? Он и вправду ребенок-мученик, или я ошибся и Жозефа просто изолировали как заразного, а родители в общем и целом любили его и предпочли лечить дома, вместо того чтобы отправлять в больницу?

Бигуа хорошо помнил комнату, откуда забрал мальчика. Но что происходило в жизни ребенка на самом деле?

Действительно ли тиф выжег из памяти Жозефа все его прошлое? Полковник склонен был так думать — впрочем, он не был в этом уверен.

Мальчика вылечили, мало-помалу он окреп, в течение года брал частные уроки и, пока еще бледный и изможденный, зато настойчивый и упорный, в четырнадцать лет поступил в лицей Кондорсе. Полковник решил отдать его на классическое отделение — так с Жозефа быстрее сойдет налет квартала Муфтар и всего, что сопряжено с так называемым «недостойным прошлым».

Минуло три года, однако Жозеф по-прежнему оставался чужаком в той среде, к какой принадлежал полковник, — словно кусочек аспирина, который никак не хочет растворяться в стакане с водой. Бигуа редко смотрел ему прямо в лицо и даже с точностью не знал, какого цвета у мальчика глаза и какой нос. Он думал, что рот у Жозефа — тонкая ровная ниточка, между тем как он был очерчен с изгибом. Если Бигуа случалось украдкой и бегло изучить его лицо и обнаружить эту досадную деталь, он предпочитал забыть о ней. А когда их взгляды встречались, насмешливые глаза Жозефа, казалось, упрекали полковника в том, что он присвоил себе роль героя за счет страданий ребенка. Жозеф полагал, что Бигуа взял его к себе ради забавы, от нечего делать — у богачей свои причуды, — просто для развлечения, из желания потешить самолюбие, совершить похвальный поступок! «Надеетесь на благодарность? Не дождетесь! — читалось во взгляде мальчика. — Даже не мечтайте, месье Бигуа, иначе я начну презирать вас так глубоко, что мы вряд ли уживемся под одной крышей».

Иногда Жозеф бунтовал и вел себя вызывающе — напоказ, у всех на виду в прихожей и даже в кабинете полковника. Своими выходками, словами, взглядами он словно шантажировал сам дом Бигуа. Однажды мальчик будто бы невзначай бросил небрежную фразу, которая доказала полковнику, что Жозеф способен донести на него в полицию.

А как-то раз за столом Бигуа перехватил его взгляды, нацеленные на Деспозорию и Марсель — странные, пристальные, цепкие взгляды, словно Жозеф сравнивал, оценивал обеих и выбирал между ними.

— Не понимаю, что у него на уме, — размышлял потом полковник. — Вряд ли его наглость дошла до того, чтобы он осмелился на подобное оскорбление в моем присутствии!

Бигуа делал вид, будто не замечает дерзостей, грубых намеков и заносчивости Жозефа, но когда в столовой на некоторое время наступала тишина и мальчик принимался барабанить пальцами по столу или, словно невзначай и без всякого умысла, тихонько скрежетать вилкой по стакану — вот тогда полковник взрывался криком. И Жозеф замолкал. Однако Бигуа сразу улавливал, что его приемный сын внутри себя усмехается.

По воскресеньям и четвергам Жозеф, проснувшись, подолгу не вылезал из кровати, он лежал и прислушивался к утренним звукам в комнате Марсель — постукиванию расчески о туалетный столик, шороху шпилек. Представлял себе, как она одевается. Хотел мысленно застать ее врасплох, угадать каждое ее движение. Однажды, сгорая от любопытства, он не выдержал и спросил через стенку:

— Ты уже надела юбку?

Марсель не отвечала.

Жозеф, выскочив в коридор, притаился под ее дверью и был крайне удивлен, когда девочка тотчас вышла из комнаты, одетая самым тщательным образом, застегнутая на все пуговицы и крючки. Вот загадка. Только лицо, волосы и руки Марсель оставались такими же беззащитно неприкрытыми, какими были в ее комнате. Грудь, обхваченная платьем и тайной нижнего белья, была встревожена.

Желая показать, что он отнюдь не простофиля и его не одурачить таким благопристойным нарядом, Жозеф обхватил Марсель за талию, резко притянул к себе и попытался поцеловать. Девочка убежала.

Он всегда казался ей грубияном, от которого лучше держаться подальше. Жозеф всегда с похвалой отмечал ее новые платья, в то время как Марсель предпочитала помалкивать по поводу его галстуков, броских воротничков и пестрых носовых платков. Такое показное безразличие злило Жозефа.

— Напрасно она строит из себя благородную девицу и недотрогу. В один прекрасный день она лишь нахмурит бровки от наслаждения, которое я ей доставлю.

«Давно уже пора приступить к делу! — думал он в тот день, когда они вернулись из цирка и Марсель переодевала платье. — Разве ж я робею перед этой девчонкой, которую ночью отделяет от меня только запертая дверь? Это я-то, самый высокий в классе! Неужто попадусь на удочку благочестия, которым она прикрывается, чтобы отгородиться от прежней жизни? А вдруг ее возьмут да переселят в другую комнату? И водворят сюда старикана!»

Жозеф и вправду был самым высоким в классе, спору нет. Во дворе, когда ученики выстраивались на линейке, он сразу выделялся среди одноклассников, которые были тремя или четырьмя годами младше, — они едва доходили ему до плеча. Иногда он пускал по классу порнографические картинки, однако они мало кого интересовали, кроме самого Жозефа.

В дверь тихонько постучали.

— Марсель, Марсель, открой, — донеслось из коридора. В голосе угадывались волнение и жажда предвкушаемого удовольствия.

У Марсель перехватило дыхание.

Жозеф! Сомнений нет.

Как не открыть дверь мальчику гораздо старше меня, — пронеслось в ее голове, — который бегает гораздо быстрее, и прыгает выше, и может даже пригрозить, если ему что не по нраву...

— Открой же!

...и с которым придется столкнуться нос к носу завтра утром!

Колокольчик для вызова слуг был совсем рядом, стоило лишь протянуть руку.

Она уже накинула пеньюар, сунула босые ноги в тапки и, сжимая в одной руке колокольчик, точно револьвер, протянула другую руку к двери, как вдруг услышала:

— Мы еще расквитаемся!

От волнения у нее внутри все смешалось. Будто кто-то перерезал нить, которая связывала слух с рассудком.

Осторожно, крадучись, Марсель открыла дверь. В коридоре никого не было.

Потом она услышала, как за стенкой Жозеф, переодеваясь, в ярости расшвыривает вещи по комнате, опрокидывает стул, пинает кровать, так что та колотит о перегородку, а затем принимается прыгать через скакалку и прыгает бесконечно долго.

Марсель прислушивалась к шороху его ног о ковер и к свисту скакалки. Наконец, когда бороздка света над перегородкой, разделявшей их комнаты, погасла, ей удалось заснуть.

Следующим вечером, собираясь запереть на ночь дверь, девочка обнаружила, что ключ исчез. Она хотела было поделиться своими опасениями с Розой, но побоялась, что та проговорится. Вдруг все тогда решат, будто Марсель лишь подстрекает Жозефа? Поэтому лучше просто придвинуть к двери тумбочку, и никто не сможет войти. Наблюдая за тем, как живет Деспозория, девочка хотела следовать ее примеру и хранить чистоту. Впрочем, порой Марсель вспоминала свою мать, и ее одолевали сомнения, так ли уж это необходимо. Что бы мать ни делала, где бы ни находилась, она втайне беспокоилась о том, что ее тело останется невостребованным и недоступным.

Марсель все не решалась снять платье и начать укладываться спать, в конце концов стала переодеваться, не отрывая взгляда от замочной скважины, — и тут в дверь постучали. Она попыталась придвинуть кровать ближе к тумбочке, чтобы войти было наверняка невозможно, однако Жозеф успел ворваться в комнату, опрокинув ненадежную баррикаду, и все, что было на тумбочке, разлетелось по полу: фотография Филемона Бигуа и Деспозории с ним под руку, будильник, чернильница, разбившаяся о паркет. Жозеф, стоя перед ней в аляповатой пижаме, как всегда бледный, ухмылялся. Он него пахло туалетной водой, которой он побрызгался впервые.

Марсель дрожала. После того как Жозеф сокрушил возведенную ей преграду, любой жест сопротивления казался бесполезным. Они замерли, глядя друг на друга, прислушиваясь к звукам в квартире. Потом Жозеф проворно запер дверь на выкраденный им ключ и потушил свет.

Роза услышала шум. Насторожившись, она села в кровати, затем встала и направилась в коридор, к комнате Марсель. Заметив, что свет у девочки не горит, она снова легла, хотя и укоряла себя в том, что не проверила, действительно ли все в порядке. После смерти Элен она чувствовала себя старой, уставшей и словно бы заблудившейся где-то. Роза удивлялась, что она до сих пор жива и поселилась в доме похитителя Антуана.

Наутро она снова идет к комнате Марсель. Нужно все-таки довести дело до конца. Роза стучится в дверь. Что встретит ее на пороге? Горе, смятение, радость?

— Входить нельзя, — отзывается Марсель.

— Это Роза.

Девочка приоткрыла дверь, и няня протиснулась внутрь: перед камином сушилась простыня. Руки у Марсель были красные, она явно только что стирала.

На светлом ковре и на двери пятна чернил.

И вот Марсель уже выплакивает у Розы в объятиях свое горе, которое поначалу ничем не выдавало себя.

Няня, как могла, утешала девочку, краем глаза поглядывая — хотя и стараясь не глядеть — на простыню, всю в длинных отблесках пламени, и ее переполняла тревога.

Прежде Роза не раз замечала, как из комнаты Марсель выходил полковник — он наведывался туда в отсутствие девочки, — и она решила, что виновник он.

Марсель почувствовала, что Роза, которую она высоко ценила, жалеет ее и не осуждает. Наконец она успокоилась и стала коротать часы в печали, смешанной с жаром желания, которое она пыталась задушить.

Утром, как обычно, они вышли на прогулку с Антуаном, Джеком и Фредом. Роза с близнецами шагали впереди. Марсель держала за руку Антуана. Самого верного своего друга. Будь он чуть старше, она поделилась бы с ним тем, что так тяготило ее; но Антуан пока маловат, как тут расскажешь?

— Тебе хотелось бы быть на десять лет старше?

— Тогда я женился бы на тебе.

Ответ Антуана Марсель знала заранее, но все-таки хотела услышать его именно сегодня. Бывают моменты, когда почва уходит у нас из-под ног, и успокоение приходит от чего-то знакомого, предсказуемого, известного наверняка — такие вещи помогают жизни вернуться в свое всегдашнее русло и придают уверенности.

III

Каждый день, пока Марсель была на утренней прогулке, Бигуа ненадолго заходил к ней в комнату. Смотрел на туалетный столик, за которым она только что сидела, и все эти девичьи предметы на нем, а от кровати намеренно отводил глаза, никогда не дерзая даже взглянуть в ту сторону; шел к комоду — вовсе не с тем, чтобы выведать секреты Марсель, но просто рассмотреть в свете дня физиономии ящиков. Он выдвигал их, словно проверяя, как у них дела.

Заперев изнутри дверь на ключ, он доставал из кармана кусочек верблюжьей кожи и начищал мебель, протирал девочкины вещи.

— На ковре чернильные пятна! И на двери тоже! А ключа так и нет, он пропал еще вчера! Почему я не расспросил ее об этом? Почему до сих пор сижу сложа руки? Вчера ночью из комнаты донесся какой-то грохот! Надо было мчаться сюда и проверить, что творится!

— За стол! За стол! — звала Роза детей, стараясь, чтобы ее голос звучал буднично и по-обычному, словно ничего не стряслось. Это ей вполне удавалось.

Филемон Бигуа замешкался и не успел покинуть комнату до их возвращения с прогулки. Теперь он крался по коридору, точно преступник, скользя вдоль стены, пригнувшись, и карман его пиджака топорщился от куска верблюжьей кожи. Эта деталь раздражала его, словно то была опухоль, которая сразу бросалась в глаза. Однако никто не заметил, как он вышел из комнаты Марсель.

Сейчас появятся лица — лица со всего дома, они окружат его, собравшись за обеденным столом.

За едой полковник не произнес ни слова, и его лицо было безжизненно и плоско, как пересохшая река. Он украдкой поглядывал на Жозефа — тот, как всегда, вел себя за столом распущенно и держался так свободно и раскованно, что Бигуа засомневался, действительно ли исчезновение ключа и ночной грохот — повод для тревоги.

Потом он перевел взгляд на Марсель. Щека и глаз девочки слегка подрагивали (а вернее, дрожь, похожая на трепет зарницы, перебегала от щеки к глазу), и полковник сразу понял: произошло нечто серьезное. Он никогда не замечал на нежном личике Марсель ничего подобного. Ему не терпелось спросить девочку — прямо за столом, при всех, — не больна ли она, но решил, что это было бы бесцеремонно.

Чтобы успокоиться и собраться с мыслями, Бигуа долго, тщательно резал мясо для Антуана, потом для Фреда.

«Возможно ли, чтобы эта девочка с таким чистым взглядом впустила к себе ночью юнца? — думал он. — В комнате что-то грохотало — значит, Марсель сопротивлялась, несмотря на заведомую обреченность этой затеи? Или, наоборот, торжествовало сладострастие? Разве дочь непохожа на свою мать? Но хватит терзаться вопросами! Хватит! Для ответов еще не пришло время. Надо наконец разрезать мясо. Дети заждались».

Деспозория делала вид, что ничего не замечает. Ее лицо было невозмутимо и ясно — жена человека со странностями часто способна на такое, стараясь разлить вокруг себя покой, словно все идет своим чередом в этом самом безмятежном из миров.

«Нельзя взваливать на Жозефа вину лишь из-за того, что у Марсель дрожит щека», — подумал Бигуа.

Однако после обеда, встретив мальчика в коридоре, полковник не удержался и с силой наступил ему на ногу. Жозеф в негодовании оттолкнул его. Бигуа досадовал на себя за эту стычку. Может быть, у него предвзятое отношение к Жозефу и он несправедлив к нему? Целый час он бродил по прихожей, от одной комнаты к другой, в напряженном, окаменелом молчании, сквозь узкие расщелины которого иногда проскальзывал рассеянный взгляд, но этим взглядом полковник ничего не хотел, да и не мог никому сказать. Антуан, отправляясь на прогулку, подошел и протянул ему руку. Бигуа так любил этого ребенка, а теперь тот казался ему деревянным манекеном с раскрашенными ногами в носках. Не в первый раз он ловил себя на том, что вся питаемая им любовь вдруг улетучилась — в один миг, без явной причины, словно от какого-то сейсмического толчка в душе. Огромные резервуары любви опустошались сами собой, незаметно. И потом он с удивлением обнаруживал, что от бесконечной нежности не осталось и следа, все омертвело. До чего же смехотворной я никчемной казалась сейчас полковнику его швейная машинка, которая раньше, стоило только коснуться ногой педали, доставляла ему столько радости! Но погодите, при чем тут машинка? Какая нелепость — перейти от мыслей об Антуане к «Зингеру».

Убедив Деспозорию тоже пойти на прогулку, полковник остался в квартире один. И тут же решил наведаться к слесарю и объяснить, что ему нужен «самый надежный затвор для комнаты Марсель». Со вчерашнего вечера эта мысль не выходила у него из головы.

Бигуа попросил у слесаря ключ повнушительнее и крепкую дверную цепочку, желательно двойную. Но ни одна из предложенных не казалась ему достаточно прочной.

Пусть девочка, вернувшись вечером в комнату, первым делом заметит эту перемену. Вот бессловесное наставление! Укор! Нешуточная угроза!

— Понимаете, — сказал он слесарю, — это для девичьей спальни. Бесшабашные юнцы утаскивают ключ, и, чтобы защитить дитя, необходим действительно надежный затвор с толстой цепочкой — изящной, впрочем. Правда ведь?

Старик слесарь не сдержал улыбки, занавесив ее густыми усами.

От досады полковник кусал губы; и как ему только взбрело в голову сказать этому человеку, что замок и цепочка — для девочки? Не хватало еще назвать ее имя, уточнить, что она дочь типографа, и раскрыть прочие подробности.

Бигуа боялся, что в мастерскую кто-то зайдет, и, пытаясь ускорить работу, подавал слесарю молоток, гвозди, винты.

Но никто не зашел. Наконец замок был готов, и ключ, и цепочка тоже. Полковник подумал:

— Теперь весь дом начнет судачить об этом! И что хуже всего — за моей спиной, никто и словом не обмолвится о замке при мне, даже Деспозория, а ведь она каждое утро обходит детские комнаты. Откуда берется это молчание? Похоже, все относятся ко мне, как к больному, от которого скрывают некоторые вещи, старательно отбирая лишь то, что ему надлежит знать.

Может быть, переселить Марсель в другую комнату? Сказать это Деспозории значит дать всем понять, что я в курсе. Ну а новый замок — разве не более явное свидетельство моей осведомленности? Наверное, так и есть, однако я не хочу обсуждать всю эту историю ни с кем. Именно говорить сейчас выше моих сил. Зато увесистая цепочка расскажет обо всем! Дни напролет она станет позорить меня и отдаст на растерзание всему кварталу. Такое вполне может случиться. Но мой рот, мой собственный рот неспособен вымолвить ни слова.

Спальня Деспозории была довольно далеко от комнаты Марсель, поэтому она не слышала грохота тумбочки, однако догадывалась, что в ночь со вторника на среду произошло нечто серьезное, грозящее неприятными последствиями. В Бигуа, Розе, Марсель и Жозефе что-то странным образом переменилось. Роза избегала ее. Марсель и Бигуа за обедом не проронили ни слова. Жозеф, напротив, болтал без умолку, хотя никто не слушал его. У всех четверых, похоже, выдалась бессонная ночь. По чьей вине? Деспозория не осмеливалась смотреть им в глаза и за столом сосредоточилась на Антуане и близнецах.

Поведение полковника еще сильнее напугало ее — и снова никакой зацепки. Гордость не позволяла жене Бигуа расспрашивать кого бы то ни было. Деспозория предпочитала ждать и ждать, пока персонажи истории сами не дадут ей разъяснений.

И подолгу молилась перед испанским распятием из слоновой кости, принявшим на себя столько мук.

Ближе к вечеру, когда полковник в домашнем халате и котелке бродил по дому, не находя себе места, он снова застал жену за молитвой. На комоде перед статуей Пресвятой Девы горели четыре свечи.

— Зачем эти свечи? Разве у нас кто-то болен? — спросил он таким скорбным тоном, что сам поразился этому. Заметив Бигуа, Деспозория спешно погасила пламя.

Это лишь усилило подозрения полковника, между тем как Деспозория, наоборот, хотела успокоить его.

— Никто не болен, Филемон. Ты же сам прекрасно знаешь. Слава Богу, никто в доме не болен. Целый год уж врач к нам не заглядывал.

Но полковник уже вышел.

Вечером Марсель заметила новый замок и двойную цепочку. Ну конечно, это Филемон Бигуа потрудился. И на замке выгравировано его имя! На всем белом свете никому, кроме Филемона Бигуа, не пришла бы в голову такая идея, никто не додумался бы заказать подобный замок и проделать все под покровом тишины. Значит, ему известно все — да, ему, полковнику, который перед сном так робко целовал ее в лоб, а когда Марсель протягивала руку, едва касался кончиков ее пальцев. Поразмыслив, девочка поняла, что все в поведении полковника указывает на его осведомленность. И прекрасное лицо Бигуа весь день так мрачно! Но почему же тогда, заслышав грохот, он не выдворил отсюда Жозефа — это он-то, такой отважный и благородный!

Марсель твердо решила ни за что не впускать сегодня ночью своего опасного соседа. Между ней и Жозефом теперь был трагический лик Бигуа. С радостным сердцем она заперла дверь и стала готовиться ко сну. Однако Жозеф даже не попытался проникнуть внутрь, а лишь сказал, тихо постучавшись в дверь:

— Только не думай, что эта бутафория, смешная штуковина остановит меня, если решу войти. Просто сегодня спать охота.

На следующий день после обеда, когда Бигуа зашел в спальню Марсель (в этот раз не захватив с собой верблюжьей кожи — он был слишком взволнован, чтобы протирать пыль), то был крайне удивлен, застав там Розу, причем она сразу поспешила покинуть комнату. Полковник наблюдал, как его рука хватает няню за рукав. И в его голове успело промелькнуть: «Значит, придется говорить с ней! Неужели настал момент для слов? А ведь я и не почуял, как он подкрался».

— Роза, вы, случайно, не слышали позавчера ночью странный шум?

(Вот я и затеял разговор, и теперь можно только гадать, куда он заведет и что я произнесу.)

— Ничего не слышала, месье.

— Жаль, но погодите минутку, Роза. Зачем, по-вашему, этот замок с цепочкой? Вы ведь видите его, верно?

— Прежний ключ куда-то пропал, — ответила няня в замешательстве (однако не теряя присутствия духа), — Наверное, правильно, что я цепочку повесили.

— Несомненно, Роза. Благодарю вас. Вот, собственно, все, о чем я хотел спросить. Ступайте же, милая Роза.

«Какой толк от этих разговоров, оборванных на полпути? — подумал полковник. — Так никогда не выбраться из тупика...»

Он наблюдал, как его длинные ноги идут разыскивать Розу. Она шила в комнате Антуана.

— Признайтесь, Роза, вы ведь скрыли от меня что-то. Расскажите же правду. Перед вами человек весьма значительный, офицер, который одержал военную победу и был кандидатом в президенты республики. Он не станет мириться с полуправдой и не потерпит полулжи, не станет глотать пресное успокоительное снадобье, годное лишь для слабаков. Я глава семьи и принимаю в этом доме решения, и я хочу, чтобы все домочадцы, которых я себе выбрал (полковник подчеркнул это слово), были здоровы телом и духом. Наверняка ведь мадемуазель Марсель кое-что поведала вам? Доверила секрет? Призналась в чем-то? Вероятно, она жаловалась на чье-то поведение? Или, если угодно, отбросим намеки. Что вы думаете о месье Жозефе?

— Месье Жозефу семнадцать лет, сами знаете, что это за возраст.

— Уже целых восемнадцать, и ему ничего не стоит опрокинуть среди ночи тумбочку без всякой мысли о последствиях.

— Неужто? Вы действительно так полагаете, месье?

— Я уверен в этом.

— Каков наглец! — воскликнула няня.

— Именно! Вы попали в самую точку, Роза! Ладно, ступайте, я выяснил, что хотел.

Стрелки показывают без четверти четыре. Бигуа смотрит на часы. Через полчаса вернется Жозеф. Полковник принял решение.

— Что положить в чемодан мальчику, прежде чем выставить его за дверь? Жилет, рубашку, кальсоны, две пары носков. Образ Пресвятой Девы. Нужна ли бритва? Разумеется. Домашние тапочки? Нет, это легкомысленно. Писчая бумага тоже ни к чему, да и почтовые марки. Ограничимся самым необходимым. Дать ли ему немного денег? Так и знал, что стану ломать голову над этим вопросом! Немного денег — это сколько?

И он приколол булавкой к фланелевому жилету тысячу франков.

Полковник ждал Жозефа в прихожей, шагая взад-вперед с чемоданчиком в руке. Вот мальчик позвонил в дверь, Бигуа открыл ему, вручил чемодан и сказал:

— Прочь из этого дома!

— Небось мечтаешь быть на моем месте, а? — глухо отозвался Жозеф. До сих пор он никогда не обращался к полковнику на «ты».

Бигуа занес было руку, чтобы дать ему пощечину, но Жозеф, взяв чемодан, уже спускался по лестнице — не спеша и вальяжно, а потом с ухмылкой обернулся.

Полковник остолбенел от его ответа. Значит, домашние замечали, как Бигуа смотрит на Марсель. Значит, у него на лице было написано все, его мысли не составляли ни для кого секрета, и вся семья знала, что ом думает только о Марсель. А вдруг именно выражение его лица подтолкнуло Жозефа к этой ночной авантюре?

— Сорви же наконец маску детского воспитателя! К черту ее! — крикнул он во весь голос. — Один лишь Жозеф понял, кто я на самом деле. Хватит утаивать чувства! Я смешон в своих же собственных глазах, и с каждым днем мое положение все более карикатурно. Если бы я и в самом деле был отцом этого негодника, то едва ли имел бы право гневаться! Во всех концах мира отцы моего возраста сочли бы такой гнев справедливым. Но случись им узнать, что вовсе не я произвел этого ребенка на свет и что я только ревнивый опекун, который усматривает в любом его взгляде и жесте непристойный интерес к девочке!

Весь следующий день полковник ждал ареста по доносу Жозефа. С женой он не делился этими опасениями, однако Деспозория угадывала их, и после каждого звонка в дверь в ее лице не было ни кровинки.

Вечером она, не удержавшись, разрыдалась у себя в комнате.

На что похожа ее жизнь! Постоянный страх, что люди узнают о затеях Бигуа и в дом явится полиция! Вот чем она живет — это после пятнадцати-то лет замужества, которое превратилось в вереницу угнетающих дней, безжалостно одинаковых, и все это время она вела себя безупречно. Ее целомудрие и осмотрительность были таковы, что, даже отправившись к парикмахеру, зубному или на педикюр, Деспозория всегда брала с собой Фреда или его братишку — на случай, если она окажется в присутствии другого мужчины. День и ночь она заставляла себя заботиться о детях, к которым так и не смогла по-настоящему привязаться. Она не принимала гостей, ни с кем не встречалась с самого момента смерти Элен (так пожелал Бигуа), и в квартире на нее давило, навалившись всей своей тяжестью, присутствие мужа. Полковник уделял ей пять минут в неделю, словно из необходимости удостовериться, что Деспозория — вот она, здесь, и этот еженедельный ритуал был, скорее, данью привычке, рутиной, а не проявлением нежности и тем более любви. Все остальное время Бигуа проводил у себя в комнате или бродил по квартире, проводя ревизию выключателей, лампочек, водопроводных кранов, замков, фильтров, колокольчиков для вызова слуг, расчесок и зубных щеток, а с той ночи, когда из комнаты Марсель донесся пугающий грохот, стал выбрасывать в мусорное ведро тарелки, на которых замечал даже тончайшую трещину.

За едой Бигуа теперь не смотрел на Марсель, которая сидела напротив него чуть левее.

«Запретная зона», — мысленно очертил он.

Деспозория глядела на мужа своими чистейшими темными глазами. Изредка он тоже смотрел на нее, черпая в том, что дозволено, законно и привычно, уверенность и силы, столь необходимые ему, чтобы совладать со своими чувствами и не попасть в ловушку к Марсель.

И все-таки — что означают эти галстуки из переливчатого шелка, слишком светлые для мужчины его возраста, которые Бигуа стал надевать по утрам?

Однажды Марсель одарила полковника таким лучезарным взглядом, что он не удержался от мысли: это еще что за напасть?

Да, я люблю Марсель. Она ступает по дому. Причесывается, читает, поднимает руку, касается ногой паркета, поворачивает голову. Я люблю ее. Она идет из одной комнаты в другую, смотрится в зеркало, ест за одним со мной столом, спит в комнате серо-голубых тонов. Вот ее жизнь. Я люблю Марсель. Что тут можно поделать? Она смотрит на меня, а я наблюдаю, как она живет и смотрит на меня. На ней блузка из невесомой ткани. В этой девочке сосредоточено все мое будущее — оно дремлет и порой приоткрывает глаза, чтобы понять, в какой точке на оси времени я нахожусь, а потом снова погружается в дремоту.

Какие отношения были у Марсель с Жозефом? Ласки — просто ради любопытства? Поведение Жозефа и реплика, брошенная полковнику, когда тот выставил его за дверь, вроде бы не оставляют сомнений на этот счет. Но вдруг мальчишка только бахвалился?

Сегодня утром, однако, Марсель, скользя взглядом по комнате, очень странно облизнула губы своим тонким — пожалуй, можно даже сказать, острым — язычком.

В тот месяц в Париже умерло много народу. По улицам двигались траурные процессии; казалось, работники ритуальных служб не успевали стряхнуть с себя землю после одних похорон, как тут же возвращались к земле в ритме величавой поступи длинноногих лошадей, запряженных в катафалки.

Против опасного гриппа не устояла и Деспозория. При мысли о том, что она может умереть, Бигуа падал духом. Но потом, словно укоряя себя за это, собирался с силами и твердил:

— Она не умрет. Я ведь всем сердцем люблю ее. Разве хоть в чем-то можно упрекнуть ее? Только в том, что она дышит!

Слившись с кроватью, Деспозория чувствовала, что, помимо тяжести гриппа, на нее давит еще какое-то болезненное ощущение — а именно присутствие мужа и Марсель в маленькой гостиной, смежной с ее комнатой, дверь которой все время оставалась открытой. Деспозория слышала, как они молчали, чтобы лучше разглядеть друг друга. А когда разговаривали, их голоса звучали странно и фальшиво и искали свои настоящие, верные тембры, но не находили. Лежа в кровати, она гнала прочь тревогу, которая стояла на пороге и словно воочию видела все, что происходило в гостиной.

Полковнику казалось, болезнь жены протекает слишком тяжело; как-то раз он взял между ладоней руку Марсель, и девочка посмотрела на него с любопытством.

Он подумал: «Наверное, из-за того что я позволил своим смуглым рукам коснуться этой нежной белой ручки, моя жена теперь умрет».

Вскоре Антуан и Фред тоже слегли, их лихорадило.

— Фреду нужна бы отдельная комната, — сказала Роза полковнику, — иначе он может заразить Джека. Что, если вам пока перебраться в дальнюю спальню (так Роза называла бывшую комнату Жозефа, чье имя в доме не упоминалось)?

— Ладно, — согласился Бигуа, подавленный. — Все равно ведь больше некуда!

И подумал: «Было бы малодушием и трусостью отказаться от комнаты Жозефа».

Он предчувствовал, что это неминуемо случится, еще прежде чем мальчики заболели, — с первого же дня, как у Деспозории обнаружили грипп. Поселившись по соседству с Марсель, не ступит ли полковник на путь, проторенный Жозефом, — невидимую тропу, которая манит так сильно?

Он перенес в комнату свои вещи и тут же встретил Марсель в коридоре. И произнес в замешательстве, словно бы раньше давал ей совсем иные указания:

— Заприте комнату на ночь, Марсель. Девушкам всегда следует закрывать дверь на ключ, правда ведь?

— Я запираюсь, только когда мне вдруг взбредет это в голову, — засмеялась Марсель, и ее смех был звонким и напевным, а потом она томно улыбнулась.

— Не забывайте о ключе, Марсель, не забывайте, — строго и как можно суше ответил потрясенный полковник. — Для надежности. То есть, я хочу сказать, это должно войти в привычку. Вам следует быть благоразумной и осмотрительной. За остальным дело не станет. Просто поверните ключ в замке, это сбережет вас. Ну, давайте пожмем друг другу руки, как старые друзья.

Вечером полковник отправился в комнату Жозефа. И долго прислушивался, ожидая, когда Марсель запрет дверь. Но девочка, как ни странно, медлила и совсем не торопилась снимать воздушное белье, касавшееся ее тела. Прошло уже полчаса, как она вернулась к себе, однако до сих пор не выставила туфли за порог.

Наконец выставила.

И закрыла дверь комнаты.

Но ключ в замке не щелкнул.

Чем она занята? Что делает, оставшись наедине с собой? А кстати, знает ли она вообще, как управляться с этим замком? Может быть, пойти объяснить ей? Вот нелепая мысль! Марсель отнюдь не глупа! Вдобавок она уже наверняка переодевается, и это совсем неподходящий момент растолковывать ей, как запирается дверь!

Щелчок ключа в замке еще вполне может раздаться. Есть вероятность, что девочка решила отлучиться на минутку — взять книгу из шкафа в малой гостиной, Марсель ведь иногда брала там книги. А потом она вернется и запрет дверь.

Бигуа напряженно вслушивался в звуки за стенкой: вот девочка погасила свет. Она ляжет спать (или, обернутая темнотой, будет думать о нем), так и не заперев дверь. Полковник может войти к ней в комнату, и Марсель даже не станет препятствовать этому. Она явно ждет его. Понимаете ли вы, что это значит?

Бигуа, помрачнев, стал раздеваться. Он был похож на человека, которому отказали в помиловании и приговорили к расстрелу — и он с точностью знает, куда попадет каждая из двенадцати пуль.

Полковник набросил халат и лег, так и не решившись раздеться полностью. Комната, отвыкшая от обитателей за время отсутствия Жозефа, уже успела освоиться с пустотой и теперь чувствовала дух чужестранца, который явился сюда страдать.

Полковник слышал, как девочка шевелится в кровати. Ему хотелось взять лассо, подвесить его к стене и связать Марсель ноги. Однако он тут же прогнал эту унизительную мысль. Уткнувшись губами в подушку, он тихо застонал. Дожить до такого возраста и настолько сильно бояться самого себя и своего мужского начала!

Бигуа зажег свет. В темноте невыносимо.

Марсель между тем, в красивой сорочке, пропитанной легким запахом платяного шкафа и предвкушением удовольствия, сидела на кровати. Густой ночной сумрак поглотил белизну простыней, и Марсель, словно чтобы рассеять его, иногда покашливала, притом не без кокетства.

Шорохи за стенкой, казалось, намекали на то, что полковник, как безумный, сейчас ворвется сюда. Воображение рисовало девочке, как он жжет какие-то таинственные травы или зорко всматривается в кофейную гущу, гадая о судьбе. Наверняка он принимает наркотики, думала она. И представляла, как Бигуа впрыскивает себе в вену дурманящую жидкость, а потом бросается к ней на кровать, словно жаркий факел.

Полковник снова лег. Пытаясь оградиться от звуков из соседней комнаты, он заткнул уши и больно впился ногтями себе в бока. Тишина изливалась с неба мощным каскадом и свободно струилась по всем пределам земли.

Бигуа чувствовал, что теряет выдержку и самообладание, как при глубокой ране.

Он долго кусал подушку, а потом вдруг вскочил, охваченный ужасом, вышел босиком в коридор и поспешил в гостиную, где возле жаровни спал Нарсисо — на узком матрасе, подложив под голову руку. Филемон Бигуа разбудил его.

— Пойдем ко мне в комнату, — сказал полковник. — Нездоровится что-то. Не хочу оставаться один. Положим там твой матрас.

Нарсисо заметил, что смоляные волосы полковника будто выбелены инеем.

Спустя час Бигуа начали седеть с немыслимой быстротой. Проходя мимо зеркала, полковник увидел, что они блестят сильнее обычного, но не осознал, что стремительно седеет.

Полосатый матрас Нарсисо кряхтел и вздыхал. Жесткий и неповоротливый, он встал колом посреди длинного коридора. Шерсть внутри сбилась, матрас никак не расправлялся и громко охал. Нарсисо хотел было взвалить его себе на спину и нести в комнату полковника, но Бигуа настоял, что поможет ему. Матрас выскальзывал из рук, и приходилось сжимать его так сильно, что пальцы ныли от боли. Обоим казалось, фаланги вот-вот отломятся.

Полковник дал Нарсисо понять, что нужно проделать все как можно тише. Впереди обогреватель, протиснуться мимо которого — задача непростая, а потом надо бесшумно прокрасться перед комнатой Марсель. Однако девочка услышала, как матрас скребет по двери.

— Кто там? Вам плохо? — взволнованно спросила она.

Нарсисо посмотрел на полковника. Тот сделал ему знак молчать.

Снова пришла тишина, шаткая и неуверенная, вопрос Марсель так и остался без ответа. Девочка встала и сквозь замочную скважину разглядела в коридоре двоих мужчин с матрасом на плечах. Потом, разочарованная, свернулась калачиком в кровати и заснула. Этот человек непостижим.

Полковник уложил Нарсисо в своей комнате прямо напротив двери. Помог ему расправить постель, осведомился, не нужно ли еще одно одеяло, и накрыл своим пончо.

Проснувшись рано утром, он сказал Нарсисо:

— Вечером снова придешь сюда ночевать. Положишь матрас у двери. Мне может понадобиться твоя помощь.

Принятые меры успокоили полковника. Он пошел в ванную приводить себя в порядок. И увидел в зеркале, что за одну ночь полностью поседел.

Как показаться на глаза домашним с этой вопиющей сединой? Зачем он выбелил себе волосы, выставив напоказ боль, которую следовало запрятать поглубже, в самый темный угол души?

Все утро полковник не выходил из комнаты, потом наконец спустился к завтраку, надев свой котелок. Никто словно бы не обратил внимания на перемену, которая произошла в нем за ночь. Все уже привыкли к шляпе. Бигуа злило сидеть за столом как ни в чем не бывало, скрывать давившую на него тяжесть, и внезапно он снял котелок — так просто и безыскусно, что стало жутко, — и молча бросил его на ковер. И до конца завтрака не поднимал глаз.

Его лицо было до того благородно и исполнено страдания, что озадаченные дети не осмелились произнести ни слова.

Как только Бигуа перестал утаивать свою муку, к нему пришел покой. Однако еще не все в доме видели его новый облик. Полковнику предстояло показаться в прихожей перед слугами, а потом в гостиной и в комнате жены.

Деспозория была поражена, однако не подала виду, что заметила в муже необычную перемену. Склонившись над ней, Бигуа поцеловал Деспозорию сквозь завесу обжигающих слез, не понимая, чьи они — его ли собственные, или жены, или судьбы.

Полковник уже не интересовал Марсель так живо, и она дни напролет проводила с Антуаном, которому теперь было одиннадцать лет. Сделав уроки, мальчик спешил в малую гостиную и до самого обеда играл там с Марсель.

Антуану нравилось приклеивать к подбородку курчавую бороду, с ней он казался себе совсем взрослым.

Марсель была в восторге, вглядываясь в это странное лицо, на котором детство столь резко оттенялось чертами взрослого мужчины. Контраст и дисгармония были очаровательны, иллюзия пленяла. Жесткая борода стремилась восторжествовать над нежными детскими щеками. И даже завладеть душой мальчика. По сути, она уже проложила туда путь — разве теперь можно повернуть вспять? Марсель растерянно смотрела на это лицо и ничего не понимала, словно читая фразу, которую сложили наугад из разрозненных и перетасованных в шляпе слов. Ей нравился этот удивленный изгиб губ, окаймленных бородой. Глаза мальчика казались еще более чистыми и ясными, чем прежде! А когда Антуан опускал ресницы, пронзительное сияние юности, мечтательной и трепещущей, становилось еще ярче и лазурнее, чем лазурь его глаз. Интересно, скоро ли его нос, дышащий пока так мягко и тихо, обретет деловое чутье?

Стоило лишь Антуану показаться в гостиной, Марсель тут же забывала обо всем. Но Бигуа не ревновал к мальчику, его сердце всегда было распахнуто для Антуана с этой выдуманной курчавой бородой. В просторном доме с духом дальних стран всякой любви жилось привольно — любви братской и дружеской, сыновней, и отеческой, и пылкой, как у влюбленных, — в гостеприимной квартире с плотно закрытыми ставнями места было вдоволь. Как-то раз Антуан, набегавшись в Булонскому лесу, заснул после утренней прогулки в кресле гостиной. С приклеенной бородой. В том же кресле рядом с ним примостилась Марсель. Полковник, теперь совсем седой, увидел, что во сне мальчик держит ее за руку. Он подходит и разнимает их ладони. Марсель с недоумением смотрит на него.

— Почему вы сделали это? — шепотом спрашивает она.

— Потому что я люблю вас обоих, — говорит Бигуа. Он сам пока не понял, что именно хочет сказать. Но спустя мгновенье осознал: «Вспомнился Жозеф».

Полковника удивил его собственный непроизвольный жест. Ведь он даже не подозревал, что может ревновать к Антуану.

Сидя в гостиной напротив Марсель, Бигуа обвел взглядом ее хрупкую фигурку.

«Платье как-то странно топорщится на талии. Плохо сшито? Нет, дело вовсе не в платье! Дело в Жозефе! Вот он, здесь! Но Марсель ведь еще ребенок, ей даже нет восемнадцати! Да и Жозеф в ту пору едва достиг совершеннолетия. Какой ужас! Кромешный ужас. Врачи, спешите на помощь! Однако не суетитесь. Вот, значит, каковы теперь девочки — они перестали быть девочками? Уважаемые врачи, сделайте все необходимое, не подведите. Вмешиваться в вашу работу я не стану».

Полковник встревожен не на шутку. Он встает, закрывает дверь в комнату жены и уходит в молчание — сгущенное, шквальное, напористое, — в его голове проносится вихрь слов, которые подгоняют и пришпоривают друг друга. Прежде чем выйти из гостиной, Бигуа снова бросает взгляд на живот Марсель.

От девочки не ускользнуло, что полковник разглядывает ее, и, по-прежнему сидя рядом с Антуаном, она разрыдалась.

«Итак, Марсель беременна, — размышлял Бигуа у себя в комнате. — Подумать только, а я не решался даже задержать на ней взгляд, словно боялся на расстоянии зачать ребенка! Вот ведь как вышло — в ней развивается новая жизнь, Марсель носит ее в себе из комнаты в комнату и по улицам Парижа, останавливаясь перед витринами магазинов, а потом продолжая свой путь!»

В доме полковника родится ребенок. Но, как видите, Филемон Бигуа ничуть не рад этому.

Куда он направляется? Обратно в малую гостиную. Открывает дверь и, глядя на Марсель с жалостью, ужасом и отцовским чувством, столь сильными в нем сейчас, как и любовь к девочке садится напротив — с прямой, как жердь, спиной, неподвижный и безмолвный, точно египетские пирамиды. Марсель встает с кресла и уже готова уйти.

Полковник обнимает ее — очень крепко. Голова девочки утыкается ему в плечо, и он касается подбородком затылка Марсель. Как странно! Она не возьмет в толк, почему Бигуа вдруг обнял ее. Чтобы утешить? Дитя в животе как будто встрепенулось. Может быть, на самом деле встрепенулось. Полковник целует ее в губы, соленые от слез, — долгим, неистовым, бесконечно нежным поцелуем. И тут же отстраняется. Неужели для этого нужно было ждать, пока под платьем Марсель не начнет теплиться новая жизнь, семя которой посеяно другим?

На следующий день, сидя в гостиной, он подумал: «Маленькая глупышка! Но я люблю ее именно такую. Настоящую, непосредственную и далекую. Теперь можно смотреть на нее без страха».

В дверь постучали. Это Нарсиса, горничная. Она хотела пройти в комнату Деспозории через малую гостиную, чтобы не попасть под сквозняк в прихожей. В руках у нее шелковый платок, в который что-то завернуто: Нарсиса принесла для хозяйки травы, которые собрала в сквере Лаборд. Их наверняка можно использовать вместо тех, какими лечат у нее на родине. Нарсисе казалось, Деспозория быстро пойдет на поправку, если приложить эти травы к ее горлу и груди.

Деспозории стало чуть легче, и Бигуа решил рассказать ей о ребенке. Войдя в спальню жены, он попытался понять, выдержит ли она такой удар, и пришел к выводу, что Деспозория достаточно окрепла и новость не сломит ее.

Сейчас Бигуа объявит, что Марсель беременна. В его голове пронеслось, что Деспозория может подумать, будто отец ребенка он. Полковник растерялся, слова, которые он готовился произнести, замерли на губах, и он застыл с полуоткрытым ртом, словно давая возможность в последний раз глотнуть воздуха тому человеку, которым он перестанет быть, как только передаст весть жене. Деспозория смотрит на него с нежностью, какая рождается во взгляде от долгой совместной жизни. Полковник убеждается, что она спокойна. И ровным голосом делится с ней своим наблюдением, заканчивая речь почти на мажорной ноте.

— Никакой новости ты не сообщил, друг мой. Я и сама заметила это почти две недели назад, — говорит Деспозория. И прибавляет: — Это мой недосмотр. Не следовало селить их в соседних комнатах.

— Ну а я-то хорош! — воскликнул Бигуа. — Спас ее из вертепа матери, и по тому же сценарию все произошло под моей крышей!

— Тише, не шуми.

— Ты права. Больше ни слова об этом!

Чуть погодя он говорит с радостью, не знающей предела, так что Деспозории становится жутко:

— Мы все должны быть счастливы, и ты в первую очередь, бесценная моя супруга, ведь я люблю тебя всем сердцем!

Такая обнаженность чувств и сияющий взгляд мужа смутили Деспозорию, и она быстро сменила тему.

Выйдя от жены, полковник сказал Нарсисо.

— Сегодня ночью нет нужды оставаться со мной. Ты выручил меня, дружище. Известно ли тебе, что скоро в нашем доме родится ребенок, а? Вдаваться в подробности пока не могу, мой славный Нарсисо, но знай: мы все ждем этого события с нетерпением!

Надо же, в этом доме появится на свет ребенок! — изумлялся Филемон Бигуа, вернувшись к себе в комнату. Ну да, прямо здесь. А я-то думал, квартира бесплодна, как тут ни бейся, но оказывается, в ней зародилось живое существо! Бигуа считал этого ребенка наградой за долготерпение.

«Ни сына, ни дочери у меня нет, зато будет — в некотором смысле — внук, и мир преподнесет его, словно прекрасный дар, без моего участия в творении».

Непостижимый полковник начинал раздражать Марсель. Похоже, он явно рад ее беременности.

— Теперь мне незачем возвращаться в Америку, — говорил он. — Счастье — вот оно, в доме у сквера Лаборд.

Однажды, когда полковник потягивал в гостиной мате, сидя напротив Антуана и Марсель, девочку вдруг разобрал безудержный смех — она смеялась, совершенно не владея собой, даже не пряча лицо в ладонях.

— Иди выпей пару глотков воды на одном дыхании, — сказал ей Бигуа, полагая, что приступ хохота можно остановить, подобно икоте.

Однако Марсель засмеялась пуще прежнего.

В отчаянии полковник заподозрил, что причиной его внешний вид. И старался угадать, чем он мог выставить себя на посмешище перед самим собой, перед Марсель и Вселенной, которая всегда наблюдает за нами, что бы там ни говорили.

Да, произошло именно это.

Опустив глаза, Бигуа заметил между пуговицами брюк кончик укромной части своего тела.

Он вскочил и бросился из гостиной, покраснев так, как не краснеет даже раскаленное железо. Лишь затворив за собой дверь, Бигуа привел брюки в порядок. И тут же услышал, как хлопнула дверь подъезда.

Полковник опрометью выскочил из квартиры, словно его преследовали.

Поймал проезжавшее мимо такси. Вечерний холод напомнил ему, что он забыл надеть шляпу. — В магазин шляп, — сказал он шоферу.

Сидя в такси, Бигуа клял себя на чем свет стоит. Выйдя из магазина, он снова сел в машину и осознал, что его лицо по-прежнему было пунцовым: узкое зеркало, висевшее перед водителем, указывало полковнику на его позор — стойкий и, вероятно, теперь вечный, неизбывный.

— Катите по Парижу как можно быстрее, — сказал он водителю. — Остановитесь, только когда я попрошу.

Возвращаться домой нельзя. Я заклеймил себя, стал карикатурой, жалким паяцем для бесконечной череды поколений своей семьи. Но ведь у меня нет детей, возразите вы. Справляйтесь с этой неувязкой сами, как хотите. Ярость переполняет меня до краев, и сегодня я неспособен рассуждать логично. Бывают и такие дни! Решено: я больше не покажусь на глаза ни Марсель» ни Антуану, ни самому себе. Пока такси мчится по городу, по крайней мере половина меня успеет прийти в равновесие.

Полковник, не смущаясь, размышлял громко вслух и размахивал руками. Возле ограды Беженского леса он сказал водителю:

— К Порт-Майо, гоните еще быстрее!

Потом он направил такси к парку Бют-Шомон, в Монруж и Батиньоль.

По пути полковник счел уместным объяснить:

— Видите ли, я иностранец и хотел бы познакомиться с Парижем.

И сразу подумал: «Опять оправдываюсь!»

Это блуждание по Парижу — вдоль и поперек, из одного конца в другой — в надежде обогнать мысли, оставить их позади немного успокоило Бигуа.

Проколесив по городу час, он позвонил домой и сказал, что к ужину не приедет, сославшись на важные дела. Важные дела! Брюки теперь в порядке, можно отправиться куда угодно, хоть в Елисейский дворец! Однако домой я не вернусь! Если тридцать раз кряду проверяешь, пристойно ли выглядит застежка брюк, но волнение не унимается, наверняка оно не уймется никогда и нигде, даже в ванной комнате, запертой на крепкую задвижку!

В конце концов полковник решил поужинать вместе с отцом Марсель и скоротать с ним вечер.

Консьержка сказала, что Эрбен недавно вышел и, судя по всему, сейчас в ресторане на пересечении улиц Лепик и Абесс.

«Хорошо бы он еще не успел приступить к ужину и мы могли отправиться в более достойное заведение!»

Эрбен хлебал суп, сидя за столиком в углу. Полковник узнал его со спины.

«Неужели я опоздал? Если человек уже съел суп, значит, он вряд ли пойдет в другое место. Может быть, лучше пригласить его в ресторан завтра? Но разве я дождусь завтра? Мои мысли неспособны ждать! Они вот-вот съедят меня живьем! Раз уж я сегодня — или вообще никогда в жизни — не осмелюсь появиться на глаза Марсель, позвольте хотя бы отужинать с ее отцом, которому невдомек, какая со мной приключилась оказия. Ну и слово меня угораздило подобрать — оказия! Это нелепо, малодушно! Но как еще назвать случившееся? Я подхватил первое подвернувшееся слово».

В ресторане он встретил Розу, и та спросила, приедет ли он к ужину.

— Нет, не ждите меня. Мне необходимо поговорить вон с тем месье, — ответил Бигуа как можно тише, стремительно подошел к типографу и постучал его по плечу, однако так легко и невесомо, что тот ничего не почувствовал.

Пять секунд полковник стоял у Эрбена за спиной, едва касаясь пальцем его плеча. И размышлял, как все-таки лучше поступить. Заметив, что Роза наблюдает за ним, Бигуа наконец произнес отчетливо и внятно:

— Здравствуйте, дружище.

От неожиданности Эрбен вскочил со стула.

— О, не тревожьтесь, — сказал полковник, усаживая его обратно. — Я просто хотел предложить вам поужинать вместе. Но, похоже, опоздал: вы уже поели супа.

— Да-да, поел супа, вы правы, поел, — растерянно ответил отец Марсель, и в его голосе сквозило глубокое сомнение, словно он был совсем не уверен, что действительно поел супа. Казалось, даже суп — или его остатки в тарелке — колебался в вопросе собственного бытия и не понимал, чем является — закуской, или все-таки первым блюдом, или десертом. Или же вообще супом с трапезы покойников.

— Я только приступил к ужину и всецело в вашем распоряжении. Здесь я завсегдатай, так что хозяева не будут в обиде, если мы перейдем в другое место.

— Ну а вы не будете в обиде?

— Да что вы, господин полковник! Ни в коей мере. Что такое, в конце концов, шесть ложек похлебки, которые я проглотил? Разве этим насытишься? — засмеялся Эрбен. — Вдобавок у меня никаких обязательств перед остальными блюдами ужина. Я свободный человек, причем благодаря вам, — смущенно добавил он.

Вскоре они уже сидели в солидном ресторане.

Подали ужин, и типограф сказал, явно стараясь сделать полковнику приятное:

— Вы даже не представляете, какое это счастье и облегчение — знать, что моя дочь воспитывается у вас, в благородном доме, где ей не грозит никакая опасность. Ведь кроме Марсель у меня на целом свете никого нет.

— Видите ли, безопасных мест не существует, и случается, разоряют даже подземные захоронения.

Сейчас Бигуа не хотел быть мягким и не стремился проявить сочувствие к этому человеку, который только начал свой бесподобный ужин. Он сурово смотрел на Эрбена. Полковник был несчастен и подавлен горем, а значит, всем вокруг тоже следовало страдать.

«Вот передо мной сидит отец Марсель, — думал он. — Я люблю ее сильнее всех в мире и теряю ее, с каждым днем она становится все дальше и недостижимее. Я вечно теряю все и обречен на страшное одиночество, я буду одиноким всегда, даже если украду всех до единого детей на земле.

Передо мной человек, которому я помог излечиться от алкоголизма, я угощаю его несравненными, тончайшими винами, а скоро принесут и ликеры. Этот Эрбен таков, каков есть, и ничего тут не попишешь! Жесткий воротничок, который врезается в шею, коричневый галстук, типограф до мозга костей, борозды морщин на лбу — они прорыты глубоко и силятся рассказать о чем-то, но рассказчики из них посредственные».

— А знаете ли вы, дорогой друг, зачем мы сегодня встретились? Жить во Франции стало невыносимо. Иногда наступает момент, когда человеку необходимо переехать под другую крышу — я имею в виду, в том числе, крышу небесную. Итак, я возвращаюсь в Америку. И хотел сообщить вам об этом.

По правде говоря, мысль об отъезде пришла в голову Бигуа, только когда он произнес эти слова, — она возникла на горизонте, как дымчатый дальний берег перед кораблем. И по мере того, как полковник делился с Эрбеном своими планами, ложь и выдумка постепенно испарялись из его слов, он уже не лгал. То, что сперва было обманом, превращалось в чистой воды правду, в истину без всяких примесей.

Настало молчание, и полковник подумал: сегодня днем Марсель возомнила, будто вправе покатываться со смеху над моей досадной оплошностью, глядя на глупое положение, в котором я оказался. А между тем ей скоро предстоит укладывать вещи в чемодан! И Антуану, и всем остальным тоже, в том числе слугам, здешним и нездешним. Не важно, какой у них цвет кожи и под каким небом они родились! Пусть все выуживают вещи из шкафов и собирают чемоданы! Теперь это их главная забота. Решено. Пусть рубашки готовятся к переезду. И брюки тоже, и мой фрак. А потом мы вслед за ними размеренно и плавно отправимся в большой французский порт!

Эрбен посчитал нужным указать полковнику на хрупкое здоровье Марсель. Она не очень крепкая девочка. Подойдет ли ей климат в тех широтах?

— Город в Латинской Америке, куда мы едем, — одно из самых благоприятных с точки зрения климата мест южного полушария, вместе с мысом Реинга и Веллингтоном в Новой Зеландии. — Затем Бигуа прибавил: — Кстати, вы можете поехать с нами. — Уловив, насколько странно прозвучало это кстати, полковник понял, что оно было лишним и произнесенная фраза стала ответом, скорее, на мысли Эрбена, нежели на то, о чем отец Марсель поинтересовался вслух.

— Ох, я-то? — смутился он. — Только если не буду вам в тягость и действительно пригожусь.

— Вы займетесь, чем захотите. Это само собой разумеется. Поймите, я совсем не имел в виду, что стану распоряжаться вами и заставлю делать то, что вам не по душе.

«Дурацкая идея — взять с собой отца Марсель и впутывать его во всю эту историю, — подумал полковник. — Не проще ли оставить его здесь и сообщить новость уже потом, после того как ее укачает море за три недели плавания? Зачем волочить на другой континент Эрбена — этот безвредный гриб? Неужто я в самом деле убежден, что раз уж его дочь забеременела в добропорядочном доме, то довести это до сведения отца — сущий пустяк и в порядке вещей? Но по большому счету, — размышлял Бигуа с ледяной ясностью, — человек, который ужинает напротив меня, настоящий и осязаемый — стоит мне чуть выдвинуть ногу вперед, и я коснусь его ноги, самой что ни есть настоящей, — этот человек понятия не имеет, какие мысли занимают меня перед тарелкой с морским языком под соусом “Морне”. Может быть, пора раскрыть карты?.. Однако есть и другая проблема: не возмутительно ли с моей стороны приехать с этой мнимой дочерью в Лас-Делисьяс и явиться к матери в дом? Тот еще подарок для семейства!»

Но путешествие уже намечено, и эта затея теперь жила самостоятельной, независимой от воли полковника жизнью. Бигуа решил не препятствовать этому, признавая ее неоспоримую власть, а Эрбен между тем продолжал что-то говорить, но Бигуа не слушал, лишь пристально вглядывался в глубину его глаз.

Эрбен замолчал и отпил из бокала.

— Вы славный человек, — сказал Бигуа, — и ваше чуткое замечание относительно того, подходит ли Марсель климат в Лас-Делисьяе, достойно восхищения.

Бигуа забыл, что этот вопрос они уже обсудили и добавить тут больше нечего.

Эрбен снова завел разговор, но его слова пролетали мимо полковника.

«Все верно, — думал он, — необходимо уехать отсюда. Закажем в парижском ателье такие платья для Марсель, что отец ничего не заподозрит. А по приезде в Лас-Делисьяс сообразим, как уладить дело. В нужный момент отошлю его в одно из своих имений».

— Именно так, дружище, — с воодушевлением сказал полковник, сжав руку Эрбена. (Он был рад, что ребенок Марсель родится на свет по ту сторону океана.) — Уедем все вместе. Берем вас с собой. Так будет правильнее. Вы увидите наконец, что это за страна, какие там равнины, небо, до чего величественна природа! Впрочем, мне даже неловко твердить об этом. Все описано в географических справочниках и атласах. Просто сегодня американская часть моей души рвется наружу.

Бигуа заказал еще одну бутылку «Поммара». Третью за вечер.

— Иногда здесь, в самом сердце Парижа, за искренней дружеской беседой, вот как сегодня, в моих глазах вспыхивает необычный блеск, который и заставляет проделать путешествие длиной двенадцать тысяч километров, — не удивляйтесь, старина. Этот мой взгляд из Латинской Америки достигает Парижа с невообразимой быстротой.

Бигуа подумал: «Детей похищал американец. Сомнений нет».

И продолжил:

— Тот американец выше ростом и гораздо шире в плечах, чем сидящий перед вами европеец. Он весит на шесть кило больше, живет на просторе, дышит свежим воздухом, знает толк в крепких напитках, дерзок и раскован. Он привык к бескрайним равнинам, и прохожие близ сквера Лаборд и на парижских улицах — не считая вас, разумеется, — кажутся ему нестройным стадом буйволов, которое он гонит перед собой. А французская часть моей души, которая мало-помалу выпестовалась по эту сторону океана, вязнет в извинениях, обязательствах и возражениях.

Полковник еще долго продолжал говорить.

Эрбен смеялся, молчал, снова смеялся, не вполне понимая, как вести себя.

Ужин был закончен. Бигуа заплатил, но все сидел за столом. Он так и не рассказал Эрбену про Марсель.

— Ваша дочь очаровательна, — вдруг сказал он, прервав молчание. — О, кстати, я выгнал Жозефа из дома. Вы даже не представляете, до чего он распустился!

— Вот как? — отозвался Эрбен, ничуть не насторожившись.

— И хочу поведать вам кое-что в связи с этим.

Полковник уже собрался изложить всю историю, типограф был настроен внимательно слушать его и для солидности высморкался. Носовой платок ослепил Бигуа своей чистотой. Он был белым и безупречным, каким только может быть платок, и слова замерли у полковника на губах, так и оставшись невысказанными.

Бигуа встал, и они молча вышли из ресторана. У дверей попрощались и выкурили напоследок по сигарете, затянувшись от одной спички. Оба держали свои шляпы в руках и, склонившись над пламенем, столкнулись лбами. Полковник резко отпрянул, словно боялся, что от этого столкновения из его головы выпадет так и не раскрытая тайна.

Возвращаться ли домой? Если да, то ехать ли прямиком или сперва позволить себе женщину? До чего же широкие и оголтелые улицы сегодня вечером!

«Свернем-ка сюда, — решил Бигуа, выбрав темную улочку, в угловом доме которой окна горели чересчур ярко, а дверь подъезда была приоткрыта. — Идти нужно здесь — по крайней мере в этом я уверен».

Домой он вернулся около двух часов ночи.

«Вот стены моей квартиры, и потолок моей квартиры, и пол. Мы привыкли не обращать на них внимания, а между тем они оберегают нас так кротко, покорно и преданно от пугающей бесконечности пространства вокруг. Под этим кровом спят дети. И спит жизнь, которая пока еще в зародыше. Впрочем, этот эмбрион, может быть, то и дело будит свою маму, желая знать, есть ли какие-нибудь новости в мире людей».

Полковнику вроде бы послышался голос жены. Деспозория вот уже в третий раз звала его из своей комнаты. Она в тревоге ждала его возвращения.

— Откуда ты так поздно?

— Ездил купить себе шляпу.

Чуть погодя Бигуа добавил:

— Я встретил Эрбена, и мы поужинали вместе. Ну а ты как поживаешь? — Таким тоном полковник мог бы обратиться к старому приятелю, которого увидел спустя много лет после разлуки.

— Уже три недели я лежу с гриппом, — сказала Деспозория спокойно, однако в ее голосе дрожал легкий упрек.

— До чего же я виноват перед тобой!

Бигуа опустился на колени перед кроватью жены. И продолжал держать ее за руку — их ладони сомкнулись, как только он вошел к ней в комнату. Через это прикосновение полковник чувствовал свой дом, сейчас такой отчужденный и замкнутый.

Деспозория гладила его седую голову, и Бигуа, совсем обессиленный, успокоился — настолько, что заснул прямо на полу возле кровати. Деспозория сперва не заметила этого и еще долго гладила его — а на самом деле, гладила его сон.

Потом полковник очнулся — лишь для того, чтобы, не поднимая головы, сказать отчетливо и ясно:

— Как только ты совсем поправишься, уедем в Америку.

И снова заснул, на этот раз глубоким сном.

Спустя неделю, когда Бигуа вернулся домой с билетами до Лас-Делисьяс в кармане, он застал на лестничной площадке Деспозорию: она ждала его.

На осунувшемся, но по-прежнему прекрасном лице жены полковник прочел какую-то новость, однако не понял, хорошая она или печальная.

— С Марсель не все в порядке, — сказала Деспозория. — Собирая чемодан, она почувствовала себя плохо. Ничего страшного. И все же...

— И все же?

— Ребенка не будет. Так было угодно Богу, и я не стала дожидаться твоего возвращения, чтобы от всего сердца отблагодарить Его.

Бигуа не проронил ни слова в ответ и ушел к себе в комнату, чтобы осмыслить известие.

VII

Морской воздух будоражил полковника, и он хотел, чтобы дети ощутили всю радость этого путешествия через Атлантику.

— Вы счастливы? Счастливы?

Он не знал, произнести ли эту фразу с мелодикой вопроса или восклицания, настолько безучастны были лица детей.

«Мир вокруг никогда ни настолько благополучен, ни столь горестен, каким мы его представляем».

Но до чего же чудесно смотрелись дети на фоне юного, игривого, неистощимого на выдумки, изобретательного моря! Эти водные просторы нужно видеть ребяческими глазами, думал полковник. Гребешки волн, сплетенные из тончайшего кружева, наверняка удручены, когда на них бросают взгляды зрелые мужчины и уже состоявшиеся женщины. Вот если бы на всем этом судне были одни лишь дети, которых я вызволил из клетки недалеких, ограниченных родителей! Вообразить только — на борту, от края до края, среди мачт и снастей, похищенная ребятня, окутанная морским счастьем! Впрочем, помню один такой корабль, и я тогда был капитаном...

Мимо Бигуа, не заметив его, прошла Марсель. Девочка смотрела вдаль, и на ней было белое платье. Никогда еще она не казалась полковнику такой юной и нежной.

«В сторону мысли, хоть ненадолго! У океана свои законы! Сейчас самое время подчиниться воле волн и выкинуть любовь из головы!»

Полковник встал и окунулся взглядом в море, смотрел, как волны набегают, растворяются друг в друге.

Движение воды надолго увлекло его от мыслей. Волны, морская пена, осколки света и дельфины, которые показывались над синевой и потом исчезали в глубине, словно бы заменили для Бигуа мысли, стали ими. Потом полковник думал о пассажирах, завороженных, как он сам, перекатами на глади, об их смутных желаниях — этих стрелах, что летят мимо цели днем и ночью и беспорядочно рассеиваются по соленому океану, так и не достигая горизонта.

Очнувшись от грез, навеянных морем, где взгляд может скользить в бесконечность, не встречая преград, Бигуа вернулся в каюту (в свою келью, подумал он) и вытянулся на кушетке.

Полковник посмотрел на квадратное зеркало, висевшее над раковиной. Оно показалось ему очень квадратным. Дверная ручка была овальной, гладкой, обтекаемой. Очертания графина с водой — резкими и напористыми. Тюбик зубной пасты, кисточка для бритья, зубная щетка словно выпрыгивали наружу из своих контуров. Раздувались в объеме. Белизна стен колыхалась от вращения спиралей света и отблесков моря, становясь от этого еще более пронзительной и явной, — на суше она никогда не бывает такой нарочито белой. Предметы обретали особую выразительность и значимость, во весь голос заявляли о себе и гордились своей мощью — похожее впечатление иногда возникает от литографий. Все вещи вокруг говорили морю: мы существуем. Да, я всего лишь фабричный графин, один из многих, но здесь, посреди океанских просторов, вблизи ущелья Романша, я существую, я существую, я существую.

— Ну а ты кто?

— Я? Я человек, который плывет в Америку. По-настоящему, взаправду плывет в Америку, и Америки в нем все больше и больше!

Полковник машинально взял свой бумажник и раскрыл его, как он часто делал просто по привычке, чтобы чем-то занять руки или сменить курс мыслей. Перебрал лежавшие в нем бумаги.

«Вот квитанция об оплате и билет на поезд для Эрбена, которого мы впустую прождали на вокзале д'Орсе. Я хотел познакомить его с королевством Атлантики, а он так и не решился покинуть Париж!»

Бигуа представил, как приедет к матери в Лас-Делисьяс с приемными детьми.

«Они назовут меня своим духовным отцом, как я научил их».

Снова встретиться! Три недели путешествия, и он встретится с матерью — с матерью! — с сестрами и братьями. В Париже все они жили разве что у него в голове, бестелесные и с замершим дыханием жизни, съежившиеся в крошечную точку где-то за океаном. Дом полковника по-прежнему был там, под синим-синим небом, со своим извечным укладом, без единой трещины. В Лас-Делисьяс Бигуа опять услышит под окном своей комнаты, точь-в-точь как десять лет назад, кудахтанье кур, которых торговец крепко сжал под мышкой и несет на кухню!

Хорошо вот так побыть в каюте наедине с собой. На палубе всегда подкрадывается ощущение, что отовсюду за тобой следят любопытные взгляды. Если поднять глаза, сразу замечаешь в тридцати метрах эмигрантку с ребенком на руках — она укоризненно смотрит с нижней палубы из-под перекреста мачт. Или матроса, который драил бортовые люки, а когда ваши взгляды встретились, сразу отвернулся и стал усердно размахивать шваброй.

Через кружок иллюминатора проплыл корабль, и Бигуа поднялся на верхнюю палубу, чтобы получше рассмотреть его. Он долго изучал судно и, прежде чем убрать бинокль обратно в футляр, навел его на мачту просто так, — по которой с невероятным проворством карабкался какой-то матрос. Словно бог, ловко взбирающийся на небеса. В тоннеле бинокля показалась его голова. Матрос обернулся, полковник отметил его сходство с Жозефом, но тут же прогнал эту неказистую мысль и снова посмотрел на корабль — тот удалялся, и волны заглаживали оставленный им в памяти след.

Между тем Марсель бродила по белым коридорам, первым в своей жизни корабельным коридорам, где свет так ярок, что день не отличается от ночи. Проходя мимо глухо закрытых кают с одинаковыми дверьми, она думала о том, что за каждой из них притаилась особая жизнь, непохожая на другие.

Они миновали Лиссабон, становилось жарче. Марсель переодевалась у себя в каюте, задернув шторку иллюминатора; дверь была закрыта неплотно. Вошел Жозеф — внезапно, как морские брызги. Да, это был он. В одежде матроса. Прыткий, стремительный, как всегда. Не обменявшись ни словом, они долго обнимались в металлической тишине каюты, и в эту тишину не проникал ни один морской звук.

Медленно выныривая из наваждения, Марсель думала: отличный он все-таки парень, а я ведь чуть не потеряла его. Радость моя, мой моряк, наконец-то он вернулся.

— Я не писал тебе, потому что был уверен, мы встретимся.

— От тебя пахнет канатами, и дегтем, и вольным воздухом!

Жозеф вспомнил, как он ворвался в парижскую комнату Марсель, опрокинув тумбочку. Сколько раз ему мечталось, что это будет первая вещь, которую он обнаружит на морском дне, если утонет! Он найдет тумбочку и снова услышит тот грохот! Хотя на глубине же нет звуков! Но какая разница. Заботиться о глупом правдоподобии ни к чему!

Жозеф изменился. В его взгляде появились ясность и мягкое спокойствие.

Они не разговаривали ни о Бигуа, ни о его детях, а только, между сладких фраз юности, о грузоподъемности судна, высоте борта, скорости и потреблении угля. И о ремесле Жозефа, теперь матроса.

— Знала бы ты, как выручили меня приятели. Я хотел было продать часы. Но ребята сказали не продавать и одолжили мне сто франков, насильно всунули. Я рассказывал им о тебе. Им можно доверить такое.

Роза предупредила Деспозорию, что Жозеф на корабле. Деспозория обрадовалась, не понимая почему. Однако потом, после молитвы, ее охватила тревога. Муж ни в коем случае не должен узнать об этой напасти.

— А мадемуазель Марсель известно?

— В том-то и дело!

— О Господи!

Обе женщины держали рот на замке, предоставив молчанию заботу о том, чтобы плавание прошло благополучно.

Следующим утром Бигуа, который на корабле спал плохо, смотрел в иллюминатор на рассвет, встающий над морем. Он сел на кушетке, чтобы лучше видеть, как над горизонтом поднимается солнце.

Было четыре часа утра. В трех метрах от полковника Жозеф, босой и в тельняшке, выплескивал на палубу ведра воды.

«Вот и Жозеф, он зарабатывает себе на жизнь», — подумал Бигуа, словно в полудреме.

Вдруг он остро осознал реальность происходящего. Отпрянув в сторону за занавеску, полковник оторопел: «Но это и вправду Жозеф! Это он!»

И спустя мгновенье подумал:

«Что мне теперь делать?»

Этот вопрос, поднимаясь по спирали сознания, привел Бигуа к другим мыслям, более спокойным:

«Итак, Жозеф устроился матросом на корабль, плывущий в Латинскую Америку. Знал ли он, что у нас билеты? Впрочем, не важно. Выходит, отныне он моряк. Ест в кают-компании и спит на узкой койке. Сейчас мы с ним на просторах океана, который встретится с сушей только в Рио-де-Жанейро».

Марсель тоже смотрела на Жозефа из полумрака каюты. Он только что был рядом с ней, а сей час — всего в нескольких шагах полощет палубу и бледнее обычного. Она наблюдала за ним, внимательно разглядывала. А Жозеф ее не видел.

Занималась заря, зыбкая, переменчивая и мерцающая, какой она всегда ступает на борт корабля, рожденная чуть позади безымянной волны.

С тех пор Бигуа каждое утро смотрел из своей каюты на бледное, худое лицо Жозефа, на его руки, босые ноги. Думал о том, что этот крепкий высокий юноша много лет прожил под его крышей. День за днем Жозеф мыл палубу. И по земному шару шли вереницей рассветы.

«Это лицо, которое снова и снова появляется за стеклом моего иллюминатора, эти глаза, лоб, нос, губы, впалые щеки — в конце концов они докажут, что правда на их стороне».

Корабль пересек экватор. Однажды вечером, около десяти часов, полковник увидел, как темный силуэт матроса — это был Жозеф — скользнул в каюту Марсель.

«Бог мой! Опять они за свое».

Чуть погодя Бигуа подумал:

«Что, если Жозефа обнаружит боцман? А вообще-то молодость права, никого не стесняясь. Другие люди всегда правы. Все упреки — мне, я вечно голоден до упреков. Буду теперь караулить, чтобы никто не потревожил этих двоих. Именно так, чтобы никто их не потревожил! Пусть себе развлекаются бок о бок со мной, пусть резвятся на корабле, где все чинно, благопристойно и натерто до блеска».

Латиноамериканцы — владельцы поместий, торговавшие кожами и шерстью, прохаживались по коридору мимо двери Марсель. То и дело останавливались, словно подчеркивая свою величественность и точеные жесты, произносили что-то с интонациями гибкими, переливчатыми.

Бигуа думал:

«Марсель с Жозефом, конечно, слышат все через решетчатое окошко над дверью так же отчетливо, как и я. Странным образом это сближает нас троих».

Голоса были громкими и сочными, несмотря на шум ветра и волн, вбиравший в себя все звуки.

— Пока я живу на этом свете, непременно хочу взглянуть на бычью кожу за три пиастра, — говорил один из торговцев. — И взгляну на такую! Насколько мне известно, цена ей шестьдесят сантимов, учтите. По-моему, это возмутительно!

— Меткое словцо.

В глазах собеседников горело негодование. Они готовы были расплакаться. И продолжали разгуливать возле каюты Марсель. Наконец направились к курительной комнате.

Вскоре показалась Марсель, одна. Она прошла мимо полковника. Не заметив, что он наблюдает за ней, девочка не согнала с лица наслаждение, которым расцвели ее черты. Бигуа уловил эту радость. Он был удручен, и по всему позвоночнику у него прокатился озноб. Словно до нынешнего момента, сам себе не признаваясь, он продолжал питать надежду и связывал свое будущее счастье с Марсель.

По-прежнему витая в мире грез, Марсель вернулась в коридор и встала рядом с полковником, облокотившись о перила. Она не знала толком, что сказать этому лицу, повернутому к ней в профиль — страдальческий и заледеневший, и снова куда-то ушла.

Полковник закрылся в каюте на два оборота ключа и некоторое время писал.

Жозефу не терпелось познакомить товарищей со своей подругой, и он условился с Марсель, что завтра в одиннадцать вечера они встретятся в багажном отсеке, где никто из старших не заметит их.

В отсек вела отвесная железная лестница наподобие приставной. Когда Жозеф и Марсель пробрались туда, матросы уже ждали за большим столом, собрав немудреное угощение. Марсель деликатно и без тени кокетства подставила им щеку. Эта мысль пришла ей в голову, когда Жозеф представил ее морякам: мои друзья... моя суженая. Полумрак наполнился душевными возгласами, намеренно приглушенными — казалось, они неслись из подсознания.

Как счастлива была Марсель видеть эти юные лица, эти сильные, ладные тела! С искренней лучистой улыбкой она по очереди оглядывала друзей Жозефа. В воздухе разливалось что-то ласковое, смешанное с мрачной степенностью багажного отсека, со смущением этих ребят — возможно, их уже хватились на палубе, — с риском, которому они себя подвергали, спустившись сюда, и с вечным плеском моря.

По мискам разлили луковый суп с сыром — вкуснейший суп, какой можно отведать только на борту.

Несмотря на невозмутимое выражение лиц, каждый знал, что с минуты на минуту может войти боцман, и свет погасили, чтобы темнота прикрыла бегство.

То и дело во мраке поскрипывали ящики. Всем было не по себе в этом замкнутом тайнике, где теплилось счастье. Но до чего же радушны и светлы моряки, насквозь пронизанные ветром!

Бигуа проследил за Марсель и знал, что она в багажном отсеке вместе с Жозефом и целой компанией матросов. В тот момент, когда она спускалась туда, полковнику показалось, что их взгляды встретились. Однако Марсель не заметила его.

Стоя в сумраке узкого коридора возле входа в отсек, Бигуа ждал, сам не зная чего. Он видел, как матросы пронесли туда накрытые салфетками тарелки и несколько бутылок вина, и догадался, что товарищи закатили праздничный ужин в честь морской помолвки Жозефа и Марсель.

Вдруг ему невыносимо захотелось оказаться там, в сумрачном багажном отсеке, и сказать им, что он благословляет этот союз и готов быть верным покровителем юной пары. Полковник шагнул к двери, дважды постучал, подергал ручку — напрасно, и тогда сквозь щель крикнул дрожащим голосом, все более срывающимся и дрожащим: «Марсель! Марсель! Марсель!»

Но его зов и стук в дверь тонули в рокоте корабельного двигателя.

Подавленный этим отсутствием ответа, полковник пошел в самую темную часть судна, на верхнюю палубу, в густую тень спасательной шлюпки, и там, скрытый от всех взглядов, сел на дощатый настил.

Сейчас он был одним целым с водой — от волн его не отделяли ни железные перила, ни желание жить.

«А теперь вставай и, расправив плечи, прыгай в море!»

Но почему Бигуа, вопреки собственны! воле, отталкивается руками и ногами от толщи тропических вод? Зачем он плывет, скованный отяжелевшей одеждой приговоренного к смерти, в то время как рядом с ним разрезает волны жесткий корпус корабля, похожего на громадную скалу отчаяния?

И отчего правая рука движется с таким трудом? Что за тяжесть давит на нее? Во внутреннем кармане пиджака лежит толстый бумажник, набитый всякой всячиной. Безумец! Вместе с собой полковник хоронил написанное накануне завещание с указаниями насчет детей.

Он бросил бумажник вслед кораблю, который был уже далеко, и взял тот же курс, между тем как судно стремительно превращалось в точку.

Как же он теперь далеко!

Париж, Атлантический океан, Уругвай (1924–1926)