Почему публикация этой книги о советском разведчике-нелегале Абеле стала вообще возможной? Да потому, что годы все-таки идут, и даже в абсолютно закрытой для мира внешней разведке существуют сроки давности.

Какие? Кто знает, да и кто скажет. У моих собеседников, помогавших работать над публикацией, вопрос вызывал лишь саркастическую улыбку. Профессионалы разведки терпеливо разъясняли мне, журналисту, что ниточки из прошлого почти всегда тянутся к настоящему. Пролетали войны, десятилетия и эпохи, а люди, в глубочайшей тайне вершившие благородное дело разведки, если и уходили из этой жизни, то все же не исчезали из нее бесследно. Оставляли потомков, сообщников или, если хотите, соратников. Некоторые из моих героев живут относительно спокойно в далеких и близких державах, а то и в центре Москвы. И подвергать их устоявшийся жизненный цикл новым испытаниям-проверкам не вправе никто.

Но разве не долг современников вспомнить и тех, кто помог многострадальной нашей России выстоять и обрести ядерное равенство с Западом? Назовем же, наконец, сотворенное Абелем Рудольфом Ивановичем простыми и понятными всем словами. Долгие годы он нелегально работал в США. Возглавлял сеть разведчиков, которых в Штатах потом заклеймили «русскими атомными шпионами».

Шаг за шагом я постигал немыслимое, однако им с друзьями свершенное. Познакомился с его дочерью Эвелин. Встречался с полковником Службы внешней разведки (СВР) Дмитрием Петровичем Тарасовым, который вызволял Абеля из американской тюрьмы, а потом трудился вместе с ним в Москве. Представился уникальнейший случай и подробно побеседовать со старшим офицером Управления СВР, который некоторым образом считает себя продолжателем дела Абеля.

Стараниями и авторитетом моей родной газеты «Комсомольской правды», где тружусь почти четверть века, в мое распоряжение были предоставлены совершенно секретные архивные материалы. Удалось установить личность человека — истинного Рудольфа Ивановича Абеля, имя которого резидент советской разведки взял при аресте в Нью-Йорке.

Дальше — больше. Поиск-ниточка привела к раскрытию еще одной тайны. Мне удалось около четырех часов проговорить незадолго до его кончины с Питером Крогером — он же Моррис Коэн. И если опять-таки следовать правилам, взятым мною при написании этой книги, и называть вещи сугубо именами собственными, то именно он, Моррис, вместе с женой Лесли и похитил для нас чертежи американской атомной бомбы. О чем только не вспоминал американец, ведомый резидентом Абелем. Тут приоткрылись такие глубины, что о некоторых из них поведать тебе, читатель, мне в этом столетии, конечно же, не удастся. Но и приведенного в этой книге вполне достаточно для того, чтобы начисто переписать некоторые главы в уже устоявшейся было истории мировых спецслужб.

Бесспорно, эта работа-поиск была бы обречена на провал, если бы не товарищеская и безвозмездная помощь старшего офицера одного из управлений СВР. Имени его по, надеюсь, понятным причинам, не привожу, а благодарность прошу принять великую. Он не только организовывал мои встречи, добывал архивные материалы, но и присутствовал при некоторых беседах, поощряя иногда столь неразговорчивых собеседников к возможной — в таких обстоятельствах — откровенности.

Особая благодарность легендарному разведчику, Герою России Владимиру Борисовичу Барковскому: наши беседы длились часами. Благодарю и полковника СВР Юрия Сергеевича Соколова — связника Абеля и Коэнов.

Уверен, что читателю станет понятным, как же работали советские нелегалы и их агенты-помощники — граждане других государств. А чтобы сравнить методы разведдеятельности «наших» и «чужих», я привожу в этом сборнике и достаточно смелые высказывания и откровения экс-генерального директора Секретной службы Франции Пьера Мариона, с которым волею судьбы не раз виделся и даже нарушал режим в славном городе Париже.

Ну а теперь — к главному герою — Абелю. И июля 1903 года в семье обрусевшего немца Генриха Матвеевича Фишера родился мальчик. Так как профессиональный революционер-большевик Генрих Фишер был в те годы выслан в Англию, то и рожать его молодой жене Любе пришлось не в родном Саратове, а в британском городе Ньюкасле-на-Тайне. Родители, влюбленные в революцию и великого Шекспира, назвали сынишку Вильямом.

Однако мальчику предстояло стать в этой жизни отнюдь не шекспироведом. Точнейшую характеристику его профессиональным качествам дал директор Федерального бюро расследований Эдгар Гувер: «Упорная охота за мастером шпионажа полковником Рудольфом Ивановичем Абелем является одним из самых замечательных дел в нашем активе…» А директор ЦРУ Аллен Даллес добавил в строку биографии еще один лестный штрих: «Я бы хотел, чтобы мы имели таких трех-четырех человек, как Абель, в Москве».

А мы, грешные, так бы, наверное, никогда не узнали о существовании Фишера-Абеля, если бы не уж совсем громкое — даже для СССР — дело о его аресте и обмене в 1962 году на сбитого в российском небе летчика Пауэрса.

Постепенно до читателя и просто советского человека начали доходить-допускаться какие-то сведения о человеке, по содеянному и свершенному являвшемся национальным героем. То он мелькнул в фильме «Мертвый сезон», и страна узнала, что разведчики-шпионы забрасываются в другие края не только подлецами-американцами. В обтекаемых газетных публикациях стали проступать и некоторые черты биографии. В 1920 году семья Фишеров, глава которой знал Ленина и Кржижановского, вернулась в СССР и приняла советское гражданство. А в 1927 Вильям, говоривший по-английски не хуже, чем на родном русском, поступил в органы безопасности. Еще до войны отправлялся в длительные загранкомандировки — конечно, нелегальные. И, несмотря на всяческие успехи, был в один день — 31 декабря 1938 года — уволен из НКВД. На естественный вопрос «Почему?» нормальному человеку ответа не понять. Потому, что вдруг стал иностранцем. Тут же припомнили и место рождения — Ньюкасл, да еще на Тайне. И немецкое происхождение отца. Полный маразм: откуда бы он иначе знал языки в изумительном совершенстве, да и чужой уклад, в котором вращался до своих 17 лет? Но выбросили на улицу, и он, как десятки тысяч коммунистов-честняг, мотался по инстанциям. Семья бедствовала, и офицер специалист-нелегал подрабатывал как мог. Потрясающая чушь коммунистического существования: общество, ради которого он рисковал жизнью, рассталось со своим верным стражем без сожаления. Впрочем, могло бы быть и хуже: лагерь, тюрьма, пуля…

О нем вспомнят в сентябре 1941-го. Немцы стояли в полутора десятков километров от Москвы. Сталин или прощал своих «неверных», или расстреливал, иного не было дано. Сына старого коммуниста «простили».

И здесь начинается целая история, докопаться до правдивых истоков которой мне пока еще не удалось: то ли пропали военные архивы, то ли не дошла очередь до открытия новой главы. Однако в воспоминаниях другого советского нелегала — Конона Молодого я наткнулся на фантастический, а может, и нет, эпизод. Юный тогда Молодый, заброшенный в тыл к фашистам, был чуть не моментально пойман и доставлен на допрос в немецкую контрразведку. В допрашивавшем его изверге-фашисте он узнал… Абеля. Тот не слишком долго досаждал Молодому вопросами, а, оставшись наедине, обозвал будущую звезду советского шпионажа «идиотом» и выпихал чуть ли не сапогами за порог. Правда или вымысел, лихо описанный Молодым, который был горазд на такие всех в сомнения повергающие мистификации? Или сознательная дезинформация?

Как бы то ни было, Абель после войны трудился где-то в Москве до 1948 года. А там — новая командировка. В Нью-Йорке появился свободный художник Эмиль Роберт Толдфус, он же Мартин Коллинз, а для Центра и сподвижников — американцев из группы «Волонтеры» — просто Марк. Забавно, что мистер Тол-дфус выбрал для местожительства дом на Фултон-стрит, прямо поблизости от ФБР.

Девять лет работы, каждый из которых засчитывается нелегалу за два, несколько орденов, повышение в звании и арест. Выдал свой же: спившийся радист-связник Вик Хейханен. Чтобы дать знать Центру об аресте — мировая печать была завалена публикациями о советском шпионе — Марк назвал себя именем умершего (и неплохо известного КГБ) друга — Абель. Суд «Соединенные Штаты против Рудольфа Ивановича Абеля» закончился суровым приговором — 30 лет. Впрочем, за совершенное полковнику грозила смертная казнь или пожизненное заключение. И если бы не благородные старания адвоката Джеймса Донована, все могло бы сложиться еще печальнее. А так — 4,5 года в камере города Атланты и счастливое избавление: при помощи нашей внешней разведки и при содействии того же Донована, искусно исполнившего роль посредника, Абеля обменяли на Пауэрса и еще какого-то заштатного шпиона. Обмен произвели на берлинском мосту Гли-нике 10 февраля 1962 года.

А дальше — тишина. И только сегодня завесу тайны — вернее, часть ее — можно приоткрыть. Беру на себя смелость рассказать правду о великом разведчике и его соратниках.

И страшная усталость. Она во всем — в жестах, в манере выражать мысли… Позволю себе маленькое замечание. Люди его профессии изношены чрезвычайно. Груз, который накладывает на плечи Служба, прижимает к земле. Что ж, тем ценнее свидетельства…

— Дмитрий Петрович, для простоты все же буду называть Вильяма Генриховича Фишера полковником Абелем. Почему именно он стал как бы символом нашего разведчика-нелегала? Чего же нужно было добиться и что совершить, чтобы войти в легенду и получить за это у американцев 30 лет тюрьмы?

— Дать огромную отдачу — государственную, научно-техническую, политическую. Перед ним поставили три задачи. Первая, главная: выявлять степень возможности вооруженного конфликта в США. Далее — создать надежные нелегальные каналы связи с Центром с тем, чтобы исключить использование разведкой официальных советских представителей. И третья — добывать любую полезную информацию, представляющую интерес для разведки по вопросам внешней политики, экономического положения и военного потенциала Соединенных Штатов. И Марку это удалось. Въехав в Штаты в 1948-м, он уже в 49-м получил орден Красного Знамени.

— Вы хотите сказать, что дал отдачу моментально?

— Я вам объясню так: легализация — вопрос очень деликатный. И если она проходит быстро, это уже большое достижение.

— А если еще поконкретнее: что было дальше? И почему этот псевдоним — Марк?

— Его он взял сам. Просто для сокращения. Быстро, коротко, очень удобно. Марк поддерживал контакт с руководством группы «Волонтеры» — с гражданами США Луисом и Лесли. Это сотрудники нашей внешней разведки Моррис и Леонтина Коэны. Известные как Питер и Елена Крогер, они сумели обеспечить передачу всей секретной информации о разработках американской атомной бомбы, проводимых в лабораториях атомного центра в Лос-Аламосе.

— Как такое могло удасться? Наверняка городок этот был засекречен не хуже нашего Арзамаса-16?

— Тем не менее они поддерживали связь с учеными. Иногда все проходило гладко, но случалось и смываться. Город действительно закрытый, режим в нем строжайший, и проживали там только научные работники да больные, лечившие легкие. И еще те, кто непосредственно создавал атомную бомбу. А на Лесли, туда попавшую, выходит, наконец, с важными данными источник информации. И вдруг перед отъездом, уже при посадке в поезд, — проверка пассажиров и багажа. У Лесли все спрятано в коробочке из-под салфеток. Она, женщина находчивая, тут же сымитировала насморк, вытащила салфетку. И когда ее вещи начали смотреть, сунула эту коробочку прямо в руки проверяющему. А сама роется в своих вещах и дорылась до того, что поезд трогается. Ее быстро подсаживают, и проверявшие машинально, на ходу, отдают ей коробку.

— И Абель имел непосредственные контакты с этой труп-пои?

— Какие контакты? Они ему подчинялись, были у него на связи.

— Значит, он — одно из главных действующих лиц?

— Руководитель группы.

— То есть именно Марк направлял действия тех, кого в Штатах называли «русскими атомными шпионами»? Ведь супругов Розенбергов, с которыми, как считает тот же Донован, якобы были связаны Коэны, казнили на электрическом стуле. Правильный я делаю вывод?

— Выводы — за вами. А Коэнов мы тогда вытянули из тюрьмы. Успели их вывезти. И Марк бы выехал. Если бы его связной Вик Хейханен не отправился бы после встречи в Париже с нашим сотрудником прямо в американское посольство. Все им выложил. А для Марка мы подготовили все отходы. Он должен был перебраться поближе к Мексике. Потом в Мехико и оттуда — домой.

— 57-й год — время еще суровое. После ареста вы не потеряли доверия к Марку?

— Абсолютно нет. Не было никаких сомнений. Какая потеря доверия, когда дело продолжало крутиться, и многие его люди оставались на местах?

— Но почему тогда страна отказалась от Абеля? «Литгазета» опубликовала статью со знакомым припевом: никакого разведчика, сплошная провокация американских спецслужб. Не слишком этично.

— Может быть. Особенно сегодня. А возьмите срез времени, тот период — какие были отношения со Штатами? Но наш отдел начал искать возможности.

— Как ваш отдел назывался?

— Сложно. Он наш, внутренний. После возвращения в нем до последних дней работал и Вилли.

— Дмитрий Петрович, как все-таки родился этот псевдоним — Абель?

— Мы знали о его дружбе с Рудольфом Ивановичем Абелем — нашим бывшим сотрудником, к тому времени, к несчастью, из жизни ушедшим. Вилли надо было как-то вылезать из данного положения. Он в руках американцев и прекрасно понимает, что они могут начать с нами радиоигру, ввести Центр в такое заблуждение. И Вилли решился: признал себя советским гражданином, чтоб страна знала, чтоб его выручали. И взяв известное нам имя, давал понять Службе, что он находится в тюрьме. Американцам заявил: «Буду давать показания при условии, что разрешите написать в советское посольство». Те согласились, и письмо действительно поступило в консульство. Но консул попался не тот. Завел-таки дело, но американцам ответил, что такого совгражданина у них не значится. По-своему он был прав: откуда ж Абель мог обозначиться в консульстве? Ошибка состояла в ином: надо было сообщить в Центр, хотя бы как-то проверить. А так мы только потеряли время и узнали, что Марк арестован, когда американцы объявили об аресте Абеля и начале процесса.

— И в нашей печати, и в зарубежной утверждалось, что Абеля обменяли на летчика Пауэрса плюс еще одного их разведчика только благодаря усилиям ФБР и семьи Пауэрсов, обращавшейся и к Хрущеву, и к Кеннеди.

— Пусть говорят, что угодно. Занимался этим наш отдел: три года шла такая возня, были исписаны горы бумаги. В ГДР мы наняли толкового адвоката — Фогеля, переводили ему гонорары от нашей Службы. Я возглавлял группу и потому знаю, о чем говорю.

— А что за всеми этими не видимыми миру усилиями стояло?

— Как всегда, работа… Во время процесса его американский защитник Донован довольно смело заявил в суде: «В такой ситуации, как Абель, может оказаться и наш человек. И тогда русский полковник может пригодиться». Американцы тогда думали, что такого не может быть. Но случилось…

— …Ну вот, в Восточном Берлине вы наняли адвоката…

— Еще до того товарищи из нашей Службы нашли в Дрездене женщину — якобы родственницу Абеля, и на адрес этой фрау Марк начал писать из тюрьмы.

— Эту женщину подобрали лично вы?

— Нет. Товарищи из нашей Службы в Германии. Но внезапно американцы в переписке отказали.

— Этот самый адвокат Донован в книге «Незнакомцы на мосту» намекает, будто в своих письмах Абель ухитрялся передавать секретные данные даже из камеры.

— Они просматривали его письма и так и этак, но никакой тайнописи, никаких данных. Абсолютно чистые письма. Однако обмен затягивался.

— Не потому ли, что раньше таких обменов не было?

Взяв старт с базы в пакистанском Пешаваре, Пауэрс через час пересек границу. До конечной точки — городка Боде в Норвегии ему предстояло пролететь над чужой страной около 6 000 километров. Где-то над Челябинском автопилот вышел из строя. Но Пауэрс не собирался возвращаться. Произвел фотосъемку над секретным, как у него было отмечено, объектом, то был действительно сверхзакрытый Челябинск-40, и повернул на Свердловск. Безнаказанность пьянила. Пауэрс и не предполагал, что советские радары вели У-2 еще от Пянджа в Таджикистане. Его сбили под Свердловском.

Сам Пауэрс уверял отца и, еще важнее, конгресс США, что его сбила не ракета, а самолет, который он видел собственными глазами. Пилот все же успел катапультироваться и был довольно быстро обнаружен.

Скандал со шпионским полетом сорвал намечавшуюся в Париже встречу в верхах. Взбешенный и в то же время радостный Никита Хрущев требовал от президента США Эйзенхауэра извинений. Как это всегда поначалу бывает, американцы выдвинули скучную версию: «Заблудился». Затем Эйзенхауэр приказал подобные полеты прекратить, но извиняться отказался.

17 августа 1960 года в Москве разыгрался показательный процесс «Советский Союз против Френсиса Гарри Пауэрса». В Москву прилетели родители пилота-шпиона. С американской практичностью они заключили небольшой контракт с журналом «Лайф»: их пребывание в СССР оплачивается в обмен на эксклюзивные интервью и комментарии. Приехала жена Барбара. Москва выдала визы и нескольким вполне официальным сотрудникам ЦРУ — пусть наблюдают за погромом, который устраивается американской разведке.

А поражение было явным. Пауэрс признал себя виновным, хотя и пытался прикинуться всего лишь военным летчиком, нанятым для выполнения задания, и никак уж не шпионом. Говорил он немного, и хладнокровие изменило ему, пожалуй, лишь перед заключительным словом. Пауэрсу грозила смертная казнь, и тут пилот спасался как мог:

— Сознаю, что совершил тягчайшее преступление и заслужил за него наказание. Но я человек и не являюсь врагом русского народа. Я глубоко осознал свою вину.

Впрочем, казнить Пауэрса указаний не было. К чему обострять и без того напряженнейшие советско-американские отношения? Просове-щавшись часов шесть, судьи вынесли не слишком суровый по тем временам приговор: 10 лет заключения с отбыванием первых трех в тюрьме.

Так в сентябре 1960 года произошло знакомство Пауэрса со знаменитым Владимирским централом, которое продолжалось до февраля 1962 г. За эти месяцы владимирский узник прибавил в весе на 4 кило. А ведь сначала грустил, впал было в депрессию, даже не ел ничего. Из душевного транса его вывели быстро. А дома жена Барбара и родители тут же схватились за перья, умоляя своего президента помочь мужу и сыну: обменять, выкупить, сделать все, что только возможно…

И сделали. Однако нельзя сказать, чтобы возвращение домой было встречено фанфарами. Пресса и сограждане заклеймили его предателем. Долгое время не могли простить, что сознался в шпионаже. «А что было делать?» — оправдывался потом Пауэрс, который сам называл себя Фрэнком и любил, когда его именовали так и другие. «Хотели, чтобы я не сдался живым в руки русских и совершил самоубийство. Да, в потайном отверстии полой монеты у меня хранилась иголочка со смертельным ядом. Но мне приказывали употребите ее, если я только не смогу выдержать мучений при пытках. Однако чего не было, того не было». И Гарри-Фрэнк, как и каждый нормальный человек, предпочел жизнь пусть и героической, но смерти.

Летчика, сознавшегося в шпионаже, вызвали в комитет сената американского Конгресса. В Вашингтоне ждали объяснений: почему признался? Пауэрс не прикидывался заблудшей овечкой. Доказал: совершать самоубийство в случае ареста в ЦРУ от него не требовали. А потом сам перешел в наступление. Штаты должны быть ему благодарны, ибо он не выдал русским многих секретов. И комиссия вынесла оправдательный вердикт: «Пауэрс свои обязательства перед Соединенными Штатами выполнил».

А раз так, то Фрэнк быстренько потребовал с ЦРУ все деньги, которые ему задолжали за годы отсидки. Он уходил из своей военной эскадрильи в разведку не просто так. Обещали платить за риск по 2 500 долларов в месяц. Сумма немалая. И ЦРУ заплатило.

В 1970 году написал книгу «Операция «Сверхполет». По ТВ не раз крутили фильм о полете У-2, где Пауэрс за неплохие гонорары выступал главным консультантом.

Правда, что-то не сложилось в отношениях с женой, вытянувшей его вместе с родителями из советской тюрьмы. Фрэнк быстро развелся, чтобы тут же жениться на симпатичной Сью. У них родился сын.

ЦРУ признало его своим, да и Пауэрс больше не корчил из себя скромнягу-летчика. Да, был разведчиком. Ведомство трогательно заботилось о нем, приняв на работу даже вторую супругу.

До последних дней своих Пауэрс сохранил неприязнь к России. Когда в 1976 году наметились робкие признаки потепления, выступал где только мог с призывами: «Не верьте русским! Они хотят нас похоронить».

Он стал гражданским летчиком. Дважды в неделю поднимался в воздух над Лос-Анджелесом. Крутясь над забитыми транспортом дорогами на своем вертолете, регулировал движение, сообщал о погоде. Над экс-шпионом подсмеивались, шутили: уж тут-то его не собьют.

Он разбился сам. 1 августа 1977 года в баке его вертолета вдруг закончился бензин. Как такое могло случиться с опытнейшим асом? Подозревали и самоубийство, и покушение, однако склонились к наипростейшему объяснению: просто небрежность Пауэрса, заодно отправившего на тот свет и находившегося в кабине телеоператора. Вертолет разбился на спортивном поле, по печальной иронии судьбы находившемся в трех милях от завода «Локхид», где был создан У-2.

Он был неудачником и умер им же. В историю летчик-шпион попал из-за злополучного полета над СССР да благодаря обмену на звезду советской разведки. Френсис-Гарри Пауэрса похоронили на Арлингтонском кладбище. Его смерть была так же нелепа, как и жизнь.

— Такие обмены в принципе были. Но американцы тянули. Какие-то надежды перевербовать Марка, завязать с нами игру. Даже сам адвокат Донован, когда Вилли сидел в тюрьме Атланты, к этому пытался приложить руку. Между прочим адвокат до последнего момента не верил, что имеет дело с настоящими родственниками Абеля. Когда в Берлин приехали жена и дочь Вилли, он к переговорам отнесся настороженно.

— Возможно, имел какие-то основания? Ведь фигурировал там и некий кузен Дривс.

— Кузеном Дривсом был наш оперативный сотрудник Дроздов. Немецким он владел в совершенстве. Потом Юрий Иванович стал руководителем советской нелегальной разведки.

— Дмитрий Петрович, известно, что обмен или размен Абеля на Пауэрса происходил на берлинском мосту Глиннке. Вы не помните подробностей?

— Пауэрса привезли из Москвы — с ним выехали два наших оперативных работника — и поместили в прекрасном особняке. А нашего американцы засунули в какую-то клетуху — холод страшный. И вышел к нам Вильям Генрихович такой худющий…

— Он там чем-то болел?

— Просидеть столько лет в тюрьме и остаться в силе? Но, к счастью, ничего такого не было. И прежде чем выпустить его на мост, всю одежду у него распотрошили: искали чего-то. Резали, кромсали пиджак, брюки. Прямо из тюрьмы выпустили и все равно боялись. Ну, вышли на мост по три человека с каждой стороны, и произошел обмен. Потом купили Вильяму Генриховичу одежду, устроили хороший прием — и в поезд. Вместе с ним ехали его супруга, дочь, наши товарищи. Встречаем его на Белорусском вокзале: «Ну что, Рудольф Иванович?» На самом-то деле мы все его звали Вилли. И поехали по Тверской, потом на нашу Лубянку. И еще он попросил проехать мимо Кремля.

— И что Рудольф Иванович? Выступал перед коллегами, славил профессию. А что было за всем этим? Как сложилась жизнь дальше?

— Жизнь Вильям Генрихович прожил интересную. В органы разведки поступил в 1927-м, а умер в 68 лет в 1971-м.

— Вы с ним дружили?

— Ну как же, он находился непосредственно у меня в отделе. С этим высокопорядочным, интеллигентным и образованным человеком мы были рядом, вместе. Даже коллег, привыкших к дисциплине, поражали его пунктуальность и полнейшая выдержка. Не припомню, чтоб хоть разок вспылил, разнервничался. И такой характер, что никогда ни на что не жаловался. Терпеть не мог трепачей, болтунов. Физически не переваривал пьяниц.

— И сам не пил?

— Очень мало. Только в самые праздничные дни. Постоянно копался в каких-то радиоприемниках. Ходил на рынок, покупал всякие железки и так здорово из них мастерил! Любил столярничать, паял. Рисованием тоже занимался. В американской тюрьме рисовал поразительные картины, открытки. В его квартире на проспекте Мира висело несколько работ. Такая была натура. И единственная дочка Эвелин от отца очень многое унаследовала. Как и он, делает разные картины из цветов, рисует. Вилли покупал много книг по искусству и на это денег не жалел. Поверьте, его шелкография — это маленькие шедевры.

— Дмитрий Петрович, а возвращение Абеля-Фишера после 14 лет отсутствия было хоть как-то отмечено?

— Отмечено орденом Боевого Красного Знамени. Наш министр Семичастный пообещал дать ему трехкомнатную квартиру. И Вилли поразил всех. Сказал, что трехкомнатная ему не нужна: есть две комнаты, и еще дача от отца осталась.

— Такое, спорю, случилось в истории ваших славных органов впервые.

— Он был нематериалист. Проблемы быта, вещей не волновали. Вот вам штрих. В Штатах у него были личные накопления — около десяти тысяч долларов. И эти деньги американцы у него забрали. Как-то я говорю: «Слушай, Вилли, все-таки пропала крупная сумма денег. Может, поставить вопрос? Какую-то компенсацию здесь дадут». Отказался категорически. Одевался скромно: плащик, беретик. Товарищи подсказали жене: «Что он у тебя ходит в одном костюме? Надо бы новый». А Вилли удивился: «Зачем? Ведь у меня уже есть». Но уговорили, и вроде бы он остался доволен.

— Дмитрий Петрович, а как было с работой? Человек, уехавший еще при жесточайшем сталинизме, возвращается в совершенно новую жизнь. Как он все это воспринял?

— Спокойно. Вы одного не понимаете: Фишер, или как вы говорите, Абель служил не режиму, в Родине. Вилли приехал — его сразу: «К медикам, и пусть отдыхает». А он: «Чего там, я здоров». Правда, месяц пробыл в госпитале, но даже от санатория отказался. Скучно ему там было, дома лучше. Принял его Семичастный, наш тогдашний руководитель. Была четкая беседа. Ему выдали причитающиеся деньги. Присвоили звание «Почетный чекист». И он приступил. Встречался с молодыми работниками, занимался их подготовкой, инструктажем. Вилли Генрихович имел такой авторитет! Часто делился своими воспоминаниями, и я обычно его представлял. Выступал в нашем Комитете, в наших клубах, во всех почти управлениях госбезопасности. И в ЦК партии, в Кремле перед работниками охраны. Потом в Министерстве иностранных дел и в Министерстве внешней торговли, перед студентами МГИМО.

— А за границу ему позволялось выезжать?

— Где-то в конце выезжал в ГДР, Румынию. И в Венгрию. И встречался там с сотрудниками их служб.

— Он не превратился в некоего свадебного генерала?

— Он прекрасно рассказывал — без бумажек, конспектов. Обходился без всяких жестов, никогда не эпатировал. Был откровенен — в пределах допустимого. И потому его всегда слушали внимательно, воспринимали серьезно.

— Дмитрий Петрович, я помню свои детские впечатления. Когда он появился на экране в «Мертвом сезоне», говорили, что разведчик загримирован. Правда или ерунда?

— Ему наложили немножко волос. Голова была совсем голая. А лысины в кино как-то не приняты.

— За что Абелю вручили высшую награду — орден Ленина? За подготовку вашей чекистской смены?

— Путаете. Орден — по совокупности после войны. Фишер был в подразделении, которое занималось заброской наших в тыл противника. Это были боевые группы, которые забрасывались тогда как бы по партизанской линии.

— Он учил их немецкому? То были ваши сотрудники?

— Там разное было, он обучал радиоделу, агентурной работе.

— Он говорил по-немецки так же хорошо, как и по-английски?

— Нет, хуже, потому что непосредственно в Германии бывать ему почти не приходилось, а французский знал очень хорошо.

— Не догадывался, что Вильям Генрихович был к тому же и полиглотом? Французский пригодился ему и в работе?

— Давайте об этом поговорим как-нибудь попозже.

— Скажите, Дмитрий Петрович, а вы никогда не беседовали с Вилли по душам?

— Беседовали.

— И что рассказывал Вильям Генрихович о тех своих годах — с 39-го по 41-й, когда от работы в органах он был отстранен?

— Говорить об этом у нас было не принято. Да и человек он был в этом отношении очень сдержанный. Но я знаю, что это случилось в последний день 38-го года. Даже приказ об увольнении довели до него не начальники отдела, в котором он работал, — они ничего не знали. Объявили Вилли, что это решение руководства, и все, даже сейчас в архивах этого не оказалось.

— Вы не обижайтесь, вопрос-то естественный. Человек мог отчаяться.

— Он отчаялся: долгое время не брали никуда на работу. Везде отказывали, когда видели, что уволен из органов. Написал письмо в ЦК. Рассказал, кто он такой. И только тогда взяли на завод радиоинженером.

— Интересно, с каким чувством он снова к вам пришел?

— Об этом у нас никто никогда не говорил. Отец Вилли встречался не только с Лениным — со многими деятелями партии. Старый революционер, написал много книг по истории. И когда был выслан из России в Англию, занимался там подпольной деятельностью: поставлял сюда оружие для рабочих, имел контакты с британскими портовиками. Всю жизнь Генрих Фишер посвятил России, поэтому и Вилли считал себя русским. Он и в анкете указывал: отец — обрусевший немец, мать — русская, жена — урожденная Лебедева, по профессии артистка.

— Дмитрий Петрович, и еще из той же серии неприятных вопросов. Имя Абеля превратилось в легенду, однако ваш подчиненный так и оставался полковником…

— … Было представление на генерала перед его болезнью. Не успели, к несчастью.

— Александр Сергеевич, спасибо за информацию о Фишере-Абеле, которой ваша Служба со мною относительно щедро поделилась. И все-таки, сколько многоточий… Разве секреты с годами не ветшают?

— Смотря какие.

— Ну, мне непонятно, почему столько таинственности вокруг двух первых загранкомандировок Вильяма Генриховича.

— Он уже был на нелегальном положении.

— Но в середине тридцатых!

— Это не потому, что Службе так хочется. Можно и сказать, но те поднимают архивы. Потом выходят на нас, и начинается. Бьет по нашим товарищам, которые еще там. Хорошо, по первой командировке узнаем, если возможно, расскажем.

И действительно рассказал. В феврале 1931 г. гражданин Фишер В. Г. официально обратился в Генконсульство Великобритании в Москве с просьбой о выдаче британского паспорта. Гениальной легенды выдумывать не потребовалось: общая и далекая от истины идея была подсказана собственной судьбой. Рассорился с вернувшимися в Советскую Россию родителями и мечтает возвратиться с женой и дочерью в родную Европу. Через четыре месяца паспорта-визы были получены, и где-то в мире стало на трех Фишеров больше. Плюс на одного радиста-нелегала, трудившегося под псевдонимом Франк. В какой-то европейской столице появилась небольшая радиомастерская, закрывшаяся годика через три. Это вернулся в январе 1935 года в Москву товарищ Фишер.

Однако пребывание дома не слишком затянулось. В июне 1935 г. грянула вторая заграничная командировка, и опять с семьей. Сведений о ней совсем мало. Въезд во враждебное государство прошел нормально. Только выдавал себя Вилли Генрихович уже не за радиотехника, а за художника. Неясно почему, но порисовать там Фишеру пришлось лишь до неожиданного отзыва в Москву в мае 1936 г.

Неожиданно для меня публикации «Комсомолки» о разведчике Абеле отозвались не только читательскими письмами. Меня разыскала милая и совсем не молодая дама. Ее отец работал вместе с Фишером в первой командировке. И в доказательство любезная незнакомка прислала фотографию их обоих. Пейзаж и фанзы, изображенные на стареньком любительском фото, настолько характерны, что и страна пребывания, на мой взгляд, не вызывает сомнения. Но, учитывая наш уговор, сохраню это случайно подброшенное озарение при себе.

А вот во второй раз Фишер, как мне думалось, отправился организовывать нечто вроде подполья для борьбы с фашизмом.

— Сергей Александрович, тогда Вильям Генрихович работал в Германии?

— Трудно ответить.

— Непонятно, зачем было брать с собою дочку — совсем ребенка?

— Во-первых, родственные чувства. Во-вторых, ребенок — большое подспорье. Дети оказывают помощь, о которой они сами понятия не имеют. Вдруг что-то надо, и ребенок — это очень хороший предлог кого-то отвлечь или, наоборот, завлечь. Или что-то провезти.

— А из-за чего прервали командировку?

— Только не из-за каких-то неудач. В Москве сразу последовало повышение по службе. О причинах отзыва сведений в нашем архиве нет. Тотчас по возвращении Фишеру было присвоено звание лейтенанта госбезопасности.

ЕСТЬ И ДРУГИЕ ВЕРСИИ

В ноябре 1996-го они были обнародованы газетой «Новости разведки и контрразведки». В статье, посвященной 25-летию со дня кончины Абеля, предположительно названа страна его первой, еще довоенной нелегальной загранкомандировки — Польша. Пребывание там оказалось недолгим: местная полиция отказалась продлить вид на жительство.

А дальше — сенсация. В публикации утверждается, что радист-шифровальщик Фишер был направлен в нелегальную резидентуру в Лондон. Оттуда разведчик передавал в Центр материалы, получаемые от основателей легендарной «кембриджской пятерки».

Господи, неужели Вильям Генрихович успел потрудиться чуть ли не со всеми героями нашей разведки: Кимом Филби, Моррисом и Лоной Коэнами, Гордоном Лонсдейлом-Молодым?.. Вот уж действительно человек-легенда. Но сколько же тогда было загранкомандировок у нелегала Абеля? И в какие все-таки страны его отправляли?

Версия о работе в Англии видится исключительно правдоподобной. Она косвенно, однако, объясняет, почему и эта командировка закончилась неожиданным отзывом Фишера и внезапным увольнением из органов. В 1938 г., как пишет газета «Новости разведки и контрразведки», с «кембриджской пятеркой» работал резидент НКВД Орлов. Опасаясь сталинских репрессий, настигших в Москве многих его товарищей-нелегалов и руководителей резидентур, Орлов исчез. Его письмо Сталину, переданное в советское посольство во Франции, звучало грозным ультиматумом. Или НКВД оставляет Орлова в покое, или последует волна таких разоблачений… И Сталин смирился. Но это потом, десятилетия спустя, выяснилось, что перебравшийся в США Орлов сдержал слово. Практически никого не выдал и мирно скончался в 1973-м, будучи уже гражданином Соединенных Штатов. Тогда же все, с Орловым связанные, были взяты под подозрение: вдруг и они последуют за предателем? Или Орлов нарушит обет молчания и сдаст своих бывших сотоварищей?

Увольнение Абеля из органов, грянувшее 31 декабря 1938 г., становится хоть каким-то образом если не оправданным, то объяснимым.

Но уж если не доверяли Фишеру, то кому же тогда оставалось доверять? Как всегда бывает в этой жизни, под подозрение попадали абсолютно не те…

— Иван Сергеевич, легко догадываюсь, что у вас в отделе сложнейший отбор, бесконечные проверки. Но как же тогда в разведчики попадают такие, как Вик Хейханен? Ведь выдал Абеля, по существу, он — алкаш-неудачник. Не верю, что запил ваш майор только в Штатах.

— Но, скорее всего, — только в Штатах. Могло случиться при постоянном нервном напряжении. Особенно, когда неудачно складывается и не идет задание, которое предстоит выполнить. А у Вика не шло. Нервы, транс… Ну что здесь, кажется, такого: провести тайниковую операцию? Но это же требует определенного напряжения, на каком бы положении ты ни находился, а если на нелегальном, то напряжение колоссальное. Прежде чем выйти на операцию, человек все время проверяется, есть наблюдение — нет. Это же надо пережить. И какая ответственность! Ведь можно просто потерять информацию, как Вик потерял однажды полую монету с тайником. Малейшая оплошность — и провал не только твой. Любая операция наносит разведчику большой моральный и, я бы сказал, физический ущерб. И Абель, и Вик были не так молоды. Когда Вильяма Генриховича арестовали, ему исполнилось уже 54. Тут бывают срывы. У Хейханена они поехали один за другим. Денег из-за выпивок не хватало, начались скандалы. Человек был, скажем так, морально не готов к выполнению задачи.

— Почему же тогда за все эти неудачи Вику было присвоено звание подполковника?

— Искали, как его вывезти. И присвоили перед вывозом из США: хотели успокоить. Обычная практика.

— Но вскоре Вика успокоили навеки. Он погиб через года четыре после суда над Абелем. И смерть странная: непонятная автокатастрофа. Это случайно не вы?

— Нет. Может, американцы сами решили избавиться от такой ноши? Они его всего высосали. А человека пьющего надо содержать, кормить. Скорее всего, это сделали их спецслужбы. Думаю, в то время они похожее практиковали.

— А сейчас нравы более гуманные?

— Черт его знает. Там все-таки законы суровые — обычно не церемонятся.

— Сергей Иванович, но и вы, мне почему-то кажется, тоже не очень церемонитесь. Чем их угрозы, подкупы отличаются от отечественных?

— Такие методы, возможно, использовались контрразведкой. И работала она менее деликатно. У нее, действующей в собственной стране, свои подходы. Вы не путайте две Службы. Во внешней разведке запрещены шантаж, спаивание. У нас это наказуемо. Всегда — или почти всегда — только убеждения.

— Извнннте, не верю.

— Говорю вам, никогда никакого шантажа.

— Так уж никогда?

— Только в период Отечественной. Было. Применяли недозволенною методы: дрались не на жизнь, а на смерть.

— И вы не платили за поставленную информацию?

— Многие источники, кстати, никогда нe брали. У Абеля, например, группа «Волонтеры» принципиально работала без всякого вознаграждения. И вообще подавляющее большинство сотрудничало с нами по идеологическим соображениям.

— Сегодня идеологии нет. Остались ли источники?

— Тем не менее есть. А тогда были сильные цели, и некоторые такие источники, что сами могли бы полностью содержать нашу разведку.

— И на чем же строились отношения?

— Главное — на личной симпатии. Это первая завязка. И на общности взглядов. Иногда с людьми из своих помощников бывает очень жалко расставаться, до слез обидно. И им тоже. Привязываешься.

— Но на Западе народец порациональнее нашего.

— Не весь. Зависит от национальности. И многие на прощание говорят: будем работать, если снова приедешь ты. Здесь действует и личное обаяние.

— И знание языков тоже многое значит?

— Языком надо владеть очень хорошо. Первое, что отталкивает, это корявость, паршивая грамматика. Ну, не отталкивает, а сдерживает общение. Второе: проявлять высокомерие недопустимо. И третье — надо искренне уделять внимание.

— А подкуп — это уже четвертое?

— Какой подкуп? Оплата. А почему нет? Сделал дело — пожалуйста, плати. Некоторые знают мало, располагают сведениями только на данный период. Если разовая информация, то и оплата разовая.

— Даже так?

— Бывают иногда такие случаи.

— Но обычно какими-то важными сведениями располагают, как я понимаю, люди, сидящие где-то наверху?

— Не всегда. Информация ведь может даваться не постоянно или раз в жизни.

— А уж если она последовала, то за первым разом идет и второй.

— Отнюдь нет.

— Вы же нажимаете, прихватываете…

— Не наш метод. К тому же обоюдоострый. Что значит прихватить? Сначала ты его, а потом он тебя. И подстава тут может быть. Так часто случается. Подкидывают тебе фиктивный источник.

— Сейчас почти любое государственное учреждение напоминает мне лошадок, выгуливаемых на подножном корму. МИД живет в основном за счет консульских сборов. Иногда в посольствах зарплату не получают месяцами. ВПК на голодном пайке. А как у вас? Затраты у нелегалов, должно быть, немалые?

— Затраты эти сильно преувеличены. Каждый выезжающий, как и везде, имеет средства на свою зарплату. Знает точно: получаю столько-то. И тратит свои деньги на еду, одежду. Хочет — экономит. Не хочет — не экономит. Это личное дело. Есть и другие средства — только на работу. Абель и в этом отношении был образцом. Отчитывался точней-ше.

— Интересно бы посмотреть, какая тут может быть отчетность.

— Финансовая. И строжайшая. У него все было до копейки, если в этом случае позволительно так сказать, рассчитано. В оперативные средства никогда не залезал.

— А родным такого человека, от дома оторванного, вы помо-гаете?

— Полагается. И медицинское обслуживание, и отдых. Жена Вильяма Генриховича все 14 лет получала его зарплату.

— Сергей Сергеевич, в документах, вашими коллегами любезно предоставленными, наткнулся на любопытные сведения. За те девять лет, что Абель нелегально работал в США, он несколько раз побывал в отпуске. В последний раз, в 1955 году, задержался дома на девять месяцев. Как такое возможно?

— Очень сложный вопрос. Иногда во время операции мы их выводим в отпуск.

— Но каким образом? Разве можно взять и извлечь человека из жизни на долгий срок?

— На девять месяцев — это, конечно, необычно. Придумываются всякие хитрости, я бы сказал, выдумывается целая жизнь.

— А без этого нельзя? Или от дикого напряжения человек ломается?

— Через два-три года разрядка необходима. Без этого очень сложно. Разрабатываются легенды, которые бы оправдали столь долгое отсутствие.

— И все-таки на десятый год нелегальной работы даже такого гениального разведчика, как Абель, арестовали. Была ли необходимость рисковать его жизнью, держать там Марка так долго?

— Трудное дело.

— Он не чувствовал, что вокруг него сгущается?

— Нет. Все было благополучно. Если бы не Вик, он бы, конечно, трудился и дальше. Но нелегалы работают только с полного своего согласия. Устал, иссякла энергия, нет активности, возникли домашние проблемы, иные доводы — прерывай командировку. В первую очередь во внимание принимаются интересы лица, выехавшего на работу. И еще главный закон разведки: если тебе что-то грозит, выезжай. Бросаешь все, ни на что не обращаешь внимания. Ничего важнее соображений безопасности разведчика нет. И последняя заповедь: в какую бы беду ни попал, будет сделано все, чтобы тебя выручить.

— Почему же при этом благоговейном отношении к разведчикам среди них не было Героев Советского Союза? Даже Абелю такого звания не присвоили.

— В то время среди нелегалов Героев не было. В 30-е — 60-е годы разведчик мог получить орден — максимум. Даже медали юбилейные хватали редко. Это больше стали давать в 70-е. А сейчас Герои есть.

— Живые люди?

— Вполне.

— И давно получили?

— Уже сейчас.

— Тогда позвольте спросить: каково место Абеля в этом ряду?

— Каждый выполняет то, что нужно. Однако Вильям Генрихович, наверное, один из самых сильных.

— Если «один из», следовательно, есть и были такого же ранга?

— Были. И это были нелегалы. Я вам о конспирации рассказывать не стану — и так понятно. До тех пор, пока человек работает, и хорошо, — он абсолютно неизвестен. И имя Вильяма Генриховича Фишера говорило бы что-либо лишь горсточке сотоварищей.

— Но ведь другой нелегал — Коной Лонсдейл-Молодый все же был относительно известен.

— Тоже оставался бы в полной тени, если бы не провал. Поймали с колес, на Западе вышла книга. И все равно об этом великом разведчике и сегодня многого говорить нельзя. Да, наблюдается в этой работе определенный парадокс. Вот ушел из жизни Абель, и ничего о нем не осталось: ни одной кинопленки, кроме кадров из художественного фильма. Действительно было нельзя. Но все равно жалко.

— Мне кажется, что я здесь с вами именно для того, чтоб хоть как-то этот пробел восполнить. И уж если вы сами затронули закрытую тему, то позволю себе спросить: а есть сейчас у вас люди уровня Абеля или Лонсдейла? Ну, которые работают так же, как эти двое?

— В ЦРУ вам ответили бы: «Ноу коммент».

— Как, наверное, и подобает старшему офицеру Службы, вы высокого мнения о коллегах. Но не будете же отрицать — и Абель, и Лонсдейл провалены своими. В те годы предательство было небывалой чрезвычайностью. А сегодня к кому только ваши сотрудники ни перебегали.

— Ну, допустим, не совсем наши. Хотя проблема серьезнейшая. Обратите внимание, когда уходят: 20-е годы, потом 56-й, 57-й при Хрущеве тоже несколько человек соскочило, и вот сегодня, при резкой перемене политической ситуации. Я ненавижу изменников, урон они наносят чувствительный. Но представить, какое психологическое давление уехавший туда испытывает, могу. Раньше нам говорили: «Вы едете к противнику». А теперь человек теряется: что, на кого, как? Нервного срыва не исключаю.

Но на полковника Гордиевского, кажется, не давил никто. Тем не менее сбежал в Лондон.

— Предал и сознает, что приходят и берут твоих. Страшно быть предателем. И как бы ни описывал себя Гордиевский в своих книгах, я уверен, что до конца жизни кошки будут скрести.

— Слышал по какому-то «голосу», будто ему все-таки разрешат вернуться.

— Ерунда. Сам не приедет, если даже разрешат.

— Но жена-то к нему уехала?

— Вот и слава Богу. Правда, теперь они официально развелись.

— Согласитесь, люди теперь сто два раза подумают, стоит ли оказывать вам помощь, если в Службе попадаются такие, как Гордиевский.

— Нам сегодня нелегко. Морально давит. Особенно там. И вы, журналисты, на нас нападаете. Ну, скажите, было такое в США, в Англии? Взяли и огульно записали нас в НКВД.

— А вы не поспешили объяснить разницу между НКВД и Службой внешней разведки?

— Теперь объяснили. Но по-прежнему все говорят о репрессиях НКВД и КГБ, но никто не упоминает о репрессиях против разведчиков. Вы знаете о судьбе резидентов, которые были отозваны в Москву перед войной? Почти все погибли. А что было после смерти Сталина, когда в 1953 г. Берия решил вывезти всех руководителей разведки из-за границы? Трагическая судьба — лагеря, тторьмы. Или возьмите 38-й, когда всех увольняли…

— Вот профессия и теряет престиж. Раньше был ореол, даже слишком яркий. Сегодня нет ничего.

— Вы это зря. Все равно остался если не идеалистический ореол, то пример служения, преданности. Например, само существование разведчика класса Абеля вызывает уважение. И не только у людей, которые пошли по его стопам.

— Но поставьте даже Абеля в теперешние условия, и работать ему…

— Ему было бы тяжелее жить. Вильям Генрихович был человек абсолюта.

— Александр Сергеевич, и под занавес последний вопрос: сейчас в мире все же потеплело. Долго ли осталось вашей профессии?

— Потеплело — и прекрасно. А профессий древнейших в мире две. Какую из них поставить на первое место, сказать не решаюсь, и обе до сих пор в цене. Не знаю, как насчет девичьей, а наша не исчезнет до тех пор, пока будут существовать государства — хотя бы с единым строем. Чего греха таить: требуется научно-техническая информация. Англичане интересуются французами, те — американцами. Разведки не работают против народов чужих стран. Они трудятся ради интересов собственной державы и, значит, наших с вами. Не то что скоропостижной, а вообще кончины разведслужб не предвижу. Древнейшей профессии суждено таковой и остаться.

— Я абсолютно честно говорю вам, не знаю об Абеле ничего. Видел его издалека единственный раз на премьере «Мертвого сезона».

— А с его коллегами познакомиться довелось? Ведь были же наверняка у фильма консультанты.

— Я этих консультантов-разведчиков не встречал. Хотя был один: приехал на съемку, когда мы снимали обмен на мосту. Мне этого человека показали и сказали, что это Конон Лонсдейл и якобы я его играю. Он вернулся в Советский Союз и, рассказывали, пишет свои мемуары о том, как работал там. Я Кокону говорю: «О, Господи, вы совсем не похожи на разведчика». Действительно, он такой не киношный. Конон посмеялся и ответил, что какой бы он был разведчик, если был бы похож. И говорит мне: «Вот вы такой же, как я». Это его замечание стало для меня как бы утверждением, что я смогу сыграть то, что мне приятно: судьбу человека. Но режиссера Савву Кулиша консультировали, контакт он и сценарист Владимир Вайншток с разведчиками имели. Потому что, когда я что-то спрашивал, мне огвечали: «Да, твой прототип говорил то-то и то-то».

— И как вам в том фильме игралось? Роль по давним временам была не из обычных.

— Сценарий был написан как боевик. Но так играть я не согласился. Мне показалось, что важнее показать человека, который действительно пережил большие потрясения. Был разведчиком, его поймали, посадили в тюрьму, потом обменяли, и он вернулся. История трагическая. Играть мне было интересно. И мы стали менять сцены, которые были в сценарии. Стали снимать отдельными кусками не то, что написано, а то, что я предлагал: не героическую ситуацию, а судьбу пострадавшего человека, которому трудно, который еще не знает, что его ждет после возвращения домой. Это ближе к жизни и правде. В «Мертвом сезоне» мне было очень хорошо играть: режиссеры сильные, партнеры тонкие. И героический сценарий мы переделали в человеческий. Был даже момент, когда после просмотра отснятого материала руководство «Ленфильма» хотело закрыть картину, а меня с роли снять.

— Но почему?

— Дескать, я не героический тип, а простой человек, которого народ не полюбит. Художественный же совет решил оставить все как есть. И потому я вспоминаю «Мертвый сезон» с удовольствием. А был там Абель или Лонсдейл, меня не интересует. Все равно после возвращения на Родину они были засекречены.

Ее ирисы растут даже за забором. А перед небольшим деревянным домиком — целые островки цветов. Хрупкая, невысокая женщина холит своих любимцев нежно и со знанием дела. И пусть не сбылась мечта побывать в ботанических садах разных стран. В этой непростой жизни дочери разведчика была уготована роль, которую я бы назвал так: терпеливое благородство.

— Эвелина Вильямовна, вы извините, но уж расспросить вас я попытаюсь как следует. И не слишком сердитесь, если затрону сюжеты, для вас, очевидно, запретные. Хорошо?

— Был период, когда отец встречался с кем-то из писателей. И домой приезжал раскаленный. Он никогда не рассказывал, о чем они говорили, потому что к нам это не имело отношения, но раздражение и чертыхание имели место быть.

— Тогда я начну даже с еще более осторожного, чем наметил. Кем вы работали?

— Всю жизнь редактором. В «Прогрессе», потом 12 лет в ЦАГИ, переводчиком английского в АПН, последние годы в «Новом времени». И в 84-м ушла на пенсию.

— Эвелин, и со своим знанием английского вы нигде не были и никуда за рубеж не ездили?

— Но сейчас я, наверное, могу поехать. Да, мне хотелось поездить по ботаническим садам мира. Но в Штаты почему-то не тянет, даже совсем нет.

— Это обида за отца?

— Не знаю. Нет. Хотя, может, и да. Мне там далеко не все нравится. А раньше понимала, что не надо мне никуда ездить и не надо даже пытаться. Для меня был ясен вопрос: есть вещи, которые мне недоступны. Купить загранпутевку и поехать нельзя.

— Такая жизнь в семье разведчика-нелегала — вне зависимости от того, в Москве он или где-нибудь далеко, — откладывала на вас определенный отпечаток. Вы все время оставались и даже сейчас остаетесь частью какой-то цепочки, разорвать которую сложно.

— Считала, что в этом и смысла никакого нет. Я, можно сказать, родилась в этой ситуации, в ней росла, развивалась и поделать тут ничего не могла. Да, наверное, было бы проще, если бы папа работал инженером, художником. Возможно, я тогда была бы другим человеком.

— Чего-то в своей жизни вы были все-таки лишены, правда?

— Однако от того не страдала. Хотя да, были неудобства, и на жизни моей это сказалось, особенно в том плане, что я не очень охотно заводила контакты.

— Избегали их чисто подсознательно?

— Не могу судить, как складывалась жизнь у других детей, а меня мама учила много не говорить.

— И когда поступили в Московский иняз, друзей тоже не заводили?

— Нет, я мало с кем общалась, близких подруг не было. Был, правда, один парень, одна девочка — мы играли в шахматы.

— А ваш муж догадывался, на чьей дочке женился?

— Ну, более-менее. Когда выходила замуж, я сочла нужным поставить его в известность. В этом смысле мой бывший супруг был вполне лояльным человеком, вел себя достойно. Но вопрос в другом. Когда отец с 1948 года находился там, здесь у нас было столько сложностей. Заявлялась на дачу комендантша поселка и стращала маму: «Мы все равно выведем вас на чистую воду. Скрываете, что муж репрессирован». Или приходили, говорили, что папа вовсе ни в каких не командировках, что у него вторая семья, дети. Это вызывало у меня одну реакцию: смотреть на них и вообще не замечать. Ничего я им возразить не могу. Потом, они великолепные психологи и понимают, что я вру. Вы полагаете, после таких эпизодов желания общаться с населением у меня прибавлялось?

— Что вообще вы говорили людям?

— Что отец в командировке. И тут же: а где? А в какой? Или, когда папы уже не стало, сюда пришел настырный такой мужик: «Я все о вашем отце знаю. Он был лучший агент-двойник во всем мире». Наглая рожа. Я была готова его просто избить.

— Эвелин, что если обратиться к воспоминаниям, вероятно, более милым — совсем детским? Я недавно узнал, что в 1935 г. отец взял с собой вас и маму в свою вторую — и тоже нелегальную — командировку. Страна назначения обозначена как-то глухо: была в ту пору нам недружественна и въезжали вы в нее через Бельгию. Вам было 6 лет, и о том периоде что-то да помните?

— Но не ту страну. Мама рассказывала, что пыталась на уровне моего детского сознания нечто такое мне растолковать. Во всяком случае, научила категорически не разговаривать с посторонними.

— А на каком языке вы могли бы это делать?

— Там был немецкий, французский, русский. А первым языком дома — английский. Судьба так распорядилась. Когда меня первый раз увозили, мне было 2 года. Я приезжала в страну и набирала. Тот возраст, когда все равно, на каких языках говорить. И был период, я болтала на всех одновременно. Какое слово знала, то и пихала, не понимала, что это разные языки. Я скажу вам другое: по-русски я говорила с акцентом, и, когда мы вернулись обратно, мне пришлось поучиться.

— А в тех странах, где работал отец, на каком языке вы общались с детьми?

— Мало общалась, хотя я не думала, что мне, масенькой, говорили, почему мы в командировке и кем работает мой папа. Это бы наложило бремя на любого ребенка: он знает какой-то секрет. Чем меньше человек знает, тем легче ему выжить. Во время последней поездки, когда я была постарше, надо было идти в школу. Потому, что если бы я в школу не пошла, было бы заметно. И там, помню, я очень переживала: у всех детей куча всяких кузин, дядей, бабушек, а у меня никого.

— И зикаких подозрений?

— Абсолютно.

— Но вы же могли вставить какое-то слово, сказать что-то не то.

— У детей срабатывает великолепный инстинкт, с кем на каком языке разговаривать.

— Но, насколько осведомлен, ваша мама говорила по-английски с акцентом.

— Мама говорила по-русски, но я уже понимала, что дома я общаюсь с ней так, а в школе между собой так не общаются, и, следовательно, я должна говорить с детьми, как говорят они.

— А были какие-то случаи, когда вы чувствовали, что помогаете отцу в работе?

— Нет. Но, может быть, в детстве я бессознательно и оказывала какие-то услуги. Ребенок этого не помнит. Зато я помню, какого цвета обои были в том нашем доме или конструкцию сушилки на кухне. Но о детских поездках я никогда не упоминала.

— И даже сейчас о них не расскажете?

— И даже сейчас.

— Вы очень тактично и ловко, в отличие от меня, обходите конкретные вещи. А я нетактично пытаюсь вас о них расспросить…

— Надо вам признаться, что обходить всякие словесные тонкости мне помогает моя редакторская профессия.

— Но если по-простому: те две загадочные страны Европы так и останутся для меня, несмотря на все сроки давности, всего лишь двумя европейскими странами?

— Да.

— Хорошо, а когда отец уезжал в 1948 г., вы знали, куда и зачем?

— Сказать, что знали, не могу. Но мы догадывались, что всерьез и надолго. Уже появилась способность как бы читать между строк.

— Читать, но не спрашивать?

— Естественно, это не принято. Ну, хорошо, я спрошу — и в ответ ничего, кроме неприятностей. Мой отец был человек вспыльчивый, и если бы я настырно лезла, то наткнулась бы на хороший втык. У нас сложилась система: многих тем мы никогда не касались. Например, отец терпеть не мог разговоров о политике.

— А о работе?

— Тем более. За давать вопросы было некорректно. Хотя что-то он вдруг мог рассказать. Приехал с работы недовольным, о чем-то буркнул. Приехал еще раз, буркнул снова. И я делала выводы. Но, возможно, совершенно неверные. Помню, папа был очень огорчен, когда ему не разрешили встретиться с его адвокатом Донованом.

— Вы знаете, я попытался разыскать его через собственного корреспондента «Комсомолки» в США. И Елена Овчаренко узнала, что адвокат умер, юридической конторы больше не существует.

— Донован скончался давно, кажется, в 1968-м. Мы с мамой общались с ним в ФРГ в 1962-м. Запомнился мне тем, что весь был цвета свеклы. Помогал при обмене отца, но боялся пересекать границу Западного и Восточного Берлина. Опасался, что в Восточном его возьмут. А красный был от напряжения и высокого давления.

— Ваша семья не поддерживала с ним связи?

— Нет. Он никогда не верил, что мы с мамой действительно жена и дочь полковника Абеля. Но с отцом у него были дружеские отношения, и потому, приехав однажды в Москву, он попытался с ним встретиться. Но…

— Но все же вам никогда не хотелось пойти по стопам отца? Вы уж извините за словесный штамп.

— Однажды было. В 1955-м, когда он приезжал из США в последний отпуск. На что папа сказал мне: одного на семью хватит.

— Вы тогда догадывались, откуда он приехал?

— Мы знали. Потому что он привез фотографии. И папа уже кое-что рассказывал.

— О чем?

— О природе, о некоторых вещах.

— Но почему идея пойти в разведку родилась именно в 55-м?

— Просто у меня возникла мысль, что было бы хорошо быть вместе с моим папой. В детстве у меня с ним были конфликтные отношения. Он с маленькими детьми совершенно не умел общаться. И характеры у нас похожие: независимые, вспыльчивые, достаточно сложные. Поэтому мы оба топали ногами и громко кричали, пока не прибегала мама и не гасила ссоры. Но я подрастала, перестала лепетать «не буду» и сделалась ему интересной. Я была папиной дочкой. Дай-то Бог, чтобы у всех детей были такие отношения, как у нас с отцом. И вот я подумала: а что, если отец возьмет и меня с собой? Поговорила с мамой. Она высказалась не слишком конкретно, и я решила, что могу проявить инициативу. Но то ли отец чувствовал сложность ситуации, то ли действительно не хотел. Потом, когда он вернулся, мне предлагали пойти туда на работу. И где-то мы с папой поговорили и согласились, что нет. Я болела, лет уже было немало, да и новая специфика, аттестация, строгая медкомиссия.

— Об аресте отца вы узнали из газет?

— Нет. Мы с мамой приехали из отпуска, и тогда были разговоры, что он должен возвратиться вот-вот, буквально этим летом. Мы даже оставляли ему весточки, как найти нас в Кувшинове. Но была тишина, я позвонила, и мне сказали бодрым голосом: «Эвелина, вас хочет видеть наше начальство». Я перетрухала не знаю как. Думала, что ляпнула на работе кому-то что-то не так и не то и меня будут драить. Я туда приехала, и они мне все рассказали. Спросили, почему, с моей точки зрения, отец взял псевдоним — Абель. И я объяснила: это имя папиного друга.

— Вы его знали?

— Естественно. Дядя Рудольф был добрый и общительный человек, который очень любил возиться с детьми. Играл с нами в прятки, в салочки.

— Абель был коллегой вашего отца?

— Да, он ушел в отставку в 1948-м и уже не был связан с Комитетом. Рудольф Иванович Абель умер в 1955-м.

— Я понимаю, что наивно, а спросить осмелюсь. Когда ваш отец сидел в тюрьме, вы принимали какое-то личное участие в его судьбе?

— Мы писали письма. На этом участие кончилось. Ну, подумайте сами, какое активное участие мы могли принимать?

— А то письмо президенту США Кеннеди действительно писала ваша мама?

— Письмо писалось так, как очень часто пишутся многие письма в редакцию. Зато я его переводила: это все-таки да, а мама своим почерком переписала. Но по своей инициативе — никогда бы в жизни. Мы были хорошо воспитаны.

— Тем не менее родственники сидевшего у нас летчика Пауэрса к Хрущеву обращались.

— Я не думаю, что и в другом государстве семья, оказавшаяся в нашем положении, могла бы действовать самостоятельно и лихо. Такова система этой службы. Иное — только в художественной литературе.

— В те четыре с лишним года, что отец провел в тюрьме, вы верили в его возвращение?

— Чисто на уровне веры — да.

— А какие чувства к человеку, который отца предал?

— Я его вычислила. Когда папа в 1955-м приезжал на отдых, он говорил: «У меня две заботы. Добиться, чтоб отозвали одного очень больного сотрудника и второго, который беспробудно пьет». Заболевшего, по-моему, отозвали. А второй волновавший отца человек его выдал. Какое отношение к предателям? Ведь даже на бытовом уровне предательство — подлость.

— Когда отец вернулся, он рассказал вам, как все это было?

— У нас было много других тем для разговоров. Мы с ним вместе занимались шелкографией, фотографией, печатали, проявляли, рисовали. Вот об этом у нас и были постоянные разговоры. Он меня учил: любое увлечение должно быть на достойном уровне. Отец мог часами стоять и смотреть, как у нас печник кладет печку. Если садовник, печник, художник был хорошим профессионалом, то одно наблюдение за ним доставляло удовольствие.

— У вас несколько раз вырывалось, что в семейных делах отец был человеком вспыльчивым.

— Да, сложным.

— Но читаешь книги, беседуешь с соратниками — и везде: спокойный, выдержанный, уравновешенный.

— Как вы не понимаете? Это был выход — дом, семья, родные. Он страшно любил мать. Но даже ухаживание его было очень своеобразным. Являлся к ней каждый день и в определенный час: мама начинала дрожать, потому что тогда страшно его боялась. Приходил и спрашивал: «Эля, сколько часов вы занимались сегодня на арфе?» И если мамин ответ не удовлетворял, говорил: «Садитесь играть». Доставал газету и по часам следил, чтобы мама занималась сколько положено.

— А мама работала?

— Арфисткой в детском театре после приезда из той, второй командировки. После войны — в цирке на Цветном бульваре. В 51-м ее уволили.

— За что?

— За честность. Мама продала арфу и с тех пор больше не работала.

— У вашего отца было много друзей?

— Как вам сказать… Насколько я понимаю, когда отец вернулся в 1962-м после четырнадцати лет отсутствия, стариков, которых он знал, осталось мало. А с довоенных времен почти никого: все в отставке или поумирали. Однажды случайно у Лубянки встретил Теодора Кренкеля. Помните, был такой знаменитый полярный радист? Они с папой служили еще в двадцатых в радиобатальоне. Кренкель спросил: «Ты что здесь делаешь?» И отец ответил: «Работаю музейным экспонатом». Восстановилась дружеская связь. Очень хорошие отношения были с Кононом. (Разведчик-нелегал Конон Лонсдейл-Молодый, как и Абель-Фишер, был арестован, но только в Англии, и тоже обменен — на английского разведчика — Н. Д.).

— Но Лонсдейл был гораздо моложе вашего отца.

— И моложе, и совершенно другой по характеру. Папа — сдержанный, а Конон — экстравагантный, но были на «ты», дружили. Из Конона красноречие било фонтаном. И вот он о своем деле много говорил. Для красного словца или потому, что об ушедшем. И на «Мертвый сезон» они вместе ходили.

— Тогда народу впервые показали полковника Абеля и в общих чертах рассказали, чем он занимается. А как его уговорили в этой картине сняться?

— Отец был не слишком доволен. Говорил, ничего из этого не выйдет. Смешно разучивать текст. Но ему было безумно интересно.

— Конечно, все-таки лента о судьбе разведчика.

— Да нет, он обожал хотя бы в общих чертах осваивать что-нибудь новое. Это было потребностью. Новизна волновала, притягивала. И если в новом деле удавалось приобрести некий профессионализм и самому, то интересовало вдвойне. Ему было любопытно, как его начнут снимать, как это происходит на самом деле. У нас часто бывал сценарист фильма Владимир Вайншток — остроумный, ехидный человек — прямо сплошное удовольствие. На съемки отец с Кононом не ходили, но кадры какие-то смотрели. В основном чертыхался Конон, а папа ему подпевал-поддакивал. Вайншток хорохорился: «Вы оба ничего не понимаете в жанре. Драка и погнья — обязательная принадлежность». А эти в два голоса: «Драк быть не должно. Погоня — это уже не разведка. Не та проба». Я знаю, что Конон с папой были в восторге от первой серии. Там посещение бегов, музыка с одними и теми же пластинками. Им нравилось. Как я понимаю, это хотя бы приблизительно походило на то, чем они занимались. А вторую серию-боевик папа назвал «клюквой разувесистой».

— Эвелина, осталось здесь на даче что-нибудь сделанное отцом?

— Беседка — моя семейная реликвия. И больше ничего. Его рисунки, картины — в Москве. А те, с которыми у меня душевных связей не было, отдала. Он их делал там, и я их не хотела.

— Но почему?

— Вот приходит человек и спрашивает: «А кто это на картине? А гдей-то такая природа? Это негр?» Отец всегда отвечал: «Да, бродяга». И остальное его просто не волновало. А я не знаю, что сказать, и эта ситуация раздражает и меня, и людей.

— Несмотря на некий налет таинственности, мне почему-то кажется, что о вашем отце народ знает немало. Мы в поселке заблудились, но на дачу вашу нас выводили дружно и точно.

— Верно. К нам как-то приезжал директор Ботанического сада, с которым познакомились у Кренкелей. Он тоже плутал и искал: «Где тут дача Фишеров?» А ему: «Так это к знаменитому шпиону Абелю — вам вон туда». И отец от этого страдал по-настоящему. Он-то надеялся, что вернется и от псевдонима освободится. Но так и не удалось.

— Да и как, если имя стало легендой.

— Мама тоже была недовольна. Это был такой скандал, когда решалось, где папу похоронить. Если на Новодевичьем кладбище, то только как Абеля. Мама отрезала: «Нет!» И я тут тоже выступала. И мы настояли на том, чтобы папа был похоронен под своим именем на Донском кладбище. Мы были против Новодевичьего в принципе. Отец ненавидел само понятие престижа.

— Эвелин, и вы сохранили фамилию отца?

— Да. Я ее никогда не меняла. И полагала, что именем Вильяма Генриховича Фишера могу всегда гордиться.

И даже вернувшись домой, полковник терпеливо переживал. До конца дней своих оставаться для народа Рудольфом Абелем, а для домашних и сослуживцев Фишером или Вилли оказалось испытанием не из приятных. Однако легенде было уготовано оставаться легендой, а тайне — тайной.

Хотя бы потому, что и настоящий Абель был нелегалом из НКВД — НКГБ. Этой главе никогда б не появиться, если бы:

а) не улетело столько лет;

б) не изменилось время;

в) не естественное желание дочери разведчика Фишера — Эвелины Вильямовны Фишер — рассказать правду об отце и его ближайшем друге.

Это ее молитвами появились на моем столе аккуратно отпечатанные странички из личного дела «Рудольф Иванович Абель» с пометкой:

«Все предоставленные в приложении документы являются выписками из дела № 308797 без изменения оригинальных текстов».

Не изменил «тексты» и я. В них все, как есть.

Самая пора поведать о нем — одном из десятков тысяч, как видно из номера досье, бойцов не совсем видимого довоенного и военного фронтов. Начнем?

Автобиография от 18 февраля 1943 года, написана собственноручно:

«Родился я в 1900 г. 23/IX в гор. Риге. Отец — трубочист, мать — домашняя хозяйка. До 14 лет жил у родителей. Окончил 4 кл. элементарного училища. В 1914 году работал мальчиком-рассыльным в Риге. В 1915 году переехал в Петроград. Вечерами учился на общеобразовательных курсах и сдал экзамен за 4 кл. реального училища».

И тут началось — революция. Северный флот, доброволец на военно-морских кораблях красных.

«В должности рядового-кочегара отбыл на фронт. Участвовал на миноносце «Ретивый» в боях за Казань, по очистке рек Волги и Камы от белых, ходил на операцию в тыл белых на миноносце «Ретивый». В этой операции отбили у белых баржу смерти с заключенными».

А дальше понеслось: бои под Царицыном, где флотилия обороняла город, класс радистов в Кронштадте… Чу, вот и первая зацепка для будущей профессии. Пока же плавал на кораблях, заведовал радиостанцией на острове Беринг, служил радистом на Командорских островах. А в июле 1926 г. — приглашение работать комендантом в шанхайское консульство. Здесь дороги Абеля и ОГПУ окончательно пересеклись:

«Был направлен в Пекин, где работал радистом в Советском посольстве до разрыва дипломатических отношений с Китаем в 1929 году. С 1927 года работаю в органах ОГПУ в Иностранном отделе». От себя добавлю: кажется, в Пекине был шифровальщиком.

Но вот дальше семи лет как не бывало. Потеря для биографов, но не для госбезопасности:

«В 1929 году был направлен на нелегальную работу за кордон. На этой работе я находился по осень 1936 года».

Нет, не долгий провал в памяти и личном деле. Записей не будет. Маленькая ниточка могла бы потянуться в прошлое, а там — копание в архивах, и вдруг если не свидетели, то следы, догадки… Так в какой все-таки стране трудился сын трубочиста, свободно владевший немецким, английским, французским? В справке по архивному личному делу № 308797 — уклончивый ответ:

«В октябре 1930 г. назначен на должность уполномоченного ИОН ОГПУ и находится в долгосрочной командировке в разных странах».

Можно ли предположить, что где-то вдалеке встретились и подружились нелегал Абель и нелегал Фишер? В вышедшей на Британских островах книге Найджела Уэста «Нелегалы» приводится утверждение, будто Фишер, для англичан — Абель, шпионил именно там. Или, может быть, они познакомились в китайской столице?

Как бы то ни было, к началу войны они уже были друзьями. В столовую и то ходили вместе. На Лубянке шутили: «Вон Абели пришли». В военные годы оба жили в маленькой квартирке в центре Москвы. Жены, дети были отправлены в эвакуацию, а трое вечерами собирались на кухне: и близко от работы, и, главное, вместе. Их даже окрестили, что было по тем временам оригинально и смело, «тремя мушкетерами». Кто же был третий? Воспоминания о нем неприятны. Когда несколько десятилетий спустя после войны разрешили выезжать за границу и навсегда, третий, от работы уже отошедший, собрался и уехал. К удивлению, отпущен был мирно, без скандалов, пообещав хранить молчание. Молчание, возможно, и хранил, однако книгу о Вильяме Фишере и его последних мгновениях написал.

«Дядя Рудольф появлялся у нас часто. Всегда был спокоен, жизнерадостен, умел ладить с детьми, — вспоминает Эвелин Фишер. — И с отцом они общались прекрасно».

Я же рискну высказать маленькую, совсем не обязательно достоверную догадку. Было в судьбах двоих разведчиков нечто общее, что, как мне кажется, сближало невольно. Оба не походили на баловней фортуны. Жизнь их била жестоко: душевные раны от ударов своих же заживают трудно. И заживают ли? Ведь всенародно прославленного (в далеком будущем) Вильяма Фишера в довоенные годы чисток и расстрелов увольняли из НКВД. А с Рудольфом Ивановичем Абелем было даже гораздо сложнее. В биографии он пишет:

«Женат с 1925 года. Жена Александра Антоновна, урожденная Стокалич. Детей не имею».

А в справке к архивному делу Абеля супруге уделяется особый пассаж:

«Жена — урожденная Стокалич, происходит из дворян, отец ее до 1917 г. имел помещичью усадьбу в фольварке Осипавка, Витебского пригородного района, в прошлом был чиновником казенной палаты… Брат жены Стокалич Григорий и сестра жены Стокалич Нина в 1919 г. выехали в Китай в гор. Тяньзин».

С братом было совсем худо:

«Родной брат Абель Вольдемар, бывший начальник политотдела морского пароходства, являлся участником латв. к/р националистического заговора и за шпионско-диверсионную деятельность в пользу Германии и Латвии в 1937 г. осужден к ВМН».

ВМН расшифровывается трагически просто: высшая мера наказания. Расстреляли бывшего латышского стрелка, охранявшего Смольный, члена РКП (естественно, «б»). С 4 декабря 1917 г. Был Вольдемар Иванович комиссаром ВЧК Кронштадтской крепости, крупным партработником в Ленинграде и даже делегатом XVII съезда партии. Она, партия, и кинула его в 1934 г. в начальники отдела Балтийского государственного морского пароходства, чтобы 10 ноября 1937 г. арестовать и постановлением «двойки» (Ежов, Вышинский) от 11 января 1938 г. приговорить к смерти. На верхнем углу списка синим карандашом подпись: «И. Сталин». И через семь дней, 18 января, его, Вольдемара Абеля и еще 216 человек, членов «контрреволюционной латвийской националистической организации», не стало. Тела сбросили в котлован Левашовского кладбища в Ленинграде.

Такова судьба брата. И как же понятна строка, собственноручно выведенная Рудольфом Ивановичем в автобиографии:

«В 1938 году в марте м-це уволен из органов НКВД в связи с арестом моего брата Вольдемара».

И пошли скитания: в 1938 г. в 38 лет — пенсионер, стрелок военизированной охраны, увольнение, снова пенсия. А дальше, как и у Вильяма Фишера, предложение вернуться в НКВД. 15 декабря 1941 г., когда немца от Москвы немного отогнали, Абель вновь встал в строй — и опять невидимый. Без опытных работников деваться некуда.

Здесь опять много неясного, которому никогда не сделаться слишком ясным. Хотя «Аттестация от 16.04.45» полна вроде бы понятных, однако недосказанных фраз:

«Обладает одной из специальных отраслей агентурной оперативной работы. Тов. Абель на практической работе успешно выполнял порученные ему ответственные задания».

Видимо, Абелю доверяли. Впрочем, и тут «подвели» родственники:

«В отдел кадров НКВД СССР.

Рапорт.

Довожу до сведения, что на временно оккупированной немцами территории Латвийской ССР в г. Риге остались проживавшие там мои родители и младший брат.

О судьбе моих родных мне ничего не известно.

Зам. нач. 3 отделения 4 управления НКГБ СССР, майор Госбезопасности Р. Абель».

К счастью для майора, он был страшно нужен:

«…С августа 1942 г. по январь 1943 г. находился на Кавказском фронте в составе опергруппы по обороне главного Кавказского хребта. В период Отеч. войны неоднократно выезжал на выполнение специальных заданий».

И ключевая фраза, дающая ответ на вопрос, что же приблизительно делал:

«Выполнял спецзадания по подготовке и заброске нашей агентуры в тыл противника».

Здесь можно предположить, лишь предположить, что в немецком тылу действовал сам Абель и (еще одна гипотеза) вместе с Фишером. А если и дальше идти по скользкой тропинке догадок, то не исключается и его знакомство с другим знаменитым в будущем разведчиком Кононом Лонсдейлом-Молодым. По крайней мере, английские авторы книг по истории разведки-шпионажа полагают, будто связка Фишер — Лонсдейл впервые возникла в годы 2-й мировой. Кто скажет, так ли это и не было ли в ней третьего — Рудольфа Абеля? Как бы то ни было, по некоторым неофициальным и документально не подтвержденным сведениям, Вильям Генрихович Фишер еще в период войны время от времени работал под фамилией Рудольфа Ивановича Абеля.

А сам Рудольф Иванович был человеком не из робких. В воспоминаниях его племянника Авангарда Вольдемаровича Абеля (быть может, единственного из оставшихся в живых из рода Абелей) приводится и такой эпизод. В феврале 1938 г. его, сына расстрелянного Вольдемара Абеля, вместе с матерью выслали в Туркмению как ЧСИР — членов семей изменников Родины. «Оттуда, — пишет Авангард Вольдемарович, — в 1941 г. меня вызволил дядя Рудольф». Что ж, благодарю племянника за присланные материалы и особенно за уникальные фотографии дяди. Я уж не чаял их отыскать. Лицо у Рудольфа Ивановича Абеля симпатичное, русоволос, плечист. Внешность, я бы сказал, весьма приятная, типично арийская. Так что догадок по поводу того, как же использовала его наша разведка, возникает немало.

Благодарю и коллег из владимирского «Всполья». После моей публикации в «Комсомолке» заместитель главного редактора Елена Смирнова прислала мне статью из своей газеты. Полковник Шевченко, участник обмена на мосту Глинине, который тогда сопровождал Пауэрса, передал во «Всполье» фотографию, на которой сняты два Абеля — истинный, Рудольф Иванович, и Вильям Генрихович Фишер-Абель. Фотографию Шевченко подарил сам Фишер в знак признательности.

А если возвратиться к настоящему Абелю, то замечу, что награды, относительно высокие, вручали Рудольфу Ивановичу уже в конце войны: орден Красного Знамени, две «Красные звезды», медали… И довольно неожиданно выглядит приказ МГБ СССР № 1867 от 27.09.46:

«Уволен из органов безопасности по возрасту».

Хорош подарок «заслуженному работнику НКВД», которому накануне исполнилось всего 46.

В отставку ушел в звании подполковника. Говорят, устал, болел… Или все же припомнились кадровикам брат — «враг народа» и жена-дворянка?

Дружба с семейством Фишеров оставалась неизменной. Не думаю, чтобы Рудольф Иванович, пусть и отошедший от чекистских забот, не ведал, в какие края нелегально отправляется его друг Вилли. Даже встречался с Фишером, когда тот вырывался из Штатов на короткие побывки. Но окончательного возвращения товарища из нелегальной командировки в 1962 г. не дождался. Скончался внезапно в 1955 году. Рудольф Иванович так и не узнал, что арестованный Вилли Фишер взял его имя. Что под этой фамилией разведчик разыграл процесс «Соединенные Штаты против Рудольфа Ивановича Абеля». И что даже уйдя из жизни, он помогает и Вилли, и тому делу, которому служил.

Он покинул этот мир, не дожив и до шестидесяти, безвестным и честным. Наверняка никак не предполагал, что его имя «Рудольф Абель» войдет в учебники разведки всех стран, которые ею только занимаются. Пусть появится хоть эта главка, крошечный комочек памяти, сотканный из секретных архивных бумаг и коротких воспоминаний: был такой разведчик, Рудольф Абель. Настоящий Абель.

Но волновал меня вопрос, может, из самых интересных, долгое время остававшийся без ответа. С кем из иностранцев сотрудничал Абель-Фишер? Какие именно «атомные секреты» добывали они, рискуя жизнью? Живы ли разведчики, и если да, то как сложились их судьбы? Я был уверен, что найдется-отыщется хоть какая-то зацепочка, которая свяжет с настоящим. Не бывает, чтоб ушли все: в черной дыре запретного молчания обязательно появляется светлый лучик. Он и мелькнул в беседе с полковником Тарасовым — рассказик о Лесли-Леонтине Коэн-Крогер, хитро вывезшей некие ценные бумаги из засекреченного городка Лос-Аламос, где американские ученые «ковали» свою атомную бомбу. И я понял, что уж если заговорил (а вовсе не проговорился) полковник Тарасов, то именно здесь можно попытать журналистскую удачу. Видимо, Лесли и ее муж Питер были как-то связаны и с Абелем-Фишером? Каким-то образом их вывезли в Москву — они где-то здесь, рядом?

Уважаемый мною старший офицер Службы внешней разведки, благодаря которому во многом и появилась сия книжечка, подтвердил, что догадки мои недалеки от истины. Правда, сравнительно недавно Леонти-на умерла от рака, но ее муж жив. Незадолго до кончины к Лесли приезжала из США родная сестра. Вместе г. Питером Лесли появилась в телепередаче. Впрочем, в почти что безмолвных «ролях», где наибольшим откровением стали их однотипные «да» и «нет».

Но даже это воодушевило, и старший офицер обнадежил: встреча с Питером в принципе возможна, составляйте вопросы на английском. О том, что вопросы мои дошли до всех нужных адресатов, я догадался, увидев их аккуратно переведенными на русский. Как поведал мне старший офицер, сначала Питер принялся отвечать на них письменно. Однако список был длиннющий, на кое-что, меня интересовавшее, и ответить никак нельзя.

Короче, знакомьтесь: Моррис Коэн — американец и советский разведчик-нелегал. Надеюсь, после моей публикации его до сих пор туманная роль в истории мировой битвы спецслужб резко прояснится. Это он вместе с женой Леонтиной добыл для нас секрет атомной бомбы.

Моррис стар, болен, устал. Как вообще добрался он до своих 84-х? Говорят, разведчики так долго не живут. Тем более нелегалы. Ведь он балансировал на лезвии ножа десятилетиями и однажды сорвался: девять лет строгого режима в тюрьмах Ее Величества королевы Великобритании.

Какой же он? Я ждал встречи с ним так долго: разрешение на рандеву было в принципе получено, однако разведчик болел, умирал, выкарабкивался из цепких костлявых объятий. И вот он передо мной — Моррис Коэн, Питер Крогер, Санчес, Израэль Ольтманн, Бриггс, Луис… единый в бледном своем лице. Сухощавый, скромнейший и аккуратнейше одетый, седой как лунь и опирающийся на палку старичок, которого с привычной бережливой строгостью поддерживает под локоток крепкая медсестра. Товарищ Луис, неужели собственной жизнью я обязан частично и вам? Без вас с Леонтиной сколько б еще мучиться нашему гению Курчатову над собственной бомбой, а империалисты-янки ждать не собирались. Хиросима, Нагасаки, Москва — да при таком раскладе я мог и совсем не родиться. И вот я в вашей квартире, и мы, оказывается, почти что соседи: я тоже в центре, а вы в двух шагах — на Патриарших. Белый дом, нелюбопытный лифтер при входе, сестра, знающая, кто и зачем заглянул. Бедной жены вашей, Леонтины, или Лесли, как ее называли в разведсводках, уже нет. Но российские коллеги из Службы внешней разведки заботятся о вас трогательно. Вежливые, выученные медицинские сестры дежурят в квартире в три смены. И вы общаетесь с ними на вашем ломаном, так до конца и не выученном русском, как с добрыми знакомыми. Пару раз в неделю вас обязательно навещает Сергей — старший офицер из Службы, болтающий с вами на безупречном английском и сейчас как-то очень умело-тактично выкрикивающий вам в ухо мои вопросы. Без него общаться было бы еще сложнее, спасибо, Евгений, не волнуйтесь, снятый мною на память кадр — вы, Петр, с Моррисом — конечно же, не попадет никуда, кроме моего личного архива.

Экскурсия по квартире с комментариями Коэна не дает забыть, у кого в гостях находишься. Фото разведчика Абеля и не менее знаменитого его коллеги Молодого-Лонсдейла — волею судьбы Моррису до-, велось работать и с тем, и с другим. Рядом, в рамочке, Юрий Андропов. Портреты Лоны и Морриса, написанные «товарищем из нашей Службы». И вдруг — веселые, цветастые стенные газеты с заголовками: «Здравствуйте, товарищи Питер и Лесли!» И «Поздравляем с праздником, дорогой Питер!» Открытки, приветствия, написанные рукой максимум пятиклассников. Это до сих пор не забывают Крогера внуки и правнуки тех российских чекистов, с которыми он рисковал за кордоном. Несколько академическая, суховатая квартира согревается теплом, его Питеру, наверное, не хватает. А о редкой профессии хозяина говорят книги — в основном английские, изредка — на русском. Для большинства читателей в них история разведки, для Морриса — его собственная. Опираясь на палку, достает фолиант, другой: «Вот пишут, что Икс сделал то-то. Не совсем так…» Или: «В Америке до сих пор верят, что… Пусть они остаются при своих заблуждениях».

А в коридоре большой рисунок типично испанского дома с колоннами, около которого вы, Израэль Ольтманн, почему-то задерживаетесь: «Приглядитесь к особняку, какие колонны, а? Я потом вам объясню». И пошли воспоминания о гражданской войне в Испании. О товарищах, которых уже нет. Характеристики точны, я бы сказал, хлестки, о некоторых трепачах Моррис отзывается без всякого уважения, особенно о паре болтливых французов. А несколько человек из Интербригады еще живы. Кое с кем Коэн вел переписку отсюда, из Москвы: создавался музей памяти интернационалистов. Один ближайший по гражданской друг хотел было приехать, но внезапно замолчал, пропал. У Морриса, едва ли не в первый и последний раз за ту встречу, на глазах слезы. Похоже, друга больше нет. Они воевали в Испании, ходили в атаку. Фашизм, Франко, Интербригада…

А мне эгоистично хочется, ну, не терпится задать вопрос, который и задаю, правда, в самом конце четырех часов беседы:

— Моррис, так все-таки, атомную бомбу выкрали вы?

Коэн молчит, подбирает слова:

— Нет, я бы так не говорил. Мы не были физиками, математиками, знатоками. Просто Лона взяла и сумела передать, нашим товарищам материалы, которые собрал в атомной лаборатории Лос-Аламоса ученый-атомщик Персей.

Кто же такой Персей? Не собираюсь интриговать читателя и напишу честно: подлинное имя этого человека, так Курчатова выручившего, останется в тайне навечно. Недавно появилась у нас в России книга, где вроде бы дается толстый намек по этому поводу. Коэн о публикации знает, она его здорово рассмешила: ни гроша истины. Ну, так где же правда, Моррис? Пожатие плечами. Удивленный взгляд через лупу на список моих вопросов: неужели непонятно, что ответа не последует? И тут же уход в сторону: повествование о трудном детстве в Бруклине, об отце — сначала уборщике улиц, потом торговце овощами. О работе учителем и трудных экзаменах, где его — преподавателя-коммуниста — постоянно пытались завалить. Он, несмотря на годы, показал себя мастером больших уходов, что подтвердили и два офицера из Службы внешней разведки.

Но все-таки кое-что Моррис мне рассказал.

— Вы знали его лично?

— Естественно. Познакомились в Испании, где мы оба воевали против Франко.

— Он американец?

— Да.

— Скажите, а этот человек, Персей, он что, входил в группу «Волонтеры», которую вы организовали в США?

— Откуда вы взяли эту группу? Да, у нас были люди, антифашисты, безвозмездно, без всяких вознаграждений помогавшие СССР. Но при чем тут «Волонтеры»?

Мой собеседник не притворялся, не обманывал. Сотрудники советской внешней разведки в Нью-Йорке действительно называли «волонтерами» своих добровольных помощников-американцев. Из разведсводок название группы перекочевало и на страницы некоторых газетных статей. Сам же руководитель «Волонтеров» Моррис Коэн об этом псевдониме не знал, у него хватало и других.

— Кем был Персей по профессии?

— Вот он-то был физиком.

— Как же вам удалось на него выйти? Ведь наверняка весь персонал лаборатории в Лос-Аламосе был засекречен и находился под надзором.

— Персей сам обратился ко мне с просьбой вывести на русских: знал, что я работал в «Амторге». Посоветовался с нашими, и прямой разговор поручили мне. Говорили мы в нью-йоркском ресторане «Александере», продолжили в маленьком магазинчике. Он даже обиделся, когда я упомянул о долларах. Персей пошел на сотрудничество, как мы с женой, ради идеи. Опасался, что страшное оружие, которое разрабатывали в Лос-Аламосе, в конечном счете используют не только против Германии, но и против русских союзников тоже.

— Мистер Коэн…

— Называй меня Моррисом или Питером, я не мистер.

— Хорошо. Моррис, но почему на встречу с Персеем в Лос-Аламос за чертежами бомбы поехала ваша жена, а не вы сами? Заданне-то было сверхсерьезное…

— А потому, что шла война, и в июле 1942-го меня мобилизовали. Из армии было не вырваться. И потом, моя жена ездила не в Лос-Аламос, кто бы пустил ее в запрещенную зону? Даже тех, кто работал в лаборатории, из городка выпускали раз в месяц, в одно из воскресений. И моя жена не слишком догадывалась, за чем именно едет. Она должна была взять у незнакомого молодого человека «что-то» и передать это «что-то» нашим в Нью-Йорке.

— Моррис, и как же прошла эта встреча?

— Со сложностями. Лона слегка обезопасилась свидетельством нью-йоркского врача: надо бы подлечить легкие. И почему бы не на курорте Альбукерк? Кому дело, что это недалеко от Лос-Аламоса или Карфагена, как называли его в Центре? Но и в Альбукерке за приезжими тоже приглядывали, и жена поселилась в пригороде, в Лас-Вегасе.

— Вы не путаете? Лас-Вегас — совсем в другом конце Америки…

— Городков с таким именем в США несколько. Жена сняла комнату в Лас-Вегасе, штат Нью-Мехико, у какого-то железнодорожника. Персея она никогда не видела, но я показал Хелен его фото. (У меня впечатление, что Питер-Моррис-Луис иногда путается в именах и псевдонимах супруги. Это еще сложнее, чем названия городов: Лесли — Хелен — Тереза — Лона — Элена. И, надеюсь, читатель уже понял, что вся наша беседа велась на его родном английском. Если же мы изредка переходили на русский, то Питер обращался ко мне на «ты». Впрочем, и медсестрам, и остальным он говорит только «ты». Объясняется со страшным акцентом, хотя, как я слышал, в свое время много читал на русском. — Н. Д.). Так вот, Персей должен был держать в правой руке журнал, в левой — желтую сумку, из которой торчал бы рыбий хвост. Если сумка повернута к Хелен лицевой стороной с рисунком, то к Персею можно подходить смело: слежки нет, обмен паролем и передача сумки. Встречу назначили, понятно, на воскресенье у храма в Альбукерке. И здесь жене пришлось понервничать: Персей пришел только на четвертое воскресенье. Целый месяц ожидания!

— Персей объяснил, что произошло?

— Молодой парень на ходу признался Лоне, что перепутал месяца.

— Но, насколько понимаю, ожидание было не напрасным?

— Как вам сказать… — Коэн вопросительно смотрит на еще одного молчаливого участника нашей беседы — совсем старшего офицера. Тот кивает головой. Теперь, мол, можно. — Между рыбиной, кажется, это был сом, и журналом лежало полторы сотни документов.

— Какие? Чертежи?

— Это я обсуждать не буду, — голос Питера звучит неожиданно твердо. — Я вам уже говорил, что тут я не знаток.

— То была первая и последняя встреча вашей жены с Персеем? — спрашиваю и сам чувствую, что во мне проснулся азарт.

— Это был не единственный раз, когда она отправлялась в те края. Только время для подробностей еще це пришло.

— Кем же был Персей? Как сложилась его судьба после войны?

— Я полагаю, и через столетие его фамилия не будет раскрыта. Думаю, и в Службе осталось два, может, три человека, которые знают его подлинное имя. Некоторые пытаются строить догадки. В последние месяцы, мне говорили мои товарищи, всплыли какие-то домыслы. Персей помогал нам из чистого благородства.

— Вы имеете в виду бесплатно?

— Об оплате не было речи. Такие, как он, боролись за идею: Штаты и Советский Союз должны жить в мире, значит, их силы обязаны быть равны.

— И Персей, сделав это военное равенство возможным, не попал под колпак контрразведки?

— Нет.

— Но ведь был же выдан другой ученый-атомщик, немецкий антифашист Фукс. Наверное, вам он известен под псевдонимом Чарльз. Сначала трудился над созданием бомбы в Англии, затем в Лос-Аламосе. В Англии, куда Фукс вернулся после войны, его и арестовали. Допросы шли долго, Фукс запирался. Но, как это частенько случается, вещественные доказательства заставили сознаться. Признался, что выдавал секретную информацию Советам из идейных побуждений. Как же остался вне подозрений Персей?

— Предатели его не знали, арестованные разведчики, если и знали, то не выдали.

— Судя по вашему упорству, Персей и после войны оставался в США. — И тут Моррис меня буквально ошарашил.

— Да. Надеюсь, что и сейчас живет там тихой, мирной жизнью. Ему есть чем гордиться.

— Моррис, но ведь, и вашему с Лоной фантастическому везению в конце концов пришел конец.

— Вот ответ на вопрос, прямо поставленный в вашем длиннющем списке. Вы меня о многом спрашиваете, наводя на ответы типа «да» или «нет». Но в нашем положении такое не реально. Мы совершили все это из признательности России, верности партии, идеалам, которым служили. Вы же считаете нас атомными экспертами, правда? Совсем нет.

Тем не менее Леонтина и Моррис продержались в США на своих немыслимо дерзких ролях около 12 лет. Импульсивная эмоциональность Лоны, ее любовь к риску достойно уравновешивались его холодной рассудительностью, осторожностью. Но было и нечто иное, спасавшее от провала. Работавшие с ними русские берегли их не только с профессиональной, но и с душевной ответственностью.

Менялись люди, передававшие задания и выходившие на связь. Одни, как Юрий Соколов (псевдоним Клод) и Анатолий Яцков (Джонни), числились дипломатами. Другие проникали в Штаты нелегально.

Одним из последних, с кем связала судьба перед бегством в СССР, был разведчик-нелегал, известный у нас под именем Рудольф Абель. Он обосновался, или, если хотите, легализировался в США где-то в 1948 году. Сотрудничество с Коэнами продолжалось, судя по всему, недолго. Но сколько годков идет в разведке за один: три, пять? Смею догадываться, как немало успели совершить-натворить они вместе. Не случайно же фото Абеля в квартире на Патриарших на самом видном месте.

Раньше других открытая для пашей публики легенда советской разведки, Фишер-Абель заставил уважать себя и американцев. Изумлял даже тюремщиков. Рутинная проверка уровня умственного развития заключенных ошеломила. Ответы на вопросы, играючи данные русским полковником, вне всякого сомнения свидетельствовали, что у разведчика интеллект гения. Охранники робко рассчитывали, что Абеля замордуют содержавшиеся в этой же тюрьме строгого режима уголовники. Ничего подобного — для многих «русский атомный шпион» стал объектом уважения. К нему шли советоваться, он писал письма малограмотным, ободрял отчаявшихся. Человек по имени Абель завоевал авторитет и в среде ему абсолютно чуждой, враждебной.

А как оценивает Абеля-Фишера его связник Луис-Моррис-Коэн?

— У меня впечатление, что в СССР имя Абель известно гораздо больше остальных. Не знаю, почему оно всплывает чаще других: ведь в Штатах со мною работало шестеро из нашей Службы. Каждый из шестерых был личностью, только друг на друга они не походили. Была общая школа, но работали по-разному. И Милт по натуре был настоящим техником.

— Это кто из шестерых?

— Милт — так мы с Аоной прозвали человека, которого вы продолжаете именовать Абелем. Вот кто блестяще разбирался в физике. А сотрудничество началось своеобразно. Хелен, вы, наверное, поняли, была не из пугливых, но однажды чуть не запаниковала. Ехала в метро и вдруг спиной ощутила: следят. Меняла направления, пересаживалась. Народу в воскресенье в сабвее не много, и за четыре часа этой гонки она измоталась. Решила, что оторвалась, поехала домой, и уже на выходе к ней подошел человек в соломенной шляпе. Сказав что-то незначительное, привлек ее внимание и… произнес пароль. Он следил, есть ли хвост за ней и за ним. И приблизился только, с десяток раз проверившись. В этом — весь Милт. Он любил назначать встречи в зоопарке, предпочитал соседство певчих птиц. Ему нравилось их пение, как и то, что в зоопарке человек, наблюдающий не за птицами и животными, а за себе подобными, невольно заметен.

— Кто из шестерых был вам ближе? С кем работалось легче, спокойнее?

— Легче, спокойнее — не те слова и не те ощущения. О каком спокойствии вы говорите? Мы дружили со всеми, и, когда оказывались в Москве, эта личная, замешанная на общем деле и чувствах дружба переросла в дружбу семейную. Бена (Лонсдейла-Молодого — Н. Д.) уже нет, а его жена Зина меня навещает. И жена Джонни тоже. И Клод — Юрий Соколов. Милт умер, но мы видимся с его дочерью Эвелин. Мы были волею судьбы друзьями там. Собственной волей оставались друзьями и здесь.

— Но говорят, что в разведке, тем более нелегальной, не до дружеских отношении.

— Без них делать нечего. Милт умел объединить людей. Бен — завести шуткой. Анатолий Яцков, мой второй по времени начальник, поражал хладнокровием. Как он натерпелся и сколько испытал, когда Лона ждала Персея и застряла около Лос-Аламоса на месяц! У всех у них было прекрасное образование. О Милте я уже говорил. Яцков — умнейший инженер. Семен добился степени в Москве и Массачусетском технологическом институте. И мне с моим дипломом преподавателя истории, полученным в университете Колумбии, было интересно с ними. Конечно, с одними я сходился ближе, с другими — не слишком. Но общая цель объединяла. Мы знали твердо, за что бьемся. Хороший ответ на ваш вопрос?

— Откровенный. Моррис, на чем все-таки строились отношения в связке «американский гражданин — разведчик из чужой страны», на которого американец Коэн работал? Относительно идеологии и бескорыстия я все понял. А как с дисциплиной? С безоговорочным подчинением приказам?

— Дисциплина, приказ — часть профессиональных отношений. Но мы работали не на кого-то, а вместе. Улавливаете разницу? И каждый глубоко уважал друг друга. Существовали моральные обязательства, которые выполнялись. Мы берегли наше дело и себя. Хотите верьте, хотите нет, но эти отношения невольно усваивались родственниками, передавались даже детям. Люди поддерживали определенные, иногда рискованные связи со мною, с Лоной, видя нашу признательность за ими совершенное.

— Вы намекаете, будто секреты приплывали к вам и в некой форме благодарности?

— Почему бы не так?

— Моррис, но тогда в Нью-Йорке вы же чувствовали, что конец неизбежен? Ну, не расшифровала бы в 50-х американская секретная служба послании КГБ военных лет, так прорвалось бы другое звено. Цепочка-то хрупчайшая. Когда вы поняли: провал близок?

Очередная деликатная тема — уход от ареста, а в случае с Коэнами — полный разрыв с Родиной. Кто слышал о запутанных путях, по которым пробираются в другую державу, готовую дать приют честно ей послужившим? Ну, кто и сегодня догадывается, каким же манером добрался из Бейрута до Москвы знаменитый Ким Филби? Даже детали обменов «шпион на шпиона» не предаются особой огласке. Но довольно неожиданно для меня Моррис не слишком запирался. Два офицера СВР слушали недлинную его исповедь с интересом почище моего, Что может быть трагичнее бегства из родного дома? Лишь тюрьма.

А маккартизм бушевал так, что под подозрение, иногда приводившее в камеру, попадали люди, по сравнению с Коэнами казавшиеся невинными младенцами. Испания, компартия, нескрываемая симпатия к Советам — все это и в открытой для глаз биографии воинствующих коммунистов могло бы насторожить американскую разведку.

Однако не насторожило. «Охота за ведьмами» отвлекала от охоты за шпионами? И в недавно вдалеке изданных исследованиях о шпионаже и вражески-советских разведчиках, о плодотворном американском периоде деятельности Коэнов пишется немного. Не слишком «балуют» их британец Эндрю и перебежчик Гордиевский в толстенной книге «КГБ». Больше о возникших впоследствии подозрениях: наверное, были как-то связаны с Абелем? О том, что Луис как руководитель группы общался со множеством источников-соотечественников, не догадывались.

Они, может быть, и были на подозрении у ФБР в связи с одним громким делом, однако никогда не привлекались к ответственности и ни разу не допрашивались. Их фамилия вновь мельком всплыла в США лишь однажды. При обыске у арестованного советского агента, назвавшегося Рудольфом Абелем, из конверта, где разведчик хранил наличные, выпали две маленькие фотографии для паспорта. Их опознали — Коэны. А соседи Морриса и Лоны по дому, которым показали снимок Абеля, были уверены, но, не до конца: кажется, этот человек как-то под Рождество наведывался к Коэнам. Но не точно.

И все-таки в 1950 г. Центр решил постепенно выводить Луиса и Лесли из игры. О достижениях американских дешифровальщиков в Москве не догадывались, но арест Фукса секретом не был. И связь с Абелем приказали прекратить. Клодт Соколов порекомендовал поменьше общаться с другими членами группы. В один далеко не прекрасный день Клод, вопреки всем шпионским заповедям, появился у них в доме: надо уезжать. Вскоре у них появились паспорта на имя супругов Санчес. Многих путешествие на пароходе по маршруту Нью-Йорк — мексиканский порт Веракрус, да еще за чужой счет, обрадовало бы. Но только не их.

— Летом 1950 г. мы начали готовиться к отъезду. Понимали, что если не уедем, рискуем попасть под подозрение, — вступает Моррис. — Это выведет на Лос-Аламос…

— …Вы боялись в основном за Персея? Ведь Фукс был арестован, а в последние годы войны трудился с Персеем вместе? Догадывался, что на русских работает не он один?

— Мы готовились к отъезду из США. Я простился с отцом…

— … Он имел хоть какое-то представление, чем вы занимаетесь?

— Отец понял, что расставание — навсегда. Понимал это и я. Для друзей мы создали целую легенду. Она была столь похожа на истину, так переплеталась с жизнью, которую мы вели, что у близких товарищей подозрений не возникло. Но я-то знал: судьбу не обманешь. Я любил мою страну, знал мой родной Нью-Йорк, как собственную ладонь, как свои пять пальцев. Я делал дело, которым гордился и которое мне приходилось вот так решительно бросать. Что ждало меня, Лону? Не думайте, будто я не слышал о жестокости вашего дядюшки Джо (Сталина — Н. Д.). И при прощании я эмоционально не выдержал, чуть не опоздал на судно. Отец, мне кажется, тоже понял, что нам больше никогда не увидеться. Один из тяжелейших моментов моей жизни…

— Что было после парохода?

— Мексика, конспиративная квартира товарища из нашей Службы и еще полмира: Франция, Германия, Швейцария… Конечный пункт — Москва.

— Вы добирались до нее не самым прямым путем…

— Не всегда самый короткий путь наиболее надежный. В Швейцарии было трудно попасть на самолет. Рейсы, например, из Женевы на Прагу летали раз в неделю, и билетов не оказалось, а мы не давили, вытребывая себе места — не в той находились ситуации. В аэропортах, сами знаете, паспортный контроль обеспечен. В поездах его иногда удается избежать. А Хелен была на пределе: гонка по странам действовала на психику. И мы решили рискнуть, перебраться из Германии в Чехословакию поездом. Была сложность. В те годы для редких американцев, направлявшихся в страны коммунистического блока, требовался маленький вкладыш в паспорт. Он выдавался в Госдепе или в консульствах США за границей. В них нам хотелось обращаться меньше всего. Двинулись поездом без вкладыша. И попали в проверку документов.

— Вы же ехали наверняка по чужим паспортам.

— По-моему, мы были миссис и мистером Бриггс. Но за время некороткого путешествия могло произойти что угодно. Может, нас уже искали по всей Европе. Короче, мы были задержаны немцами, высажены из поезда и получили приказ от немецкого офицера: «Следуйте за мной!» Задержали нас около полуночи в субботу, было три часа утра, а мы еще торчали на станции. Офицер названивал в американское генконсульство, и, к нашему счастью, телефон не отвечал — уик-энд для дипломатов святое. Однако как же глупо было попасться вот так, после всего, что мы сделали и после стольких миль пути. С другой стороны, кто бы предсказал, могли затормозить и в аэропорту. Еще не арест, но очень рядом. Надо было действовать, что-то предпринимать, и жена подняла типично американский скандал — орала на немцев: «Кто в конце концов выиграл войну — Штаты или вы? Не имеете права задерживать американскую делегацию!» Знаете, это в стиле Хелен: чем труднее ситуация, тем решительнее она ориентировалась и действовала. А уж голос у нее был в те годы громкий. И напуганные пограничники привели какого-то заспанного малого — сержанта Ю Эс Арми. Тот спросонья быстро вошел в наше положение. Оно было еще более нелегким, чем ему могло представиться, и парень обратился при нас по телефону к своему военному начальству. Но и там ответили, что генерал, от которого все зависело, приедет в 9 утра. Сержант нам сочувствовал и откуда-то притащил чудное вино «Либе фрау Мильх», и мы с ним принялись отмечать наш идиотский арест или нечто вроде того. Жена пригласила двух задержавших нас офицеров-немцев. Лона разошлась, «Либе фрау» поглощалось все быстрее, однако генерала не было ни в 9, ни в 10. Наверное, загулял, как и мы, а сержант попытался запросить насчет нас кого-то в Мюнхене. Кажется, мышеловка захлопывалась.

И вдруг пришел он, шанс. Каждый разведчик всегда его ждет, а шанс изредка появляется, но чаще всего нет. Но тут он наступил: во-первых, закончилось вино, во-вторых, сержант торопился на свидание к спасшей нас незнакомой Гретхен, в-третьих, немецкие офицеры-пограничники напились и по команде нашего соотечественника с трудом поставили неразборчивые закорючки в паспорта таких компанейских супругов-американцев. И, в-четвертых, почему-то как раз подоспел поезд на Прагу, и рыжий сержант нас в него посадил. Был столь любезен, что даже забросил на полки наши чемоданы. Короче, 7 ноября 1950 года мы отмечали в Праге.

— Уж там вас встречали как героев.

— Мы и сами удивились. Что-то не сработало, в Праге никто нас не ждал. Праздники, связаться с кем-либо сложно. Но уже в гостинице мы почувствовали себя в безопасности. Нас, правда, напугал страшный стук в дверь: но то была всего лишь горничная, вежливо осведомившаяся, не нужен ли телефон американского посольства. Хелен почему-то сказала, что нет. В Праге мы провели месяц.

— Почему так долго?

— В силу разных довольно сложных обстоятельств. Ждать в Праге, как вы, вероятно, догадываетесь, было лучше, чем где-нибудь в Париже. И, наконец, самолет Прага — Москва.

— Вот уж где, готов спорить, вас принимали с геройскими почестями.

— Проспорили. Как и в Праге, во Внуково никто не встречал, расстроились, в голову лезла дурацкая мысль: «А может, дядюшка Джо арестовал товарищей, с которыми мы работали?» Прошли паспортный контроль, таможню — никого. У выхода из аэропорта вежливый юноша, видя наше смятение, предложил подвезти в посольство США. На площади шофер автобуса предложил подбросить туда же — далось же чехам и русским это посольство! Мы отмахнулись от лестных предложений, попросили остановить около единственной гостиницы, о которой слышали. В «Национале», теперь я понимаю наше страшное везенье, поселили в неплохом номере.

Наступил вечер, денег не было: от наших долларов отказывались с испугом, будто мы хотели купить на них военные секреты. С некоторыми усилиями заказали в комнату чай с сухим печеньем. И тут к нам ворвались друзья из нашей Службы. Теперь мы были дома и пили нечто покрепче хрупкой «Фрау Мильх».

…Так бесследно исчезли из квартиры на 71-й Ист-стрит Лона и Моррис Коэны. Отец Морриса через некоторое время со вздохом сообщил знакомым, что сын с женой покинули Штаты, чтобы попытать счастья в иных краях, и закрыли свой банковский счет. По нью-йоркски сие обозначает уплыть с концами…

— Хорошо, вы добрались до СССР. Что было дальше? Вам и Хелен предложили продолжить сотрудничество?

— Это вопрос чисто профессиональный. Я оставляю его без ответа.

Придется ответить мне, отдав дань уважения человеку, и в 84 года не забывшему принцип: не рассказывать, чего нельзя. Немного отдохнув, Коэны три с лишним года штудировали с советскими преподавателями то, чему 12 лет обучались на курсах самоподготовки в США, а именно — работу разведчика.

Как бы то ни было, под Рождество 1954 года в доме № 18 по Пендерри Райз в Кэтфорде, что на юго-востоке Лондона, обосновалась милая семейная пара — Питер и Хелен Крогеры приехали в Великобританию из Новой Зеландии. Глава семьи приобрел небольшой букинистический магазинчик поблизости. Дело у него поначалу двигалось вяловато. Иногда путался не в книгах — здесь-то он был как раз и силен, а в финансах. Соседи и те поняли, что интеллигентный, мягкий Питер — букинист из начинающих. Резидент-нелегал Конон Молодый, он же бизнесмен Гордон Лонсдейл, отлично знакомый Коэнам-Крогерам по совместной деятельности в США под псевдонимом Бена, придерживался прямо противоположного мнения. За шесть лет в Лондоне трио успело многое.

Они стали профессионалами еще в США. Официальный статус разведчика получили в Москве, в 1961 г. их арестовали в Англии. Но что было до этого? Почему приходят в разведку? Что — или кто — подталкивает к трудному жизненному решению?

В годы могучей веры в великое пришествие коммунистического завтра задача по привлечению новых кадров была несколько упрощена. А фашизм еще резче подтолкнул многих, даже от марксизма-ленинизма далеких, в объятья Страны Советов. «Пятерка» из Кембриджа, Радо, Зорге… работали со страхом, с совестью и с парадоксальным по нынешним временам бескорыстием. Им платили идеологией, которую они разделяли. Эта волшебная штучка была для них поважнее банкнот. Франко, гражданская война в Испании, интербригады объединили и спаяли вязкой кровью поражения тысячи антифашистов, невольно превратив их в огромный подготовительно-отборочный класс советской разведшколы. Оттуда, из Испании, в ряды бойцов-невидимок шагнули десятки наипреданнейших. Вопрос-то стоял просто: фашизм или демократия с неизбежным присутствием красного-красного флага. Многие выбирали красный, хотя бы потому, что коричневое было отвратительнее.

Коэн прошелся по всем ступенькам, ведущим в друзья СССР. Член Лиги молодых коммунистов, еще в детстве слышавший на нью-йоркской Таймс-сквер Джона Рида («Это лучший оратор в моей жизни»). Студент-агитатор, расклеивающий ночью листовки в студенческом кампусе. Распространитель компечати и штатный парторганизатор. Он получил диплом преподавателя истории, но курс истинных исторических истин осваивал на гражданской, в Испании, куда отправился сражаться под именем Израэля Ольтманна. Ему везло и не везло, он стрелял, убивал, а в сраженье при Фуэнтес д'Эбро был ранен в обе ноги. Его отправили в госпиталь и четыре месяца лечили в Барселоне. Он уже сам выхаживал лежачих, проклинавших Франко, который одерживал победу за победой. Вот тут-то в 1938 г. выздоравливающих числом в 50–60 отправили прямо на грузовике в двухэтажный особняк, картину которого Моррис так упорно демонстрировал мне в прихожей. Особнячок и довел Коэна до Москвы. С домика и его колонн многое как раз и началось. Он оказался третьим из американцев, которых вызывали «на интервью»:

— Сомневаюсь, чтоб все, с кем говорили, пошли в Службу. Я — пошел.

Считается, будто с ним беседовал уже упоминавшийся нами резидент НКВД Александр Орлов, и что Моррис — его последняя вербовка. Тотчас после этого Александр Михайлович пропал: опасался — и обоснованно — вызова в сталинские пенаты, ареста и потому только после войны всплыл не где-нибудь, а в Штатах. Никого из бывших своих не выдал, однако опубликовал несколько книг с воспоминаниями, ставшими бестселлерами. На Орлова можно ссылаться. Книги его на Западе превратились как бы в учебные пособия, и высказываемые в них суждения непререкаемы-неприкасаемы. Однако Коэн в разговоре со мною версию об Орлове высмеял. Был другой человек и другая беседа в том особнячке с четырьмя колоннами. Но результат тот же: в 1939 г., когда развернулась в Нью-Йорке мировая международная выставка, в кафе неподалеку к нему подсел приехавший из Москвы студент. Приятный паренек как-то заглянул в его скромное нью-йоркское жилище и протянул сломанную расческу.

— Вещественный пароль, — едва ли не в один голос вырвалось по-русски у сидящих с нами за столом офицеров СВР.

— Моя половинка расчески, захваченная из Барселоны, пришлась точь-в-точь к половинке расчески моего юного друга. Он был первым из русских, с кем я стал работать.

В донесениях, отсылаемых в Центр, Морриса называли его кодовым именем Луис. Вскоре Луис с разрешения Центра привлек в свою группу собственную жену Леонтину, трудившуюся на военном заводе.

Как-то они на пару вывезли с фабрики новейший пулемет в сборе. Но это так, к слову, один из эпизодов из разведдеятельности. Моррису он запомнился лишь потому, что ствол был тяжелый, длинный и никак не помещался в багажник машины с дипломатическим номером.

Да, так кто же на самом деле Коэны? В некоторых зарубежных изданиях его называют хоть и с долей сомнения, но американцем, ее же зачислили в русские разведчицы. Заброшенная в Штаты, Леонтина якобы вышла замуж за Морриса фиктивно. Ерунда. Леонтина Тереза Петке родилась в Массачусетсе. Родители эмигрировали в США из Польши, и в жилах ее течет действительно славянская кровь. Член компартии США, профсоюзная активистка, она познакомилась с будущим мужем там, где и должна была по логике познакомиться: на антифашистском митинге. Догадывалась о связях мужа с русскими, а затем помогала из тех же побуждений. Незадолго до ее кончины СВР помогла осуществить одной из ценнейших своих агенток предсмертную мечту. В Москву из Штатов приезжала родная сестра Леонтины. Собиралась приехать еще… Формально въезд в родную страну не закрыт был и для Лесли. Повторюсь, что ни против нее, ни против мужа никаких официальных обвинений в США не выдвигалось.

Детей у Морриса с Леонтиной не было, и о причинах, «почему нет», догадаться, надеюсь, не сложно. Хотя есть и другая версия: играя в американский футбол, Моррис получил страшный удар ногой в пах… Остались ли в Штатах родственники у Морриса, он не знает. Возможно. Отец родом из-под Киева, мать родилась в Вильно, а жили в Нью-Йорке в районе Ист-Сайда. Коэна американцы признают своим: раскопали, что в колледже он был отличным игроком в американский футбол и даже получал спортивную стипендию. Моррис подтвердил, что играл: «Может, поэтому у меня до сих пор так болит и ноет по ночам разбитая в Миссисипи коленка?»

Люди, знающие чету Коэнов достаточно близко по их московскому и окончательному периоду, рассказывают, что у старичков-разведчиков была идеальная совместимость. Верховодила, правда, Лона, однако решения принимал как в США, так и в Англии молчаливый Моррис. Лона щебетала по-русски, он погружался в книги на английском. Теперь сам признался мне, что больше года не читает — отказали глаза.

Но в 1954 г., когда 44-летний «новозеландец» Питер Крогер с супругой появился в Лондоне, взор его был под стать орлиному. У Гордона Лонсдейла, он же советский разведчик Коной Молодый, появилась пара надежных связников-радистов.

Они проработали в Англии до 1961 года. Арест застал их врасплох, хотя за пару дней до провала и почувствовали слежку. Стольких шпионских принадлежностей сразу, сколько отыскали в домике на Пендерри Райз, британская контрразведка еще не видела. Они уже отсиживали свой двадцатилетний срок, а в саду, в доме то и дело натыкались на запрятанные, закопанные в землю шпионские реквизиты.

Причина ареста трагически банальна — предательство. Предал разведчик дружественного нам в то время государства. Если обстоятельства позволят, удастся дождаться более подробного рассказа об их лондонской эпопее и перипетиях суда, продолжавшегося лишь восемь дней. Дружище Бен получил на пять лет больше, чем люди, осужденные под фамилией Крогеров: троица наотрез отказалась сотрудничать и с МИ 15, и с судом. Лонсдейл взял всю вину на себя, а Крогеры, вопреки пудовым уликам в виде радиопередатчиков и прочего, настаивали на полной невиновности. Тяжкий приговор был, по крайней мере внешне, воспринят ими с профессионально сыгранным безразличием. Крогеры сохраняли его все девять лет мотаний по британским исправительным заведениям.

— Одна тюрьма была омерзительнее другой, — с отвращением передергивает плечами бедный Моррис. — Меня переводили из камеры в камеру, перевозили с места на место. Боялись, убегу. Или разложу своими идеями заключенных. Сидел с уголовниками, и люди, с которыми я отказывался сотрудничать, надеялись, что сокамерники сломают «русского шпиона». А я находил с ними общий язык. Видите в уголке на стуле здоровенного медведя в немыслимо голубом плюше? Мне подарил его в тюрьме на день рождения знаменитый налетчик, совершивший «ограбление века» — тогда из почтового вагона увели миллион фунтов наличными.

— Вы отсиживали в солидной компании.

— Меня с тем парнем действительно считали особо опасными. И Блейка тоже (Джордж Блейк — сотрудник британской Сикрет Интел-лидженс Сервис, долгие годы передававший ее секреты советской разведке. — Н. Д.). Нас с Джорджем судили в том же 1961-м, и вдруг мы каким-то чудом или по недосмотру оказались вместе в лондонской тюрьме Скрабе. Вот кто стал другом до конца жизни. Мы говорили обо всем на свете и находили общий язык, словно сиамские близнецы. Мои 20 лет казались шуткой по сравнению с его приговором в 42 года. И Джордж сбежал. Ничего другого не оставалось.

— Моррис, с трудом верится, хотя нет, не верится, будто вы не знали, что Блейк готовится к побегу.

— Вы совершенно не представляете работу в разведке, иначе бы не делали таких опрометчивых заявлений. Я даже не успел узнать о его вечернем побеге, как наутро был переведен из Скрабе в тюрьму на остров Уайт. Отсюда никогда и никто не убежал и не убежит — от острова до ближайшей сухой точки миль 30. Режим суровейший, климат мерзкий, еда отвратительная. И если бы не книги, я бы мог сойти с ума. Да, книги, друзья, вера в собственную правоту полностью оправдывают мою жизнь и то, что я в ней сделал. В списке ваших вопросов вы тонко намекаете, что я как бы скучаю и мучаюсь в Москве, куда мы с Хелен приехали в 1970-м. Ошибаетесь. О русских друзьях я вам рассказывал. Джордж Блейк, который тоже постоянно живет в Москве, навещает меня часто. Найдите попробуйте такого собеседника в Нью-Йорке или Лондоне.

— Но круг общения, смею предположить, не слишком широк.

— Мы опять выходим на профессиональные проблемы. Конечно, мне иногда хочется увидеть кого-то из друзей детства. Ребят из Интернациональной бригады Авраама Линкольна — кое с кем из них я, между прочим, не так давно встречался. С иными увидеться не суждено. Но тут я дома, у себя, это — моя Родина. И я гражданин России — такой же, как вы.

Он живет в Москве уже 15 лет. Коэнов-Крогеров обменяли то ли на шпиона, то ли просто на английского неудачника Джеральда Брука. Громаднейшие были преграды: КГБ официально не признавал Крогеров «своими». Пришлось действовать «через польских товарищей». В Москве их ждал Лонсдейл, обмененный еще в середине 60-х на британского разведчика Грегори Винна.

Абель-Фишер, Лонсдейл-Молодый, Блейк… В этой галерее разведывательной славы есть место и для них — Леонтины и Морриса Коэнов. Гудбай и еще раз спасибо, товарищ Атомный шпион.

Моррис Коэн скончался в начале июля 1995 года в московском госпитале без названия. Он так и не выучил русского, газеты и то читал со словариком. Но даже среди соотечественников найдется совсем немного людей, любивших Россию столь страстно и оптимистично, как любил ее Моррис.

Вместе с ним в могилу ушло столько неразгаданного и неотвеченного. Я был, наверное, единственным россиянином-журналистом, которому Моррис захотел — или согласился, решился? — рассказать хоть что-то. Но волею судьбы и обстоятельств мне не удастся поведать обо всем услышанном, записанном.

…Траурная процессия чинно двигалась по Ново-Кунцевскому кладбищу. Последний путь Морриса Коэна по земле, с которой он сроднился уж точно навечно. Он столько знал и так много сделал. И так мало рассказал. Мне однажды довелось увидеть съемки Морриса, сделанные, как бы это сказать, для сугубо служебного пользования. Но даже там купюра за купюрой.

Что ж, он умел добывать и молчать. В этом и есть железная логика разведки?

Соколов словно исчез, растворился в зоне повышенной секретности, где людей знают лишь по оперативным кличкам. Во времена Абеля он звался Клодом.

Мне страшно неловко, но и я, вот уже несколько лет пытающийся разобраться в немыслимых хитросплетениях советского атомного шпионажа, внес свою постыдную лепту в эту покрытую мраком историю. В одной из статей публично «похоронил» Соколова-Клода.

Юрий Сергеевич позвонил в «Комсомолку», представился, принял мои запоздалые извинения, и мы познакомились. Знаете, что поражает в людях той, к сожалению, уходящей когорты? Они, будто на подбор, скромны, интеллигентны. Не совсем уверены, что уже можно рассказывать, а чего никогда нельзя. И еще они очень не богаты. Офицерская пенсия плюс крошечные блага, никаких сбережений, зато гордость за профессию — не выставляемая напоказ, однако весьма заметная.

— Юрий Сергеевич, сколько же лет вы проработали в США?

— С 1947 по 1952-й. У меня был дипломатический ранг — третий секретарь. Сначала консульство, потом перевели в представительство при ООН. Около шести лет — и без всяких отпусков.

— Напряг наверняка огромный. Теперь, по-моему, так не бывает: дают передохнуть.

— Да, сегодня кажется невероятным. Но приходилось работать с ценной агентурой — какие там замены? Линия научно-технической разведки, в которой всю жизнь трудился.

— У вас были ценные источники информации?

— Серьезнейшие. Достаточно много интересных людей, от которых я получал материалы по тому же атому. А когда и наши взорвали свою бомбу, интерес все равно не угас: дело совершенствовалось, ученые двигались уже к бомбе водородной, возникал трудный вопрос о средствах доставки.

— И откуда вы брали агентов? Вербовали? Кем были эти люди? Где находятся сейчас?

— Они мне достались от предшественников. А кем они были и есть сегодня, говорить не буду. Меньше всего наши помощники нуждаются в газетной славе.

— Ну, Юрий Сергеевич, ведь столько лет прошло…

— Хорошо. Например, в Штатах я работал с Моррисом и Лоной Коэн. Имена в нашем мире известные.

— Ничего себе. Так это же одна из самых прославленных семейных шпионских пар.

— Слово «шпион» здесь грубо и неуместно.

— Простите. Моррис и Лона добыли для СССР чертежи атомной бомбы. Увы, оба скончались и похоронены в Москве. Звание Героя России им присвоили только посмертно.

— В США меня как раз и отправили, чтобы восстановить связь с ними. Встретились, познакомились, подружились. С ними мы оставались друзьями до конца.

— А с Абелем? Как получилось, что пришлось поработать и с ним? Ведь вы трудились в посольстве.

— В ООН.

— Все равно легально. Но он-то был нелегал. Рассказывают, что контакты между действующими под какой-то официальной крышей и нелегалами запрещены.

— Вы правильно слышали. Но связь с Абелем только налаживалась. Требовали, чтобы информация передавалась быстро. Помощь Абелю нужно было ускорить.

— Какую помощь?

— Всевозможную. Дожидаться связников? Потеря времени. И решили, что без связи через посольство тоже не обойтись. Я как-то в резидентуре услышал разговор двоих своих начальников. И один из них, Владимир Барковский, который работал по линии научно-технической разведки, рекомендовал нашему резиденту использовать в этом сложном деле Глебова.

— При чем здесь Глебов?

— Глебов, как и Клод, это тоже я.

— Сколько же вам тогда было?

— 27 лет. Мне только лейтенанта дали. Так вот, слышу разговор, а потом мне объясняют: установить связь с нелегалом, помогать ему в решении оперативных вопросов, и срочно, срочно…

— А вы знали, чем занимается Абель?

— В общих чертах сведения о нем я получил. Но сразу же пришлось преодолеть один серьезный момент. С ним связались по радио из Центра…

— …Из Москвы?

— Да, из Центра, и назначили встречу недалеко от моего дома. Случайность, но это запрещено. Очень опасно. Я несколько раз менял автобусы. Делал кругаля. Проверялся — нет, чисто. Выхожу из автобуса, естественно, первым, и узнаю его еще на подходе.

— Вам показали фотографию?

— Никаких фото. Это был человек с острыми чертами лица. Иду, прыгаю себе, а проходя мимо него, нагнулся, шнурок поправляю и говорю ему по-русски: товарищ Марк, через пять минут в кинотеатре, внизу, в туалете.

— Как-как?

— Марк. Такое у него было оперативное имя. Сначала быстренько заскочил в кинотеатр, там — в бар, чего-то перекусить. Еще раз проверился — нормально. Спускаюсь, а он уже там. Ко мне подходит, обнимается. Говорит: целый год своих не видел. Я ему: сначала пароль. Обменялись. И пошли новые встречи.

— Вы с ним сразу на «ты»?

— Что вы. Это только теперь ведущие на телевидении всем «ты» да «ты». А мы уже потом, когда хорошенько поработали.

— Как же вы работали?

— Были интересные встречи. И личные, и тайниковые.

— Юрий Сергеевич, где были тайники? Как их готовили? Что закладывали?

— Тайники устраивали в местах разных — в лесу, в парке, где деревьев побольше, только не в Нью-Йорке и не на открытой местности. Однажды случилась у нас с тайником история забавная. Рассказать?

— Конечно.

— Это было на краю Нью-Йорка, в парке, на горе. Природа красивая — внизу играют в футбол, бейсбол. И я должен был заложить ему туда шифрованные материалы — текст на тончайшей бумаге. И вот накануне подходит ко мне мой коллега с куриной косточкой. Она не маленькая и не броская, я ее поскоблил, почистил, и действительно получилось внутри этакое хранилище толщиной в палец. Помочил в керосине, чтобы была гарантия: собака или кошка не утащит. И всунул туда листочки, получилось нормально. До этого от Абеля я получал через тайники различные контейнеры типа болтов и гаек: он их внутри высверливал и вкладывал материалы. Я мою косточку пластилинчиком аккуратненько заделал и бросил в тайник. Через день подхожу и смотрю: Абель выставил сигнал, что контейнера не нашел.

— Какой сигнал?

— Наш, условный. У нас же все на сигналах. Опасность! Если кто засек, то им надо бы и меня накрыть. Хочу пойти, проверить, может, где-то моя косточка рядом валяется и над нами с Абелем смеется. Но не могу, права не имею. Я обо всем резиденту. Он тоже предположил, что Абель контейнер просто не узнал. Запросили Центр.

— Неужели даже по такому поводу — и сразу в Москву?

— У нас все на нюансах, и повод — серьезнейший. Немедленно был получен ответ. Другого сотрудника вводить не стали, разрешили проверить тайник мне. И, не доходя до него, смотрю: лежит себе в высокой траве около каменной гряды злосчастная моя куриная косточка и в глаза никому не бросается. Тут же проверил: контейнер никем не вскрывался.

Почему вы в атом были настолько уверены?

— Мы обычно меточку оставляем. Но перенервничал я страшно. Ошибку допустил явную.

— Так чья ошибка? Разве не Абеля? Ведь мог бы догадаться, что послание в косточке.

— Я не предупредил его о новой форме контейнера. Потом он мне рассказывал: «Я действительно взял косточку, держал в руках. На контейнер не похожа. И отбросил ее в кусты». Абель был человек тактичный, только и бросил: «Перехитрил ты меня». Пунктуальности и огромной выдержки у него всегда хватало. Я лишь раз видел его не таким.

— Когда же?

— Однажды мы встречались с Абелем в другом городе, не в Нью-Йорке. Я хорошо проверился, мы встретились, поговорили, и я передал ему письма от жены и от дочки Эвелины. Он читает, и смотрю — лицо у него краснеет, по щеке капельки слез. Больше никогда не видел, чтобы он давал волю нервам. И тут я проявил бестактность, осведомился, не случилось ли чего печального. А он мне: «Что ты! Совсем наоборот. Но я очень скучаю. Мне снятся мои, Родина». И тут Абель попросил меня узнать, нельзя ли сделать так, чтобы его жену приняли на работу в наше представительство в ООН. Я подумал, что сначала он, бедняга, посмотрит на жену, потом мы устроим ему встречу с выездом на конспиративную квартиру, и где-нибудь нас тут могут и прихватить — вдруг неприятности? Видимо, об этом же подумал и Абель. И сказал тихо: «Как бы мне на нее посмотреть хотя бы издали…» Попросил купить жене арфу: она была профессиональным музыкантом.

— Такая была любовь?

— И любовь, и тоска — все вместе. Не уверен. Но когда Юлиан Семенов описывал в «17 мгновениях весны» встречу Штирлица с женой в маленьком ресторанчике, он, наверное, все же намекал и на то несосто-явшееся свидание, о котором писал я.

— А где вы об атом писали? В какой-нибудь книге? В воспоминаниях?

— Я описал это в своих отчетах. Романов не пишу, а стихи… Некоторые посвятил Абелю, Моррису и Лоне Коэн.

— А если хотя бы четверостишие?

— Мы как-то встречались на одиноком пустынном берегу. Абель взобрался на камень и стоял долго, словно всматривался в океан. Молчал долго. Потом подошел: «Знаешь, а там, за океаном, мой дом». Это то же самое чувство, что испытывает каждый разведчик. И я тоже:

Мне очень не хотелось бы, чтоб наши чувства показались вам наигранной банальностью. Нервы, напряжение, отрыв от родного. Любой разведчик постоянно рискует. Нелегал рискует вдвойне. Все это и изматывает, иссушает.

— Юрий Сергеевич, вы считаете, что Абеля арестовали только из-за предательства его связника Хейханена, тоже нелегала?

— Да. Ведь он так ждал другого связника — Роберта. Тот должен был приехать, и я, десятки раз проезжая по наземной линии метро, чуть не сверлил глазами телефонную будку на одной из станций. Именно на ней связник должен был поставить фигуральный сигнал — прибыл.

— Что это за символ?

— То ли треугольник, или черта, сейчас уж не помню. Или более сложный сигнал: встречаемся в такой-то день и час. Я ездил по этой линии месяц — и бесполезно. А потом исчезла и сама будка. Ее снесли. Нервничали, переживали. Неужели пропал, провалился? Через какое-то время из Центра сообщают, что Роберт погиб при переходе.

— Его убили?

— Погиб в море. В Балтике. Переправлялся через залив, и корабль затонул. Словом, роковые обстоятельства.

— А вы знали этого человека?

— Я — нет. Абель знал и очень горевал, очень.

— Если бы Роберт добрался до Штатов, быть может, не было бы и тех проклятых шести лет, которые Вильям Генрихович просидел в американской тюрьме?

— У него были большие возможности и самые разнообразные связи. У этого общительного человека образовался широкий круг знакомств.

— Какую все-таки информацию он получал? Только ли по атомной бомбе? И какова ее ценность? На сей счет существуют мнения несхожие, иногда даже диаметрально противоположные.

— Я судить не берусь. У нас свой этикет. В чужие дела лезть не принято. Не собираюсь и не могу вдаваться в подробности; основной круг агентов, с которыми довелось сотрудничать, навсегда останется закрытым. Но считается, многие данные экономили нашей стране по два — три года работы в закрытых лабораториях и по 18–20 миллионов рублей в еще тогдашнем денежном исчислении.

— А потом, в Москве, вы встречались с Абелем, дружили?

— Да, у нас были хорошие отношения, он меня всегда был рад видеть. Но дружить, ходить семьями… Такого не было. Он и постарше все-таки. И понимаете, то спецуправление, где Абель работал, держалось несколько обособленно: многое у них не поощрялось.

— Юрий Сергеевич, командировка в США была, как понимаю, далеко не последней?

— На научно-техническую разведку за рубежом я работал 25 лет. После Штатов были Англия, Австрия, Женева…

— Вы извините за этот мой вопрос. Но не задать его тоже нельзя. Знаете, какое-то ощущение, что награды вас как-то обошли.

— Как вам объяснить? У меня, полковника, есть 50 лет выслуги и несколько орденов. Не генерал и не Герой — что из того? Понимаете, те, кто у нас работает, делают это не из-за званий и денег. Их, вероятно, лучше искать где-то в ином месте. Мы же сделали то, что были должны. В этом и радость. А после оперативной работы судьба забросила в наш институт, теперь это академия, где преподавал. Вел практические занятия с будущими разведчиками. Только закончил службу. Вот в этом занятии и пролетело полвека…

Да, прошло полвека. Осень 1947 г., Нью-Йорк, Бронкс. И я, тщательно проверившись, приближаюсь к универмагу «Александере». Мне предстоит установить личный контакт с «Волонтерами». Он был прерван, законсервирован два года назад, и вот наступила пора встретиться с Лоной Коэн.

Узнал сразу. В Центре вел ее дело, видел фотографии. И здесь я заметил приятную молодую женщину, спокойно приближавшуюся к условленному месту. Правда, почему-то без опознавательного знака. Но сомнений все равно не было. И, подойдя, произнес пароль. Лона моментально поняла, что я был именно тем, с кем и была назначена встреча. Но отзыва не последовало. Вместо этого Лона вдруг призналась, что «все забыла». Но все-таки запомнила ключевое слово. Вот с таким небольшим приключением и восстановили связь. Мы вновь запустили заброшенный было механизм, и контакты с важными источниками научно-технической информации стали возобновляться. Были и успехи, и потери. А помощь в этом Морриса и Лоны оказалась просто неоценимой. Для меня Моррис — близкий, дорогой человек. Он был и старшим братом, и добрым советчиком. На первых порах обстановка для меня оказалась непривычной. И без дружеской поддержки Коэнов пришлось бы сложно.

В 1948 г. поднялась волна маккартизма. Отношения между США и СССР ухудшились. Работать стало еще труднее, и неудивительно, что Центр решил передать Коэнов на связь нелегалу. Так, конечно, было безопаснее для Морриса и Лоны. К концу 1949 г. они перешли «под покровительство» Рудольфа Абеля. И работали они вместе до 1950 года, где-то около 6 месяцев.

— Юрий Сергеевич, простите, что вмешиваюсь в ваш монолог. Но почему именно в том году пришлось срочно вывозить Коэнов из Штатов? Что все-таки произошло? Я знаю, что существует немало версий.

— Да, версий много. К этому времени был арестован Фукс. А Лона встречалась с другим нашим агентом — Персеем. И, естественно, возникала угроза, что рано или поздно ФБР может выйти на Морриса и Лону. А коль так, то и на других связных, и на Абеля. Это был бы большой провал. А что значит подготовить нелегалов, сколько это стоит и времени, и денег, даже представить трудно.

Безопасность Коэнов была под вопросом. Продолжать связь с ними было бы авантюрой. Поэтому и приняли такое решение. Коэнов решили вывозить.

— Моррис рассказывал мне, что вы сами пришли к нему домой. Но это же риск! Может, поведаете, как все это было? И еще раз простите, что прервал ваш моиолог.

— Было рискованно. Но ввиду срочности приход мой был неизбежен. Жара тем июлем 1950 г. стояла страшная. Караулить около дома? Но когда они выйдут, да и выйдут ли в такое пекло? Маячить около дома — привлекать к себе внимание. Потому было решено действовать смело. Вошел к ним в дом, и они были немножко удивлены, но не потрясены. Чувствовали опасность, поняли, что уж если я пришел, значит, стряслось что-то важное.

Садимся за стол. И начинаем говорить с Моррисом на бумаге. Я ему пишу: нужно встретиться в городе, чтоб подробно все обсудить. Болтаем о ерунде и пишем, пишем. А Лона приходит, забирает каждый листочек, несет в ванну и там сжигает. Я написал Моррису довольно понятно, что надо уезжать. Он пишет, что это неразумно. Особенно теперь, когда появилось столько знакомых. Можно купить любые документы, сменить фамилию, место жительства, продолжать работать подпольно. Я снова ему пишу свое, и тут он выводит на бумаге: как это воспринимать, как приказ? Я пишу, что да. И тогда он отвечает мне: тогда о чем же разговор? Если приказ, то он будет выполнен. Мы договорились, когда и где встретимся в городе. Поднимаюсь, Лона выходит из ванны, а оттуда такой дымище! Я говорю: кто же так сжигает? Надо согнуть листочек, поджигать сверху, он догорает без всякого дыма, только белый пепел остается.

Потом мы встречались в городе. Тяжелая была пора. Но сам я паспортов им не передавал. Это сделал другой человек. Кто, говорить не могу. Я должен был не дать паспорта, а взять их у Коэнов. Там нужно было кое-что подправить соответствующим образом. И когда я пришел на встречу с ними, то смотрю, приходит Лона и говорит: «Ай-яй-яй». «Почему — ай-яй-яй?» — спрашиваю. — «Потому что мы с Моррисом забыли, какая встреча основная, какая запасная. Я подумала, что у меня запасная, и на основную пришел Моррис с паспортами, а я к тебе сюда». И пришлось нам назначать встречу в третьем месте. Было уже поздно, часов 11 вечера. Мы встретились в ту же ночь, вернее, за полночь. Моррис принес мне паспорта, я их взял. Но как же поздно! Ехать обратно в представительство ООН, где я тогда работал? Человек приехал глубокой ночью — подозрительно. И я решил рвануть на дачу, где жили наши. На одной из улиц на повороте вслед за мной зеленый свет потух и зажегся красный. Получился спорный момент. Поехал, а на углу — полицейская машина. Смотрю — она за мной. Я уже набрал скорость, тормозить нельзя, вышло бы, что я признал: нарушаю. Ну, полицейский меня догоняет, показывает, чтоб остановился: проехал на красный свет. Я с ним шучу, анекдоты рассказываю, а паспорта Коэнов в моем автомобиле спрятаны. Номер у меня не дипломатический. Наоборот, я его специально менял. Вот вам тяжелый момент из жизни. А тут в машине у полицейского звонок. Он говоит мне: пойдем со мной. Болтает по телефону, а у меня мысли: это обо мне, и этот парень уже знает, кто я, что я и откуда. Вдруг он по телефону: ладно, говорит, позвоню. И тут у меня отлегло. Отпустил он меня…

А дальше — две недели встреч, тщательной отработки операции, преодоление разных трудностей. В конце месяца я получил условный сигнал от Морриса: подготовка к отъезду завершена, они с Лоной покидают Нью-Йорк. Я волновался мучительно. Успокоился только тогда, когда из Центра сообщили, что Моррис и Лона добрались до Москвы.

Вернулся я домой осенью 1952 г. Хотелось встретиться с моими друзьями. Но трудно это было. Они находились на спецподготовке, готовились уже по линии нелегальной разведки. Вы знаете, что работали они потом в Лондоне вместе с Беном-Молодым под фамилией Крогеров. Но перед отъездом мы с ними все же встретились. Они настаивали, и я тоже. Подъехала автомашина, я подошел, они сидят, и Моррис меня затащил к себе, начали целоваться, обниматься. Поговорить так и не удалось. Только повидались. Они уже уезжали. И уверены были, что я туда тоже поеду и буду там с ними работать. Но я с ними там не встречался.

Мы 15 лет не виделись, Шесть лет работы с Беном, восемь лет тюрьмы. И только потом, когда Коэнов обменяли, когда они вернулись в Москву, мы стали встречаться. И вот однажды Лона мне говорит: «А я тебя в Лондоне видела. И так и сяк внимание привлекала, а ты ничего не замечаешь. Но, когда ты шел по лестнице, я подобралась и тебя сзади ущипнула. А ты опять не среагировал. Вот у тебя какая выдержка!» Но ничего такого со мною не было. То был, конечно, не я.

Лона умерла 23 декабря 1992 г. Моррис скончался летом 1995 года. За девять дней до своего 85-летая. Хорошие они были люди. Светлые, бескорыстные и героические. Моррис назвал меня незадолго до кончины «последним из могикан» советской разведки, работавшим с ним и Лоной за кордоном. Да, ушли все, кто работал с ними до меня и после. Думаю, что сделанное Моррисом и его женой для нашей страны только предстоит оценить будущим поколениям. Еще не все из ими совершенного известно.

Коллеги величают Барковского легендой разведки. А «легенда» в свои за 80 почти каждое утро мчится с «Сокола» в неблизкое Ясенево и вкалывает наравне с юными питомцами чекистского гнезда. Полковнику поручено написать истинную — без всяких политических прикрас — историю Службы внешней разведки, и он с удовольствием выполняет приказ.

Увы, его книгам никак не суждено превратиться в бестселлеры. На десятки, если не больше, лет многие главы обречены на существование под грифом «совершенно секретно». Но некоторые любопытные эпизоды, кое-какие важные факты, да и несколько неведомых раньше имен полковник Барковский обнародовать согласился. Ведь о первой нашей атомной бомбе ходит сегодня столько небылиц.

Итак, мой собеседник сухощав, подвижен и на все вопросы реагирует с быстротой необыкновенной. Легко называет даты, мгновенно и без всяких усилий вспоминает фамилии российские и гораздо более сложные иностранные.

Отыщется ли в мире государство без секретов? В любой нормальной, уважающей себя стране наиболее талантливые и почти всегда самые высокооплачиваемые ученые, конструкторы корпят над разработками, призванными обеспечить приоритет в военной, хотите — оборонной промышленности. Подходы к таким людям, естественно, затруднены. Общение с иностранцами им если не запрещено, то мгновенно привлекает внимание местных спецслужб. Элита оберегаема, она защищена, подстрахована и изолирована от излишнего назойливого внимания.

Но почему же тогда чужие тайны все же выдаются и покупаются? У моего собеседника на это особый взгляд. Как-никак 55 лет работы в научно-технической разведке:

— Да, мы всегда очень пристально наблюдаем за теми, кого называем «вербовочным контингентом». То есть кругом лиц, среди которых разведка может подобрать помощников. Понятно, изучаем вербовочный контингент среди ученого мира. И вывод тверд. Чем выше место ученого в научной иерархии, тем затруднительнее к нему вербовочный подход. Боги науки, а среди них раньше встречалось немало левонастроенных либералов, могли симпатизировать СССР, интересоваться нами и потому вроде бы идти на сближение. Но, как правило, контакты ограничивались праздной болтовней. Великие очень ревностно относятся к собственному положению: не дай Бог чем-то себя запятнать. От уже попавших в области секретных исследований и знающих цену своей деятельности никакой отдачи ожидать нельзя. Мотив самосохранения у ведущих развит гораздо сильнее мотивов сотрудничества. Берегут себя даже чисто психологически, а через это не перешагуть. Поэтому мы старались выявить людей, работавших вместе с ними, около них и близких к нам по духу, идее. Найти таких, на которых реально можно было бы положиться. Может быть, в науке они и не хватали звезд с неба. Однако вся агентура, с которой сотрудничали, была совсем недалеко от высших сфер. Легитимно знала все, что происходит в области ее деятельности. Непосредственно участвовала в исследованиях — теоретических и прикладных, наиболее важных и значительных. Только была немножко, на определенный уровень, ниже выдающихся светил.

«Кембриджская пятерка» — классический и крупнейший, по крайней мере, из открытых миру триумфов советской внешней разведки. Ким Филби, Гай Берджесс, Дональд Маклин, Энтони Блант, а также недавно официально признанный пятым номером Джон Кэрнкросс. Поговаривают, будто бы, возможно, не исключено… имелся и шестой. Однако если на публичную выдачу Кэрнкроссу почетного (или не очень?) билета в этот разведклуб у Москвы ушло около полувека, то имени номера шесть не назовут уже никогда. Жив ли он? Вряд ли. Выплывают время от времени фамилии каких-то англичан, поселившихся во Франции и якобы сотрудничавших с Филби. Кто-то еще вроде сбежал, но не в Москву — куда подальше от Британских островов… Шестого, если он существовал, не вычислить.

Отдает примитивной арифметикой, однако есть основания утверждать: в Москву первый сигнал о начале работ над атомной бомбой в Великобритании и США поступил где-то в середине осени 1940-го от все той же «пятерки». Джон Кэрнкросс трудился личным секретарем у некоего лорда — руководителя Комитета по науке. И стихийно, без всяких заданий Центра, наверное, не особенно осознавая важность информации, все же передал предупреждение.

Какова была реакция? Узнать не дано. Недаром Владимир Борисович упорно повторял: архивные материалы не сохранились. Почему? Вопрос как бы в пустоту.

Но приблизительно к ноябрю 1941 года Москва встрепенулась. По всем иностранным резиндентурам разослали директиву: любые сведения об атомном оружии! Срочно. И резидент Анатолий Горский дал задание все тем же ребятам из «пятерки». Первым откликнулся Маклин. Притащил протокол заседаний английского Уранового комитета. Выходило, что идея создания атомной бомбы успела получить одобрение Объединенного комитета начальников штабов. Больше того, генералы торопили: давайте ее нам через два года. Маклин добыл вполне конкретные данные о том, какой видели для себя англичане конструкцию атомного оружия. На документах — четкие схемы, формулы, цифры.

— Владимир Борисович, а вы общались с Филби, Маклином?

— Нет, это Горский. Я туда не вмешивался. Но принес Горский материалы, а в них — технические термины, выкладки и прочая чертовщина. И он мне говорит: «Ты инженер. Разберись. Подготовь для обзорной телеграммы». А там 60 страниц. Я всю ночь корпел, но обзор составил.

— Я правильно понял: Маклин принес оригинал?

— Именно. Один из экземпляров Уранового комитета. То было наше первое соприкосновение с атомной проблематикой. Должен признаться, я тогда не отдавал отчета, с чем мы имеем дело. Для меня это была обычная техническая информация, как, скажем, радиолокация или реактивная авиация. Потом, когда я в проблему влез как следует и уже появились у меня специализированные источники, я стал понимать.

— Значит, с «пятеркой» вы в Англии непосредственно знакомы не были?

— Нет, никогда с ними там на связь не выходил.

— Но вы знали, что такие суперагенты существуют? И что их точно пятеро?

— Могу вам сказать: единственным человеком из нашей британской резидентуры, который фотографировал всю почту, отправляемую в Москву, был я. Великолепно знал их всех, правда, только заочно и по кличкам, и кто какие материалы дает.

— И кто нее из «кембриджской пятерки» был, на ваш взгляд, самым ценным?

— Вся эта группа — и Маклин, и Берджесс, и Филби. Но, работая с их материалами в Англии, я понятия не имел, что это, как вы повторяете, «кембриджская пятерка». В 1946 г. вернулся в Москву, и тут о ней стали говорить именно так. Видите ли, понятие «пятерки» — условное, никаких оперативных целей за собой не скрывает. Ну, работали с нами пять человек, которые были вместе завербованы и привлечены к сотрудничеству одним из нелегалов. Возможно, потому они и назвались «пятеркой». На самом деле то были совершенно разнородные люди. Хотя действительно знали друг друга по учебе в Кембридже и по ячейке компартии, в которой там состояли. Я бы заметил, что, несмотря на все наши признания, Кэрнкросс в состав этой «пятерки», так сказать, не входил. Он из той же самой плеяды, но был как-то отдельно от них. Ну, а резидент Горский должен был с ними встречаться и обеспечивать, как в те годы формулировали, «поступление военно-политической информации»: планы Германии, ее намерения о нападении на СССР, отношение к этому Англии и Штатов, взаимоотношения англичан с американцами — в целом такой вот букет разведданных. И в 1940 г. эта информация пошла от них навалом.

— Кто же этих бесценных людей завербовал? На сей счет ходят целые легенды. Вы упоминали одного из нелегалов. А еще называют Модина.

— Нет, Модин был легальным разведчиком. Он работал с ними после войны. А завербовал Стефан Дейч.

— Фамилия, как у нынешнего шефа ЦРУ.

— Австрийский коммунист, попал к нам в разведку, я так думаю, через канал Коминтерна. Человек высокого интеллекта, прекрасно знакомый с условиями жизни за границей, говорил на нескольких языках. Мог свободно передвигаться по миру, не привлекая к себе внимания. И познакомился с себе подобными, близкими по взглядам. Филби и еще четверо — его наследие. А погиб Дейч в начале Великой Отечественной: направлялся в качестве нелегала в Латинскую Америку, и его пароход потопили немцы.

— Владимир Борисович, ну, неужели британская контрразведка настолько бездарно проморгала пятерых таких асов? Утечка-то была жуткая! Ведь посты эти пятеро занимали ключевые.

— Эта утечка у них незаметна до тех пор, пока не начнется утечка у нас. А у нас все было очень здорово организовано. Конспирация соблюдалась, как святой завет. Чтобы никто не смел догадаться, чем мы занимаемся, что имеем. Могу утверждать: до взрыва советской атомной бомбы они не имели ясного представления, что мы этой работой занимаемся и где что у нас делается. Предполагать же могли что угодно. Английские и американские физики отдавали должное нашим — Харитону, Флерову, Зельдовичу. Считали их крупными фигурами. Знали, что советская ядерная физика развивается успешно и какие-то намерения в отношении атомного оружия мы тоже имеем. Но они многое списывали на войну: трудности, безденежье, некогда русским этим заниматься. Первый наш взрыв 29 августа 1946 года был трагедией для их политиков и, понятно, разведчиков. По всем статьям проморгали.

— Чтобы завершить с темой «проморгали». Ведь догадывались асе в английской контрразведке, что Филби, Берджесс… баловались коммунизмом. И что — все равно допускали к высоким постам, секретным сведениям?

— Есть здесь очень интересный момент. Кажется, это было с Маклином, когда после Кембриджа он проходил комиссию для принятия в Форин Оффис. О его прокоммунистическом студенческом настрое знали. Спросили: и как вы сейчас? Маклин «честно» признался, что «этими вещами интересовался», но теперь куда уж, больше не будет. Его зачисляли в МИД с напутствием: хорошо, идите. Сыграла свою роль корпоративность, он был человеком их круга, собственных взглядов не скрывал и от заскоков, столь свойственных милой молодости, не отказывался. Почему бы и не простить, не поверить одному из своих? Никто никогда Маклина в коммунистическом прошлом не упрекал. А вот произошел провал, бегство в Союз, тут уж на него ополчились. Полоскали все грязное белье как могли.

— Владимир Борисович, с вербовкой Маклина относительно ясно. А как пришли в разведку вы?

— Видите ли, я кондовый научно-технический разведчик. Закончил Станкин и о разведке вообще не думал. Не подозревал, что она есть, до войны об этом непременном виде человеческой деятельности народу никогда не говорили. А я учился и одновременно стал летать. Мечтал о военной авиации и со всей юной страстью откликнулся на призыв комсомола: умел стрелять, прыгать с парашютом, водил мотоцикл. Между прочим, до сих пор езжу судить соревнования планеристов, я судья Всесоюзной или, как ее теперь назвать, категории.

И вдруг совершенно неожиданно приглашают на Старую площадь и долго-долго мурыжат. Всякие комиссии, разговоры, заполнение анкет, ждите-приходите. А в июне 1939-го приглашают в какое-то укромное место, отвозят в спецшколу и только там сообщают: вы будете разведчиком.

Тогда система подготовки была не такая, как сейчас. Академии и всего прочего не существовало. Маленькие деревянные избушки, разбросанные по всей Московской области. Принималось в спецшколу человек по 15–20. На моем объекте обучались 18 человек, четыре языковые группы — по 4–5 слушателей в каждой. Группки крошечные, и друг друга мы совсем не знали. Да, такая вот конспирация. Она себя здорово оправдывала. Я, например, учился в одно время с Феклисовым и Яцковым. (Знаменитые разведчики, приложившие руку при похищении секретов немирного атома. — Н. Д.). Но познакомились мы уже после возвращения из своих первых и весьма долгосрочных загранкомандировок. К чему лишние разговоры, лишние встречи?

Вскоре мы поняли, что нас принялись резко подгонять. Целый ряд предметов был снят, и засели мы только за язык. Занимались совершенно зверски. Каждый день по 6 часов английского с преподавателем плюс 3–4 часа на домашние задания.

Не успел я отгулять отпуск, как меня — в английское отделение госбезопасности. Месяц стажировки в МИДе, а в ноябре меня уже откомандировали в Англию. Спешка страшная. Европа воюет, а английской резидентуры как бы и нет. В 1939-м по указанию Берии ее закрыли как гнездо врагов народа. Отозвали из Лондона всех и агентуру забросили. Только в 40-м поехал туда резидентом Анатолий Горский. Приказ простой: срочно восстановить связи, отыскать Филби, обеспечить немедленное поступление информации. А на помощь Горскому бросили двух молоденьких сосунков — меня и еще одного парнишку из таких же начинающих выпускников.

Я уехал в ноябре 40-го. Добирался до Лондона 74 дня через Японию, Гавайские острова, США — полный шарик. Война, в Европу пути закрыты. Нас в резидентуре — только трое, а работы… О первом соприкосновении с атомной проблематикой я вам уже рассказывал. Горский решил, теперь понимаю, абсолютно верно, что мне, инженеру по образованию, и заниматься научной разведкой. А ведь еще за год до этого о такой специализации у нас не додумались. Хотя к концу 1940-го в Службе внешней разведки в Москве уже сформировалась маленькая группа из четырех человек во главе с Леонидом Квасниковым.

Инженер-химик, выпускник Московского института машиностроения, он имел представление о ядерной физике. Следил за событиями в этой области и, конечно, не мог не заметить, что статьи по ядерной проблематике вдруг, как по команде, Исчезли из зарубежных научных журналов. Идея создания атомного оружия витала в воздухе. Над ней задумывались и в США, и в Англии, и в Германии, да и у нас тоже. Но там дело поставили на государственные рельсы: им занимались специально созданные правительственные организации. В СССР ограничились учреждением неправительственной Урановой комиссии в системе Академии наук. Ее задачей стало изучение свойств ядерного горючего — и все. С началом войны комиссия прекратила существование. Между ней и разведкой никаких контактов не было.

Квасников не знал, Что есть Урановая комиссия, комиссия и не подозревала, что существует новорожденная научно-техническая разведка. Зато он знал о работах наших ученых. О тенденциях в странах Запада. Выстраивалась стройная система: пора браться за атомную разведку. И родилась директива, на которую откликнулся Маклин. Таким было начало. Лиц технического профиля резидент Горский передавал уже мне.

— Владимир Борисович, а нельзя ли о ваших личных контактах с агентами поконкретнее?

— Пожалуйста. Англия уже воевала с немцами, бомбы сыпались на Лондон, и объявлялись беспрестанные воздушные тревоги. Обстановка тревожнейшая. А нам — восстанавливать агентурную сеть, которая была завербована еще в 35-м и так бездарно запущена. Первая задача — рассортировать, взять лишь то, что надежно, продуктивно, полезно. Сомнительных «подвесить»…

— Надеюсь, не физически?

— Фигурально. Это наш термин. От негодных вообще отказаться. Нужно было срочно разыскивать людей, напоминать о себе, устанавливать с ними контакты, прикидывать, что они собою представляют, и принимать решение, Стоит с ними иметь дело или не стоит. И к концу 41-го Горский уже мог доложить: сеть воссоздана и готова к работе.

— И вы завербовали ученых-атомщиков? Как? Кем были эти люди?

— Ну, не все было так примитивно. Второе, после обработки доклада Маклина столкновение с атомной проблематикой заставило меня засесть за учебники. Я принял на связь человека, который пришел к нам сам, без всякой вербовки, желая помочь и исправить несправедливость.

— Коммунист? Борец за социальные права?

— Коммунист, но в войну было не до этих самых правил. А справедливость, по его мнению, заключалась в том, что от русских союзников утаивались очень важные работы оборонного значения. На первой встрече он мне начал с таким воодушевлением что-то объяснять, а я имел представление о строении ядерного ядра и, пожалуй, не более.

— Это был Фукс, который потом и выдал все атомные секреты?

— Нет, не Фукс. Совсем другой человек. И спрашивает он меня: «Вижу, из того, что я говорю, вы ничего не понимаете?» Признаюсь: «Ну, совершенно ничего». Мне вопрос: «А как вы думаете со мною работать?» И тут показалось, что я выдал гениальный по простоте вариант: «Буду передавать вам вопросы ваших физиков, вы будете готовить ответы, а я — отправлять их в Москву». И здесь я получил: «Так, мой юный друг, не пойдет, потому что я хочу в вашем лице видеть человека, который понимает хоть что-то из сведений, которые я передаю, и может их со мною обсудить. Идите, — приказывает мне, — в такой-то книжный магазин, купите там американский учебник «Прикладная ядерная физика», мы с вами его пройдем, и вам будет после этого значительно легче иметь со мною дело». Я тоже иного выхода не видел. На мне висели все мои заботы, как кружева, но за учебники я засел. И когда этот человек мне сказал, что со мною можно иметь серьезные дела, я был счастлив.

— Насколько понимаю, информация передавалась бесплатно?

— Абсолютно. Он не только передавал мне технические данные, но еще и втолковывал смысл, чтобы я уразумел, о чем идет речь. А я составил собственный словарик, который страшно пригодился. Термины все были новые, неслыханные. А люди эти не стоили казне ни фунта. Это был народ нашего пошиба, считал помощь Советам моральным и политическим долгом. Народ инициативный, мужественный. Касается, надеюсь, понятно, не одних атомщиков. Когда принимал на связь первого человека, то знал: он радиоинженер. Но как вести себя с ним, как наладить контакт? А мы сразу нашли друг друга. Он представления не имел, кто я и о чем собираюсь просить. Рассказал мне: «У нас в Королевском морском флоте создана специальная антимагнитная система для защиты судов от немецких мин. Перед вами встанет такая же проблема, и я принес подробную информацию, как это делается, из каких материалов. А вот схемы, чертежи…» И со всеми людьми, нам помогавшими, отношения были хорошие, чисто человеческие.

— И он один не брал?

— Ну, говорю же вам. У меня на связи было… человека (число, по договоренности с собеседником, не называю, но оно совсем немалое — Н. Д.>. Правда, не все сразу, а в общей сложности. Но бывало, что человек 15–18 в одно время.

— И все., были коммунистами?

— Все. Некоторые официально состояли в партии. Многих мы удерживали от вступления: тогда мы были застрахованы от того, что на них падет подозрение и возьмут этих героических ребят под контроль. Когда в Англии и особенно в США принялись карать за членство в партии, мало на кого из наших помощников настучали. Хотя некоторые попали… А в годы войны их спецслужбы не взяли никого. Помогала конспирация. Выбирали людей, которые не выпячивали ни свои взгляды, ни связи с нами. Вот почему успехи в работе. И я мотался по Лондону с одной встречи на другую.

— Владимир Борисович, кем вы значились в посольстве?

— Атташе по культурным связям. Потом меня перевели в консульский отдел. Для меня было выгоднее: на отшибе от посольства и я свободнее распоряжался собственным временем. Посольство крошечное — 15 человек, в консульстве — нас всего двое.

— Вычислить если не легче простого, то не слишком сложно.

— Мы жили в одной куче. Никаких режимов работы. Можно сидеть до ночи, а можно днем куда-то уйти и бесконтрольно. Дипломаты тоже разбегались по встречам, это облегчало жизнь. И постоянные воздушные тревоги. В посольских кабинетах стояли раскладушки, мы там между тревогами спали. Иногда спускались в бомбоубежище. Я, скажу вам, не всегда: вариант ухода рисковый, однако для нас удобный. Пойди уследи, кто пришел-ушел.

— Выходит, английская контрразведка за вами вообще не следила?

— Вы поверите, я до сих пор не могу понять, почему они вели себя так пассивно. Хвоста за собой я ни разу не видел, пока однажды не привел его ко мне агент: парень попал в поле зрения контрразведки, за ним стали следить — и вот привел. Единственный случай в моей шестилетней лондонской практике. А специально за дипломатами они не ходили. За военными, за теми, кто носил форму, — да. А я был атташе, штафирка, маленькая фигурка и щупленькая. В нашей профессии очень даже помогает. И, признаюсь, нас тут опять выручил Филби. Кто-то из «пятерки» сообщил: с началом войны наблюдение ослаблено, офицеров мобилизовали, набрали молодежь. Ее, правда, хорошо, быстро учили, однако опыта и сил, конечно, не хватало. Главной задачей, как информировал Филби, было выявление шпионов из десятков тысяч осевших в Англии беженцев. Вот эту публику они потрошили как следует. На нас времени не оставалось. Да и были мы союзниками. С другой стороны, за нами, естественно, наблюдали, посольство расположено было в центре.

— А не приходило в голову: на связи столько агентов, что хоть один да провалится, настучит, и тогда гуд-бай, товарищ нон-грата?

— Мы об этом совсем не думали. Добывать сведения во что бы то ни стало, что-то обязательно делать, на собственную карьеру — плевать. Когда началась война, вообще потеряли счет времени. Больше всего мы беспокоились, чтобы на встречу прийти чистым, чтобы хвост не увязался — вот была главная забота. Тревога, бомбежка, слежка, а мой английский товарищ приходит в назначенное место и еще с информацией. Я-то иду потому, что разведчик, я обязан быть, тут хоть трава не расти. А почему приходит он, рискуя всем? Да я его должен прикрывать, как только могу. Это же святые люди.

— Теперь относительно понятно, почему не попалась вы — профессионал, Но как нзбежали ареста ваши агенты? Святых, кажется, разведприемам не обучали.

— Как вам сказать. Нашими мерками их профессионализм измерить трудно. Но проработал со мною человек шесть лет. Регулярно ходил на встречи, нигде не попался. Значит, его можно смело считать профессионалом.

— То есть за годы работы они превращаются в сознательных профессиональных разведчиков. Вы их что, натаскиваете?

— Такого слова у нас в лексиконе нет. Это называется обучением от встречи к встрече. Как выйти из дома, как провериться, нет ли за тобой хвоста. Как вообще прикинуть, какая вокруг тебя складывается обстановка. Кто обращает внимание, есть ли какие-то новые знакомые — люда, до того интереса к тебе не проявлявшие или вовсе неизвестные. Короче, мы все время даем наметки, на что обращать внимание, чтоб быть в себе уверенными. И с течением времени наши помощники становятся такими, как надо. Каждый помогал нам в своей области. Один — в радиолокации, другой — в авиации, третий приносил данные по высокооктановому бензину, четвертый — знаток отравляющих веществ. Они были профессионалами в своих областях науки и превращались в профессиональных разведчиков, которые знали, как не провалиться.

— Владимир Борисович, а тот человек, что сам пришел к вам и просветил разведку и Курчатова относительно секретов немирного атома — он так я останется для нас мистером Икс?

— Даю стопроцентную гарантию. Ни разу за историю Службы внешней разведки имен наших агентов не называли и называть не будем. А тех, кто вышел, как мы говорим, на поверхность, пожалуйста. И добавлю, Курчатов был и без мистера Икс ученым исключительно просвещенным.

— А Икс? Он был известным ученым?

— Не очень. Но непосредственно участником важных исследований. Атомную проблему решали крупнейшие университеты — Эдинбург, Ливерпуль… Да, Икс был в курсе.

— А после войны он сотрудничал с вами?

— С нами. Работал, работал.

— И так же безвозмездно?

— Да.

— Долго?

— Ну, еще годика три. Затем перешел на преподавательскую работу и некоторые свои возможности потерял. Поддерживал с нами контакты время от времени, однако отдачи от него уже практически не было.

— Вы с ним после отъезда встречались?

— Увы…

— Но были же дружны.

— Что делать. Приехал мой сменщик. Взял его и целый ряд моих агентов. У нас такая преемственность всегда существовала.

— И вам не было обидно?

— Обидно — нет. Терять товарищей, расставаться — было больно, да. С такими людьми срастаешься сердцем.

— И вы никогда-никогда не возвращались к прежним связям?

— Бывали случаи, когда я уезжал из страны, проходило время, моя замена вступала в контакт с моим источником, а тот говорил: «Я с вами работать не буду». Тогда, значит, я еду туда и… Объяснял: забудем личные симпатии-антипатии.

— И много вот так приходилось ездить?

— Нет, таких случаев было немного.

— Остался ли сейчас в Англии кто-то из этих ваших друзей?

— Вряд ли. Боюсь, ушли все… Мне тогда было 25–26, они — на несколько лет старше.

— И в каком вы были звании?

— Какое значение? Старший лейтенант.

— Признайтесь, а в нелегалы не тянуло? В ваших кругах почитается за высший пилотаж.

— Думал я пойти по этому пути. Готовился.

— У вас хороший английский?

— Был хороший. С утра до вечера среди англичан. Их речь только и можно на улице перенять, никакие учебники вам этого не дадут. И практика общения с агентами… Принимали за валлийца — откуда у меня взялся такой акцент? Курил тогда трубку, зажимал в зубах. И с моим маленьким ростом терялся в толпе. Мог спокойно адаптироваться в любой англоговорящей стране.

— Та ж что помешало?

— Когда узнали, что я в Англии провалился…

— Как — провалился? Вы же только что — «никаких провалов».

— Видите ли, когда я начинал, измен среди своих не было. До войны уходили Орлов, Кризицкий — фигуры крупные, прогремели по всему миру. Из тех же, кого я знал, — никто. А в 45-м из Канады ушел шифровальщик военных. Унес все, что было в резидентуре: шифры, личные записи резидента, его книжку со всякими пометками. Буквально ограбил. Канадский провал перебросился не только в США, но и в Европу. Началась страшная свистопляска. Пошли всякие контрольные проверки. Из-за этого работа была, по существу, прекращена на полтора года. Чтобы наши люди не провалились, мы приказали: сидите тихо, никуда не ходите и не рыпайтесь, вот вам условия связи на все случаи жизни. Никого не взяли, но агентурная сеть пострадала. Некоторые, не дождавшись, занялись открытой деятельностью. Кое-кто потерял работу, нас интересовавшую. Другие ее сознательно сменили и сделались для нас бесполезны.

— Но вас-то как это коснулось?

— Агент меня продал.

— Английский?

— Какой же еще? Я с ним познакомился чисто, открыто — на приеме. Он знал, кто я и откуда. Завербовал его, работал с ним, а когда уезжал, то мы по своему обыкновению оставляли на связи агентуру. Ну, я ему эти условия связи дал. И когда после Канады поднялась вся эта буря, он перепугался. Побежал в контрразведку и признался: «Барковский меня завербовал». Из Лондона я к тому времени уже уехал, но идти по нелегальной дорожке был бы большой риск.

— Откуда же вы узнали обо всем этом?

— Догадайтесь с трех попыток. Кто-то из этой, как вы говорите, «кембриджской пятерки» нашего резидента предупредил. Кто, так и не знаю, но сообщили: «Барковского вашего продали».

— Владимир Борисович, ну, давайте по-простому, откровенно.

— А я с вами не откровенно? Разве что без фамилий.

— Продал агент, а могли бы сдать и свои дипломаты. Ведь сегодня похожее случается.

— Я и сегодня ни о каких таких сдачах не слышал. Враждебного отношения никогда не испытывал. Дипломаты — люди порядочные, которые знали, но не пытались как-то давить на мозоль. По крайней мере, за все мои командировки никаких противоречий, споров или свар с дипперсоналом не случалось. Но это тоже умение разведчика — сохранять отношения со своими.

— А близкие? Дети, жена — случайный жест, опрометчивая фраза, и привлекли внимание…

— Чтоб выдавали родственники? Об этом тоже не слышал. Жена моя знала только одно — я работник НКВД. Да и то потому, что перед отъездом нас принимал и наставлял ее и меня генерал Судоплатов.

— Ну, допустим, начальство из Москвы могло переметнуться.

— Когда мы сидели в Лондоне, мы даже не знали, кто у нас начальство. Выяснилось при возвращении. Мы первое время даже никаких оценок присланной информации не получали. Не очень хорошо, процесс оказался не слишком отлаженным. Единственное, что получали, так напоминание: усилить работу, это важно, это нужно, "нe хлопать" ушами, добывайте то, добывайте это. Знали только кличку дающего нам указания. Отсюда провалы были полностью исключены.

— Вы считаете, что в то время конспирацию соблюдали строже, чем сейчас, что она была надежнее, лучше?

— Безусловно. Тогда совершенно исключались разговоры между разведчиками на тему, кто чем занимается. Сегодня болтовни очень много. Хочется похвастаться, как-то проявить собственную значимость. Какие-то намеки о том, о сем. Кому это нужно?

Нечего спорить. Предательства если и случались, то не в таком же количестве. Верных иностранных помощников берегли, не подставляли. А уж коли те изредка попадались, послушно безотказный ТАСС с тоскливой неизменностью на деревянном своем языке открещивался от провалившихся: «Не был, не состоял, провокация…» Однако проходило время, и почти наверняка скашивали сроки, выручали, обменивали — иногда под флагом чужих дружественных разведок, но какая разница.

Дело советского атомного шпиона, пардон, агента-помощника-разведчика Клауса Фукса непонятным образом выбивается из общего ряда. Немецкий антифашист и ученый-атомщик передавал ядерные секреты откуда только мог. А судьба забрасывала его, сбежавшего из фашистской Германии, и в американскую атомную колыбель Лос-Аламос, и в британские ядерные центры. Ему не хватало гениальности Оппенгеймера, Бора или Теллера, однако сведения Фукса оказались бесценны. Их ущерб и наш выигрыш в деньгах, а также во времени, не измерить никакими миллиардами.

Но, попав в 1950 г. в английскую тюрьму, Фукс был оставлен, точнее, брошен на произвол судьбы. Отсидев 9 лет из щедро отпущенных ему Фемидой четырнадцати, Фукс был освобожден в июне 1959 г. за примерное поведение, тотчас уехал в Германию, совсем не Западную. Англичане предлагали Фуксу остаться и работать у них. Попросил отвезти его прямо из тюрьмы в аэропорт и рванул в Восточный Берлин. Ему шел 49-й год. Но и в дружественной нам ГДР советские товарищи за все годы ни разу не пытались хоть чем-то отблагодарить героя. Первым это сделал соратник Барковского, тогда уже отставной полковник Феклисов в 1989 (!) году. По собственной инициативе и, увы, после смерти ученого. А немец ждал и, как рассказала его вдова Маргарита Фукс, до последнего. Да еще оправдывал русских друзей, объясняя супруге, а может, и себе, что никого из советских, с кем трудился, в живых, наверное, не осталось… Что же произошло?

Барковский знает. У него своя версия. Я лишь изредка перебивал Владимира Борисовича. Он профессионал, практик и историк. Я журналист, старающийся разобраться в запутаннейшем лабиринте советского атомного шпионажа. Что мое мнение по сравнению с его? И все-таки здесь наши точки зрения не всегда совпадали.

Но слово Барковскому:

— Фукс действительно фигура выдающаяся. Причем, сделайте себе обязательную пометку, не всегда и не во всем понятная. Его судьба, вы правы, трагична. Меня лично, детальнейше анализировавшего его дело, берет досада. Знаком с Фуксом не был, но изучил его по сообщениям моего товарища, долго с ним работавшего, читал донесения, документы, книги. И потому считаю, что в провале Фукса мы сами сыграли какую-то роль, которая привела его к признанию.

Он сын лютеранского священника, защитника страждущих и угнетенных. Приход отца был в рабочем районе. Понятно, Фукс вступил в соцпартию, затем разочаровался и перешел к коммунистам. Активно работал, но засветился и оказался на грани ареста. Компартия ему приказала: уезжай и учись, становись ученым, ты понадобишься будущей Германии. Там фашизм, концлагеря, а ему — о будущем. Он уехал и сам решил помогать нам, исправлять несправедливость.

— Несколько абстрактно. Кто же, где и как, если конкретно, завербовал Фукса?

— Вербовки в принципе не потребовалось. Фукс, осевший в Англии, посоветовался со своим другом. Был такой антифашист Кучински — юрист, экономист по профессии. В посольстве его знали очень хорошо. Активист общества англо-советской дружбы, приглашался к нам на приемы, общался с дипломатами. Ему не составило труда прийти прямо к послу Майскому и предложить: есть ученый-атомщик, который будет вас информировать. Майский пригласил военного атташе и приказал заняться. И на встречу с Фуксом послали помощника военного атташе Семена Кремера. Интеллигентный, квалифицированный военный разведчик, выделявшийся среди всех остальных сотоварищей из ГРУ. Поддерживал прекрасные отношения со всеми не по долгу службы, а искренне, душевно. Кстати, когда в 1943 году закончилась его командировка, он пошел не в центральный разведывательный аппарат, а попросился на фронт. Закончил войну командиром крупного танкового подразделения, генерал-лейтенантом.

Как Фукс пришел в советскую разведку? Много делал для нас в Англии и в США поехал уже готовым агентом. Сначала он работал в Чикаго, затем в Нью-Йорке и, наконец, добрался до секретнейшей лаборатории в Лос-Аламосе, где творили атомную бомбу.

— Владимир Борисович, а Клаус Фукс — это не тот таинственный Персей, который передал супругам-американцам и нашим разведчикам Коанам кипы чертежей атомной бомбы?

— Нет, Персей — американец. Фукс — немец, работавший под именем Чарльз. После войны он вернулся в английский ядерный центр Хауэлл, сотрудничал с нами еще года четыре вплоть до ареста.

— Тогда подозрение пало на многих ваших помощников — в Канаде, США, Англии… Если бы американскому криптологу Мередиту Гарднеру не удалось частично расшифровать коды КГБ, гулять бы Фуксу на свободе. А потом на Фукса навел и его связник — ваш агент американец Голд.

— Ну, откуда вы все это взяли?

— Из британских трудов по разведке.

— Слушайте, наши шифры никто не читал, не читает и читать не будет. Не было никого, кто бы их расшифровал. Это трепотня, нужная американцам, чтоб оправдать свою неосведомленность. Разговоры о попавших к ним шифрах, о книжке военного атташе с фамилией Фукса — бред собачий, выданный для показа: мы тоже умеем кое-что делать. У меня об этом документальные Данные. К моменту ареста Фукса ни англичане, ни американцы не имели никаких конкретных данных для предъявления обвинения. До момента, когда Фукс признался, никто ничего толком не мог доказать. Суть в ином. Фукс годами работал и жил в тяжелейших условиях. Встречи с нашими, советскими, столь мимолетны. Получилось так, что долгое время мы с ним вообще не общались. Фуксу было не с кем посоветоваться, пожаловаться, поплакаться в жилетку. Он оставался предан своему делу…

— …Вашему.

— Нашему. Семьей обзаводиться при таком риске не счел возможным. По существу, он оставался одиноким волком на жесточайшей дороге. Иногда после возвращения из Штатов в Англии он встречался с нашим сотрудником Феклисовым. Отходил. Но ненадолго, потому что в Хауэлле вокруг него сложилась тяжелая психологическая атмосфера. В 1946 г. провалился английский ученый Алан Мей, выданный предателем. И тут многих англичан-атомщиков начали прощупывать. Американцам казалось, что как раз из группы английских исследователей исходит утечка информации. Едва ли не все они попали под подозрение. Понятно, зацепили Фукса, бывшего, как было американцам известно, социалиста. Есть у нас смутные подозрения, будто то ли в Гамбурге, то ли Бремене американцы наткнулись на гестаповские архивы и нашли там дело подпольного коммуниста Фукса. Но эти данные ни в каких судебных материалах не фигурировали. И все равно тучи сгущались. Конкретных данных на Фукса, поводов для глумления не было. Неясные подозрения. Я имею право это сказать совершенно четко. Зато травили, прощупывали. Другие ученые заметили, прощупывание превратилось во всеобщее достояние. Коллеги сочувствовали, добросердечно сообщали Клаусу: «Тебя в чем-то подозревают, но мы в тебя верим и будем защищать до последнего». Человека, по существу, приперли к стенке. Не доказательствами — психологически. Сломали и выдавили из Фукса признание — я пользуюсь таким доверием со стороны моих английских друзей. Если бы меня разоблачили, в их глазах я выглядел бы предателем. И чтобы остаться верным им и науке, я решил признаться.

— Но ведь и связной Голд выдал.

— Боюсь, что, к сожалению, вы ошибаетесь. Мне не хочется бросать тень на Фукса. Но, на мой взгляд, тут в большей степени не исключена и другая вероятность. Фукс невольно, даже не подозревая об этом, навел на Голда. Но это лишь мои предположения. И, согласен, трагедия. Девять лет навсегда вычеркнуты из жизни человека, столько для нас сделавшего…

Теперь Клаус Фукс возвращается к нам в новом качестве. Уж и ГДР нет, а точка в споре о роли Фукса поставлена только сегодня. Почему все-таки в нашей стране любого доброго слова приходится ждать годами? И все же прощай, тассовское «ТАСС уполномочен заявить, что… Фукс неизвестен Советскому правительству и никакие «агенты» Советского правительства не имели к Фуксу никакого отношения».

Что ж, с кем работали и на кого опирались, понятно. Но как тогда с набравшей сегодня популярность теорией: секреты атомной бомбы выдали Советскому Союзу не середнячки, не простые исполнители, а конгениальные ученые? В книге генерала Судоплатова, тоже имевшего прямое отношение к атомным проектам, названы имена великого Оппенгеймера и Нильса Бора. Ответ — в монологе Барковского.

— Вот здесь и заблуждение Судоплатова. Бред это. Хотя вполне в стиле Судоплатова. Типичная сталинская подоплека о сотрудничестве иностранных знаменитостей с советской властью. Не шли они на такое.

Короче, после того, как американцы испытали свою атомную бомбу и отбомбили Хиросиму и Нагасаки, Сталин принял решение перевести все наши атомные работы на гораздо более высокий уровень. При Государственном Комитете по обороне создали специальное управление № 1 под председательством Берии. А при нем Технический совет, которым руководил министр боеприпасов Ванников. В НКВД организовали отдел «С» — по фамилии любимца Берии Судоплатова. Он вел партизанские дела, но война закончилась, и генерала надо было куда-то пристраивать. В задачу отдела «С» входила переработка, обработка всей информации, которую добывала разведка по атомной проблематике, включая и данные от военных из ГРУ. Раньше все эти секреты известны были одному Курчатову. Но даже он только делал себе заметочки, а самих текстов не имел. Теперь же информация пропускалась как бы по второму кругу: переводили, обрабатывали, доводили до сведения курчатовских помощников. В принципе решение абсолютно верное.

Второе задание отделу «С» сформулировали так: искать в Европе ученых — физиков, радиолокаторщиков… которые бы пошли на контакт с нами. Либо приглашать их в Советский Союз, либо договариваться о сотрудничестве там, на месте. И вот это уже — из области мифологии.

Европа была опустошена, обсосана американскими и английскими спец-группами, которые раньше нас принялись за дело: заманить светлейшие европейские умы к себе, поселить в Штатах, использовать в собственных целях обнищавших светил. А не удастся — так за какие угодно деньги буквально перекупать любую атомную информацию. Из советской зоны оккупации Германии все находившиеся в ней ученые моментально перебрались на Запад. Ушли даже с нами до того сотрудничавшие. Но Судоплатову надо было как-то оправдывать существование свое и отдела «С». Требовались акции, почины, громкие имена. Так родилась безумная идея с Нильсом Бором. С высочайшего дозволения и, видимо, по подсказке лично Берии решили отправить к нему целую делегацию работников отдела «С». Узнали, что Бор вернулся в Данию, и поехали.

К собственному удивлению, возглавил группу только-только в отдел призванный доктор наук физик Терлецкий. Чекистом, как бы о нем ни судачили, Терлецкий не был. Просто работал с развединформацией как профессионал-ученый: сортировал, комплектовал, обобщал.

Но вопросы Бору придумал даже не он. Сформулировали их настолько элементарно, были они так просты, что я никак не моту понять, зачем вообще они ставились. На мой взгляд, запустили бесполезную информацию, чтоб преподать себя подороже Сталину.

Бор, человек деликатный, интеллигентный, к СССР хорошо относившийся, не мог отказать во встрече. Беседы в Копенгагене состоялись. О том, что такими вот рандеву рискуют подставить Бора, Судоплатов, конечно, не думал. А Терлецкий стеснялся, нервничал. Он-то понимал, с какой величиной имел дело. Однако этика этикой, а отказаться выполнить личное задание Берии не осмелился. Вопросы задал через приставленного к нему судоплатовского переводчика. Английским Терлецкий владел неважно.

На сколько же перекрывался нашей развединформацией этот список Судоплатова, и спрашивать было нечего. Бор ничего не сказал. Отвечал в общих направлениях. Результат миссии — нулевой. Зато из отдела «С» к Сталину пошло бравурное сообщение об умело выполненной операции. Понятно, ответы Нильса Бора передали Курчатову. И он, досконально в проблеме разбиравшийся, дал всей этой показушной шумихе очень скромненькую оценку. Поездка получилась пустой.

Никакой помощи от Бора, Оппенгеймера и других столь же великих ни Курчатов, ни разведка никогда не имела. Давайте расстанемся с мифами.

— Владимир Борисович, как у вас сложилось после Англии?

— Нормально. Я же говорил вам, я кондовый научно-технический разведчик. В 1948–1950 годах работал в США.

— Почему так недолго?

— Жена заболела. Пришлось ехать в Союз на операцию. С 1956 г. — резидент в США.

— То есть возглавляли всю советскую разведсеть в Штатах?

— Легальную. Шесть лет.

— Ого! Почему все-таки вы не генерал?

— В мое время нам генералов не присваивали.

— И трудились в Штатах по тому же атомному делу?

— И по тому же и не только по этой проблематике. А атомными вопросами мы и сейчас занимаемся. Проблематика развивается. Появляются новые виды боеголовок, новые опыты в ядерной физике, новые способы улучшения коэффициента полезного действия ядерных реакций. Надо знать, что делается.

— В США?

— Да и везде.

— Вторая мировая закончилась. Энтузиазм друзей угас…

— Согласен. Работать намного труднее.

— Но бескорыстные и идейные, наверное, перевелись?

— К сожалению, да. И все же приходится искать, нанимать и оплачивать. Вера угасла, появился страх перед нами и своей контрразведкой.

— Но и мы сами немало сделали, чтоб от себя отвадить.

— Мы много для этого сделали. Сегодня, признаюсь прямо, поиски помощников затруднены. Но бросать из-за этого работать никто не собирается. Жизнь внесла поправки в методы, и существенные.

— Покупаете?

— Приходится.

— Зашел разговор на современную тему, и что-то вы, Владимир Борисович, не слишком многословны.

— А как иначе? Ниточки-то тянутся.

— Хорошо. А в первый заезд в Штаты, вы должны были застать полковника Абеля?

— Ему полковника тогда еще не присвоили. Понимаете, я был помощником резидента по линии научно-технической разведки. А нелегальная разведка всегда была и остается табу для всех. Как правило, Центр поддерживает контакт со своими нелегалами самостоятельно. У них собственные каналы связи. Только руководители нелегальной резидентуры знают о том, что есть конкретно такой нелегал. Единственное, что мне было известно: с человеком, которого вы называете Абель, есть запасная линия связи на тот случай, если основная оборвется. Остальное до поры до времени меня касаться было не должно.

— И то же самое относилось к Коэнам? Тем, что во время войны вывезли из Лос-Аламоса кипы чертежей от агента Персея?

— Я знал, чем они занимаются, пока Коэны были в сети легальной разведки. Публика эта мне была великолепно известна, и что она делала, и на что была способна. Настоящие разведчики. Сколько же они для нас всего добыли! Но я напрямую с Коэнами в контакт не вступал, хотя непосредственно руководил деятельностью этой группы через моего сотрудника Соколова. Когда Соколов, известный Коэнам по имени Клод, шел на встречи с ними, он докладывал мне. Мы познакомили Коэнов с Абелем, который взял под руководство всю эту группу. Но к тому времени Коэнам пора было спешно покидать Америку, и сотрудничество их с Абелем было недолгим. Бежать в Мексику им помог непосредственно Клод.

— А как развивалось сотрудничество с Абелем?

— Да, пожалуй, никак. Я работал в Штатах до 1962 г. Арест его произошел при мне. Но к этому времени он на нас уже не замыкался, непосредственно на Центр. Иногда, очень изредка, поддерживали с ним связь. Были кое-какие каналы. Передавали деньги, документы — и все. Не виделся я с ним там ни разу.

Мне бы не хотелось развивать дальше всю эту тему. Мои представления несколько отличаются от популярных. Я испытываю к Вильяму Фишеру, взявшему при аресте имя Абель, огромное уважение. Боготворю нелегалов-разведчиков. На риск они идут страшный и беззаветный. Любой из них для меня, если хотите, образец.

— Мой интерес к Абелю вам понятен. А тот сотрудник КГБ Абель, фамилией которого назвался Фишер, в Штатах не работал?

— Нет. Радист, с ним Вильям Фишер познакомился еще до войны в одной из своих долгосрочных нелегальных командировок.

— Я читая в воспоминаниях другого советского разведчика-нелегала Кокова Молодого-Ловсдейла, будто они с Абелем, то есть Фишером, встречались в немецком тылу еще во время войны. Верится?

— Я тоже читал. Но не уверен, так ли это. В Германии, кажется… Сомневаюсь, по-моему, выдумка.

— А с Персеем, который выдал нам еще в войну кипы чертежей атомной бомбы, вы не пересекались? Или это фигура если не вымышленная, то собирательная? Хотя Коэн рассказывал мне о сотрудничестве с Персеем…

— …Ничего себе вымышленная, Он входил в группу «Волонтеры» Коэна-Крогера. Давал информацию с Клаусом Фуксом прямо из лаборатории Лос-Аламоса. Но потом он оттуда уехал.

— Уехал на Штатов?

— Нет, переселился в другой город. От нас как-то отошел. А фигура эта реальная. Его никогда не называли настоящим именем. Мне оно тоже неизвестно.

— Он, по-вндямому, жив?

— Я думаю, умер. Точнее, не думаю, что он сейчас жив.

Две расхожие мудрости. Первая: как веревочке ни виться… И вторая: справедливость торжествует. Атомным разведчикам все-таки присвоили звание Героя. В июне 1996 г. вышел президентский Указ. Леонид Квасников, Анатолий Яцков, Леонтина Коэн удостоены этого звания посмертно. Мой постоянный собеседник Владимир Барковский, без которого, быть может, не было бы ни этой книги, ни, что более важно, советской атомной бомбы, и его коллега Александр Феклисов дожили до нежданного дня. Еще в 1995 г. звание Героя России присвоено Моррису Коэну. Правда, тоже посмертно. Моррис так и не подержал в руках заветную звездочку.

Мы богаты на таланты и скупы на награды для истинных героев. Такова уж наша держава и ее правители, щедро цеплявшие Звезды Героев Советского Союза на мундиры людей типа бесконечно от России далекого египтянина Насера. Свои же забыты и заботой Родины не обласканы.

Что ж, лучше позже, чем никогда.

— Владимир Борисович, а наша разведка не пыталась как-то контактировать с Теллером?

— Исключалось совершенно. Человек, искренне нас ненавидевший… Его биограф, физик и лауреат Нобелевской премии Раби говорил о Теллере так: «Мне он кажется врагом человечества. Никогда не доводилось видеть, чтобы Теллер занял позицию, которая хоть в какой-то степени могла служить интересам мира».

— Я читал, что Теллер ходил в учениках известного немецкого физика Макса Борна.

— Да, вместе с такими гениями, как Ферми и Оппенгеймер, он прошел его школу теоретической атомной физики в Геттингене. Венгр, он эмигрировал в Штаты, спасаясь от погромов. Принял католицизм, который исповедовал вместе с иудаизмом. Еще в 1928-м попал в тяжелую автокатастрофу, потерял правую ногу. Еврей-беженец, он появился в Америке не очень известным ученым. А в 1952-м взорвалась его первая в мире водородная бомба.

— Как же он сумел выбиться? Войти в доверие, получить доступ в секретнейшую атомную лабораторию Лос-Аламоса?

— Он отличался от многих ученых. Помимо таланта, обладал бешеной энергией, пробивной силой. Иногда бесцеремонно расталкивал коллег локтями.

— Вы знакомы с Теллером?

— Встретился, беседовал.

— А говорите, не вербовали.

— Да нет, несколько лет назад Ассоциация бывших работников ЦРУ пригласила в США. Устроили мне и моим товарищам посещение Лос-Аламоса. А там сразу: ах, приехал атомный разведчик. Пусть расскажет, как работал. И я рассказал…

— С подробностями?

— С некоторыми. Представили так: полковник разведки, который утащил у вас атомную бомбу. В большом зале для заседаний восседала чинная публика, в основном научные работники. И среди них Теллер. Слушали внимательно, потом задавали вопросы, чтобы проверить, насколько я знаком с проблемой. Теллер же сидел и молчал.

— Ситуация не совсем стандартная. Вы же в свое время чего только не делали, чтобы туда пробраться.

— Ну, не совсем мы сами. Конечно, американцев интересовало, как нам удавалось преодолеть строжайшую систему секретности.

— и, по существу, украсть чертежи атомной бомбы.

— Точнее, схему устройства ядерного заряда А-бомбы с указанием размеров и материалов его частей. Я поведал Теллеру, что при всей громоздкой охранной системе у них были две мышиные норы: ученых из Лос-Аламоса изредка, но отпускали поразвлечься в соседние городки Альбукерк и Сантафе. В это время с ними и встречались наши агенты. Ездил туда связник-американец Гарри Голд, опекавший физика Фукса. Была там и Лона Крогер, которой ценнейшую информацию передавал еще один наш источник.

— Таинственный человек по кличке Млад, настоящего имени которого так никто и не знает.

— И, гарантирую, не узнает. Крогер и Голду надо было лишь обосновать свое присутствие в городках: они заявляли, что едут лечиться. Нас же, советских, схватили бы сразу. Так, выдавая эти полуоткро-вения, я и познакомился с Теллером.

— Какое самое первое впечатление?

— Он пришел с палкой. Не с тросточкой, а с суковатой дубинкой, как будто только что вырубленной где-то в лесу. И на дубинку эту он, человек дряхлый, под девяносто, все время опирался.

— Теллер живет в Лос-Аламосе?

— Нет, в Чикаго. И больше всего скорбит о том, что развитие научно-технического прогресса сейчас искусственно сдерживается. А виновата в этом высокая степень секретности, которая по-прежнему строжайше соблюдается в оборонных и смежных с ними отраслях. Ведь прогресс в науке зависит от скорости накопления и скорости распространения новой информации среди тех, кто этот процесс продвигает. Чем шире и доступнее сведения о последних научных достижениях, тем быстрее они внедряются и служат пищей для ума и для развития новых идей. А сверхсекретность иногда исключает из всеобщего оборота очень важные открытия, имеющие военное применение.

— Но те, кто варится в этом научно-военном или оборонном котле, они же почтя всегда в курсе самых последних новинок.

— Я бы не сказал, что поголовно все, занятые в ВПК, полностью в курсе. Скорее, незначительная часть, верхушка. И достижения эти на поверхность не выходят. Разве что в виде уже готовых средств вооружения. А старина Теллер предлагает такое положение исправить. В идеале, по Теллеру, нужно вообще отменить секретность, а пока что сократить ее до двух лет. Потом все полученные достижения публикуются и моментально становятся доступными для широкого круга пользователей.

— И как вам такая точка зрения? И что делать с национальными интересами, с идеологией?

— Все равно мнение вполне здравое. Военно-техническая революция происходит в рамках всеобщей научной революции. Почему достижения военного, оборонного направления должны сдерживать развитие прогресса? Но, конечно, тут и национальные интересы, и идеология. Видимо, нам с Теллером до реализации этой мечты не добраться.

— А сам папаша водородной бомбы еще над чем-то работает?

— Не то слово: он активнейший разработчик систем несмертельного оружия.

— Оружие — и несмертельное? Как прикажете понимать?

— Есть, как мне кажется, вещи не слишком солидные. Например, разработка средств, химических соединений, которое бы уничтожали силу трения. Скажем, если этим составом полить рельсы, то паровоз никуда не поедет. Или разливается жидкость на дороге, и танк никуда не двинется, будет буксовать на месте.

— Какая-то фантастика.

— А как вам разработка неких химических реагентов, которые могли бы вызвать мгновенное ржавение металлических частей военной техники, стволов орудий? Однако, на мой взгляд, есть и более реальные проблемы, над которыми бьются американцы. Это воздействие на человеческий организм с помощью различного рода электромагнитных излучений и звуковых частот.

— Не совсем понятно.

— Представьте, что человек попадает в поле сверхвысокой частоты электромагнитного излучения, то есть очень коротких радиоволн. И сразу же в организме начинаются некие процессы. Или, скажем, наступление пехоты, или движется демонстрация. От полученной дозы облучения у людей начинается рвота или что-то еще похуже. И точка — все садятся, никто никуда уже не идет. Пример неаппетитный, но вполне реальный.

— И в свои-то годы Эдвард Теллер над этим всерьез размышляет?

— Его подарок для манифестантов — бета-лучи, это атомное излучение, мощные потоки электронов.

— Но это же облучение.

— Которое может вызвать страшное ослабление организма, полную потерю сил… Типично теллеровская идея.

— До чего же зловещая личность.

— Мозг Теллера работает в определенном направлении. От водородного оружия до бета-лучевого обессиливателя остается один шаг.

— Владимир Борисович, товарищ полковник, а ваше-то ведомство, Служба внешней разведки, за всеми этими потугами следят?

— А как же! Знать, что там делается, для нас прямая обязанность.

— Не следите за этим теоретически, созерцательно или пытаетесь что-то получить?

— На то и существует разведка, чтобы с помощью своих агентурных средств и некоторых других способов наблюдения снимать информацию. Задачи остаются теми же самыми. Например, в США разрабатываются «думающие» роботы, способные опираться на свой приобретенный опыт и принимать оперативные военные решения. Испытывается робот, который сажает истребители на авианосец, и в ста процентах случаев безошибочно. Лаборатории Лос-Аламоса и других городов ведут исследования по военному применению высокоэнергетической плазмы.

— Владимир Борисович, но все-таки больше всего в вашем рассказе меня поразил Эдвард Теллер. Ну, как можно, в таком возрасте…

— А что Теллер? Вы его перевоспитать хотите? Он к нам приезжал несколько лет назад. Кажется, Минатом приглашал. Пожелал посетить домик Курчатова. Позвольте, говорит, отдать должное вашему великому физику. Увидел там в гостиной рояль, вытащил из своего портфеля партитуру, отбросил палку и уселся играть на курчатовском инструменте. Кстати, наши рассказывали, что музицирует он очень неплохо. Венгрия — вообще музыкальные люди.

— Лучше бы стал пианистом, играл на рояле.

— Ну, такого Эдварду Теллеру не прикажешь…

А ведь сотрудник ЦРУ Эймс, помимо всего прочего, навыдавал нам кучу американских агентов, которые были арестованы и расстреляны. Но Эймс отделался пожизненным заключением и сейчас переведен из одиночной камеры в общую. Почему же тогда в 1953 г. с виду невинная супружеская пара интеллигентов Розенбергов закончила жизнь на электрическом стуле? Вина Джулиуса и его жены Этель не была доказана со стопроцентной очевидностью.

Мир бурлил три года, со дня ареста в 1950-м и до трагической казни. Левые, и не только американские, возмущались: разве можно казнить за одну лишь принадлежность к компартии? Интеллектуалы всех стран объединились не хуже пролетариев. Госдеп США завалили письмами протеста с десятками тысяч подписей, собранных на разных континентах. Демонстранты у американских посольств в Европе требовали: остановите казнь! Прекратите «охоту на ведьм»! Еврейские организации, известные своей финансовой мощью и невидимым влиянием, тоже защищали своих. И все напрасно.

Розенберги держались стойко. Не только никого не выдавали, но и полностью отрицали хоть какую-то свою вину. А обвиняли их ни больше ни меньше, как в атомном шпионаже.

Да, тот год — 1950-й — выдался на редкость неудачным для работавших на СССР. Осужден в Англии на 14 лет Клаус Фукс. Взяли его связника Гарри Голда. Признался в шпионаже техник из Лос-Аламоса Дэвид Грингласс. А он, между прочим, приходился родным братом Этель Розенберг. Братец, хотя и не без давления американских спецслужб, раскололся и навел на сестру с мужем.

Почему же процесс над Розенбергами шел туго? Не хватало явных доказательств. Будто нечто важное и главное замалчивалось и недоговаривалось. И мужественная пара хваталась за это нечто, отбиваясь от обвинений, подтвержденных лишь показаниями Грингласса и косвенными уликами.

А Америка изнывала и нежилась в волнах маккартизма. Холодную войну разогревали как только могли, она вступала в бешеный свой разгар. И суд приговорил клявшихся в невиновности супругов к тому, к чему не приговаривался ни тогда, ни теперь ни единый советский шпион.

В глазах многих, даже антисоветски настроенных, вердикт выглядел не до конца убедительным. Они уселись на электрический стул великими мучениками, эти двое, трогательно любившие друг друга и двоих своих крошечных мальчишек, обреченных на сиротство.

Публичная казнь, свершенная в июле 1953 года в нью-йоркской тюрьме Синг-Синг, была и вправду противна Богу. Чем иначе объяснить, что после разряда в две тысячи вольт Этель была еще жива? Потребовался второй разряд, третий…

Казнь Розенбергов поставила точку в их короткой жизни. Но не в спорах об их виновности-невиновности. Время от времени разворачивались целые кампании в защиту ни за что пострадавших. Подрастали сыновья. Как это принято среди соплеменников Розенбергов, детей в беде не оставили. По некоторым данным, усыновили и уж точно дали образование. Братья поклялись во что бы то ни стало восстановить справедливость.

Интересовала она и меня. За те четыре года, что готовилась эта книга о наших атомных разведчиках, я с завидной регулярностью натыкался на загадку Розенбергов. Сотрудники управления «С», рассказывавшие мне об Абеле-Фишере, от вопросов на щекотливую тему умело уходили.

И даже милейший Владимир Борисович Барковский убеждал, что «Розенберги были ложно обвинены в атомном шпионаже. К атомным проектам абсолютно никакого отношения не имели, атомными шпионами не были».

Я все настаивал. Ведь брат Этель Дэвид Грингласс сознался. Но Владимир Борисович был тверд, убеждая, что «это совершенно другая ветвь, другая связь».

В этой истории нет точек над I. И даже рассекреченные в июле 1995 года архивы ЦРУ до конца не убедят тех, кто имеет право на сомнение. Джулиус Розенберг проходил в расшифрованных американцами советских шифровках сначала как «Антенна», затем его переименовали в «Либерала».

Да, в деле Розенбергов все дело оказалось в кодах. Не служил бы в отделе безопасности США гениальный криптолог Мередит Гарднер, вряд ли бы ЦРУ удалось выйти на Клауса Фукса. Но где-то в 1948-м Гарднер ухитрился расшифровать послание ГРУ (или КГБ?) 1944 года, которое подтверждало вину Клауса. Расшифровки Гарднера, который мог за три месяца выучить хоть китайский, навели в трагический для русских атомных разведчиков 1950-й на Джулиуса и Этель.

Почему же американцы молчали о своих победах, и 49 московских посланий Розенбергам были публично обнародованы только в июле 1995-го? А еще 2 200 документов, касающихся деятельности советской разведки даже попозже?

К чему было ЦРУ еще в 1953-м делать такой подарок советской разведке? Ее агенты продолжали трудиться в США, не подозревая о том, что секретные коды раскрыты. Часть документов, но далеко не все были даны для ознакомления судьям перед процессом над Розенбергами. Остальные засекречены. В них пикантные подробности: деньги передавались «Антенне»-«Либералу», по нынешним, да и по тем временам, небольшие — долларов по 500. Просил Джулиус и пленки для фотоаппарата «Лейка»: в США их было купить сложно…

Однако к заявлениям американцев о полной и безоговорочной победе в «войне кодов» надо бы относиться с определенной долей осторожности. Советская разведка использовала для закодирования сообщений сложнейшую систему нумерации. И, несмотря на все старания, ЦРУ так и не сумело раскодировать многие секретные депеши. Не помогли и перебежчики-шифровальщики. Поэтому и остались темные пятна, некоторая недосказанность. И, как следствие, нескончаемые споры. Где-то к 2020 году американцы вроде бы собираются рассекретить «самое-самое», и вот уж тогда…

Не верится. Сроков давности в разведке не существует. А вот некоторые догадки высказать все же можно. Кипы книг, прочитанных на английском, французском и нашенском, все же позволяют прийти к определенным, на мой взгляд, выводам.

Судя по всему, Джулиус Розенберг начал добровольно сотрудничать с советской разведкой еще в годы войны. Вряд ли его с супругой можно отнести к выдающимся атомным разведчикам типа Клауса Фукса или Персея. Похоже, их деятельность ограничивалась в основном ролью связников. Есть основания верить, что они входили в так называемую группу «Волонтеров» Морриса Коэна. Наверное, работал с ними в Штатах, хотя и очень недолго, и полковник Абель, выходя на связь через Коэнов. До него, нелегала, этим занимался Джонни — Анатолий Яцков, трудившийся в США под дипломатическим прикрытием вице-консула и под фамилией Яковлев.

Признал роль Розенбергов в добыче секретов Никита Сергеевич Хрущев, писавший в своих воспоминаниях, будто узнал это от тогдашнего министра иностранных дел Молотова. В весьма и весьма противоречивых воспоминаниях знаменитого генерала Павла Судоплатова приводится и фамилия завербовавшего Розенбергов чекиста — Овакимян. Если это действительно так, то Овакимян ухитрился сделать это еще до нападения Гитлера на СССР. Ведь с началом войны задержанного и выпущенного под залог разведчика американцы согласились отпустить на Родину. Правда, и Судоплатов подтверждает, что Розенберги во всей этой грандиозной атомной игре были рыбешками мелкими. К тому же Яковлев-Яцков почитал законы конспирации, берег Розенбергов как мог. И лишь однажды, пишет в книге «Как Сталин украл атомную бомбу» полковник КГБ Владимир Чиков, все правила были попраны. Видимо, тогда Джоннк-Яцков очутился в безвыходной ситуации: вот-вот должно было начаться испытание американской атомной бомбы, а у него в распоряжении оказался лишь один связник Гарри Голд. Тот самый, который постоянно работал с Фуксом. На сей раз советская разведка послала его к другому своему агенту. Им оказался Дэвид Грингласс — не слишком разбирающийся в атомных проблемах техник, зато работавший в сверхсекретном Лос-Аламосе. Один и тот же связник никогда не должен знать двоих источников информации, лишь одного! Золотое правило было нарушено, и роковым образом. Когда Фукс и Голд были арестованы, Гарри Голд признал на судебном процессе, что он вступал в контакт и с Дэвидом Гринглассом. А уж тот, в свою очередь, указал на родственников — сестру Этель и ее мужа Джулиуса. Цепочка вывела на Розенбергов, и тесный круг замкнулся. Американской Фемиде хватило решимости усадить супругов на электрический стул во многом благодаря одному этому свидетельству, благоразумно не афишируя подвигов в расшифровке советских кодов.

Но риторический вопрос — были агенты, не были? — задается и поныне. Я не хочу и не собираюсь оскорблять память павших. Единственных, насколько мне известно, советских агентов, закончивших жизнь на плахе и не выдавших никого из товарищей. Но сколько же доказательств заставляют (еще раз отдав дань глубочайшего уважения Розенбергам) признать: да, были. Поклон им в пояс, в ноги, куда угодно. Убежденные коммунисты и антифашисты. Идеологические соратники и несгибаемые бойцы, они оставались верными стране, в которой никогда не были и ради которой отдали жизнь до последнего вздоха. Ни один сотрудник Службы внешней разведки не поддержит этого моего «да» не то что полуутвердительным кивком, но даже и пожатием плеч.

Или я ошибаюсь, и нашим детям-внукам придется все-таки подождать до 2020 года? Что ж, хорошо бы дожить. Хорошо бы!

Есть довольно расхожая версия о том, что именно Коэн и завербовал Персея. Ее мне излагал с некоторыми экивоками и сам Моррис. В 1996 г. версия разрушилась, не выдержав проверки временем. Американцы, как я уже писал в этой книге, все же обнародовали четко доказанное: ежи во многом расшифровали коды советской разведки. Что Розенберги… В Штатах уверены: жив еще один из самых главных участников тех событий — доктор Теодор (Тед) Эдвин Холл по кличке Персей.

Ему в 1996 году исполнилось 70. Американец, биофизик, муж преподавательницы итальянского и русского языков по имени Джоан и отец троих детей. Живет в Англии неподалеку от Кембриджа, где мирно преподавал биофизику до выхода на пенсию. У него рак желудка и болезнь Паркинсона. Он не собирается возвращаться на родину, в США, предпочитая оставаться в маленьком английском кирпичном ломике. Да и опасно: в годы войны Холл занимался такой деятельностью, по которой срок давности, согласно американским законам, не ограничен.

Почему его считают Персеем, и как он стал им? Был членом Лиги коммунистической молодежи и гениальным студентом. Диплом Гарварда (яал получен уже в девятнадцать. Голова, напичканная знаниями. Мысли о всеобщем равенстве и ненависть к фашизму. Как полагают в Штатах, с агентом НКВД американским журналистом Сержем Курнакоффым его свел товарищ по Лиге и общежитию. Судя по расшифрованным радиоперехватам, это произошло где-то в 1944-м. Журналист, получив добро из Москвы на вербовку молодого, даже юного ученого из Лос-Аламоса, передал его Джулиусу Розенбергу. А тот, в свою очередь, свел с руководителем «Волонтеров» Моррисом Коэном. Помимо Персея, новому агенту присвоили и другую кличку — Млад. Наверное, по аналогии с его юным возрастом. Молодой.

Когда в 1950 г. часть кодов с трудом, но все же расшифровали, на молодого биофизика пала первая тень. Через год агенты ФБР допрашивали его по подозрению в шпионаже. Вряд ли Холла не арестовали тогда за нехваткой улик, как пытаются теперь представить дело американцы. Скорее, не хотели вспугнуть остальных шпионов, боялись выдать себя: ведь советские разведкоды по-прежнему действовали. Как, впрочем, и советские агенты. А Персей на допросе держался твердо. Сержа Курнакоффа, чью фотокарточку ему тыкали под нос фэбээровцы, опознавать отказался дважды.

Наверное, эта твердость и смущала. Ведь Фукс сознался довольно быстро. Розенберги, как и Холл, все отрицали, однако улик против них было побольше, чем против молодого гения. На стул усадили их, второстепенных действующих лиц, а один из главных героев этого шпионского дела века отделался относительно легко. ФБР взяло его под надзор. Думается, что к тому времени и связи с советской разведкой были заморожены, да и оперативной ценности Холл для россиян уже не представлял. Это косвенно подтверждается и высказываниями Барковского. Ученый действительно переехал в другой город, трудился в Чикагском университете.

А с 1962 года началась новая жизнь. Вместе с семьей и тремя детишками Тед Холл, сохранивший американское гражданство, переезжает в Великобританию. В Кевиндишской лаборатории Кембриджа ему удается сделать несколько выдающихся открытий в области биофизики. Но кто в наше время слышал о великих ученых? Назовите мне хотя бы еще одного, если он только не лауреат Нобелевской премии.

Мирное существование Холла было нарушено все после того же обнародования расшифровок. Зачастили корреспонденты. Посыпались просьбы об интервью. А он болел, отказывался, соглашался на встречи лишь при условии, иго его не будут расспрашивать о годах в Лос-Аламосе. Он ничего так и не сказал журналистам. Мягкий и страшно больной человек, доживающий свои дни в тишайшей провинции. Хотя из некоторых фраз кое-какой вывод все же напрашивался. Он ненавидел ядерную гонку и осуждал не только президента Трумена, но и Рейгана, пытавшегося, по словам Холла, загнать русских в угол своей программой звездных войн. Он с женой был членом движения за ядерное разоружение.

Короче, он был кем он был: нашим агентом. Но был ли он Персеем? Когда писались эти строки, Тед Холл еще был жив. Он молчал, не давая повода усомниться в его преданности собственным идеалам.

— Как рассказывал мне один из ваших коллег, раньше несли пакеты с чертежами субмарин и оставляли их в прихожей нашего консульства в Нью-Йорке. Но теперь, видимо, желающих поделиться с Россией секретами днем с огнем не найдешь?

— Очередей, конечно же, никогда не было и не будет. Случай с консульством — хрестоматия. Действительно, во время войны некто регулярно подкидывал конверты с секретной информацией в советское генконсульство. Что объяснимо: верили в нашу общую победу над фашизмом, помогали ее приблизить, а вот открываться, вступать в личный контакт с русской разведкой желания, по понятным причинам, не возникало. Закончилась война, и эти бесплатные подарки прекратились.

— Вы так и не узнали, кто же их преподносил?

— Нет. Да наши предшественники, по-моему, к этому не очень и стремились. Приходил в генконсульство человек, оставлял у дежурного пакет и молча уходил. Что до «добровольцев», то они пока не перевелись.

— Чему же эти люди симпатизируют?

— Скажем так: каким-то своим представлениям о России. Есть такая категория людей и сейчас. Они приходят сами. Другое дело, что их немного. Заглядывает и иной народец. Открыто говорит, что согласен работать за высокое материальное вознаграждение. Некоторые даже торгуются: если хорошо заплатите, будем давать информацию поценнее.

— А поимка Эймса? Или последние суды над Николсоном, Питтсом — они не отрезвели?

— Никаких комментариев по поводу Николсона и Питтса. Но работа наша ведется сегодня на реальной материальной основе. В мире знают, что мы хорошо платим. Возьмите, скажем, дело Эймса. Ведь он получил полтора миллиона долларов за помощь.

— Два, как писала американская пресса, и, что еще важнее, пожизненное заключение без права на последующее смягчение приговора.

— Огромные цифры «гонораров», которые тиражируют газеты, некоторых наводят на мысль: почему бы и мне не попытаться? А народ, стремящийся быстро и крупно заработать, о последствиях задумывается лишь изредка. Иногда людей чуть не за руки держишь. Потому что как появляются деньги, так ему сразу надо и дом, и машину немыслимую, и жену-транжиру обеспечить.

— Это типично американская торопливость? Или англичане тоже падки?

— Да все человечество одинаково. Поэтому в любой стране нам приходится агентов сильно ограничивать. Получать — получай, но не бросайся же так деньгами. Они тебе пригодятся, когда на пенсию уйдешь. Тогда пожалуйста.

— Правда ли, что Эймс и засыпался на этих безумных тратах?

— Это байки. Я в них не очень-то верю. Насколько мне известно, идею о непомерных тратах сам Эймс полностью отвергает. «Загляните на стоянку машин около ЦРУ — там таких автомобилей, как у меня, полно. Посмотрите, в каких домах живут сотрудники. Мой ничуть не хуже и не лучше». Эймс уверен, что траты не причина. Видимо, подозревает, что где-то его продали, где-то сам наследил.

— Как вы считаете, Эймс — самая крупная фигура из работавших на нас американцев?

— Из того, что мы имели в ЦРУ, пожалуй.

— Если вернуться в суровую действительность, как еще привлекаете помощников?

— Хитростью можно. Сказать, например, что мы строим капитализм, у нас не слишком, получается, трудно, помогите будущей капиталистической стране. Потом, учтите, для некоторых идеи социализма не умерли.

— Это для кого же?

— Вокруг определенных партий, хотя многие левые изменились, всегда существует актив. Люди исповедуют свои идеалы, к ним тянутся. А бывают совсем странные случаи. Приходит человек и открытым текстом сообщает: попал в тяжелую финансовую ситуацию. Даю сведений на 30 тысяч долларов, а через полгода все возвращаю.

— Ну, уж если на 30 тысяч продал, то он ваш на всю жизнь?

— Совсем не обязательно. Встречаемся, договариваемся, сколько он нам за эти 30 тысяч должен дать. Попадаются такие индивиды, мечтающие насолить своему непосредственному начальству, передавая информацию именно нам. Некоторые приходят из чисто авантюристических соображений. Хотят самовыразиться именно таким необычным способом. Да при передаче секретных сведений может быть все, что только угодно. Не только психологические или материальные моменты. Мы, например, знакомы с человеком какое-то время, прониклись взаимной симпатией, никакой вербовки не было, но сошлись характерами, душа в душу — и он начинает работать. Я не уверен, что вы поймете.

— Все же попытаюсь.

— Искусство разведчика в том и заключается, чтобы пробудить в человеке мотив для сотрудничества. Укрепить, развить его, договориться. Очень непростая цепь непредсказуемых событий. Тем более что приходится иметь дело с гражданином из другого мира, продуктом совсем иного воспитания. У него свои ценности. Как его повернуть в нашу сторону? Страшно нелегко, но тем интереснее.

— Но это же опасно: а если арест, высылка?

— Когда я работаю под дипломатической крышей, то рискую лишь тем, что меня вышибут из страны. Больше ничем. Но сама борьба с неизвестным — это для разведчика увлекательнейший процесс: познание новых людей, характеров, планов, намерений, суждений. Чем ваш потенциальный союзник дышит? Что его волнует, и против чего он восстает? Что нравится, а что вызывает протест? Это все — предмет изучения. А результаты исследования в конечном итоге определяют наш к нему подход — с чем подойти, что предложить и попросить.

— И все же у вас нет впечатления, что многие, с вами сотрудяжчающяе, быстро попадают под колпак? И за рубежом, и здесь, в России, постоянно происходят какие-то утечки, кого-то сдают перебежчики, невозвращенцы…

— Мы всегда находились под колпаком. И сейчас под ним же. Наша задача — из-под этого колпака выползти, и чтоб американцы не видели, что мы делаем. Поверьте, удается. Но, к великому сожалению, в стране нашей образовался обширнейший вербовочный контингент для иностранных разведок. Есть предатели, которые торгуют секретами из чисто вражеских соображений — в пику своим обидчикам, мстя кому-то. Есть и люди, которым надо кормить семьи, а торговать нечем, кроме того, что лежит на столе: бедолаги идут на крайние меры. Вот две категории, они и становятся добычей для иностранных разведок.

— В ваших славах слышится сочувствие.

— Какое сочувствие? Но среда для вербовки стала более благоприятной. Некоторые бедствуют. Довольно крупные инженеры, ученые-бедолаги. И они подчас сами ищут контакта с их разведкой.

— Есть еще одна теория: якобы провалы наших агентов и разведчиков за рубежом, особенно в Штатах и Англин, связаны с фантастическими дешифровальными машинами-компьютерами. Им, якобы, по силам быстро испробовать чуть не миллиарды вариантов я выдать расшифровку.

— Здесь слишком много дилетантизма. Данных о том, что они кого-то взяли, расшифровав наши коды, у меня нет.

— А когда бежали ваши сотрудники-шнфровальщики?

— Не совсем наши — военные из ГРУ. Попала к ним и обгоревшая кодовая книжка — финны передали.

— У Службы внешней разведки и ГРУ разные коды?

— Конечно. Совершенно разные. И терминология, и направления работы. Но мы целиком сменили все шифровальные системы на — я бы сказал — непробиваемые. Но вы правы в одном: идет борьба разведок. Такая же, как битва между броней и снарядом. И сражение это — вечное.

Мы виделись несколько раз — сначала где-то в кафе и в бюро Ассоциации иностранных журналистов, аккредитованных во Франции. Потом я пригласил интереснейшего собеседника к себе домой, где старина Марион наваливался на традиционные пельмени в исполнении моей жены Лены. Месье Пьер поражал меня несвойственной для французов стойкостью. Мог выпить за обедом бутылку «Столичной» и остаться абсолютно трезвым. Закалка была еще та, гвардейская.

Мы много болтали о всякой всячине. Марион, опять-таки не в пример своим соотечественникам, прекрасно говорил по-английски и замечал, что с кем, как не с русским корреспондентом, можно хорошенько поупражняться в беседе на нью-йоркском диалекте. Рассказывал о семействе. Частенько менял жен: видимо, во французской разведке за это не слишком карали и личных дел на собраниях не рассматривали. Супругами пару раз становились американки, и господин Марион шутя жаловался, что они были хороши лишь тем, что рожали ему детишек-французов. Мариону было уже за 60 с большим, когда он в очередной раз соединил свою судьбу с американкой — лет на 30 моложе его. К досаде экс-разведчика, бывшая манекенщица никак не могла принести ему нового поколения французских детишек, и Марион полушутя жаловался, что девочка для него слишком стара — лишь в два раза его моложе.

Месье Пьер здорово развеселил меня сразу же после августовского путча 1991 года. Я приехал в Париж из отпуска числа 23 августа и был моментально приглашен Марионом в шикарный ресторан, где с моим собеседником почтительно здоровались все, начиная от хозяина и кончая девчушками-уборщицами.

— Что же наделала ваша внешняя разведка, — сокрушался он. — Шебаршину (тогдашнему ее шефу — Н. Д.) надо было тут же дистанцироваться от Крючкова, выделить себя в независимую службу и не принимать на себя всех незаслуженных обвинений, которые на него обязательно посыплются.

Марион как в воду глядел: предугадал на 100 процентов дальнейшее развитие событий. И Служба российской внешней разведки выделилась в самостоятельную. Не с благословения ли бывшего начальника ДЖСЕ?

Но шутки шутками, а собеседник Марион был преинтереснейший. На вопросы отвечал решительно, непроизвольно перескакивая с французского на английский и обратно.

— Месье Марион, о секретных службах всегда и во все эпоха ходило немало разговоров. В коктейле легенд, домыслов, слухов любые компоненты — от ореола таинственной славы до полного развенчания.

— Это потому, что рассказывающие или пишущие о разведке почти ничего о ней обычно не знают.

— А некоторые считают, что скоро я узнавать будет нечего. Сближение, потепление, распад Варшавского договора…

— Вы совершенно точно заблуждаетесь. О роспуске ДЖСЕ, ЦРУ-нет и речи. Я бы сказал, происходит именно обратное. Секретные службы важны всегда, а сегодня они даже важнее обычного. В годы конфронтации, неясно-запутанных отношений основная роль на международной арене доверяется военным и дипломатам. А в период потеплений разведывательные службы как раз превращаются в принципиальных актеров. Потому что во времена детанта именно на них возлагается задача оказывать определенное влияние на зарубежные государства, где они работают. К КГБ это не относится: организация и раньше имела влияние в Европе, Франции, других странах.

— Не совсем пойму, какое значение вы вкладываете в слово «влияние»?

— Термин, обозначающий политическое, экономическое и прочее воздействие. Между разными странами и верно существует столкновение интересов. Везде, за что ни возьмись, — в идеологии, в военной, экономической, торговой, культурной областях. И всегда возникает необходимость оказать влияние, чтобы решить проблему в свою пользу. В пределах какого-то одного государства оказание воздействия в принципе реально и применяется чаще остальных средств. Ведь в каждой державе действуют различные виды оппозиций: непосредственно между людьми, политическими направлениями, противоположными денежными интересами… И в любом государстве озадачены схожей проблемой. Кто будет им управлять? Кому в нем доминировать? Тут для секретных служб гораздо эффективнее влиять на эту страну не извне, а изнутри.

— Но каким же образом?

— Собирая и направляя в нужную ей сторону усилия разнообразнейших элементов. Под их вроде бы естественным нажимом страна предпринимает определенные действия на международной арене. Понятно, что чужие секретные службы в этом активнейше участвуют.

— Приведите хоть пример для наглядности.

— Да они раскиданы по всей европейской истории, включая российскую, с XV века. Петр Великий, Екатерина не обходились без шпионов, и снабжавших сведениями, и старавшихся повлиять на королевские дворы тех стран, к которым были приписаны. И придворные под таким незаметным нажимом иногда принимали нужные для незедомых им заказчиков решения. Франция с Англией действовали точно так же. Англичане к тому же подкупали влиятельных людей на континенте. И те в требовавшийся момент навязывали решения, выгодные британской короне. Или в этом веке, когда мир вдруг уразумел, что за драгоценность нефть, интересы Англии взялась представлять разведка. Проникла во дворы арабских шейхов, добывала сведения, но, главное, манипулировала вершителями судеб этих маленьких монархий. Во многом благодаря этим манипуляциям ближневосточная нефть и досталась англичанам.

— А не найдется ли образца из жизни сегодняшней?

— Он воспринимается как шокирующий, зато красноречив. Сейчас разнообразные лобби, понятно, и военные, тоже влияют на политику. Конечно, секретные службы с военными лобби связаны. И благодаря такому влиянию Саддам Хусейн добился в 70-х — середине 80-х принятия в западных странах нескольких благоприятных для себя решений. Сначала некоторые предпринимавшиеся против него акции были осуждены Сообществом. Его же действия, наоборот, если не поощрялись, то замалчивались. Он получил от Запада определенное количество оружия. Объяснение несложное: в ряде государств, не исключая Францию, трудились проиракские лобби, которыми манипулировали секретные службы Саддама. Все делалось осторожно, концы спрятаны и прикрыты. И тогда как генеральный директор ДЖСЕ я был весьма обеспокоен: общественное мнение и даже высокие руководители всю глубину подобного влияния представляли слабо. Хотя сеть, раскинутая в нужных местах, бывает, и позволяет добиться результатов, значение которых равнозначно выигранной войне. Только война у разведки тихая, без громких столкновений. Породнение разведданных с оказанием влияния создает оружие исключительной мощности.

Хотите отвергайте эту мою гипотезу, но три других довода об усилении роли разведки в эпоху разоружения уж, пожалуйста, примите. Если и происходит политическая разрядка, то конкуренция в промышленности, технологии от этого никак не угасает. Тут разведка имеет шанс принести своей стране неоценимую пользу. У нее в распоряжении специальные средства, которыми никакие промышленники не располагают.

Третья причина — не прекращающийся никогда терроризм. Смешно надеяться, будто с потеплением его угроза уменьшается. Да посмотрите, что происходит сейчас в государствах Средиземноморья. Какие противоречия и насколько несхожий образ жизни у стран богатых и нищенствующих. Имею в виду не только Алжир, но и некоторые южные государства. Но вот отпор террористическим актам обязана давать ье бессильная в этой борьбе полиция, а конечно, разведка. Ведь террористы совершают преступления не уголовные — ясно, что политические.

И, наконец, последняя, четвертая причина. В период детанта всем соперникам и союзникам, в процесс вовлеченным, необходимо иметь сведения о главных участниках. Что намереваются предпринять премьеры и президенты? Кто они, люди, от которых зависит ход истории? Позволят ли ситуация, здоровье, окружение оставаться наверху, или их уже поджимает иная команда? Западу, например, полезно заполучить данные о завтрашней программе вашей внешней политики; Россия не прочь ознакомиться с намерениями американского президента и его людей. Анализ полученных данных позволит разведке представить свои четкие выводы.

— Месье Марион, вы действительно серьезно считаете, будто обстановка у нас дома поддается анализу? Мы сами без всяких ваших агентурных сетей настолько запутались, что уже и не знаем, чего же хотим. А вы пытаетесь предугадывать, прогнозировать. Поддается ли анализу хаос?

— Я бы рискнул заявить, что сейчас прогнозы выстраивать легче, чем раньше. Анализ вашей ситуации, не обижайтесь, прост. В экономике положение тяжелейшее, глубоко затронувшее почти всех граждан. Вторая проблема — мозаичность народов. Я бы сравнил у вас случившееся с Францией 1947-го. Страна была экономически разорвана благодаря небесполезным усилиям нацистской Германии, Советского Союза, французских коммунистов. Морис Торез с товарищами поощрял болезнь экономики и рассчитывал вызвать взрыв, спровоцированный отчаянием. Американцы ситуацию просчитали точно, придя на подмогу с планом Маршалла. Вложили деньги в экономику, чтоб дать той выжить. Запад может проделать похожее для вас. Надо выработать механизм помощи. Следить за ее попаданием в нужные руки, за эффективностью, доводить до момента, когда вложенное оборачивается конечным результатом. Контроль — строжайший. Но вот что я вам скажу: у Запада нет выхода, кроме как помогать. Понимаете? Нет выхода! Иначе взрыв. Если даже помощь сразу не приведет к ожидаемым улучшениям, поддерживать надо. Влияние и взаимосвязь России с миром таковы, что российская беда полностью нарушает мировой баланс.

— Мы незаметно перешли к чисто советским темам. Что, если продолжить их вопрос о нашей секретной службе под названием КГБ? Теперь она распалась на несколько разных структур с различными названиями. В России теперь немало убежденных в их бесполезности. Говорят, изжила себя, запятнала. Разведчики оправдываются, давая понять, что и благодаря их разведданным, или, по-простому, промышленному шпионажу, советская индустрия в свое время не развалилась — не разрушилась и даже кое в чем добилась лидерства. Что на все это скажете? Не очередной ли миф? Не подброшена ли версия?

— Позволю себе ремарку. Насколько осведомлен, КГБ, помимо разведывательных действий, исполнял раньше и обязанности политической полиции, подавляя и выслеживая диссидентов. Все же западные разведслужбы ставят принципиальной задачей деятельность вне пределов собственной территории. Отрицательные оценки общественным мнением деятельности КГБ я понимаю как обсуждение той, внутренней функции: люди говорили «нет» политической полиции. Прежняя роль КГБ вела к регрессу. Вспомните хотя бы ГУЛАГи. Однако за границей КГБ работал абсолютно идентично нашим секретным службам. Действовал в интересах своей страны всеобъемлюще.

А теперь о роли в получении разведданных промышленного, технологического значения. Сформулирую так: КГБ был здесь эффективен. Сведения в области новейших технологий, электроники, информатики, без всяких сомнений, помогали развитию СССР. Когда я возглавлял ДЖСЕ, разговорился об этом в США с руководителем ЦРУ Кейси. Американец был уверен: немало индустриальных новинок благодаря шпионажу попадает из Штатов в Советы без обычного опоздания в несколько лет. Это касалось в основном американских достижений в создании вооружений. Добавлю, что, по-моему, у КГБ неплоха и контрразведка. И все же, допустив некоторую утечку информации, КГБ несколько раздул свои успехи в индустриальном шпионаже.

— И в ДЖСЕ к таким приемам тоже прибегают?

— Да. В числе прочих средств дезинформация помогает обеспечивать влияние. Но Франция здесь отстала. В свое время дезинформация была очень усмело поставлена в КГБ. Важное место уделяют ей в ЦРУ.

— А бывает, что ложная информация попадает в прессу прямо от секретных служб?

— Если отказаться от эзоповского языка, то отвечу — конечно.

— Значит, секретные службщ поддерживают с журналистами своих стран определенные отношения?

— У меня тезис, который, возможно, некоторых обидит. Я рассматриваю прессу серьезным средством проникновения в международные сферы.

— В нашем разговоре постоянно звучит: ЦРУ, ДЖСЕ, КГБ. Кто из них, по-вашему, наиболее эффективен?

— Израильский «Моссад», и без малейших сомнений. Он первый по быстроте реакции и пунктуальной точности. Но не забывайте: поле его деятельности прицельно очерчено. «Моссад» исключительно активен на Ближнем Востоке. Довольно энергичен в некоторых регионах Африки. Относительно предприимчив в странах, именовавшихся «государствами железного занавеса», хотя его деятельность там и близко не сравнима с ближневосточной. Присутствует он также в Западной Европе. Напротив, мало интересуется Америкой Северной и Центральной, Китаем и значительных действий в этих районах не ведет. «Моссад» особенно эффективен в проведении операций, где военные навыки применяются на практике. За ним без споров и дискуссий ставлю две крупнейшие секретные службы мира — КГБ, под каким бы названием эта служба ни действовала, и ЦРУ. Каждую из них можно назвать сообществом различных видов разведок, потому что они стремятся добывать сведения разнообразнейшего характера. В мире равных по численности этим разведкам нет. Не берусь давать точную цифру. Полагаю, минимум в сто тысяч. По моим расчетам, в КГБ сотрудников было больше, чем в ЦРУ, даже не считая вашу внугреннюю тайную полицию. И КГБ, и ЦРУ представлялись мне в своих государствах двумя независимыми силами. ЦРУ стремится к такому положению, не скрывая честолюбивых намерений. Кто из этой пары эффективнее? У американцев более современные технические средства. В ЦРУ множество подразделений, и потому его деятельность чрезвычайно разветвлена и разнообразна. В области политических операций преимущество за ЦРУ, в промышленно-индустриальном шпионаже сильнее, никаких сомнений, русские.

— Дальше за «Моссадом» и двумя гигантами-спрутами — ваша французская разведка?

— Нелегкий вопрос. Я бы поставил ДЖСЕ, по эффективности, место на седьмое-восьмое. Впереди, вероятно, соседи по Западной Европе, где в секретных службах работают от двух до пяти тысяч человек. В Англии, думаю, сотрудников тысяч пять. В других странах — от двух до четырех.

— Вы не слишком скромничаете? Читая вашу книгу «Миссия невозможного», я поражался глубине вашего проникновения в недра большой советской политики периода застоя. В начале 80-х вы предугадали и смену ориентации, и, увы, наш экономический крах. Даже скандал с семейством Брежнева и то предсказали. Как удалось?

— Горжусь до сих пор тогдашней своей удачей. В октябре 1982-го мы действительно предугадали почти все, что у вас потом случилось. Я писал: «Советский Союз в труднейшем экономическом положении. Оно будет ухудшаться в сельском хозяйстве и в индустрии. Начиная с 1985-го ситуация обострится, и решать ее будет новая команда руководителей с иным мышлением».

— И это все благодаря вашей разведке?

— Благодаря обработке полученных данных и их тщательному анализу. Мне лично многое подсказала фигура Андропова — он не был человеком Брежнева.

— А скандал в брежневском семействе? Ваши люди были рядом с ним или, по крайней мере, близко к семейству?

— Нет. Эти сведения мы получили здесь, в Париже.

— То есть?

— От находившегося тут советского источника.

— Жившего во Франции? Дипломата?

— Давайте без уточнений. Но подтверждения о скандале, который может вспыхнуть, пришли еще из нескольких зон. Наиболее достоверное — из Чехословакии. Проблема в данном случае, как и в остальных, была очевидна. Собрав фрагментарные, частичные сведения, требовалось их обобщить. Когда данные разрознены, они говорят мало что. Однако вы их изучаете с настойчивостью, приближаете одно сведение ко второму, сопоставляете, размышляете — и кое-что вам становится ясно.

— Помимо всего прочего, у меня возникает предположение о солидной картотеке, которую вы на нас имеете.

— Необходимо иметь хорошо подготовленные сведения о лицах, способных играть какую-то роль в политике, экономике. В данном случае чаще всего анализируются открытые документы: газеты, журналы, биографические справочники. Так создается картотека. В ней история жизни людей — потенциальных руководителей. У вас назначение, а мы в курсе, кого назначили. Раньше досье на СССР хранилось в огромном шкафу. При мне картотека была компьютеризирована.

— Цель всех разведок приблизительно одинакова — сбор данных, информации. Какой из четырех возможных источников тут самый плодоносный? Сведения из печати? От шпионов-нелегалов? От дипломатов и остальных за границу откомандированных? Или лучше всего помогает кооперация разведок стран-союзниц по военным, политическим блокам?

— Вы забыли о пятом источнике — технических средствах. К примеру, спутниках. Есть электронные приспособления, это называется электронной разведкой. И нет из этих пяти частей наиболее и наименее важных. Поймите, получаемое из пяти элементов важно связать воедино. Получается синтез. За ним — анализ. Потом — выводы, каких бы вопросов они ни касались — политических, социальных, экономических. Схематически начало работы можно представить и так. В печати попадается любопытная для нас статья. Но некоторые стороны затронутой темы не ясны. И тогда приступаем к разработке проблемы. Она ведется техническими способами или человеческими. Или всеми вместе, завершаясь анализом. Я не отдавал предпочтения ни одному из пяти направлений. Просил использовать все средства параллельно, чтобы получить глобальное впечатление.

— Простите, что перескакиваю с темы на тему. Но мне хотелось вернуться к разговору о российских спецслужбах и перейти к событиям, потрясшим их, а заодно я нас. Среди российских чекистов появились свои предатели. Некоторая часть нашей публики рассматривает это переходом на чужую сторону по идейным соображениям. Симпатии некоторых журналистов вызвал полковник КГБ Гордиевский, сбежавший в Лондон и объяснивший работу на Интеллидженс Сервис несогласием с коммунистическими постулатами и неприятием существующего в СССР режима. Как относитесь к подобным поступкам вы? Неспроста спрашиваю именно вас: отношения между генеральным директором ДЖСЕ Марионом я президентом Франции Миттераном не сложились. В итоге — отставка и, естественно, не президента.

— Вы затронули проблему болезненную. Размышлял над ней и до случая с Гордиевским, о котором читал. Отвлечемся от вашего полковника. Разведчик — профессия международная и почти чисто мужская. Еще только вступая на опасный путь, мужчина должен сам раз и навсегда принять окончательное решение. Оно не для какого-то благожелательного или презирающего начальства, и не для президента с премьер-министром, которым все равно рано ли, поздно ли, но уходить. Решение персональное, лично твое. Кто я в этой стране? Что для меня главнее — интересы отдельной группы, партии, политические идеи? Или я зерен своему государству, несмотря на промахи, совершаемые его элитой? Да, ошибки руководителей, иногда их авантюризм меня, например, задевают больно. Я представляю, что правительство может быть слабым, идеология — ничтожной. Но для меня верность собственной стране все равно выше, чем личная политическая привязанность или переход к новым идеям, появившимся под влиянием изменившейся обстановки. Поэтому акт предательства, пусть совершенный благодаря переменам в сознании, должен подвергнуться осуждению в стране, этим предательством затронутой.

— Знаете, раньше в СССР тема КГБ и его пороков была запретной. Потому создавалось впечатление, будто порядок в этой организации, как и в любой иностранной секретной службе, образцовый. Теперь у нас, как и у вас, сор не остается в избе, то бишь доме, и выносятся на публичное обсуждение. Только вот печально, что сору оказалось немало.

— Как и в каждой нормальной государственной службе. В том числе секретной. В разведке те же соблазны, то же соперничество между соратниками. Все точно так же, как и в любой другой организации, что в промышленности, что в армии, что в церкви.

— Ну, уж о церкви вы напрасно.

— Провел недавно уик-энд в Биарицце — собор чуть ли не XV века. Служба. Торжественная атмосфера. И святой отец — гомосексуалист, окруженный еще пятнадцатью соратниками-педерастами. Так и в секретной службе: везде и повсюду случаются нарушения и отклонения. Единственное, чего удается избежать в хорошо поставленной секретной службе, это коррупции. Но и ангелочков в разведке нет и появиться не может.

— И даже особое положение, своеобразные задачи не делают разведчиков чище?

— Они такие же, как и все. Им не с чего быть иными.

— А не в философии ли разведки ее истинная беда? Если принять за исходное, что для достижения необходимой твоему государству цели хороши любые методы, то никаких сдерживающих препон на пути разведчика не остается.

— Вы увлеклись, преувеличили. Когда я возглавлял секретные службы, то так не действовал. Единственный раз подавил укоры сознания во время вспышки терроризма: французов убивали прямо на улицах Парижа. Гибли невинные и безнаказанно. Мы отыскали прибежище террористов. И я трижды просил у президента разрешения подавить преступников.

— Как?

— Физически. Считал это уничтожением в целях самозащиты. Закона мы не преступали. Президент трижды отказывал. В том и суть, чтоб деятельность секретных служб не переходила дозволенного. Ведь мне и в голову не приходило отдать приказ о ликвидации самому. Он обязан исходить от не назначенных вроде меня на высокий пост, а от нормальным путем избранных. За разведкой должен быть строгий контроль. В Израиле ее действия контролирует парламент, и сурово. Иначе «Моссад» мог бы так разойтись! Приблизительно так же и в других государствах.

Но терроризм — всегда явление чрезвычайное. А если обратиться к проблемам этическим, то они ставят и перед нами проблемы неразрешимые. Ну, например, хорошо ли украсть из портфеля иностранного политического деятеля оставленные в нем документы, снять фотокопию и возвратить на место? Вижу, вы считаете — плохо. А представьте, что снятая фотокопия пошла на благо вашей державе?

— Все равно, грубое нарушение норм поведения.

— Нет. И да. Секретные службы идут на нарушения, когда такая возможность добыть данные — единственная. Дозволяла б жизнь получать все это нормальными методами, профессия бы не появилась. Я не играю словами, а утверждаю: секретные службы поставляют своим государствам данные, обретенные незаконными путями в рамках законов, установленных в этой профессии. Таков статус разведчика.

— Неужели секретные службы, как бы это сказать, приворовывают не только у потенциальных противников, но и у партнеров по блоку? Я правильно понял?

— Ну конечно. Как иначе? Вы совсем не в курсе отношений между западными спецслужбами. Во-первых, конкуренция в погоне за разведданными в областях технологии, индустрии. То же самое и в сфере контршпионажа. Я бы позволил себе определить сложившиеся здесь отношения как враждебные. Зато в борьбе с террористами западные спецслужбы, особенно европейские, работают в интимнейшем согласии, оперативно обмениваясь точнейшими данными. А между этими двумя точками-полюсами есть постоянно меняющаяся зона, где сотрудничество то затухает, то расцветает.

— Следовательно, история французского консула, работающего в США и, как писала ваша и американская пресса, слегка пришпионивавшего в погоне за промышленными новинками, — не выдумка?

— Ну, абсолютно же ясно: Франция шпионит в Штатах, чтобы выведать индустриальные тайны. США делают то же самое у нас. Япония шпионит повсюду, добывая технические секреты, а ей дружно отвечают тем же. И так все. Каждый делает, что может и на что способен.

— Если даже три страны состоят в одном военном блоке типа НАТО?

— Вы, дорогой, не смешивайте разные проблемы. Военно-политическое сотрудничество ничего общего с промышленно-технологической конкуренцией не имеет. Завтра, например, французы вступят в спор с англичанами за право продать свои самолеты Пакистану или Саудовской Аравии. И вы думаете, спор будет происходить гладко? Да, мы союзники по НАТО, но конкуренты в индустрии. И пока конкуренция в мире не запрещена, и они, и мы взаимно используем набор средств для добычи разведданных.

— Представим, что французская ДЖСЕ собрала урожай секретов такого рода в Японии. И какому сектору промышленности она их передаст — частному или государственному? За деньги или бесплатно? И кто конкретно примет решение о передаче?

— ДЖСЕ — орган государственный. И добытое секретной службой передает в распоряжение другого государственного органа, отвечающего за индустриальное развитие, скажем, министерства промышленности. Никаких специальных указаний, так поступают все службы. Но только американцы уверяют, будто не сотрудничают со своей индустрией. Лицемерие! Раздобыли сведения и держат в сейфе, не отдавая фирмам? Смешно!

— Месье Марион, вы извините, и все же, беседуя с вами, невольно убеждаешься: любой попавший в секретную службу обречен на превращение в циника.

— Циника, возможно, чересчур сильно сказано. Я бы смягчил — в скептика. Разговоры, декларации, пожимания рук и объятия с поцелуями — одно. А дела — они иногда совсем другие.

— Признайтесь, бывало, что руководители рангом повыше просили предоставить им данные не на советских и даже не на немцев, а на своих же — на французов?

— Случались запросы. Просили некоторые ответственные политические фигуры. Абсурд — это незаконно.

— Хотели разузнать подробнее о лицах того же круга?

— Их же круга, только уровнем пониже. И обижались моим неизменным: это не наша профессия. ДЖСЕ работает за пределами Франции, а не в ней.

— А как относятся в самой Франция к своей разведке?

— Во Франции собственных разведчиков оценивают негативно. В этом большая слабость. Шпион — слово ругательное. Относится не только к настоящему, но и к прошлому. Какое отличие от англичан, которые создали свой образ агента! У нас же, к моему удивлению, чувствуется некоторое покаяние по поводу содержания спецслужб. Общественное мнение, печать склонны изображать сотрудников разведки серыми акулами. В парламенте отношение тоже прохладное. Усугубилось некоторыми обидными неудачами разведки. Более лояльно воспринимают ее промышленники. У них конкуренция, потому разведка нужна. Выведывание секретов на рынке — неотъемлемая часть существования самого рынка.

Но ведь разведка необходима. Она — та служба, которая почти всегда высказывает свои контраргументы. Случается, они не совпадают или даже противоречат утверждениям дипломатов. В результате — несовпадение взглядов и выводов разведчиков и политиков. Жаль, еще в пятидесятых генерал де Голль совершил ошибку, которая тянется до сих пор. Подчинил разведку министерству обороны. Парадокс: орган, призванный поставлять политические, экономические, промышленные данные, вдруг оказался подчиненным тем, кого интересуют лишь военные сведения.

— А как, решусь на вопрос, строится в общих чертах деятельность французской разведки? У вас есть, например, резиденты, как в «братских» службах?

— Французская секретная служба построена приблизительно схоже с остальными. У нее есть резиденты в странах. Назначаются руководителем службы, только называются, не резидентом, а шефом поста. В числе прямых обязанностей — и вербовка источников, и сеть.

— И кто же в сети?

— Или французы, покинувшие родину, или жители этой страны. Источники финансируются в разнообразнейших формах, каких-то постоянных правил нет, как нет и постоянного жалованья. Оплата зависит от уровня проделываемой работы, от степени отдачи… К сожалению, французские секретные службы часто аккредитованы при иностранных спецслужбах. Например, в США при ЦРУ. Это вряд ли дает возможность трудиться в условиях полной секретности.

— А где работается хорошо?

— В Африке, особенно франкоязычной. Там сильные позиции заняты еще со времен генерала де Голля. Центр получает богатые данные для анализа. И, в свою очередь, имеет возможность передавать сигналы, исходящие от французского правительства, главам африканских государств.

— Есть ли в ДЖСЕ какое-либо подразделение, которое, как «Моссад», призвано проводить операции с применением чисто военных навыков?

— Конечно. Как не только в «Моссаде», но и в других подобных службах. Это своеобразные командос, выполняющие определенные функции. И я сам создал при генеральном директоре орган, координирующий эти операции. Они участвовали в миссиях, где надо было ответить силой на применение силы, что случалось крайне редко. Не часто, но сбрасывали их с парашютом. Обычно же мы пользовались оперативным дивизионом для получения разведданных, которые обычным путем добыть было невозможно. В разгар войны в Камбодже я послал их в самое пекло: нам надо было знать, что там в действительности происходило. Справились. Немножечко схожую операцию осуществили в Польше в конце 80-го — начале 81-го: они просачивались в страну, где было объявлено особое положение, с фальшивыми документами и дали анализ положения в нескольких городах. Другим подразделениям эти опасные задачи — разведку, контршпионаж, контртерроризм и полувоенные действия — выполнить практически не под силу.

— В такой войне, спорю, не обходилось без потерь?

— Один офицер был убит террористами в Бейруте. Потом там погибли еще трое. Убили нашего офицера и в Чаде.

— Вы не боитесь, что с наступлением вскоре новой эры — открытием границ между западноевропейскими странами и полной интеграцией — секретные службы, включая французскую, потеряют независимость?

— Будут гораздо теснее кооперировать, сохраняя самостоятельность. И сотрудничество станет более продуктивным.