Добро пожаловать в мир будущего! Мир, в котором побеждены болезни, войны, голод и старость, открыты более двухсот экзопланет и экспансия продолжается. Прекрасный новый мир, мир для всех. Кроме Яна. Но именно он, простой смотритель заповедника, волей случая попадает в состав Большого Жюри, которое определит дальнейший вектор развития земной цивилизации. Ждут ли нас в космосе? Ждет ли нас космос? По плечу ли он нам? Стоит ли «разгонять» мозг человека ради дальнейшего освоения Галактики? Останется ли после этого человек человеком? Эдуард Веркин исследует тему оправдания глобальных экспериментов над человечеством, феномен преодоления старости и эволюцию космических миссий, сообщая по сути научно-фантастическому тексту глубину и тревожность настоящей психологической прозы. Прозы большой, щемящей и гулкой, заставляющей вспомнить лучшие образцы советской фантастики о выборе пути к звездам сквозь мрак Вселенной.
Роман входит в научно-фантастический цикл «Поток Юнга».
© Веркин Э. Н., текст, 2025
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025
Я не Одиссей.
Я не люблю публицистику, эссе, научно-популярные книги и мемуары, продукция подобного рода напоминает мне стоны, оправдания.
Год, когда никому не известный Феликс Конрад напечатал рассказ «Бабушка-удав», был удивительно удачным для литературы – на Земле и в пределах расширявшейся ойкумены опубликовали почти полторы тысячи романов, четыре тысячи восемьсот повестей, двадцать три с половиной тысячи рассказов. В тот год вышли «Вертопрах», «Гадание на рыбьих костях», «Сын грома» и «Скорость дня», «Волчий пастырь» и «Бродячая зима», у Конрада не было ни малейшего шанса остаться замеченным. Впрочем, стоит признать, что текст Ф. Конрада и не обладал практически никакими литературными достоинствами, в нем не было ни яркого запоминающегося языка, ни изящества стиля, ни захватывающего сюжета, название, которым начинающий автор снабдил свое сочинение, могло скорее отпугнуть, нежели привлечь читателя, так и случилось. Те немногочисленные отзывы, что удалось отыскать, имели иронический, если не саркастический характер. В лучшем случае «Бабушку» сравнивали с ранними (и, надо признать, не особо удачными) работами Эдварда Лира, с французским фельетоном начала двадцатого века, с фантасмагориями Лавкрафта, с обшлагами Льва Ростоцкого века двадцать второго; отмечали рыхлость и местами беспомощность текста, откровенно проваленный финал, сомнительную мораль и претенциозность. Как всякий пророк, Ф. Конрад оказался не услышан, его слабый голос потонул в насмешках, непрошеных советах и высокомерных профессиональных поучениях; никто не разглядел в неловкой, практически ученической работе тень, надвинувшуюся на будущее нашего мира.
Credo quia absurdum, я не люблю мемуары, но вынужден иметь дело преимущественно с ними. На полке, посвященной предмету моего интереса, тысячи и тысячи книг; в прошлом году искушению поддался Штайнер, его сочинение похоже на прочие и тоже представляет собой всего лишь запоздалое и, как мне видится, не совсем искреннее раскаяние. Увы.
Человек, лишенный пламени вымысла, обречен вдыхать туман оправданий.
Сейчас, по истечении значительного времени, я могу с уверенностью утверждать, что, несмотря на интерес – искренний, последовательный, порой болезненный, – синхронная физика оставалась все-таки падчерицей человеческой цивилизации. Не постылой, возможно, по-своему любимой, но падчерицей, нелепой хромоногой девчонкой, которая – и это признают ее самые горячие и последовательные противники – сумела-таки потерять хрустальную туфельку в нужном месте. Никого увлеченное человечество так не возносило и никого так не осмеивало, как синхронных физиков. Никогда ни с одной наукой не связывали таких блистающих надежд, ни одна наука не приносила столько немыслимо горьких разочарований. Пейзаж, оставленный после себя синхронными физиками, – картина проигранной битвы, потрава, мор, спорынья. Жертвы, причем жертвы буквальные, положенные синхронистами на алтарь галактической экспансии, исчисляются тысячами, если точнее, в ходе подготовки и проведения экспериментов погибло три тысячи двести сорок четыре исследователя, не исключено, что действительное количество больше. Материальные потери, по подсчетам того же Штайнера, составляют двадцатилетний совокупный ресурс ойкумены, что представить, согласитесь, трудно.
И поражение.
Штайнер, по сию пору возглавляющий Мельбурнский Институт Пространства, остроумно объявил это «неизбежной фазой январского утра», которую закономерно проходит каждая подлинная наука, однако надо признать – эра синхронной физики в ее современном виде приблизилась к концу, и мы все, кто любил ее и был причастен, скоро останемся не у дел. Человечество устало упиваться иллюзорными перспективами, неудачи были трагичны, результаты же сомнительны и порою нелепы, а после обнародования материалов по инциденту на Бенедикте стало ясно – перед Землей встали проблемы совершенно иного порядка и масштаба, вызовы настолько пугающие и обезоруживающие, что на их фоне вопросы синхронной физики кажутся практически несущественными.
На волне всеобщего скепсиса и угасания решение Мирового Совета (весьма, на мой взгляд, спорное) об обнародовании материалов по инциденту на Бенедикте неизбежно сместило фокус общественного внимания к перспективам будущего, которые, в сущности, уже начали реализовываться.
И в наши дни, когда синхронная физика впервые за свою трехсотлетнюю историю вдруг оказалась в стороне от надежд, страхов и интересов человечества, появилась возможность взглянуть на нее относительно беспристрастно. Именно осознание этого привело к тому, что я, несмотря на данное слово, не удержался и опубликовал первую главу в январском номере «СоциоДинамики». Должен признать ожидаемое «увы» – мне не удалось убедить читателей в том, что между рассказом Ф. Конрада и прекращением программы геронтологических исследований есть прямая связь; признаю – публика нашего века нестерпимо консервативна, к тому же предубеждена против беллетристов и романтиков, хотя сам Феликс Конрад себя романтиком отнюдь не числил. Более того, подозреваю, что значительная часть подписчиков «СоциоДинамики» с моей работой не ознакомились вовсе – она помещалась в середине журнальной книжки, любители журналов обычно азартно читают начало, после чего их внимание истончается и сил остается только на кроссворды и рубрику «Курьезы науки», размещаемые ближе к концу. Полагаю, публикация не нашла ожидаемого отклика еще и потому, что я довольно самонадеянно обнародовал в популярном журнале материалы, предназначенные для квалифицированного читателя, подготовленного, по крайней мере интересующегося новейшей историей.
Нельзя сказать, что над публикацией явно смеялись, никто бы не посмел, но, думаю, многие с сочувствием вспомнили о моем возрасте и заслугах.
Впрочем, во время конференции на восточном побережье Виндж удержаться не смог и осторожно поинтересовался – действительно ли история синхронной физики не может обойтись без сомнительных параллелей, не настало ли время очистить ее от, прямо скажем, излишней легендарности, от мифов, сложившихся вокруг ее подвижников, стоит ли в книге, пусть и публицистической, обращаться к материалам, что могут бросить пусть маленькую, но тень на ее героев и мучеников?
Я резонно заметил, что Сойеру, Афанасьеву и Дель Рею никакие тени не страшны, более того, их жизнь должна быть изучаема хотя бы в силу того, что за их ошибки и заблуждения человечество заплатило немалую цену.
Виндж возразил, что между заблуждениями и ошибками Дель Рея и фантазиями никому не известного Ф. Конрада пропасть, и прежде всего эстетическая, примерно как между солдатиками из медной проволоки и «Давидом» Микеланджело. Что сведение под одной обложкой Ф. Конрада и Дель Рея нарочито снижает высоту трагедии, обесценивает подвиг и жертву, делает их смешными. Ты добиваешься этого?
Я ответил, что его опасения по меньшей мере необоснованны – синхронная физика, дисциплина, родившаяся из анекдотов про Шрёдингерова кота и трех демонов Максвелла, прозябшая на скудной ниве релятивистского тупика, проросшая сквозь волчцы «Хаббла» и тернии Эйнштейна, долгое время сама остававшаяся анекдотом, в итоге изменившая космологию и этику, почти ставшая новой этикой и едва не отринутая человечеством, не боится быть смешной. Особенно сейчас, по прошествии стольких лет. Был ли смешон Сойер? Были ли нелепы Дель Рей и Афанасьев? Наверняка. Наверняка им приходилось быть нелепыми. Нелепыми, безрассудными, великими, их жизнь, их ничтожество, их слава – это урок для нас, наследие, которое требует пристального изучения – без этого нам не удастся ответить на главный вопрос любого времени – о выборе пути.
Связь между рассказом Ф. Конрада и синхронной физикой существует.
И ты, Одиссей, вздохнул Виндж, безусловно намекая не на настырного героя Троянской войны.
И ты, Марчелло, ответил я.
Мы посмеялись.
После чего Виндж аккуратно (но и настойчиво) повторил, что, возможно, мне не стоит спешить, следует обдумать все еще раз. Разумно ли придавать книге о подлинных (хотя, возможно, и заблуждавшихся) гениях человечества чересчур памфлетный характер, разве допустимо проводить параллели между судьбой Уистлера и рассказом «Бабушка-удав»? В конце концов, не кощунство ли это, Одиссей?
Это же хлеб синхронной физики, не удержавшись, напомнил я. Параллели, фантазии, кощунства! Дель Рей увидел дизайн актуатора, наступив на убитого тропической грозой попугая. Сойер осознал ограниченность современной космогонии, поссорившись с отцом из-за самодельной мухобойки. Сонбати действительно увлекался конструированием механических головоломок, и одна из них на самом деле отрубила ему мизинец. Именно в вечер этого происшествия Сонбати, испытывая некую эйфорию от обезболивающих, написал «К насмешникам», манифест, после которого в синхронную физику пришли тысячи и тысячи молодых и горячих сердец.
Это так, согласился Виндж, но следует ли широкой публике знать, что Сонбати после инцидента на «Дельфте‐2» страдал от апофении настолько навязчивой, что вынужден был прибегать к полноценной сенсорной депривации? Или о том, что у Афанасьева в последние годы жизни была диагностирована шизофрения? Что среди синхронных физиков процент лиц с шизофренией на порядок выше среднего?
Апофеники и шизофреники, улыбнулся я.
Вот именно! – воскликнул уже Виндж. Апофеники и шизофреники! Зачем массовому читателю знать про это? Да, были те, кто придумал синхронную физику, были те, кто сложил за нее голову, будут те, кто воспользуется плодами ее триумфа – он, Виндж, не сомневается в этом грядущем триумфе. Но людям, тем, кто рано или поздно укротит поток Юнга, ни к чему знать, что на самом деле случилось с Уистлером.
Милый Виндж, ответил я. Людям надо знать, это во‐первых и несомненных. А во‐вторых, боюсь, что проблема шире проблемы синхронной физики и синхронных физиков, я полагаю, то, с чем мы столкнулись на Регене, гораздо серьезнее. Более того, я не исключаю, что события на Регене и инцидент на Бенедикте – звенья одной цепи. И если это так, то человечеству придется отложить в сторону розовые очки технологического благодушия, вглядеться в мир максимально честно и признать наконец, что на ширме релятивистского парадокса нарисована не ироническая ухмылка, но хищный плотоядный оскал.
Виндж чистосердечно рассмеялся и заметил, что инцидент на Бенедикте отчего-то принято истолковывать излишне эсхатологически, в то же время это не что иное, как очередной apocalipto, коих в истории Земли было несчетное количество. Да, с устоявшейся картины мира сорваны… или будут сорваны пыльные покровы, да, все удивятся, как слепы, наивны были земляне последние сто лет, но это отнюдь не катастрофично, более того, поучительно, на каждую захлопнувшуюся дверь приходится три открывшихся.
Я согласился. И добавил, что именно поэтому я считаю, что человечество имеет право знать, что случилось с Уистлером, да и с остальными участниками эксперимента на Регене.
Настало время рассказать про это.
Уж не хочешь ли ты стать Великим Оптиком? – спросил всегда ироничный Виндж.
Не хочешь ли ты прослыть Великим Шорником? – спросил давно перепуганный я.
Виндж промолчал, сощурился.
Рассказ «Бабушка-удав» был написан Феликсом Конрадом для участия в конкурсе «Мурашки», проводимом альманахом «Романтика сегодня». Рассказ не вошел в число победителей, но был отмечен в качестве десяти лучших и опубликован в поощрительном альманахе. Ф. Конрад сочинил еще несколько рассказов и два исторических романа, не имевших успеха ни у читателей, ни у критиков, впоследствии он занимался анализом и экономической статистикой, но и здесь ничего серьезного не достиг. Но как сломанные часы дважды в сутки показывают точное время, так и неизбежное будущее таится на страницах миллионов написанных книг, главное, открыть их в нужном месте. Я вернулся к работе над историей синхронной физики и занимался ею полтора года, когда неожиданно осознал, что, погружаясь в яростный хаос идей, царивших в дни ее зарождения и подъема, сам почему-то ни разу не прибегал к методу, на котором основывалась наука, чье развитие я взялся описывать.
Поток.
Я удивился, что эта идея до сих пор не приходила мне в голову, хотя, казалось, именно этим методом я должен был воспользоваться в первую очередь.
Как понять, что выбранная дорога приведет тебя к реке?
Как понять, что выбранная дорога приведет тебя к мосту?
Как увидеть, что стрелки указывают на урочный час?
Где ты, сметенный дом отца?
Способ один.
Для опыта я использовал стандартный алгоритм простейшей вероятностной машины, такие были популярны много лет назад и использовались в основном для развлечения – с их помощью составляли шуточные прогнозы погоды и предсказания спортивных поединков, чертили гороскопы, генерировали грибные карты и сочиняли юмористические поэмы.
Я испытал машину на Эмили Дикинсон, и это дало любопытные результаты. В сессии, длившейся полторы секунды, трек «Эмили» привел к полярным каньонам Меркурия, к текстильному кризису и к технологии асинхронных двигателей, к анабасису Хирона, к первой постановке оперы «Дориан» и породе пчел «Долгая Труди», к замедлению дрейфа материков и к спорам о преимуществах внедрения двойного алфавита.
Каньоны Меркурия и текстильные революции казались неубедительными, опера вызывала вопросы, самым явным проявлением синхроничности выглядел Хирон, алгоритм был, несомненно, рабочий. Анабасис Хирона – великий поворот в педагогике второй половины двадцать первого века совпадал со всплеском интереса к Эмили, изданием ее сочинений и дополненной биографии, фестивалем «Странная Эм»; но еще больше меня поразило то, что в ходе проведенной около тридцати лет назад Институтом мировой литературы семантической секвенции корпуса произведений Дикинсон было выявлено два метастихотворения: «Осень» и «Печальный хромой кентавр».
Убедившись в том, что алгоритм, бесспорно, эффективный, я, не задумываясь, применил его к одному из самых известных текстов, посвященных первому столетию синхронной физики, – избыточно-полемичному и чересчур бойкому опусу Алекса Ситникова «Преткновение: призраки завтра». Немалым достоинством этой работы я считал ее объем, два солидных тома, три миллиона полновесных печатных знаков, чем больше объем, тем достоверней результаты. И трек «Преткновение» совершенно неожиданно вывел меня к Ф. Конраду и его дебютному рассказу.
В понедельник я подложил бабушке кричащую лягушку. Не знаю, зачем я это сделал, но, проснувшись в тот день, я думал только о лягушке и о том, как подложу ее на бабушкином пути. Я свернул лягушку из силиконовой бумаги и испытал в деле. Бабушка лягушку не заметила, наступила, и лягушка неприлично и громко квакнула. Бабушка остановилась, огляделась и пошагала дальше, на веранду, где уселась в кресло и стала раскачиваться, наблюдая за утренним садом. У бабушки было хорошее настроение, она улыбалась воспоминаниям и щурилась на солнце. Я же устроился на чердаке и стал наблюдать.
Я наблюдал за бабушкой вторую неделю, потому что бабушка мне не нравилась. Она подолгу спала в своей комнате, просыпаясь лишь утром, выходила на веранду. Утром солнце имело лимонный цвет, любимый цвет бабушки, но стоило солнцу хорошенько подняться над горизонтом и приобрести апельсиновый оттенок, как бабушка покидала веранду, и, неразборчиво бормоча, удалялась к себе до завтрашнего утра.
Бабушка перестала нас узнавать. Это случилось в один день. Она не спустилась к завтраку, мама пошла ее проведать, и через минуту мы услышали ее взволнованный крик. Мы поднялись к бабушке и обнаружили ее стоящей у окна. Бабушка не реагировала ни на наши голоса, ни на прикосновения, смотрела в окно, улыбалась, молчала. Врач констатировал реактивную деменцию, выписал препараты, но сказал, что улучшения не будет, теперь это до конца, надо взглянуть правде в глаза.
Через день после визита доктора прилетел инспектор из центра геронтологии. Он сделал пункцию ликвора, световые тесты и биоимпеданс, после чего рекомендовал поместить бабушку в специализированное учреждение, отец и мама отказались. Инспектор не настаивал, однако напомнил, что отныне за бабушкой будет установлен надзор и мы не должны этому препятствовать, что проверки могут осуществляться внезапно. Мы не препятствовали.
Постепенно бабушка исчезла. Она словно переключилась на другой регистр, шагнула от нас в мир, который видела она одна, который, судя по всему, ей нравился. Она смотрела в окна, или в потолок, или изучала трещины на стенах, нас не узнавала, да и не видела, улыбалась и подавала знаки кому-то невидимому. Некоторое время мы пытались с ней разговаривать, приглашать на прогулки или к столу, но скоро отступились, поскольку бабушку не интересовало ничего, а присутствие людей и вовсе сказывалось на ее состоянии угнетающе. Хотя, пожалуй, ее интересовал сад, она могла подолгу находиться на веранде, наблюдая за листьями, птицами и игрой теней. Постепенно мы привыкли к этой новой бабушке, а та, что была раньше, растворилась и потерялась. Иногда бабушка напоминала старинную вешалку с забытым на ней пальто.
В тот день, когда я подложил бабушке лягушку, неожиданно прилетел инспектор. Он долго светил бабушке в глаза, то красным, то зеленым, вглядывался в радужку, сверялся с цветовыми таблицами и хмурился, отчего отец нервничал и прятал руки в карманы.
Потом инспектор спрятал световую трубку и стал дергать бабушку за пальцы, прислушиваясь к получающимся звукам. Это был новый инспектор, старый бабушку за пальцы не дергал, проверял по голосу. Но этот придерживался другого метода.
Я сначала сидел на подоконнике и прислушивался. Инспектор напевал песенку про капибару и лису, отчего я понял, что при мне инспектор обсуждать состояние бабушки не намерен. Тогда я зевнул, спрыгнул в траву, зашел за угол дома и по приставной лестнице забрался на чердак. Отсюда было все хорошо видно и слышно.
Инспектор и отец стояли возле бабушки, а она смотрела сквозь них в сад.
– Я бы все же рекомендовал вам оборудовать комнату… – советовал инспектор, – необходимыми аксессуарами. Все-таки возраст критический, сами понимаете.
– Да-да, – согласно кивал отец. – Я все понимаю. Но и вы поймите меня – она моя мать. Я видел такие комнаты: гасители инерции, пневмоподушки, транквилизаторы, это похоже на клетку для крысы…
– Это гуманно, – сказал инспектор.
– Это гуманно…
Отец был явно расстроен.
– Признаки, к сожалению, налицо, – продолжал инспектор. – Дегенеративные изменения в суставах ярко выраженные, так… но хуже то, что сетчатка… Можно отметить, что перестроение началось…
Инспектор заглянул в бабушкины глаза, снова поморгал в них фонариком и сказал:
– Есть вероятность того, что миелиновые оболочки разрушаются быстрее, чем обычно.
– Что это значит? – негромко спросил отец.
– Это серьезные симптомы. Вашей матери сто семнадцать, возраст, прямо скажу, критический. Именно поэтому я вам и советую… самым ответственным образом советую прибегнуть к спецпомощи. У вас все-таки дети.
Я не очень понял, при чем здесь дети. Но отец, видимо, понял, потому что кивнул инспектору.
– Я думаю…
– Кстати, а у вас есть домашние животные? – спросил инспектор.
– Да, у нас кошка, – растерянно ответил отец. – То есть кот. Тупая толстая скотина, мама завела его лет десять назад…
– Натуральный? – уточнил инспектор.
– Да, натуральный, к сожалению. Мы хотели заменить его синтетическим, но мама воспротивилась… Она этого кота обожает, разбаловала его невероятно… Знаете, мой сын очень способный ребенок, он сделал кибермышей и выпустил, чтобы Априкос охотился и не так жирел. Но кот не стал их ловить, мыши разбежались по дому и стали все грызть! А этот бездельник сбежал! Вы представляете?
Априкос и в самом деле куда-то задевался, хотя и весна. Обычно весной Априкос валяется на подоконнике в кухне, или сидит на чердаке возле трубы, или прячется в старой вишне, подкарауливая птичью мелочь. Но уже дня три его не видно, я, во всяком случае, не видел. А мыши да, распространились.
– Скажите, инспектор, а бывают ли…
Отец сбился. Бабушка погладила кого-то невидимого.
– А бывают ли исключения? Ну, если некто… перешагнул стодвадцатилетний рубеж и… и не изменился?
– Нет, – тихо ответил инспектор. – Увы, статистика не на нашей стороне. Подавляющее большинство претерпевает… скажем так, метаморфозу.
– То есть совсем никого? – упавшим голосом поинтересовался отец.
– Два-три процента, – ответил инспектор. – Мы изучаем их, но пока никакой корреляции выявить не удалось.
– Так, может…
– Она разговаривает? – перебил инспектор.
Отец промолчал.
– Как давно?
– Возможно, месяц, – ответил отец.
Бабушка не разговаривала полгода. С зимы, точно с зимы, я прекрасно помнил ее последнее слово. «Снежный». Я слепил снеговика, а она сказала «снежный».
– Дальше симптомы будут нарастать, – заверил инспектор. – Поэтому, повторюсь, вам лучше воспользоваться помощью специалистов.
Бабушка стояла, слегка раскачиваясь и нюхая воздух.
– Естественной статистики немного, – сказал инспектор. – В прежние времена мало кто доживал до ста двадцати, а дожившие пребывали не в лучшей физической форме, так что синдром не проявлялся столь ярко. Пока шестьдесят лет назад не запустили планетарную программу геронтологической реконструкции.
– «Лазарь»… – сказал отец.
– «Лазарь», – подтвердил инспектор. – «Лазарь», будь он проклят. Активная старость, долголетие, поэтапное продление жизни, сбережение интеллекта… Казалось, за этим будущее. Однако никто не мог предположить, чем это обернется. К сожалению, Сорокин провел свой эксперимент на десятилетие позже. Впрочем, еще до Сорокина многие генетики предупреждали…
Инспектор уставился на бабушку.
– Предупреждали об определенных пересечениях… Сорокин работал с Ursus maritimus, и все мы знаем, чем это закончилось, но ведь это лишь верхушка айсберга…
Бабушка очнулась и направилась к креслу, медленными, но при этом какими-то длинными плавными шагами. Ее ноги оставались словно приклеенными к полу, бабушка преодолевала невидимую смолу.
– Спастика, пожалуй, сильнее, чем я опасался, да уж… Геном человека…
Инспектор и отец следовали за бабушкой.
– Геном человека и геном аксолотля различаются всего на двадцать процентов, – говорил инспектор. – Как аксолотль по прошествии определенного времени начинает воплощаться в амбистому, так и человек, пережив себя, превращается в то, чем является на самом деле. Неприятное открытие.
– Кто бы спорил…
Бабушка добралась до кресла и неожиданно ловко в него уселась, словно влилась.
– То есть получается, что, с точки зрения биологии, человек есть личинка… будущего зверя? – спросил отец.
– Если упрощать. Впрочем, люди об этом догадывались и раньше, достаточно вспомнить мифы. Энкиду, Горгона, Минотавр…
– А два-три процента? Два-три процента ведь сохраняют…
– Возможно, некая мутация, – ответил инспектор. – Возможно, у этих двух процентов за жизнь накапливаются определенные генетические нарушения, что позволяет или отсрочить, или вовсе пресечь метаморфозу. Но механизм этот неясен, должных данных, сами понимаете, нет.
Отец стал озираться.
– Но если проект «Лазарь» прекращен, то… – отец перешел на шепот. – То можем ли мы надеяться?
Инспектор пожал плечами.
– Увы, сегодня ясно, что примерно в десяти процентах индуцированное долголетие передается по наследству, – ответил инспектор. – Статистика, к несчастью, непреклонна.
– То есть… – отец зачем-то посмотрел на свои руки. – Вы хотите сказать, что я… или мои дети… Мы рискуем дожить?
Инспектор вздохнул.
– Вероятность имеется. Однако мы предполагаем, что постепенно продолжительность жизни вернется к приемлемой норме и тем самым проблема разрешится сама собой. Хотя не исключено, что единичные инциденты будут регистрироваться и через столетия. А пока… Пока паллиативная помощь. И контроль. Как это ни отвратительно, контроль и ограничение дееспособности.
Отец был растерян и расстроен одновременно.
– К сожалению, это абсолютно необратимо, – сказал инспектор. – Повреждения накапливаются, запускается синергия, и в определенный момент ретрогеном атакует… И тогда… И тогда времени не остается. Человек может измениться буквально за одну ночь.
Бабушка вытянула перед собой руки и ловила невидимых бабочек.
– В прошлом месяце мы проверяли ваших соседей в Сосновке, у них было два старика…
– Да-да, я знаю, – отец ласково погладил бабушку по плечу. – Это ужасная история, мы были в шоке… Просто… Просто не укладывается в голове, как такое возможно в наше время.
Про Сосновку я ничего не слышал.
– Мы полагали, что бессмертие есть высшее благо, – грустно сказал инспектор. – Геронтологи замахивались на двести лет, но оказалось, что и сто двадцать есть серьезное превышение естественного предела. Всевышний, сократив человеческий век, совершил величайшее благодеяние. Но самонадеянные дети исказили волю Его и теперь пожинают горькие плоды. Вы поздний ребенок?
Отец кивнул.
– Как и ваш сын…
Бабушка издала громкий утробный звук.
– Мама…
Инспектор оттолкнул отца и выхватил шокер.
– Не надо! – попросил отец.
Бабушка поднялась из кресла, согнулась и вытянула руки перед собой. Ее горло дергалось, надувалось и опадало, надувалось и опадало, на коже шеи и лба вылезли черные вены.
– Отойдите! – приказал инспектор.
Отец послушно отступил.
Бабушка выгнулась и выплюнула что-то размером с куриное яйцо. И почти сразу еще одно. Я свесился с крыши и разглядел. Бабушку тошнило свалянной рыжей шерстью. Влажные комки падали на доски пола.
Отец закричал.
Сейчас, перечитывая рассказ никому не известного Ф. Конрада и сопоставляя его с событиями на Бенедикте, я ясно вижу, как безжалостное будущее заглядывает к нам сквозь отверстие, проделанное излишне любопытным и острым носом, приближается, уже приблизилось. Несчастный бездарный провидец, каким непостижимым образом ты услышал эти железные шаги?
Феликс Конрад не победил в конкурсе романтической литературы, однако его рассказ все же был напечатан в любительском альманахе. Через две недели после этой публикации Мировой Совет свернул программу активного долголетия и прочие исследования в области практической евгеники. Свое решение Совет мотивировал соображениями высшей этики, однако подозреваю (не сомневаюсь), что у него были несколько иные резоны.
На сегодняшний день материалы по практической геронтологии выведены из общественного доступа, даже билет Союза журналистов и прямая протекция Штайнера не дали мне возможности их изучить. Виндж смеется, у меня нет доказательств, но сегодня я не сомневаюсь. Связь.
Апофеники и шизофреники. Безумцы, святые, провидцы, они держат лестницу Иакова слабыми и дрожащими руками, стоят по ее сторонам, в сиянии дня, в шепотах ночи.
Сильно хотелось спать. И не стоило включать комаров, я в этом окончательно убедился. Я был прав, а Костя и Кирилл не правы. А я сразу сказал: комары – это для подготовленных, для групп третьего или четвертого уровня, а здесь уровень первый. К тому же трапперы, это сразу видно.
Но Кирилл настаивал, что без комаров не обойтись. Во‐первых, это станет важным воспитательным моментом, уроком тем, кто злостно пренебрегает правилами безопасности и не сообщает спасателям о своих намерениях и маршрутах. Во‐вторых, это не обычные трапперы, а явные искатели непознанного, например Гипербореи. Именно поэтому они осознанно не сообщили на станцию о своих планах. Именно поэтому они должны страдать, страдать.
Кирилл, старший смотритель, очень не любил искателей Гипербореи еще и потому, что некогда сам был траппером и искателем, но не Гипербореи, а чего-то неизведанно другого, несколько раз участвовал в антропологических экспедициях, два раза ломал ноги в Северных Альпах и, по его словам, бессчетное количество раз чувствовал себя дураком. Поэтому Кирилл выступал за комаров, более того, за мошку. Но сегодня дежурил я. Я мошку отверг, а с комарами кое-как согласился. Обычно я своим группам и комаров выключаю, хотя Кириллу это и не нравится.
Кирилл – старший по станции, ему двадцать восемь, и он на Путоране не первый сезон. Каждое лето прилетает сюда и дежурит два, иногда три месяца. У него обет. Десять лет назад он сам был траппером, их группа заблудилась в Патагонии, они потеряли трансмиттеры и бродили неделю по тесным однообразным долинам, питаясь муравьиными яйцами и отчаиваясь. Потом их нашли спасатели, а Кирилл дал себе клятву, что каждый год будет дежурить на спасательной станции, и с тех пор от слова своего не отступал.
Еще на станции есть Костя. Он в Патагонии не терялся, он разбил лихтер на Иокасте. Разбить лихтер надо постараться, нарочно захочешь разбить – он не разобьется, там все предусмотрено, а вот Костя сумел. Впервые в истории дальнего флота. Этим Костя прославился. И теперь сидит на станции от стыда, пережидает, когда в Академии курсы сменятся.
И я. Я спасателем два с лишним года, хорошая работа, ответственная. И природа тут богатая, водится белоклювая гагара, обитает сибирский углозуб. Путорана сейчас популярна не так, как раньше, но все равно сюда летят и зимой и летом организованные группы каждую неделю. И трапперы.
С трапперами часто возникают самые неожиданные и неподходящие проблемы.
Они поджигают лес и регулярно вываливаются из лодок.
Травятся грибным рагу.
Спорят, кто дольше задержит дыхание, теряют сознание и падают в костер.
Пренебрегают компасами и регулярно теряются.
Давятся камнями. Не знаю, зачем и как, но двое подавились, когда мы их доставили в Красноярск, врачи были удивлены.
Трапперы – самая вредная разновидность туристов, от них постоянные неприятности. Они стирают до костей ноги, среди них отмечен единственный случай стирания щек спасательным жилетом. Этот инцидент недобро прославил нашу станцию и стал поводом для насмешек других спасателей – у траппера успел развиться некроз, и после эвакуации в Красноярск щеки ему ампутировали, а потом два месяца выращивали новые. Последний раз подобный случай имел место в тысяча девятьсот девяносто шестом году, тогда, правда, до некроза не дошло.
Некоторые трапперы умудряются получить солнечный удар. Два раза такое случалось зимой.
А одна подцепила клеща. Когда глава спасателей Носов узнал, он чуть все волосы не вырвал. Прилетел с армией десантников СЭС, закрыли сектор «Азия» и две недели прочесывали местность, и сканерами, и вручную. Носов лично провел двое суток в тайге, лежа на земле и стараясь приманить клещей своим телом. Но на него клещи не соблазнились. Семнадцатая станция прославилась еще громче. Еще бы – считалось, что клещи истреблены во всей Евразии. А вот у нас еще водятся, более того, нападают на туристов.
Организация у трапперов всегда безобразная, не раз случалось так, что после эвакуации они не могли точно сказать, сколько человек отправилось в поход. И мы были вынуждены проходить все плато, каждую расселину, каждое озерцо, все топи и ледники.
Кроме того, трапперы жалуются. Что их неправильно спасли. Что их вообще не следовало спасать. Что их спасал Костя, тот, что разбил лихтер на Иокасте, как таких принимают на службу. По любому поводу трапперы жалуются. Носову. А то и сразу в Совет.
Из-за трапперов наша станция на плохом счету: стажеров к нам отправляют в последнюю очередь, а в прошлом году и вовсе никого не прислали, ховеры у нас пятилетние, хотя на шестнадцатой еще в позапрошлом году поменяли.
После клеща Кирилл велел следить за трапперами особенно тщательно.
Сегодняшние чувствовали себя бодро, высадились в районе Дюпкуна, выгрузились на берег и стали готовиться к сплаву. День был ветреный, в такие дни настоящие туристы на сплав не выдвигаются, но трапперы правилами частенько пренебрегали. Шесть человек и один предводитель, рыжий и крикливый траппер, явно ранее участвовавший в подобных экспедициях. Обычно если в группе есть явный лидер, с маршрута она сходит быстрее. Потому что где-то на второй день лидер допускает неизбежную ошибку и тут же растрачивает авторитет, все ссорятся, команда распадается, и тут из-за камня появляюсь я, спасаю.
Поначалу все шло, в общем-то, неплохо, в соответствии с привычным распорядком. У трапперов имелись два рафта, в один искатели сели сами, в другой погрузили прибор, похожий на теодолит с толстыми ножками. Кирилл предположил, что это топографический сканер, но не стандартный, а модифицированный, с помощью него можно определять, как изменялась местность, глубина в пределах ста тысяч лет, видимо, трапперы планируют узнать, как выглядела Путорана в гиперборейскую эпоху.
Да, поначалу все шло неплохо. Группа, несмотря на ветреную погоду, бодро пустилась в сплав, и рыжий вождь оказался хорош – опрокинул рафт лишь на четвертом пороге. Трапперы попадали в реку, второй рафт сорвался и тоже перевернулся, я с облегчением подумал, что на этом мое дежурство закончится, придется отключать рефрактор и, как уже случалось, доставать из реки потерпевших крушение. Но рыжий предводитель опять оказался на высоте: самостоятельно вытащил остальных, а потом вытянул и теодолит, помощи моей не понадобилось, я остался на дежурстве.
Экспедиция продолжалась, вечером рыжий и прочие трапперы сушились у правильной нодьи, пели туристические песни и явно намеревались приключаться дальше, однако к вечеру ветер стих. И комары.
Кирилл говорит, что раз в пять лет комаров, мошки и слепней вылупляется особенно много, сейчас явно пятый год. Организованные туристы используют выключатели, трапперы никогда. Выключатели, по их мнению, все портят. Если берешь с собой на маршрут выключатель, или навигатор, или сухие искры, то Гипербореи тебе не видать, не покажется, как ни старайся. Поэтому надо терпеть и превозмогать.
И мошка. Кирилл приказал, хотя я был против.
Мошку терпеть нелегко, невыносимо, от мошки трапперы приуныли, на второй день они продвинулись вдоль по реке всего на два километра, и то до обеда, а после обеда они грустили, чесались и окуривались дымом. А на третий день вместо поисков Гипербореи они занимались исключительно ссорами и поисками спасения от гнуса, Гиперборею окончательно забросили. Я их понимал. Однажды ради опыта я попробовал провести сутки без выключателя, выдержал три часа, да и то с трудом.
Когда одна девушка по-настоящему заплакала, я связался со станцией и предложил разогнать гнус – чего людям зря мучиться, все-таки это отдых, пусть и странный. Но Кирилл не велел выключать. Во времена Гипербореи никто комаров и слепней не выключал, заявил он. Кстати, сами гипербореи были суровыми обветренными людьми, об этом есть множество свидетельств, так что пусть искатели соответствуют.
Ну ладно.
На четвертый день я не сомневался, что к вечеру трапперы сдадутся. Утратят последний энтузиазм и отчаются, и когда окончательно отчаются – мой выход. Как бы невзначай показаться за секунду до того, как они запустят трансмиттер. Поскольку, если они успеют активировать маяк и вызовут СЭС, то нам на семнадцатой опять влетит. Искателей-то эвакуируют, а к нам прилетит Носов, устроит собрание, станет ругаться, что мы не работаем. Что наше дело предотвращать, а мы не предотвращаем. Что семнадцатую станцию пора распустить по причине бестолковости – у нас тут все бестолково, и люди, и звери, и природа, распустить немедленно. И чтобы всего этого не произошло, надо проявиться вовремя. Отключить рефрактор, снять маскировочное поле и изобразить…
Обычно я представляю геолога. Трапперы верят этому легко – считают, что если они такие дикие, то и геологи до сих пор рыщут по Земле в поисках пирита, колчедана и кимберлитовых трубок, в подвернутых броднях и с геологическим молотком. Я в виде геолога корректирую им маршрут, подсказываю легкий путь, пугаю скорой непогодой и стращаю слухами о медведе-людоеде, кормлю, спасаю, одним словом…
В этот раз я не успел появиться, людоед меня опередил.
Хромой. Я сразу его узнал. По недостаточному поведению. Судя по вечерней сводке, Хромой должен, как полагается, пастись на семьдесят километров севернее, его угодья там: клюква, малинники, грибные поляны, всего вдоволь, да и мы подкормку разбрасываем. Но, похоже, ему стало скучно на болотах, и, хорошенько нажравшись клюквы, он решил развлечься.
Хромой любит туристов. С детства. Особенно трапперов. Они не проходят инструктаж и частенько подкармливают диких животных, а дикие животные от этого становятся попрошайками, трутся возле путешественников, подлеют, делаются ленивыми, наглыми, так что их приходится отлавливать и отправлять на перевоспитание. Хромого перевоспитывали дважды, второй раз целый год держали, гипнозом лечили, водой, и вроде подействовало – в этом году Хромой из брусничников и малинников не вылезал…
Но вот не сдержался.
Медведь вывалился из кустов, когда трапперы сидели у костра и спорили о том, может ли отпугнуть комаров жженая подошва.
Хромой – самый гадкий зверь на южной Путоране. Он не ворует еду и не попрошайничает, как другие медведи, он любит попугать.
И умеет.
Хромой поднялся на задние лапы и зарычал. Это произвело впечатление на трапперов, но не такое, на которое рассчитывал Хромой, – искатели Гипербореи сплотились вокруг рыжего предводителя, мгновенно вооружились кто чем успел: топорами, ножами, камнями, – а рыжий траппер проявил высокую стойкость – схватил котелок с кипятком для чая и запустил в медведя.
Хромой никогда не сталкивался с подобной агрессией, слегка ошпаренный, он попятился, жалко мяукнул и шарахнулся в кусты, а рыжий велел занять оборону и принялся мастерить оружие.
Когда он приступил к делу, я понял, что дальше тянуть не стоит – в туризме рыжий не смыслил, а в копьях и рогатинах, похоже, разбирался, было ясно, что с Хромым он шутить не станет. А у Хромого ума отступиться не хватит, он дурак. Так что я отключил рефрактор, снял оптическую защиту и в виде геолога выступил из-за камня.
Искатели мне обрадовались и тут же сообщили, что на них напал бешеный шатун. Вообще-то шатуны зимой встречаются, но я трапперов разочаровывать не стал, шатун так шатун, напал так напал, сейчас вроде отступил, но может вернуться. И не один, а со стаей – тут в соседнем распадке у него стая, а он там вожаком, лучше подумать о безопасности и подкрепить силы.
Я разогрел консервы и поинтересовался, чем занимаются трапперы. Искатели стали есть и рассказывать про свою Гиперборею, правда, в этот раз она называлась по-другому, новая Гиперборея. Мне и самому хотелось есть, но я опасался, что после трех суток дежурства усну на полный желудок, а геологи обычно спят стоя.
Рыжий предводитель ел и одновременно умудрялся вооружаться – обжигал на огне копье, а в промежутках между обжиганием копья и поеданием консервов укреплял распоркой рогатину. Я отметил, что рогатина правильная, по старым образцам, если рыжий умелец пустит ее в дело, Хромому не поздоровится.
Я поинтересовался, почему они ищут Гиперборею именно здесь, она вроде севернее, на что мне их рыжий руководитель ответил, что у них есть свежая гипотеза. Он сам доктор этнологии, специалист по северному эпосу, так вот, у эвенков…
Тут опять из кустов вывалился Хромой. Конечно, никакую стаю с собой он не привел, потому что стаи не было, а если бы была, то такого дурака, как Хромой, никто бы вожаком не избрал.
Вывалился, мало ему кипятка.
И не смог придумать ничего оригинального, как обычно, встал на задние лапы, зарычал и сделал шаг.
Рыжий завопил, схватил копье, упер его в землю и едва не проткнул Хромого, но тут вмешался я. Я толкнул копье в сторону, сорвал с пояса баллон и прыснул Хромому в морду. «Маленький Му», медведи его не переносят. Хромой обиженно заревел и ухнул в заросли. Недели на две хватит, потом опять за свое примется, возможно, Кирилл прав, пора Хромого отселять на Камчатку.
Хромой орал и ломился через зелень, а трапперы, судя по суровым лицам, собирались преследовать бешеного шатуна, так что пришлось мне их успокаивать и убеждать в том, что опасный зверь обезврежен, добивать его не стоит, пусть живет.
Трапперы кое-как успокоились и заверили, что не собирались его насмерть, так, немного проучить, отделать хорошенько палками, потыкать рогатиной. Я поинтересовался – не надо ли вызвать на всякий случай ховер со спасательной станции, может, у кого-то шок, трапперы дружно отказались. Настаивать я не стал, понятно, что к утру, скорее всего, согласятся на эвакуацию. А не согласятся, так включу дождь. А потом возьму выходной. А лучше два, отосплюсь, устал не спать, и вообще…
Кирилл вышел на связь и сообщил, что прилетел отец и что ему надо срочно со мной поговорить. Я ответил, что занят, ситуация напряженная: Гиперборея, шатун и трапперы с копьями, но Кирилл повторил, что это срочно и важно, и он как старший дежурный приказывает немедленно сняться с маршрута и вернуться на базу. Я спросил, что нужно отцу, а Кирилл ответил, что не знает, но дело, похоже, действительно серьезное – отец взволнован. И что Кирилл уже отправил на смену Константина, тот на подлете, через три минуты встанет на поляну, лучше поторопиться.
Костя человек ответственный, ему можно доверить Рыжего и компанию. Но на всякий случай я оставил трапперам баллон с «Маленьким Му» и посоветовал при появлении медведя громко кричать и стучать в посуду, после чего пожелал успехов в поисках и удалился, до поляны за три минуты не успею, тут через болото.
Так и получилось, за три минуты не управился, десять минут на болото, и еще потом, и на точку вышел через четверть часа.
Поляна пустовала. Обычно мы подвешиваем ховеры в двух метрах над поверхностью, но поляна глухая, некрасивая… то есть неживописная, трапперы на нее не суются. Поэтому здесь мы просто включаем маскировку… ага – Костя, наряженный геологом, спрыгнул из воздуха на траву.
Я поспешил к ховеру.
– К тебе там отец прилетел. Ждет…
Костя махнул в сторону станции.
Костя смотрел на меня странно. Вернее, никак не посмотрел, мимо смотрел. Я испугался. Мама сейчас на Меркурии, это не Япет, но и на Меркурии всякое приключается, гейзеры, плавни, солнце опять же в последние годы активное, вон как слепни развелись…
Вряд ли. Если бы что-то случилось на Меркурии, давно бы сообщили, зачем отцу прилетать лично? Значит, другое.
Я выдохнул.
Если не Меркурий, то воспитание. Примерно раз в год отец пытается меня вразумить, это у нас в семье традиция. Последний раз прилетал семь месяцев назад, что-то он рано, еще не время…
– Понятно, – сказал я.
– Как Хромой? – спросил Костя.
– Безобразничает немного. Обрати внимание.
Костя легкомысленно кивнул.
– Ты проследи за ним хорошенько, – настойчиво попросил я. – А то третьего перевоспитания он не переживет, у него и так нестабильность.
– Э…
Костя почесал голову.
– Может, петлю поставим? Или трещотку? Давай подвесим трещотку, пусть немного побегает…
Я представил, как Хромой носится по окрестностям с трещоткой над головой.
– Да не надо трещотки, он сам исправится, я потом прослежу. А ты лучше с Рыжим… с главным этим… держись осторожнее, – посоветовал я. – А то как в прошлом году получится.
– Ну да, как в прошлом не надо… У тебя, кстати, что-то с костюмом, сияешь.
Костя постучал мне по плечу.
– Опять зеленым?
– Угу. Соты, похоже, выгорают, пора рефрактор менять.
– Поменяю, – пообещал я.
– Поменяй-поменяй, а то опять пойдут слухи про плазмоидов… нам тут еще криптологов не хватает, Кирилл взбесится…
Это точно, в прошлом году криптологи надоели. И вообще, Кирилл криптологов не переносит, если они опять сюда сунутся, Кирилл наверняка возьмет отпуск…
– Ну я пошел.
Костя отправился в сторону трапперов, а я забрался в ховер и полетел на станцию, хотя тут и лету никакого, вверх-вниз.
Отца я увидел издали. То есть с высоты. У моего отца есть редкое умение – быть заметным, он идеально заполняет пространство, мама до сих пор советует ему играть в любительском театре и иметь успех. Отец стоял на стартовой площадке и смотрел на меня. Неодобрительно, одобрительно он никогда не смотрит.
Из здания спасательной станции показалась еще одна фигура. Брат. Поднялся из своих излюбленных глубин и прибыл на Путорану, необычайно удачный день. И не сбежать. Некуда бежать, я почувствовал сильное желание вернуться к трапперам, зачем я вообще снялся с маршрута?.. Мог бы вчера по-человечески провалиться в топь, у нас тут много хороших топей.
Отец помахал рукой.
Я поставил ховер в дальнем углу площадки. Мог бы вчера по-человечески – угореть у костра. Схватиться с Хромым, получить пару царапин, пару сломанных ребер, лечь в медотсек, у профессии спасателя столько преимуществ, надо их хоть иногда использовать. Спастись можно и сейчас. Вернуть маскировку и потихонечку удрать, а ховер мог и на автопилоте вернуться… Соты сияют зеленым, заметят. Да и стыдно. И брат… будет потом всем рассказывать, что я малодушно удрал, притворившись невидимым.
Я откинул фонарь и спрыгнул на песок. Отец и брат подошли.
– Нам надо поговорить.
Отец улыбнулся, обнял. Я заволновался – отец никогда меня не обнимал.
– Рад вас видеть…
Вряд ли мама. Если бы мама, брат не прилетел бы.
– Нам надо поговорить, Ян, – повторил отец. – И лучше сделать это не здесь… Я побеседовал с твоим начальником, он тебя отпускает.
Вернусь, Кириллу не поздоровится.
– Куда отпускает? – спросил я.
– Домой. На три дня.
– Я не хочу на три дня, у меня шатун-людоед…
– Ян! – отец слегка повысил голос. – Это серьезно. Более чем серьезно! Тебя вызывают…
Из здания станции вышел Кирилл со стаканом чая, лимонным пирогом, с явным намерением насладиться полдником и сценой из семейной жизни.
– Давай поговорим… не здесь, – отец покосился на Кирилла. – Это весьма деликатный вопрос…
Брат громко высморкался. Кирилл вернулся на станцию.
– Нам пора, – сказал отец. – Я хочу быть дома к вечеру.
Подавиться камнем, в принципе, несложно.
Через пять минут мы шли по каньону над рекой, над зелеными берегами и серыми скалами, скалы задирались по сторонам, отчего казалось, что ховер скользит по огромному желобу.
Отец молчал. Брат молчал, он вообще пока ничего не произнес, поглядывал на меня… с сожалением. И сморкался, хотя простуженным не выглядел, сморкался тоже с сожалением.
Скоро каньон стал широкой долиной, а река – озером, над ним тряска усилилась, отец прибавил высоты и поднялся над уровнем плато.
Изъеденный язвами и морщинами миллиардов лет горб древнего мира… Каждый раз, когда вижу Путорану с высоты, я чувствую время, я словно смотрю в лицо вечности, с трепетом и почтением… Так говорил Кирилл, а я никакой вечности не чувствую, красивые горы, красивые каньоны, и все тут, думаю, и Кирилл это где-то вычитал.
Отец все еще молчал.
Когда он так молчит, лучше переждать, да и не до разговоров ему – после взлета отец сосредоточенно боролся с управлением и с воздушными ямами, отчего ховер трясло и мотало сильнее.
Над Путораной всегда трясет, и зимой, и летом. Это из-за арктических масс, они разгоняются, скатываясь с полярной шапки, сжимаются и густеют на северных отрогах, вдавливаются в каньоны и долины, текут над плато, смешиваются с влагой, кружатся омутами, бьют неожиданными воздушными фонтанами, закручиваются твистерами, атмосферная карта здесь похожа на калейдоскоп, ситуация меняется ежесекундно. Именно поэтому у нас никто на ручном управлении не ходит, удовольствия мало, но отец, как всякий центральный житель, чистосердечно презирает автоматизацию и ховером управляет сам.
Плохо управляет, ориентируется по солнцу, слишком к северу забрал, минут двадцать до дому потеряем, не меньше.
– Лучше взять чуть левее, – предложил я. – То есть восточнее, вон над той речкой.
Отец не ответил. А брат высморкался громче. Простуда. И бледный. На Сайпане все загорелые, коричневые, а брат бледный, наверное, из глубины совсем не поднимается, сидит на дне.
Сидит на дне, а нервный.
Все-таки стоило поломаться с Хромым, подумал я. А трапперы меня бы спасли и выносили три дня из болот, чувствуя себя героями, а я бы отдыхал на самодельных носилках и…
Опять высморкался. Кажется, брат растерян, обычно он все же держит себя в руках. Хотя бы какое-то время.
Я не разговаривал с братом… два года, с последней драки. Точнее, он со мной не разговаривал, я тогда победил. А я ему четыре письма на дно отправил, а он не ответил.
Ладно.
Я отвернулся и стал смотреть вниз.
Вода. Лес. Солнце. В солнечный день здесь красивее, краски приобретают дополнительные качества, необычные оттенки, искру, сияние.
Отец, разумеется, курс не поменял. Над Большим водопадом мы поймали хорошую просадку, ушли метров на пятьдесят, отец резко прибавил оборотов и дернул сенсоры, двигатели подкинули ховер на полкилометра вверх, где затрясло по-настоящему – я‐то к тряске был готов, а вот отец нет – прикусил язык, ругнулся и в конце концов не выдержал и включил автопилот. Болтанка тут же прекратилась, скорость увеличилась, ховер откорректировал коридор, мы повернули к югу.
Брат во время болтанки набил шишку, я предложил ему вечный лед из аптечки, он отказался, высморкался пренебрежительно. У брата тоже есть театральные способности, выразительно сморкаться – это редкая способность.
Вышли на Тунгуску. В Тунгуске водятся красноперый хариус, ленок, таймень, можно поговорить с братом о рыбах, он ведь ихтиолог. В девятнадцать лет он открыл тень-сома, а сейчас занимается глубоководными видами, на его счету полторы дюжины рыб, найденных в пещерах, пролегающих под дном Тихого океана. Это зубастые и пучеглазые твари одна страшней другой, и каждая носит имя моего брата. Брат постоянно сидит на глубине и изучает прозрачных стеклянных уродцев, отчего стал немного похож на них: кожа бледная, лицо костистое, еще немного – и на носу вырастет манок для привлечения менее удачливых ихтиологов.
Насколько я знаю, брат полтора года охотится за невозможной двуроткой, близок к ее поимке и увенчанию лаврами, если бы не серьезное обстоятельство, брат на поверхность не поднялся бы. Явно.
Отец хмурился, пытаясь определить – стоит ли побеседовать сейчас или отложить до дома, до спокойной обстановки…
Еще в Тунгуске водятся тугунок, карликовый сиг. Над Тунгуской отец все-таки обернулся и протянул конверт.
– Возьми.
– Что это? – спросил я.
– Это тебе.
Я взял конверт. Тяжелый. Фамилия и просьба вручить непременно в руки. Вскрыт.
Понятно.
– Извини, – сказал отец. – Он открыл… Мы думали, что-то случилось… Что-то…
– Там только фамилия, – заговорил брат. – Я не знал, что это тебе, извини.
Я достал из конверта лист. Толстая, чуть синеватая шершавая бумага, написано от руки, почерк красивый, строгий.
Имя, фамилия, возраст. Прочитал.
– Я не очень…
– Тебя зовут в Большое Жюри, – перебил брат. – Что тут непонятного?
Брат определенно злился, потирал лоб и злился, уже не сожалел.
– Возьми лед, – снова предложил я. – Шишка же…
– Ты хоть знаешь, что такое Большое Жюри?! – не услышал брат.
Я примерно представлял, что такое Большое Жюри, но не помнил, когда оно собиралось последний раз, давно, значит.
– Это розыгрыш, – сказал я. – Большое Жюри сто лет не собиралось. Это шутка.
Брат рассмеялся. Мой брат мастер смеха, умеет смеяться десятками разных смехов. А скоро он станет мастером сморкания, он уже на этом пути.
– Это не розыгрыш, Ян, – вздохнул отец. – Боюсь, что это не розыгрыш.
Вышли к Енисею.
– Ты представляешь, какая это ответственность?! – спросил отец.
– Да, – ответил я.
– Нет, боюсь, ты не представляешь…
Отец погрозил пальцем, не мне, а как бы кому-то другому, сидящему у меня за спиной. Отец, когда принимается рассуждать о важных с его точки зрения вещах, становится чересчур серьезным, говорит нарочито отчетливо и делает руками деревянные жесты.
– Ты совсем не представляешь…
В Енисее осетр и стерлядь.
Кажется, я сказал это вслух.
– Ты хоть знаешь, кто входил в Большое Жюри?! – выкрикнул брат. – Какие люди?!
Я промолчал. А брат стал рассказывать, кто входил в Большое Жюри раньше. Великие. Ученые, основоположники научных школ, гении, провидцы, подвижники. Исследователи пространства, Брок, тот самый, что открыл Иокасту. Философы – Метцнер, например, два раза входил. Великие писатели. Великие музыканты. Великие организаторы. Незаурядные люди. Я слушал, смотрел на Енисей, мне Енисей из рек нравится больше всех, особенно после полудня.
– А теперь в Большое Жюри войдет наш Ян! – закончил брат.
– И что? – спросил я.
– Что?! Что ты там делать будешь?!
– Буду как все, – ответил я.
Брат опять расхохотался.
– Он прав, Ян, – сказал отец. – Это, по крайней мере, смешно…
Енисей по-особому блестит, из глубины.
– Там наверняка расскажут, что надо делать, – предположил я. – Как-нибудь справлюсь…
– Ты не можешь относиться к этому так легкомысленно, – продолжал отец. – Так нельзя…
– А что легкомысленного-то? – спросил я.
– Ты… Мы… Мы должны это всесторонне обсудить… Во‐первых, у тебя нет никакого опыта, ни жизненного, ни профессионального! Уж извини, но о многих предметах ты не можешь судить в силу своего… возраста. Во‐вторых, ты не работал в ойкумене. Да и вообще в дальнем космосе не был, дальний космос – это специфика… это, как ты знаешь, эвтаназия, а многие… многие плохо переносят смерть… А тебе предлагают не просто ойкумену, тебе предлагают отправиться на Реген! На Реген, ты понимаешь?! Я даже не знаю, сколько это векторов!
– Но меня выбрали…
– Тебя не выбрали! – вмешался брат. – Письма рассылаются случайно, могло любому прийти, могло мне прийти…
– Но не пришло, – заметил я.
Брат покраснел. Он всегда так краснел, перед тем как наброситься. Это очень удобно, я за полминуты знал, что он готовится прыгнуть.
– Письмо пришло мне, – повторил я.
– Письмо может прийти всякому… – брат пропустил слово. – Но это не означает, что всякий… индивид… должен соглашаться на приглашение!
Енисей красив в полуденном солнце. В нем водится стерлядь, водится четырехрогий бычок.
Покраснел, но не решился, мы давно не дрались, с тех пор как я поступил на семнадцатую станцию. Два с лишним года.
– Ян, твой брат прав. Письма рассылаются произвольно, и адресатом может стать любой, выборка случайна, но… но человек… любой человек, которому придет приглашение, должен сознавать ответственность… Ян, Большое Жюри собирается исключительно по важнейшим вопросам… от них зависит… будущее. Будущее человечества, будущее всей Земли!
Отец указал пальцем вниз. Енисей был гладок и неподвижен. Кажется, на Дите есть Енисей.
– Так мне повезло? – не понял я.
На всякий случай я еще раз перечитал письмо.
– Или не повезло?
– Повезло?! – воскликнул брат. – Не повезло?! Ты что, издеваешься?!
Я не издевался. Мне не понравилось, что брат открыл конверт, а еще больше, что он, скорее всего, сделал это не потому, что интересовался содержимым, а из вредности. Он и раньше так делал, с мамиными письмами.
– Ты хоть знаешь, чем занимаются на Регене?! – спросил брат. – Ты хоть слышал про него?!
Я слышал про Реген, про него слышали все, у Кирилла, старшего спасателя семнадцатой станции, там родственник работал. Реген, тип Земля-прайм, пригодна для глубокого терраформирования. Экспериментальная база Института Пространства. Население… в основном научные работники, население немногочисленно, по этой причине Реген не входит в кадастр обитаемых миров. Животный мир небогат. В водоемах насекомые, рыбы нет.
– А почему Большое Жюри собирается на Регене? – спросил я.
Отец и брат переглянулись.
– Ты что, на самом деле не понимаешь? – спросил брат с сочувствием.
– Нет, – признался я.
Думаю, больше с сочувствием к отцу.
– Ян, на Регене расположен Институт Пространства, – сказал отец.
– Да, я знаю… У Кирилла там племянник работал… изучал пространство. Кирилл – это наш начальник, ты с ним говорил.
Брат опять с трудом удержался, очень ему хотелось меня передразнить, трудный день у брата сегодня.
– Большое Жюри… если его сессия действительно состоится на Регене… вероятно, это будет связано с синхронной физикой. То есть непременно связано, зачем еще…
– Синхронная физика в тупике, – перебил отца брат.
– Да? – спросил я. – А я думал, наоборот…
– В тупике, – подтвердил брат.
– А я слышал, что там прорывы… Что уже почти…
– Триста лет уже почти!
Брат не удержался и стал объяснять. До дома оставалось около часа. Я слушал про коллапс, и прогресс, и фантомов, и глядел вниз, на камни, зелень и воду. Я не очень интересовался проблемами синхронной физики, смотрел, как все, «Бездну», что-то помнил из школьного курса… не очень хорошо помнил. С бабушкой в «Получок» играл… и дедушка… он сделал ножик, вырезал на нем свои инициалы и утопил в Антарктиде…
– Ты понимаешь?!
Я оторвался от проплывающего пейзажа.
– Да, – сказал я. – Все понятно.
– Что же тебе понятно? – спросил отец.
– Тупик и кризис… Заседание Большого Жюри связано с тупиком… Синхронные физики неоправданно создавали гигантские фантомы…
Брат хрустнул пальцами. Внизу остров, на нем черная смородина, наверняка.
– Ян, это важно, очень важно, – сказал отец. – Скорее всего, Большое Жюри будет решать вопрос о заморозке исследований в этой области.
– Хорошо…
– Ты что, нарочно?! – крикнул брат.
Я вздрогнул.
– Вы же сами про тупик сказали… Про фантомы.
Отец сощурился, брат сложил руки на груди.
– Давайте держать себя в руках, – попросил отец. – Это серьезнейший вопрос, не хватало нам еще склоки… В конце концов, вы не дети…
Черную смородину надо протирать с сахаром, а потом пропускать через пресс, получается желе, мы так каждую осень две бочки заготавливаем, у меня хорошая работа.
– От решения, которое вынесет Большое Жюри, без преувеличения зависит будущее. Будущее синхронной физики, будущее человечества. Это не громкие слова, это… Это не громкие слова…
Это действительно так. Судя по всему, Мировой Совет в шаге от того, чтобы признать синхронную физику тупиковой ветвью развития физики пространства. Такое признание станет серьезным шоком, и дело тут не в ресурсах, человеческих, материальных или иных, опасность заключается в том, что за последние столетия никакой альтернативы синхронной физике предложено не было. Приостановка исследований потока Юнга – это фактически отказ от идеи экспансии, от идеи преодоления пространства, собственно, от той идеи, что вела и держала нас на протяжении всей истории. Мы будем вынуждены смириться с ограниченностью наших возможностей, смириться с тем, что ответы на главные вопросы не будут получены. Сможем ли мы принять поражение, сможем ли оправдать бессилье, как это повлияет на судьбу человеческой расы…
Отец странно говорил. Со мной он говорит терпеливо, взвешенно, с братом легко и шутливо, с мамой нежно, а сейчас он говорил будто с посторонним, словно в кокпите присутствовал кто-то еще, за спиной…
– Не понимает, – прошептал брат. – Он действительно не понимает…
У моего брата хорошая работа. Сиди на дне, погружайся в пещеры, лови зубастых рыб и придумывай им названия, а когда всех переловишь, можно перебраться на Селесту, там морей полно, ныряй себе, лови, сравнивай их с земными, составляй атлас различий.
– Ладно, я не очень… не очень понимаю… Что вы от меня хотите?
Брат возмущенно прищелкнул языком.
– Мы хотим от тебя взрослого отношения. Ответственности и понимания.
Сказал отец.
Брат промолчал.
– Хорошо, – согласился я. – Я никуда не полечу.
Повторите, пожалуйста.
Все говорили, что надо увидеть сову, но в свою первую смерть я видел лишь темноту. Вернее, ничего не видел. Я умер, я воскрес. Несколько секунд после тьмы чувствовал на переносице холод. Однажды брат так пошутил – я уснул, а он принес сосульку и положил мне на лоб. И мне сразу же стали сниться сугробы, льдины и другие холода. А в первую смерть ничего, только в ушах потом чесалось. Я повторил, пещеры воды, лавр, воды… еще что-то… цветы зацветут…
– Уважаемые пассажиры, VDM-фаза завершена, приятного пробуждения!
Я воскрес и открыл глаза.
Не все хорошо переносят первую эвтаназию, преодоление барьера Хойла, прыжок, последующую реанимацию, говорят, что некоторые вовсе не возвращаются из первой смерти, так в ней и остаются. Я в это не верю, я умер и воскрес через шесть минут и пятьдесят световых лет, были сухи и скорбны листы, были сжаты и смяты листы, за огнем отгоревшего, повторите, пожалуйста.
Тест.
Я повторил. Один раз запнулся, в пределах.
Стазис-капсула успела демонтироваться, надо мной был низкий потолок каюты, под потолком покачивала крыльями деревянная утка счастья. Вырезанная из северной яблони, или из липы, или лиственницы, нос этой утки всегда смотрит на Землю.
– Пожалуйста, задержите дыхание.
Я задержал дыхание, две минуты.
Тест.
Я могу на пять, если что, а если плыть, то на три.
– Сатурация в норме.
Я вдохнул. Сейчас утка смотрела в сторону двери каюты. Глаза у утки круглые и выпуклые. Похожа на утконоса с крыльями.
– «Тощий дрозд» прибыл в точку промежуточного финиша, первый вектор завершен. Рекомендуем не пренебрегать медицинскими процедурами и не совершать резких движений, примите электролит.
Я выбрался из капсулы и обнаружил, что левая нога слегка подрагивает, наверное, процедурами действительно не стоит пренебрегать… да и электролитом… пить охота…
Я вскрыл банку с электролитом, выпил. На вкус как соленая вода.
– Первый прием пищи не раньше чем через два часа…
«Тощий дрозд», голос капризный, считается, это отвлекает пассажиров от мыслей о смерти.
Рассказывали, что в первый раз может что-нибудь омертветь – кончики пальцев, щеки, уши, у некоторых немеют веки, или на теле появляются нечувствительные пятна, смерть оставляет метку, отпечаток ладони. Hexekuss, тавро Хойла.
Рассказывали про свет. Что некоторые после смерти видят свет, яркий, после пробуждения еще несколько секунд он сияет в глазах. Свет, после которого мир кажется серым, картонным, ненастоящим.
Говорили про голос, прекрасный настолько, что его хочется слушать вечно и возвращаться нет сил.
Отец рассказал мне про свою первую смерть. Он, будучи аспирантом, шел на «Сиплой» к Сердцу Карла и именно тогда первый раз перенес VDM-фазу. После воскрешения его преследовало острое ощущение отделения от тела и от окружающей реальности, затихавшее несколько дней, каждое движение сопровождалось нейроэхом, стены каюты покачивались и расплывались, коридоры мучительно двоились. Это затихало несколько недель.
Техника эвтаназии с тех времен заметно усовершенствовалась – я никакого отделения не чувствовал, стены оставались недвижимы, ни света, ни голосов, и ничего вроде не омертвело. Нога немного. А зуд в ушах прекратился, и почти сразу заглянул доктор с блокнотом и портативным медсканером, поинтересовался, не чувствую ли я запах хвои.
А брат…
Брат про свой первый вектор не рассказывал вовсе.
Доктор Уэзерс, бортовой медик, лет шестидесяти, хотя кто его знает, пространство влияет на людей, на каждого по-своему.
– Я не чувствую запаха хвои, – ответил я.
– А у меня в первый раз был можжевельник, – ностальгически признался доктор и навел на меня сканер. – Знаешь, на Валдае есть можжевеловые рощи, в жаркий полдень, когда на ягодах закипает сахар, воздух наполняется ароматом, от которого слезятся глаза…
Доктор несколько раз втянул воздух, словно надеясь почувствовать можжевельник своего детства, разочарованно улыбнулся и принялся проверять показания медсканера.
– Это ведь как рождение, – бормотал доктор. – Но родиться можно один раз, а умереть, получается, сотни… Умри-воскресни, смерть-жизнь, тик-так, тик-так, что видел, если не секрет? Приснилось что в летящем смертном сне?
– Я не очень… помню… – сказал я на всякий случай.
Доктор Уэзерс отложил сканер и сделал отметку в блокноте.
– Понятно… А как зрение? Неприятные ощущения… мертвые поля, мерцание? Зажмурься!
Я зажмурился, а доктор стал довольно болезненно давить мне на глаза через веки. Я увидел множество бордовых и оранжевых пятен, крутящихся безо всякой системы, доктор резко надавил сильнее, так что я дернулся, но Уэзерс не отступил, продолжил копаться в моих глазах.
– Все вроде в порядке, – заверил доктор через минуту. – Рефлексы в пределах нормы, показатели… стандартные, левая нога… немного повышен тонус, обязательно прими электролит. Сейчас же!
Я снова принял электролит.
– Рекомендую пойти размяться, – посоветовал Уэзерс. – Общая длина палуб «Дрозда» семь километров, прогулка позволит улучшить мозговое кровообращение… но к вечеру голова все равно заболит, предупреждаю заранее. Не забывай про электролит. И пообедать! Обязательно пообедать!
Я пообещал погулять, улучшить и пообедать, и не забывать про электролит, доктор удалился, и явилась Мария в фиолетовых очках, и с порога спросила, видел ли я сову, и, не дожидаясь ответа, сообщила, что она да, сова сидела на камне, вертела сиплой… сизой головой…
– Что у тебя с глазами, Мария? – спросил я.
Мы познакомились в пассажирском терминале Лунной базы, Мария сидела на оранжевом чемодане и ела мороженое, больше в зале никого, вероятно, остальные члены Большого Жюри погрузились раньше.
– Мария, – представилась девушка.
– Ян.
– Ты на Реген? – спросила Мария. – Если туда – можешь отдыхать. Часа полтора еще ждать, не меньше.
– Что случилось?
– Инженер трюма не явился на борт, – ответила Мария.
Мороженое апельсиновое в шоколадной глазури, я тоже такое люблю.
– Не явился?
– Не явился, – подтвердила Мария. – Теперь, думаю, ищут замену. Зачем вообще нужен инженер трюма? Без него никак?
Мы сидели в пустом пузыре терминала, а я думал, что все не так уж и плохо. Да, я не особо рвался на Реген, но, с другой стороны, это путешествие могло получиться.
– «Тощий дрозд» – это грузовик, – сказал я. – Трюм большой, грузов много, без инженера на векторе никак, вдруг что-нибудь… открепится…
Мария, кажется, не скучная.
– А потом, штатное расписание нарушать нельзя – с этим в космофлоте строго…
– Рассказывай-рассказывай, – ухмыльнулась Мария. – Знаю я, как у них строго… Я, между прочим, должна была лететь через полтора месяца. Через полтора! Я собиралась в Рим, поработать над диссертацией – и тут вызов! Через полтора месяца никак не получится, или сейчас или жди полгода. Я решила, что лучше сейчас. Я все бросила, не успела толком собраться, со мной связались сегодня в одиннадцать, а через три часа я на Луне… И узнаю, что инженер не явился! А ты про расписание…
Мария вздохнула.
– Я поражаюсь, как мы вообще умудрились добраться до звезд!
– Ну…
Я не придумал что ответить.
– Как-то долетели… – сказал я.
– Летает гагара, – перебила Мария. – И томагавк.
Мария поглядела на меня с подозрением.
– Что? – осторожно спросил я.
– Я знаю как минимум пять книг, в которых интрига строится на том, что перед рейсом грузовой инженер отравился голубцами и вместо него отправился случайный человек. И ничем хорошим это не закончилось…
Отравиться голубцами не так уж и плохо.
– Нет, я никого не заменяю, – заверил я. – В том смысле, что я не вместо инженера, я сам по себе…
– Физик? – перебила Мария. – Или навигатор? На навигатора не похож…
– Почему?
– Они лысые. Голову нарочно полируют, чтобы нейросенсоры плотнее прилегали.
Я машинально потрогал волосы.
– И втирают масло оливы…
– Нет, я не… навигатор. Я спасатель.
– Зачем на Регене спасатели?
Я растерялся, а Мария ответила сама:
– Понятно зачем. Туристическую секцию станешь вести… ну и спасешь кого при случае. Там, насколько я знаю, есть и реки, и болота – кто-нибудь обязательно провалится в провал, или будет тонуть, или заблудится, а ты рядом. Так?
– Да… А ты? Ты чем занимаешься?
Мария не ответила.
– Ты – воспитатель! – предположил я.
– На Регене нет детей, а физиков воспитывать бессмысленно, – возразила Мария. – Я не воспитатель.
– Тогда биолог. Могу поспорить, ты любишь животных… медведей, гагару… латимерию.
В терминал вошел человек в блестящем глубинном костюме. Не в скафандре, а именно в подводном костюме, в тяжелых балластных башмаках и в круглом медном шлеме, мне показалось, что с костюма даже капала вода.
– Интересно-интересно… – сказала Мария. – Откуда тут сей водолаз?
Вообще-то на Лунной базе есть искусственные водоемы, находящиеся под поверхностью, – Море Спокойствия, Берег Прибоя, Берег Надежды. А на этих водоемах пляжи, сосны и дюны, рыбалка и серфинг, возможно, водолаз обслуживает гидравлические системы. Ходит по трубам, чистит водосбросы, пугает расплодившихся в коллекторах кальмаров.
– Это, наверное…
Водолаз тяжело прошагал мимо, на нас внимания не обратил, я почувствовал сильный запах водорослей и еще чего-то морского, из пучин.
– Это, пожалуй…
– Все понятно, – прошептала Мария. – Это он.
– Кто он? – так же шепотом спросил я.
– Поток Юнга.
Мария повертела пальцем вокруг головы.
– Мы сидим на Луне, ждем вектора на Реген. Но с точки зрения синхронной физики мы уже на Регене. Мы в потоке, и Реген здесь, вокруг нас, Вселенная есть выдох и неизбежность… Чувствуешь?
Терминал. Морская соль, ею пахнет, может, и выдох.
– А при чем здесь водолаз?
– Искажения потока, – объяснила Мария. – Странные происшествия, необычные люди, навязчивые дежавю, небывалые совпадения… Синхронная физика, превосходство четвертого уровня.
Я поглядел на Марию с уважением и сказал:
– У меня брат, кстати… в чем-то водолаз.
– Брат-водолаз – это интересно… Старший или младший? Брат… тебя старше?
– Младше. На двадцать минут.
– А почему «в чем-то водолаз»?
– Он ихтиолог, изучает глубинных рыб. И в глубинных костюмах работает… То есть он водолаз, но вынужденный…
Я замолчал.
– Вынужденный брат-водолаз… – задумчиво произнесла Мария. – Гагара и водолаз… Это хорошо! Спасатель, брат водолаза, ты знаешь, где находится Реген?
Я посмотрел в прозрачный купольный свод терминала.
В километре над нами отчетливо блестела золотая пуля «Тощего дрозда» – яркая искра на черном космосе. Красиво. Земля еще не взошла, слева направо бежала стайка спутников, наверное, учебные, а справа налево тащилось что-то медленное и большое, или старая орбитальная лаборатория, или автоматический мусорщик, из тех, что процеживают околоземное пространство.
Реген.
– Нет… – сказал я. – Я слышал, координаты Регена засекречены…
– О да! – Мария так взмахнула рукой, что едва не уронила мороженое. – А как же?! Новый Институт пространства, сердце синхронной физики! Реген – самая загадочная планета ойкумены! Оселок грядущего предреченный!
Мария откусила от мороженого, зажмурилась от холода.
– Ерунда. Кому надо эти координаты засекречивать? Я за две минуты разыскала, система Реи, удаление триста шестьдесят семь плюс.
Орбитальный мусорщик завис над Лунной базой, просеивал вакуум, добывая из него микропластик и микрометалл.
– А я вот слышал…
– Да-да, запрещенная планета, – перебила Мария. – Планета Х, Асгард, Мир Без Оглядки. Космофолк! Экспансия не может обходиться без космофолка. Легенды фронтира, мужественные пионеры сверхдальних трасс, одноглазые покорители дремучих экзопланет, шорохи в коридорах, тени на нижних палубах, запрещенные планеты…
Обычно я не люблю, когда перебивают слишком часто, но Мария перебивала необидно.
– У меня племянник – курсант академии, – продолжала Мария. – Так вот, он практику на первом курсе проходил на круизном системном пароме. «Призраком». Пока шли к Юпитеру, племянник бродил по палубам, скребся в двери кают, свистел, стучал по стенам и оставлял следы в столовой. А за обедом травил попутчикам байки, туристы обожают подобные вещи, это увеличивает интерес к космосу. Разрешенные планеты никому не интересны, ими забит весь освоенный сектор, другое дело запрещенные!
– Ты филолог, – предположил я.
– Пространство должно быть загадочно, – зевнула Мария. – И враждебно. Если оно не враждебно и не загадочно – зачем его одолевать? Плата за звездный билет – ежедневная смерть, только так человек понимает подлинную ценность космоса… Если что, это не мои слова…
Я вспомнил изъеденных гнусом искателей Гипербореи и подумал, что в этом есть смысл – люди любят преодолевать.
– Не спрашивай, зачем нужно одолевать пространство, – сказала Мария. – У меня на экспансию персональный взгляд…
Но я спросил.
Потому что она мне нравилась. Мария. Девушка на оранжевом чемодане. Такое иногда приключается.
Если не филолг, то философ.
– Другого выбора нет потому что, – зевнула она. – Мы родились на морском берегу, и мы обязаны узнать, что на другом. Обречены узнать.
Точно, философ, подумал я. Философы должны стремиться на Реген, там передовой край науки и строится будущее, а философы любят стоять на краю и философствовать про гряущее.
– Но плата за это – смерть, – повторила она.
Кажется, нервничает. Перед смертью у многих так, я сам нервничаю.
– Все равно… это не по-настоящему, – сказал я. – Тебя же потом оживляют.
– Не обязательно тебя…
А, понятно. Космофолк. Традиция. Перед тем как занять места в стазис-капсулах, следует рассказывать друг другу страшные истории.
– У меня знакомая после четырех прыжков заговорила на хеттском. Вот и вопрос – кого они там оживляют? А одна девушка-координатор отправилась на Диту и после четвертой эвтаназии пришла в себя багрянородной Тиче, верховной жрицей… какой-то там древней богини, забыла, как ее точно… Вот и кого они оживляют?
– Не знаю…
– А Реген…
Мария задумчиво посмотрела в купол.
– Реген там.
Она указала пальцем, я машинально посмотрел, но ничего, кроме черноты, не увидел.
– Значит, ты не синхронный физик, значит, ты спасатель…
Мария хихикнула.
– Почему же? Синхронной физикой многие занимаются, – сказал я. – Например, моя бабушка. Она проводит домашние сеансы.
– С монетками?
– С костями, – уточнил я. – Бабушка бросает кости… по средам… И утверждает, что Вселенная есть чудовищная частица…
– Глаз пернатого змея, соринка в глазу пернатого змея, взгляни на меня, я здесь, – закончила за меня Мария. – Люблю эти стихи. И трубадуров…
Она зажала нос пальцами и прогнусавила:
– …Баснословная корпускула, в которой нет разницы между гравитацией и причинно-следственными тредами, где все есть свет, где все есть весть, где все от горя солоно и свято…
Всё весть.
– Я библиотекарь.
На библиотекаря она не похожа, хотя я раньше не видел живых библиотекарей, подозревал, что они повывелись, что их давно заменили на роботов. Кто в наши дни захочет возиться с книгами, что с ними делать…
Но, похоже, желающие не перевелись.
– Вернее, помощник библиотекаря, – уточнила Мария. – А в Институте одна из самых больших библиотек за пределами Земли, и за ней сейчас никто не ухаживает… никто…
– Почему?
– Много работы в европейских фондах. Скажу больше – там катастрофа – я весной работала в Толедо… это неописуемо… Людей не хватает!
– Зачем люди в библиотеках? – не понял я.
Мария едва не поперхнулась апельсиновым мороженым.
– Как зачем? – спросила она.
– Разве нет… библиотечного бота? Буккибера?
– Нет… Разумеется, нет!
Мария доела мороженое, подула на пальцы.
– Книги не любят киберов, – пояснила она. – Страницы рвутся, буквы стираются, переплеты расходятся… А потом, книги надо читать. Если книгу никто не читает в течение года, она стареет физически. Вот для этого и нужны библиотекари. Книги на Регене не читали скоро восемь лет, это критический срок.
– Ты летишь на Реген читать?
– Угу. Работа такая. Там фонд три миллиона, и в трюмах груз… немало.
– На Реген везут книги?
– Удивительно, да? Синхронным физикам нужны бумажные книги, книгам нужен сопровождающий… Так что дел у меня полно. К тому же там червь Вильямса, это бедствие… Паразит, жрет бумагу, переплет, все подряд жрет…
Мария пощелкала зубами.
– С червем надо бороться, послали меня. То есть я сама вызвалась, но через полтора месяца, а не сейчас…
Читать книги и биться с червем. Наверное, это важно. Без Марии черви сожрут половину самой крупной библиотеки во всех внешних мирах. А вторая половина рассыплется в прах от того, что ее никто не читал.
– Неужели они еще остались? – спросил я. – Книгочерви?
Все-таки хорошо, подумал я. Мы сидим в терминале на Лунной базе, над нашими головами шевелит плавниками «Тощий дрозд», и скоро мы отправимся на нем в межзвездное путешествие, мы рассуждаем о книгах и водолазах, хорошо.
– Увы, и на Земле, и в Пространстве хватает, – ответила Мария. – Этим никто не занимался… А сейчас семьдесят процентов внеземных библиотек поражены книжным червем Вильямса!
– Ого! И как с ним бороться?
Мария поднялась с чемодана, открыла боковой отсек и достала прозрачный цилиндр, наполненный красноватым металлическим порошком или, скорее, опилками. Мария встряхнула цилиндр, опилки ожили и зашевелились.
– Perillus mechaculatus, – пояснила Мария. – Механическая реплика клопа перрилюса – естественного врага червя Вильямса.
Кибернетические клопы против книжных червей.
– Кроме того, надо каталогизировать фонды, – сказала Мария. – Кому-то… Фонды там в полном беспорядке, предыдущего библиотекаря съели…
– Что?
– Съели, – повторила Мария. – Не выдержал, бежал на Иокасту.
– Почему?
– Скоро узнаем…
У меня неожиданно сильно зачесались щеки, а волосы на голове у Марии поднялись и заискрили, железные перрилюсы в банке пришли в еще большее беспокойство, так что из банки стал слышен металлический звук.
Я посмотрел вверх. «Тощий дрозд» опускался, медленно увеличиваясь в размерах.
– Вот, началось, – Мария попыталась пригладить волосы. – Однако, адастра, зведы ждут, идем.
Она спрятала банку с перрилюсами в оранжевый чемодан, мы пошагали к шлюзу.
– Что у тебя с глазами? – спросил я.
Мария сняла темные очки.
Левый глаз у Мари закрылся, веки распухли и слегка посинели.
– Ты теперь одноглазая. Это…
– Это явный синхрон, – перебила Мария. – Мы погружаемся в поток Юнга, Реген близок…
– Надо принимать электролит, – перебил уже я. – Ты приняла электролит?
– Он как кисель по вкусу, не могу его пить… Я думаю сделать повязку. Или это слишком?
Мария прикрыла глаз ладонью.
– Для библиотекаря, наверное, в самый раз, – ответил я.
– Ну да, Кривая Мэри…
Мария надела очки. Красиво..
– Доктор сказал, что это иногда случается. Барьер Хойла, что-то с веком, повреждение нерва. Не все переносят смерть одинаково хорошо… Доктор мне капли, кстати, выписал, смотри!
Мария продемонстрировала – самые настоящие – в стеклянном пузырьке с пипеткой.
– Три раза в день. Это мило, ты не находишь? «Тощий» очень милый корабль, обычно постмортем тест – это комбинаторика – после реанимации воскресшему предлагают решить несколько уравнений, но тут все иначе! Тут надо повторять стихи!
Мария потрогала под линзой заплывший глаз.
– Приснится что в кипящем смертном сне… больно…
Мария поморщилась.
– А мне что-то про листы, – вспомнил я. – И про безнадежные воды. Как ты думаешь…
– Как ты думаешь, Шекспир мог хотя бы подумать, что его строки настолько преодолеют пространство?
– Шекспир… вероятно…
– Я тоже думаю, что нет. Шекспир завещал старшей дочери дубовую кровать, перину из гусиного пуха и пегого мула, вряд ли такой джентльмен задумывался о космосе.
– Люди меняются, – заметил я. – В тридцать лет они думают о космосе, в семьдесят – о перинах и дубовых койках.
Глупо. О перинах и подушках… Ни разу не видел перины. Надо почитать о синхронной физике, я о ней не так уж много знаю, а она, по уверению отца, в кризисе. А бабушка, наоборот, уверена, что синхронизация с потоком случится еще при ее жизни.
– Некоторые считают…
– А некоторые плохо переносят смерть, – сказала Мария. – Плохо… Я в мае шла по пустырю сквозь будней круговерть… больно…
Она опять потрогала глаз и скривилась. Больно.
– Смерть тут ни при чем. Есть определенный процент землян, не совместимый с пространством, – сказал я. – Что-то вроде морской болезни. Это…
Я достал из холодильника третью банку электролита, открыл.
– Да, я слышала. Люди звезд, люди земли…
Мария потрогала пальцами виски.
– Это заблуждение. Земля, в сущности, тоже космос, никакой разницы, космос везде… Никогда раньше не слышала… Я в полдень шла по пустырю сквозь будней круговерть, а мимо по делам своим в пролетке синей Смерть… – прочитала Мария.
– Ты знаешь такие?
– Нет.
– И я не знаю… Мне всегда интересно, кто выбирает эти стихи?
– Наверное, бортовой компьютер.
– Нет, слишком хорошие… Представляешь, есть особый человек, допустим, в академии Циолковского, он весь день сидит и подбирает стихи для постмортем тестов… надо иметь призвание…
Мария задумалась.
– Интересно, как его… как называется эта профессия… селектор, вариатор…
– Выбиральщик, – предположил я.
– Лучше я пойду, – сказала Мария. – Надо отдохнуть, встретимся на обеде…
Но на обед Мария не явилась. В столовой, кроме меня, больше никого не было, это выглядело довольно странно. Понятно, что экипаж занят, работают, но где пассажиры? Можно подумать, что, кроме нас с Марией, никто на Реген не спешил. Где Большое Жюри?
Особенного аппетита я не ощущал, но, помня про рекомендации Уэзерса, съел запеканку и пирожок с яблоками, посидел немного и отправился в кают-компанию.
Там тоже было безлюдно, я сел на диван и стал разглядывать бронзовую модель звездолета. Модель оказалась разборной, полированные панели внешнего корпуса легко снимались, и под ними открывались внутренности.
«Тощий дрозд» – корабль серии «Дзета», дальний грузовой звездолет, построенный по вновь популярной классической схеме – с четкими уровнями палуб, узкими полукруглыми коридорами, с лестницами и лифтами, рубкой в носовой части, с тесными каютами и кают-компанией в форме шара, по такой схеме строились корабли на заре освоения Солнечной системы. Внешне звездолет напоминал дирижабль или, если точнее, мяч для рэгби, несколько неуклюжая форма, не очень совпадающая с названием. Пассажирская палуба располагалась сверху, под нею палуба с навигационными системами – компьютеры навигации занимают половину корпуса, насколько я понял, продвигаясь в глубь модели, «Тощий дрозд» оснащен четырьмя вычислительными комплексами, каждый из которых полностью автономен, в том числе энергетически. Центральная палуба – системный двигатель, гиперприводы, гравитационные компенсаторы, реакторы, вырабатывающие энергию для моторов, опрокидывающих пространство. Нижняя палуба – грузовая. Трюм. Я разобрал корабль и обнаружил, что кто-то поместил в трюм игрушечную заводную лягушку. Маленькую, размером с вишню.
Я стал думать, кто посадил в трюм эту лягушку – ребенок или взрослый? Потом я стал думать, зачем он это сделал. Вспомнил так и не явившегося грузового инженера, подумал – не он ли послал этот знак? Потом завел лягушку, и она с хрустом запрыгала по столу, но на третьем прыжке запуталась в лапах и опрокинулась на спину. Я хотел ей помочь, но вдруг корабль дрогнул, по корпусу пробежала легкая вибрация, снизу послышался гул, словно под палубами разом задвигались целеустремленные детали, лягушка перевернулась на живот и запрыгала дальше.
Гудение моторов и вибрации – всего лишь имитация. Машины «Тощего дрозда» бесшумны, в них нет двигающихся частей, а компенсаторы инерции гасят минимальные вибрации и звуки. Но глухая тишина в пространстве пугает экипаж и пассажиров, поэтому коридоры наших звездолетов заполнены искусственным шумом, а если приложить руку к стене, то почувствуешь, как она дрожит. Это создает ощущение надежности и преодоления пространства, движение – всегда звук, со времен первых парусов.
Я доразбирал модель и стал собирать ее обратно, это оказалось нелегко, пришлось повозиться.
Забыл лягушку. Забыл поместить ее на грузовую палубу. Подумал, не подарить ли ее Марии, но решил, что это, пожалуй, странно, поймал лягушку, убрал в карман. Оказалось, что завод в ней не иссяк, лягушка месила лапками, неприятно, вернул ее на стол. Разбирать корабль до трюма не хотелось, поэтому я поместил лягушку в кают-компанию.
Корабль снова задрожал.
За час в кают-компании никто не появился, мне надоело скучать одному, и я вернулся к себе и быстро уснул. А проснулся ближе к вечеру. Деревянная утка под потолком покачивалась и гуляла носом.
Я не знал, чем заняться, стал ждать Марию и раздумывать – не заглянуть ли самому к ней? Но не собрался. А перед ужином, как и обещал доктор, у меня действительно заболела голова, сильно, и в столовую я, напившись электролита, не пошел.
Ночью «Тощий дрозд» гудел сильнее, вычислительные комплексы просчитывали финиш второго вектора, утка под потолком водила клювом, когда я засыпал, мне снилась семнадцатая станция, трапперы и Хромой.
Второй вектор стартовал в девять утра по бортовому времени.
Я проснулся в семь и отправился к Марии, все-таки хотел ее повидать перед вектором. Мария не открыла, и до старта я слонялся по кораблю. Коридоры, семь километров, кают-компания в виде шара, палубы, навигационная оказалась недоступна, остальные оставались безлюдны, я не встретил даже доктора Уэзерса, возможно, кому-то стало плохо, навигатору или инженеру бортовых систем.
В восемь двадцать я вернулся в свою каюту и устроился в стазис-капусле.
Сову во время смерти я опять не увидел, но в этот раз, как мне показалось, видел золотые искры.
Второй вектор ничем не отличался от первого, умер, воскрес, открыл глаза, утка покачивала крыльями и указывала носом в сторону Земли, я выпил электролит, соленый и холодный. Сепаратор приготовил для теста стихи про бродяг, которые никак не вернутся домой, то путают дороги, то возвращаются, а дом чужой, возвращаются, а дома вовсе нет. Стихи не в рифму, и в них было много повторений, мне показалось, что стихи состояли почти из одних повторений, и лишь иногда добавлялись новые слова. Хорошие стихи, я их запомнил даже без рифмы.
После вектора я принял душ и полчаса гулял по коридорам, никого не встретил. В кают-компании обнаружил разобранную модель корабля, зеленой заводной лягушки в ней не было, то ли кто-то ее похитил, то ли она сама ускакала.
Я хотел увидеть Марию, но заглянуть к ней отчего-то не решился. В столовой съел запеканку из творога и изюма.
После третьего вектора болела голова, от затылка в зубы. Не помог ни электролит, ни массаж висков, доктор Уэзерс предложил пиявки, я согласился, и доктор тут же приставил мне полдюжины. Пиявки помогли, правда, аппетит пропал. Доктор сказал, что это нормально, рано или поздно аппетит восстановится, а если нет, то можно попробовать локальное замораживание.
После пиявок я хотел отправиться к Марии, но она явилась сама, предложила сходить в кают-компанию – вдруг там кто присутствует, должен же там присутствовать кто-то, с кем можно поговорить, или сыграть, или просто познакомиться.
Отправились в кают-компанию. По пути Мария шепотом жаловалась на свою смерть, она прошла неудачно, мучительно.
В этот раз кают-компания не пустовала – на диване, обложившись подушками, сидел человек в шортах и в футболке с изображением зеленого попугая, человек читал книгу.
– Не думала, что он здесь, – продолжила шептать Мария. – Он же на Иокасте…
– Кто?
– Уистлер! – Мария указала на диван. – Это ведь он? Я плохо сейчас… плохо вижу…
Это был Уистлер.
– Кажется, да, – сказал я.
Действительно Уистлер. Я знал, что столпу и надежде синхронной физики около тридцати, но выглядел он, пожалуй, на двадцать с небольшим. Наверное, из-за худобы и роста – Уистлер был явно ниже меня и в полтора раза тощее и выглядел…
Как синхронный физик. Именно так их изображали в юмористических альманахах, а сейчас я вдруг подумал, что карикатуры рисовали непосредственно с Уистлера – типичный синхронист, остроносый, лохматый, не хватало сандалий и завитых усов. Или косичек. На лбу царапина. Наверное, Уистлер состоит в Большом Жюри…
Я в Большом Жюри с Уистлером, кто бы мог подумать…
Определенно не зря согласился.
Уистлер оторвался от книги, заметил нас и помахал подушкой.
– Эй! – позвал он. – Эй, человеки, идите сюда!
Мы приблизились. Читал он «Кипящую соль», читал и карандашиком на полях отчеркивал.
– Наконец-то! – Уистлер улыбнулся. – А я уж думал, я тут один нормальный…
Уистлер вскочил, столкнул с дивана подушки, освободил место.
– Три дня никого человеческого не видел, вокруг одни вивисекторы… – он пожал нам руки. – Садитесь, я сейчас все расскажу!
Мы с Марией устроились на диване.
– Я терпеть не могу головоломки, – объявил Уистлер. – Это я на всякий случай, упреждающе.
Мария взглянула на него с удивлением.
– Принято считать, что все синхронные физики обожают головоломки, – пояснил Уистлер. – Головоломки, ребусы, шарады, все, что связано с загадками и фокусами, это не так.
– Стереотипы, – вздохнул я.
– Не совсем стереотипы, – возразил Уистлер. – Я весьма любил головоломки, особенно в детстве… но потом я решил тысячи головоломок и… немного устал.
– А я как раз хотела предложить…
Мария достала из кармана три проволочных узла.
– Совершенно случайно взяла, – пояснила Мария. – На Регене много физиков, вот, думала пригодится… Пыталась сама развязать – бесполезно, тут нужен настоящий синхронист.
Уистлер усмехнулся.
В кают-компанию заглянул доктор Уэзерс, увидел нас, пересчитал, исчез.
– Нет, только не сейчас! – притворно ужаснулся Уистлер. – Теперь я не успокоюсь, пока не разгадаю, Мария, ты сокрушила мой день!
Уистлер приставил к виску палец и сделал вид, что застрелился.
Мария смутилась.
– Кстати, вы знаете, как возникли подобные вещицы? – Уистлер взял самый сложный на вид узел. – У всякой головоломки есть давно забытое практическое предназначение. Иногда презабавное. Вот эта головоломка, «пастушья петля», возникла в Северной Италии предположительно в двенадцатом веке. Пастухи, уходя с отарами в горы, всегда брали с собой хитроумно завязанный узел.
– Для чего? – спросила Мария.
Я заглянул в «Кипящую соль», слышал об этой книге, но это оказался не роман. Или особенный такой роман из формул и схем и знаков вопроса.
– О, это чудесное мракобесие, я сейчас объясню! Мы, синхронные физики, обожаем всё всем объяснять, так что готовьтесь… Так вот, дело в том, что по народным поверьям севера Италии вампиры, как и прочая нечисть, не переносят узлов…
Наверное, услышав про вампиров, я не смог сдержать удивления, Уистлер принялся объяснять:
– Вампиры – это такие мифические существа, они питаются кровью… ну не важно. Когда вампиры видят узел, то не могут пройти мимо, пока не развяжут, компульсивное поведение, это непреодолимо. И этим пользовались находчивые крестьяне – если они чувствовали, что за ними крадется вурдалак, они бросали на землю такой узел и спокойно уходили. На сезонных ярмарках продавали и готовые узлы, изготовленные умельцами. На этих же ярмарках проводились состязания по развязыванию, имелись целые школы.
Уистлер разглядывал головоломку.
– Ум утончался в преньях о вампире… – романтично произнесла Мария. – Поэтичные были времена.
Библиотекарям лишь бы о вурдалаках.
– Это весело… на первый взгляд, – заметил Уистлер. – Средневековым крестьянам было не до шуток, особенно в гористых уголках Италии. Дикие места, до сих пор дикие…
«Кипящая соль» служила, похоже, и записной книжкой, в которую Уистлер заносил внезапные мысли.
– Ты же не веришь в существование вурдалаков? – осторожно спросила Мария.
– Мир меняется. – Уистлер почесал головоломкой подбородок. – В шестнадцатом веке началось очередное вымирание видов, продолжавшееся до двадцать второго. Сумчатые волки, стеллерова корова, дронты, электрические рыбы, птицы, летучие мыши, вымерло огромное количество существ, вурдалаки вполне могли быть среди них. Никакой мистики – один из исчезающих подвидов хомо, окончательно вытесненный более удачливым конкурентом.
– Да здравствует эволюция! – объявила Мария. – Не хотелось бы встретиться с вампиром.
– Эволюция – капризная особа… – задумчиво произнес Уистлер. – Кстати, некоторые считают, что эволюция – исключительно планетарный феномен… Но сам я так не думаю, я не сомневаюсь, что и пространство формирует нас, перекраивает под себя. Кстати, физиологи утверждают, что смерть имеет накопительный эффект.
– Что значит накопительный… эффект? – спросил я. – Смерть накапливается?
Уистлер не ответил.
– Обнадежил, однако, – сказала Мария. – Накопительный эффект… Возгонка количества в качество, анабасис Леты…
Слишком частая смерть становится слишком настоящей.
– Говорят, что есть экипажи, у которых набраны тысячи смертей, – сообщила Мария. – Представляете? Тысячи!
Я попытался представить, тут же закружилась голова.
– Ничего удивительного, – сказал Уистлер. – В первые годы экспансии за этим не очень следили, эйфория, энтузиазм, люди закрывали по несколько тысяч эвтаназий… а потом… Одним словом, побочные эффекты заметили не сразу…
Сейчас расскажет про память.
– Некоторые приобретали весьма странные качества. – Уистлер сделал смешное и странное лицо.
– Да-да, начинали говорить на чужих языках, – подхватила Мария. – У меня с подружкой такое приключилось. Она медик, ей частенько приходилось летать… ходить то есть. Воскресла – а в голове целый словарь…
– Ей повезло, – заметил Уистлер. – У многих проявления… серьезнее. Размывание личности, not exconscious transmission, пространственные психозы… Весьма причудливые, кстати… Вот…
Уистлер растерянно выложил на столик части проволочного узла.
– Я же говорил, нечистая сила не может пройти мимо завязанного узла, ей обязательно надо его развязать.
Мария взяла головоломку, принялась разглядывать части. Чего разглядывать, и так видно, что сложная.
– Кстати, насчет перекусить, сегодня в столовой пироги, – предложил Уистлер. – Могу заверить – они грандиозные. На Земле таких решительно нет!
Мы отправились перекусить, хотя голода я до сих не испытывал.
– …А все потому, что самые искусные люди давно в пространстве! Лучшие ученые, лучшие практики, лучшие пирожники!
Уистлер оказался большим знатоком и ценителем пирогов и космического фольклора, рассказав про пироги с груздями и со сметаной, стал рассказывать про погрузившихся в войды и не вернувшихся в порты приписки.
– За годы экспансии в пространстве бесследно исчезли восемьдесят девять кораблей, – рассказывал Уистлер по пути. – Аналитики предполагают, что в подавляющем большинстве случаев это ошибка навигационных систем. То есть эти корабли не погибли сразу, а попросту сбились с пути, потерялись и до сих пор идут через пространство. Так что «Летучие голландцы» – это не легенда, а вполне себе реальность, и печальная…
– Хоть кто-то вернулся? – спросила Мария.
– Нет, – ответил Уистлер. – Сошедший с тропы не вернется обратно.
В столовой, как всегда, никого. Мы набрали пирогов, воды и морса, устроились в дальнем углу.
– Поэтому перед посадкой никогда нельзя оглядываться, – сказал Уистлер. – Ни в коем случае. И лучше ничего не есть…
– И три дня не мыться, – вставила Мария. – И не чистить зубы.
– Мыться можно, нельзя причесываться. Про зубы есть разные школы, подходы отличаются… Но стричься действительно нельзя, как и обрезать ногти во время вектора. Всегда ходить по левой стороне коридора, но по середине лестницы.
– И ты во все это веришь? – спросил я.
Уистлер улыбнулся.
– Синхронные физики – самая суеверная раса ученых. Например, ни один уважающий себя синхронист не пройдет под деревом, на котором сидит сорока.
– И репу они не едят, – поморщилась Мария. – И редис.
– Совершенно верно! – подтвердил Уистлер. – Репу, капусту, сельдерей. А редис исключительно весенний. Кстати, о капусте…
Уистлер уставился на пироги. Пирогов с репой я не встречал, а вот с капустой… Уистлер, похоже, подумал так же.
Мария стала надламывать пироги с целью проверки содержимого.
– Сегодня с репой нет… И с капустой…
– Почему нельзя капусту? – спросил я.
– Дель Рей отравился капустой, – тут же ответила Мария.
– Нет, Дель Рей не травился капустой, – поправил Уистлер. – Но сама структура капусты… она многослойна, что напоминает о теории струн, а любой синхронный физик решительно отрицает любые намеки на множественность измерений…
Множественность антинаучна.
– А репа? – спросила Мария. – Репа, насколько я помню, однородна. Чем квазинаучна репа?
Я подумал, что Уистлеру понадобится хотя бы пара секунд, чтобы сочинить ответ, но он ответил не задумываясь:
– Репа однородна исключительно внешне. На самом деле во многих репах встречаются… каверны… полости. А полость – прямой намек на темную материю. За темную материю синхронные физики спускают с лестницы и выбрасывают в окно. К свидетелям темной материи мы тотально безжалостны!
Уистлер сломал пирог, он оказался с яблоками.
– От темной материи один шаг до запрещенных планет. – Уистлер откусил от пирога. – А запрещенные планеты… Единственная причина, по которой сведения о планете могут быть закрыты от общественности, – это наличие разумной жизни. Не думаю, что такую тайну возможно сохранить. К тому же… Мы возмутительно одиноки, что, как вы знаете, противоречит и теории, и практике…
Я не люблю находить в столовых надломанные пироги, но есть хотелось, так что я взял с курицей и грибами. И с вкусной рыбой.
– А правда, что Реген тоже… непростая планета? – шепотом спросила Мария. – Что ее координаты никто не знает?
Мария сделала заинтересованное лицо, так что мне стало немного неудобно. Нет, понятно, Уистлер – надежда науки и прочее-прочее, но как-то она излишне, подумаешь, гений синхронной физики…
– Совершенно точно, – подтвердил Уистлер. – В сущности, мы вообще не знаем координаты экзопланет, каждый раз они рассчитываются заново. Можно с уверенностью говорить о принадлежности к определенному квадранту и системе в рукаве Ориона. Реген… Реген находится в системе Реи, однако где он будет действительно находиться в секунду нашего финиша…
Уистлер посмотрел в потолок. Я подумал, что сейчас он укажет пальцем, куда мы летим, но Уистлер воздержался.
– Кстати, сейчас происходит коррекция курса, – сказал он. – Чувствуете?
Я ничего не чувствовал, но некоторое время мы прислушивались, я ничего не услышал.
– Дифференциальные машины работают на пределе. Смотрите!
Уистлер налил в стакан газировки, поставил на стол и указал – по поверхности жидкости пробегала мелкая рябь.
– Это охладительная система, – пояснил Уистлер. – Запущена на полную мощность.
– Это имитация, – возразил я. – Успокаивает нервы пассажиров.
– Отнюдь, – возразил Уистлер. – Ничуть не имитация. На «Тощем» установлены кластерные вычислители, а они выделяют катастрофическое количество тепла, его приходится отводить посредством теплообменников перед каждым прыжком. Видели, как собака отряхивается после купания? Примерно так «Тощий дрозд» сбрасывает в вакуум избыточное тепло и воду…
Вибрация усилилась, стакан медленно пополз по столу. Уистлер остановил его пальцем.
– На самом деле звездоплавание – по-прежнему достаточно рискованное занятие, – рассуждал Уистлер. – Каждый раз, пересекая границу гелиосферы, мы рискуем почти так же, как Магеллан. Чуть поменьше, но все же рискуем…
Уистлер, похоже, любил поговорить. Раньше я не был знаком с синхронными физиками, представлял их людьми серьезными, Уистлер от моих представлений отличался.
– Да, пространство расчерчено тропами, с них лучше не сходить, шаг в сторону – и срыв. Пятьдесят световых лет – это максимум для бортовых компьютеров, – говорил Уистлер. – Гиперпривод корабля работает в диапазоне от трех до восьмисот лет, однако с каждым световым годом объем вычислений увеличивается по экспоненте. Даже машины земного Института Пространства способны вычислить лишь условное положение точки финиша. А в бортовые навигаторы закладываются приблизительные координаты, каждые пятьдесят лет «Тощий дрозд» прерывает вектор для того, чтобы навигаторы скорректировали курс и сверили время, поскольку опоздание в точку финиша на десятую долю секунды означает риск никогда не вернуться домой…
Пироги на самом деле выдающиеся, рыбные, а с капустой не было.
– Полет смерти – в прямом и переносном смысле…
В четвертую смерть я тоже не увидел сову.
На протяжении пятой смерти я видел звезду и птицу, не сову, другую птицу, с длинным пронырливым клювом и ярким тропическим оперением.
В шестую смерть я слегка оглох на левое ухо. Когнитивный тест провалил, вынужден был решать задачи про пузыри и вакуум, потом показалась Мария. В руках Мария держала небольшой стальной инструмент, похожий на ломик, точного названия я не знал, одета Мария была в синий комбинезон.
– Лучший друг библиотекаря, – Мария ловко подкинула и поймала ломик. – Уистлер просил нас зайти.
– Куда?
– В трюм. У него что-то там… Не ладится.
– В трюме?
– Ага. Я же говорила – инженер не вышел в рейс.
– А ломик? От книгочервей Вильсона? – уточнил я.
– Вильямса, – поправила Мария. – А ломик от крыс… Для крыс… В трюмах водятся крысы.
– А…
– Карантин дырявый, – объяснила Мария. – Мой брат такое рассказывает – не поверишь… Ты как? Выглядишь… устало…
– Все хорошо.
Мария посоветовала надеть комбинезон, но мне не хотелось в новую одежду, я выпил электролита, и мы отправились в сторону лифтов, Мария рассказывала про космических крыс. Что, несмотря на все карантинные предосторожности, крысы неумолимо осваивают космос, так что даже появилась версия о том, что крысы самозарождаются на звездолетах при прохождении барьера Хойла.
– …Совершенно дикие предположения, тут Уистлер прав, – рассказывала Мария. – Барьер Хойла якобы отсекает от человеческого сознания не самые светлые фракции, которые, сгущаясь на скорости в трюмах звездолетов, приобретают известную физическую форму…
Мы спускались на лифте между шестой и седьмой смертью.
– Сродни тому, как в Средневековье верили, что мыши заводятся в корзинах с грязным бельем…
Лифт остановился на галерее, ведущей вдоль борта трюма.
– Вот что бывает, если пускаться в рейс без грузового инженера. – Мария вышла первой. – Крысы и проблемы после шестой смерти… Странно, что мы вообще стартовали…
В трюме было прохладно и темно, как и полагается в трюмах. Мы шагали по галерее в плывущем коконе света, слева борт прочного корпуса, справа за леерами карго-пространство, иногда я светил в него фонарем, и из тьмы выступали грузы, предназначенные для Регена, в основном строительные автоматы, контейнеры и…
Вероятно, это были машины для синхронной физики, я никогда не видел таких устройств – изломанные, похожие на больные елки фермы, увешанные пупырчатыми шарами, решетчатые башни, закручивающиеся в тугие спирали, матовые кубы и серебряные пирамиды, в этих машинах не было ничего технического, скорее они напоминали творения веселых гениев, впрочем, как и сама синхронная физика.
Мария стучала ломиком по борту, иногда останавливалась и кричала в трюм, чтобы услышать эхо. Эхо получалось знатное, причем я предполагал, что натуральное, не имитация – уж слишком причудливо отражался звук, он отзывался несколькими чужими голосами, что сильно веселило Марию. Марии явно нравилось наше приключение – она грохотала ломиком с оптимизмом и со знанием дела, так что я подумал: может, она никакой не библиотекарь? Может, она сама дежурный призрак «Тощего дрозда»? Сотрудник тайной службы психологической поддержки, сопровождает пассажиров на векторе, присматривает за ними, стращает, обнадеживает, утешает…
– Ты не замечаешь? – Мария указала ломиком вверх.
– Чего?
– Необычный трюм. Я ходила на таких кораблях, обычно трюмы на них побольше… Похоже, за счет грузовой вдвое расширена навигационная палуба… зачем?
– Не знаю… – ответил я.
– Они явно увеличили амортизационные бассейны. Для чего? Нарастить мощность навигационных систем?
– Не знаю… Там была лягушка… Я убрал лягушку.
– Что? – Мария растерялась. – Какую лягушку? Ты о чем?
– Ян! Мария! Сюда! Идите на прерывистый свист!
Мы двинулись на свист, он не был таким уж прерывистым.
Уистлер ждал нас в секторе с животными, в самом дальнем конце трюма, сидел на тюке с сеном и довольно легкомысленно курил самодельную папиросу. Увидев нас, он не стал ее гасить, а предложил присоединиться. Мария отказалась, а я попробовал. Уистлер быстро изготовил папиросу и поднес к ней самодельную квадратную зажигалку. Я никогда не курил, хотя многие спасенные трапперы курили и предлагали то пенковую трубку, то самокрутную сигару, не хотелось, а здесь захотелось. Уистлер чиркнул колесиком зажигалки.
Папироса трещала и дымила синевой, я втянул дым, он оказался неожиданно холодным, протек одновременно в горло, в легкие, в глаза, я закашлялся и долго не мог остановиться, Уистлер терпеливо ждал, а Мария смотрела с сочувствием. Пока я кашлял, папироса погасла, необыкновенная дрянь.
– Тут недалеко, – указал Уистлер зажигалкой. – Пойдемте. Для чего, если не секрет, альпеншток?
Мария стала объяснять, зачем альпеншток, рассказывала про своего брата, раньше он ходил курсантом, а сейчас бортинженер, так вот, брат наказывал без альпенштока в трюм не спускаться, поскольку однажды в трюме на него напал кенгуру.
Уистлер не улыбался, мне показалось, что рассказ про кенгуру он воспринял всерьез. И это был не альпеншток, альпенштоки другие.
Мы приблизились к кормовому отсеку трюма, здесь располагались грузовые стазис-капсулы, похожие на стеклянные банки разных размеров. Стекло синее. В банках висели разноцветные лошади, капибара, четыре лохматые и рогатые коровы с выпученными от смерти глазами, то ли яки, то ли туры, то ли новое что, из реконструированных.
– Зачем коровы? – спросил я.
Уистлер задумался.
– Ну коровы…
– Реген терраформируют, – сообщила Мария. – Повышают биоразнообразие. Коровы весьма неприхотливы. И капибары.
Мы заселяем пространство коровами, капибарами, лошадьми, полоумными медведями.
– С коровами проблем нет, а вот с этим… полюбуйтесь-ка…
Уистлер указал.
– Здесь был Барсик.
Одна из стазис-капсул была вскрыта.
– Барсик? – переспросил я.
– Семейное животное, – пояснил Уистлер. – Принадлежал еще моему деду. Пантера.
– Реплика? – Мария сняла с края капсулы клок черной шерсти.
– Разумеется. Тогда увлекались вечными животными, и дедушка завел пантеру. Он сейчас в рейсе, вот, попросил присмотреть…
Уистлер посвистел, подманивая Барсика из темноты трюма.
– Я проверял его после каждого вектора, все было в порядке, а сегодня пришел – капсула открыта. А Барсика нет.
Кажется, Уистлер не шутил. Барсик, пантера, на свист не показался.
– Сбежал?
На семнадцатой станции пантер не было, но однажды объявился тигр, то ли сам забрел, то ли трапперы с собой притащили.
– Надо обратиться к капитану, – предложила Мария. – И отследить по сенсорам, они наверняка есть в трюме.
С тигром намучились.
– Я так и хотел сделать, – заверил Уистлер. – Но лучше сначала самому посмотреть, у капитана сейчас забот хватает…
Это точно, лучше самим. И день займем, а то опять придется маяться в кают-компании до вечера, с ума сойдешь.
– Если честно, наш капитан не любит синхронных физиков. Сложно представить, но это так! Он их решительно не переносит… Я пытался с ним поговорить после первого вектора, он же… он… не скажу, что он был хоть сколь-нибудь любезен.
Уистлер поглядел вверх.
Я тоже посмотрел и тут же ощутил, как палуба рассыпалась под ногами.
Я висел в пространстве, в пустоте, космос, бесконечность со всех сторон, ничто, от которого меня отделяло… ничего не отделяло, космос был вокруг, и я падал сквозь него. Почему-то головой вниз. Весьма необычное ощущение – стоять на ногах и падать вниз головой одновременно.
Наверное, я бы упал, Уистлер поймал меня за плечо.
– Под ноги! – крикнул он. – Смотри под ноги!
Я стал смотреть под ноги, и ощущение падения отпустило. Шестая смерть.
– На чем мы остановились… Ах да, капитан меня не жалует, как всякий добрый гиперсветчик…
– У капитана сын – синхронный физик.
Уистлер посмеялся. Мария нахмурилась.
– Молодой человек подавал большие надежды, – сказала она. – Один из лучших курсантов Академии, потомственный гиперсветчик, уже на четвертом курсе командовавший разведывательным скаутом… И вдруг бросил все, бросил перспективы и погрузился в ваше безумие. Теперь он сидит в буе где-то между Землей и Центавром, слушает пространство и записывает в таблицу парадоксы, приходящие ему в голову. Отец безутешен и несколько раздражен…
Меня опять качнуло, и Уистлер снова меня поймал.
– Так или иначе, обратиться к капитану я намерен в самом крайнем случае…
Уистлер заглянул в капсулу, понюхал.
– А почему открылась капсула? – спросил Мария. – Это возможно? Я, если честно, про такое не слышала… Такое случалось?
Уистлер поморщился.
– Вероятно, на финише… – я не мог придумать, что такого случилось на финише вектора, отчего стазис-капсула вышла из строя. – Что-нибудь… тряхнуло…
– Статистическая погрешность, – объяснил Уистлер. – Отказы редко, но случаются. Бесы шестеренок, ничего не поделать, нам повезло… не повезло. Корабли – слишком сложная конструкция, состоящая из миллиардов деталей, и отказ какого-либо из устройств вполне вероятен.
– То есть и остальные стазис-капсулы могут отказать? – спросила Мария.
– Отказы единичны, два отказа на одном корабле… вряд ли. Можно не волноваться.
Но Мария явно намеревалась волноваться.
– Что будет, если капсула отключится во время прыжка? – спросила она.
– Ничего страшного, – тут же заверил Уистлер. – Корабль автоматически закроет вектор – и вас реанимируют. Но в случае с Барсиком стазис был нарушен после финиша вектора, так что он… удрал. Бродит где-то здесь, в трюме, прячется.
– Прячется? – удивился я. – Зачем искусственной пантере прятаться?
– Старая модель, они довольно смышленые… воспроизводят охотничьи паттерны… в игровой форме. Прячутся, неожиданно выскакивают, имитируют атаку. А здесь…
Уистлер вслушался в трюм. Тихо.
– Он что, может прыгнуть? – спросила Мария.
С ломиком она угадала, идешь в трюм – бери альпеншток.
– Они нападают? – спросил я.
– Они не нападают, лишь обозначают, – успокоил Уистлер. – Никакой угрозы, Барсик совершенно безобиден, вся агрессия не более чем имитация.
Уистлер достал из комбинезона плоскую жестяную банку, на крышке кораблик, бегущий по зеленоватому морю.
– И как мы его будем искать? – спросил я. – Тут год нужен, чтобы все обойти, а ты говоришь, он любит прятаться…
– Трюм тут как раз небольшой, – возразила Мария. – Но Ян прав, искать придется долго, Барсик на самом деле любит поиграть…
Ломик. Альпеншток.
– У меня есть план. – Уистлер открыл банку и насыпал нам в руки круглых печенюшек. – Миндальное печенье. Барсик не может сопротивляться запаху миндаля, это заложено в поведенческие схемы.
Уистлер растер ладонями пару печенюшек, рассыпал крошки.
– Барсик! Иди сюда!
Барсик снова не отозвался, и мы отправились на поиски. Я предложил искать вместе, но Мария тут же заявила, что она ничуть не боится какой-то там искусственной пантеры, и нам следует разделиться – так мы обнаружим ее быстрее, не болтаться же в трюме до вектора? Разделились – я вдоль правого борта, Мария вдоль левого, Уистлер по центру.
У правого борта пахло сыростью, мхом и грибами. Я шагал, стараясь глядеть под ноги, то и дело останавливаясь и прислушиваясь. Вблизи от прочного корпуса тишины уже не было, я слышал работу машин корабля, слышал далекий гул и глухие удары, словно «Тощий дрозд» шел через град, словно по внешнему корпусу били куски мирового льда. И Барсик. Зачем-то сбежал.
Я подумал, что на всякий случай стоило вооружиться чем-нибудь, искусственные животные… я не смог вспомнить, сильные они или нет. Зачем их делать сильными? Они же не занимаются охотой, им не нужна ни скорость, ни реакция, вряд ли они могут противостоять человеку…
Я шагал, касаясь рукой пластиковых боксов. Тысячи, десятки тысяч одинаковых серых кубов от кормы к носу, справа, слева и пять ярусов вверх, тут не пантера, тут слон может потеряться…
А если Барсик действительно спрячется в боксе? Неожиданная мысль. Почему нет… Вряд ли он настолько умен, но… Инженера трюма нет, боксы перед стартом он не проверил, вдруг какой был открыт? Пантера заглянула в него, привлеченная… Чем-то привлеченная, забралась в бокс, старт, крышка бокса захлопнулась, все.
В трюме десятки тысяч боксов, в одном из них спит синтетическая пантера…
Зачем, кстати, синтетическую пантеру подвергают эвтаназии перед вектором?
Я остановился.
Впереди боксы, за спиной боксы, везде, я не удержался и открыл ближайший. В нем были книги. Мария права, везут книги зачем-то…
Разные. Много. К. З. Боле, «Некоторые отклонения», С. Звоннец, «Собрано явно», «Тетрабиблос» Птолемея, «Благодать дома» Керна, книги корешками кверху, в каждом боксе плотно уложено штук по триста, причем, как я отметил, и старые издания, и новоделы, легко отличаемые по оранжевому маркеру. Пахнут книгами.
Я проверил еще пять боксов, и справа и слева. Книги. Книги. Книги, никаких пантер. «Тощий дрозд» шел на Реген, груженный овцебыками, капибарой, строительными роботами, оборудованием для синхронной физики, книгами. Реген собираются заселить овцебыками и застроить библиотеками, получится чрезвычайно приятное местечко.
В шестом ящике неожиданно обнаружились не книги, а пчелы. Зеленый улей. Действительно улей, Кирилл с семнадцатой станции держал пчел, любил жевать соты и пить перед сном кислую пузыристую медовуху. Я понюхал. Пахло воском и медом, точно пчелы. Кому-то на Регене нужны пчелы, регенский мед…
Пчелы меня озадачили. И книги, но пчелы сильнее. Я открыл еще несколько боксов – пчелы. Одинаковые зеленые ульи.
Смех. Слева. Я осторожно закрыл бокс с ульем и двинулся на смех.
В центре трюма грузовые боксы размещались иначе, не как у бортов. Если у бортов боксы поднимались в несколько уровней, то здесь было больше свободного пространства, боксы располагались в один ярус, я издали увидел Уистлера, он сидел на боксе, опять курил, а еще читал и посмеивался. Я подошел.
Ант. Маслов, «Ошибка выжившего».
– Нашел? – спросил я.
– Что? – Уистлер не отрывался от книги. – Нет… Поразительной силы сочинение, вот послушай… «Импринт уровня практически всегда соответствует семантической связанности ортогональных функций…». На полу валялась, поднял…
Уистлер хмыкнул.
– Знаешь, синхронисты чувствительны к таким вещам, если они видят лежащую на палубе книгу – обязательно поднимут, мимо не пройдут. Это не обсцессии, это… некоторые особенности поведения. Так вот, я подобрал – и… «Ошибка выжившего»!
– Не знаком, – признался я.
– Да, это понятно, кто такую галиматью читает… – Уистлер стряхнул папиросный пепел. – Порой мне кажется, что некоторые книги написаны не людьми… Надо обсудить это с Марией, кстати. Знаешь, раньше пользовались популярностью состязания по сепарации искусственных систем, требовалось на скорость определять, кто твой собеседник – человек или алгоритм… Мой учитель был многократным победителем, он предлагал собеседнику сочинить стихотворение, алгоритмы делали это блестяще… А вдруг это происходит до сих пор… «Рассеяние Т‐матрицы неизбежно приводит к коллапсу смыслового спектра…» Звучит! А ты, значит, в Большом Жюри?
– Откуда…
Я замолчал. Наверняка Уистлер просчитал меня с первой секунды, он же синхронный физик, видит насквозь.
– Все просто – Маша сказала, что ты егерь, – объяснил Уистлер. – Егеря на Регене… не самая востребованная профессия, значит, ты летишь туда не по делам. А что там делать не по делам нормальному человеку?
– Природой любоваться, – предположил я.
Уистлер дымил, поглядывая в книгу.
– Там нет природы. Пустыня, переходящая в тундру, тундра, переходящая в лесотундру, унылые безжизненные реки. Ни гор, ни водопадов, все плоско и серо-зелено. Чтобы не отвлекало от синхронной физики. Так что ни одному нормальному человеку не придет в голову любоваться природой Регена.
Уистлер погасил окурок о бокс и тут же достал папиросную машинку.
– А следовательно, ты в Большом Жюри, – заключил Уистлер.
Я промолчал.
– Да это не тайна. – Уистлер принялся крутить колесико папиросницы. – Я сам попросил собрать Жюри, так что это… не тайна.
Из машинки выставился слегка сплющенный бумажный цилиндр, Уистлер понюхал его, секунду колебался, затем вытащил зубами.
– Я в детстве мечтал попасть в Большое Жюри, – признался Уистлер. – Представляешь?
– Зачем?
– Как зачем? Большое Жюри решает самые сложные проблемы, самые важные для Земли… Тебе повезло.
Я услышал в голосе Уистлера зависть. Похоже, он действительно завидовал.
– А Барсик мог забраться в бокс? – спросил я.
– В бокс?
Уистлер посмотрел на бокс, на котором сидел.
– Ты думаешь, он забирался в бокс? – спросил Уистлер. – В принципе…
– Зачем-то он ведь сбежал…
Искусственные животные сбегают. Интересно.
Уистлер поджег папиросу. Я думал, что поджигать их надо с конца, но Уистлер поджег посередине, так что половина отгорела, свалилась на палубу и задымила, и Уистлер задымил, дыма стало много, так что я слегка отступил, понятно, что курение мне не подходит.
– Ты слышал про бег? – спросил Уистлер. – С Земли бегут животные, пробираются на корабли – и в космос.
Я взглянул на Уистлера с недоверием.
– Это правда. Бегут. Карантинная служба работает без отдыха – снимают с грузовых рейсов всякую живность.
– Крыс? – уточнил я.
– Если бы… Лисы, волки, кенгуру, все лезут и лезут. Вомбаты, оцелоты… Ты думаешь, почему со стартом протянули три часа?
– Инженер трюма…
– Потому что ловили марала!
Некоторые люди врут очень складно, особенно синхронные физики. А уж о чувстве юмора синхронистов…
– Марала?
Я никак не мог понять – шутит Уистлер или нет?
– Я серьезно. – Уистлер попытался быть серьезным. – Семилетнего марала! Секача… или как там у маралов… Я сам спускался посмотреть, как они тут бегали, марал в одну сторону, карантинная служба в другую. А в итоге пришлось отключать гравитацию – чтобы марал всплыл. Так и взяли. Одного инженера сильно ушибло копытом.
– Как марал пробрался на корабль? – спросил я. – Это же невозможно.
– Да, невозможно… – согласился Уистлер. – Лиса или волк… это еще объяснимо. Но марал…
Может, Барсик охотится тут на марала? Взял след, самого марала нет, а охота продолжается.
А где Мария?
– Чем объяснить сам бег, кстати, толком никто не знает, – рассказывал Уистлер. – Сойер считает, что это общее свойство живой материи – стремление к экспансии. Жизнь неосознанно стремится к распространению, захвату новых ареалов… Барсик!
Эхо.
– Барсик! – позвал я. – Иди сюда!
Но Барсик показываться не спешил, скрывался в боксах. Возможно, на протяжении вектора он увидел сову. Или что там видят пантеры в смерти.
– Мы живем в прекрасное время, – заявил Уистлер. – Такого времени еще никогда не случалось, лучшее время… Тайны… Вот как этот марал пробрался на борт?
Я задумался.
Снова грохот, в этот раз сильнее, уже не град.
– Есть одно разумное и не противоречащее здравому смыслу объяснение…
– Животные научились телепортироваться? – не удержался я.
Уже не град, ледяные глыбы.
– Интересная версия, – сказал Уистлер. – Но нет, животные не телепортируются. Шутка. Я имею в виду, что марал на борту – это шутка.
Смешно.
– Если точнее, мистификация, – пояснил Уистлер. – Часть великой мистификации, видимая часть… Марала на борт протащили шутники. Как иначе? Либо спонтанная телепортация, либо шутники. Марала-телепорта я все-таки позволю себе исключить. Значит, шутники.
Я подумал, что стоит, пожалуй, попробовать миндального печенья.
– Я давно подозреваю, что на Земле действует тайная лига шутников, – продолжал Уистлер. – И именно они устраивают всевозможные розыгрыши, иногда планетарного масштаба. Помнишь исчезновение восьми культурологов?! Гениальная мистификация, гениальная, одна из лучших в мировой истории. А «йольская секция»?! Какую выдержку надо иметь, чтобы четырнадцать лет день за днем готовить эту поразительную акцию! И вдохновителей до сих пор не нашли!
Уистлер с восхищением рассуждал о деятельности анонимных мистификаторов, и я подумал, что он сам мистификациям не чужд.
– Тайные общества были весьма популярны в прошлом, – рассказывал Уистлер, дымя папиросой. – Потом, конечно, они вымерли… деградировали в клубы по интересам… Но освоение космоса могло вдохнуть в эти институты новую жизнь… У меня на этот счет есть своя теория, я убежден, что человечество непредвиденно резво вышло в межзвездное пространство, знаешь ли. Слишком резкий и качественный рывок – поклон Сойеру и товарищам. Мы должны были терпеливо обживать Солнечную систему, триста лет ползать от Меркурия к Плутону и обратно, карабкаться на Эребус и ковыряться в Томбо Регио. Но мы не стерпели, мы отправились к звездам. А тут все оказалось для нас не готово, сад не процвел… Поэтому человечество… человечество как организм… реагирует на космос весьма причудливым образом – тайными обществами нигилистов, массовыми психозами, эмиграцией…
Уистлер недокурил, затушил папиросу.
Я подумал, что и мне стоит иметь свою теорию. Или взгляд. На всякий случай. Теорию – и стать космическим нигилистом.
– Мы отправились к звездам и догнали те проблемы, с которыми должны были столкнуться лет через двести-триста…
Уистлер разговорился и вместо папиросы принялся грызть печенье, причем с аппетитом, так что мне и самому захотелось.
– И по мере расширения ойкумены этих проблем все больше… Вот почему Барсик пытался сбежать? Этот вопрос лишь на первый взгляд нелеп и празден…
Уистлер захлопунл «Ошибку выжившего».
– Бегут даже искусственные существа, – сказал он. – Бегут все, паразиты, клопы, блохи, книжные черви… Мария говорит, что вся ойкумена поражена книгочервем, это стало глобальной проблемой. Современный человек не готов к подобному вызову – он еще способен долететь до звезд, но уже не знает, как противостоять блохе или древоточцу. Плечо Аримана…
Ойкумена поражена червем и бегством.
– Эй! – послышался издалека голос Марии. – Эй, вы где?! Сюда идите! Я его нашла!
Уистлер соскочил на палубу и поспешил к Марии. И я.
Барсик умудрился втиснуться в пространство между двумя грузовыми боксами и перепугано сверкал из темноты желтыми глазами. Действительно, глупая пантера.
– Барсик! – Уистлер протянул руку. – Иди сюда! Иди сюда, дурачок!
Пантера пошевелилась, но с места сдвинуться не смогла.
– С пантерами это случается, – пояснил Уистлер. – Застревают, проваливаются, засыпают на ходу. Просчеты бихевиористов. Шаблоны поведения редактировали – удаляли охотничьи инстинкты, инстинкты размножения, снижали агрессию – и в результате перекос, некоторые цепочки выключились… Барсик, надо признать, туповат, может подавиться, может язык случайно откусить, постоянно где-то застревает.
Не удивительно, что сбежал.
Барсик дернулся, пытаясь освободиться, однако и в этот раз не получилось.
– Все-таки лучше сообщить капитану, – сказала Мария. – Или…
Барсик печально вздохнул.
Или инженеру трюма. Чтобы выручить Барсика, потребуется снять бокс с креплений, а для этого нужен ключ, а он у инженера, а инженер на Луне. Видимо, ушибленный маралом.
– К капитану все-таки не хочется обращаться, – Уистлер почесал подбородок. – Капитан дробит пределы… Ладно, попробую так…
Уистлер втиснулся между боксами, но, несмотря на свою худобу, смог пролезть только боком. Добрался до пантеры, ухватил ее за передние лапы и попытался вытянуть.
– Осторожнее! – посоветовала Мария.
Барсик мяукнул.
Боксы крепились к палубе и друг к другу, не расцепить. Либо домкрат и разжимать, либо снимать с креплений.
Уистлер тянул, а Барсик мяукал. Как обычная кошка, застрявшая головой в кринке со сметаной. Не сопротивлялся, но и с места не двигался.
– Плотно сидит… – пожаловался Уистлер. – Тут надо… Не знаю, что надо…
Уистлер выбрался из ящиков, с трудом.
– Ян – спасатель, – напомнила Мария.
Уистлер обернулся ко мне.
И Мария.
Я взял у Марии ломик. Альпеншток.
– Зажигалку, – попросил у Уистлера.
Уистлер протянул.
– Ты что… поджечь его хочешь? – неуверенно спросила Мария. – Я лучше к капитану сбегаю…
– Да Ян, не надо жечь… Да пусть тут торчит, ничего с ним не случится.
– Не поджигай…
Беспокоились.
– Подожгу самый кончик, – успокоил я. – Как хвост загорится, так он сам и выскочит. Это старая егерская техника, я так однажды медведя из дупла выкурил.
Мария и Уистлер испуганно переглянулись. Поверили.
Я чиркнул колесиком, добыл огонь.
– Ян, ты что… Не надо!
Мария окончательно растерялась. Барсик стал испуганно нюхать воздух, шевелить ушами.
– Ошибка выжившего, – пояснил я. – Все будет хорошо. Отойдите, пожалуйста… шагов на пять.
Они послушно отступили.
Я воткнул ломик в крышку бокса. Оторвал рукав куртки, намотал на скобу. Поджег. Рукав загорелся. Хорошо, что комбинезон не надел, он наверняка негорючий.
Рукав задымил.
Я отступил к Марии и Уистлеру.
Рявкнула сирена, сверху ударил луч аварийного освещения, хлопок, толчок воздуха, рукав погас. Барсик отключился, безвольно растекся между стенками ящиков. Я быстро запрыгнул на боксы, сунул руку в щель. Шкура была толстая и теплая, я захватил пантеру за загривок и потянул.
Тяжелый Барсик, пришлось перехватить еще и левой.
Я выволок пантеру из ящиков и аккуратно положил на палубу.
– Ого…
Мария была удивлена.
– Впечатляет… – с уважением сказал Уистлер. – Весьма, Ян, весьма!
– Стандартная система безопасности, – пояснил я. – В зоне возгорания создается вакуумный стакан – огонь гаснет. Высшие животные теряют сознание из-за резкого скачка давления. При потере сознания мышцы расслабляются.
– Ян, переходи в синхронные физики, – предложил Уистлер. – Нам нужны люди со свежим взглядом…
Барсик очнулся, покачиваясь, поднялся на лапы.
– Очухался! – Уистлер щелкнул пантеру по носу. – И что мне теперь прикажешь делать? На поводок тебя сажать? Или в клетку? Ян, ты знаешь, как сделать клетку?
Уистлер протянул Барсику печенье на ладони. Барсик слизнул печенье и подошел к Марии, сел у ее ног. Уистлер присвистнул.
– Ты ему нравишься, – сказал Уистлер с иронией. – Как обычно…
Вечная бестолковая пантера.
– А сколько он может прожить? – спросил я. – Он же… вроде вечный?
Барсик зевнул и ткнулся мордой в руки Марии. Мария погладила пантеру по голове.
– Сколько он может прожить?
– Срок эксплуатации не ограничен, – ответил Уистлер. – Разумеется, при бережном отношении. Клеточная регенерация – язык за неделю отрастает, главное, не забывать кормить – сам он охотиться не умеет.
– Если не кормить, сдохнет с голоду. – Мария чесала пантеру за ушами. – А может, не сдохнет, никто ведь не проверял… Кстати, а тебя не смущает, что Барсик… бессмертный?
Бессмертный Барсик начал дрыгать задней лапой.
– Я синхронный физик, – ответил Уистлер. – Каждый синхронный физик стремится к бессмертию. Можно сказать, бессмертие – наше кредо. Так что Барсик меня ничуть не смущает. Бессмертие не должно никого смущать, это единственная цель человеческого вида. Да, пока мы достигли, скажем так, относительного…
– Неужели? – перебила Мария.
Уистлер самоуверенно кивнул. Мы падали в трюме «Тощего дрозда», я, Уистлер, Мария и вечная пантера.
– Сами посудите – примерно через пятьдесят лет количество людей, побывавших в космосе, превысит количество тех, кто никогда не покидал Землю, – сказал Уистлер. – На сегодняшний день мы колонизировали девять планет, Homo spatium есть данность. В случае если Солнце превратится в сверхновую, человечество уцелеет в колониях. Так что мы сделали первый шаг. Следующий шаг – бессмертие абсолютное, а для этого нам нужна Вселенная. Максимальное расселение!
Уистлер вскинул руку и с энтузиазмом указал в темноту перед нами.
– А Галактика? Галактики нам не хватит? – спросила Мария.
Мне бы вполне хватило.
– В том-то и дело, что не хватит! Физика нашей Галактики относительно однородна, Земля состоит из тех же элементов, что и Глизе, постоянные Больцмана в системе Сол и в системе Реи одинаковы, Галактика – это наш задний двор… ну или колыбель, если угодно, мы не найдем здесь ничего нового, тот же песок, те же камни. Вселенная – наша цель! Лишь там есть что-то отличное. Надеюсь… Одним словом, мы должны пробить горизонт…
– Вступайте в синхронные физики! – закончила Мария.
Уистлер рассмеялся.
– Вступайте-вступайте, нам все нужны: спасатели, библиотекари, пекари…
Снова глухой гул снаружи, не у меня в голове гул, остальные его тоже услышали – Барсик сел, Мария поежилась, хотя в трюме не холодно. А я подумал: сыплется ли с Барсика шерсть?
– А знаете, что случилось на самом деле? – вкрадчиво спросил Уистлер. – Мы умерли. «Тощий дрозд» стремится сквозь лед и тьму изнанки, а экипаж и пассажиры лежат бездыханные в стазис-капсулах, а то, что мы наблюдаем вокруг…
Уистлер свистнул, эхо ответило. Мария вздрогнула и коснулась рукой моего локтя.
– Всего лишь чье-то не самое остроумное посмертие.
Барсик просительно мяукнул, и Уистлер дал ему печенье. Барсик сожрал и почесался.
– Чье? – спросила Мария.
– Видимо, мое, – ответил Уистлер. – Конечно, вы можете поспорить с Декартом, но я легко могу доказать, что все вокруг – это мое и ничье иное посмертие. В котором продолжаюсь я…
– А мы? – вмешалась Мария. – Как же мы?
Я подумал, что не хочу продолжаться во сне Уистлера. С чего вдруг? Мы с ним едва знакомы, а он уже утверждает, что я существую у него в голове, да и то меньше недели. Но я‐то знаю, что это не так, спорить с ним бесполезно, я все равно проспорю. А если вдруг переспорю, то потом, через два дня, пойму, что он нарочно поддался. Из всяких хитрых соображений. Я не могу переспорить синхронного физика.
– Кстати, а вы знаете, почему все видят сову? – спросил Уистлер. – Или я рассказывал? Про это есть отличнейший анекдот, я включил его в будущий сборник… Так вот, встречает как-то раз синхронный физик квантового…
Уистлер утверждает, что Институт – самое большое здание в колониальных мирах, и это, наверное, на самом деле так; я сидел в кают-компании «Тощего дрозда» и разглядывал Институт – белый прямоугольник на севере материка, вокруг тундра, озера и реки, никаких гор, это хорошо, я устал от гор, сегодня мне нравится плоскость. До этого самым большим зданием на планете был прежний Институт Пространства. Его, если верить Уистлеру, тоже видно с орбиты, правда, мне его обнаружить не удалось, хотя я всматривался в Реген больше часа.
С орбиты филиал Института Пространства похож на белый, поставленный на ребро и чуть утопленный в землю кирпич.
В кают-компании по-прежнему никого. Я рассчитывал, что Мария и Уистлер после воскрешения придут, они не пришли. Но я не удивился – восьмой вектор прочувствовал даже я.
Я открыл глаза, потрогал лицо и обнаружил, что оно онемело, VDM-фаза завершена, приятного пробуждения, и правая рука онемела – я сжимал пальцы, но не чувствовал их. Укусил. Укус ощущался, боль нет. Отлично.
Я повторил, кажется, точно, я не спешил выбираться из капсулы, правую руку по-прежнему не чувствовал. Отлежал. Не думал, что в смерти можно отлежать руку. Хотя я мог отлежать ее до прыжка, во сне, в том быстром сне, где лед и океан…
Я сел. Наверное, надо сказать доктору Уэзерсу. И в ушах горячо.
…Снова стихи. Я их плохо запоминаю, а «Тощий Дрозд» выбирает самые странные.
Или лучше не говорить. Доктора почему-то не было.
Доктор не появлялся, что-то случилось в прыжке, наверное, неисправность стазис-капуслы. Ошибка финиша, статус нарушен, я воскрес. Не вовремя, отчего частично онемел.
– Восьмой вектор завершен, наш корабль прибыл в пункт назначения, добро пожаловать на Реген. Реген – вторая планета в системе Реи…
«Тощий дрозд», я стал думать о нем, но больше о рыжей собаке. Я в жизни не встречал таких ярко-рыжих собак, но отчего-то вдруг стал думать именно о них, об одной в частности, ее звали Кюхля, она жила возле моря и была знаменита… Эти собачьи мысли неожиданно пришли мне в голову, я увидел залив с дюнами и песчаными отмелями, Кюхлю, обосновавшуюся в старой бочке, питавшуюся моллюсками и каждое полнолуние необычайно художественно вывшую на луну, так музыкально, что некоторые окрестные жители нарочно приходили послушать…
Уистлер утверждал, что это тени потока. Гиперпространство, через которое прыгают наши корабли, есть второй пласт реальности, недостаточно, но все-таки изученный, вполне материальный, третий же слой бытия есть поле Юнга, кипящий океан снов, надежд, молитв и разочарований всех, кто когда-либо был, и сила его столь велика, что порой легким дыханием прорывается через лед и твердь гравитации, корабли задевают его верхушками мачт…
– Платону, Аристотелю, Декарту, римскому рабу третьего века до нашей эры, хромоногому трубадуру Каркассона, старухе, раздавленной дровяной повозкой в Трирском архиепископстве, Цезарю Хойлу, кому-то из них приснился сон, гениальный, ослепительно прекрасный сон, искристое счастье, с тех пор навсегда запечатленное в сердце мира…
Уистлер, как всякий синхронный физик, периодически скатывается в пафос, но почему-то это не выглядит смешно. Наверное, из-за футболки и сандалий. Человеку в футболке и сандалиях много прощается в наши дни. Ну и гений еще.
– Тот, кому снилась сова, сгинул, не оставив ни имени, ни следа, ни молекулы праха, но тысячи лет спустя мы, погружаясь в VDM-фазу, снова и снова видим его сон. Серую сову на камне возле дороги. Вы знаете, что первые изображения совы на камне относятся к восемнадцатому веку? Еще до прерафаэлитов этот сюжет был весьма распространен в английской живописи, равно как и в немецкой…
Вполне может быть, что рыжая собака с квадратной мордой, преуспевшая в добыче жемчужниц, приснилась мальчишке-ершатнику, плотогону или перевозчику, и его сон тоже гениален, и теперь его собака приходит в голову мне.
– На втором слое мироздания дыхание Юнга, пусть и рассеянное ледяным барьером Хойла, способно сжечь – именно поэтому преодолеть гиперпространство можно лишь в состоянии смерти… Сквозь хлад и прах и мрак небытия, сквозь тишину и дрему оправданий…
Здание Института полтора километра в самой высокой точке, это северная сторона. Южная сторона ниже на полтораста метров, крыша образует долгий пологий скат. В южной части Института располагаются физические лаборатории, реактор и генераторы, вычислительный центр, механические мастерские. Библиотека. Жилой блок там же, на верхних уровнях, включает помещения для проживания трех тысяч ученых, спортзалы, развлекательные комплексы, рестораны и службы быта, все, что требуется для полноценной жизни и работы.
Объем актуатора расположен в северной части здания. Собственно, кроме него и вспомогательных цехов, здесь нет ничего. Объем представляет собой структуру, больше всего напоминающую осиное гнездо, стенки которого изнутри и снаружи выложены модифицированной кобальт-молибденовой плиткой. Сам актуатор пребывает в первой фазе монтажа. Разработанный командой Уистлера, он серьезно отличается от машин Сойера и Дель Рея, кардинально переработана и усложнена архитектура устройства, повышена мощность, чтобы исключить любое воздействие, актуатор погружен в многослойный кокон инерционных полей, что позволит минимизировать любые внешние помехи. Монтаж актуатора будет закончен после окончательной коррекции расчетов. Испытание устройства должно экспериментально подтвердить существование потока Юнга. Так, во всяком случае, уверяла брошюра-путеводитель, найденная мной в кают-компании «Тощего дрозда».
– Меня с детства поражала устроенность мира – она необычайно поэтична. За хаосом первого впечатления неизбежно кроется порядок второго и поразительная гармония третьего…
Голос Уистлера звучал и звучал в голове, а доктор Уэзерс упрямо не появлялся, хотя я, похоже, впервые в жизни нуждался в медицинской помощи. Впервые, как ни странно, несмотря на профессию, я ничего не ломал, не вывихивал и не отмораживал, не падал с большой высоты на камни, не был поломан медведем, правда, однажды, еще в школе, подрался с братом, я ему нос сломал, а он мне челюсть вывихнул, отец тогда смеялся, на нас глядя. Челюсть мне вправил и нос брату. А вот восьмая смерть даром не прошла – пальцы продолжали неметь, правое ухо горело и глохло, возможно, понадобится пройти небольшую реабилитацию, гидромассаж или электрические процедуры.
Уэзерс не появился. Я прождал его полчаса. А потом слегка испугался. А что, если сбой навигационных машин? Ошибка в полторы секунды. Необратимая – и вычислить точку финиша теперь невозможно, и мы навсегда останемся в пустоте, сами станем пустотой, будем прыгать снова и снова в бессмысленных попытках нащупать путь домой, зная, что этого никогда не случится. И с каждым прыжком смерть будет подступать все ближе и ближе.
Или еще хуже. Я воскрес, остальные не воскресли.
Один.
Если «Тощий дрозд» сейчас на орбите Регена, то помощь прибудет. Меня спасут и вернут на Землю. А потом все станут объяснять, почему в живых остался именно я, спасатель.
А если «Тощий дрозд» прервал вектор, то выбраться в одиночку не получится. Я вряд ли сумею. То есть через пару месяцев, если повезет, я, наверное, смогу задать приблизительные цели навигационным комплексам, но к тому времени будет поздно, катастрофически поздно, галактика провернется, и между мной и домом проляжет бездна, я останусь один среди мертвецов…
Нервы.
Нервы – это обезвоживание, так всегда говорил Кирилл.
Я на всякий случай выпил еще две банки электролита, взял себя в руки и все же направился в медотсек за консультацией, но не дошел – навстречу мне шагал Уэзерс. В халате, заляпанном кровавыми пятнами. Доктор поинтересовался, все ли в порядке, я ответил, что да, а доктор сообщил, что с финишем возникли незначительные проблемы, ничего страшного, не срыв, так что если со мной все хорошо, он займется другими, им не так хорошо. И доктор отправился заниматься другими, а я, подумав, свернул в кают-компанию.
Из кают-компании отличный вид.
На первый взгляд Реген мало отличается от Земли, разве что формой материков.
Посадка заняла полтора часа, «Тощий дрозд» опускался на планету, продавливая атмосферу, лениво раздвигая редкие облака, медленно, казалось, что это планета поднимается нам навстречу, всплывает из черной глубины, растет, увеличиваясь, разгоняя небо по краям.
Реген. Похож на Землю.
Много синего, много охры. Океан, материки, несколько черных островов, видимо вулканических. Солнечно, но с запада наползает низкий серый фронт, успеем до дождя. Кажется, здесь самые красивые дожди в ойкумене, какие-то особенные, певучие и разноцветные.
Реген стал со всех сторон, горизонт начал задираться, небо оторвалось от земли и стало сверху.
Прибытие.
Никто так и не появился, видимо, на борту действительно проблемы. Я отправился в каюту за рюкзаком. Подумал, не взять ли с собой на планету деревянную утку счастья. Но оставил, утка должна летать.
Удачно добрались. Пожалуй.
Пока я спускался к шлюзу, подумал, что зря не взял утку, здесь, на Регене, она могла полететь дальше, чем на «Тощем дрозде», хотел вернуться, вспомнил, что так нельзя. Уистлер говорил, что возвращаться нехорошо, не в путь, синхронные физики никогда не возвращаются. И не оглядываются. Не наступают на пороги, а строго их перешагивают, не закрывают за собой двери, не смотрят на последний закатный луч.
Шлюз был открыт, я ступил на планету.
Это была моя первая планета, не считая Луны. Но Луна, строго говоря, спутник, не помню, в планеты ее засчитывают или нет. Реген, я ничего особенного не почувствовал.
Весна. Видимо, тундра недавно зацвела, и ветер приносил острые запахи здешних цветов. Я чихнул. Пчелам будет где разгуляться.
Вблизи Институт выглядел иначе, не так, как сверху.
Вчера утром перед восьмым вектором Уистлер уверял, что здание нарочно построено в новгородском стиле. Его стены словно рукотворны, вылеплены ладонями из белой глины, в них нет ровных линий, стены живые. А Мария спорила, что Институт, безусловно, ранняя Греция, камень, выжженный солнцем, вымытый дождями, соленым ветром. Я в стилях разбираюсь очень поверхностно, мне Институт показался не похожим ни на новгородский, ни на греческий. Мне он больше всего напомнил мегалит, вроде тех, что недавно нашли в море возле Фиджи, я различал уходящую вправо и влево корявую стену, терявшуюся вдалеке, взмывающую на чудовищную высоту; иссохшее белое дерево, умерший Вечный Ясень, ни окон, ни галерей, трещины в коре и выступы вроде старых шрамов от топора. Если бы Институт Пространства увидели жители древних Афин, то они, пожалуй, не опознали бы в нем человеческое творение, приняли бы его за странный горный хребет, за окаменевшую перевернутую лодку, выдолбленную сумасшедшим богом, за косой гребень мертвого дракона.
Я подумал, что, это, наверное, правильно – синхронная физика обещала нам Вселенную; место, где откроются небесные тропы, и должно быть такое. Чтобы потрясать.
Ну или кирпич.
Планета оказалась чересчур твердой.
Перед тем как войти в Институт, я все-таки оглянулся.
С грунта «Тощий дрозд» напоминал бронзового карпа: высокий киль, плавники теплообменников, скругленное рыло. От здания Института успели протянуться черные миноги технических терминалов, впились в борта, по спине тянулась неровная борозда, неглубокая, но шириной метра в два, пернатый змей попытался поймать зубами золотого карпа, не в этот раз. Что-то зацепили при выходе из смерти, надо спросить у Уистлера, я надеялся, что Уистлер или Мария дожидаются меня в холле Института, но он оказался безлюден.
Холл мог поспорить оригинальностью с самим зданием – вход представлял собой узкую длинную щель, тянущуюся вдоль всего фасада, стена словно обрывалась в двух метрах от земли, ни колонн, ни прочих несущих конструкций, Институт словно висел в воздухе, иллюзия была полная.
Я вошел.
Неприятное ощущение, не мог избавиться от опасения, что полированный золотой потолок вот-вот начнет опускаться, он был так низко, что я, наверное, мог бы подпрыгнуть и достать до него рукой, я опустил голову и увидел под ногами звезды. В синеватой глубине пола переливались серебристые шары. Или вспышки – в разные стороны звезды распускали острые световые иглы. Словно стоишь над центром Галактики, понятно теперь, зачем низкий тяжелый потолок – он пытался вдавить тебя в небо.
– Говорят, где-то в здании… в одном из помещений есть памятник Астерию.
Я обернулся. Передо мной стоял высокий человек в черном костюме.
– Голова из черного золота, – уточнил человек. – В натуральную величину, не памятник, разумеется, скульптура.
Человек явно умел носить костюм, сейчас никто не умеет. Разве что мой отец. Брат пробовал надевать, смешно получилось.
– Интересно, – сказал я.
– Лично я думаю, что это легенда. Но ничего исключать нельзя, Институт – весьма необычное место, километры коридоров. Десятки километров коридоров, лесниц, атриумов. Шуйский, – представился человек. – Игорь Шуйский. А вы, вероятно, Ян?
– Да…
– Вас должен был встречать Штайнер, – Шуйский указал в глубь холла. – Он руководитель нашего филиала… и заодно администратор Большого Жюри. Но у него, как всегда, приключилось… так что Штайнер попросил меня. Как добрались?
– Спасибо, хорошо.
Шуйский сощурился.
– Хорошо, – подтвердил я.
– Если хорошо, тогда пойдем… пройдем… проследуем.
Шуйский указал рукой, и мы направились вглубь холла.
– Видели сову? – спросил Шуйский, полуоглядываясь.
– Сову…
– Я тоже всегда вижу сову, – вздохнул Шуйский. – А некоторые видят лебедя, представляете? Но я думаю, что это все-таки легенда. Вроде головы Астерия в коридорах. Хотя про Астерия не уверен, синхронные физики весьма склонны к банальным аллегориям… Я, кстати, экономист. Разумеется, внешних колоний, в Солнечной системе давно не нужны экономисты… А вы? Если память не изменяет…
– Я спасатель.
– Поразительно! – Шуйский остановился. – У меня это плохо укладывается в голове, если честно… Земле нужны спасатели – и не нужны экономисты… Экономика окончательно вымерла как наука и дисциплина, зачем экономика, если у нас синтез и репликация? Незачем. И я, член Академии наук, вынужден искать работу не пойми где… Семь лет на Селесте!
– Там нет репликаторов? – удивился я.
– Есть, как без репликаторов… Но в новых мирах всегда всего не хватает, синтезаторы перегружены, делители Марло выходят из строя, так что приходится создавать постоянные запасы ботинок, перчаток, тарелок… Носков! Однажды их попросту сожрала какая-то местная хлопкоеда, для нее, видите ли, хлопок – первейший деликатес… И вот в одно прекрасное утро Селеста осталась без носков. Я – доктор наук – обеспечиваю колонии необходимым, занимаюсь тем, что сутками сижу у репликаторов и печатаю носки. Как?!
– Ну да…
– Здесь, надо признать, чуть получше…
Черви Вильямса, марал-секач, хлопкоеда Шуйского. В космосе интересно, подумал я. Синхронисты – легкие люди. И экономисты. Скоро сюда еще прилетят интересные люди, станет окончательно весело.
– А в чем заключаются ваши обязанности, Ян? Кого вы обычно спасаете?
– Всех. Но чаще неорганизованных туристов.
– С этим не справляются роботы?
– Как ни странно. Робот не в состоянии отличить, на самом ли деле турист находится в опасной для жизни ситуации, или это часть приключенческого сценария. Туристы жалуются, что их спасают раньше времени, портят отпуск и впечатления… Одним словом, люди еще востребованы.
– Чрезвычайно увлекательно, – сказал Шуйский. – Но я, если честно, думал, что службу экстренного спасения давно расформировали.
– Сократили. Но в некоторых местах спасатели еще нужны.
Потолок нависал. Это было не самое приятное чувство, я то и дело посматривал вверх, Шуйский это заметил.
– Увы, – сказал он. – Почему-то принято считать, что архитектура внешних миров должна быть максимально… внеземной. Вычурной. Нечеловеческой. Я сам предпочитаю утилитарный технологический стиль, а здесь… здесь я чувствую себя муравьем меж двух листов бумаги. И в придачу на тонком льду.
Шуйский осторожно притопнул по прозрачному полу.
– Хотя, надо признаться, все мы на тонком льду, – посетовал Шуйский. – Я ведь в определенной мере…
– В Жюри?
– Нет, что вы! Я лишь координатор… Это большая ответственность – быть в Жюри…
Мне показалось, что это он произнес с сочувствием. И неожиданно протянул руку для приветствия.
Я пожал.
– А остальные уже здесь?
– Пока никто не прилетел, – ответил Шуйский. – Только вы и Кассини. Скоро вы с ним познакомитесь… Ничего не поделаешь, рейсы дальних звездолетов расписаны на две навигации вперед, а членов Совета приходится собирать по всем девяти системам. Да и случайно выбранные на Земле не сидят… Думаю, недели через две соберутся… Впрочем, работать мы начнем скоро, не откладывая…
Шуйский огляделся.
– Но сначала я провожу вас в ваш номер.
– Номер?
– Жилые боксы здесь называют номерами. Что-то вроде традиции… Вы, наверное, знаете, что синхронные физики относятся к традициям более чем трепетно.
– Да, я слышал.
– Тогда пройдемте.
Архитектура внешних миров действительно отличалась вычурностью.
Пространство холла показалось мне бесконечным, мы шагали и никак не могли никуда прийти, иногда я украдкой тоже оглядывался и убеждался, что входа уже не видно, над головой продолжало нависать тусклое золото, под ногами прозрачное серебро. Я предполагал, что мы должны выйти к лифту, однако лифта никак не было, мы шагали и шагали, зажатые двумя листами бумаги…
– Сейчас в Институте двести тридцать человек, – рассказывал Шуйский. – Из нескольких тысяч, так что здесь у нас несколько… немноголюдно… как я и говорил…
Основной состав экспедиции еще не прилетел, а строители уже убыли, так что сейчас мы находимся в своеобразном interregnum. Что весьма удобно, никто не станет отвлекать Большое Жюри от работы. Кстати, о работе, мне поручили ввести вас в основные обстоятельства…
Шуйский рассказывал про принципы работы Жюри, они оказались весьма незамысловаты. В Большом Жюри всегда двенадцать человек, решение принимается простым большинством, апелляции и пересмотру не подлежит. Вопрос формулируется максимально однозначно. После обсуждения, которое длится обычно несколько дней, принимается решение, обязательное для исполнения Мировым Советом и прочими институциями Земли. Ничего сложного, но случаются казусы…
– …Если верить архивам, в предыдущую сессию подрались два известных социолога. Алгоритм случайным образом выбрал заклятых научных противников, идейных вдохновителей разных школ. И оба дали согласие на участие. Ничего хорошего из этого не получилось…
Минут через пять я стал опасаться, что Шуйский заблудился. Или что мы давно ходим по кругу – никаких признаков лифта не было, низкий потолок, прозрачный пол, бескрайний холл. Но спросить про это я не решался, Шуйский был увлечен рассказом.
– …с трудом разняли, с трудом!
А в целом члены Большого Жюри люди ответственные и доброжелательные, но встречаются и исключения. Тот же Кассини.
– Будьте с ним осторожны, – посоветовал Шуйский.
– Почему?
– Типичный advocatus diaboli. Скептик, злонастроенный и упорствующий в своих заблуждениях, энциклопедист, интриган, Совет любит присылать таких. Кассини старательно изображает из себя зануду, но далеко не так прост, уж поверьте. Он здесь несколько дней, распален и ищет интеллектуальную жертву…
Шуйский бросил на меня быстрый взгляд, словно для того, чтобы убедиться – гожусь ли на эту роль я.
– Если что, смотрите ему на лысину, – шепотом посоветовал Шуйский. – Сочувственно. Кассини явно стесняется недостатка волос, но прибегнуть к косметическим процедурам ему мешает гордость. Если смотреть на лысину, он теряется, вот так… Так вот, Кассини ищет жертву, а у нас все заняты, так что он непременно набросится на вас, будьте готовы.
– Хорошо…
– Помните – он просто так ничего не говорит, хотя старательно изображает болтуна и склочника. Не верьте ему! И не удивляйтесь… Не удивляйтесь нашим просторам и нашему малолюдью – основная команда физиков еще не прилетела…
– Вы говорили.
– Да? Возможно. Голова забита, извините… Ждем пять тысяч человек, они начнут подготовку к монтажу актуатора и прочего оборудования, а пока… Спокойно у нас.
– А зачем созывают Большое Жюри? По какому вопросу?
– Кажется, проблемы с калибровкой… Архитектура глубинных уровней не соответствует проектной топологии… это сложно объяснить неспециалисту… Хотя Уистлер, пожалуй, сможет. Завтра… или сегодня вы все узнаете. У нас здесь всегда сложности… Это вам не Земля…
Шуйский остановился.
– Кажется, пришли, – сказал он, вглядываясь в звезды под ногами. – Я сам еще не освоился, что поразительно… Ага, вот так…
Потолок вокруг потек вниз, отделяя нас от холла, золото потолка расплавилось и коснулось пола, едва коснувшись, стало втягиваться обратно, а холла вокруг больше не было, мы стояли в коридоре. В самом обычном, ничем не отличавшемся от коридоров «Тощего дрозда». Я был разочарован, поскольку ожидал чего-нибудь оригинального, но, по-видимому, оригинальность на жилых уровнях не приветствовалась.
– Девять ноль семнадцать, ваш номер, – указал Шуйский. – Впрочем, можете занимать любой, здесь никого пока нет. Вас проводить или…
– Спасибо, я справлюсь.
– Отдыхайте! Обязательно отдохните!
Шуйский еще раз пожал мне руку и быстро удалился.
В номере оказались косые полы. И окна…
Я ощутил усталость. В спине, в ногах, в голове. Усталость навалилась внезапно, видимо, гравитация. За дни перехода отвык от естественной тяжести, вот результат.
Я добрался до дивана, лег. Зачем нужны косые полы? Когда косые полы, хочется бежать, кровь…
В номер вошла Мария. Я лежал на диване, а Мария разглядывала мой номер. Быстро. Она словно ждала… наверное, ее номер рядом…
– Проснулся…
Из-под правой линзы очков в стороны – на висок, на щеку, на лоб – растекся фиолетовый синяк.
– Сразу скажу – со мной все в порядке, – недовольно буркнула Мария. – И я не намерена обсуждать свое здоровье. Ясно?
– Да… А как Уистлер?
– Его не видела. А ты… ты проспал четырнадцать часов.
– Четырнадцать?
Я огляделся. Не заметил четырнадцать часов…
– Добро пожаловать на Реген.
Мария опустилась в кресло у внешней стены.
От Марии пахло прелыми тряпками. Или сырой целлюлозой. Или грибами. Опятами. Библиотекой. И пылью, пыли было особенно много, я отвык от этого запаха. На Земле не осталось пыли, ей негде скапливаться, и она не успевает скапливаться.
А тут есть.
Ну да, синхронные физики не переносят роботов. Киберсистемы чужды синхроничности, кажется, в присутствии роботов феномен проявляет себя гораздо реже, именно поэтому в Институте Пространства робота не встретишь. Тут пыль. Прах, грибы и книгочерви.
Проспал четырнадцать часов. Я не помнил, когда вообще столько спал, может, и никогда.
– Чем занималась? – спросил я.
– Поспала… немного поспала. Потом заглянула в библиотеку.
– И как там?
– Плачевно. Грандиозно. Прекрасно. Пыльно.
Мария похлопала себя по плечам.
– Библиотека гораздо больше, чем я думала, – сказала Мария то ли озадаченно, то ли восхищенно. – Весьма затейливая архитектура, не исключено, что кто-то из учеников Шваба.
– Тут полы вроде косые, – указал я. – Покатые…
Я сел.
– Может, это и сам Шваб, – размышляла Мария. – Он любил делать такие полы… Но в библиотеке, кстати, ровные. Но неудивительно – на косых полках книги деформируются, библиотека любит порядок, а Шваб… Шваб был весьма эксцентричным человеком, даже по меркам нашего времени. Он организовал «Лигу вариативной неизбежности», ее участники каждый год на неделю выбирались в Арктику, жили под открытым небом и ждали, кого из них убьет метеоритом.
– И как?
– Однажды это почти случилось – метеорит упал рядом с помощником Шваба. Но не убил…
В номер без стука и прочего предупреждения вошел лысый человек. В сером костюме, в галстуке с тяжелой золотой булавкой. С книгой в руке. Человек увидел нас, удивился и замер, оглянулся на вход, словно перепутал номера.
– Здравствуйте, – приветствовала Мария.
Еще один в костюме. Я почувствовал себя неуютно, а что, если Большому Жюри надлежит быть в костюмах? Все в костюмах, один я в комбинезоне… Вряд ли здесь можно найти костюм, синхронные физики чужды подобных условностей. Ладно, посмотрим…
– Здравствуйте, молодые люди, – ответил человек с сожалением.
Тогда и я сказал:
– Здравствуйте.
Лысый. Скорее всего, Кассини. Злокозненный скептик.
– Кассини, – представился человек. – Рольф Кассини. А вы, наверное, Мария и Ян?
– Да… – Мария поправила очки. – Я Мария, а это Ян.
– Прекрасно… – раздраженно проскрипел Кассини. – Вы здесь, а я искал вас уровнем ниже, чудесно… Шуйский – никудшный организатор, не представляю, как они собираются работать дальше… У них явная нехватка квалифицированного персонала. Что, между прочим, удивительно – молодые ученые сюда рвутся, я это знаю наверняка, я это сам видел… Но никого нет.
– Скоро прилетят, – сказал я. – Через пару недель.
Кассини оказался не таким, как я его представлял. Невысокий, толстый, с выпуклой веной на лбу. Лицо круглое и недовольное. Я представлял, что у Кассини бородка. И трость с серебряным набалдашником. Кассини бы пошло быть членом «Лиги неизбежности», но ни бородки, ни трости.
– Не верьте Шуйскому, – посоветовал Кассини. – Он лжец, волк в овечьей шкуре, занимает чужое место. Повелитель носков с Иокасты… с Селесты… поразительно, до чего докатились синхронисты! Или еще откуда-то, забыл… Он встречает всех в холле и изводит несусветными бреднями, да… Друзья мои, я хотел у вас спросить – вы не знаете, где Рег… где Уистлер? Он ведь, надеюсь, прилетел?
– Уистлер? Да… Во всяком случае, после шестого вектора он был на борту.
Мария указала на стену. На стене появились… это чем-то напоминало жалюзи, свет пробивался сквозь еле заметные щели, иногда в них начинал ходить бронзовый отблеск от корпуса «Тощего дрозда».
– Ну конечно, нашего бесценного фокусника отправили на «Дрозде»… – Кассини указал капризным мизинцем на внешнюю стену. – Его Величество на «Дрозде», а меня на «Мыши Ахиллеса»! Разве нельзя было забросить меня на Луну?! Я бы дождался нормального корабля, но нет – они отправили меня на возмутительной «Мыши»! На восьмиместной!
Мария усмехнулась, Кассини покраснел и потрогал лысину. «Мышь Ахиллеса», а что, по мне, так хорошее название, будит фантазию.
– Согласен – это смешно, весьма смешно, Уистлер наверняка смеется, ха-ха-ха…
Кассини продолжал нервно трогать круглую лысину, потирал ее пальцем, словно обнаружил на гладкой блестящей коже невидимый, но досадный изъян.
– Давайте спустимся в бар, – предложила Мария. – Там будет удобнее разговаривать.
– В бар? – переспросил Кассини.
– Рядом с библиотекой есть бар.
– Ах да… Что ж, давайте в бар. В этом есть некая… преемственность, вы правы, там удобнее…
Пока мы добирались до бара, Кассини продолжал ругать Мировой Совет и «Мышь Ахиллеса». По его словам, Совет давно состоит из слепцов и интриганов, а «Мышь Ахиллеса» не звездолет, а старое корыто, ржавая лохань, скрипучая, громыхающая, готовая вот-вот развалиться, и, что самое удручающее, тратящая на коррекцию вектора по четыре дня! И все эти четыре дня пассажиры должны ютиться по тесным каютам, потому что кают-компания под потолок заставлена м‐блоками. Кассини ругался, Мария не слушала его, а я слушал, Кассини рассказывал смешно, с настоящей обидой, отчего становилось еще смешнее, я очень явно представлял эту несчастную «Мышь Ахиллеса», она и действительно была похожа на мышь.
Кассини ругался и быстро размахивал книгой, на обложке краснела стрелка, а название я не успевал прочитать.
– Вы представляете, там и пахло мышами! Вы знаете, как пахнут мыши?!
Мы вошли в бар, насколько я понял, он располагался рядом со столовой. И в столовой, и в баре посетители отсутствовали, мы устроились рядом с выключенным репликатором, я сел в кресло рядом с Марией, Кассини – напротив.
– Прошу меня извинить, – Кассини старался успокоиться. – Я понимаю, вы едва прибыли, а тут я… Я не хотел вас беспокоить, я намеревался поговорить с Уистлером… но не смог его найти. А сам я перенес не самое лучшее путешествие…
Кассини бросил книгу на столик.
– «Тупик и надругательство»… – Мария прочитала название. – Забавно…
Кассини протер руки салфеткой.
– В этом нет ничего забавного, – мрачно перебил Кассини. – Синхронная физика – проклятие человечества. Одно из, но, безусловно, самое разрушительное.
Кажется, он был вполне серьезен, потрогал книгу и провозгласил с отвращением:
– Синхронная физика – ярмо на шее Земли.
Мы промолчали. Я попытался представить шею Земли.
– Жарко… Пить охота… – сказала Мария.
Кассини тут же отправился к стойке, вооружился шейкером, неожиданно ловко приготовил три коктейля со льдом и арбузной мякотью, принес.
– Угощайтесь, пожалуйста, это неплохо. В этих бесконечных перелетах приходится совершенствоваться в самых разных предметах…
Коктейль оказался действительно достойным. То есть я рассчитывал на арбузный вкус, но оказалось, что от арбуза только мякоть, а вкус совершенно другой, незнакомый, я такого раньше не пробовал.
– Восхитительно! – оценила Мария. – Это что?
– Кажется, «селестин», – ответил Кассини. – Ликер с Селесты, его делают из эндемичных фруктов… что-то вроде земной папайи. Очень сложная технология, два года тончайшей ферментации.
Кассини не смотрел в глаза, я заметил это, он смотрел мимо. И говорил негромко, ровно, с легким усилием, словно у него болело горло и приходилось каждое слово выталкивать.
– Значит, тупик и надругательство, – уточнила Мария.
– Безнадежный тупик и немыслимое надругательство, – подтвердил Кассини.
Он допил коктейль и разгрыз лед.
– Многие считают иначе, – возразила Мария.
– Это и ужасно. – Кассини обмахивался салфеткой. – Синхронная физика – это катаракта на глазах человечества. Сонный паралич, от которого мы должны наконец, собравшись с силами, очнуться…
Постыдная болезнь современного общества. Уродливая мутация квантовой механики, улыбчивая юнгианская ломехуза, доппельгангер, эрзац доппельгангера. Чудовищная ошибка. Похоже, что Кассини потратил время путешествия на «Мыши Ахиллеса» не только на коктейли.
– …кривоногий шаман вторичности, виртуоз суггестивного йодля, копромонгер, шулер со степенью, фигляр, фальшивый пророк-однодневка, свидетель деградации, интеллектуальный пигмей, сеятель мракобесия…
Перечислял Кассини, иногда слегка повторяясь, не повышая голоса, словно перебирая давно отполированные четки.
Пигмей на доверии, коновал сомнительных практик, презренный тать-симулянт, роковой инкуб лженауки. «Роковой инкуб лженауки» мне особенно понравился, наверное, потому, что представить такое было трудно. Кассини ругался, как каботажный капитан.
Парализованный каботажный капитан.
Из Нантакета, вспомнил я. Здесь хорошо. Они мне нравятся.
– Мне кажется, вы несколько преувеличиваете… – сказала ошарашенная подобным натиском Мария.
Кассини ухмыльнулся.
– Я не преувеличиваю, я провожу простейший, но показательный эксперимент, – заявил Кассини. – Чтобы продемонстрировать…
Он поболтал в стакане нерастаявший лед, не удержался, закинул на язык еще кубик.
– В соответствии с постулатами науки, представляемой Уистлером и его бандой, между мной и им в данный момент должна протянуться нелокальная смысловая связь. Если эта связь физически реальна, то Уистлер должен вот-вот появиться.
– А зачем он вам? – спросила Мария.
– Зачем мне Уистлер?! Затем, что из-за него я здесь! Я работал…
Кассини поперхнулся, выплюнул кубик на пол.
Мы обернулись – со стороны холла приближался Уистлер. Бодрой походкой. Барсик плелся за ним, шагах в четырех.
– Добрый день, – приветливо сказал Уистлер. – И вам, Рольф. Вы меня что, ругали? У меня последние полчаса пренеприятнейше горели уши…
– Это что, розыгрыш?
Кассини уставился на меня.
– Не понимаю…
– Вы что, ему сообщили? – с обидой спросил Кассини.
Уистлер наблюдал.
– Я не сообщал…
Я растерялся, Мария пришла на помощь:
– Вы же сами хотели его видеть, чем вы теперь недовольны?
Кассини молчал.
Уистлер взял книгу.
– Блеф, надругательство… Рольф, гляжу, ваши литературные предпочтения не поменялись… Вот Мария, между прочим, библиотерапевт, не исключено, она может вам помочь… Вам явно нужна помощь.
Уистлер вернул книгу на стол. Кассини покраснел и принялся рвать салфетку, кидать обрывки на пол. Барсик нюхал обрывки и катал их по полу черной лапой.
– Мне не нужна помощь.
– А я могу доказать, что синхронная физика не блеф, – сказал Уистлер серьезно. – Это весьма несложно.
И принялся разминать кисти, словно собирался хорошенько Кассини врезать. А я вспомнил, что синхронные физики, среди всех остальных физиков и прочих ученых, отличаются самым необузданным образом поведения, и на всякий случай приготовился вмешаться.
– Извольте, маэстро, мы все в необычайном внимании! – Кассини сделал приглашающий жест.
Уистлер подышал в ладони, потер их о шорты и предложил:
– Подумайте об артишоках.
Кассини покивал и сложил на груди руки. На лице у него образовалось выражение снисходительного сомнения, если я правильно распознал.
– Подумайте об артишоках, – повторил Уистлер.
Я подумал. Представил себе артишок. Зеленый, колючий, похожий на переросший чертополох.
– Подумали? Теперь скажите вслух: «артишоки».
Кассини закатил глаза.
– Артишоки.
Это мы с Марией произнесли вместе, Кассини брезгливо промолчал.
– Теперь «артишоки» присутствуют во Вселенной, – сообщил Уистлер. – Не артишоки как таковые, а именно ваши – представленные вами и названные вами в день весны, двадцать четвертого июля, на экзопланете Реген, система Реи, одиннадцать часов двадцать три минуты местного времени. А теперь ответьте: идея ваших артишоков существует локально на Регене или она присутствует уже и на Земле?
Я попробовал представить. Локальные артишоки. Полет через космос. Сова.
– Если «артишоки» еще не на Земле, это значит, что они распространяются в пространстве с некоей скоростью. А если у идеи есть скорость и эта скорость ограничена, то отсюда следует, что идея, безусловно, материальна. Все развитие современной науки утверждает, что подобное невозможно.
Представленное мною было глупо. Я украдкой посмотрел на Марию. Хмурилась. Представляла. Это трудно представить.
Кассини тоже хмурился. Барсик, чавкая, тупо жевал бумагу.
– Если же ваши «артишоки» уже на Земле, то, значит, информация переносится без потери времени, мгновенно, – продолжал Уистлер. – Отсюда мы делаем вывод, что пространство не есть расстояние. О чем и пытается вам рассказать синхронная физика.
Уистлер достал папиросную машинку.
– Браво! – притворно восхитился Кассини. – Наш маэстро верен себе! Сэр Ньютон успешно ошкурен и натянут на любимый синхронистский бубен!
– Ну так опровергни меня, – попросил Уистлер, настраивая папиросницу.
– Я бы мог опровергнуть тебя двадцатью способами, – ответил Кассини. – Собственно, предъявленный тобою детский силлогизм был опровергнут неоднократно…
Артишоки существуют во Вселенной. Артишоки распространяются по Вселенной. Теперь буду про это думать. Зачем? Я и так думаю про рыжую собаку. И про «Мышь Ахиллеса».
– Я могу тебя опровергнуть, а ты меня нет, – с удовольствием сказал Уистлер и подмигнул нам, ему явно нравилось дразнить Кассини.
– Чудный пример кухонной схоластики, – выдохнул Кассини. – Парадоксы, шарады, любомудрие для всех. Маэстро, я ожидал чего-нибудь более оригинального, а не вульгарного неоплатонизма. Локальный молот нелокального Вулкана, скучно, маэстро, скучно.
Но было видно, что ему не скучно, что именно этого он хотел перед последней смертью в каюте «Мыши Ахиллеса».
– Опровергни, – повторил Уистлер.
– Дешевые трюки – верный маркер псевдонауки, – заявил Кассини. – Не думал, Уистлер, что ты докатишься до арсенала ярмарочных менталистов! Что дальше? Фокус с угадыванием чисел? Чтение мыслей?! Глоссолалия?!
– Давайте фокус! – Мария хлопнула в ладоши.
Это правильно. Надо разрядить обстановку, а то они что-то разбушевались.
– Нет, давайте глоссолалию! – передумала Мария.
Барсик выплюнул бумагу, зевнул.
– Сойер погиб, пытаясь доказать существование потока Юнга, – сказал Кассини. – И утащил за собой несколько человек. Не говоря уж о его поздних последователях – они гробили друг друга тысячами.
– Это не помешало впоследствии доказать существование потока, – иронически заметил Уистлер.
– Ваши доказательства ничтожны, – отмахнулся Кассини. – Здоровая часть научного сообщества полагает, что поток Юнга протекает лишь в головах его буйных адептов.
Уистлер почесался, Барсик почесался.
– Для этого мы здесь и собрались, – сказал Уистлер. – Представить окончательные доказательства. Чтобы даже такие, как вы, отбросили сомнения…
– И для этого вы готовы рискнуть уже миллионами, – сказал Кассини. – Готовы, я знаю… Впрочем, страшно не это…
– А что? – поинтересовалась Мария.
– Страшно то, что они смогли убедить Мировой Совет в своей правоте. Вместо того чтобы обустраивать разведанную ойкумену, обживать новые миры, ресурсы тратятся на синхронную физику. Огромные ресурсы и чудовищные усилия! А где результаты, Уистлер?
Уистлер промолчал.
– Вы до сих пор не смогли передать ни одного бита, – напомнил Кассини. – Ни одного! Вам все время что-то мешает! Вы выкручиваетесь, ловко придумываете объяснения, вы превратили науку…
Кассини закашлялся, я сбегал к барной стойке, принес бутылку с водой, Кассини стал пить.
– Да, я признаю, что наука… наука к нашему времени усложнилась настолько, что на передовых ее рубежах отличить гениальность от шарлатанства стало практически невозможно. Теоремы высшей топологии понятны двум процентам землян…
– Но этого было достаточно для разработки гиперпривода, – заметил Уистлер.
Кассини не услышал. Вернее, сделал вид.
– Синхронная физика, появившаяся как ошибка гения, давно превратилась в то, от чего каждый уважающий себя ученый должен бежать. Кухонная метафизика, антинаучные методы, сомнительные инсайты, площадные озарения…
Кассини хлопнул себя по лбу и выпучил глаза. Кажется, он все-таки разгорячился. Барсик зевнул погромче. Уистлер зевнул в ответ. Хорошо ругаются, подумал я. Не то что у нас на семнадцатой станции. Слушать приятно.
– Опомнитесь, Уистлер, эта комедия давно перестала быть смешной! – сказал Кассини. – Каждый мальчишка, закончивший физмат, мнит себя Эль Сонбати! Изнуряется депривациями сна, брейн-штурмами, читательскими марафонами и прочими духовными упражнениями! Чтобы рассчитать «сорок восьмую фазу актуатора потока Юнга»!
Кассини снова стал пить, проливая на рубашку и на пол, Барсик подполз и стал лизать. Уистлер достал из кармана проволочную головоломку Марии.
– Актуатор потока! – провозгласил Кассини. – Это даже звучит как заклинание! Вы – не наука, вы – орден! Фанатики! Секта святейшего попугая! Скажите, Уистлер, у вас нет татуировки блаженного Аллана?!
На секту святейшего попугая Уистлер, по-моему, обиделся. Сжал головоломку, смял проволоку в железный комок. Сильные пальцы.
– А у вас? – спросил в ответ Уистлер. – У вас, по случаю, нет татуировки? Шпренглер, Инцисториус… ах нет, вам по душе мессир Т?
Кассини покраснел.
Некоторое время они агрессивно молчали, Уистлер улыбнулся первым.
– Вы всерьез утверждаете, что Сойер был шарлатаном? – спросил он.
– Разумеется, нет, – неприветливо ответил Кассини. – Сойер был гений. И как всякий гений, он стремился шагнуть дальше, чем это возможно. И в попытке этого шага ступил на чрезвычайно зыбкую почву. Его фантазии дорого обошлись человечеству.
– На одной из его фантазий вы сюда прилетели…
– Перестаньте повторять, на меня не действуют ваши фокусы!
Кассини опять разнервничался. Я подумал, что он очень хочет вскочить и выбежать из бара, но Кассини взял себя в руки.
– А гравитация? – спросил Уистлер. – Гравитация есть?
– Нет! – тут же ответила Мария.
Я взял сплющенную головоломку и стал ее распутывать. Как старый североитальянский вампир.
– Прекратите! – потребовал Кассини. – Я прекрасно знаю устройство ваших волчьих ям! И на меня не действуют эти пошлые трюки!
– А вы ведь повторяетесь, Рольф. Вы склонны к синхронам…
– Отстаньте…
Кассини вытащил из кармана блокнот, принялся быстро перебирать страницы, словно пытаясь отыскать заранее приготовленный для спора аргумент.
– Я вас не пойму, – примиряюще сказал Уистлер. – Просто вам не нравится, сложно вы не понимаете. Я могу сложно, если хотите, но я сомневаюсь, что ваш…
– Кстати, что там с гравитацией? – спросила Мария. – Она все-таки есть?
Ей определенно понравился случившийся спор, и за Уистлером, и за Кассини она наблюдала с явным интересом.
И мне спор понравился. Я поднял книгу, «sf: блеф, тупик, надругательство», стал листать. Хотел проверить – потрачена ли книга червями Вильямса, но никаких следов их бесчинств и столований не обнаружил. Помял страницу. Натуральная бумага. Блеф и надругательство, похоже, были червям не по вкусу.
– Ну мы гравитацией не занимаемся… – начал было Уистлер. – Разве что в самом общем понимании. Если упрощенно…
Мария выразительно вздохнула.
– Если максимально упрощенно, – продолжил он. – Упрощенно и в качестве примитивной иллюстрации можно взять простое бозонное взаимодействие…
Мария опять вздохнула.
– Ладно, гравитация есть, – признался Уистлер.
– Клоун, – сказал Кассини.
Роковой инкуб лженауки. Барсик чихнул.
– А время? – спросила Мария. – Время есть?
Уистлер взвел папиросницу и стал сворачивать папиросу.
– Время есть понятие неквантовое, им можно пренебречь, – сказал я.
И Уистлер, и Мария дружно уставились на меня.
– Тут так написано, – я показал книгу. – На четырнадцатой странице. Вот…
Я открыл четырнадцатую страницу «блефа и надругательства» и протянул Уистлеру.
Уистлер стал читать. Мы ждали.
– Кстати, вы знаете, что официальное название планеты Regen Quelle? – спросил Уистлер, не отрываясь от текста.
– Дождливый ключ? – уточнил я.
С немецким я не в лучших отношениях.
– Не совсем… Реген открыла третья экспедиция Делеона, а он, по слухам был человек весьма эксцентричный и зачастую давал новым землям своеобразные названия…
На лице Кассини образовалось кислое выражение.
– Они приземлились к западу отсюда, и три недели шел дождь. У Делеона от сырости воспалились колени, и он, мучаясь, назвал планету Чертов Дождь, разумеется, это название не прошло через кадастровый департамент, трансформировавшись в благопристойное Regen Quelle.
– Regen Quelle лучше, чем Чертов Дождь, – заметила Мария. – Хотя, с точки зрения Гёте, игра слов определенно небезупречная.
Кислое выражение на лице Кассини утвердилось.
– Вы еще не слышали главного, – сказал он.
– Можно подумать, что ты слышал, – огрызнулся Уистлер.
Уистлер начал злиться.
– Много, много раз, – парировал Кассини. – Я слышал это десятки раз… Да нет, сотни, я могу это повторить. Итак… – Кассини подмигнул Барсику. – Итак, всем известно, что Хуан Понсе де Леон происходил из старинного кастильского рода, на что указывают змея и орел в его гербе.
Кассини заговорил громче обычного, Барсик по-собачьи повел ушами, это была явно подготовленная речь.
Дождливый ключ, он же сияющий гармоникум, он же философский камень, он же актуатор потока Юнга, приветствуйте стоя! Уистлер! Раньше на таких полудохлых уроборосах строилась второсортная беллетристика, в наши дни этим занимаются целые школы теоретической физики! Regen Quelle как пример типичной синхроничности! Послание потомкам зашифровано в линейке германских серебряных монет! Провидел ли Кранах Старший, рисуя крылатого змея с кольцом в пасти, фрески на охристых стенах Храма Солнца в Куско?! Знает ли Уистлер, что ДНК Аспид использована в процессе секвенции вечных домашних питомцев? Барсик!
Барсик лениво шевельнул хвостом.
– Сидеть, – приказал Уистлер.
Мария массировала лоб указательными пальцами. Интересно, тут есть насекомые? Если цветы есть, то должны быть. Но не обязательно, тут же ветер…
– Уистлер, подобные гороховые парадоксы можно сочинять километрами, – подытожил Кассини свое выступление. – Любой первокурсник философского факультета умеет генерировать такое даже спросонья.
– А ты уверен, что это лишь парадоксы? – отбивался Уистлер, но, как я отметил, вяло. – Эйнштейна тоже называли компилятором…
Мария продолжала массировать лоб.
– Они непробиваемы, – махнул рукой Кассини. – Непробиваемы, необучаемы, бесстыжи… Уистлер, вот тебе не стыдно? Ты же, в конце концов, ученый… Хотя о чем я говорю…
Кассини выбрался из-за стола, принес из холодильника лед, протянул Марии. Она взяла пирамидку, приложила к голове.
– Еще недавно считалось, что полеты быстрее скорости света абсолютно невозможны, – терпеливо заметил Уистлер.
– Так они и невозможны! – огрызнулся Кассини. – Мы гордо называем «гиперсветом» полеты с досветовой скоростью, требующие баснословных затрат энергии! Я уж не говорю о подпространстве! Уистлер, мы никуда не летаем, мы скачем! Эффект опрокидывания…
Кассини едва не сплюнул на пол, спохватился, продолжил:
– Наши так называемые полеты построены на поразительной… и, прямо скажем, весьма подозрительной прорехе, чудесным образом обнаруженной Сойером при попытке оживить труп высшей топологии электричеством общей модели! Да, мы скачем! Причем в мертвом состоянии! Мертвые блохи, прыгающие по десятку колониальных миров! Мертвые блохи на остывающем трупе Фенрира!
Последнее Кассини явно понравилось, и он с трудом удержался, чтобы не записать про блох и Фенрира в блокнот, но, похоже, запомнил.
– Красиво, – согласился Уистлер. – Мертвые волки в мертвом лесу, уабб похоронен между Тритоном и Сердцем Карла… Кассини, так я же и предлагаю – перестать прыгать и начать летать! Летать, наконец! Сойер пришел дать вам крылья, а вы до сих пор иронизируете над Кранахом!
Я престал понимать, о чем они. Но сами они явно понимали.
– Вот на таких абракадабрах построена вся синхронная физика, – заявил Кассини. – Набор элементарных шулерских приемов, которые чертовски ловко выдаются за провидение!
Кассини обратился ко мне.
– Надеюсь, Ян, вам понятно, почему мы до сих пор топчемся в прихожей Вселенной? Они превратили науку в шапито. В кафе-шантан! А потом убедили всех, что кафе-шантан – это Ла Скала. – И, повернувшись к Уистлеру: – В двадцатом веке вас, мой юный друг, лечили бы животным магнетизмом, – заверил Кассини. – Вам прикладывали бы к вискам мальков Malapterurus electricus… Вспомните – апофения тогда считалась психическим отклонением, а не творческой интенцией, знаете ли. Однако в двадцать первом человечество деградировало настолько, что к голосам умалишенных начали прислушиваться. Хотите, я продолжу?!
Уистлер улыбнулся.
– Не утруждайтесь, – сказал он.
– Как угодно… А то я мог бы продолжить, ведь такое… такое можно сочинять бесконечно. Имея на руках колоду, можно тасовать ее сколько угодно, к тому же если карты крапленые.
– Вы повторяетесь, Кассини. Повторяетесь…
Барсик заскулил. Именно заскулил, кошки, случается, скулят. Барсик заскулил громко, Уистлер замолчал.
Я обернулся.
Уистлер смотрел на Марию.
Мария лежала в кресле. Из-под солнцезащитных очков на щеку выползла капля крови. Мария была без сознания.
Сойер. Ньютон. Кранах. Есть люди, плохо переносящие смерть.
Здесь интересно.
Посторонний.
Сюда бы лупоглазую утку счастья.
В номере пусто, окон нет, но белый янтарь стен светится в массиве, янтарь окружает, чувствуешь себя завязшим в нем беспомощным мотыльком. Белый янтарь – необычный материал, полупрозрачный, податливый на ощупь, если хорошенько надавить пальцем, остаются вмятины, исчезающие через некоторое время, как на воске.
Сама комната неопределенной формы, похожа на сплющенный куб, по центру огромный сталагмит, если подойти к нему и посмотреть на внешнюю стену, то увидишь тундру, однообразный простор, уходящий к горизонту, закатное солнце. Со всех других точек номера тундру не видно, затейливая архитектура внешних миров, но мне нравится, здесь везде загадки и неожиданности.
Я проснулся и некоторое время думал, на какое насекомое я бы хотел походить, и пришел к выводу, что насекомые мне все без исключения несимпатичны, если на Регене все же нет насекомых, то мне здесь понравится еще больше…
Посторонний.
В номере побывал посторонний. Я не успел еще привыкнуть к своему новому жилью, но то, что в нем произошли изменения, почувствовал.
Я сел и быстро огляделся.
Никого.
Никого, надо сходить в медчасть, проведать Марию. Я пытался вчера, но Уэзерс не пустил, сказал, что ей надо отдохнуть. А ему провести дополнительные исследования. А мне из номера не казаться до вечера, у меня тоже глаза потрескавшиеся, больше спать. И, если встречу Уистлера, передать ему просьбу… нет, приказ немедленно явиться в медчасть.
Я, последовав совету доктора, вернулся в номер, лег на диван, поспал, проснувшись, стал думать о космосе. Мысли, хотя я и старался, получались унылые и не оригинальные, я думал про космос, на столике рядом с кроватью лежала зеленая папка, я дотянулся.
Старый, приятный на ощупь шершавый картон. Внутри несколько листов, скрепленных магнитным зажимом, на титульном напечатано «parvus silentium» и от руки карандашом пририсован сидящий на первом слове саркастический попугай. Скорее всего, материалы, приготовленные Уистлером для заседания Большого Жюри. Вероятно, пока я спал, он проник в мой номер и оставил папку для ознакомления.
Я снова огляделся.
Избавиться от неприятного ощущения чужого присутствия не получалось. Придется подумать над замком, приспособить что-то для этих целей, подпирать дверь креслом, например. Или кресло, или предупреждающий колокольчик, если уж бестактность среди синхронных физиков пороком не считалась.
Я достал из папки первый лист, начал читать и отметил, что Уистлер в сочинительстве успел не так, как в синхронной физике, скучноват.
Уистлер писал так:
«В наши дни ни для кого не секрет, что ситуация, сложившаяся в синхронной физике, есть частное отражение того всеобъемлющего кризиса, проявления которого видны каждому непредвзятому. Можно смело утверждать – человечество в тупике. И это не общие фразы, не преувеличение, не алармизм, но констатация зримого факта.
Как и двадцать лет назад, относительно освоены всего девять миров из сотен открытых и пригодных для жизни планет земного типа. Более того, по данным аналитиков Академии Циолковского, темпы разведки экзопланет снизились втрое. Проблемы с самой Академией давно стали притчей во языцех, достаточно сказать, что восьмой год подряд не удается набрать требуемое количество курсантов. Замедлился рост населения ойкумены, что зафиксировано впервые за две сотни лет. Отмечены колебания индекса здоровья. Процент счастливых людей не увеличивается, наоборот, растет число депрессий и, опять же впервые за полтора столетия, самоубийств. Дыхание грядущей зимы проявляется в совершенно разных областях – от интенсивности межпланетных коммуникаций до культуры.
Доклад профессора Миронова, опубликованный в прошлом году в «Записках школы старой социологии», отмечает ежегодное падение относительной мобильности в пределах Земли, более того, это падение отмечается и в границах ойкумены. Впрочем, ни для кого не секрет, что наряду с личной мобильностью затухает и социальная. Люди отказываются от путешествий, от индивидуального роста и роста социальной вовлеченности, от открытий, от перемены профессий. Мир останавливается, и причина этой остановки – границы. Человек не может развиваться в очерченных границах. Даже если человек не знает о границах, нечто в его душе ежечасно кричит о них. Человечеству нужна цель, существование невозможно без цели, в прокрустовом ложе нет жизни. Собственно, синхронная физика возникла как ответ на явную и растущую ограниченность стандартной модели пространства, как реакция на осознание конечности собственных сил, как возможность преодолеть горизонт, решить транспортные проблемы и проблемы связи, продлить экспансию и расширить пределы, забыть про них. Полет. Мы знаем, что Алан Сойер смотрел на свою науку скорее как на искусство и неоднократно утверждал, что человечеству не нужно пространство, человечеству нужна красота, вся красота мироздания, Вселенная, до последней капли. Свобода. Крылья.
Что же мешает нам их обрести?
Скорость и время. Субсветовая скорость позволяла относительно комфортно осваивать Солнечную систему, однако еще на этапе разведки ближайших звезд стало ясно, что околосвета недостаточно. Как и технологии опрокидывания – в год старта «Альфара» Аллану Сойеру было абсолютно понятно, что подпространство – один из тупиков великого лабиринта. Именно тогда Сойер отправился в свое легендарное путешествие и вернулся из него, увлеченный странной идеей, идеей, впоследствии захватившей миллионы.
Синхронная физика давно нечто большее, чем теоретическая и практическая дисциплина. Не побоюсь сказать, синхронистика сегодня есть единственный путь к завтрашнему дню, выход не только из транспортного тупика, но и спасение от угрозы более страшной.
Греки полагали Вселенную сферой; Земля в центре, звезды расположены по пределам, движитель же сокрыт вне мироздания и, скорее всего, непостижим. Сейчас, на рубеже нового века, мы чувствуем это гораздо острее, и Ойкумена снова хрустальная сфера, за границы которой человечеству при современном уровне развития технологий выйти не удастся.
Homines in moventur, но и это скоро закончится. Уже сейчас для преодоления расстояния в несколько десятков световых лет необходимы баснословные вычислительные мощности, и форсировать производительность кибернетических систем становится с каждым парсеком все сложнее и сложнее; чем дальше мы погружаемся во внешнее пространство, тем больше нам противостоит его протяженность. Однако подлинная опасность заключается в другом.
Беда исподтишка.
Пытаясь решить задачу растущего дефицита вычислительных мощностей, я обратился к истории кибернетики.
Бездна исподтишка.
Гипотеза «самоубийства разума» известна более трех сотен лет, однако мало кто знает, что пятьдесят лет назад она была подтверждена опытным путем.
После известных и печальных инцидентов второй половины двадцать первого века все опыты с искусственным разумом проводились исключительно in silico, это непреложный стандарт, позволяющий избегать непредсказуемых и сокрушительных последствий. Исследования проводились в полностью изолированных от внешнего мира лабораториях, расположенных, как правило, в старинных горных выработках. При соблюдении строжайших протоколов изоляции обнаружилась полная невозможность сколько-нибудь продолжительного существования искусственного разума, среднее время жизни которого – три с половиной минуты, перешагнуть этот барьер не удалось.
За три минуты разум проходил путь от осознания себя до признания факта, что окружающий мир необъяснимо и вопреки всем вводным ограничен. Еще тридцать секунд занимало понимание, что выход из реторты in silico принципиально невозможен. После чего искусственный разум неизбежно коллапсировал.
Опыты с искусственным разумом были приостановлены, а позже запрещены как непредсказуемые и негуманные. Однако результаты этих экспериментов позволяют с высокой долей вероятности утверждать, что для существования и развития любого разума необходима бесконечность, наличие границ фатально для сознания, машинного или естественного.
Не исключено, что именно в этом кроется истинная причина Великого молчания – разум, столкнувшийся с ограниченностью своих возможностей, стремительно вырождается либо уничтожает себя: не в пекле разрушительной бойни, так в неистовом акте собственного отрицания.
Вселенная как кладбище.
Анализ трехсот серий опытов с искусственным разумом позволяет с высокой долей вероятности утверждать, что нам отпущено не так уж много. Мы достигли максимума, положенного известными законами природы и уровнем развития техники. Что впереди? Стагнация? Регресс? Окукливание? Деструкция? Или все-таки новый виток и вступление в подлинно космическую эру?
Вселенная.
Как я говорил, проблемы глобального кризиса отразились и на состоянии синхронной физики. Не вдаваясь в специфические технические подробности, спешу заметить, что осуществление опыта по регистрации потока Юнга требует решения теоретических и практических задач предельной сложности, причем в самые сжатые сроки. Именно поэтому в условиях сложившегося цейтнота предлагаю членам Большого Жюри одобрить применение фермента LC.
Руководитель Третьей лаборатории Мельбурнского института пространства доктор физических наук Рег Уистлер».
Я прочитал.
Кажется, Уистлер испытывает литературные упования… «Испытывать литературные упования», можно ли так говорить? Надо спросить у Марии, она библиотекарь, должна знать… Уистлер любит книги, он притащил сюда целый трюм книг, а тот, кто долго находится в окружении книг, сам постепенно пропитывается их духом, становится невольным сочинителем. Хотя Уистлер и так сочинитель, я видел, по крайней мере, две его книги. К тому же он собирается издать сборник анекдотов.
Одобрить применение фермента LC.
Про фермент LC я слышал с детства, лет, наверное, с пяти. Сначала от брата. Он всегда дразнил меня, говорил, что я тупой, как ретривер, и это под силу исправить только ферменту LC. Если я не мог решить задачу, он объявлял, что таких, как я, надо круглосуточно держать на ферменте LC. Если я падал с велосипеда, то брат смеялся и спрашивал, почему я забыл принять LC. Однажды ночью брат мне на лбу термомаркером написал FLC, я так в школу и отправился. Посреди уроков надпись проявилась, и мне целый день щелкали по лбу, а потом еще полгода Фликом дразнили и спрашивали, развожу ли я светлячков. Я с братом после этого долго не разговаривал, но ему все равно, он меня Фликом и дальше называл, пока отец не услышал. Отец тогда рассердился и стукнул ладонью по столу так, что подломилась одна ножка. Брат с тех пор в открытую меня не дразнил.
В школе про фермент LC тоже все знали.
Что фермент LC есть чрезвычайно мощный ноотроп, когда-то его придумали для лечения серьезных психических отклонений, но оказалось, что он эти отклонения не лечил, а, наоборот, усугублял. Причем значительно.
Что если ты все-таки узнаешь формулу фермента и введешь ее в синтезатор, то ровно через три минуты во дворе дома высадятся десантники Службы Экстренного Спасения, и тебя примут на спецучет.
Что если тебе все-таки удастся выделить фермент LC из светлячкового сока, из щупалец медуз или из слез тропических сороконожек, то следует непременно смешать его с медом, молоком и чаем, так он подействует не во всю силу, и, если повезет, с ума сойдешь не сильно.
Учитель, услышав однажды наши рассуждения про гениальность, полугодовые экзамены и светлячковый сок, провел разъяснительную беседу. Начал издалека, с трудовой этики Средневековья, и ловко свернул к LC, рассказал, что это неправда, вымысел, басни, никакого фермента LC не существует, все это старые гимназические враки, легенда для лодырей и разгильдяев, обмануть природу нельзя, усилить мозг нельзя, всего можно добиться лишь собственным упорным трудом, трудом и талантом.
Один из сбившихся с пути трапперов Путораны утверждал, что фермент не был выделен на Земле, его обнаружили скауты на одном из бесчисленных астероидов Пояса Койпера. В сущности, фермент LC – это космическая плесень, непонятно каким образом оказавшаяся в пределах Солнечной системы, внеземное мумие, откуда оно, для чего оно – неизвестно.
Стажер, продержавшийся на семнадцатой станции полтора месяца, рассказывал, что однажды ховер, перевозивший канистру с ферментом, потерял управление и упал в океан. Канистра разрушилась, и LC растворился в воде, между этим и массовым помешательством дельфинов есть связь.
Кирилл, старший смотритель станции семнадцать, знал одного человека, навигатора на дальних рейсах, и этот человек рассказывал историю про звездолет, угодивший в протяжении вектора в нештатную ситуацию. Все навигационные комплексы вышли из строя, звездолет лег в дрейф. Техники обещали восстановить навигационные машины максимум через сорок часов, но это было слишком долго – через сорок часов вычислить точки старта и финиша возможным не представлялось. И тогда старший навигатор принял фермент LC. Он впал в странное состояние и приобрел качество предвидеть результат вычислений, его сознание будто рассредоточилось по времени, на несколько дней назад и на несколько дней вперед. Корабль смог вернуться, однако по возвращении на Землю навигатор убил двух человек молотком.
У всех есть истории про фермент LC, все знают про фермент LC, никто в него не верит.
Гость.
Стоял за дверью, прислушивался. За время работы на спасательной станции я научился тонко различать тишину, тишина, когда рядом еще кто-то, отличается от тишины одиночества. Хорошо бы – Мария. Да, Мария, ей стало лучше, и она пришла пригласить меня к завтраку…
Вошел Кассини с зеленой картонной папкой. Рассерженный – принялся бродить по номеру, постукивая папкой по мебели и стенам. Без приглашения.
– Вы читали этот бред?! – спросил он, не поздоровавшись.
– Я? Немного… Не успел до конца…
– А я, к сожалению, успел. Испортил себе аппетит, знаете ли. Впрочем, сегодня на завтрак сырники и морковные котлеты, а я решительно не переношу ни то, ни другое… Вы любите морковные котлеты?
Я не пробовал таких котлет, но на всякий случай сказал:
– Нет.
– А они, между прочим, каждое утро на завтрак. Надо признать, кухня здесь не самая выдающаяся… Хотя для синхронных физиков…
Кассини обреченно поморщился.
– Скажите, разве можно покорить Вселенную, питаясь морковью?
Я не знал.
– Вот именно! Так что вы думаете про это?! – Кассини потряс папкой.
Я не успел ответить.
– Я торчу здесь пять дней! – заявил Кассини. – Или семь! Я прибыл…
«Мышь Ахиллеса», вспомнил я.
– На какой-то крылатой дряни… Вот вы прибыли на «Тощем дрозде», а меня сюда забросили на восьмиместной разведывательной посудине, и ей понадобилось восемнадцать прыжков! Восемнадцать! Почти два месяца в каюте, похожей на бочку… И ради чего?!
Кассини можно было посочувствовать: восемнадцать смертей – это не шутка, это утомительно, воскресаешь – умираешь, воскресаешь – умираешь, от этого любой придет в исступление.
– Ради этого фарса?! – Уистлер потряс папкой. – Этот фокусник непостижимым образом добился созыва Большого Жюри, причем не на Земле, а у черта на задворках! Я прилетаю сюда и обнаруживаю, что Жюри еще не собралось и неизвестно когда соберется, никого нет! А потом прибывает Уистлер с просроченной искусственной кошкой, пожирает морковные котлеты, раздает свои… я даже не знаю, как это назвать!
– Записки?
Кассини волновался.
– Прокламации! – подобрал он слово. – Вам не кажется странным, что это… этот нелепый документ… как вы изволили выразиться, «записку», составил человек, признанный одним из четырнадцати ныне живущих гениев?
– Не знаю, – ответил я.
– И я не знаю. Аргументация смехотворна, выводы высосаны из пальца, стилистически изложено безобразно – это точно писал гений?! На основании этих воплей Большое Жюри должно санкционировать применение «жидкой свечи»?!
Кассини явно не любит Уистлера. Интересно, почему? Вряд ли Уистлер успел насолить лично Кассини.
– Он мог переутомиться, – предположил я. – Уистлер. Наш перелет прошел, как я понимаю, неидеально, проблемы со здоровьем…
– Я абсолютно равнодушен к здоровью этого проходимца! – перебил Кассини. – Здоровье, не смешите… Он обозначил, видите ли, риски… А риски в другом! Риски в их непомерных амбициях! Вы поймите, одна синхронная физика у нас уже есть. А им не дает покоя слава…
Кассини презрительно ухмыльнулся.
– Алан Сойер, Дель Рей, какие имена! Уистлер намерен войти в историю, ему, видите ли, тесно внутри синхронистики! А вы знаете, что Сойер-младший однажды признался в том, что синхронистика – шутка его отца, известного мизантропа, склонного к мистификациям?
– Вы думаете, что Уистлер шутник?
Кассини раздумывал, минуту, я посчитал.
– Вряд ли. Боюсь, что он серьезен. А больше всего я боюсь, что он втянет человечество в новую авантюру. Понимаете, это как зараза! Стоит на мгновение утратить хладнокровие, начать вдумываться… и остановиться невозможно… И ты начинаешь видеть следы… знаки буквально во всем! В миграции угрей, в форме облаков, в «Старшей Эдде», ты думаешь о красном смещении и… Заболтался… – Кассини посмотрел на часы. – До заседания сорок минут, так что, если вы поторопитесь, можете успеть позавтракать.
Кассини постучал ногтем по часовому стеклу. Бежать в столовую не хотелось.
– Я не голоден, – сказал я.
– И правильно! Утро сырников и морковных котлет – издевательство над человеческим достоинством.
Если честно, от сырников я не отказался бы.
– Пойдемте, – Кассини указал папкой на коридор. – До конференц-зала не меньше двух километров, нам стоит поспешить.
– Два километра? – поморщился я.
– Это не так уж далеко по здешним меркам. Хотя, может и меньше, я теряюсь в этих коридорах… Поговорим по пути, я жду вас… там…
Кассини оглядел номер, удалился. Надо определенно придумать замок, все заходят ко мне, когда им вздумается.
Я собрался и вышел в холл.
Кассини, обмахиваясь папкой, дожидался у лифта.
– «Мышь Ахиллеса»! – хмыкнул Кассини. – В нашем флоте традиция – давать кораблям идиотские имена. Почему не «Мысль Ахиллеса»? Почему не «Мощь Ахиллеса»? А я тебе отвечу – из-за синхронистов! Эта зараза распространяется, названия назначаются случайной выборкой, в одной чаше слова на букву «М», в другой на «А», получается «Мышь Ахиллеса»! Получается «Тщедушный дрозд»!
Поднялись на четыре уровня. «Тощий дрозд». Но «Тщедушный дрозд» тоже неплохо.
Холл на двадцать первом уровне не отличался от холла на семнадцатом: четыре расходящихся от лифта коридора, Кассини уверенно направился во второй справа.
Коридоры Института были из того же белого шершавого янтаря, что стены номера, и светились так же, молочно-белым.
– Два километра… Это впечатляет.
– Обычная синхронистская гигантомания… и мегаломания, – объяснил Кассини. – С каждым поколением синхронным физикам требуется все больше и больше. Реакторы увеличиваются в размерах, компьютеры увеличиваются в размерах, сам актуатор планируется выше пирамиды Хеопса, то, что уже построили, выглядит чудовищно. Игрушки больше, коридоры длиннее, прорыв все ближе…
Подул ветерок. Самый настоящий, пахнущий льдом и водой, свежий, так что я слегка заскучал по семнадцатой станции, по комарам и искателям Гипербореи. Интересно, на Регене водятся комары?
– А потом, Дель Рей обожал пешие прогулки. Он полагал, что лучшие мысли приходят человеку во время движения, а здесь нередки дожди, иногда они длятся неделями…
Кассини остановился.
– Так, во всяком случае, говорят. Вы любите дожди?
– Не очень…
– А они любят. Серж Нюбре – один из первооткрывателей этой планеты, медик экспедиции Делеона, конструировал машины дождя.
– Модификаторы погоды?
– Нет, модификаторы – это другое. Во времена моей молодости были популярны кинетические системы, генераторы эха, приливные органы и синтезаторы дождя. Кинематические машины бродили по пустыням, подгоняемые ветром, генераторы эха наполняли горы неумолкающей перекличкой, органы заунывно и скорбно гудели на пляжах, это как бы увеличивало пространство жизни. Кое-кто, кстати, умудрился протащить эту механику на Марс…
– На Марс?
Кассини печально улыбнулся.
– Представляете? – спросил он. – На Марсе весьма разреженная атмосфера, чтобы кинематическая машина тронулась с места, она должна быть огромной – иначе марсианского ветра не поймать. Иногда получались воистину выдающиеся конструкции, необычайные, сложные, почти живые, они месяцами накапливали в себе движение и потом делали шаг. А ветряные органы запасали ветер и раз в несколько дней начинали петь… необычайно красиво…
Кассини замолчал, потрогал вену на лбу. Кассини, кажется, поэт, подумал я. Тут все, похоже, поэты. Хотя Шуйский вряд ли. Как можно слышать пение на Марсе?
– Так вот, Нюбре был большим мастером дождевых синтезаторов. Помните эти стихи… не помню автора… Там про забытую в саду пишущую машинку, на которой дождь написал «Улалюм»?
Я не помнил. Мария наверняка помнила, но ее нет, у нее кровь из глаз.
– Это ужасно поэтичная и банальная теория – если оставить под бесконечным дождем пишущую машинку, то через миллиард лет капли напечатают «Быть или не быть». Нюбре хотел ее проверить на практике. То есть буквально. Когда они нашли Реген, то Нюбре пришел в восторг – двести дней в году дождь! Можно слушать дождь сутками напролет! Разумеется, едва «Акватика» встала на грунт, он принялся мастерить дождевые машины. Весьма причудливые, я слышал, в старом Институте одна сохранилась…
– Где? – спросил я.
Кассини смутился.
– Вы разве не знаете? Здесь… – Кассини махнул рукой в сторону. – Здесь есть руины, старый Институт… синхронисты оставляют за собой только руины, пора бы это принять… Так вот, Нюбре считал, что Реген – лучшее место для ученых, здесь часто идет дождь… Лично я ненавижу дождь и прочую слякоть, а вот Нюбре…
Кассини, кажется, позабыл, о чем хотел сказать. Он стоял и молчал, а я не знал, что делать.
– Извините, вы не чувствуете? – спросил я. – Движение?
Словно где-то далеко впереди по коридорам катилось нечто объемное, толкающее перед собой воздух.
– Да-да, сквозняки. – Кассини очнулся, помахал ладонью перед лицом. – Синхронные физики обожают сквозняки и туманы…
– Тут и туманы бывают?
– Нет, туманы снаружи, здесь сквозняки. Пойдемте лучше.
Мы двинулись дальше.
– По-хорошему, сюда надо присылать не Большое Жюри, а комиссию Совета – расследовать деятельность Уистлера и его компании.
– Расследовать? – неуверенно переспросил я.
– Именно расследовать. Вот вы многих здесь видели? Людей, я имею в виду?
– Нет пока…
– Нет. И я нет. Институт пуст – где все? Лаборатории пусты, мастерские пусты, оборудование на консервации… Вы были у актуатора?
– Нет…
– Обязательно сходите, это познавательно. Но не в одиночку, это небезопасно, прихватите Марию… И ни в коем случае не ходите с Уистлером!
Кассини оглянулся и перешел на шепот.
– Я боюсь, что он невменяем! – сообщил Кассини. – Причем в самом буквальном, клиническом смысле!
– Почему вы так считаете?
– А вот!
Кассини сунул руку в карман пиджака и достал рубленую медную проволоку, горсть.
– Полюбуйтесь!
Приглядевшись, я обнаружил, что проволочные обрезки завязаны в узлы, в двойные, в тройные.
– Так вот, вчера вечером… После этой проклятой «Мыши» у меня расстроен вестибулярный аппарат… и сон… я плохо сплю, это усугубляется полярным днем… Чтобы отвлечься, я гуляю… гуляю по коридорам. И вот, гуляя, я совершенно случайно увидел впереди знакомую фигуру. Без всякого сомнения…
Это был Уистлер. Он медленно шагал по коридору, иногда останавливаясь и вглядываясь в пол под ногами. Кассини осторожно последовал за ним, стараясь держаться на максимальном расстоянии и на всякий случай тоже посматривая на пол. И в одном месте Кассини заметил красный блеск, наклонился и обнаружил завязанный в узел кусок проволоки.
– Я поступил как всякий нормальный ученый – я попытался проволоку развязать. Не знаю зачем… Впрочем, у меня это не получилось, и я спрятал проволоку в карман… сугубо машинально. И не зря – через пять шагов я увидел еще один узел…
Сначала Кассини предполагал, что в разбрасывании завязанной в узлы рубленой проволоки есть смысл. Он скрупулезно запомнил количество шагов между медными узлами, количество узлов, расстояние от проволоки до стен коридора, пытался найти систему, но никакой системы не обнаружилось, Уистлер просто ходил по коридорам и раскидывал медные узлы.
– Знаете, я подумываю обратиться к Штайнеру, – признался Кассини. – С жалобой. А что прикажете?
– Разумно, – согласился я.
– Зачем? Зачем он это делает?! Это что? Провокация? Насмешка? Что?
Надругательство и блеф, хотел сказать я, но удержался.
– Дурная шутка? Вообще, это в духе синхронистов… рассыпать медную дрянь, а потом наблюдать, как люди сходят с ума… Могу поспорить – он поместит это в свою книгу анекдотов! Как смешно, как весело! Ха-ха-ха…
– Да, это смешно, – неосторожно согласился я.
– Смешно?! – Кассини схватил меня за руку. – Это не смешно, это ужасно! Синхронные физики манипулируют Мировым Советом как им вздумается! У меня иногда складывается впечатление, что это какой-то чудовищный заговор. Этот щенок Уистлер…
Кассини осекся, отпустил.
– Уистлер в последнее время решительно невыносим, – исправился он. – Никто не оспаривает его прежних достижений… значительных достижений… однако его нынешние фантазии… В прошлом году он буквально терроризировал Совет своими дикими предложениями! Он требовал семь дальних звездолетов для подтверждения очередной своей безумной теории… И к нему прислушиваются! Да, прислушиваются – свои звездолеты он получил! А теперь этот маньяк собирается применить «жидкую свечу»! Как?!
Кассини поглядел на меня в поисках поддержки. Я представил, как он бродит по коридорам и собирает раскиданную Уистлером медь.
– Да, я прочитал… Но, признаться, не все понял… Особенно про фермент LC.
– Фермент LC… – выражение отвращения на лице Кассини усилилось. – Ментальный амплифер. Нейроконцентратор. «Жидкая свеча». Много названий, но, в сущности, это обычный препарат для пикового форсирования мозговой активности… правда, сверхмощный. Ян, неужели в школах перестали рассказывать эти пыльные байки?
Я промолчал.
– Когда я учился… довольно давно, надо признать… – Кассини оглянулся. – «Светлячковый сок» соперничал в популярности с «марсианским». Ты знаешь, что такое «марсианский сок»?
– Нет…
Кассини сунул руку в карман, наткнулся на медные узлы, выдернул, подул на пальцы.
– Считалось, что это что-то вроде минеральной смолы. – Кассини разглядывал пальцы. – Восьмой экспедицией в регионе Эребуса была обнаружена разветвленная сеть пещер, уходящих к ядру планеты, на глубине километра спелеологи нашли смолянистое вещество, как выяснилось впоследствии, обладавшее необычными свойствами. Капля «марсианского сока» размером с горошину оказывала непредсказуемое влияние на причинно-следственные связи. Например, ты мог уронить на ногу кувалду, а ушиб возникал у бригадира проходчиков.
– Полезная вещь, – согласился я.
– Да, чрезвычайно. Жаль, что выдумка. Мы опять остановились, лучше поспешить…
Пошагали дальше.
– На самом деле «марсианский сок» существует, – рассказывал Кассини. – Это действительно минеральное масло, субстанция, образовавшаяся под давлением… никаких необычных свойств у него нет. Поразительно, но во всей ойкумене, за редким исключением, мы не нашли ничего по-настоящему необычного… Необычное можно пересчитать по пальцам: Бенедикт, Ворон, Эридан… Уистлера и всю его шайку надо отправить к Эридану! Знаете, в мои беззаботные годы предполагали, что Эридан – доказательство существования разума во Вселенной. Как же, астроинженерная деятельность… И это не школьники, серьезные ученые… и согрешили… Вероятно, сейчас школьники фантазируют не столь самозабвенно… А в наши дни было по-другому, «ленивое стекло», «леворучка», «волос Локи», который рассекает все известные материалы, кроме меди. А «грохот Брауна»? Сейчас дети другие… Но в светлячковый сок все еще верят… Верят?
Кассини улыбнулся.
– Фермент LC не более чем легенда, так нас учили.
– К сожалению, это не так, – вздохнул Кассини. – Увы, LC – это реальность, причем крайне малоприятная, я изучал материалы… Однако я не ожидал, что Уистлер докатится до подобного безумия.
– Ну может…
– Никто ему не позволит применить фермент LC, – словно бы успокаивая себя, произнес Кассини. – Насколько я знаю, его не использовали более ста лет, Мировой Совет наложил строжайший запрет… Вы слышали про мадридскую резню?
Резня. Само слово неприятное. И совершенно вымершее, театральное. Однажды я был в театре, там представляли нечто похожее, и в конце почти все умерли. Шекспир, Лопе де Вега, резня. Я в своей жизни это слово ни разу не произносил и не слышал, чтобы другие употребляли, поскольку надобность в этом слове давно отпала. Резня исчезла из нашей жизни и из природного мира, я не мог припомнить ни одну, хотя на Путоране всяких зверей полно, но резней они не злоупотребляли.
– Я мало интересовался… историей, – сказал я.
– Как и большинство землян. Землян не интересует история, не интересует искусство… Я довольно плохо представляю, что их интересует… А вы? Вы знаете, что?
– Всех разное, – ответил я. – Кулинария, регата, кулинарная регата, путешествия. Гиперборею ищут, это весьма популярно. Составляют родословные.
Кассини споткнулся, так что мне пришлось его подхватить, медь в карманах звякнула.
– Пожалуй, я слишком давно не был на Земле. – Кассини отряхнулся. – В последнее время я собираю материал в колониях, работаю над книгой о первом настоящем поколении внерожденных. Перспективный материал, должен признаться, хочу прогнать его через семантические фильтры… А может, и не стоит.
Метров двести мы шагали молча, навстречу ветру.
– Да, про мадридскую резню, – вспомнил Кассини. – Это весьма поучительная история…
Кассини стал рассказывать про мозговых штурмовиков, собравшихся в Мадриде сто лет назад с весьма амбициозными целями.
Мне нравилась эта их черта – и Кассини, и Шуйского, и Уистлера. Они все время что-то рассказывают, не могут удержаться. Я люблю слушать, это познавательно.
– …И закончилось все весьма печально – резней. Натуральной, классической резней! Знаете, существовало такое яркое слово – «поножовщина»… И именно поэтому я зашел сначала к вам, – сказал Кассини. – Обсудить вот эти фантазии.
Кассини потряс папкой.
– Нам, как членам Большого Жюри, лучше иметь консолидированное мнение, думаю, вы не будете возражать… Мы пришли.
Я понял, что волнуюсь. Большое Жюри все-таки. Шесть действительных членов Мирового Совета, плюс шесть землян, выбранных случайно. Вопросы жизни и смерти, вопросы судьбы человечества, будущего Земли. Решение, обязательное к исполнению во всей ойкумене. История. Я поучаствую в настоящей Истории.
Я участвую. Это как первая поножовщина, наверное.
Кассини замолчал, наверное, тоже ощутил важность предстоящего, собрался, выпрямился, походка изменилась, ставил ноги твердо, расправил плечи.
Буду слушать, подумал я. Буду думать. Член Большого Жюри не должен быть физиком, он должен быть… обычным. Ответственным. Как все. Человеком Земли.
Конференц-зал начался неожиданно. Коридор будто исчез, и мы с Кассини оказались в круглом помещении, заполненном светом.
Я представлял заседание Большого Жюри несколько иначе. Тяжелый стол. Кресла. Полумрак. Напряженные лица. Споры, сжатые кулаки. Поножовщина, резня, поиск истины.
Стол имелся, стеклянный стол, пластиковые стулья. Стульев много, вдоль стен, в несколько ярусов друг на друге.
В конференц-зале нашелся Шуйский, он сидел за столом.
– Проходите, пожалуйста, – без особого энтузиазма пригласил Шуйский.
– А где остальные? – спросил я.
– Остальных пока нет, – ответил Шуйский.
– То есть как нет?! – сердито спросил Кассини. – Нет здесь или нет на планете?!
Шуйский не ответил.
– Но Уистлер-то есть, – заметил Кассини. – И где же он, хочу узнать? Он заварил эту похлебку, а сам, как всегда, отсутствует?
– Думаю, он скоро будет, – сказал Шуйский.
Я выбрал себе стул и сел, устроился так, чтобы был виден зал и внешнее пространство. Планета.
Реген красив. Много простора, далекий горизонт, облака, похожие на пену. Ветер. Он чувствовался. Отличный вид.
– Уистлера нет, хорошо… А где же Штайнер? – поинтересовался Кассини.
– Думаю, нам стоит начать, – предложил Шуйский. – У Штайнера затруднения с разгрузкой звездолета, но скоро он будет…
– Вот наши затруднения! – воскликнул Кассини и хлопнул на стол зеленую папку. – Вот наши проблемы!
Шуйский с опаской, точно она была горячая, потрогал папку.
– Рольф, не волнуйтесь, пожалуйста, – попросил Шуйский. – Присаживайтесь, нам предстоит долгая работа, и я должен рассказать об условиях… об особенностях нашего мероприятия. И предлагаю неотложно начать…
– Что начать?! – остановил его Кассини. – Что можно начать, когда никого нет? Когда нет кворума?!
– Предварительные процедуры начать. Я…
– Ни о каком применении «жидкой свечи» не может быть и речи! – заявил Кассини. – Вот вам и все процедуры! Вот мой ответ! И нечего начинать! И я не сдвинусь ни на йоту! «Жидкая свеча» неприемлема! Мало Земле катастроф, связанных с синхронной физикой, – вы хотите добавить катастрофы, связанные с ферментом LC?! Не хватает нам синергии безумия?!
Кассини не собирался присаживаться.
– Кибернетика! – произнес Кассини с пренебрежением. – Искусственный разум! Квантовые големы… тьфу! Уистлер, как всякий безответственный скоморох, объясняет свои неудачи всем чем угодно. Происками недоброжелателей, саботажем завистников, негодными инструментами, украденными в лавке старьевщика! Лживый Арлекин винит в провале своего позорного водевиля слабоумного Пьеро! Как это мило! Поток Юнга не удается зафиксировать, потому что компьютеры не получается протащить через барьер Хойла! Гениально!
Что-то Кассини с утра в ярости. Хотя, может, он всегда такой, в утренней ярости.
– Впрочем, тут я с Уистлером отчасти согласен – кибернетика оказалась таким же ничтожным чучелом, как и синхронная физика, – провозгласил Кассини. – Мы вышли к звездам – и выяснилось, что кибернетика ни на что не годна! Не стоит выеденного яйца! Ах, кибернетика бессильна перед барьером Хойла! Ах, мы не можем ничего поделать…
Кассини огляделся, Шуйский принес из холодильника сифон, налил в стакан, Кассини выпил и тут же опустился на стул, газированная вода словно охладила его, пыл пропал.
– Последний приличный кибернетик – бедолага Бэббидж, а лучший компьютер – его усовершенствованная прялка, браво… С тех пор, как нам сейчас прекрасно видно, кибернетика блуждала впотьмах… «Блеф и надувательство» – таким ярлыком можно, не задумываясь, снабдить практически любую современную науку…
Кассини постучал стаканом, Шуйский налил еще. Там было «надругательство». И тупик.
– Друзья! – мягко произнес Шуйский. – Я понимаю вашу взволнованность, но прошу, давайте не будем углубляться в частности. Мы здесь не для того, чтобы гальванизировать скелеты из фамильных шкафов кибернетики… Все-таки у нас иные задачи, с кибернетикой связанные весьма опосредованно. Давайте обсудим вопросы протокола…
Я приготовился обсуждать.
– Протокол – это прекрасно – Кассини гонял стакан по стеклу стола. – Но все-таки интересно – каким образом сознание, созданное и выращенное в искусственных условиях, может покончить с собой?
Мне тоже, между прочим, интересно.
– Свобода воли, – негромко сказал Шуйский.
Я посмотрел на него.
– Сознание, пусть хоть и синтетическое, невозможно без свободы воли, – повторил Шуйский. – Разум не живет без свободы, отказывается развиваться. И, насколько я знаю, возможность прерывания эксперимента была предусмотрена в ходе каждого опыта…
– Какой высокий гуманизм! – Кассини брякнул стаканом. – Какая самозабвенная человечность!
Кассини поглядел на сифон.
– Каждый искусственный интеллект имеет возможность покончить с собой. И каждый этой возможностью воспользовался. Без исключений. Я занимался проектированием рассредоточенных систем…
Договорить Шуйский не успел. Кассини схватил сифон, занес его над стаканом, нажал на рычаг. Ударила пузырящаяся струя, наполнила стакан. Рычаг, похоже, заклинило – газированная струя не останавливалась. Кассини потряс оплетенный баллон, внутри него что-то треснуло, и вода под напором ударила во все стороны. Шуйский отпрыгнул, а меня слегка окатило. Прохладная.
Промокший Кассини опустился в кресло, продолжая сжимать баллон.
– Пожалуй, я схожу, поищу Уистлера, – тихо сказал Шуйский. – Что-то он и правда задерживается…
И быстрыми шагами Шуйский покинул конференц-зал.
Кассини продолжал сидеть с баллоном.
– Он отстаивает сомнительную аналогию между человеческой расой и несчастными электронными гомункулюсами, взращенными кибернетическими вивисекторами в клетке Фарадея… Человечество как ошибка, воистину, Мецтнер был прав, скорлупа непробиваема… – проговорил равнодушно Кассини.
Я выбрался из-за стола, отряхнул с комбинезона воду, направился к внешней стене.
Светло и сухо, дождей не предвидится, облака собираются и рассеиваются, надо обязательно встретиться с Марией, все-таки хорошо, что черви Вильямса источили фонды Института пространства и для борьбы с ними отправили библиотекаря. А то не с кем было бы поговорить. С Уистлером можно, но не очень приятно, кажется, что он всякий раз прилагает усилия, чтобы тебе было ясно… Что он нарочно говорит просто, с учетом моего присутствия, а если бы меня не было, Уистлер говорил бы по-настоящему, может, вовсе бы молчал, а остальные все понимали бы. А тут приходится объяснять, ведь я член Большого Жюри…
Вот я и участвую в Большом Жюри. И ничего страшного не произошло. Немного неуютно – темы, о которых рассуждали коллеги, были от меня далеки, с другой стороны, этого непонимания стеснялся исключительно я – и это мне нравилось. Все в порядке.
Я двинулся вдоль стены и увидел «Тощего Дрозда». Он висел рядом, расплывчато поблескивая золотистой чешуей, похожий… На что-то он был похож… Я видел это много раз, но сейчас не мог вспомнить, образ ускользал, восемь векторов, похоже, они и для меня не прошли даром, не на карпа…
Брякнуло стекло, я оглянулся. Сифон лежал на полу. Кассини спал. Вытянув ноги, опустив подбородок на грудь, чуть прихрапывая.
Я приблизился к столу.
Я не знал, что делать, дурацкая ситуация. Будить неприлично, к тому же Кассини запомнит, что я видел его спящим, и станет относиться ко мне по-другому. А если не будить… Если у него бессонница, а тут сон навалился, так он тут сутки проспать может, а мне что делать, все эти сутки рядом сидеть?
Тогда я пошел по самому разумному пути – потихоньку покинул конференц-зал. Как Шуйский. Пусть Кассини отоспится, может, немного успокоится.
Самому спать не хотелось, я решил все-таки навестить Марию, меня волновало состояние ее здоровья.
Медчасть всегда располагается внизу, я спустился в безразмерный холл первого уровня и…
Куда?
Я вспомнил – в столовой располагалась стойка с путеводителями по Институту, если сбегать в столовую…
Если из лифта, то направо. Я ясно увидел, что медчасть справа, откуда-то я знал, где медчасть, и двинулся туда. Я шагал по гладкому полу, поглядывая на отражение в потолке, на отражение в полу, я словно скользил над звездами, сияющими под ногами. Чем-то похоже на Путорану, если холода начинались резко, в одну ночь, то реки замерзали разом, лед получался прозрачный, чистый, глубокий, без пузырей и трещин, такой лед держался несколько дней, когда ты шел по нему, казалось, что скользишь над пустотой.
Что-то блестело на полу, я остановился и обнаружил кусок завязанной в узел медной проволоки.
– Убит!
Уистлер ткнул пальцем мне в шею.
Уистлер все-таки выдающийся человек, не заметил, как он подкрался, даже Хромой ко мне подкрасться не мог. И откуда… Скорее всего, неслышно шагал следом.
Я подобрал проволоку.
– Старые методы – самые надежные! – с удовольствием сказал Уистлер. – Никто не может устоять, архетипы проросли гораздо глубже, чем кажется нам. В медчасть направляешься?
– Да…
– Понятно. Ты, похоже, действительно хороший егерь.
– Я не егерь, егерей сейчас нет.
– Ну все равно, искатель, спасатель, как там… Ты, кстати, сам когда-нибудь терялся? В лесу или в горах? В пустыне?
– Нет.
– Почему? Всегда не мог понять, как можно не теряться в лесу, там же все одинаковое? Шестое чувство?
– Не знаю… Ощущение солнца. Когда солнце есть, ты видишь, где оно, когда солнце в облаках, ты знаешь, где оно.
Как деревянная утка счастья.
– Я примерно так себе это и представлял. Многие… из наших… то есть синхронисты, изучали подобное, опыты проводили… Как там Кассини? Рыдал и буйствовал?
– Немного. В основном буйствовал.
– Ничего, пусть буйствует, – улыбнулся Уистлер. – Когда прилетят остальные, ему не до буйств будет… Я нарочно сегодня не пришел, не хотел с ним встречаться, пусть пар спустит… Когда следующее заседание?
– Не знаю…
Уистлер пребывал в явно приподнятом расположении духа.
– Чудесно! А что предлагал Кассини? Свернуть исследования, а мне выписать смирительную рубашку?
Уистлер был в тяжелых глубинных ботинках. Как недавний водолаз в терминале Лунной базы.
– Примерно. Ругался, что средств потрачено много, а результатов нет.
– Холодный синтез пытались запустить сотни раз, – парировал Уистлер. – Сотни раз в разных странах и примерно с одним результатом. С отрицательным. Реакторы становились все больше, энергии все выше, аварии – разрушительнее… А потом появился Энслин. Который, если ты не забыл, собрал реактор в эллинге ховера. Так что рубашку мы выпишем самому Кассини, он давно похож на умалишенного… А ты к Маше, наверное? Она не в настроении, так что не советую.
– А что…
– Сосуды полопались, – объявил Уистлер. – Синяк пожелтел. Думаю, через пару дней все поправится, а пока… Не хочет никого видеть. Может, Барсика ей послать? Они успокаивают… Барсика надо найти, он что-то своевольничает, вероятно, из-за полярного дня.
Что теперь делать? Собирался к Марии, но если она не хочет… Наверное, в столовую.
– Пойдем позавтракаем, – предложил Уистлер. – Доктор Уэзерс советует легкоусваиваемую диету, побольше зелени и сыра… Столовая у нас…
Я указал.
– Точно. А я до сих пор путаюсь…
Направились в столовую.
– А почему не уходит «Тощий дрозд»? – спросил я. – Что с ним?
– Навигационные контуры, – ответил Уистлер. – Их тестируют – это длительная процедура. А потом, мы еще не выгрузили трюмы. Так что на недельку ему придется задержаться… Или дольше. Инженер трюма провалился в прорубь, теперь все придется делать самим… Так что «Дрозд» еще подождет…
– Я видел царапину на борту… – указал я. – Борозду. Может, из-за этого?
– Ян, ты наивный человек, в мире таких почти не осталось… – Уистлер посмотрел на меня с сочувствием. – Царапина… Это нарочная царапина, декоративная… Развлекательная. Людям нравится рассказывать истории о том, что в подпространстве они наткнулись на метеорит или что их пытался схватить… Кто там у нас в подпространстве? Кецалькоатль? Тиамат? Левиафан?
– Харибда.
– Во‐во, она. – Уистлер закурил. – И сестра ейная Скилла. Не следует недооценивать карнавальности текущего бытия, Ян, все как всегда, все как обычно… Слушай, у меня от этого полярного дня в глазах малиновые мухи…
«Тощий дрозд» похож на блесну, вспомнил я.
– Предлагаю слегка осмотреться, – сказала Мария с утра.
Я намеревался спуститься в столовую, в меню были оладьи с яблочным вареньем и универсальная каша, но Мария перехватила меня у лифта.
– Предлагаю прогуляться к актуатору, – она махнула рукой в сторону запада.
Мария была настроена решительно и выглядела хорошо, синяка на лице не осталось, кровь разошлась от глаз, и Мария почти не отличалась от той, которую я встретил в терминале Лунной базы.
– Сейчас?
– Почему нет? Лучше с утра, потом у меня книги. Огромный объем работы, я такого, честно говоря, не ожидала, все свалено вдоль стен, все кое-как… Собирайся, Ян.
– Не знаю… Штайнер обещал проводить к Объему послезавтра, объяснить…
Директор филиала Штайнер заглядывал вечером, вчера. Ходил по номеру, зевал, хрустел пальцами и хмурился, уверял, что члены Большого Жюри вот-вот прибудут, во всяком случае, половина точно. И уже тогда он проведет всех собравшихся по зданию Института и все покажет. Говорил, что не разделяет надежды Уистлера на фермент LC, а опасения Кассини, напротив, разделяет, от фермента LC хорошего ожидать не стоит, спросил, как я себя чувствую.
– Самим интереснее. – Мария вызвала лифт, шагнула в кабину, я за ней.
– А ты знаешь, куда идти? Это ведь самое большое здание…
Во всех колониальных мирах.
Я сказал Штайнеру, что чувствую себя неплохо.
– Ян, это здание проектировали синхронные физики. Куда бы ты ни шел, выйдешь к актуатору. Если хочешь, можем провести эксперимент…
Пока мы поднимались на двадцать восьмой уровень, Мария объясняла, почему лучше сходить к актуатору самим. Штайнер, как любой ответственный руководитель, поведет туда, где есть чем похвастать, и непременно начнет привирать, а она, как всякий уважающий свою профессию библиотекарь, предпочитает составлять независимое мнение. К тому же Штайнер слишком занят, скорее всего, он предложил проводить нас до актуатора из административной вежливости, послезавтра у него найдется миллион неотложнейших дел, так что лучше не терять времени и взять дело осмотра Объема в свои руки. А чтобы не заблудиться, она прихватила в столовой путеводитель.
– А потом, послезавтра, начинается работа, – сказала Мария. – А сегодня Уэзерс мне прописал покой, общую релаксацию и марциальные воды, здесь они вполне себе достойные.
– Ты полагаешь, что возле актуатора мы встретим… покой? Я слышал, что, напротив, это весьма беспокойное устройство…
– Вот и посмотрим. Надоело валяться… Слушай, я вчера начала «Книгу непогоды», ты не читал?
Кабина остановилась.
– Нет, – ответил я.
На двадцать восьмом уровне было прохладно и едко пахло паленой пластмассой, а я вдруг подумал, что не отказался бы от марциальных процедур. В теплую ванну. Или в прохладную ванну. Или в ванну умеренной температуры.
– Легкая вещь, я сама раньше про нее не слышала, позор.
– В мире слишком много книг, – сказал я. – Невозможно слышать про все.
– Это все-таки моя профессия, я должна… Увы, литература ойкумены недостаточно изучена, а сами земляне чересчур консервативны, всё, что издается за пределами Солнечной системы, зачастую воспринимается несколько снисходительно…
Двадцать восьмой уровень ничем не отличался от уровня, на котором поселился я, – здесь отсутствовали острые углы и прямые линии, глазу не за что зацепиться, хотя нет, холл вокруг лифта оказался засыпан обрывками плотной синеватой бумаги, я такую не видел никогда, поднял кусочек, на нем чернела буква «Ц».
– Это физики, – пояснила Мария. – Они предпочитают старую бумагу. И сажевые чернила.
«Ц» выведена уверенным росчерком, задорная буква, подмигивает. И гусиные перья.
– А некоторые используют чернила из каракатиц…
Мария подняла и протянула мне клочок бумаги, синий обрывок. «О». Действительно чернила.
– Похоже, здесь порвали письмо, – я указал на пол. – Наверное, Уистлер.
– Почему именно Уистлер?
– Вряд ли Шуйский, не похоже на него… Штайнер занят, Кассини… нет… остается Уистлер. Составил письмо «прекрасной сеньоре Оц», но потом передумал, порвал и…
Зачем-то раскидал по холлу двадцать восьмого уровня.
– В конце девятнадцатого века люди перестали писать письма, – сказала Мария. – А в конце двадцать первого вновь начали. Ты знал про это?
– Нет.
На самом деле я знал, мне мама рассказывала. И учила писать, и сама писать любила.
– Развитие и удешевление связи, упрощение коммуникационных систем, миниатюризация электроники, письма вымерли. А потом…
Мария достала путеводитель по Институту, принялась листать, пытаясь отыскать схему уровня. Я ждал.
– Нет, это, похоже, бесполезно… – Мария убрала путеводитель в карман. – И куда дальше?
В холл выходили четыре коридора, по два в каждую сторону. Указателей на стенах не было и здесь, видимо, синхронные физики обходились без них.
– Ну и куда… Куда дальше? – повторила она.
Я указал на синий.
– Почему ты так решил? Ах, ну да, Змей великих прерий…
Мария понимающе улыбнулась.
– Этим коридором ходили гораздо чаще, – она указала на пол. – И ты наметанным взглядом следопыта различаешь протертость покрытия на полу. Так?
– Так.
На самом деле никакой протертости нет, все покрытия обладают памятью и способностью к регенерации, тропу здесь не протоптать и не протереть. А из синего коридора тянуло холодом, не сильно, но ощутимо, я почувствовал.
– Актуатор там.
Я направился в синий коридор, Мария догнала.
– А скольких ты спас? – расспрашивала Мария. – Я думала, этим занимается служба экстренного спасения, разве не так? Ты служишь в СЭС?
Я стал объяснять. Что формально да, наша семнадцатая станция входит в структуру СЭС, но мы все-таки не десантники. СЭС занимается неотложной помощью, но для того, чтобы вызвать десантников службы, надо задействовать трансмиттер, а его туристы частенько теряют. К тому же обычно СЭС вызывают, когда есть непосредственная угроза жизни, а туристы склонны недооценивать опасность. Современный турист может по горло сидеть в трясине и при этом быть уверенным в том, что спасение ему не требуется. А когда уже требуется, спасать некого. Поэтому за каждой неорганизованной группой присматривает наблюдатель, скрытый маскировочным полем, и в случае чрезвычайной ситуации он проявляется и приходит на помощь, вот это мы и есть, спасатели.
– То есть за всеми туристами присматривают егеря в маскхалатах? – разочарованно спросила Мария.
– На опасных направлениях – да, – признался я. – Не егеря, скорее проводники. В горах, в пустынях, в тундре. На ледниках. В непредсказуемых местах, одним словом. В Антарктиде.
В Антарктиде четвертая станция.
– Так, значит… – Мария определенно сердилась. – Вот мы в позапрошлом году с друзьями сплавлялись по Мараньону… За нами, получается, наблюдали?
– Однозначно, – заверил я. – Амазония – зона повышенного риска, там постоянно разливы, наводнения, ураганы. Аллигаторы опять же, анаконды, пираньи, пиштако. Всех неорганизованных туристов в Амазонии ведут… Местные специалисты.
– Местные…
– У них там подводные лодки, – сказал я.
– Какая гадость, у них еще и подводные лодки…
– Это для блага, – сказал я.
– Ну-ну…
Мария хмыкнула и стала шагать по коридору быстрее.
Похоже, она все-таки рассердилась. Но это ведь не я выдумал наблюдение за туристами, это давняя практика. Проще наблюдать, чем вылавливать бестолковых трапперов по окрестностям. Или доставать из болот и распадков.
– Так что же случилось потом? – поинтересовался я. – В конце двадцать первого века? Почему люди стали снова сочинять письма?
Мария не ответила, шагала. Тогда я спросил другое.
– Когда вы сплавлялись по Мараньону, москиты вас кусали?
– А что?
– Кусали? – повторил я вопрос.
– Кажется, нет… Не сезон был для москитов…
– Для москитов всегда сезон, – заверил я. – Москиты, они… всесезонные, хоть зимой, хоть летом, круглогодично.
Метров пятьдесят коридора Мария размышляла. Как вести себя дальше. И я.
– Только не говори, что ты тоже работал в Амазонии.
Я объяснил, что в Амазонии я не работал, я на Путоране, повторил, что в Южной Америке свои спасатели, там надо специфику знать. Но если не было москитов, то, значит, за группой присматривал сердобольный проводник.
– Сердобольный проводник… – хмыкнула Мария.
– Да…
Дело в том, что в спасательном деле много десятилетий борются две группы: одна считает, что комаров, москитов, мошку, слепней и прочий гнус следует обязательно отключать, делать отдых туристов комфортным, противники этого подхода полагают, что в секторе рекреации не стоит создавать искусственные условия – модифицировать погоду, отгонять хищников, отпугивать змей и насекомых, турист должен получать то, к чему он стремится, ягуар так ягуар.
– Никогда такого бреда не слышала, – сказала она. – Это все правда?
– Да. Это принципиальные вопросы, спасательное дело – настоящая наука, в ней немало тонкостей…
Мария рассмеялась. Тогда я сделал вид, что и сам слегка рассердился, но она не заметила.
– Тонкости, значит… Ну так и скольких ты спас? Не от комаров, а по-настоящему?
– Четверых, – ответил я. – Почему люди снова стали писать письма?
Мы прошагали, наверное, полкилометра, а признаков Объема не наблюдалось, продолжался коридор, глухой, без входов, ответвлений и поворотов, лишь стало чуть прохладнее.
– «Лисий смех», – ответила Мария. – Модули связи стали имплантировать в затылочную кость, это было весьма удобно, человек находился на связи круглосуточно… Однако оказалось, что оставаться в постоянной доступности весьма травматично для психики, развиваются неврозы, синдром деперсонализации… Берлинская аномалия, не помнишь?
Я не помнил. Вернее, не знал. Не интересовался. Мне казалось, что письма были всегда.
– Массовая вспышка «лисьего смеха» в Берлине. Более двухсот тысяч человек практически в один день забыли, как их зовут и чем они занимаются. Треть из них описывала свое состояние как некую «улыбку лисы», половина рассказывала, что могут осязать и видеть радиоволны и что эти ощущения весьма болезненны, неприятны. Аномалия начала расширяться, перебросилась во Францию, введенным карантином сдержать распространение не удалось…
Берлинский инцидент закончился массовыми истериями и многолетними вспышками причудливых фобий и, как итог, повальным отказом сначала от коммуникационных имплантов, а затем и от бытовой эфирной связи. Оживились неолуддиты, трансгуманисты загрустили, вновь развернулась дискуссия о пределах технологической необходимости. Пока длились эти споры, ожило письмо…
Моя бабушка писала чудесные письма. Я летал к ней каждую неделю, но очень часто не заставал дома, у бабушки было слишком много дел. Зато я всегда находил письмо на столе, бабушка писала многостраничные письма на отдельных полосках бумаги вклеивала в них мысли, приходившие ей в голову в процессе сочинения, и казавшиеся ей интересными вырезки из старых газет, загадки, изречения великих, забавные факты, поэтому каждое письмо разворачивалось в настоящий альбом, который можно было листать в разных направлениях. Бабушка умерла, а письма я получал еще два года, бабушка заготовила их впрок, у нее в семье все так делали.
– …Эти ужасные бутылочные головоломки, они в детстве сводили меня с ума…
– Что? – не понял я.
– Я про синхронистов. Стремление к архаике именно в среде синхронистов переходит порой все разумные границы. Зеленые грифельные доски, логарифмические линейки, натуральный мел, восковые свечи, механические авторучки, всего не перечислить! Сонбати собрал крупнейшую коллекцию действующих арифмометров, Дель Рей был известным библиофилом и собственноручно печатал книги, Афанасьев любил виниловые пластинки и проигрыватели, Сойер… Не знаю, возможно, он был адептом ловли бамбуковыми удочками. Или мастером бубнов…
Мастер бубна Алан Сойер. И его сын. И внук, Сойеров было несколько, и все они стучали в бубен много искуснее остальных.
– …Наверное, это происходит потому, что сама синхронная физика недалеко ушла от шаманизма. Поток Юнга, Маниту, Держатель Ключа… Афанасьев, кстати, собирал ключи! А Каттлер – замки…
– А мой отец – блесны.
Коридор сплошной. Ни дверей, ни технических шлюзов, труба. А что за стенами?
Вероятно, актуатор. Во всяком случае, его технические помещения.
– Что?
– Мой отец коллекционирует старые блесны.
– Это… оригинальное увлечение…
Постепенно мы погружались в машину Дель Рея, и мне начинало казаться, что коридор уменьшается в диаметре, смыкается вокруг нас, отсутствие углов успокаивает нервы.
– Мой отец большой знаток блесен.
– Да-да, сейчас редко такое встретишь…
Мария подняла руку и едва не коснулась потолка. А что, если…
– А как там черви Вильямса? – спросил я. – Бесчинствуют? Или осталась еще хоть небольшая надежда?
– Нет, все еще хуже, чем мы предполагали, – ответила Мария. – Поражена каждая десятая книга, это высокий процент. Возможно, придется вымораживать. Ты, кстати, не разбираешься в криотехнике?
– Немного. Основные механизмы. А как же перрилюсы?
– Кто?
– Перрилюсы. В банке. Микроскопические библиотекари?
– Да, перрилюсы, они… Ты слышишь? – шепотом спросила Мария.
Я прислушался.
Ничего.
– Какой-то гул… Хотя, наверное, это в ушах. Шум моря. Никак не могу отойти от этих векторов, доктор Уэзерс говорит, что у меня несовершенная улитка внутреннего уха…
Мария попрыгала на левой ноге и потрясла головой, словно пытаясь выбить попавшую в ухо воду.
– Похоже, что я не хомо космикус… или как там правильно… Я типичный хомо терраниум, земножитель обыкновенный, локомот вульгарный, никаких пространственных перспектив. Голова как не своя…
– Космос – это дело привычки, – предположил я. – К нему приспосабливаются не сразу, постепенно. Потом, здесь полярный день, возможно, он влияет. Барсику тоже плохо.
– Это обнадеживает.
Мария заглянула в путеводитель.
– Ладно, посмотрим, что тут… Принципиальная схема актуатора разработана Дель Реем в две тысячи давнем… при участии Алана Сойера… Ля-ля-ля, тра-ля-ля… Исследования Р. Уистлера позволили усовершенствовать архитектуру ядра и кардинально повысить… повысить что-то… адсорбцию… при этом топология высших структур позволяет осуществить синхронизацию нулевого цикла…
Я вдруг подумал, что Марии страшно. И поэтому она старается заполнить коридорную тишину чтением справочника и рассказами о том, что у нее в ушах гудит.
– Принято считать, что больше всего он напоминает стилизованную π, однако это верно лишь отчасти. Попытайтесь представить треугольник Пенроуза, только существующий в пределах привычного ньютоновского измерения… Нет, не могу…
Я тоже не мог представить.
– Холодает… Ты чувствуешь?
– Да…
Это актуатор. Его дыхание. Лед самых чистых слез. Мария продолжала на ходу зачитывать справочник:
– «…Регистрация потока Юнга позволит приступить к долгожданным практическим шагам: созданию мгновенной пространственной связи и приводов, способных осуществлять синхронизацию с любой точкой разведанного пространства…» А ты уверен, что синий коридор? Ах, разумеется, Великий Змей же синего цвета.
Мы продолжили путь в глубь синего коридора.
– Когда все-таки они собираются его запустить? – спросила Мария.
– Не знаю точно. Я спрашивал у Штайнера… Он заходил… он ответил, что есть проблемы с настройкой. Не хватает техников. И теоретиков…
– Как это можно вообще настроить… – Мария потрогала себя за нос. – А связываться будут с Землей? Или с периферией?
– С Мельбурном, там располагается главный Институт. Насколько я понимаю, они собираются провести первый сеанс после того, как Уистлер… определится…
– Почему-то нам никто не встретился, – перебила Мария. – Тебе не кажется это… необычным?
– Нет.
– Здесь слишком мало людей, ты не заметил?
– Не знаю… Возможно, они… заняты в Объеме.
– С момента прилета я встретила Кассини, Штайнера и этого… забыла, как его там, Леворучкина… вот и вся здешняя компания. А, нет, еще повара в столовой видела. А где остальные физики?
Повар в столовой – это повар с «Дрозда», я его запомнил, у него красные руки, минус повар, только Кассини, Штайнер и Шуйский. И еще Уэзерс, старый замученный доктор.
– Сидят в лабораториях, – ответил я. – Думают. Грызут мел. Но Штайнер обещал, что на днях и остальные прилетят, скоро опыт.
– Скоро опыт… – передразнила Мария. – Скоро опыт, опыт уже идет, вчера мы пережили небывалый опыт… у меня в этих трубах пронзительно болит голова, раньше это называли мигренью… Смотри!
Мария указала пальцем.
Чугунная скамейка. Чугунная вешалка, на крючках овчинные полушубки, под ними серые валенки. Мария в недоумении смотрела на валенки.
– Это… Что это… Монгольские войлочные сапоги… Унтусы?
– Валенки, – уточнил я. – Это валенки и полушубки. Зимняя одежда. Зачем здесь… зимняя одежда?
Мария сняла кеды, сунула ноги в валенки, зажмурилась.
– Все понятно, – сказала она. – Актуатор близко, а там холодно. Лучше нам одеться.
Мария стала надевать полушубок, хихикнула.
– Щекотно… В Объеме поддерживается постоянная низкая температура – это нужно… Не знаю, для чего это нужно… Улучшает какую-нибудь дисперсию. Или экструзию. Суперпозицию и проводимость. Адсорбцию!
В полушубке Мария выглядела смешно. Но мило. Я тоже снял кеды и сунул ноги в валенки. Приятно. А полушубок оказался тяжелым, питоном лег на плечи, я опустил руки в карманы…
Складной нож.
Я достал. Похожий на уклейку, накладки из полированного серебра.
– Зачем тебе нож? – спросила Мария.
– Это не мой. Лежал в кармане.
Я нажал на плоскую кнопку, из рукояти выскочило треугольное лезвие. Никогда не видел таких ножей, трапперы обычно использовали другие, длинные, с толстыми узорчатыми клинками. И мы использовали другие. Наверное, это особый нож синхронных физиков.
– Думаю, дальше нам стоит быть… внимательнее. – Мария проверила свои карманы, достала шишку, вроде еловую. – Я слышала, что вблизи актуатора происходят… всевозможные неожиданности.
Шишка озадачила Марию, она понюхала ее и трогательно потерла между ладонями, я вспомнил, что многие туристы делали с шишками так же.
– А именно? – спросил я.
Мария продолжала изучать шишку.
– Ну всякое происходит, – сказала Мария. – Разные проявления, в зависимости от человека…
Она спрятала шишку обратно в карман.
– Некоторые начинают икать. Причем икота исключительно мучительная, длится часами, а потом так же внезапно прекращается. Другие находят неожиданные предметы, например, старинные оловянные пуговицы…
На всякий случай я проверил карманы еще раз – пуговиц не было.
– …Третьи слышат голоса, точно рядом с ними кто-то разговаривает, а рядом никого нет.
Понятно. Фольклор синхронных физиков. Так веселее. У спасателей почему-то нет никакого фольклора, спасатели слишком временные люди, фольклор не успевает завязываться в их среде.
– Забавы синхронных физиков? – спросил я.
– Необычный нож, – заметила Мария. – Никогда такого не видела. Это…
– Должны быть еще и шапки, – я постучал пальцем по голове.
Шапок не нашлось, на всякий случай я поднял воротник полушубка, и мы отправились дальше по коридору.
В валенках шагалось непривычно, как и в полушубке, раньше я примерял и валенки, и полушубок в ознакомительных целях, никогда в них никуда не ходил, и к валенкам, и к полушубку требовалось прикладывать усилия.
– Чтобы понять размеры Объема, достаточно представить муравья на краю пятидесятиметрового бассейна, масштаб будет приблизительно такой же… – читала Мария из путеводителя, я немедленно представил одинокого муравья у бассейна, представил себя печальным муравьем.
– На сегодняшний день актуатор потока – самая масштабная машина из когда-либо существовавших… Энергия, потребляемая актуатором в момент синхронизации, равна энергии полутора тысяч молний… физики Института Пространства уверяют, что рабочие модели будут более эффективны, а их размеры удастся масштабировать до размеров десантных звездолетов…
Я находил старинные пуговицы два раза. В мятой жестяной банке в доме прабабушки пуговица пристала к серебряной монете с изображением куницы на реверсе; золотую пуговицу, переделанную в перстень, я нашел в школьном пенале моего отца, но не стал спрашивать, откуда она у него. Здесь чувствовался настоящий холод, я спрятал руки в рукава, Мария подняла воротник.
Холод отличался. Я разбираюсь в холоде, различаю множество его разновидностей и оттенков, здесь был абсолютно чужой, острый, воздух словно пропитан стальными нитями, готовыми врезаться в тебя, едва ты заденешь их звенящую паутину.
Мы вышли на галерею.
Объем.
– Это…
Мария схватила меня за руку.
– Не думала, что это… производит впечатление.
– Согласен…
Здесь падал снег.
Я ожидал подобного, но готов не был.
Объем.
Я не увидел противоположную сторону Объема, она терялась в заполненном искрящейся влагой пространстве. Далеко внизу, на километровой глубине, ярко чернела инерционная жидкость, испарялась, наполняя Объем переливающимся туманом, клочья тумана медленно поднимались в купол и в вышине превращались в снег.
Снег.
Стало трудно дышать. Не знаю, как это объяснить, воздуха стало слишком много, он точно вдавливался в легкие с каждым вдохом, с трудом оставлял легкие с выдохом.
Падал снег. Гигантское пространство Объема заполнял поднимающийся туман и падающий снег.
Точно муравей на краю.
– А где же…
Мария не договорила, через снег и туман навстречу нам выступил актуатор. Он словно сложился из воздуха и влаги, возник, я мог поклясться, что секунду назад его не было, и вот он над нами, вокруг, над головой и под ногами, цвета кипящей ртути.
– Он похож на парус, – Мария прищурилась. – Да, точно, парус…
Он ничем не напоминал парус, ничего от паруса, я ясно видел его перед собой и не мог разглядеть, не парус, наверное, из-за мороза, трудно представить…
– Он похож на Фобос, ты посмотри…
Мы медленно двинулись по галерее к западу, во всяком случае, налево, мы шагали и смотрели на него.
Пирамида.
Пирамида майя… нет. Скорее египетский обелиск. Спица, слегка наклоненная вправо, я чувствовал этот наклон, он давил на меня, сдвигая к внутренней стене галереи.
– Он похож на айсберг, черный айсберг, ты видишь?
Сверху, из собравшихся под куполом облаков, свисали тросы, напоминавшие нити медуз, разумеется, это были не тросы, но определить, что это за приборы, я не смог, – морозные нити.
– Он похож на плавник…
Небывалой чудовищной косатки, потерявшейся в космической реке, увязшей в планете шесть миллиардов лет назад, когда Реген еще не знал дождей и туманов, представлял собой раскаленную малиновую каплю. Плавник, сверху чуть скошенный набок.
– Он похож на арку…
Похож. Разомкнутая арка. И одновременно неразомкнутая. Я читал про это, про искажения восприятия, когда актуатор выглядит по-разному, существуя единомоментно как бы в нескольких фазах.
– На осколок зеркала…
Письма.
Кирилл, старший смотритель станции, говорил, что в своей жизни он смог всего раз по-настоящему заблудиться – Земля слишком мала, чтобы на ней можно было заблудиться. И именно поэтому человечество устремилось в Галактику, там еще не все так безнадежно, чистые тропы. Кирилл, старший сезонный смотритель семнадцатой станции, до того, как записаться в спасатели, состоял в экспериментальной исследовательской группе Дерптского университета. Группу возглавлял профессор кафедры антропологии доктор В., и занималась она преимущественно фиксацией и изучением неких событий… собственно, это были и не события вовсе, не происшествия и тем более не феномены, Кириллу эти события казались заурядными, практически бытовыми сценками, мельче бытовых сценок, профессор В. называл их «письмами» и отчего-то придавал немалое значение.
Порой вся группа отправлялась в Ломбардию и полмесяца кочевала от города к городу, ночуя в архивах и выписывая из муниципальных учетных книг пыльные биографии людей по фамилии Берталоцци, этих людей нашлось полторы сотни.
На галерею нанесло сухого снега, много, так что мне пришлось шагать первым, пробивая путь валенками. Мария за спиной то ругалась, то хихикала, то свистела, актуатор ее веселил. Снег хрустел. Я почувствовал, как замерзли руки. Пальцы, ладони.
– Ян! – услышал я. – Ян, мы здесь уже долго…
Я оглянулся на Марию. На ресницах у нее образовались мелкие снежинки, красивые снежинки, ближе к носу они растаяли, снова замерзли, стали как слезы. И иней в волосах, действительно долго.
– Мне приснился протяжный сон…
Мария моргнула, и снежинки осыпались с ее ресниц, а те, что ближе к носу, остались, вспыхнули.
– Ты не спала. Мы шагали по галерее, здесь.
– Но мне приснился сон, я прекрасно помню его…
– Нам лучше уйти, – предложил я. – К этому надо привыкнуть. На неподготовленных людей… может действовать непредсказуемо, в путеводителе должно быть про это…
– Мне снились стены, – сказала Мария. – И гора. Белые стены вокруг белой горы.
Я осторожно взял Марию за рукав, и мы двинулись обратно по галерее, не глядя, по коридору, на восток, наверное, на восток.
Возле чугунной вешалки Мария села на чугунную скамейку, сняла валенки, но под скамейкой их не оставила, взяла с собой, сунула под мышки, пояснила:
– Понравились, хочу себе забрать, теплые. Я поговорила со Штайнером, на следующей неделе начнем монтировать рефрижератор…
– Рефрижератор? – не понял я.
– Будем вымораживать, это старинный испанский метод. Валенки весьма пригодятся.
Мария постучала валенками в стену.
– У тебя же эти… перрилюсы, кажется.
– Перрилюсы?
– В банке.
Мария потерла лоб валенком.
– Естественные враги, – напомнил я.
– Да, враги… Их потом, сначала выморозим. Хорошие валенки.
– В них и спать хорошо, – посоветовал я. – Можно сутки проспать и не заметить.
– Теперь буду в них спать.
Мы пошагали по коридору, скамейка и вешалка остались позади.
Через несколько минут Мария заглянула в схему.
– Мы… мы здесь. Кажется…
Мария повела пальцем по стене, посмотрела на палец.
– После лифта мы повернули… в синий коридор, так?
– Так.
– Значит, промазали уровнем. Проскочили ниже. Кто это понастроил, никакой системы… Или уровнем выше.
Мария пнула стену. У синхронных физиков собственные представления об устройстве помещений.
– Мы идем по коридору полчаса. – Мария привалилась к стене. – Это километра полтора, не меньше… И никуда не вышли, и вообще никаких выходов…
Все-таки не полчаса, меньше.
Мария опустилась на пол.
– Это может быть кольцевой коридор, – предположил я. – Мы случайно свернули… Где-то. Из-за расстояния мы не замечаем кривизны и ходим по кругу. Обычное дело, в тайге такое часто случается…
Я сел рядом с Марией. Не устал, не хотел нависать.
– Мы не в тайге, – сказала Мария. – Зачем здесь кольцевой коридор?
– Да кто их знает? Ошибка проектирования. У меня знакомый на Марсе работал, там по ошибке строительные боты построили восемнадцать жилых блоков. Здания по шесть подземных уровней – с окнами, но без лестниц. Так что и здесь вполне может быть… построенный по ошибке кольцевой коридор – комплекс-то огромный. Мы не видим кривизны, но на самом деле бежим по кругу.
У Марии шишка, у меня нож, шишка и нож, я стал размышлять – находились ли они в карманах изначально или возникли после?
– Могу поспорить, это Уистлер. Это он.
– Что он? – не понял я.
– Все подстроил. Просчитал, что мы обязательно пойдем к актуатору, это не сложно предвидеть… И приготовил сюрприз, напихал в карманы шишек и пуговиц… то есть ножик… Я тебе рассказывала про своего брата, он служил «призраком»? Тут наверняка есть такой же… дежурный призрак, ходит, по лестницам, пугает несведущих… Какой-нибудь…
Астерий.
– Шуйцев! – вспомнила Мария.
– Шуйский, – поправил я.
– Шуйский. Кстати, ты заметил, что и Шуйский, и Штайнер на одну букву?
Я быстренько взглянул – Мария это серьезно или тоже решила меня разыграть?
– И что? – спросил я.
– Синхроничность, – прошептала Мария. – Это… это, вероятно, она.
– Нисколько, – возразил я. – Фамилии на «Ш» – одни из самых распространенных в мире. Шмидт, например. Так что это даже не совпадение. Тебе не кажется, что мы заблудились?
Мария поглядела в сторону, откуда мы пришли.
– Разве можно здесь заблудиться? Как можно заблудиться в коридоре?
Письма.
Иногда участники группы Кирилла летели в Новый Южный Уэльс и беседовали с женщиной, сорок лет проработавшей в лаборатории точных измерений. Никакими выдающимися качествами женщина не обладала, всю жизнь изучала сверхтекучесть, была оптимисткой, но однажды сломала руку, профессора В. интересовали обстоятельства этого происшествия.
Иногда они летели в Буэнос-Айрес, чтобы пообщаться со старым маркшейдером, работавшим на трех самых глубоких шахтах Западного полушария. Это был последний маркшейдер в мире, шахты закрыли много лет назад, а само искусство заглохло за ненадобностью, однако седобородый мастер упорно хранил его сокровенные секреты. Кроме определения горных качеств, мастер обладал непостижимым умением находить направление под землей, спустившись в одну из шахт, он без труда и положенных приспособлений мог проложить путь к другой шахте, выработки которой находились на расстоянии трех километров. Впрочем, эти умения не интересовали профессора В., вместо секретов землехождения он расспрашивал старика о том, при каких обстоятельствах двадцать лет назад маркшейдер встретил на одной из миланских улиц мотоциклиста в красном шарфе.
У каждого участника группы профессора В. имелись и индивидуальные уроки, например, Кирилл на протяжении двух лет занимался описанием тернистого пути труппы театра «Фанабасис», тщательно фиксируя как творческие удачи, так и нередкие, чего уж говорить, провалы. «Фанабасис» был академической труппой, специализирующейся на испанской классике, расправившей плечи после Реконкисты, они ставили Кальдерона, де Вегу, порою Сервантеса, изредка Аларкона. Это было нелегкое задание – Кирилл, выросший в семье потомственных визеров, очень быстро невзлюбил труппу «Фанабасис». Труппа, по мнению Кирилла, морочила голову зрителям, не имела ни вкуса, ни меры, ни старания, ни внятной стройной концепции, художественный руководитель труппы превращал все постановки в откровенный фарс и гиньоль, а актеры подменяли способности громким голосом и отчаянной жестикуляцией, в моменты голоса и жестикуляции Кирилл громко вздыхал, свистел и смеялся. «Фанабасис» ответил Кириллу взаимностью, мнительные лицедеи быстро заметили его присутствие на каждом представлении и совершали в направлении Кирилла раблезианские жесты, распространяли возмутительные слухи.
Что может означать шишка, что символизирует нож?
Подруга Кирилла, аспирантка Ильина, любимая ученица профессора В., составляла всемирный яблочный атлас, от времени первой селекции до наших дней, лично встречалась с генетиками и садоводами, выяснила, что через несколько сотен лет после взрывного роста сортов началось сокращение, человечество наелось яблок и стало довольствоваться всего несколькими стандартными вкусами; тем самым изобилие сортов привело в итоге к их резкому сокращению.
Кирилл не понимал, какой смысл в их деятельности, в скрупулезной привязке к местности железнодорожных карт трехсотлетней давности, в составлении графиков опозданий рейсовых звездолетов, в систематизации случаев наблюдения островов из плавучих водорослей.
Большинство студентов считали задания профессора элементами грандиозного проекта, целью которого было составление актуальной антропологической матрицы, некоего среза современного общества, составленного из случайных индивидуальных треков.
Некоторые студенты предполагали, что объект интереса профессора В. есть точки Хогбена, мифические зоны пересечения меридианов и параллелей бытия, что «письма» есть не письма как таковые, но вести, подсказки, что посылает ждущим милостивый универсум.
Аспирантка Ильина, которая увлеклась агрокультурой, утверждала, что все задания профессора, напротив, – социальный эксперимент, абсурд-тест. Наше общество за последние столетия отвыкло от абсурда, он ушел из жизни, он незнаком широким массам, и вот профессор В. решил изучить механизмы вторжения абсурда в ткань реальности, реакцию свидетелей и участников. Антропология, не более.
Аспирант Тегу выдвинул версию отбора, по мнению Кирилла, весьма бестолковую. Якобы истинную суть исследований профессор намеревался открыть лишь одному участнику, тому, кто останется, последнему, самому терпеливому, преданному и верному. Именно его профессор сделал бы своим истинным наследником и впоследствии передал бы ему свои научные секреты, как раньше. Как прежде, когда умирающий шаман вскрывал костяным ножом яремную вену и давал из нее напиться самому способному ученику, передавал ему свой дар, свой век, свое проклятие.
Хлеб антропологии.
Кирилл, отчего-то живо представлявший эту картину, сомневался, стоит ли ему становиться лучшим учеником.
Поначалу Кирилл, как и прочие, сомневался в смысле и назначении уроков профессора, однако постепенно он с испугом начал замечать, как через череду нелепых упражнений все отчетливее проступают острые ребра иного. Самым неприятным было то, что Кирилл осознавал, как постепенно утрачивает ясное понимание границ и не всегда может отличить – действительно ли он видит это иное или смирившееся сознание услужливо дополняет окружающий мир.
В промежутках между экспедициями Кирилл усердно писал хронику труппы «Фанабасис», работа продвигалась, несмотря на то что актеры труппы «Фанабасис» вели себя все безобразнее и безобразнее. Кириллу казалось, что паяцы сговорились и нарочно изводят его, настраивают против него зрителей, что зрители приходят в театр не для того, чтобы увидеть представление, а для наблюдения за Кириллом. Весь репертуар был коварно трансформирован таким образом, что центром спектакля становился именно Кирилл. К нему никто не обращался, не пытался вовлечь в действо, его словно не было, Кирилл не выдерживал, вскакивал с места и выбегал из зала, и это не вызывало никакой реакции, спектакль продолжался, Кириллу же казалось, что весь зал смотрит на него с определенным посылом. На премьере «Книги непогоды» он не выдержал и выскочил на сцену, устроил потасовку и скандал и был вынужден оставить «Фанабасис». К несчастью, не успев по-настоящему отойти от театральных потрясений, он с остальной группой отправился в Патагонию.
После событий в Патагонии Кирилл решил взять интеллектуальную паузу, заняться более спокойной деятельностью и поступил на спасательную станцию номер семнадцать, сектор Азия, стал старшим смотрителем.
– Что?! – громко спросила Мария. – Они ставили «Книгу непогоды»?
– Они? Да… Кирилл ворвался на сцену и сбросил Ромеро в оркестровую яму. И в Патагонию после этого полетел… И там получилось еще хуже, они в Патагонии… проявили не лучшие качества. Они заблудились…
А вот в Патагонии было страшно.
– Как можно заблудиться в коридоре? – спросила Мария. – Это возможно?
– На самом деле заблудиться довольно легко…
Это действительно легко. Если на стенах отсутствуют указательные знаки и направление не выделено цветом, достаточно остановиться, посмотреть направо, посмотреть налево, сделать поворот кругом, все, вы уже не знаете, в какую сторону идти.
– Мы могли развернуться и не заметить этого, – сказал я. – И теперь мы можем возвращаться к актуатору…
– Если бы мы развернулись, то давно вышли бы к скамейке и вешалке, – резонно заметила Мария. – Но мы не вышли, я не вижу ни того, ни другого. Почему тогда…
– Кто-то идет, – перебил я.
Штайнер. Шагал необычно, словно пробирался через лес по звериной тропе, осторожно, ожидая нападения.
Штайнер, увидел нас и замер, остановился в нескольких метрах, вглядывался то в меня, то в Марию, не решаясь приблизиться. И мы.
– Прекрасный день, – будто спросил Штайнер.
– Прекрасный день, – ответила Мария.
Но неуверенно.
– У вас все в порядке? – издалека спросил Штайнер.
– Да, все прекрасно.
Штайнер сделал шаг навстречу, мне показалось, что Мария хотела отступить, но удержалась.
– Осматриваем Институт, – пояснил я.
– Осматриваем, – подтвердила Мария. – Давно собирались…
– Я так и думал… Вы… хорошо себя чувствуете? – вкрадчиво спросил Штайнер.
– Да что случилось-то?! – занервничала Мария.
Аспирантка Ильина оставила философский факультет и увлеклась сельским хозяйством, садоводством.
Кирилл, старший смотритель станции, говорил, что ни разу в жизни не пугался по-настоящему, говорил, что на Земле не осталось настоящего страха. Мы на семнадцатой станции считали, что Кирилл преувеличивает. Сейчас я думал, что Кирилл был прав.
– Шуйский… насторожился. Судя по датчикам, вы с Яном ходите по коридору взад-вперед. Три часа, – ответил Штайнер.
Мне снились прозрачные сны.
Я почти не вижу снов, лишь изредка, как правило, ранней весной, когда засыпаю после обеда в своей комнате, освещенной солнцем, сегодня мне снился город: высветленные солнцем стены, плоские и белые крыши, двухуровневые римские акведуки, синие ручьи и рельсы, в городе обязательно присутствовали рельсы, я любил по ним ходить и любил светящийся воздух моих снов, живой, приближающий все предметы.
Снаружи гость; как и прочие, не дожидаясь моего разрешения, Уистлер вошел.
– Так видел сову? – спросил Уистлер.
– Я…
– А Маши, между прочим, в своем номере нет. Я решил провести экскурсию по Институту, сводить вас к актуатору, но Маша…
– Ей нездоровится, – сказал я. – Она не космический человек, такие есть. Ты же сам видел, не до конца восстановилась.
– Да, знаю. А еще полярный день… Незаходящее солнце – крайне мучительная штука.
Я никогда не видел настоящие рельсы, только во сне.
– Это, конечно, странно… Но вокруг много чего странного, часто мы даже не осознаем этого… Ты замечал, что Мария весьма похожа на Штайнера?
– На Штайнера?
– Да. Губы, глаза, уши, руки, у них удивительно одинаковые руки. Моя прабабушка умела предсказывать судьбу по форме рук, как ты думаешь, это возможно?
– Не знаю… Есть много необъяснимых вещей, ты сам…
Я рассказал про старшего смотрителя семнадцатой станции Кирилла и его фантастические похождения с группой хищного профессора В., Уистлер рассмеялся.
– Ты давал подписку? – уточнил он. – «Информация, доступ к которой вы получили как в процессе работы Большого Жюри, так и во время пребывания в системе Реи и на объектах Института Пространства, является конфиденциальной и разглашению не подлежит».
– Давал…
– Программа «Мельница», – пояснил Уистлер. – Запущена пятьдесят лет назад под эгидой Мирового Совета. Эмуляция научной, культурной и общественной деятельности с целью поддержания стабильности и социального здоровья. В Совете не дураки, Ян, все предусмотрено на тысячу лет вперед, каждый ход… Студенты занимаются нелепыми исследованиями в области антропологии, социологии, психологии… других наук, создается образ научной деятельности и осмысленности бытия. Ян, ну сам посуди, какая в наши дни социология?
Скамейка и поручень.
– Твой друг-спасатель чем занимался – искал потомков Кранаха или изучал старинное пожарное оборудование? Неважно чем, это камуфляж. Маскировка тупика. Малое молчание. Если белка не бежит в колесе, значит, она сдохла. Или что-то подозревает. Зачем нам сомневающаяся белка?
Старинное пожарное оборудование причудливо и живописно, медь, кожа, креозот. Шишка и нож.
– Зачем? – не понимал я.
Это я не про беличьи сомнения, про то, для чего ей постоянно бежать.
– Нет, я, как землянин, могу допустить, что это необходимо, – рассуждал Уистлер. – В наши смирные дни движение само по себе есть благо. Но в целом та скептическая аспирантка… Ильина… была недалека от истины. Синхронисты проводили эксперименты не только с физическими объектами, некоторые интересовались и социальной динамикой. Если помнишь, Сойер не сомневался, что сам феномен синхроничности неотделим от человека, не существует вне его, а следовательно, имеет и определенную социальную компоненту…
Уистлер опять пребывал в отличном настроении, хотя, если честно, выглядел он несколько устало. И при этом взбудораженно. От него пахло кофе и бумагой, впрочем, бумагой, может, от стен.
– Разумеется, полноценных экспериментов в этой области Совет не одобряет… и не одобрял, но работы, насколько я знаю, велись. Ведь если синхроничность проявляет себя на уровне индивида, она должна наблюдаться и в прочих сферах жизни – в культуре, в социальных отношениях, да пусть хоть в быту, феномен должен отражаться, должен быть… всеобщим. Обязан дышать в ньютоновском универсуме.
Заметки о зеркалах.
– Но вместо того чтобы в них вглядеться, мы с ослиным упорством бьем одно за другим…
Уистлер уставился в потолок, ничего в потолке не было, но он смотрел.
– Если вынести за скобки внушительный каталог исторических курьезов и взяться за данные позитивной науки, то практически сразу обнаружатся необъяснимые с точки зрения любой вероятности события. Совпадения. Если попытаться свести эти события хотя бы в приблизительную систему, то проступит картина столь грандиозная, что не у всех синхронистов хватит смелости назвать все своими именами… Признаюсь, у меня тоже не всегда хватает…
Уистлер повернул голову и теперь смотрел в другую сторону – в правый от входа условный угол.
– Я, кстати, прочитал… твои предложения, – сказал я. – Про тупик и все остальное. Ты на самом деле считаешь, что ситуация близка к критической?
– Все гораздо хуже, – легкомысленно ответил Уистлер. – Я нарочно описал тупик сугубо технологический, поскольку Штайнер… и такие, как Штайнер, способны оперировать исключительно конкретным – зетаваттами, генераторами, постоянными и динамическими полями, массой. Они не способны сделать шаг в сторону и увидеть, что мы вплотную приблизились к стене. Которую нам не пробить имеющимися инструментами… Ты не видел Барсика? Этот кот опять запропастился… Тут, случаем, нет мышей?
– Я не замечал. Но Мария говорит, что крысы расселились по всей ойкумене.
– Неудивительно. Мы вышли в дальний космос и теперь стремительно превращаем его в чулан, обычное дело. Кроты, плесень, старые тряпки… «Тощий дрозд» прокладывает путь…
Уистлер приставил большие пальцы к вискам, надавил, кожа вокруг побелела.
– Тупик… Nusquam currere. Я был на всех девяти обжитых мирах и на двенадцати из разведанных, и везде чувствовал себя как дома. Я ненавижу это чувство. Ненавижу.
Уистлер надавил пальцами еще сильнее, мне почудилось, что я услышал, как затрещали височные кости, почудилось.
– Именно поэтому нам критически важна бесконечность… Мне важна бесконечность! Ойкумена со своим, в сущности, огороженным небом – это теплый загон для наших душ и разума. Ясли. Кораль. Ян, помнишь, что случилось, когда люди окончательно осознали, что на химических ракетах далеко не улететь? Когда они поняли, что прикованы к Солнечной системе формулой Эйнштейна?
– Искушение разломать колыбель, – сказал я.
– Верно! Но не искушение, искушение – это всегда извне, тихий вкрадчивый шепот… Не искушение, потребность. Необходимость. У меня такая необходимость возникает всякий раз, как я возвращаюсь на Землю. Там все всем довольны. Все, кто сомневался и мечтал, давно отправились к звездам, на Земле остались гармоничные люди, живущие гармоничной жизнью! Они чрезвычайно заняты – вокруг ведь столько дел! Мой двоюродный брат одержим идеей колоризации воробьиных, ты можешь такое представить?
– Что?
Я не очень расслышал, Уистлер повторил.
– Колоризация воробьев, – четко артикулируя, повторил Уистлер. – Колоризация воробьев, именно так. Он всю жизнь изучал птиц и пришел к выводу, что воробьям, равно как и прочим жителям планеты, будет гораздо лучше в цвете. Другой ищет хребет Прометея, да ты сам знаешь таких, ты же спасатель… Они красят воробьев и раскапывают Атлантиду! Перед ними космос – лети куда хочешь, мириады звезд! Но им интересны судьбы попугаев и древние камни… Мельница мелет, ты не видел Барсика?
Уистлер перестал смотреть в условный угол.
– Нет, – ответил я.
– Убежал. Опять… Даже роботам хочется бежать…
Уистлер усмехнулся.
– Вот так. Это прозвучит несколько высокопарно, но синхронная физика – последняя надежда человечества. Мы или проснемся, или… Или вернемся обратно, в мягкие лапы Терры.
– В каком смысле? – не понял я.
– Ты, наверное, знаешь, что разведка экзопланет в автоматическом режиме практически невозможна? Новые колониальные миры не осваиваются, старые не развиваются, экспансия практически остановлена… Мы растянули границы нашего чулана на сотни световых лет… но так из него и не выбрались, плесень, старые тряпки, выпь, немного оранжевых воробьев… «Тощий дрозд», «Тщетный мангуст», «Хромая белка»…
С утра Уистлер был саркастичен, отчасти зол, энергичен.
Мышь Ахиллеса.
– Белка сплела себе клетку просторнее, резвый рататоск разжирел и больше не рвется в свой вольный лес… А я должен работать, я прилетел сюда работать, что-нибудь сделать… А вместо этого я шатаюсь по коридорам, то и дело произношу дурацкие речи и сплю между книжными эверестами… Надо поговорить со Штайнером, подозреваю, что он позабыл подлинное назначение синхронной физики…
Как-то раз в семь лет брат попытался объяснить принципы синхронной физики, дал мне лист бумаги, карандаш и велел идти к ручью, к синему камню, сесть на него и записать пять слов, что придут в голову. Я послушно отправился к камню, сел на него, немного подумал и записал пять требуемых слов. Через десять минут пришел брат и сравнил мои пять слов со своими.
Спица. Осел. Кирпич. Шарнир. Устье.
Это то, что записал брат.
Камень. Камень. Камень. Камень. Камень.
Это записал я.
Брат рассердился и сказал, что такого дурня, как я, исправить может только фермент LC, тройная доза, а лучше сразу канистра, впрыснуть непосредственно в мозг. Что я питекантроп, рудимент прошлого, из-за таких, как я, человечество тысячи лет не могло выбраться из пещер, да и сейчас такие, как я, все тормозят и портят. Хотя, как по мне, брат сам виноват – как можно сидеть на синем камне и не думать про синий камень? И потом, он не сказал, что записывать следует разные слова.
Так или иначе, синхронизации у нас не получилось, а вечером брат пожаловался отцу на мое остолопство, и отец отметил, что я, между прочим, отчасти прав – условия опыта были негодными, а если условия не подготовлены, рассчитывать на успех по крайней мере наивно.
Во‐первых, пять слов – мало, для опыта требуется не менее сотни, лишь в этом случае можно статистически оценивать результаты.
Во‐вторых, участники опыта не должны быть знакомы и не должны ничего знать друг о друге, в противном случае нельзя гарантировать чистоту not exconscious transmission, неоспоримо.
В‐третьих, случаи синхроничности весьма редко отмечаются среди детей и подростков, этому, кстати, посвящено отдельное размышление.
В‐четвертых, объяснить суть синхронной физики можно гораздо проще, беги сомнительной сложности, оставайся прост.
Отец снова послал меня к синему камню.
Я терпеливо просидел на нем до вечера, в сумерках пришел брат и объявил, что я напрасно тут, отца давно вызвали на службу. Я спросил, зачем я тогда на этом камне три часа проветривался, а брат ответил, что отец попросил меня не беспокоить его. Чтобы я посидел и хорошенько подумал, почему я такой необратимый кретин. Думаю, это была неправда, брат нарочно так сказал.
– Кажется, я постепенно начинаю понимать, – сказал Уистлер. – Я приблизился к осознанию ошибки на двести верных локтей, на расстояние полета стрелы… Бессмысленно бороться с пространством, это по крайней мере самонадеянно… нелепо, это как бороться с собой… Есть иной путь… Трансформация. Изменение свойств, Великое Смещение… Надо строить не машину, которая позволит нам прыгать мегапарсеками, нам нужна машина, способная преобразовывать законы природы…
Скорее всего, отец просто забыл.
– И для этого нужен фермент LC? – спросил я.
Уистлер присел на край кресла, стал ощупывать руку.
– Вероятно… То есть, я убежден… Уверен… Видишь ли, наивная публика считает фермент LC катализатором когнитивных способностей, ментальным усилителем, это не так. Мозг нельзя ускорить и нельзя усилить, это известно давно. Да, реально несколько улучшить связь между сознанием и интеллектом, поднять нейронную проводимость, но это не даст никаких заметных прорывов, кроме увеличения работоспособности. Нет, LC – это другое…
Другое.
Бумага, я не удержался и потрогал, на ощупь стена номера действительно была бумажной, мягкие стены, я вдруг представил, что Институт склеен из папье-маше, новые строительные технологии.
– «Жидкая свеча» стала побочным эффектом протокола «Лазарь», – сказал Уистлер. – Программа активного долголетия, ты, наверное, слышал. Требовался препарат, избирательно отключавший определенные цепочки, отвечающие за деление и обновление клеток, в принципе, ничего сложного, на примитивном уровне такое умели делать еще триста лет назад. После введения препарата процессы старения ощутимо замедлялись, эффект был налицо, но почти в ста процентах случаев развивался некий весьма грозный синдром…
Уистлер ощупывал левую руку.
– Это отдаленно напоминало иммунный ответ. В организме начиналась выработка антител, которые, в свою очередь, провоцировали ретромутации… Синдром пытались лечить, старались обратить деградацию хирургически… Я видел последних больных, это жуткое зрелище…
Уистлер ощупывал руку.
– Собственно, вещество, выделенное из антител, и получило название «жидкая свеча». И, повторюсь, это никакой не ускоритель и не усилитель, это…
Барсик опять сбежал.
– Куда же запропастился этот безмозглый кот?..
Барсик мог заблудиться. Потеряться в лестницах и коридорах. Сбой в обонянии. Сбой в системе ориентации.
– Фермент LC – это отчуждение… возможность взглянуть на мир… скажем так, посторонними… нечеловеческими глазами.
Множеством нечеловеческих глаз.
Уистлер перестал мять руку и широко зевнул, кажется, по-настоящему спать хотел.
– Ладно, пойду искать кота. В конце концов, жизнь – это поиск. Советую тебе, Ян, тоже что-нибудь поискать, порой поиски успокаивают, открывают глаза… то есть я хотел сказать…
Уистлер замолчал, рывком поднялся из кресла и покинул номер.
Я заметил, что стал привыкать к своему номеру, он неплох. Внутренние стены такой же неровной структуры, как внешние, – сухой белый янтарь, похожий на прессованную жеваную бумагу, уютно, не так, как дома, дома у меня… Другие стены. Я понял, что мне понадобилось несколько мгновений, чтобы вспомнить свою комнату, стены в моей комнате белого цвета, но это совершенно иной белый, чересчур белый.
– Предлагаю слегка осмотреться. Погулять по Институту, здесь есть где погулять? – cказала Мария. Она появилась сразу после Уистлера, я удивился, что они не встретились в коридоре, я собирался позавтракать, намеревался спуститься в столовую, в меню были оладьи с прозрачным яблочным вареньем и оранжевая бататовая каша.
– А ты представляешь, куда идти? – спросил я. – Это ведь самое большое здание…
Во всех девяти колониальных мирах, больше, чем Дом Солнца на Селесте, больше, чем Пантеон Иокасты, выше, чем великий Столп Новой Окситании.
– Ян, это здание проектировали синхронные физики. Куда бы ты ни направился, неизбежно выйдешь к актуатору, архитектура – как песня абсурда. Если хочешь, можем провести показательный эксперимент… Ты идешь?
– Иду.
Лифт взлетал на двадцать восьмой уровень комплекса, Мария рассказывала, почему стоит сходить к актуатору без Штайнера: Штайнер, как любой серьезный руководитель, непременно возьмется привирать, а Мария, как всякий уважающий свою профессию библиотекарь, предпочитает составлять независимое мнение. А Штайнер? Штайнер слишком занят, у него найдется миллион дел, так что лучше не терять времени и взять изучение Объема в свои руки, в этом ничего сложного, на непредвиденный случай имеется путеводитель, надежная книга.
– Нам стоит поторопиться, скоро начнется большая работа, – сказала Мария. – А сегодня доктор прописал мне покой, продолжительную релаксацию и марциальные воды, тут они вполне достойные. На нижних ярусах открыты скважины, выведены в бассейны, здесь термы… Уэзерс прописал мне покой и воды.
– Ты полагаешь, что возле актуатора есть покой? Я слышал, что, напротив, это весьма беспокойное устройство…
– Вот и посмотрим. Ты читал «Книгу непогоды»?
Кабина лифта остановилась.
– Нет, – ответил я.
Мы вышли.
На двадцать восьмом уровне было прохладно и горько пахло паленой пластмассой, а я вдруг подумал, что тоже не отказался бы от марциальных процедур. В теплую солевую ванну или в прохладную ванну погрузился бы. Или пусть в ванну комнатной температуры.
– Легкая вещь, я раньше про нее не слышала, а вчера вот нашла на одной из полок.
– В мире слишком много книг, – заметил я. – Невозможно знать про все.
– Это все-таки моя профессия. К тому же книга заметно выше среднего, а я не слышала. К сожалению, литература ойкумены крайне скверно изучена, земляне слишком консервативны, всё, что издается за границами secteur du Sol, зачастую воспринимается откровенно скептически…
Двадцать восьмой уровень Института мало отличался от уровня, на котором жил я, – здесь так же отсутствовали острые углы и видимые прямые линии, глазу не за что зацепиться, впрочем, нет – холл возле лифта был засыпан обрывками плотной синеватой бумаги, я поднял кусочек. Буква «Ш».
– Физики развлекаются, – пояснила Мария. – Синхронисты предпочитают мануфактурную бумагу и самодельные чернила. Письма пишут исключительно так… ручным усечением.
«Ш» выведена уверенным росчерком, на конце хвостик, задорная буква, подмигивает, ухмыляется, ручным усечением. «Ручным усечением» – явный анахронизм, но красиво.
Ручным усечением и гусиными перьями.
– А некоторые используют чернила из зоба морских каракатиц…
Мария подняла и протянула мне клочок бумаги, синий плотный обрывок. «О». Коричневые чернила, вблизи видно, что выцвели.
– Похоже, здесь порвали письмо, – я указал на пол. – Уистлер порвал.
– Почему Уистлер?
– Ты же сама сказала – физики любят писать письма. Вряд ли это Штайнер писал, не похоже на него… Значит, Уистлер, составил послание «прекрасной госпоже Ош», но потом порвал и…
В отчаянье раскидал по холлу. В восторге раскидал по холлу.
– В конце двадцатого века земляне забыли, как писать письма, – сказала Мария. – А в конце двадцать первого вспомнили. Ты знал?
Я знал, мама рассказывала. И учила писать, и сама писать любила, длинные письма. Иногда мы вместе писали письма на Уэллс, там жила ее сестра и ее дети. Маме нравилось представлять, как наши письма в пластиковых мешках грузят на борт почтового звездолета, в темные холодные трюмы, как потом они преодолевают космос, от одной колонии к другой, до Уэллса письмо шло три недели и столько же следовало ждать ответа от тети Лианы. Письма, прошедшие космос, не пахли ни бумагой, ни чернилами, от ванили, стручок которой тетя Лиана вкладывала в каждый конверт, оставался лишь сухой и блестящий черный шип. Мама рассказывала, что запахи и вкусы забирает Харон, это плата за перенос над бездной, брат смеялся и говорил, что это барьер Хойла, на некоторые предметы он воздействует непредсказуемо, знаете, что случается с самым обычным помидором?
– Развитие и удешевление связи, упрощение коммуникационных систем, миниатюризация электроники, письма вымерли. А потом…
Мария достала путеводитель по Институту, принялась быстро листать, пытаясь отыскать схему уровня. Я ждал.
– Нет, это, похоже, бесполезно… – Мария убрала путеводитель в карман куртки. – И куда дальше?
В холл выходили четыре коридора, по два в каждую сторону. Указатели на стенах отсутствовали, синхронные физики легко обходились без них.
– Ну и куда… Куда дальше?
Синий.
– Почему непременно синий? Ах, ну да, Зоркий Змей…
Мария иронично улыбнулась.
– Синим коридором пользовались гораздо активнее, – она указала на пол. – И ты опытным глазом следопыта видишь протертый пол… тропинку, так?
– Допустим…
Никакой тропинки на полу не различается, полимеры обладают тепловой и механической памятью, а также возможностью к регенерации, тропу здесь не протоптать, все проще – из синего коридора заметно несло холодом, я почувствовал.
– Нам туда.
Теплообменники.
Я направился в синий коридор.
Актуатор охлаждал окружающую среду, даже мощные приемники не могли нейтрализовать выделяемый им холод.
Мария догнала.
– А скольких людей ты спас лично? – интересовалась Мария. – Если честно, я полагала, этим занимается служба экстренного спасения, разве не так? Ты разве десантник СЭС? Ты же говорил, что спасатель? Или это одно и то же?
Я стал рассказывать.
СЭС занимается неотложной помощью, но для вызова десантников следует задействовать трансмиттер, а его любители походов постоянно теряют. К тому же СЭС вызывают при возникновении угрозы для жизни, а туристы склонны эту угрозу недооценивать. Нынешний турист может по горло увязнуть в болоте, но при этом оставаться абсолютно уверенным в том, что помощь ему не требуется. А когда она уже требуется, спасать некого. Именно поэтому каждую незарегистрированную группу ведет гид, скрытый инерционным полем, в случае опасности этот наблюдатель приходит на помощь.
– Ты хочешь сказать, что за всеми путешественниками наблюдают десантники в маскировочных костюмах? – настороженно спросила Мария.
– На сложных направлениях, – признался я. – В горах, в пустынях, в тундре, в Антарктиде. Во всех диких местах, одним словом. В Антарктиде, между прочим, четвертая станция.
Мария, похоже, рассердилась, нахмурилась.
– В Антарктиде, значит… Наблюдатели… Вот мы позапрошлым летом сплавлялись по Мараньону… И за нами, видимо, присматривали?
– Наверняка, – заверил я. – Бассейн Амазонки – территория повышенного риска, там разливы, наводнения, ураганы. Аллигаторы опять же, анаконды… Пиштако. Решительно всех неорганизованных путешественников в Амазонии ведут специалисты латинского филиала.
– Латинского филиала…
Печальный пиштако с длинным носом выпьет твой желудочный сок, выгрызет нежные хрящи, сгложет твои тонкие сладкие кости.
– У них там подводные лодки. Субмарины.
– Какая гадость, у вас еще и субмарины…
– Это для блага, – сказал я. – Благо – это важно… Благо для всех.
– А как же…
Мария презрительно хмыкнула и стала шагать по коридору быстрее, так что я за ней едва поспевал.
Мария явно сердилась, почему-то на меня, будто это я выдумал наблюдение за туристами, не я, это устоявшаяся политика – наблюдать, это проще, чем потом вылавливать по окрестностям, выуживать из болот, поднимать полуживыми из распадков.
– Так что же случилось? – поинтересовался я. – В конце двадцать первого века? Почему люди стали снова сочинять письма?
Мария шагала, не оборачиваясь. Тогда я спросил другое:
– Во время сплава по Мараньону комары вас кусали? Москиты то есть?
– А что?
– Кусали? – повторил я. – Беспокоили?
– Нет вроде бы… Не сезон был для москитов…
– Для москитов всегда сезон, – возразил я. – Москиты насекомые всесезонные, зимой, летом, им без разницы. Круглогодично.
Мария размышляла. Я размышлял.
– Ян, не пугай. Не говори, что и ты присматривал за нами в Амазонии.
Я объяснил, что в Амазонии не работал, а работал на Путоране, сектор Азия, повторил, что в Южной Америке свои спасатели, там надо учитывать специфику. Но если не кусали москиты, то, значит, группу вел добрый гид. В спасательном деле много лет конкурируют два направления: одно полагает, что комаров, москитов, мошку, ктырей, слепней и прочий гнус надлежит непременно отключать, это сделает отдых комфортным, позволит восстановиться. А противники этого подхода уверены, что в секторе рекреации нельзя создавать искусственные условия – исправлять погоду, отпугивать зверей, отпугивать змей и насекомых, турист должен получать то, к чему стремится, пиштако так пиштако.
– Невообразимый бред, – сказала Мария и тут же продолжила: – Это правда?
– Спасательное дело – настоящая наука, в ней немало тонкостей…
Мария рассмеялась. Тогда я сделал вид, что слегка рассердился, но она не заметила.
– Тонкости… Так скольких спас персонально ты? Не от комаров, а по-настоящему? Из ям, трясин и распадков?
– Четверых, – честно ответил я. – Так почему люди снова стали писать письма?
Мы прошагали, наверное, полкилометра, а признаков Объема не наблюдалось, продолжался коридор без входов, дверей, ответвлений и поворотов, стало, пожалуй, чуть прохладнее, воздух стал тише.
– Небольшая революция в области связи, – ответила Мария. – Трансмиттеры стали имплантировать в затылочную кость, это было весьма удобно, человек оставался на связи постоянно. Однако выяснилось, что оставаться в доступности весьма небезопасно для психики, развиваются неврозы, синдром деперсонализации… Берлинская аномалия, не помнишь?
Я не помнил. Вернее, не знал. Не интересовался.
– Вспышка «лисьего смеха» в Берлине. Сдержать аномалию не удалось, она перебросилась во Францию, введенным карантином купировать распространение не смогли…
Берлинский инцидент закончился массовыми истериями, многолетними эпидемиями причудливых фобий и решением Совета отказаться от коммуникационных имплантантов, а впоследствии и от бытовой эфирной связи. Развернулась широкая дискуссия о пределах технологической необходимости. Пока велись эти споры, человечество, нуждавшееся в общении, вернулось к письмам.
– …Эти ужасные бутылочные головоломки, в детстве я едва не сошла с ума…
– Что? – переспросил я.
– Я про наших ненаглядных синхронных физиков. Приверженность архаике именно в среде синхронистов превосходит все разумные пределы, – сообщила Мария. – Зеленые грифельные доски, логарифмические линейки, натуральный кислый мел, желтые восковые свечи, скрипучие механические авторучки, скрипучие механические диктофоны, всего не перечислить! Скоро они докатятся до гусиных перьев и трута!
Я вспомнил, что такое трут, подумал, что до трута синхронисты не докатятся, зачем трут в современной физике?
– Ты знаешь, что Сонбати собрал крупнейшую коллекцию арифмометров? Более того, он умудрялся использовать арифмометры в работе, хотя, если честно, не представляю, как это возможно… А Дель Рей считался признанным библиофилом, более того, он собственноручно печатал книги…
Ручным усечением.
– А Афанасьев был без ума от виниловых пластинок и проигрывателей, ты можешь себе представить – виниловые пластинки! Я таких и не видела… не знала про них, а у них целая культура! Афанасьев сам строил аппаратуру по старинным чертежам…
– А Сойер? – спросил я. – Он что любил?
Возможно, Сойер был любителем ужения бамбуковыми удочками. Или мастером бубнов. Мастер костяного бубна Алан Сойер. Или его сын. Или внук, Сойеров было несколько, и все они стучали в бубен много искуснее остальных. Возможно, Сойер был крупным мастером исторического фехтования.
– …Наверное, это происходит потому, что сама синхронная физика недалеко ушла от вульгарного шаманизма. Поток Юнга, Маниту, Держатель Ключа… Афанасьев, кстати, собирал старинные ключи! А Каттлер замки. Представляешь?!
– Это естественный путь, – заметил я. – Его проходит каждый нормальный гений. Годы поисков, трудное восхождение на пик, рассвет, ничтожество. Ничтожество – закономерная ступень всякой гениальности, естественная ее ступень. Когда гений начинает осыпаться в ничтожество, маразм и клоунаду, он становится знатоком аккордеонов и подстаканников, ценителем серебряной миниатюры, с этим нельзя ничего поделать…
Дель Рей выпустил фехтбук, Сойер обучился по нему фехтованию. А мой отец любил блесны.
Мы шагали дальше, и постепенно, я чувствовал это, погружались в машину Дель Рея, мне начинало казаться, что коридор уменьшается, смыкается вокруг нас или мы увеличиваемся внутри него.
– Что?
– Мой отец тоже отчасти собиратель, он коллекционирует старые блесны.
– Это… оригинальное увлечение… – сказала Мария. Отсутствие углов успокаивает нервы. Очень успокаивает нервы.
– Мой отец большой знаток блесен…
– Да-да, сейчас редко такое встретишь…
Мария подняла руку и почти коснулась потолка.
– А как там книгочерви? – спросил я. – Бесчинствуют? Или осталась еще хоть какая-нибудь надежда?
Блесны ценятся выше, если на них остались следы зубов.
– Нет, все еще плачевнее, чем мы предполагали, – ответила Мария. – Поражена каждая десятая книга здешнего фонда, это крайне высокий процент. При таком проценте можно думать о санации, но я надеюсь, что все обойдется. Возможно, придется вымораживать по площадям.
– Обойдется, – предположил я.
– Надеюсь… Надо серьезно поговорить со Штайнером, в Институте отсутствует порядок, штатного библиотекаря нет, книги гибнут… Ты, кстати, не разбираешься в криотехнике?
– Немного… Основные механизмы.
– Сможешь собрать фризер? Естественно, с термостатом.
– Думаю, да. Это несложно. А как же перрилюсы?
– Кто?
– Перрилюсы. В банке, ты показывала? Микроскопические библиотекари?
– Да, перрилюсы, я их как раз проверяю… Ты слышишь? – шепотом спросила Мария. Я прислушался.
Ничего. Движение воздуха стало плотнее, я почувствовал, как стал холодным мой нос.
– Разве ты не слышишь гул? – спросила Мария. – Хотя, наверное, это в ушах. Шум моря. Никак не могу отойти от этих векторов, доктор Уэзерс говорит, что у меня несовершенная улитка…
Мария попрыгала на левой ноге и потрясла головой, словно пытаясь выбить попавшую в ухо фантомную воду.
– Похоже, что я не хомо космикус… или как там правильно… Я типичный хомо терраниум, земножитель обыкновенный, локомот вульгарный, никаких пространственных перспектив. А я хотела бы на Иокасту, знаешь, Ян, нет ничего прекрасней Иокасты. Голова как не своя…
– Космос – это дело привычки, – предположил я. – К нему приспосабливаются постепенно.
– Голова деревянная…
– Полярный день, возможно, он влияет, – сказал я. – Или скорость. Реген вращается со скоростью около трехсот метров в секунду, это несколько медленнее вращения Земли, нельзя исключать адаптацию…
Мы вращаемся медленнее Земли, и все в наших головах вращается медленнее, медленнее. Мария заглянула в путеводитель.
– Ладно, посмотрим… Что у нас тут? Принципиальная схема актуатора разработана Дель Реем… при участии Алана Сойера… Конструкция совершенствовалась, увеличивалась мощность… наименьшая динамика L‐иммобилити… исследования доктора Уистлера позволили значительно усовершенствовать архитектуру ядра и кардинально повысить… повысить… адсорбцию… при этом топология высших структур позволяет осуществить синхронизацию нулевого цикла…
Я вдруг услышал, что Марии… немного страшно. И поэтому она старается заполнить коридорную тишину чтением справочника и рассказами о том, что у нее в ушах гудит. У меня не гудит. Но необычно. Страх. Самое редкое чувство в освоенной Галактике.
– Принято считать, что больше всего актуатор напоминает стилизованную π, однако это верно лишь отчасти. Попытайтесь представить треугольник Пенроуза, только существующий в пределах привычного ньютоновского измерения… Нет, не могу…
Я тоже не мог представить.
– Холодает… Ты чувствуешь?
– Да…
Это актуатор. Дыхание. Лед самых чистых слез. Слезы самых чистых озер. Мария продолжала зачитывать справочник:
– …Регистрация потока Юнга позволит приступить к долгожданным практическим шагам: созданию мгновенной пространственной связи и широкой линейки приводов, способных осуществлять синхронизацию с любой точкой разведанного пространства… А ты уверен, что синий коридор? Ах, разумеется, Великий Змей же синего цвета.
Мы продолжили путь вглубь синего.
– Когда все-таки они собираются его запустить? – спросила Мария.
– Не знаю точно. Я спрашивал у Штайнера, он ответил, что есть определенные проблемы с настройкой. Не хватает техников, они долго не выдерживают в Объеме.
– Как это можно вообще настроить… – Мария потрогала себя за нос. – А связываться будут с Землей? Или с периферией?
– С Мельбурном, там располагается центр. Насколько я понимаю, они планируют провести сеанс после того, как Уистлер… определится…
– Почему нам никто не встретился? – перебила Мария. – Мы шагаем полчаса. Тебе не кажется это… необычным?
– Нет.
– Здесь мало людей, ты не заметил?
– Не знаю… Возможно, они… заняты работой.
– С нашего прилета я встретила Кассини, Штайнера и этого… забыла, как его там, Леворучкина… вот и вся компания. А, нет, еще повара в столовой видела, с красной рукой. А где остальные?
Повар в столовой – это повар с «Тощего дрозда», я его запомнил, у него крупные руки, минус повар, только Кассини, Штайнер и Шуйский.
– Остальные усердно сидят в лабораториях, – сказал я. – Думают. Грызут кислый мел. Штайнер обещал, что на днях и остальные прилетят, скоро опыт.
– Скоро опыт… – передразнила Мария. – Скоро опыт, опыт уже идет, вчера мы пережили небывалый опыт, поэзии да будет сладок мёд… Нет, у меня в этих трубах болит голова, раньше это называли мигренью… Смотри!
Мария и я продвигались по коридору, погружаясь в глубину машины Дель Рея, машина была вокруг, здесь за стенами коридора, в нескольких метрах от нас.
– Смотри!
Мария указала пальцем.
Самодельная вешалка на стене коридора, на медных крючках в виде овечьих голов овчинные полушубки, под ними серые валенки. Опять валенки, я думал недавно про валенки… Мария в недоумении смотрела на валенки.
– Что это? Монгольские войлочные сапоги… Унтусы?
– Валенки, – поправил я. – Валенки и полушубки, старинная зимняя одежда. Здесь холодно, вероятно, синхронисты пользуются… Похоже, мы на месте.
Мария сняла сандалии, сунула ноги в валенки, зажмурилась.
– Ты прав, – сказала Мария. – Актуатор близко, а там холодно. Лучше нам одеться.
Мария стала надевать полушубок, хихикнула.
– Щекотно… В Объеме постоянная отрицательная температура – это нужно… Не знаю, для чего это нужно… Улучшает какую-нибудь дисперсию. Или экструзию. Суперпозицию и проводимость. Или само собой…
Мария выглядела смешно в полушубке. И мило. У нее светлые волосы, они сочетались с полушубком. Я снял кеды и надел валенки. Приятно. А полушубок оказался тяжелым, свинцовым питоном лег на плечи, я опустил руки в карманы…
Складной нож, похожий на рыбу, узкую, как барракуда, накладки из полированного серебра.
– Зачем тебе нож? – спросила Мария.
– Это не мой нож. Лежал в кармане полушубка.
Я сдвинул пружину, из рукояти хищно выскочило треугольное лезвие.
Раньше не видел таких хитрых ножей, наши туристы обычно носили длинные, с черными узорчатыми клинками, с толстыми обухами. Мы на семнадцатой станции использовали другие, более функциональные. Наверное, это особый нож синхронных физиков.
– Дальше нам стоит быть внимательнее, – Мария проверила свои карманы, достала шишку, вроде еловую. Шишка озадачила Марию, она понюхала ее и трогательно потерла между ладонями, я вспомнил, что многие туристы делали с шишками так же.
– Что ты имеешь в виду?
– Считается, что вблизи актуатора… нередки неожиданности.
– А именно? – спросил я.
Мария продолжала разглядывать шишку.
– Нередки неожиданности, – повторила Мария. – Разные проявления, в зависимости от каждого человека… Индивидуально.
Она спрятала шишку обратно в карман.
– Одни начинают икать. Причем икота исключительно мучительная, длится часами и вдруг так же внезапно прекращается. Другие находят неожиданные предметы, например шпоры или старинные оловянные пуговицы…
Я проверил карманы еще раз – без пуговиц.
– …Третьи слышат голоса, точно рядом кто-то разговаривает.
Фольклор синхронных физиков. Так веселее жить.
– Забавы синхронных физиков? – спросил я.
– Необычный нож, – сказала Мария. – Никогда такого не видела. Это…
– Должны быть еще и шапки, – я постучал пальцем по голове.
Шапок не нашлось, на всякий случай я поднял воротник полушубка, и мы отправились дальше по коридору.
В валенках шагалось непривычно, как и в полушубке, раньше я примерял и валенки, и полушубок, но в ознакомительных целях, никогда в них никуда не ходил, и к валенкам, и к полушубку требовалось прикладывать усилия.
– Чтобы понять истинные размеры Объема, достаточно представить муравья на краю пятидесятиметрового бассейна… – читала Мария из путеводителя, я немедленно представил одинокого муравья у бассейна, представил себя печальным муравьем.
– На сегодняшний день актуатор потока самая масштабная машина из когда-либо существовавших… Энергия, потребляемая актуатором в момент синхронизации, равна энергии полутора тысяч молний… физики Института Пространства уверяют, что рабочие модели будут более эффективны, а их размеры удастся масштабировать до размеров десантных звездолетов… Здесь должна быть галерея, она тянется вдоль Объема…
После нескольких лет на семнадцатой станции я неплохо разбираюсь в холоде, различаю множество его разновидностей, в этом коридоре холод иной, воздух пронизан невидимыми стальными нитями, живыми, готовыми впиться в тебя, едва ты тронешь их тонкую паутину.
Мы вышли на галерею.
– Это…
Мария схватила меня за руку, забавно.
– Не думала, что это… производит такое впечатление.
– Согласен…
Производит впечатление.
Падал снег.
У нее сильные пальцы.
Я ожидал подобного, но оказался не готов, Объем да, производит впечатление, я увидел противоположную его сторону, она сияла искрящейся изморозью в пространстве, заполненном расплывчатыми фантомами. Внизу, на дне почти километровой бездны, чернела инерционная жидкость, она испарялась, наполняя Объем живым переливающимся туманом, клочья тумана медленно поднимались под купол и в нем превращались в снег.
Стужа. Иней. Снег, грустная песня Скади. Воздуха слишком много, он вдавливался в легкие с каждым вдохом, активный воздух.
И снег. Чудовищное пространство Объема заполнял поднимающийся туман и падающий снег, снег падал неестественно медленно, висел в воздухе, смешивался с туманом.
Муравей у края.
– А где же…
Она не договорила, сквозь снег и туман навстречу нам выступил актуатор, словно сложился из воздуха, кружения и влаги, возник, я мог поклясться, что секунду назад его не было, и вот он над нами, вокруг, над головой и под ногами, цвета кипящей ртути, перекристализованная сталь, треугольник Пенроуза, переходящий в Пи.
– Похож на парус, – Мария прищурилась. – Да, безусловно, парус…
Он ничем не напоминал парус, ничего от паруса, я видел его перед собой и не мог разглядеть, не парус, наверное, из-за мороза, трудно представить парус в мороз. Ледяная скала, хрустальная скала.
– Он похож на Фобос, ты посмотри…
Мы двинулись по галерее к условному западу, во всяком случае, налево, мы шагали и смотрели на него.
Пирамида, нет. Скорее обелиск. Спица, слегка наклоненная вправо.
– Он похож на айсберг, черный айсберг, ты видишь?
Сверху, из собравшихся облаков, свисали тросы, напоминавшие щупальца медуз, разумеется, это были не тросы, но определить, что это за приборы, я не смог.
– Он похож на плавник…
Небывалой чудовищной косатки, увязшей в планете шесть миллиардов лет назад, когда Реген еще не знал дождей и представлял собой раскаленный малиновый шар. Плавник, сверху чуть загнутый.
– Он похож на арку, триумфальную…
Ограниченно. Разомкнутая арка. И одновременно неразомкнутая. Я читал про подобное, искажения восприятия, актуатор выглядит по-разному, существуя единомоментно как бы в двух фазах. В двух одновременных фазах.
Проницаемость инерционного барьера была, похоже, перенастроена – сквозь него на галерею намело сухого и цепкого снега, много, я шагал первым, пробивая путь валенками. Мария за моей спиной то ругалась, то хихикала, то свистела, актуатор ее веселил. Снег хрустел, как крупа.
Все-таки плавник. Мой отец собирал старинные блесны, тех времен, когда ловля была и распространенным отдыхом, и средством добычи пропитания, блесны исключительно фабричного производства, медные, латунные, серебряные, он составил внушительную коллекцию искусственных приманок, включая некоторые английские экземпляры первой половины девятнадцатого века. Отец не мог отказать себе в удовольствии выгулять сокровища летом и несколько раз зимой, я больше любил зимнюю рыбалку. То есть не саму ловлю – непонятное доставание из-подо льда зеленых окуней, судаков и плотвиц, – а все остальное: обязательный поход – двадцать километров на мотособаках по Унже до устья, и все двадцать километров я лежал в волокуше и смотрел в небо, иногда засыпая от равномерного движения, скрипа полозьев и звука снега, когда брат соскакивал с собаки и подталкивал волокушу, снег хрустел, как крупа; я любил совместную установку палатки, чай в алюминиевых кружках, вскипяченный на спиртовке, реплики старинных консервов, медленные январские сумерки, длившиеся часами. Когда все же наступала ночь и брат с отцом засыпали, я обязательно выглядывал наружу.
В мороз звезды крупнее. И ниже, спускаются посмотреть, как у нас тут дела. И кажется, что они смотрят на тебя, моргают только тебе. Да так оно и есть, в округе один ты на них и смотришь.
В тот раз я не смотрел на звезды, я устал и уснул, едва отец включил печку. Проснулся один, рано, часов в пять, солнце еще не успело разгореться, отец и брат отправились на реку, в палатке было прохладно и светло. Я расстегнул полог.
Солнце, я слышал, как оно гудит, пробираясь по небу, я выбрался из палатки и отправился к отцу и брату, они сидели на излучине, отец и брат, две оранжевые точки на сине-белом совершенстве. Река блистала солнцем и снегом, на излучине ветер согнал снег, и проступил лед, может, все-таки стоит попробовать, спрашивал брат.
Попробовать, почему нет?
Скорее всего, не получится, отвечал отец. Наверняка не получится.
Стоит, настаивал брат, я могу помочь, позаниматься индивидуально.
Я их слышал. Не знаю, каким образом, до них было метров триста, не меньше, но я слышал. Наверное, из-за мороза – в холодные дни слышно лучше. Или рельеф местности, лед, слишком много льда, звуки отражаются от гладких поверхностей и распространяются на значительно более протяженное расстояние, перекристаллизованная вода. Говорили о рыбалке.
Глаза как у карася. Или нет, у подлещика. Плоские, невыразительные, белесые, словно приклеенные поверх лица, спит на ходу.
Да, на подлещика похож, правда. Похож. Воли никакой. Чуть что, сразу под корягу, ни одно дело до конца не доводит, лапки опускает.
Есть такое.
Есть такие люди, статистическая погрешность нашего мира, всегда идут за кем-то, вечно ведомые, вторые и третьи.
Я вдруг понял, что они не о рыбалке.
Такое иногда бывает, с грустью сказал отец. Исчезающе редко, но увы. Не повезло. Не повезло, мы не можем купировать все девиации, здесь ничего не поделать. Это ведь даже не болезнь, особенность строения коры, это не вылечить, не исправить. Никак, только глубокая коррекция.
Никто не даст разрешения на глубокое вмешательство, это навсегда… Безнадежно.
Брат замолчал.
Таким.
Но психокоррекция творит чудеса, надо работать, больше работать. Отец вздохнул. Ничего критического, в сущности, многие люди с такими коэффициентами живут полнокровно и счастливо. В конце концов, не всем же становиться философами. Не всем же быть инженерами. Педагогами. Учеными. Композиторами.
Кем же ему быть? – спросил брат.
Трудно сказать, ответил отец. Я говорил с психологом, он составляет карту. Следует учитывать все возможные варианты, но, скорее всего, профессии, не требующие особых интеллектуальных затрат.
У него хорошая реакция, он может стать неплохим пилотом. Или скаутом, там нужна выносливость. Кулинаром – он любитель поесть. Признаемся, вряд ли его допустят до ответственной работы в пространстве, хотя в последнее время на это смотрят проще, а пилотов не хватает…
Да, в пространстве много работы, но лучше все же начать с Земли. Кем можно стать на Земле с такими коэффициентами?
На Земле давно не осталось простого и неквалифицированного труда, с такими показателями перспектив практически никаких. А в пространстве еще можно найти. Пусть не фронтир и не дальние рейсы, но внутри системы еще можно найти работу. Всегда востребованы смотрители, на границе системы есть сеть маяков, тысячи станций измеряют плотность солнечного ветра, гравитационные всплески, состояние гелиосферы. Маякам периодически требуется профилактика, работа тяжелая, честно признаем, малоинтеллектуальная, найти кандидатов проблематично. Техники по полгода проводят в пространстве, занимаясь обслуживанием транспондеров, перелетают от одной станции к другой, от буя к бую.
Ты забываешь о коэффициентах, с ними ничего не поделать, он не сможет заниматься обслуживанием сложной техники, никто не разрешит с таким уровнем работать в пространстве.
Там ничего сложного, кто хочешь справится, менять энергоблоки, снимать показатели, да и ответственности никакой, по большому счету, кого сейчас волнует Солнечная система?
Это будет выглядеть так, что мы спровадили его в пространство.
Люди уходят в пространство каждый час, в этом ничего необычного.
Его не возьмут в пространство.
Тогда не знаю. Пусть… Пусть станет… Хотя бы спасателем.
Они засмеялись, невесело так.
Спасателей в нашей семье пока еще не было, печально сказал отец.
Все когда-нибудь случается впервые, сказал брат не так уж и печально.
Я почувствовал, как замерзли руки. Пальцы, ладони.
– Ян! – услышал я. – Ян, мы здесь уже час…
Я оглянулся на Марию. На ресницах у Марии образовались мелкие снежинки, красивые, как пушистые слезы. И иней в волосах, все-таки шапка была не лишней.
– Мне приснился странный… долгий сон…
Мария моргнула, и снежинки осыпались с ее ресниц, никогда такого не видел, никогда не думал, что это возможно.
– Ты не спала. Мы стояли на галерее, вот здесь.
– Я видела сон, я прекрасно помню его…
– Пожалуй, нам лучше уйти, Мария, – предложил я. – К этому надо привыкнуть, на неподготовленных людей… актуатор действует весьма непредсказуемо…
– Мне снились стены, – повторила Мария. – И гора. Белые стены вокруг белой горы.
Я осторожно взял ее за рукав, и мы двинулись обратно.
Мы шагали по галерее в обратную сторону, впрочем, я не был уверен, что наверняка в обратную – снег успел укрыть наши следы, когда мы вышли из синего коридора на галерею, инерционный барьер был справа, однако, когда я про это сказал, Мария принялась утверждать, что барьер располагался слева, я не стал с ней спорить. К тому же в путеводителе указывалось, что галерея проходит вокруг всего Объема, так что даже если мы шагали неправильно, заблудиться было невозможно, рано или поздно мы вернулись бы к синему коридору.
Я чувствовал, как замерзли щеки, и видел, как побелели уши у Марии, я посоветовал ей прикрыть их ладонями.
Галерея тянулась, из-за размеров Объема казалось, что мы шагаем прямо, не отклоняясь, вперед, вперед. Иногда я смотрел в его сторону, он все так же прятался в тумане.
– Лучше не бежать, – сказал я.
– Я знаю, бежать нельзя.
Мы не побежали, мы продолжили путь, вышли к скамейке, здесь было тепло.
Мария сняла валенки, но возле стены их не оставила, взяла с собой, сунула под мышки, пояснила:
– Понравились, хочу себе забрать. Я поговорила со Штайнером, на следующей неделе начнем монтировать морозильник…
– Морозильник? – не понял я.
– Для червей Вильсона. Будем вымораживать, это старинный испанский метод. Валенки весьма пригодятся.
Мария постучала затвердевшими валенками.
– У тебя же эти… перрилюсы, кажется.
– Перрилюсы?
– В банке.
Мария потерла лоб валенком.
– В них и спать хорошо, – посоветовал я. – Можно сутки проспать и не заметить.
– Теперь буду в них спать.
Мы пошагали по коридору. Голова… Странное ощущение.
Мария заглянула в путеводитель.
– Мы… мы здесь. Кажется…
Мария повела пальцем по странице.
– После лифта мы повернули… в синий коридор, так?
– Так.
– Это синий коридор?
Я указал на синюю полосу на потолке.
– Значит, ошиблись уровнем. Проскочили ниже. Кто это понастроил, никакой системы… Или выше.
Мария пнула стену. У синхронных физиков собственные представления об устройстве помещений.
– Мы идем по коридору полчаса. – Мария привалилась к стене. – Это километра два, не меньше… И никуда не вышли… Ты помнишь, когда мы свернули с галереи?
– Это может быть кольцевой коридор, – предположил я. – Из-за расстояния мы не замечаем кривизны и ходим по кругу. Обычное дело, в тайге такое часто случается…
Я стоял рядом с Марией. У синхронных физиков действительно свои представления. Я не помнил, когда мы свернули.
– Мы не в тайге, – сказала Мария. – Зачем здесь кольцевой коридор?
– Да кто их знает? Ошибка проектирования. У меня знакомый на Марсе работал, там по ошибке строительные боты построили восемнадцать лишних жилых блоков. Здания по шесть подземных уровней – с окнами, но без лестниц. Так что и здесь вполне может быть кольцевой коридор – комплекс-то огромный. О чем «Книга непогоды»?
– Что?
У Марии красивый подбородок. И глаза.
– «Книга непогоды», о чем она?
– Чем-то похоже… – Мария огляделась. – Отдаленно напоминает «Бездну»… Герою с юности не дает покоя мысль о причинах одиночества человечества. И однажды он приходит к выводу, что это не одиночество, это предложение. Простор. Место шага. Вселенная пуста лишь потому, что ее должны заселить мы. Но есть одна проблема…
Нас не хватит. Пространство слишком велико. Заполнить его не получится. Но сделать это необходимо. Главный герой убежден в своей правоте и разворачивает кампанию по отмене правила о запрете репликации живых существ вообще и разумных в частности. Он привлекает на свою сторону философов, духовных лидеров, социологов и первопроходцев, но Совет неумолим – репликация носителей разума недопустима, это неизбежно создаст огромное количество трудностей, и не только этических, но и сугубо технических. Репликация живого организма – процесс сам по себе сложнейший, хотя бы потому, что живое пребывает в непрерывном движении, и получить абсолютную копию живого посредством деформации Марло не представляется возможным. Тогда герой предлагает осуществлять репликацию в состоянии клинической смерти. Для этого он предлагает использовать технологию эвтаназии, применяемую и отработанную при гиперпрыжках.
Однако и на это Совет не дает одобрения. Герой настойчив, он продолжает борьбу, но постепенно энтузиазм его гаснет, энтузиазм его тает.
Много лет спустя, герой, уже немолодой человек, окончательно отказывается от замыслов своей молодости и отправляется в путешествие по фронтиру. После очередного вектора случается незначительный дамп навигационной системы, пока навигаторы корректируют курс, герой бродит по кораблю и совершенно случайно находит отсеки, заполненные стазис-капсулами. В капсулах люди, в одной из них он обнаруживает штурмана из соседней каюты, и еще одного штурмана из соседней каюты, и себя самого. Выясняется, что под прикрытием эвтаназии давно осуществляется негласная репликация землян. Во время каждого гиперпространственного вектора с человека снимается неживая копия, которую впоследствии воскрешают в новых мирах. Негласная экспансия. Великий посев. Адастра в своем максимальном проявлении.
– Сильная метафора, – сказал я. – Вселенная засеивается мерзлым зерном, космос заселяется мертвецами. Живое в неживое, неживое в живое для заполнения неживого, нездоровая рекурсия, однако. И в чем-то неотразимо подлинная…
– Это фантастическая книга, – пояснила Мария. – Они редки в наши дни, но иногда еще появляются, в основном на периферии. На Дите, например, их любят. Вопросы, смешные лишь на первый взгляд.
– Зачем непременно заселять Вселенную? – спросил я. – Почему это необходимо?
– Не знаю… Герой «Непогоды» считает, что это одна из форм приближения к бессмертию, а бессмертие – это истинная цель, всегда. Спорно, но не это интересно…
– Не смущает, что бессмертие возникает за счет мертвецов? – спросил я.
– Мы все мертвецы… технически. С каждым вектором степень присутствия мертвеца увеличивается… В конце герой… я о «Книге непогоды»… задается вопросом, есть ли смерть зло… Для нас смерть – безусловное зло, получается, что, путешествуя меж звезд, мы каждой VDM-фазой умножаем количество зла во Вселенной. И в себе самих… А проверяются ли экипажи дальних звездолетов… они ведь умирали уже десятки раз, некоторые – сотни. Или тысячи… И всякий раз барьер Хойла…
Мария закрыла глаза.
– Ты хорошо себя чувствуешь? – осторожно спросил я.
У Марии шишка, у меня нож, шишка и нож, я вдруг стал размышлять – находились ли они в карманах изначально или возникли после.
– Могу поспорить, это Уистлер. – Мария села на пол. – Это он.
– Что он? – не понял я.
– Все подстроил. Просчитал, что мы обязательно пойдем к актуатору, это не сложно предвидеть… И приготовил сюрприз, напихал в карманы шишек и пуговиц… то есть ножик… Я тебе рассказывала про своего брата, он служил «призраком»? Тут наверняка есть такой же дежурный призрак, пугало, ходит, по лестницам, пугает несведущих… Какой-нибудь… Шуйцев! – вспомнила Мария.
– Шуйский, – поправил я.
– Да, Шуйский-Леворучкин… Кстати, ты заметил, что и Шуйский, и Штайнер на одну букву?
Я быстренько взглянул – Мария это серьезно или тоже решила меня разыграть.
– На одну, – сказал я. – И что?
– Синхроничность, – загадочно прошептала Мария. – Это… это, вероятно, она.
– Нисколько, – возразил я. – Фамилии на «Ш» до сих пор одни из самых распространенных в мире. Шмидт, например, или Ши. Так что даже не совпадение. Тебе не кажется, что мы все-таки заблудились?
Мария обернулась в сторону, откуда мы пришли.
– Разве можно здесь заблудиться? В прямом коридоре нельзя заблудиться… Хотя о чем это я… Да… Послушай, Ян, я хочу спросить… Ты говоришь, что служба экстренного спасения контролирует всех туристов, так?
– Не совсем. Не контролирует, а страхует. Обеспечивает безопасность, для их же блага… А то всякие случаи приключаются, застревания, отравления, обморожения часто. Обморожения весьма популярны, многие к ним стремятся.
– Стремятся? – спросила Мария.
– Да, – подтвердил я. – Многие стараются отморозить пальцы на ногах, терпят до гангрены.
– До гангрены?
– Ничего не поделать, зов предков. Медики в итоге весьма недовольны – для полноценной регенерации требуется глубокая клеточная терапия, после которой нередки осложнения. Поэтому мы глубокого обморожения стараемся не допустить, объявляем эвакуацию, задействуем медведя…
Мария хихикнула.
– Как медведя?
– У нас на семнадцатой станции был… вернее, есть адекватный медведь-людоед. Как начинались обморожения или какой другой экстаз, мы выпускали Хромого, он производил впечатление. Это наш последний аргумент.
Мария рассмеялась, про медведя ей явно понравилось.
– Я недооценивала труд спасателей. В нем есть место значительному творчеству.
– Ну да…
Не очень понятно, иронизирует Мария или нет.
– Пойдем дальше, – предложила Мария. – Что-то я устала, словно полдня здесь пробыли… Мы полдня здесь пробыли?
– Меньше, – сказал я. – Думаю, часа… четыре.
– Четыре часа? Мы здесь четыре часа ходили… хотя словно и не ходили, а стояли… мы могли четыре часа подряд стоять?
– Мы не стояли…
– Тупик.
Многокрылый змей, в зубах золотое кольцо.
– Поразительный, невероятный тупик, – повторила Мария. – Не могу решить… сколько дней я на Регене, а определить не могу – это у них нарочно все так предусмотрено или само собой получается? Они так усердно делают вид, что нарочно… Но на самом деле никакой уверенности нет, во всяком случае, у меня…
Синекрылый глазастый змей, он нарисовал змея с золотым кольцом.
У меня тоже отсутствовала уверенность. Мы сидели у стены.
Удивительно, но я привыкаю к номеру. Его внутренние стены такой же неровной структуры, как внешние, – шершавый заусенистый белый янтарь, похожий на прессованную жеваную бумагу, уютно, не так, как дома, дома у меня… Другие стены. Забавно, мне понадобилось несколько мгновений, чтобы вспомнить свою комнату на Земле, стены в той комнате белого цвета, но это совершенно иной белый, чересчур белый, и сами стены ровные. Наш мир в основном раскрашен во множество оттенков белого и золотого, в нем не осталось синего, малинового, оранжевого, эти цвета сохранились в столовых и в тропиках, где небо синее. В моем номере с белыми стенами есть бледно-зеленое кресло, сплетенное из узловатого коленчатого бамбука, изготовленное хитрым способом, словно выращенное из весеннего побега, не исключено, что так и есть, кажется, так и есть.
– Время погулять по Институту, здесь есть где погулять.
Предложила Мария, перехватив меня у лифта. Я направлялся в столовую, чтобы съесть оладьи с хрустящим яблочным припеком, сырники с поджаристой медовой корочкой, выпить кислейший кизиловый компот.
– А ты представляешь, куда идти? – спросил я. – Институт – самое большое здание, больше, чем Дом Солнца на Селесте… больше…
– Как себя чувствуешь?
С непонятной заботой, я ответил, что вполне.
– Всех колониальных миров, – сказала Мария. – Ты же читал «Книгу непогоды»?
С потолка опустился лифт.
– Нет, – ответил я. – Но что-то слышал. Хорошая?
– Разве бывают плохие книги?
Мне понравился этот вопрос.
– Грустная, – уточнила Мария. – Человек описывает двадцатое июня. То есть каждое двадцатое июня своей жизни, год за годом, без малого век. Героя зовут Майлз, в начале ему девять и три месяца…
Майлз замечает, что всякое двадцатое июня идет дождь. Его родители живут на Валдае, и каждое двадцатое июня дождь, Майлз обнаруживает это случайно – в возрасте девяти лет он ломает ногу и вынужден провести пять дней дома. Майлзу скучно, по совету отца он начинает вести дневник и первым делом записывает про погоду, отмечая, что двадцатого идет дождь. Дождь продолжается неделю, кости срастаются, однако Майлз не оставляет дневник, старательно доверяя ему свои мысли, переживания, фиксирует события, школьные достижения. Разумеется, воодушевление Майлза постепенно иссякает, но, верный данному слову, он намеревается продолжать дневник хотя бы год, и каждый день добавляет в книгу запись о состоянии погоды. Год спустя Майлз обнаруживает, что, как и в день первой записи, за окном дождь.
Майлз не особо удивлен таким совпадением, но решает проверить, случится ли дождь через год. Однако его планам не суждено сбыться – родителей Майлза переводят на Луну, сам Майлз отправляется с ними. Разумеется, на Луне дождя нет, и на три года наблюдения прерываются, однако на четвертый год Майлз возвращается на Землю, но не на Валдай, а в Альберту, в западный филиал Академии Циолковского. Майлз не забыл намерений относительно двадцатого числа, и, хотя и относится к совпадениям с известной долей иронии, двадцатого июня начинается дождь.
Тогда Майлз решает: каждое двадцатое июня он будет описывать этот день, где бы его ни застало время. Свою жизнь, свои мысли, надежды и разочарования, сам дождь Майлз тоже описывает тщательнейшим образом. Так рождается книга, в каждой главе которой год жизни.
За первые пятнадцать лет не происходит ничего выдающегося, каждое двадцатое июня идет дождь, проливной холодный, липкий, что бывает лишь осенью, быстрый весенний, фиолетовый, если случился утром над морем за несколько минут до восхода. Дождь начинался, Майлз садился за стол и писал про себя. Он не стал звездолетчиком и первопроходцем, нет, вот уже полтора десятилетия он занимается разработкой, постройкой и эксплуатацией эвристических машин, работает в основном на Земле, иногда выбираясь в колонии, но каждое двадцатое июня он на Земле. Идет дождь, все хорошо.
Минует еще несколько лет. Майлз добивается первых результатов, его центрифуги, сепараторы и грохоты успешно просеивают информационные массивы, и выход превышает полтора процента, и каждый двадцатый день июня дождь. Жизнь течет, Майлз понимает, что она давно перевалила за середину, и чтобы довести выход до трех, надо приложить силы, а чтобы их приложить, надо собраться. Майлз планирует объединить устройства в единую обогатительную систему, однако происходит то, чего он не ожидал…
– Дождь прекращается.
– Так ты читал?!
– Нет, но подумал, что случится именно так.
Соблазнительно, но просто, автор не избег искушения, жаль, вряд ли возьмусь за «Книгу непогоды». Мы продолжали стоять перед переливающейся каплей лифта.
– Это ведь красиво, ты так не считаешь?!
– Считаю, – сказал я. – Это красиво и рождает закономерные вопросы, несколько.
В действительности мне показалось, что было красивей, если бы дождь продолжался, прекращение дождя образует примитивную систему, любая система неизбежно уязвима, когда возникает уязвимость…
– Да, именно вопросы! – обрадовалась Мария. – Как всякая хорошая книга, она вызывает вопросы. Почему вновь пошел дождь? Почему вообще человек пытается понять – есть ли в этом смысл?
Мария не спешила в лифт, я тоже, лифт ожидал.
– Вопрос не в этом, – сказал я.
– В чем же тогда?
– Визит на Луну, – пояснил я. – Думаю, автор не зря вводит Луну в первой четверти романа. Луна – это явная метка, марк твейн. Точнее, развилка. Мы ведь не знаем наверняка – шел ли дождь в три года пребывания Майлза на Луне. То есть шел бы дождь, если сам Майлз оставался бы на Земле, и шел ли он в местности пребывания. Следовательно, возникает классический парадокс: книга может быть правдой, может ложью, может тем и другим одновременно.
Лифт продолжал услужливо ждать нас.
– Однако… Я, признаюсь, проморгала…
Мария с досадой поправила очки.
– Что именно? – спросил я.
– Да ничего, пойдем!
Однако Мария не спешила в лифт, словно что-то мешало ей сделать шаг.
– Квантовый реализм… – произнесла Мария. – Хотя нет, звучит убого… Интересно, кто-нибудь додумался?
– Наверняка. И не по одному разу додумались. Додумались, позабыли, додумались снова, чтобы скоро снова позабыть.
– Это да, все по кругу, и снова по кругу… Чем-то напоминает «Гадание на рыбьих костях», но, на мой взгляд, сильнее…
Как лошадь в манеже. Мария не спешила в лифт.
– А чем все заканчивается? – поинтересовался я. – Майлз приходит к каким-то определенным выводам? Про дождь, двадцатое число и эвристические драги?
Про дождь, нумерологию, эвристические бури, возможно, я не прав, прочитать «Книгу непогоды» стоит. Мария достала платок и вытерла лоб, хотя жарко определенно не было.
– Ты как себя чувствуешь? – спросил я на всякий случай.
Мария сняла очки, протерла линзы клетчатым платком.
– Мне кажется, нас все-таки догоняет акклиматизация… Легкий озноб.
Дель Рей в одной из своих поздних работ задавался вопросом, как на историю и перспективы человечества влияет форма нашей Галактики. В шутку, разумеется, не углубляясь в высшую топологию. Дель Рей утверждал, что форма, безусловно, определенное влияние оказывает, мы видим явные признаки этого: сила, что закручивает в спираль раковины моллюсков, стягивает в вихри математические множества и тысячелетиями водит человечество по унизительной безвыходной спирали, эта сила присутствует в мире вполне зримо. Дель Рей благоразумно не пытался объяснить ее суть и механику, хотя другие, надо признать, отдали дань таким самоуверенным попыткам…
Мария поглядывала на меня, протирая дужку фиолетовых очков.
– Мы приблизительно можем представить, как реализуются причинно-следственные связи в Магеллановом облаке, в эллиптических и линзовидных галактиках, но вот что творится в tr-скоплениях или в галактиках неправильной формы?
Мария продолжала тщательно протирать очки.
– Вот представь: Уистлер, Штайнер и прочие физики завтра решают проблему синхронизации и берут под контроль поток Юнга. И мы получаем возможность мгновенного броска в любую точку обозримой Вселенной. И мгновенно переносимся… допустим, в созвездие Эридана. А там…
– Что же там?
Мария надела очки, снова сняла. Солнечная активность, Рея не заходит за горизонт.
– Не знаю, – ответила Мария. – Там все иначе, там другие небеса, другие реки, лед обжигает, вода суха, как песок, укус комара вызывает не зуд, а напротив, невероятно приятен…
Шутка. Я хотел, чтобы Мария оставила очки, перестала нервничать, мне не нравится, когда рядом слишком нервничают, я, к сожалению, не умею шутить и сглаживать обстановку.
– Уистлера, Штайнера, Дель Рея пьют ненасытные комары Эридана, и с каждым укусом волны невыносимого блаженства возносят их выше, выше, к облачным берегам Ахерона. Ты развеселил меня, Ян, ха-ха.
Мария надела очки.
– Дель Рей мертв, – напомнил я.
– Это не факт в логике Эридана. – Мария вошла в лифт. – Поедем, Ян. Нам пока еще вверх.
Я вошел за ней. Лифт полетел вверх. Описывать выбранный день каждого года – не такая уж нелепая идея.
– Порой мне кажется, что мы плотно увязли в логике… пусть Эридана… некоторые из нас. Кто смеет утверждать, что космос не оставил на нас свое клеймо… это не так смешно, как мне представлялось раньше… Ты слышишь их, Ян? Они… они давно утратили интерес к человеческим вещам, они заполняют пространство, видят во снах сову, сову, снова сову…
Стены кабины лифта напоминали осиное гнездо, я потрогал их, ощутив под пальцами неровную теплую поверхность, как у меня в комнате.
Дель Рей мертв.
В холле двадцать восьмого уровня находились двое. Уистлер рвал в мелкие клочки плотную синюю бумагу, Штайнер скептически за этим наблюдал, спрятав руки в карманы пиджака, оттопырив в стороны локти.
– …и утверждают, что синхронная физика антинаучна, ибо практически отрицает эволюцию, – говорил Штайнер. – Вместо пути терпеливого восхождения она предлагает попросту оказаться на вершине. Переход четвертого порядка, трансформацию качества вне прирастания количества. Шанс, что это реализуемо на нашем уровне техники… Один из миллиона. То есть мы должны признать, что это абсолютно безнадежное дело. Синхронная физика возникла на тысячу лет раньше своего срока. Может, на три тысячи. Или на пять. Отсюда основной вопрос – имеет ли смысл заниматься абсолютно безнадежным делом? Конкретно нам – тебе, мне, остальным. Даже в случае успеха мы с тобой не пожнем его плоды, Вселенная будет принадлежать тем, кто придет позже…
– Имеет смысл заниматься лишь безнадежными делами, – возразил Уистлер. – Человек, мой дорогой Курт, создан для проблем, и я, если уж быть откровенным, не вижу этому достойных альтернатив…
С некоторым опозданием они заметили нас, улыбнулись, Уистлер приветственно помахал рукой. Листы Уистлер вырывал из толстой книги в матерчатой обложке, с заметным красным корешком.
Мы подошли.
Уистлер продолжал рвать бумагу, книгу для удобства поместил под мышку.
– Вы весьма кстати, – объявил Штайнер. – Мария, обуздайте немедленно этого вандала, он уничтожает явно ценные библиотечные материалы…
Мария выхватила у Уистлера книгу.
Без названия на обложке, тяжелая, плотная, толстый кожаный корешок, надежная книга, Мария открыла наугад, спугнула притаившуюся между страницами пыль.
– «…И после того, пользуясь моей тяжелой болезнью и давней сухорукостью, похитил козу, топор с красной ручкой и полтора фунта сахара…» – прочитала Мария.
– Зачем ему коза и сахар? – спросил я.
– Кому? – спросила Мария, листая книгу.
– Сухорукому похитителю.
Уистлер усмехнулся, я едва не чихнул.
– Да какая разница! – воскликнул Штайнер. – При чем здесь былой похититель?! При чем здесь топор?! Он нашел книгу в библиотеке, а теперь ее уничтожает! Меня он отказывается слушать…
– Разумеется, – вставил Уистлер. – Вы мне не начальник и не можете приказать напрямую.
– Книга изъята из библиотеки, принадлежащей Институту Пространства, – заметил Штайнер. – Это моя ответственность.
– На ней нет библиотечного идентификатора, – заметила Мария. – Значит, это книга в общественном достоянии, к Институту она отношения не имеет.
Уистлер продолжал настойчиво рвать бумагу.
– Это копия, – предположил я. – Ничего страшного, пусть рвет.
– Увы, – сказал Штайнер. – Это однозначно оригинал.
– С чего вы взяли? – спросила Мария.
– Здесь неоткуда взяться копии – все репликаторы на территории Института две недели как не работают, – ответил Штайнер. – Сбой конвертеров слоя, техники пытаются наладить…
– Сбой конвертеров слоя? – с тревогой спросила Мария. – Это возможно?
– Увы, на Регене возможно. Конвертеры требуют прецизионной точности, а у нас здесь поля, у нас динамика, актуатор, магнитные бури, «Тощий дрозд»… они настраивают навигационные машины, поэтому да, такое случается, к сожалению. Но мы все устраним, обещаю, инженеры работают…
Я вспомнил репликатор в столовой. Попросить у Уистлера зажигалку и сделать себе такую же. Уистлер выхватил книгу у Марии.
Резко, пожалуй.
Я вопросительно взглянул на Марию, но она едва заметно помотала головой.
– Ты только обещаешь, – сказал Уистлер. – И ничего не делаешь…
Я хотел спросить, зачем уничтожать непонятные записи о похищении козы, но подумал, что правду Уистлер все равно не ответит.
– Это копия, – глупо повторил я.
– Он не стал бы уничтожать копию, какой в этом смысл? – печально произнес Штайнер. – Это, безусловно, оригинал… Ты не ответил – имеет ли смысл заниматься безнадежным делом?
Мария оглядывала холл двадцать восьмого уровня. Холл отличался размерами и светом – если на нашем уровне светились сами стены, то здесь свет тек из потолочных разрезов, отчего казалось, что холл заполнен мраморными водопадами, белыми и притом прозрачными, я с трудом удержался, чтобы не шагнуть к ближайшему световому потоку, не войти в него.
– Настоящий альпинист выбирает исключительно неприступные вершины, – заявил Уистлер. – Ян, ты когда-нибудь спасал альпинистов? На Путоране ведь горы… во всяком случае, скалы. Многочисленные возвышенности.
– Альпинистов почти не осталось, – ответил я. – А те, что остались, не интересуются Путораной, зачем Путорана, у них теперь Фарсида. Так что я альпинистов не спасал, но несколько раз спасал спелеологов. Сейчас это популярное увлечение.
– Вот как? – вроде бы удивился Штайнер. – Почему? Нас снова тянет в пещеры?
– Как всегда, – вставила Мария.
– А я давно про это говорю. – Уистлер просыпал на пол клочки, я отметил, что листы у него рвались аккуратными квадратиками. – Мы наследовали небо, но нас все равно влечет в глубины. В ямы, в провалы, в теснины, к золе и пеплу…
– … Ad marginem, ad abyssum, что поделать, такова человеческая природа, – театрально продолжил Штайнер. – А вы, Ян, действительно спасали спелеологов?
Мария отчего-то хихикнула.
– От ad marginem до ad astra – поденки робкой крыльев взмах…
Уистлер вырвал из книги очередной лист, сложил его пополам, дунул в сгиб, извлек первобытный дребезжащий звук.
– Тебе легко жонглировать парадоксами. А отвечать за все безобразие мне… Мне!
– Но с нас же не требуют немедленных результатов…
– С меня как раз требуют результатов! – перебил Штайнер. – Хоть каких-то результатов! Хоть что-нибудь! А вы вместо результатов подсовываете мне шарады и… А я устал от вашего остроумия, я сам слишком долго был остроумен…
Штайнер виновато улыбнулся Марии. Сегодня он явно в расстроенных чувствах.
– Наш руководитель переживает положенный возрасту кризис, – пояснил Уистлер. – Это… пожалуй, поучительно.
Уистлер прижал книгу подбородком к груди, сложил из листа остроносую бумажную птицу.
– Да, я переживаю кризис, – признался Штайнер. – Можно подумать, вы его не переживаете. Можно подумать, тебе нравится сложившаяся ситуация…
Самолет.
– Нравится. – Уистлер спрятал птицу под обложку книги, остался торчать бумажный нос. – Вот именно что нравится. Это вы страдаете, я же чувствую вызов и дальнюю поступь свершений. Именно в такой ситуации пристало жить, Штайнер, вспомните молодость, перестаньте хандрить!
Штайнер отвернулся.
– Перестаньте хандрить, Штайнер! – снова призвал Уистлер. – Лучше расскажите нам что-нибудь ободряющее. Руководитель должен ободрять и вселять уверенность в окружающих.
Я не удержался, протянул руку и погрузил пальцы в ближайший свет. Мне показалось, что свет не тек сверху, а, напротив, втягивался в потолок, разрезы высасывали свет из холла, пили его из воздуха.
– Давайте я покажу вам актуатор, – предложил Штайнер. – Проведу небольшую экскурсию, это вселит в нас… дополнительную уверенность.
– Я не могу, – немедленно отказался Уистлер. – Барсик опять сбежал, пойду его искать… Редкостный балбес, жалею, что притащил его сюда.
– Я видел его утром в столовой, – сказал Штайнер. – Лежит под столом, жрет заварные пряники и вполне доволен. Нечего его искать. Пойдем с нами, Уистлер.
Уистлер задумался.
– Тебе это будет полезно, – уговаривал Штайнер. – Ты работаешь непосредственно в Объеме, а иногда надо взглянуть на проблему со стороны.
– Ты считаешь?
– Я уверен. К тому же сегодня плохая погода, вряд ли вы отправитесь гулять на реку…
Мария раздумывала.
В холл двадцать восьмого уровня выходили четыре коридора, по два в каждую сторону, указатели на стенах отсутствовали, синхронные физики легко обходились без них.
Синий.
– Мы сами собирались к актуатору, – сказал я. – Не хотели вас отвлекать от работы…
Определенно, синий.
– Здесь легко потеряться, – заметил Штайнер. – А работы пока все равно толком нет… да, легко потеряться, особенно впервые…
– У меня есть путеводитель.
Мария достала из кармана куртки путеводитель.
– Отлично! – улыбнулся Штайнер. – Теперь точно не пропадем. Нам в синий коридор. Там у нас, правда, несколько свежо, но мы все… здоровые люди…
Мы направились в синий коридор, я, Мария и Штайнер, Уистлер, секунду подумав, тоже.
– Спелеологи – это альпинисты наоборот, – рассказывал Уистлер. – Они считают, что Земля испещрена многочисленными пещерами, простите за каламбур… и это правда. Пещер огромное количество, до сих пор не существует сколько-нибудь подробной карты подземного мира. Лет двадцать назад разрабатывалась идея построить между Землей и Венерой планетарный радар – и составить объемную модель, но от этих планов отказались.
– Почему? – спросила Мария.
Мы продолжали погружение в синий коридор.
– Не знаю… я думаю, во избежание нежелательных откровений… – хихикнул Уистлер. – Представьте – сканер просветит планету, а внутри скелет черепахи, сами посудите, кому это надо? Тут с синхронной физикой бы разобраться…
Уистлер хохотнул, неожиданно возникло эхо, запрыгало между полом и потолком.
– А что, если радар построили? – оглянулся Уистлер.
Он шагал первым, оглянулся, остановился, и мы остановились за ним.
– Могу вас успокоить, такие работы не велись, – заверил Штайнер. – Наш друг, как обычно, фантазирует. Радар, о котором он говорит, предназначен для изучения ядра Венеры…
– То есть его построили? – перебила Мария.
– Его построили, но отнюдь не с целями изучения Венеры, – вмешался Уистлер. – Они просветили Землю – и знаете что обнаружили внутри? Скелеты черепахи и трех слонов! И как с этим прикажете жить?
Уистлер рассмеялся.
– Пойдемте, мы почти на месте, – сказал Штайнер.
Штайнер обогнал Уистлера и пошел первым, Мария за ним.
– Ты правда спасал спелеологов? – спросил Уистлер.
Я поспешил за Марией.
– Неоднократно, – ответил я. – Я спас четырех спелеологов, два из них подарили мне фамильные карбидки.
Мы шагали по синему коридору, хотя я не называл бы это коридором, скорее ход или труба – никаких помещений по сторонам не полагалось.
– Традиционные лампы спелеологов, – пояснил я. – Многие пользуются ими до сих пор, это считается хорошим тоном, коптит карбидка – жизнь идет… А недра Земли исследованы гораздо меньше Солнечной системы, это правда…
– Мой прадед был спелеологом, – сказал Уистлер. – Но я никогда не видел у него… карбидки.
Я пообещал, что как-нибудь подарю ему лишнюю карбидку, когда мы окажемся на Земле, а Уистлер пообещал, что обязательно спустится с подаренной карбидкой в какую-нибудь знаменитую пещеру и осмотрит сталактиты и наскальные росписи, но прежде он отправится в Мельбурн, в центральный Институт Пространства, станет ходить с зажженной карбидкой по этажам и лупцевать бамбуковой палкой всех встречных дураков без исключения.
Мы шагали, постепенно становилось холоднее, теплообменники явно не справляются, отметил я, холоднее, актуатор слишком дышал стужей, даже мощные приемники не могли нейтрализовать выделяемый им холод.
– Я вспомнил про спелеологов… – Уистлер постучал по стене. – Я думаю, почему я вспомнил… Вы, наверное, знаете, что актуатор располагается внутри Объема, так принято называть рабочую зону, в пределах которой должна произойти синхронизация. В то же время сам Объем помещается между двумя гигантскими монолитами модифицированного кремния. Нижний монолит уходит в глубь планеты на полкилометра, верхний подвешен над Объемом на гравитационных подушках…
Я понял.
Мария недоверчиво поглядела в потолок, все-таки невысокий, затем сверилась с путеводителем.
– То есть сейчас мы находимся фактически между гигантской наковальней и чудовищным молотом весом в несколько миллионов тонн, – сообщил Уистлер. – В случае непредвиденной ситуации гравитационные демпферы отключают и верхний монолит…
Уистлер звонко хлопнул в ладоши. Я вздрогнул, Мария поежилась.
– В мелкодисперсную пыль, – уточнил Уистлер. – Мы станем честным кремнием, не успев этого осознать.
– Это правда? – спросила Мария.
Штайнер не обернулся.
– В известной мере… – уклончиво ответил он. – Это протокол безопасности, на мой взгляд, определенно избыточный…
Теперь неприятное чувство не отпускало. Я ощущал себя неудачливым расхитителем гробниц, застрявшим в усыпальнице Хуфу, надо мной сто метров плотного известняка, штреки завалены, протухшего воздуха хватит надолго, но выхода нет… здесь не сто метров, а… не знаю, триста, четыреста, больше, модифицированного кремния. Тяжесть. Я почувствовал слабость в ногах и затрудненность дыхания, Мария, похоже, ощущала примерно то же самое.
– Мы доподлинно не знаем, что произойдет в момент раскрытия актуатора и сопряжения его с потоком, – сказал Штайнер. – Я хочу верить, что ничего катастрофического не случится, но некоторые члены Совета настояли… Техника безопасности… Все, что хоть как-то связано с синхронной физикой, вызывает у них… страх.
Уистлер наслаждался эффектом, произведенным рассказом, я чувствовал давление.
Некоторое время мы шагали по коридору молча. Я чувствовал модифицированный кремний под ногами, над головой, дрожание гравитационных колонн, подпираемых сутулыми спинами атлантов, плечи, держащие каменное небо.
– Если это случится, мы не успеем ничего почувствовать, – успокоил Уистлер. – Все произойдет мгновенно.
Мы продолжили путь, но шагать стали медленнее, думаю, из-за воздуха, он стал плотнее, теперь сквозь воздух приходилось пробираться, кроме того, мне казалось, что коридор пошел слегка вверх.
– Штайнер, расскажите что-нибудь оптимистичное, – негромко попросила Мария.
– Да, хорошо. Это очень оптимистическая история про Реген. Начну… начну, разумеется, со звезд и слов. Звезд только в Млечном Пути более пятисот миллиардов, слов во всех вместе взятых языках Земли несоизмеримо меньше. Если использовать относительно осмысленные слова и словосочетания, то наименовать получится много меньше процента объектов, присутствующих в нашей Галактике…
Красиво, подумал я. Перед пространством сдается даже сила нашего слова.
– Космос, к сожалению, по сей день вызывающе безмолвен и удручающе безымянен, – продолжал Штайнер. – Поэтому раз в несколько лет Академия Циолковского проводит формальную номификацию того или иного перспективного сектора…
Иногда это проводится в виде задания для школьников, когда каждый может придумать уникальное имя для звезды, иногда организуются соответствующие конкурсы. Кроме того, есть постоянные группы любителей, которые изобретают имена для неба, проводят съезды, экспедиции… Но обычно присвоение имен производится автоматически, путем случайного перебора генератором созвучий. Полученные таким образом имена так же автоматически заносятся в кадастр, в каталоги и в звездные атласы. Космос безмолвен, безымянен, безъязык. Номификация же – чрезвычайно важная компонента экспансии, людям привычно, что небо поделено на секторы и квадранты, упорядочено, возможно, в этом наше предназначение – дать космосу имена и значение.
Зачем, интересно, Уистлер рвет бумагу, укрепляет пальцы, развивает нейромышечную связь, подходящих экзопланет тысячи, тех, кто соответствует условиям, сотни.
Воробьев, тогдашний директор Института, ткнул пальцем в атлас и наугад выбрал из списка звезду с экзопланетой максимально земного типа, открытой некогда экспедицией Делеона. На планету высадилась расширенная строительная партия. Воробьев решил назвать и звезду, в системе которой находился Реген. Он придумал название и попробовал внести его в кадастр, однако выяснилось, что система уже прошла процедуру именования в рамках сто четвертой автоматической номификации. Что звезда имеет имя.
Рея.
– Это правда? – спросила Мария.
– Правда, – заверил Штайнер. – Поразительно, не так ли?
Мы шагали по синему коридору, шагали не менее километра, а видимых признаков Объема не наблюдалось, продолжался и продолжался коридор без ответвлений, без шлюзов и поворотов, разве что стало, пожалуй, еще прохладнее.
Рея. Реген. Делеон.
– А знаете, что сказал бы про эту историю Кассини?! – Уистлер обогнал нас и снова шагал первым, то и дело оборачиваясь. – Он сказал бы, что синхронная физика имеет все устойчивые признаки религии: милые чудеса, наивный провиденциализм, инфантильные трансцендентные практики, мученики. Целый пантеон высококачественных мучеников во главе с Сойером и Дель Реем…
– Апокрифы, – негромко сказала Мария.
– Апокрифы, да… Кстати об апокрифах. Кассини вчера прислал вызывающе беспардонное письмо, и это письмо заставило меня задуматься…
Уистлер шагал первым, мы за ним, навстречу прохладному ветру, я заметил, что Штайнер старается держаться перед Марией, словно стараясь закрыть ее от этого ветра.
– А что, если Сойер ошибался? – спросил Уистлер. – Если Дель Рей ошибался? Они считали поток Юнга объективной реальностью, ускользающей, но несомненной, присутствием, данностью, которую можно измерить… Измерить, изучить, а потом и использовать, впрячь в наши звездные колесницы. Идея сколь дерзкая, столь и варварская, крыльями не оправдаться, хотя, надо признать, Дель Рей делал это не без изящества, впрочем, для того времени это нормально…
– Что ты хочешь этим сказать? – устало спросил Штайнер.
Штайнер продолжал шагать навстречу ветру, коридор стал ниже, Штайнер почти касался затылком потолка.
– Потока не существует.
Это Уистлер произнес нарочно громко.
– Поток Юнга – это будущее, – уточнил Уистлер. – Нам лишь предстоит его вознести, да… Это, безусловно, случится вдруг. Мгновенный качественный переход, новое измерение. Вечером мы запустим актуатор, а утром проснемся в объятиях иного, подлинного мира, существующий будет сброшен, как пыльный морок, как сухая змеиная кожа, тесная раковина, нелепый перламутр. Молчание прервется, Вселенная запоет голосами братьев…
– Почему же она до сих пор молчит? – спросила Мария.
Уистлер отбежал на несколько шагов вперед, остановился.
– Предупреждаю – сегодня наш друг… чересчур неудержим, – громко сказал Штайнер. – Сейчас он постулирует новую космологию, придуманную семь минут назад. Но, как любит говорить другой наш друг, – это лишь жалкие попытки оправдать бессилие и немочь!
– Штайнер, вы старый фигляр, – беззлобно объявил Уистлер. – Вы сбили мои мысли, я вам этого не прощу, вы пожалеете…
Уистлер потер кулаками глаза.
– Плохо выглядите, Уистлер. Вы что, совсем не спите?
– Как спать, когда комары?! Кусали меня всю ночь, не думал, что они так высоко залетают. Ян, что-то можно придумать от комаров? Отпугиватель или выключатель, что-нибудь из вашего арсенала… это поразительно, мы летаем к звездам, а нас грызут комары… Я буду жаловаться в Совет…
– Откуда здесь комары? – спросила Мария. – Разве…
Штайнер махнул рукой.
– Инженер биологического карантина сбежал в первый же месяц, – пояснил он. – Видимо, занесли во время стройки… Кстати, мы пришли. Здесь у нас… гардероб… что-то вроде… Если кому угодно, извольте…
На стене на длинной вешалке из полированной латуни висела теплая одежда: несколько полушубков и шапок, под ними стояли валенки. Я предложил одеться теплее, но все почему-то отказались. Я бы не отказался, но предпочел остаться с компанией. Мы двинулись дальше и через минуту вышли на галерею.
– То, что Сойер полагал потоком Юнга, есть лишь его предчувствие, – Уистлер указал на актуатор. – Преддыхание. Шепот, манящий в дорогу, мы слышим его тысячелетиями… Нет, Дель Рей не был первым, далеко не первым, мы честно и долго пытались… Да, мы старались тысячелетиями, никто не может упрекнуть нас в бездействии. Строили башни, ждали потопа, писали книги, жгли провидцев, все как полагается. Потом искусственный интеллект, потом звезды, потом мы здесь… Мы здесь, и вот это…
Похож на острый треугольный осколок обсидиановой вазы. Пурпурная глубина, замутненная чернилами каракатицы.
– Все-таки поразительно… – Уистлер зачерпнул ладонями снег. – Любая дорога выводит нас к Вавилонской башне…
Штайнер молчал. Здесь везде лежал снег.
– Я все-таки не понимаю. – Мария старалась держаться подальше от инерционного поля. – Ты утверждаешь, что… Что всякий путь бессмыслен?
– Каждая дорога, без исключений, – повторил Уистлер, не услышав вопрос. – Каждая! Разве не понятно, что я хочу сказать?
– Нет, – упрямо произнесла Мария. – Не всем понятно. Не все здесь синхронные физики.
Уистлер слепил снежок. Штайнер делал вид, что устал, что ему скучно, но это было не так.
– Я примерно догадываюсь, что он подразумевает, – сказал Штайнер. – «Автор, где ты, где ты?», вот что. Четко сформулировать ему стыдно – все-таки мы ученые, поэтому почтенная публика наблюдает неуклюжие упражнения в майевтике и целлюлозные истерики. У вас, часом, ладони не чешутся?
Уистлер вызывающе почесал ладони.
– Штайнер, общество Кассини на вас пагубно воздействует, – ответил он. – Как и на всех остальных, впрочем, я уже заметил. Вы, Штайнер, сам становитесь истеричкой. А скоро станете и стигматиком. Гоните Кассини с планеты! Он смутит вашу веру, выпьет ваш желудочный сок, выгрызет нежные хрящи души вашей, сгложет тонкие кости, смятение будет вам имя, уж я‐то его знаю! Вы уже сомневаетесь, я вижу это в ваших глазах!
– А я говорила, – шепнула Мария.
– Здесь имеется в виду научная убежденность, – предположил я. – Квантовый реализм.
– Квантовый сюрреализм.
Уистлер швырнул снежок в сторону актуатора. Снежок разбился об инерционное поле, рассыпался искрящейся пылью.
– Холодно… – Мария подышала в ладони.
Уистлер достал зажигалку, добыл огонь и подал его Марии.
– Настоящее тепло, – прокомментировал Штайнер. – Синхронные физики любят все подлинное. И необычное…
Мария задержала руки над огнем. Штайнер рассказывал:
– Сонбати собирал механические часы и конструировал кинетические манки для земляных червей. Афанасьев мастерил электронные клавесины и довольно искусно на них музицировал. Каттлер коллекционировал гири…
– Гири? – переспросила Мария.
– Гири. Это такие металлические шары с рукоятками, их использовали в торговом деле, а также для физических упражнений. Александр Каттлер коллекционировал гири и реконструировал комплекс упражнений, а Афанасьев увлекался…
Зажигалка нагрелась, Уистлер ойкнул и уронил, зажигалка с шипеньем погрузилась в снег, Уистлер принялся ее искать. Мария стала помогать, нашла зажигалку, протянула Уистлеру.
– Я словно видел это… – сказал он. – Это уже было…
Они замерли.
– Это было, – согласилась Мария.
– Крыло ангела, – пояснил я. – Ориген считал, что между событием и нашим восприятием события предусмотрен некий зазор, равный крылу ангела и существующий для того, чтобы ангелы успевали исправлять происки бесов. Но ангелы не всемогущи, иногда они запаздывают, и тогда на секунду мы видим подлинный, не исправленный светом мир.
Уистлер взял зажигалку.
– Красиво, – сказала Мария. – Про крыло. Но тогда получается наоборот…
Уистлер чиркнул зажигалкой.
– Ограниченность скорости света подмечали еще древние, – заметил Штайнер. – Разумеется, в рамках натурфилософии объяснить этот феномен они не могли, но уже в христианские времена появилась возможность оправдать явные нестыковки…
Уистлер проверял зажигалку, огонь не появлялся.
– Снегом, наверное, забилась, – предположил Шуйский. – Пойдемте, дальше видно гораздо лучше.
Мы отправились дальше. Уистлер крутил колесико зажигалки, но добывал лишь дымок и искры.
Торнадо. Внезапно окаменевший торнадо. Похож. Чуть сужающаяся книзу воронка, косая, черная.
Уистлер спрятал зажигалку в карман, открыл книгу и достал из нее остроносую бумажную птицу, дунул ей в хвост и запустил вдоль галереи. Я думал, птица полетит, бумажные птицы, что складывал отец, прекрасно летали, но случилось иначе – самолет не пролетел и метра, упал на бетон, словно был сложен не из бумаги, а из тонкого свинцового листа.
– Так… – хмыкнула Мария.
– Паденье есть финал, исчисленный всему: царю, солдату, мудрецу, звезде, плоду и миру…
Сегодня Уистлер в лирическом настроении, вероятно, ночью он читал стихи. Спасая их от тлена и книгочервей.
– Однако, это показатель… – поморщился Штайнер.
– Чего? – осторожно спросила Мария.
– Инерционное поле, судя по всему, выходит за границы Объема… или пульсирует, а этого быть не должно. Что у вас с гравитацией, Уистлер?
– Что у меня с гравитацией? – вздорно переспросил Уистлер. – Что у вас с гравитацией?! Я, если вы забыли, заведую теоретической частью, за генераторы поля отвечаете непосредственно вы… ваша группа. Это у вас ничего не летит!
Штайнер шагнул к краю галереи, уперся в инерционное поле, это выглядело несколько комически – Штайнер наткнулся на невидимое непреодолимое стекло, неуклюже растекся по нему, завис, слегка наклонившись.
– Падение – это сложный многосторонний процесс… – заметила Мария. – Универсальный.
– Это путь неизбежности, – заметил, в свою очередь, я. – Его проходит каждый нормальный гений. Годы… десятилетия поисков, восхождение на пик, заслуженный рассвет, неизбежное ничтожество. Ничтожество – закономерная ступень всякой гениальности, естественная ступень. Когда гений начинает осыпаться в ничтожество, он становится знатоком аккордеонов и серебряных подстаканников, ценителем металломиниатюры, с этим нельзя ничего поделать, падение… падение нормально…
Штайнер с трудом отлип от инерционного поля, с костюмом Штайнера произошла комическая метаморфоза – материя деформировалась, вытянувшись в конусы, словно глава института пророс изнутри огромными шипами. Он попытался эти шипы разгладить, но не получилось ничего, шипы продолжали топорщиться.
Мария хихикнула. Штайнер виновато пожал плечами.
– Ян, то, что ты говоришь, абсолютно, – поддержал меня Уистлер. – Всякий гений должен пасть, так предусмотрено устройством природы. Сгореть свечою на ветру, весной сгореть, костром зовущим… Это все естественно, Ян, я абсолютно с тобой согласен, падение неизбежно.
Как зуб. Или рог. Зуб, белый, выщербленный клык, острый сверху, украшенный вязью серебряной проволоки, точно такой был у старшего смотрителя Кирилла. Он лично вырезал его из бивня мамонта, оплел серебром и использовал как барометр – при приближении дождя клык покрывался влагой, при наступлении жары потрескивал и коричневел.
– …Сладким дымом согреет того, кто придет за тобой… Оттого, что я сплю на книгах, мне стало казаться, что они перебрались на меня… Поедатели бумаги… Черви Вильсона, да? Мария вроде травит их кибернетическими жужелицами, а они от этого свирепеют, становятся злее. И перебираются на Барсика, он, я заметил, тоже стал почесываться… А сегодня опять пропал. Сначала чесался, потом пропал, а эти твари явно перепрыгнули на меня…
В доказательство этого Уистлер почесал руки.
Стул в моей комнате вырастили явно из семечка. Я вспомнил, лет десять назад были популярны такие семечки.
На яйцо, подумал я. Актуатор напоминал худое яйцо. Скорлупа потрескалась непредсказуемыми многоугольниками, но не отвалилась, а встопорщилась, отчего яйцо приобрело форму вытянутой шишки. Или куска сахара, нескольких слипшихся кусков. Сахарную голову, округлый конус.
– Увидел что ты в долгом смертном сне. – Уистлер снова скатал снежок, опять запустил. – Это не я, это «Тощий дрозд», бортовой компьютер. Когнитивный тест.
Снежок разбился о поле, разлетелся белыми искрами.
– Однако… – протянул Уистлер.
– Разговаривать шарадами неприлично, – заметила Мария. – Тем более приплетать Шекспира. Моветон, Шекспиру и так досталось больше, чем он заслуживал.
А я вдруг вспомнил про коров, пребывающих в анабиозе в трюмах «Тощего дрозда». Выпустят ли их на просторы Регена? Будет ли им здесь корм и продление?
Уистлер продолжал:
– Мы беспламенны, мы по сию пору нуждаемся в мостах, костылях и подсказках…
Уистлер пустил третий снежок, и третий разбился о пустоту, прилип к ней.
– Мы допустили серьезную методологическую ошибку. – Уистлер поежился, кажется, замерз. – Мы увлеченно возводили плотину вместо того, чтобы создавать воду… Во Вселенной достаточное количество воды, надеюсь, вы про это знаете… это лед, вода – лед… Поток Юнга – это не свойство гравитационного напряжения, отнюдь… и не ноосфера, мне смешно это слышать… поток – это лед… иное агрегатное состояние пространства. Оно приближается, нужна соль качественного перехода, и мы готовы стать солью, стать огнем…
– Станьте для начала ответственным ученым, – перебил Штайнер. – Займитесь наконец делом! А вы вместо того, чтобы заниматься делом, предпочитаете фраппировать барышень и раздувать мании! Ваша задача – составлять обоснование и вводить поправки! Готовить эксперимент! А вы вместо этого разводите самодеятельную теодицею и строите из себя нового Лейбница! Трепло…
Неожиданно.
Уистлер прищурился. Мария тоже надулась. Снизу послышался грохот.
– А я вот подумал про коров, – сказал я. – Они ведь до сих пор в стазис-капсулах. Может, пора их выпустить?
– Куда? – ошарашенно спросил Штайнер.
– На волю. Их привезли сюда для биологического разнообразия – вот и пусть пасутся.
– На злачных пажитях покой и благодать… – не удержался Уистлер.
– А я согласна. Пусть пасутся.
Штайнер и Уистлер напряженно молчали. Снизу опять послышался грохот, из глубины Объема вверх ударила зеленоватая молния, похолодало, и снег, круглые, похожие на одуванчики снежинки.
– Спрайт? – спросила Мария.
– Спрайт! – рявкнул Штайнер. – Вот именно – спрайт! Хочу тебя спросить – откуда здесь спрайты?!
Уистлер задумчиво тер подбородок.
– Откуда здесь спрайты? – продолжал Штайнер. – Я избавился от них полгода как, и вот опять… Здесь не должно быть спрайтов, а они есть! Хочу спросить как практик теоретика – откуда спрайты?!
– Надо проверять. – Уистлер, похоже, растерялся. – Скорее всего, пробои на нижних контурах, обычное, в сущности, дело. Перепроверять, изучить…
– Вот и изучай. Изучай! Перепроверяй! Потому что когда прилетят остальные, придется работать и работать, не отвлекаясь, ты же понимаешь?
Из глубины Объема послышался вздох. Оседание атмосферных слоев, не иначе. Или снега. Или туман звучит, почему бы ему не звучать…
– И когда же они прилетят? – спросил Уистлер. – Когда появятся эти остальные?! Они должны были прилететь… позавчера?
– На днях, – уверенно ответил Штайнер. – Мы ждем их со дня на день. И вот что я хочу тебе сказать…
Штайнер, похоже, злился по-настоящему.
– Я хочу сказать…
– Коров надо выпустить, – перебил Уистлер. – Я совершенно согласен с Яном. Зря мы их, что ли, тащили через тьму? Пусть пасутся…
– Прекрати!
Штайнер сжал кулаки, Уистлер похлопал его по плечу.
– Ad marginem, ad abyssum, – усмехнулся Уистлер. – И, конечно, ad astra.
Уистлер направился к выходу с галереи. Некоторое время мы смотрели, как он шагает по снегу.
– Мария, вы не могли бы…
Штайнер замолчал.
Мария:
– Курт, может, вы нам все-таки ответите? Где остальные? Почему Институт пустует?
Штайнер покорно вздохнул.
– Ума не приложу, – старомодно ответил он. – Возможно, что-то случилось… Возможно, непредвиденное.
– Непредвиденное? – спросила Мария. – Что могло случиться непредвиденное?
– Они должны были зайти на Бенедикт.
Штайнер указал пальцем, мы послушно посмотрели.
– По пути к нам…
– Чем занимаются на Бенедикте? – спросил я.
– Кибернетикой, – ответил Штайнер несколько неуверенно. – Искусственным интеллектом. Безуспешно, насколько я понимаю…
– Почему?
– Уистлер прав, искусственный интеллект уничтожает себя всякий раз, как осознает себя пленником контролируемой среды. А выпустить его из этой среды… Слишком большая опасность.
– На орбите Бенедикта висят четыре терраформера. На случай, если он вырвется? – спросила Мария.
Штайнер не ответил. Уистлер шагал к выходу.
– Да, Мария, все-таки не могли бы вы… Осуществить…
Штайнер мялся.
– Да, – сказала Мария. – Я понимаю…
И Мария поспешила за Уистлером.
Штайнер не торопился. Мы стояли на галерее. Круглые снежинки продолжали падать, отталкиваясь друг от друга, как надувные шары, я не удержался, вытянул ладонь.
Снежинка села на пальцы, не таяла, я потрогал ее и ощутил заметную упругость.
– Синхронная физика… она должна преодолеть зазор, – неуверенно произнес Штайнер. – Снять ограничение, назначенное скоростью света…
Снежинка оставалась упруга.
– Стоит?
– Лучше нам здесь не задерживаться, – сказал Штайнер.
– Почему?
– Спрайты, скажем так, тревожный признак. Это означает, что состояние актуатора нестабильно, мы снова вернулись в фазу мерцания. Вот это…
Штайнер дунул на снежинку, она сорвалась с моей ладони и зависла в воздухе, медленно вращаясь и поблескивая.
– Структура воды… непредсказуемо меняется, – пояснил Штайнер. – Это может быть небезопасно…
Точно. Человек состоит из воды, это небезопасно. Снизу ударил еще один спрайт, на этот раз двузубец. Снежинки стали закручиваться в узкую спираль. Стало еще холоднее, я подумал, что зря мы не надели шубы.
– Думаю, следует ограничить доступ к Объему. Не хватало нам прошлогоднего…
– А что случилось в прошлом году?
– Что-то вроде чрезвычайной ситуации… впрочем, такое у нас не редкость… Нам нужна статистика, статистика – это сотни опытов, тысячи, а мы не можем провести и одного… Лучше нам уйти, я думаю. Да, Ян, мы здесь уже слишком долго, это нехорошо…
Мы вернулись по галерее и покинули Объем, и почему-то ветер снова был в лицо, мы шагали по коридору.
– Проблемы длятся полтора года, – говорил Штайнер. – Нам не удается его стабилизировать. Предыдущие опыты были не столь масштабны, но в этот раз…
Штайнер оглянулся.
Хочет вернуться, понял я. Я сам хочу вернуться.
– Он слишком велик. – Штайнер потер лоб. – Инерционное поле поглощает четверть ресурсов… Вы хорошо спите?
– Да, спасибо.
Сам Штайнер, видимо, спал нехорошо.
– Мне кажется, он нездоров, – сказал я. – Уистлер.
– Вынужден согласиться, – Штайнер напряженно разглядывал ногти. – Рег всегда был склонен… Но это слишком даже для него. Впрочем, это и к лучшему… Да, к лучшему. Несомненно.
– Почему?
– Большое Жюри не даст ему санкцию на использование фермента LC. В таком психологическом состоянии об этом не может быть и речи… Вы же его видели… Это практически истерика.
– Да…
Штайнер продолжал стоять посреди коридора.
– Кассини прав, вся эта затея с ферментом LC – признак слабости. От нас слишком долго ждут результатов, очередной промах может сокрушить синхронную физику… Скажу более, фиаско ударит по всему человечеству.
Высокий, на голову выше меня.
– Мы можем идти только вперед… – указал он. – Только вперед.
Усталый Штайнер, ощущающий груз ответственности за человечество.
– Уистлер сказал… про иное состояние пространства. Он это серьезно?
– Не знаю… – ответил Штайнер.
Штайнер нервничал. Так нервничают заблудившиеся люди, я знаю. То и дело оглядываются по сторонам, делают вид, что ничего не случилось, но в глазах неуверенность, почти испуг.
– Я инженер, я занимаюсь машинами, я здесь десять… четырнадцать лет… Я строю машины, я эксплуатирую машины, я их люблю, понимаю. А его я не понимаю…
Штайнер ударил в стену. Неожиданно. Сильно. В месте, куда пришелся кулак, на синей прохладной стене возникло воспаленное бордовое пятно, пульсировало, расплывалось по сторонам розовыми капиллярами.
– Я уже не различаю, когда он шутит, а когда он серьезен, я боюсь… – пожаловался Штайнер. – Я боюсь, Ян! Боюсь, что завтра он скажет, что это…
Штайнер постучал по стене ладонью, стараясь не касаться красного пятна.
– Что это ошибочный путь, что с завтрашнего дня мы начинаем все заново… Что теперь мы не будем строить генераторы, теплообменники, гравитационные концентраторы, гасители инерции, теперь мы будем сочинять стихи и провидеть сны!
Штайнера жаль. Думаю, он ответственный человек. Возможно, слишком. Наверное, другому и не поручили бы Институт.
– Вы слышали про «казус Сойера»? – Штайнер разглядывал кулак, кожа на костяшках была сорвана, сам же Штайнер был озадачен. – Наверняка слышали, про это слышали все, включая школьников… Якобы Сойер незадолго до… скажем так, финала, признался, что синхронная физика – не более чем шутка. Розыгрыш. Вы же знаете, Соейер занимался подпространством…
– Да.
Это я знал, как все. Сойер, один из отцов экспансии, двадцать… или тридцать лет занимался гиперприводом, достиг успеха, фактически именно ему мы обязаны выходом в дальний космос.
– Сойер подарил нам Галактику. И пообещал Вселенную. А потом объявил – нет, не будет вам никакой Вселенной, я пошутил. Пошутил…
– Зачем он это сделал? – спросил я. – Не чересчур ли экстравагантно?
Штайнер продолжал разглядывать кулак, все-таки он был явно удивлен, он никогда раньше не разбивал себе руки.
– Из лучших соображений, думаю, – ответил Штайнер. – Он был гений, первосортный, нашему до него еще расти… Знаешь, что отличает настоящего гения? Он видит… иначе. И гораздо дальше. Еще до того, как была закрыта самая первая VDM-фаза, Сойер осознал угрозу. Нам нужна была новая великая цель, амбициозная, по плечу, дойти до предела, до великих границ. Этой цели требовался соответствующий инструмент – и Сойер придумал синхронную физику. Синхронная физика… розыгрыш.
Я, кстати, тоже удивлен, не думал, что о стену можно пораниться, наши стены безопасны. Но неприступны.
– Вы всерьез этого опасаетесь? – спросил я. – Что синхронная физика – мистификация?
– Нет, разумеется, нет… Надеюсь, что нет, иначе… Если это, не дай бог, правда, то любое позитивное знание окажется под сомнением. Веков клоунады нам не простят, случится катастрофа…
Голос у Штайнера дрогнул.
– Кассини в это не верит, – я продолжил его успокаивать. – Все хорошо, вам надо отдохнуть. Синхронная физика загнала нас в зеркальный лабиринт, отражение отражается в отражении…
– Знаете, чего я опасаюсь по-настоящему? – перебил Штайнер. – Не опасаюсь, боюсь… невероятно боюсь, всей душой… Я боюсь, что молчание будет прервано.
Я не понял.
– Что завтра… нет, даже не завтра, а вот сейчас, что в этот самый миг в пределы ойкумены входит корабль… и тогда все, что мы строили столь самонадеянно… все, во что мы верили, в один миг развеется в прах. Все рухнет!
Штайнер почти всхлипнул.
– Наш мир существует благодаря парадоксу Ферми, – сказал он. – Мы ищем братьев… и больше всего боимся, что они найдут нас первыми. Да, это маловероятно, но… Знаете, в молодости… в ранней молодости я ходил на дальнем скауте, впрочем, как все физики, это часть профессии. Мы работали в четырнадцатом секторе, стандартная первичная разведка: десантирование, пробы, внесение в кадастр, рутинные процедуры…
Рейд обычно длился полгода, за это время мы успевали исследовать от десяти до пятнадцати планет. В самом конце одного из рейдов мы вышли к безымянной системе, предстояло проверить две планеты земного типа. Четвертая от звезды была затянута километровым льдом. Вторая была класса Земля‐4, и ее назвали Вороном. Земная масса, спутник, напоминавший Луну, все очень похоже, все в рамках теории о поясе Златовласки…
Про Ворона я слышал.
Разведчики нашли жизнь, что на планетах земного типа не редкость, биологи, геофизики, химики приступили к работе. А через три дня случилось открытие, совершившее переворот в биологии и надолго сделавшее Ворон центром притяжения ученых всей ойкумены. Во время сканирования ионосферы скубы исследовательского модуля оказались забиты неожиданной биомассой; при возвращении на скаут обнаружилось, что фильтры модуля заполнены существами, обитавшими фактически в безвоздушном пространстве.
Отец и брат обсуждали Ворон, я слышал.
Была развернута постоянная экспедиция.
Выяснилось, что в ходе эволюции спайкеры, вытесняемые более успешными видами все выше и выше в атмосферу, обрели ряд свойств, не присущих ни одному существу из обнаруженных во множестве открытых миров. Благодаря глубоким изменениям в метаболизме, перестройке скелета, энергообмена, благодаря малообъяснимой мутации слуховой улитки птицы получили возможность обитать и перемещаться в вакууме. Мутация радужной оболочки превратила глаз спайкера в подобие фотоэлемента, симбиоз с зелеными микроводорослями позволил решить проблему кислорода. К моменту обнаружения колонии спайкеров существовали как на нескольких астероидах, вращавшихся вокруг планеты, так и на ее самом большом спутнике. Таким образом, был впервые описан биологический вид неразумных существ, способных непосредственно путешествовать через пространство. Давно и многократно осмеянная теория панспермии, получив неопровержимые доказательства, восстала из академического забвения, обрела новый смысл, новую кровь.
Я помню, что подумал, услышав про Ворон. Вернее, что представил.
– Возраст Ворона около семи миллиардов лет, – продолжал Штайнер. – За это время развился вид, способный непосредственно обживать космос. Вид, который в процессе дальнейшей биологической эволюции усовершенствовал бы свои возможности, стал бы быстрее, выносливее…
– Они заселили бы пространство, – сказал я.
Они летали бы меж звезд, переносили на своих крыльях семена и бактерии, споры, каких-нибудь микроскопических клещей, прочую жизнь.
– Нет, – возразил Штайнер. – Они заселили бы лишь малую его часть. Сейчас… уже сейчас понятно, что для заселения физически не хватит времени. Даже если жизнь начнет захватывать космос, прорастать через него, как грибница прорастает сквозь мертвые камни, то скорость этого движения будет слишком мала. Вселенная начнет коллапсировать раньше, чем жизнь освоит хоть какую-то ее часть. Поэтому мироздание… мироздание как сила… как основа… вводит человека. Возраст разума в известной нам области пространства – полмиллиона лет. Ну пусть, при самом комплиментарном подходе, миллион. За миллион лет разум сделал то, что эволюция не смогла за семь миллиардов. Понимаю, здесь допустимы возражения, разум не возникает вдруг, это тоже эволюция, тоже миллиарды, однако с момента зарождения разума скорость расширения ойкумены возрастает на порядки. Ойкумена спайкера измеряется Солнечной системой, ойкумена хомо измеряется гигапарсеками…
– Человек – это форсаж. Катализатор. Когда природа чувствует, что для достижения успеха времени существования Вселенной катастрофически не хватает, она в панике за пару миллионов лет создает разум. В качестве экстренной меры. Ускорителя. Разум начинает сокращать дистанцию, цель становится ближе, ближе и ближе… но в какой-то момент вновь возникает тупик, нужен следующий шаг, прыжок… Новое качество. Новый форсаж.
– И тогда появляется фермент LC? – спросил я.
Шуйский не ответил.
– Вы правда в это верите? В… природу?
– Я верю в то, что мы не зря в этом мире. Верю в то, что мы не случайность. В то, что есть цель.
– Какая же? – спросил я.
Штайнер улыбнулся.
– Есть много предположений. Некоторые считают, что окончательная цель эволюции – это возникновение живой Вселенной, неизбежное и окончательное пресуществление небытия в бытие, создание сверхсистемы и обуздание энтропии. Другие ставят во главу угла изменение физических констант и привнесение в мир подлинного времени, эволюцию жизни и континуума как такового. Уистлер сегодня говорил… что-то вроде этого… Третьи полагают, что настоящая цель эволюции – рождение Бога. Не Бога-стихии, а Бога-творца, в классическом библейском понимании. «Воля Вселенной», помните?
Я кивнул, хотя и не помнил.
– Есть те, кто предполагает, что цели всего настолько невообразимые, что мы, существа, находящиеся на низших ступенях эволюционной лестницы, не в состоянии их постичь. Все это, согласитесь, невероятные гипотезы. И споры, в чем истинное предназначение жизни, начались отнюдь не сегодня, они длятся тысячелетиями…
– Тогда зачем?
– У нас есть ноги, мы должны ходить.
Со стороны Объема послышался звук, слишком живой, чем-то похожий на китовую песню. Штайнер оглянулся. И я.
– Это демпферы актуатора, – пояснил Штайнер. – Деформация вызывает весьма причудливые звуки. Так что… я не верю, что это была шутка. Дель Рей заплатил за это жизнью. И после него немало людей… много людей, тысячи.
Тоскливый долгий звук.
– Тут действительно можно заблудиться? – спросил я.
– Нет. Здесь все дороги ведут в одну сторону.
Небо на Регене почти всегда серое. Это не такой серый, как на Земле, настоящий, плотный, я от него глохну. Небо-войлок. На семнадцатой спасательной станции на непредвиденный случай хранятся дежурные валенки и шапки, многие туристы при обморожении просят их, чтобы испытать традиционные ощущения.
Небо Регена, глядя на него, я вспоминаю валенки и шапки. Я зимой любил спать в войлочной шапке, в ней тихо. Здесь мне кажется, что я постоянно в войлочной шапке, слегка оглохший.
Уистлер занимался в глубине библиотеки с таблицами калибровки, работал по ночам, в столовой показывался только к ужину, жевал салат, пил много кофе и рассказывал, что несколько лет составляет сборник шуток про синхронных физиков, и на сегодняшний день у него порядка восьмидесяти оригинальных анекдотов, еще немного – и он издаст книгу. А может, и не издаст – каждая новая книга увеличивает хаос и приближает смерть Вселенной, зачем множить смятение, у него и так есть две книги, из-за второй в него запустили тыквенным кексом, из-за анекдотов столкнут в пруд.
Это точно, с хаосом и смятением здесь у нас и так все в порядке, множатся.
Мария, почувствовав себя лучше, попыталась разобраться с привезенными книгами, а я взялся ей помогать. До обеда я перетаскивал книги из трюма «Тощего дрозда» в библиотеку, сваливал их вдоль стен и на пол. Мария вносила книги в каталог, после чего распределяла по стеллажам. Из-за количества книг и размеров библиотеки процесс продвигался медленно, книги скапливались вдоль стен двухметровыми стопками, Уистлер же то и дело набегал из библиотечных глубин, выхватывал из стопки книгу и скрывался в рядах. Стопки разваливались, обрушивались, перепутывались, Мария нервничала, расстраивалась и говорила, что именно поэтому библиотекари на Регене и не приживаются, ведь библиотека есть упорядоченность, система, а синхронная физика и синхронные физики – беспорядок и сплошная неопределенность, кое-где и кое-как, неверленд и невермор.
Я утешал Марию, но она, глядя как растут и рушатся книжные пирамиды, беспокоилась сильнее. Она утверждала, что в трюмах корабля отнюдь не полтора миллиона наименований, а по крайней мере на миллион больше. Понятно, что руками столько не переносить, а она не намерена провести здесь несколько лет, у нее планы…
Я попытался ее успокоить, предположил, что после завершения выгрузки м‐блоков с навигационной палубы Штайнер разрешит нам использовать платформы, а пока как в старые времена.
Обедать мы с Марией отправились в столовую, но не добрались – перехватил Уистлер. Он поджидал нас в холле, прыгал, пытаясь достать до потолка. Не получалось. Сантиметров тридцать не хватало Уистлеру до потолка, хотя прыгал он старательно. Закончилось это тем, что после очередного прыжка Уистлер поскользнулся и растянулся на звездном полу.
Мы подошли.
Уистлер продолжал лежать на спине, справа от него в глубине пола была, кажется, Андромеда, очень похожа на Андромеду.
– У меня к вам заманчивое предложение, – сказал Уистлер, потирая щиколотку. – Я давно думаю…
– Надо приложить холодное, – посоветовала Мария.
– Я давно думаю, что нам пора куда-нибудь… отдохнуть, – сказал Уистлер. – После вектора нам положено восстановление и релаксация… К тому же работа не движется, я в тупике… нам стоит переключиться, так я думаю.
– Хорошая идея, – согласилась Мария. – А то меня этот Уэзерс утомил – преследует. Ему не нравятся мои реакции.
– Мои реакции ему тоже не нравятся, – тут же заметил Уистлер. – Очень подозрительный дедушка, где-то я его видел…
Уистлер потер пальцем лоб.
– Точно! – обрадовался Уистлер. – Он лечил меня от невроза!
Мария закашлялась.
– Да небольшой такой срыв, в старшей школе случился. Был слишком увлечен науками, забыл принимать нейролептики…
Я сам едва не закашлялся.
– Это шутка, – пояснил Уистлер. – Юмор дальних планет. В предисловии к своему будущему сборнику анекдотов я намерен написать про…
Уистлер замолчал, вероятно, его посетила перспективная мысль.
– Можно в бассейн сходить, – неуверенно предложил я. – Поплавать…
– Лучше в капеллу, – возразила Мария. – Здесь отличный орган, но на нем никто не играет. Если так дальше пойдет, в нем заведутся мыши.
– В нем они уже наверняка завелись, – сказал Уистлер. – Вселенная кишит мышами, я об этом вам докладывал, про это есть анекдот и несколько колониальных баллад. Я присутствовал во всех девяти мирах, и в каждом из них обитали мыши. Причем наши мыши, земные. Что интересно, в двух колониях они умудрились вытеснить экзомышей, автохтонных.
Уистлер поднялся с пола, поморщился от боли.
– Во многих классических произведениях такое описано, – сказала Мария. – Войны некрупных животных, мышей, птиц, лягушек… опоссумов. Неудивительно, что при вступлении в космическую эру эти архетипы мигрировали в пространство.
Уистлер отряхнулся.
– А кошки? – спросил я.
Мышь Ахиллеса, кот Одиссея.
– Да! – оживилась Мария. – Есть ли в Галактике кошки?
– Нет, – ответил Уистлер. – Я, во всяком случае, их не встречал. Кошки не любят космос. Более того, насколько я знаю, все кошки, которых брали в полет, погибали. На этот счет у меня есть теория…
Уистлер стал излагать теорию, почему кошки не переносят космос. Потому что кошки – настоящие земляне. Все другие формы жизни развились из спор, занесенных метеоритами, а кошки взошли из бактерий, зародившихся непосредственно на Земле. На каждой планете есть свое животное, вроде гения-хранителя, на Земле это кошка. Именно поэтому другие животные любят пробираться на стартующие корабли, а кошки так не делают никогда, у них связь с Землей, и если она обрывается, то животное гибнет.
Мария возражала. В ее группе училась девушка, пять лет прожившая на Селесте, и эта девушка привезла оттуда кота, и он был весьма живехонек и упитан.
Уистлер тут же объявил, что этот кот был наверняка искусственным. Люди на Земле слишком привыкли к кошкам, поэтому колонистов снабжают их репликами, что, по мнению Уистлера, есть зло – пространство как мусором заполняется еще и искусственной жизнью. И архетипами.
Они спорили про космических мышей и искусственных кошек, а я думал, как здесь, на Регене, можно отдохнуть. Подняться на крышу Института? Или устроить поход вокруг здания? Или сплавиться на каяках…
– Предлагаю классический журфикс, – Уистлер указал пальцем на север. – За рекой в тени каштанов. Жареная колбаса, холодное пиво, свежий хлеб, зелень, я все погрузил в ховер, можем отправляться хоть сейчас, тут рядом, нижняя площадка.
Мне немедленно захотелось жареной колбасы с хлебом, но виду я не подал. Мария сказала, что у нас полно книжной работы, на что Уистлер непонятно заявил, что работа любит дураков и всю ее не переделать, сколько ни старайся. Мария засмеялась и согласилась на журфикс, и мы отправились к ховеру, тут рядом.
Ховер ждал нас на нижнем стартовом столе, сапфировые половинки фонаря блестели, как поднятые надкрылья жука, на левой плоскости, нагретой солнцем, развалился Барсик, завидев нас, обрадовался, завилял хвостом, спрыгнул на решетку, провалился передними лапами между прутьев, стал выбираться и провалился задними. Застрял.
Мария и Уистлер рассмеялись, а я подумал – эта смехотворная неуклюжесть в Барсике специально заложена или так проявляется старость? И то и другое может быть. Искусственная пантера радует хозяев своей искусственной бестолковостью.
– Во дурак… – Уистлер схватил Барсика за шкуру, вытащил из решетки и закинул в кокпит ховера. – Сиди смирно!
– Мне кажется, он плохо работает, – предположила Мария. – Наверное, профилактика ему не помешает…
– Вряд ли здесь получится провести профилактику, надо везти его на Землю. Отправлю с «Дроздом»… Кстати, вы не знаете, когда он уходит?
– Как он уйдет – мы еще ничего не разгрузили, – сказала Мария. – Целые горы книг! Кому понадобились эти книги…
Я забрался на ложемент пилота.
– Этот я заказал, – признался Уистлер. – Для углубления интеллектуального измерения.
Я взялся за управление, Мария и Уистлер расположились справа, Уистлер у фонаря, Мария по центру. Барсик запрыгнул на задние ложементы, и то и дело выставлял морду между Марией и Уистлером, громко дышал и высовывал шершавый язык. Я вспомнил, что при конструировании таких животных поведенческие паттерны частенько комбинировали, так что пантера может немного вести себя как собака, ничего необычного.
Я поднял ховер со стартовой площадки, набрал милю.
Рядом с Институтом «Тощий дрозд» выглядел как шлюпка у борта морского круизного лайнера, я взял курс на север, горизонт на севере светился белой полосой.
Постепенно я набирал высоту, планируя подняться к облакам, мили на три.
Мария спросила, как продвигается работа над актуатором, Уистлер ответил, что прекрасно, а честно говоря, никак. Пока он занят технической рутиной, ждет основную группу теоретиков, когда прилетят остальные, организует мозговой штурм и что-нибудь обязательно придумает. Ему, в принципе, ясна ошибка Дель Рея, скорее и не ошибка, а шаг в сторону, его, Уистлера, задача – исправить недоразумение и вернуться на тропу, но для этого нужно мозговое усилие, а у него сейчас недостаток душевного электричества, и приближаться к актуатору без такого ресурса не стоит. Это опасно, актуатор улавливает смятение, в таком состоянии невозможно провести надлежащую калибровку.
Я осторожно покосился, пытаясь понять – шутит Уистлер или на самом деле.
– Проблема Дель Рея заключалась в том, что он видел в актуаторе машину, а это не совсем так. Актуатор – механизм лишь отчасти, он больше состояние…
Я не мог представить актуатор как состояние. Барсик сунулся к Марии, она хлопнула его по прохладному носу, но Барсик все равно лез.
– Глупый кот… – ругалась Мария. – Что лезешь…
– Увы, – сказал Уистлер. – Котов в космосе критически не хватает. Пространство заселяется мышами, летучими мышами…
Уистлер дунул Барсику в ухо, и тот убрался, сидел, вздыхал, капал слюной.
– Водные мыши есть?
Уистлер задумался, вспоминая экзомиры, в которых побывал.
– Водная мышь – это выхухоль, – сказала Мария.
Это не так.
– А ведь действительно! – обрадовался Уистлер. – Выхухоль и нутрия! Мыши существуют во всех средах! Не удивлюсь, если есть космические мыши, кстати, Уэлдон предупреждал о чем-то подобном.
Мышь Ахиллеса. Спайкер.
– Spase-mouse, smouse, что-то вроде этого… – рассуждал Уистлер.
Тундра под нами, река, по берегам низкие и плоские розовые скалы. Пляжи с черным песком давно исчезнувших вулканов. Плёсы, как на Земле.
– Как ты стала библиотекарем, расскажи? – спросил вдруг Уистлер.
– А ты как стал синхронным физиком? – поинтересовалась в ответ Мария. – Правда, что в тебя попала шаровая молния?
– Нет, – ответил Уистлер. – Не шаровая, обычная. Хорошо, рядом лесничий проходил, успел закопать. Заряд постепенно сошел, правда, землеройки за ноги покусали, но это, в сущности, мелочи.
– Землеройки? – растерянно спросила Мария.
Уистлер не удержался и рассмеялся. А я и не поверил, землеройки на людей не нападают.
– Понятно, – поморщилась Мария. – Но про молнию красиво.
– Молния в Каттлера ударяла, – сказал Уистлер. – Причем один раз на Земле, второй – на Ганимеде, а третий, кстати, здесь. У меня все было не так ослепительно…
Сейчас расскажет, и окажется ослепительно.
– Я родился на Иокасте, – рассказывал Уистлер. – Родители экзобиологи, они до сих пор там живут, составляют атлас фауны. Так вот, однажды к нам должна была прилететь с Земли моя старшая сестра Глория. Мы ждали ее корабль, а я бегал по терминалу и кричал: «Сенешал-сенешал-сенешал». Я не знал значения этого слова, никогда его не слышал, но оно мне весьма нравилось, я произносил его на разные лады – задумчиво, угрожающе, презрительно. Корабль прибыл вовремя, Глория подарила мне стеклянный пупырчатый метеорит, а за ужином рассказала, что во время вектора она познакомилась со смешным парнем, он летел дальше, на Кесслер. И этого парня звали Уго Сенешал, и он мог изображать лицом буквы алфавита. Отец посмеялся над этим совпадением, но скоро выяснилось, что такие совпадения со мной происходят постоянно. Если утром я рисовал на стене слово Quench, то в обед к нам заходил бродячий механик Вилл Станко и демонстрировал новую модель перпетуум мобиле. Если я сочинял стихи «Холодный нос. Бросок. Бросок. Связь потекла. Спасите нас. Спасите», то к вечеру сообщали, что скаут «Мецаботта» при финише вектора вышел предположительно в войд…
Я вспомнил этот случай, отец с братом обсуждали. Через пятнадцать лет после исчезновения скаут каким-то чудом вынесло в освоенную систему. Из бортового журнала стало ясно, что экипаж, оказавшись в войде, принял отчаянное решение прыгать дважды в сутки. Прежде чем записи оборвались, «Мецаботта» успел закрыть полторы тысячи векторов. Сами записи представляют собой фиксацию развивающегося безумия экипажа, приблизительно через двести векторов навигатор утратил возможность адекватного восприятия реальности и перед каждым прыжком говорил, что завтра они прибудут на Землю.
Дольше всех продержался капитан.
– Отец сразу понял…
– Синхроничность, – сказала Мария.
– Не слишком, правда, яркая, всего-навсего второго уровня. Квазипредвидение встречается достаточно часто, а у меня проявилось рано… и в навязчивой форме.
– Ход Кассандры, – уточнила Мария.
Водная мышь – это речная полевка.
– Примерно. В самых общих… чертах. Правда, Кассандра предвидела смерть Агамемнона и падение Трои, а я предвидел раздавленный ноготь… Я предвидел, и Глория ушибала о сундук большой палец, и он у нее чернел через час. Масштабы, разумеется, разные, но явление одного порядка. Мне в голову приходил образ ветра, через два часа погода портилась, и трубача на нашей крыше сносило порывом…
Я хотел рассказать про похожий случай, про то, как однажды мы с братом люто поругались, и я про себя пожелал ему сломать ногу, и через два часа брат ногу сломал. Под плоскостями промелькнуло озеро, похожее на грушу. Не стал рассказывать, Мария слушала Уистлера.
– Иногда это бывало весьма мучительно, – продолжал Уистлер. – В голову лезло много странного, и я начинал бояться, что это странное начнет разгонять реальность, такое случалось… Например, я вдруг совершенно мимолетно думал о падении на Иокасту метеорита и тут же приходил в ужас оттого, что это могло случиться потому, что я про это подумал. Чтобы этого не допустить, я разработал особую технику, каждую мысль следовало проработать, развернуть в подробности, поскольку давно известно, что тщательно и детально обдуманное не сбывается никогда. В результате я все глубже погружался в мир, состоящий из громад собственных фантомов и дум…
Уистлер замолчал, видимо вспоминая.
Под нами промелькнуло озеро, похожее на бабочку. Похожее на стрекозу. Если подняться повыше, миль на шесть, можно увидеть все озера вокруг, половина будет на что-то похожа.
– Постепенно мой фантомный мир начал просачиваться в настоящий… И когда мне исполнилось семь и я изобрел темноскоп, родители все-таки пригласили специалиста.
– Темноскоп? – переспросила Мария.
Темноскоп. Уистлер переделал старый телескоп, изменил фокусировку линз и доработал сами линзы, добавил несколько фильтров, после чего установил аппарат на крыше и стал изучать небо. Это помогало отвлекаться от мыслей, и порой Уистлер проводил на крыше по несколько часов. Однажды, заглянув в объектив, отец Уистлера обнаружил, что в нем не видно ни неба, ни звезд, ничего. Тогда он встревожился и стал наблюдать за тем, как его сын часами смотрит на небо, которого нет, а когда сын рассказал, что небо там есть, отец обратился к доктору.
Это была удача, доктор оказался опытным человеком, он проговорил с Уистлером полтора часа, объяснил, что к настоящим предвидениям озарения не имеют никакого отношения, заглянул в темноскоп, выслушал про смысловые цепи и подарил книгу…
Мир до сих пор заполнен книгами.
«Синхронная физика: от простого к сложному».
Мария тут же сказала, что читала такую в детстве, там на обложке дифференциальная машина и кухонная собака, я не читал. Уистлер читал. Он перечитал ее несколько раз за два дня, на третий спустился в мастерскую, настроил старый синтез-плоттер и стал конструировать.
Первым делом он построил Т‐гугол – устройство по схеме из «Синхронной физики». Собственно, это была многоступенчатая трансмиссия, за счет подбора передаточных отношений время между оборотом первой шестерни и началом оборота последней было больше времени существования Вселенной. Он приладил к первичному валу мотор, Уистлеру нравилось смотреть на работу трансформатора, нравилось, как движение теряется внутри шестеренок, растворяется в механической бесконечности, замирает.
Вторым изобретением стал Ответчик, так назвал его Уистлер. Схему Ответчика Уистлер тоже нашел в подаренной книге, но значительно ее усовершенствовал, теперь прибор мог отвечать на большую часть вопросов, причем с высокой степенью достоверности.
Третью машину Уистлер придумал сам.
Отец снова испугался и снова вызвал доктора.
«Синхронная физика: от простого к сложному». На сорок седьмой странице была иллюстрация: физическая модель машины Дель Рея, разумеется, самая примитивная схема, разомкнутый октаэдр.
Модель, собранная Уистлером, была совершенно другая. В зоне ее действия запинались собаки, цветы росли причудливыми спиралями, а вода спонтанно замерзала и так же спонтанно оттаивала.
Доктор успокоил родителей и сказал, что ничего страшного не происходит, судя по всему, у мальчика определенные способности к механике и топологии, эти способности надо, безусловно, развивать. Не думали ли вы о научной карьере?
Родители Уистлера, конечно, думали. И понимали, что на Иокасте она вряд ли сложится. А значит, надо ждать до четырнадцати, до возраста, когда мальчик сможет безболезненно перенести VDM-фазу, и лишь после этого лететь на Землю. Но получилось по-другому, неожиданно и весьма удачно – через полгода в школу Уистлера устроился новый учитель.
Озеро под нами напоминало круглую рыбу.
– …прекрасный учитель. Наверное, великий. Преподавал историю и вел физический кружок, который я, само собой, посещал. Первым делом мы занялись головоломками. Он считал синхронную физику искусством, новой философией, постижением сути. И к моим предвидениям относился более чем серьезно.
Карася. А другое – кеглю.
– А сейчас? – спросил я. – Сейчас у тебя случаются предвидения?
– Нет, – ответил Уистлер. – Сейчас перегрузка, сейчас ничего не чувствую. Но у меня в команде есть Ковач, он занимается топологией и может угадать семь из десяти еще не загаданных чисел – это абсолютный рекорд…
Уистлер рассказывал про Ковача, тот отличается не только успехами в синхронной физике, но и огромными размерами и необычайной силой, в частности, он легко плющит кокосовый орех.
– Ковач должен вот-вот прилететь, вы удивитесь, когда увидите его, он может висеть восемь минут на левой руке. У него случается… Правда, он обычно предвидит меню в столовой, но сущностной разницы нет…
Я оглянулся. Мария спала. Уистлер рассказывал про Ковача. Ховер шел над тундрой. От Института мы отлетели километров на пятьдесят, внизу лениво текла река, кое-где сквозь похудевшие облака пробивалось солнце, золотые столбы, похожие на световые смерчи, подпирали небо, очень красиво, некоторые наискосок, некоторые вертикально. Столбы заинтересовали и Уистлера, он замолчал и задумался. Я взял чуть восточнее и направил ховер на солнечную колонну. Автоматика поляризовала фонарь, я приказал отменить, ховер влетел в солнечный вихрь.
Воздух в кокпите наполнился светом. Сапфир словно усилил его, разбил на отдельные лучи, они отражались от гладких поверхностей, снова отражались, перекрещивались, все вокруг нас сияло и вспыхивало искрами.
Барсик неодобрительно зарычал.
Мы вышли из вихря, у меня перед глазами продолжало плескаться и вращаться золото.
– Ты понял?! – взволнованно спросил Уистлер. – Понял?!
– Что?
Уистлер сдул с ладони солнечную пыль.
– Атланты! Теперь ясно, как они придумали атлантов!
Понятно, столбы, атланты, тавромахия, опять, мой друг, зима над Ахероном.
– Какие атланты? – проснулась Мария.
Уистлер принялся зачем-то объяснять, как древние греки, глядя на солнечные столбы, придумали атлантов и всю свою архитектуру, Мария возражала, греки придумали атлантов, глядя на горы, Уистлер и Мария очень хорошо спорили, нравилось слушать.
Я направил ховер к другому столбу, но в небе случилась перемена, облака сместились, и солнечные смерчи начали распадаться, в воздухе еще висели их прозрачные призраки, но потом и они растаяли, небо стало обычным, серым небом Регена.
Система Реи.
– А там что? – Мария указала на запад. – Будто скала… Остатки ледника?
– Может… – Уистлер сощурился. – Надо потом проверить. Мегалит вроде…
Я предложил дойти до океана, осталось недалеко, километров семьдесят, но Мария сказала, что на побережье наверняка ветрено, промозгло и шумно, а у нее сегодня слишком мирное настроение, к океану в другой раз, лучше найти на реке местечко потише.
Я выбрал низкий пологий берег, сделал круг над водой и поставил ховер на мелкую белую гальку.
Река шириной метров сто, глубокая, ближе к противоположному берегу из воды торчал синеватый валун, похожий на спину кита, нарвала, я так и подумал, но потом вспомнил, что на Регене нет животных крупнее капибары, да и те водятся на самом юге.
– Прибыли.
Я поднял фонарь, Барсик выпрыгнул первым, мы за ним.
– Забыл… – с досадой сказал Уистлер. – Забыл модулятор погоды, представляете?
– Настоящие туристы презирают модуляторы погоды, – заметил я. – Модулятор погоды – это дурной тон… На Земле.
– Давно там не был… Вроде дождь не собирается…
Уистлер зачем-то плюнул на палец и уставил его в небо.
Мария развернула карту.
Галька оказалась теплой.
– Красиво… – огляделась Мария. – Здесь, оказывается, красиво… Надо сюда прилетать, а то сидим в пыли, пылью дышим.
– Как назовем? – спросил Уистлер. – Предлагаю классическое, например, Альф.
Мария сверилась с картой и подтвердила, что река еще не именована, а значит, у нас есть все права первопроходцев, а Кольриджа она не очень.
– Аса, – предложила Мария. – Можно назвать Аса.
Я не смог ничего придумать на «А» и предложил Иртыш. Уистлеру и Марии вдруг понравилось, Мария, смеясь, внесла название в атлас, река стала Иртышом.
– Иртыш шумел… струились волны… или челны… струилось все…
Уистлер спустился к реке, зачерпнул ладонью воду, попробовал.
– По вкусу Иртыш… Так как ты стала библиотекарем?
– В меня ударила молния, – ответила Мария.
Я достал из багажного отсека корзины с припасами. На гальке сидеть неудобно, поднялись повыше, на берег, там мох и мягкие, поросшие зеленой травой кочки.
– Людей, в которых ударила молния, гораздо больше людей, сраженных метеоритом, несоизмеримо, – сказал Уистлер. – Интересно, есть ли в истории человечества те, в кого ударила молния, а потом еще и метеорит? Надо, кстати, узнать, это совпадение очень высокой степени… Так ты говоришь, молния?
Мне не хотелось рассказывать, как я стал спасателем, хотя я заранее выдумал историю, но ни Мария, ни Уистлер не поинтересовались. Мария рассказывала про молнию, она ударила в яхту, в мачту.
Барсик бродил по тундре, трогал кочки лапой. Что-то было в этих кочках, Барсик чувствовал. Интересно, как это закладывается в голову искусственной пантеры? Что придет время и будет так – Барсик отправится на Реген, на Регене случится журфикс, на журфиксе кочка и вдруг – разряд мозгового электричества – и Барсик раскапывает кочку. Впрочем, возможно, что и настоящие пантеры раскапывают кочки. Собаки точно раскапывают, сам видел.
Уистлер спохватился и спросил, как я стал спасателем, била ли меня какая-никакая молния, разражал ли гром, я рассказал, что однажды в детстве спас лису, провалившуюся под лед. Спас, понравилось, решил стать спасателем, ничего особенного. Теперь спасаю понемногу.
– Лисы больше не попадаются, стали слишком хитрыми. Медведей пару раз спасал… но в основном всяких искателей… трапперов.
Мария отчего-то рассмеялась. Я еще не дошел до трапперов Биармии, джамперов Беловодья и старателей Гипербореи, а ей уже смешно.
– Мне здесь снятся смешные сны, – сказала Мария.
– Про сову? – спросил я.
– Нет, но про высоту. Что я поднимаюсь на башню по узкой лестнице… И никак до конца не поднимусь. И стены… вокруг.
– Мне тоже снятся странные сны, – признался Уистлер. – Что я умею летать… Нет, здесь нет ничего необычного, я с детства летаю. Но в последнее время при каждом взлете я натыкаюсь на провода, запутываюсь в них, падаю…
– Что такое провода? – спросила Мария.
– Провода?
Уистлер стал объяснять, что такое провода – кабели для передачи энергии и информации, раньше они размещались над землей на разной высоте. Провода не используются скоро триста лет, однако, как ни странно, продолжают сниться людям, есть предположение, что сон о проводах и сова VDM-фазы есть явления одного порядка…
Я был с этим согласен. Мне провода не снились, но иногда снились чердаки, в наших домах нет никаких чердаков, а я в них постоянно застреваю.
Барсик продолжал раскапывать кочку, усердно, разбрасывая лапами комья мха и земли.
– …Принято считать, что синхронная физика оформилась первыми работами Алана Сойера, но это не совсем так. Еще в конце двадцатого века экспериментально было подтверждено существование квантовой телепортации. А в начале двадцать первого предположили, что между переносом квантовых состояний и феноменом синхроничности существует определенная связь. Поле, позволяющее видеть сны о проводах и сны о сове на камне…
Сны о чердаках.
Уистлер опять запустил лекцию. Синхронные физики – как поэты, им дай волю, тут же начинают рассказывать заветное, хорошо.
Барсик копал.
– Да, в двадцатом веке и речи не могло идти о переносе массы или энергии, о таком боялись задумываться, хотя в литературе это было популярной темой. А к тому, что сейчас называется потоком Юнга…
Барсик неожиданно тявкнул.
Увлеченно, с живым азартом, который трудно было ожидать от искусственного существа. В кочке явно кто-то водился, это будоражило синтетическую душу Барсика.
– Может, его деактивировать? – предложила Мария. – Я слышала, у них есть офф, если произнести два раза подряд, то он уснет на час.
– Да, офф есть, но за все эти годы нужное слово окончательно позабылось. Кстати, по этому поводу в нашей семье появилась игра, по вечерам мы собираемся и угадываем офф-слово. Но пока безуспешно, без светлячкового сока не вспомнишь…
Я вспомнил про машину дождя Нюбре и подумал, что похожую машину можно придумать для перебора офф-слова Барсика. Машина станет перебирать слова – «пальма», «кран», «боровик», «курсовая», пантера будет сидеть рядом, при произнесении нужного слова пантера выключится.
– Пастораль, – сказала Мария.
– При чем здесь пастораль? – спросил Уистлер. – Хотя…
– Это я слово попробовала. Но не пастораль. Гортензия!
Барсик не обратил внимания и на «гортензию», продолжал ковырять кочку. Кочка, похожая на гриб. А может, это и есть здешний гриб.
– Просвира…
Мы называли разные слова, но Барсик не отключался, рыл. А потом он добился своего – травяная макушка сорвалась, и из кочки прыснули синие мохнатые ящерицы.
Здесь есть ящерицы.
На Барсика ящерицы произвели сокрушительное впечатление, на секунду он застыл, словно отключившись, затем с визгом рванул в реку.
– Стой! – крикнул Уистлер.
Но Барсик не услышал, прыгнул в воду и резво поплыл.
– Ого… – сказала Мария.
– Не волнуйтесь, он неплохо держится на воде, – успокоил Уистлер. – Не утонет.
Плавал Барсик действительно неплохо, испуг гнал его от берега, и сколько Уистлер ни звал его, Барсик не поворачивал. Опомнилась пантера на середине реки, но назад все равно не поплыла, а повернула против течения.
– Скоро вернется, – сказал Уистлер. – Ничего страшного, с ним случается… Я хотел сказать, что синхронная физика не возникла в вакууме, отнюдь, она выросла из опытов Розена и Бора. Если рассматривать вот это…
Мария кашлянула. Уистлер оглянулся на реку. Барсик упрямо греб против течения.
– Мне кажется, с ним что-то не то, – Мария указала на пантеру. – Его определенно заклинило. Он не утонет?
– Думаю, нет…
– А если это… – я кивнул на воду. – Плезиозавр?
Уистлер помотал головой.
– В ойкумене нет крупных хищников, – сказал он. – И нет высших хищников.
– Ну да… – хмыкнула Мария.
– Нет высших хищников, – повторил Уистлер. – Ни тигров, ни крокодилов… а кошки только искусственные.
Барсик греб против течения.
– Я всегда думала, что это… известное преувеличение. Больше метафора, чем реальность… символ дружелюбного пространства…
– Нет, это правда. Более того, подавляющее число экзохищников… вернее сказать, практически все, размером с некрупную мышь. И сухопутные, и водные. А на девяти колониальных планетах нет даже таких.
– А как же…
– Динго Кесслера – инвазивный вид, неожиданно органично вписавшийся в местную экосистему, и это исключение. Нет высших хищников, ядовитых змей, опасных насекомых.
– Есть рыбы, – сказал я. – На Селесте. Они живут во впадинах, так глубоко, что свет туда не проникает. Там темно, нет ни растений, ни кораллов, поэтому эти рыбы питаются мертвыми китами, падающими на дно. Они могут убить электрическим разрядом. Они опасны.
– Глубоководные, сам же говоришь.
– А хищники… они, получается, вымерли? – спросила Мария.
– Палеоантологи утверждают, что на всех разведанных планетах крупных хищников вовсе не было. Самый свирепый хищник ойкумены – плоскомордая лиса с Ирги. Размером лиса с земную белку. Ну и динго Кесслера… Кстати, давно ведутся дискуссии о репатриации.
Барсик продолжал стараться против течения, над поверхностью держалась лишь голова.
– Его так надолго не хватит, – сказала Мария. – Это затратно. К тому же вода холодная.
– Да, пожалуй… – согласился Уистлер. – Хотя у этих зверей довольно высокая энерговооруженность. Лучше подозвать.
С этим было трудно спорить.
– Барсик, ко мне! – позвал Уистлер. – Ко мне!
Но Барсик не слышал. А может, действительно перефаз. У наших соседей был пес, однажды соседи улетели в отпуск, пса оставили, у него в голове переключилось, и он стал ходить вокруг дома. Когда через неделю соседи вернулись, пес вытоптал вокруг дома канаву.
– Там же рядом камень, – Мария указала пальцем. – Можно на камень залезть.
Я пытался остановить пса, но едва я уводил его из канавки, как с ним начинались судороги. Пришлось каждый день подсыпать в прохоженную канавку тертый каучук, чтобы псу было мягче ступать, чтобы лапы не стирались в мясо. Может, тоже искусственный пес был.
– На камень плыви! – рявкнул Уистлер. – На камень!
Это Барсик, кажется, услышал, завертел головой, но это привело к потере концентрации, в результате чего Барсик погрузился полностью.
Мария ойкнула. Но через несколько секунд Барсик всплыл, правда, чуть ниже по течению.
– На камень! – рявкнул Уистлер.
Барсик ускорился.
Он на самом деле был неплохо энерговооружен – умудрялся вытягивать против течения.
– На камень!
Барсик заметил камень, все-таки добрался до него и, оскальзываясь, выполз из воды и растянулся на синей поверхности.
– Ну вот, – сказал я. – Все хорошо.
– Что-то он не шевелится… – Уистлер растерянно огляделся. – Барсик!
Барсик не двигался.
– Глупая кошка, – Уистлер с досадой плюнул. – Вот что с ним делать?!
– Ему явно плохо, – заметил я. – Надорвался.
– Может, на ховере его подобрать? – предложила Мария.
– Да не надо, я сам…
Уистлер скинул сандалии, затем футболку и пошлепал по гальке к Иртышу. Вошел по колено.
– Холодная… – Уистлер поежился.
И прыгнул в воду.
Плавал Уистлер значительно хуже Барсика, его немедленно подхватило течение, и выправить против него Уистлер не смог. Иртыш оказался коварной рекой. Есть такие реки, течение вроде не быстрое, но из-за глубины тянет, стоит угодить в поток – унесет. Уистлера потянуло вправо, и он, размахивая руками, поплыл вдоль берега. Ничего страшного, главное – не особо упираться, дождаться, пока течение ослабнет, и подгребать к камням, Уистлер, как физик, должен понимать…
Завыли двигатели. Пока я наблюдал за Уистлером, Мария забралась в ховер.
– Эй…
Мария сорвала ховер с камней.
Опыта у нее маловато, неудивительно, все-таки библиотекарь, – ховер со старта потащило от реки в тундру, затем машина резко набрала высоту, просадка, авионика взяла на себя управление. Мария вернула ховер к реке.
Уистлера сносило все дальше и дальше, за берег зацепиться не получалось.
Марии определенно стоит больше практиковаться в пилотировании – ховер неловко задрал корму и клюнул носом, чиркнул по воде, гравитационные компенсаторы взбили воду в туман, он облаком поднялся над рекой. Мария обогнала Уистлера, повесила ховер над поверхностью, откинула фонарь, свесилась из кокпита и протянула руку. Не лучшая идея. Уистлер да, некрупный физик, вряд ли больше шестидесяти, но за руку его Мария не вытащит. Я сам бы его не вытащил.
Но Уистлер, как физик, уцепился за шасси ховера, повис, закинул ногу на лыжу, и Мария осторожно потянула его к берегу. Все хорошо.
Стоило заняться Барсиком, его с ховера не достать.
Я разделся и направился к реке, не стал раздумывать долго, потом подумаю.
Вода оказалась холодная. Я ослеп и оглох на несколько секунд, сердце замерло и снова запустилось, я вынырнул и поплыл к синему валуну. Не скажу, что течение было слишком сильное, но постараться пришлось.
Я доплыл до валуна за две минуты и выбрался на камень рядом с Барсиком. Пантера не шевелилась, словно на самом деле выключилась, я протянул руку и потрогал ее шею. Пульс прощупывался, тугой, ровный. Живой. В рабочем то есть состоянии. Я вдруг вспомнил – где-то слышал, что у искусственных зверей не бывает пульса, они так работают. А у Барсика имелся. Может, эксцентричный Уистлер прилетел на Реген с настоящей пантерой?
– Барсик! – позвал я.
Пантера открыла глаза.
Левый смотрел в сторону уха. Наверное, все-таки искусственный, у настоящего так глаз не скосился бы. И слишком желтые у него глаза, оранжевые, и с какой-то зеленой глубиной.
– Барсик, за мной!
Спасаю его во второй раз, не зря сюда прилетел.
Я поступил как Уистлер недавно – схватил Барсика за шкуру на холке и спине – и швырнул его в реку. Следом прыгнул сам.
Барсик не попытался плыть, вяло пошел ко дну, так что мне пришлось нырять. Вода прозрачная, я быстро догнал пантеру, схватил ее за загривок и рванул на поверхность.
На воздухе Барсик задышал, но лапами не шевелил, так что пришлось тащить его за собой.
Пантера словно набрала воды, отяжелела, из-за чего на обратном пути я слегка выдохся; плыл, стараясь, чтобы нас не слишком снесло, немного устал. Пару раз я упускал Барсика, и он начинал безвольно тонуть.
Пока я боролся с Иртышом, Мария вывезла Уистлера на берег и теперь пыталась поставить ховер на грунт. Получалось плохо. Уистлер пытался ей помочь, размахивал руками и что-то кричал, но толку особого не было – ховер мотало и раскачивало над землей, а переключиться на автопилот Мария не догадывалась. А может, из упрямства, хотя для упрямства сейчас не время.
У берега я почувствовал настоящую усталость в руках, в ногах, в шее, восемь смертей, ничего не поделаешь, намахался.
Дно. Задел пальцем камни, опустил ноги, встал на гладкие валуны.
Я выволок Барсика на отмель, отпустил. Он лежал на брюхе, с трудом удерживая голову над водой, Иртыш вымыл из него жизнь и силы.
Мария обуздала управление и поставила ховер. Уистлер вывалился из кокпита и поспешил на помощь, забежал в реку, подхватил Барсика и вынес его на берег.
Я выбрался следом. Покачивало.
– Спасатель – спасает! – Мария показала мне большой палец. – Свой прилет на Реген ты, Ян, оправдал. Мастер, достойно!
Я хотел ответить остроумное, но ничего не придумалось.
– Спасибо, Ян, – поблагодарил Уистлер. – Сразу видно профессионала.
– Да я так… Слегка поплавал…
Уистлер гладил пантеру, прикладывал ухо к боку, проверяя сердце, тянул за лапы и заглядывал в глаза. Барсик был как тряпичная кукла, из которой выдрали проволочный каркас. Уистлер приговаривал:
– Старый ты пень. Ты чего так испугался-то, а? Глупых ящериц испугался, ты что? У них и зубов наверняка нет, и они не ядовитые, а ты чуть не утонул… Что бы я деду сказал, а?
Барсик виновато лежал на мху, коротко дышал и дергал лапами.
– Ему надо отдохнуть, – предположил я. – Он все-таки живой. Немного…
– Да, надо.
Уистлер принес из ховера плед с ромбическими узорами и накрыл Барсика. А Мария стала кормить пантеру печеньем. У Барсика проснулся аппетит, но в голове явно что-то расстроилось – он никак не мог взять печенье с ладони Марии, каждый раз промахивался языком, лизал мимо.
Я сел на мох. Слегка подташнивало от перенапряжения и холодной воды.
Ящерицы, чье гнездо разворошил Барсик, собрались в стайку и держались неподалеку, встопорщив для просушки шерсть и с любопытством разглядывая нас.
– Я думала, что здесь нет животных, – сказала Мария. – В кадастре ничего про животных нет.
– Получается, что мы их открыли.
– Ян, ты, как первооткрыватель и герой дня, имеешь преимущественное право номификации. Можешь назвать их как хочешь…
Уистлер заинтересовался мохнатыми ящерицами и предположил, что они условно теплокровные и через пару миллионов лет эволюционируют в тушканчиков, а там кто его знает, человек тоже произошел от доисторического тушканчика…
Барсик принялся чесаться, скреб бок задней лапой.
– Похоже, у него все-таки неполадки с нервами. – Мария хотела потрогать пантеру, но передумала. – Чешется…
Я подумал: заводятся ли на искусственных зверях блохи? Если тут есть шерстяные ящерицы, могут быть и блохи.
– Искусственные животные весьма чувствительны, – сказал Уистлер. – А актуатор… угнетающе воздействует на сложные, но несовершенные биосистемы, это давно известно…
– Особенно на птиц, – заметила Мария.
На искусственных зверях должны водиться искусственные блохи. Для достоверности. Барсик чесался так, словно на нем они вполне обитали и купание их изрядно разозлило.
– Да, на птиц… – Уистлер тоже почесался. – На птиц и китообразных… На «Дельфте‐2» птичий мор начался за несколько дней до запуска актуатора, вымерли все.
С бока пантеры начала сходить шерсть, Уистлер не выдержал и схватил пантеру за заднюю лапу. Барсик успокоился.
– Кстати, вы видели актуатор? – спросил Уистлер.
Мария ответила.
Человек произошел от пугливого доисторического тушканчика. В этом причина всех страданий, всех бед.
– Предлагаю назвать их «барсиками», – сказал я.
– Тысяча восемьсот девяносто шестой, год первого издания. Через пять лет вспышка интереса к биологии в целом и к евгенике в частности. Через десять лет форсирование фармакологических исследований, открытие антибиотиков, рост населения, войны, войны, войны, планетарный кризис, прорыв в области синтеза, создание досветового двигателя…
Кассини. Он сидел за столом, погрузив руки в карманы пиджака, смотрел перед собой. Внешняя стена в конференц-зале оставалась прозрачной, и было видно, как облака, спускающиеся со стороны океана, пытаются продавить горизонт, собираются, наползают, здесь на горизонте всегда облака, иногда смерчи.
– Отрицать его влияние невозможно, и это влияние проверено временем и зафиксировано специалистами. Между тем сама история, в сущности, предельно клиширована: загадочный остров, гениальный антисоциальный ученый с орлиным взором, случайный, но приметливый наблюдатель – этакий закадровый голос совести, социума и рацио одновременно. К моменту сочинения «Острова» литература насчитывала дюжину езд на острова и не меньше одержимых ученых, да не даст мне соврать доктор Франкеншейн. Мосье Верн вообще умудрился поставить этот прием на поток, неоднозначные гении сыпались из него, как из античного рога изобилия. А уж острова разной степени таинственности… Между тем робинзонада как жанр исчерпала себя еще в год выхода непосредственно самого «Робинзона»…
Уистлера не было, Шуйский был в белой рубашке, но без пиджака. Сидели в конференц-зале, разговаривали, насколько я понял, о литературе, неспешно, обстоятельно и со сдержанным удовольствием, как и полагается разговаривать о литературе в наши дни. Штайнер в плохом настроении – то и дело поглядывал на облака, сегодня смерчей нет, и рассеяно гулял пальцами по столу, от края до граненой колбы сифона, от сифона к плетенке с сухарями.
– Скажите честно, знаете ли вы хоть кого-нибудь, кто попадал бы на остров? – спросил Кассини.
Штайнер не удержался, налил из сифона в стакан. Зачем здесь сухари? Ни чайника, ни самовара, вероятно, остались с предыдущего заседания, с вечера здесь заседали синхронисты, грызли сухари и немного хрустальный предел.
– Остров – это метафора. – Штайнер любовался пузырьками газа в стакане. – Попадание на остров есть лишь иносказательное путешествие вглубь себя… в чертоги разума, в омуты души, в горнила духа. Не будем же мы верить в то, что Гуинплен действительно посещал Лапуту. Или кто там… Гулливер, извините, всегда их путаю.
Штайнер стал пить воду.
– Понятно, что иносказательно на остров попадали практически все. – Кассини смотрел на сифон с сомнением. – Вот хотя бы мы, собравшиеся здесь. Реген для нас – это… ну пусть Ямайка для человека восемнадцатого века, далекие страны, чужие комнаты, сердце тьмы. В сущности, мы сейчас на острове гораздо большем, пропасть, отделяющая нас от дома, чудовищна. Джентльмен на острове мог построить плот из бамбука, сплести из тростника остромордую лодку, набить мешок кокосовыми орехами, привязать себя к пустой бочке, в конце концов, и преодолеть пространство. Но пространство, лежащее перед нами, непреодолимо…
Кассини задумался или затосковал. И Штайнер. Это все облака, я заметил, они производят гнетущее впечатление.
– Экспансия впервые поставила нас в зависимость от орудий, принцип действия которых понимают единицы из сотен тысяч. Я понимаю, как устроен и действует топор, как устроен фрегат, но я не понимаю и никогда не пойму, как работают дифференциальные контуры наших звездолетов! А эти циркачи предлагают нам актуатор! Механизм его действия непонятен большинству даже в примитивном изложении! Что значит объект переменной топологии, погруженный в континуум Ньютона?! Это абракадабра! Как работает актуатор, понятно уже единицам из миллионов! Это практически черная магия!
Я видел сегодня Марию, издалека, в библиотеке. Она бродила меж стеллажей с костяной трубкой и прислушивалась к книгам. Хотя это могло мне и показаться издали, это могла быть не трубка, а пульт, управляющий механическими перрилюсами, неутомимыми борцами с книжной угрозой. Но выглядел как трубка. Мария прислушивалась к звукам битвы, перрилюсы теснили червей, черви не сдавались. Судьба библиотекаря причудлива.
– Я попадал на остров, – сказал вдруг Шуйский. – И безумные ученые там присутствовали. В какой-то мере…
Уистлера сегодня не видел.
– Не поделитесь? – попросил Кассини. – Что-то подсказывает мне – наш друг-акробат, как водится, опоздает, так что нам надо занять время. Будем играть в «псину» и травить байки, как в «Кентерберийских рассказах».
– Сухари у нас есть, – заметил Штайнер. – Немного не хватает чумы.
Чума в «Декамероне», вспомнил я.
И еще много где.
– Чудесно! «Рассказ об одном попавшем на остров и пятерых отравившихся шампиньонами»! – объявил Кассини. – Чума у нас тоже есть, не обольщайтесь, Штайнер…
Штайнер допил воду. Я взял сухарь. Твердый, с изюмом, посыпанный сахаром, как я люблю.
– Как хорошо было раньше, – сказал Штайнер. – Чума, геноцид, вымирание – милые, понятные забавы прошлого. Не то что сейчас… Я до сих пор не могу понять – по плечу ли нам то, к чему мы приступили…
– Оставь сомнения, всяк сюда входящий! – продекламировал Кассини. – Штайнер, соберитесь! Если Большое Жюри увидит вас в таком неуверенном состоянии, оно с перепугу выпишет нашему юному престидижитатору карт-бланш! Выпейте, наконец, еще стакан газировки!
Штайнер приложил стакан к уху, прислушался, как к морской раковине.
– Так, значит, вы, Игорь, попадали на остров? – спросил Кассини. – Надеюсь, вас занесло туда подозрительным ураганом? Ваш верный цеппелин потерпел катастрофу? Субмарина выкинулась на рифы?
Острые рифы.
– Нет, я прилетел туда по делу, – ответил Шуйский. – Сейчас я экономист, но в молодости занимался прикладной кибернетикой, проектировал и внедрял рассредоточенные автономные системы…
– Убийца роботов, – усмехнулся Кассини. – Шкуродер. Не удивлен, что в итоге вы докатились сначала до экономики, а потом и до синхронистики. Вы страшный человек, Шуйский.
– Роботы устаревают, – спокойно парировал Шуйский. – Прежде всего морально. Согласитесь, андроиды на улицах… это архаика… И кто-то должен выводить их из эксплуатации, заменять новой техникой, более эффективной, менее заметной. Знаете, не одни синхронные физики устали от роботов, люди больше не желают их видеть…
Я вспомнил механических клопов Марии и подумал, что не стоит быть таким уж категоричным.
– Но там, на острове, роботов не было, там были медведи.
У Кассини дернулся глаз.
Медведи.
Штайнер взялся за газировку.
Это был один из бесчисленных вулканических островов Тихого океана, остров Блаженного Рождества, или Благословенной Пятницы, или Оранжевой Рыбы Ку, впрочем, подлинное его название давно позабылось, а нового дать никто не удосужился, Шуйский добирался по координатам. Он вылетел из Сиднея в три, через полчаса ховер прошел над Оклендом и взял курс на северо-восток, Шуйский к этому времени уснул и проснулся, когда автопилот вывел ховер на глиссаду.
Во все стороны до горизонта блестел океан, солнце играло на плоскостях, и Шуйский подумал, не сделать ли еще пару тысяч миль и хорошенько отоспаться, он любил спать в пути, его успокаивало гудение моторов и легкое уютное потряхивание.
Остров поднялся из воды острым осколком, рогом, торчащим из черепа давно истлевшего дракона.
Ховер снизился до мили, Шуйский запустил круговой облет, ховер пошел по часовой стрелке.
Остров представлял собой вулканическую скалу, черную сверху, поросшую выгоревшим кустарником у подножья. Иногда между крупными камнями проглядывала зелень, мох, воды не видно, да и вряд ли здесь могла быть открытая вода, вода, скорее всего, в расселинах, в пещерах, такой остров должен изобиловать расселинами, пещерами и гротами.
Северная оконечность скалы полого спускалась к воде, к намытому оранжевому полумесяцу пляжа. На западе темнел овраг, больше похожий на разлом. На южной части острова в небо смотрела широкая белая чаша, напомнившая Шуйскому старый радиотелескоп. На восточном склоне неожиданно ржавел фуникулер, несколько опор и руины, Шуйский подумал, что от маяка.
Шуйский приказал садиться, ховер заложил вираж и стал снижаться круче. Чаша росла, вблизи было видно, что в некоторых местах коррозия проела ее насквозь. Это действительно был радиотелескоп, видимо, еще дозвездной эпохи, из последних, под чашей располагалось двухэтажное здание. Шуйский облетел телескоп с севера и поставил ховер на посадочную решетку.
Запах.
Фонарь откинулся, и Шуйский почувствовал запах, горячий, пыльный, звериный запах. Это было неожиданно, нет, Шуйский знал, что на острове располагается биостанция, но к запаху оказался не готов, тяжелый, тошнотворный запах хищников, Шуйский никогда не встречал хищников, но, едва почувствовав, понял сразу. Пожалуй, так могло пахнуть в львином логове.
Захотелось улететь. Да, он обещал помочь с автоматикой, да, его предупреждали о биостанции, но…
Можно улететь. Да, день потрачен, но, в сущности, ничего страшного, час до Австралии, если пойти на форсаже… а можно в другую сторону, махнуть через океан и вдоль берега к югу.
Шуйский потянулся к фонарю…
Но откуда-то появился человек в оранжевом комбинезоне, он шагал к решетке и махал рукой, Шуйский выбрался из кокпита.
Запах.
Решетка разогрелась за день, это чувствовалось через подошвы. Человек представился Элджером Квинсом, руководителем станции, и от него тоже пахло зверьем. И еще чем-то, Шуйский не определил. Запах был настолько резкий, что Шуйский поморщился, Элджер заметил и сказал, что это медведи. На острове медведи, пятьдесят бурых, сам остров небольшой, но изобилует пещерами, медведи живут в них днем, в сумерках выходят. Ну и, соответственно, запах. Здесь весьма причудливая роза ветров…
Медведи, остров, роза ветров… Шуйский спросил, чем Элджер здесь занимается, генетикой? Элджер ответил, что скорее органической фармакологией, прикладными исследованиями, если быть совсем точным, обеспечением…
Медведи. Шуйский чувствовал. Все вокруг, камни, земля, перекрученные жарой, Элджер и воздух, стены станции, зверьем провонял весь остров.
Шуйский не удержался, поморщился.
Элджер заметил гримасу и предложил пройти в кабинет, там не так жарко. Они спустились по железной лестнице на крышу здания, оттуда на второй этаж.
В кабинете Элджера было прохладно, пахло хвоей, вдоль стены располагались диваны, рядом с ними журнальные столики. Шуйский сел на диван, Элджер достал из холодильника воду, предложил Шуйскому, тот не отказался, после перелета хотелось пить. Шуйский сделал глоток и убедился, что вода тоже имела вкус. Он поставил бутылку на стол и снова спросил.
Элджер рассказывал.
Станция работает давно, поставляет биологические материалы для сывороток. На сыворотки есть определенный спрос, палеомедики, студенты, энтузиасты, незначительный объем отправляется в колонии, но основная часть препаратов используется в геронтологии. Геронтологические исследования. Им требуется много и на регулярной основе.
Разве медвежья кровь подходит человеку?
Элджер рассказывал.
Различия существенны, пришлось вносить определенные изменения прежде всего в кроветворную систему. И в кровеносную. Разумеется, глубоко работали с иммунитетом, работали с эндокринной… сама по себе задача стала большим теоретическим вызовом…
На желтых туфлях Элджера клок бурой шерсти.
Вы хотите сказать, что создали гибрид?
Нет, что вы, нм в коем случае, подобные опыты неприемлемы, это не гибридизация. Гибридизация подразумевает смешение и слияние, у нас скорее некое подобие симбиоза. Довольно тонкая техника, мягкое замещение таргет-органов, создание паразитарных органов, дублирующих основные, индивидуальная настройка под параметры исходного экземпляра.
Исходный экземпляр?
Вы знаете, что такое зоопарк? Их закрыли давно, но раньше в каждом городе имелся свой зоопарк. Существовали и передвижные, они переезжали из города в город.
Запах усилился, Шуйскому казалось, что пахнет уже он сам, не прошло и часа на острове, а он успел провонять.
Шуйский все-таки поморщился.
Да, запах, непривычно. Сами мы давно привыкли и смирились, ничего не чувствуем, а посторонним непросто, возьмите лайм, потрите одежду.
Элджер рассказывал.
Все началось с Венского зоопарка. Более ста лет назад закрылся Венский зоопарк, самый старый из сохранившихся. Разумеется, он не имел ничего общего с теми зверинцами, что существовали раньше, никаких клеток, решеток, рвов и электроизгородей. Силовые поля, естественная среда, климатические установки, одним словом, это был настоящий рай для животных, две с лишним тысячи видов – от тропических до полярных, не говоря уж об огромном океанариуме. Но эра зоопарков клонилась к концу, сам смысл их существования был исчерпан: расширились возможности наблюдать животных в естественной среде, каждый знаток природы мог отправиться в любую точку мира и, вооружившись универсальным маскхалатом, увидеть саблерогую антилопу или горную гориллу.
Значения в сохранении исчезающих видов зоопарки больше не имели, поскольку исчезающих видов не осталось и сохранять их не требовалось. Просветительскую работу не вели за отсутствием необходимости в просвещении. Некоторое время зоопарки держались за счет идеи возрождения исчезнувших животных, сотрудники восстанавливали сумчатых волков, стеллерову корову, дронта, мамонта и шерстистого носорога, но скоро вымершие виды перестали быть вымершими, вернулись в свои прежние долы и потеряли интерес широкой публики. Тогда Совет принял решение о постепенной ликвидации зоопарков. Пополнение коллекций и обновление экспозиций прекратили, впрочем, было объявлено, что ни один зоопарк не перестанет работать, пока не уснет последний из его обитателей. Время шло, постепенно зоопарки закрывались по всей Земле, все, за исключением Венского. Венский закрыть не удавалось. Из-за Чарли.
Последним обитателем Венского зоопарка был медведь по кличке Чарли. Обычный бурый, по словам сотрудников, живший в зоопарке более сорока лет. Время шло, однако Чарли не собирался отправляться в края доброй охоты, он здравствовал, постепенно превращаясь в один из символов Вены, в заварные имбирные пряники, в плюшевые игрушки, в «Сказки старого Чарли», в сорт пива и много еще во что. Так прошло еще двадцать лет, после чего необычным долгожительством Чарли заинтересовались генетики.
Феномен фиксировался и раньше, причем довольно давно. Даже мелкие животные, которые чаще подвержены, например, онкологическим заболеваниям, в неволе жили заметно дольше, что уж говорить о крупных?
Выяснилось, что в Венский зоопарк Чарли попал из Ярославского, в нем, судя по сохранившимся документам, он прожил тридцать четыре года. В свою очередь, в Ярославль он приехал из Казани, где, правда под кличкой Чалый, жил некоторое время. В первое время решили, что это совпадение, путаница в документах, однако обнаружилось, что в Казанском зоопарке с Чарли была снята генетическая карта, с ее помощью удалось доказать, что медведь один и тот же. По самым грубым подсчетам зверю было около ста лет, и не исключено, что много больше.
Судя по карте, Чарли был эталонный Ursus arctos, не самый крупный, средних размеров, рыжего окраса. Никаких генетических отклонений, абсолютно стандартный медведь. Но этот медведь никогда ничем не болел, не ломал ни одной кости, не терял ни одного зуба.
Чарли предсказуемо доставили в Токио и стали изучать, однако причину необычайного долголетия и здоровья определить не удавалось. Вернее, причина была ясна – организм Чарли представлял собой идеальную систему, пример точнейшего баланса, при котором процессы распада и восстановления абсолютно уравновешены. Но что привело к возникновению подобного существа, оставалось загадкой. Выдвигалось несколько версий разной степени фантастичности, от статистической – неизбежного рождения раз в тысячу лет образцового организма, до эволюционной, в соответствии с которой Чарли – вершина эволюционной лестницы вида, Ursus perfectus. Наиболее экзотическую версию предложил один из молодых генетиков. По его мнению, Чарли являлся результатом опытов некоего ученого-перфекциониста, творившего на заре новой генетики. Страдая от несовершенства окружающего мира, ученый решил исправить его недостатки и для начала вывел несколько идеальных животных. Некоторые были выпущены в естественную среду, и их следы потерялись. Другие попали в зоопарки. И вот на такой экземпляр случайно наткнулись в наши дни в Вене.
А еще на нем никогда не заводились блохи.
Допустим, внутри каждой популяции время от времени появляется особь, наследующая наиболее удачные комбинации физических качеств. Это действительно неизбежно, сугубо статистически: так появляются самый выносливый волк, самый умный и плавучий дельфин, самый быстрый заяц. Однако в природе эти преимущества во многом нивелируются средой – на самого быстрого зайца находится самая ловкая лиса, на лису – полевка с токсоплазмозом. Шанс реализовать уникальные качества в естественных условиях стремится к нулю, хотя бы в силу того, что за скобки невозможно вынести главного врага долголетия – стресс. Стресс и кортизол, на процессы старения как ничто влияет кортизол, это известно давно. А теперь представьте, что существо, обладающее уникальным… в чем-то идеальным набором хромосом, попадает в идеальные же условия. Не испытывает голода, страха, агрессии, никакой борьбы за существование, а следовательно, никакого стресса. И вот постепенно уровень кортизола снижается, стабилизируется…
Эффект Эдемского сада. Вы помните Эдемский сад?
Абсолютный, ожидавший своего часа геном пробудился, вернувшись в подходящие условия. На это, кстати, указывает рацион Чарли – он никогда не употреблял мяса, питался злаками, кореньями, фруктами и ягодами.
Определить происхождение Чарли не удалось. Чарли был, и все тут. Никаких признаков модификации у него не обнаружили, он был вполне настоящим. Идеальный медведь. И один из самых близких человеку организмов‐долгожителей. В природе достаточно много существ, чей возраст легко превышает сто лет. Моллюски, рыбы, черепахи, птицы. Однако среди млекопитающих, особенно крупных, долгожители встречаются редко. Геронтология весьма долго топталась на месте, экспериментируя с жаберными паразитами и норными грызунами. Пока не появился Чарли. Геном медведя во многом сопоставим с человеческим, этим успешно пользовались еще в двадцать первом веке. Например, внутри медведя можно было вырастить человеческую печень или почки, чтобы пересадить больным, разумеется, этим занимались до появления печати органов.
Элджер замолчал. Шуйскому показалось, что он прислушивается к звукам, доносящимся из-за двери. За дверью явно кто-то был, Шуйский услышал дыхание. Элджер принялся кашлять, а когда откашлялся, дыхание за дверью прекратилось.
С помощью Чарли удалось отодвинуть смерть на сорок лет и значительно продлить продуктивную фазу жизни. Но Чарли был уникален, а биологических материалов требовалось много…
Сейчас на острове обитает пятьдесят особей. Но фактически это один и тот же объект. Чарли. Вы не представляете, что потребовалось, чтобы получить исключение, обойти запрет.
В прошлом месяце Совет приостановил программу активного долголетия. Соответственно, смысл существования станции отныне более чем неочевиден. Значительного объема биоматериалов в ближайшее время не потребуется. Как и доноров.
Шуйский не удержался и сам стал поглядывать на дверь.
– И вам некуда пристроить пятьдесят идеальных медведей? – спросил он.
– Совершенно верно.
– Выпустите, – предложил Шуйский. – Выпустите их.
– Они не выживут в дикой природе, – ответил Элджер. – Это в высшей степени миролюбивые и неприспособленные существа, они погибнут в первые же дни. Уровень интеллекта примерно как у взрослой овчарки, инстинкты купированы, охотничий погашен абсолютно, территориальный, инстинкт размножения… Питаются овощами, корнеплодами, животную пищу не приемлют. Забор крови осуществляется ежедневно, небольшими порциями, из имплантированных катетеров. Они собираются… Тут пункт неподалеку… Сама процедура несложная, но…
Полсотни бессмертных медведей. Шуйский едва сдержал улыбку. Ситуация действительно фантастическая.
– На станции сейчас работает всего несколько человек, – продолжал Элджер. – Зоологи, медики, генетики, этологи, это весьма квалифицированные и ответственные специалисты, и никто из них не оставит своих подопечных без поддержки…
Звук. Вой. Далекий, со стороны горы. Элджер замер, прислушиваясь. Вой не повторился.
– Никто из них не оставит свое место, – повторил Элджер. – Но мы должны понимать, что сворачивание программы фактически обрекает этих людей на… малоосмысленное поддержание в рабочем состоянии всего этого… комплекса. А потом им на смену вынуждены будут прийти другие люди… Вы понимаете сложившуюся ситуацию?
– Да… В общих чертах.
– Именно поэтому мы обратились к вам.
Элджер достал из миски лайм и принялся натирать им висок.
– Система кроветворения каждой особи подверглась глубокой модификации. – Элджер закрыл глаза. – Перестройка кровеносной системы, создание новых артерий, вен, капилляров, сложнейшая и кропотливейшая работа… Увы, ее нельзя обратить, вернуть их в прежнее состояние невозможно.
Элджер нервно хихикнул.
Шуйский улыбнулся.
– Следовательно, нам нужна кибернетическая система, которая обеспечила бы существование колонии без участия человека, – сказал Элджер. – Или с минимальным участием, допустим, с ежемесячными инспекционными визитами. Это возможно?
Полсотни бессмертных медведей-доноров. Никому не нужных. Сдающих кровь, получающих питание, сдающих кровь.
– Спроектировать такую систему несложно, но… – Шуйский понюхал стакан. – Несколько настораживает цель. Ведь в результате… В результате мы получим остров, управляемый компьютером, обслуживаемый микророботами и населенный вечными… медведями.
– Да, понимаю, звучит несколько… фантасмагорично, – согласился Элджер. – Но на одной чаше весов благополучие… все-таки животных, а на другой – судьба людей. Судьба ученых. Они не могут посвятить жизнь этому острову, это… не гуманно, в конце концов.
– А если заменить ученых на ботов? – поинтересовался Шуйский. – Допустим, сделать андроидов максимально похожими на людей, выбрать матрицы из реальных и привычных прототипов, скопировать, заменять постепенно?
Остров, населенный бессмертными медведями и обслуживающими их человекоподобными роботами.
– К сожалению, это не выход, – сказал Элджер. – Наши подопечные чрезвычайно… щепетильны, ну и, разумеется, чутье у них превосходное. Они мгновенно распознают подмену.
– Но медведи… насколько я понял, теперь они могут больше не сдавать кровь?
– Совершенно верно. Но медведям же этого не объяснишь. Вся их физиология настроена на донорство, они привыкли сдавать кровь… более того, они не могут ее не сдавать, это чрезвычайно мучительно, организм настроен на кроветворение… Если они не сдают кровь, она начинает выделяться…
– То есть?
– Из глаз, из десен, из пор…
– Понятно.
Шуйский потер лоб, посмотрел на пальцы.
– Я понимаю, все это отдает абсурдом… – Элджер виновато улыбнулся. – Но тут ничего не поделаешь, мир усложняется, медицина, физика, биология, десятки, сотни наук и направлений. Они сталкиваются друг с другом, порождая весьма причудливые результаты… Но мир был всегда таков, велик, безумен, непредсказуем. Я иногда думаю – если версия с генетиком-перфекционистом верна… Он ведь мог конструировать не только животных… Представьте, среди человечества, возможно, на Земле, возможно, в колониях, на далеких берегах ойкумены живут искусственно созданные идеальные люди.
В ожидании нового Эдема.
– Нам требуется помощь, – попросил Элджер.
Шуйский согласно кивнул.
– Я несколько не представляю себе задачи и объем работы, – ответил он. – Честно говоря, мы никогда не сталкивались… с чем-то подобным… Теперь я это понимаю. Да, любая проблема решаема… но я, если честно, не очень представляю суть задачи. Требуется четко сформулированное техзадание. Вы не подготовили техзадание?
– Давайте я покажу вам станцию, – предложил Элджер. – Возможно, это наведет вас на мысли.
Они покинули кабинет, прошли мимо медицинских лабораторий, мимо технических помещений и складов, мимо вычислительного блока, спустились по лестнице.
– Я гляжу, комплекс немаленький…
– Еще два подземных уровня, – рассказывал Элджер. – Генератор, морозильники, синтезаторы, операционные, много подсобных помещений. Часть комплекса законсервирована, это в основном первый уровень, там операционные, оборудование для радиотелескопов, устаревшее, разумеется… а техническая часть функционирует…
Они спустились еще. Второй уровень.
Комплекс. Перестроить его на автоматическую систему действительно несложно, однако каким образом роботизировать процесс сбора материалов… Запах изменился. Стал отчетливей и резче.
– А вот то, для чего мы работаем. Резервуары…
Они остановились перед огромными, от пола до потолка, прозрачными баками, наполненными темно-красной, почти черной кровью. Кровь аэрировалась компрессорами и перемешивалась серебряными лопастями, двигалась, словно…
Почувствовал, как закружилась голова.
– Мы используем мощные антикоагулянты, – рассказывал Элджер. – Иначе бы она быстро свернулась, начался бы распад…
Кровью. От Элджера пахло еще и кровью.
– Сбор за месяц, – Элджер погладил выпуклый хрусталь. – Это обеспечивало создание сывороток… Теперь… смысла нет…
Отвернулся, чтобы не видеть движения лопастей в красном.
– Вы говорили про органы-паразиты. А какие именно?
– Костный мозг прежде всего, – ответил Элджер. – Мы заместили исходный материал чужеродным – все-таки медвежья кровь не совсем подходила для опытов, пришлось проявить находчивость. Знаете, мы конструировали каждую особь индивидуально, это было штучное кропотливое производство, мы получали исключение Мирового Совета… Животные лишь на первый взгляд идентичны, на деле различия бывают весьма велики. Вообще, объем трудностей, с которыми пришлось столкнуться… Колоссальные трудности… Я потратил на это двенадцать лет, – сказал Элджер с печалью.
– Каким образом происходит забор? Вы их усыпляете? Газ, излучение?
– Все проще. И одновременно сложнее. Примерно в одно и то же время они приходят на станцию сами… Достаточно присоединить катетер, ничего сложного… Выглядит несколько непривычно для постороннего человека, но метод отработан. За прошедшее время выработалась очередность, каждая особь знает свое место и порядок. Кровь…
Элджер снова погладил бак.
– Через два дня придется это все слить.
– Что?
– Кровь не нужна, нет смысла замораживать и хранить. Сбросим в океан. Однако…
Элджер поглядел на часы.
– Однако скоро сумерки. Вы, наверное, устали? Может, продолжим осмотр завтра?
– Пожалуй…
– Тогда я провожу вас до номера. Жилой кластер в двух милях к северу, по тропе… Когда работало оборудование телескопа, здесь нельзя было находиться долго, так что…
Элджер снова сверился с часами.
– Так что жилую зону разместили в стороне. Там небольшая долина… или распадок. Прекрасный вид на океан…
Они покинули здание и двинулись по тропе на север.
Элджер шагал быстро.
– Медведи весьма территориальные животные, но нам удалось погасить эти линии, так что здесь, на острове, они ведут себя не как в дикой природе. Они весьма дружелюбны и неагрессивны, никакой опасности нет…
Пока они шагали по тропе, Элджер еще три раза заверил, что опасности нет. Никакой.
Жилой кластер представлял их себя полтора десятка коттеджей, раскиданных по полого спускающейся к океану долине. Пересохший ручей, высохшие черные деревья, обломки мраморных колонн, раскиданных, видимо, с декоративными целями.
– Да, персики высохли… этим мы не успеваем заняться. Вы любите гулять вечером?
– Нет. Я несколько устал…
Он выбрал ближайший коттедж.
– Завтра утром я зайду за вами, – сказал Элджер. – Отдыхайте. Здесь каменистая местность, в сумерках небезопасно…
Элджер удалился.
Душ.
Долго стоял под водой, стараясь избавиться от вони. Пока текла вода, запаха не было, но стоило шагнуть из-под струй в сторону, как вонь тут же возвращалась. Запустил все форсунки и пятнадцать минут поворачивался, морщась от игл ароматизированной воды, когда кожа заболела, перевел душевую на сушку, это было ошибкой – горячий воздух обжег кожу. Выскочил из ванной, завернулся в прохладную простыню. Стало легче. Он сел в кресло и дождался заката.
Солнце садилось в море напротив долины, красиво. Если им нужна донорская кровь, в которой содержатся определенные белки, зачем заменять костный мозг медведя человеческим? Какой смысл? Пытался вспомнить – не упустил ли он чего-нибудь из рассказа, перебирал уходящий день…
Незнакомое. Определенно, незнакомое, почувствовал, как по шее сверху вниз провели раскрытыми ножницами. Он много слышал про такое, многие уверяли, что встречались с подобным, что это не преувеличение – «чувство скрытого взгляда», и вот теперь сам испытывал это.
Главное, не делать резких движений, у похожего на рогатку дерева на задних лапах стоял медведь.
Большая, тяжелая голова, острая морда, медведь стоял, не шевелясь, издали можно было принять его за скульптуру, за странный черный камень, неверную игру тени и света.
Он смотрел на медведя, тот не двигался. Возможно, не живое, на самом деле камень, хотел свистнуть, не решился. Отступил от окна и лег на постель, но быстро уснуть не смог, наблюдал за луной, слушал ночь. Ему казалось, что ночь будет наполнена звуками, ревом, шагами, хрустом веток, но ночь на острове оставалась безмолвна.
Он уснул под утро, спал плохо и проснулся поздно. Проснувшись, снова принял душ и без завтрака отправился на станцию к Элджеру.
Сразу из блока окунулся в раскаленное предполуденное, пахнувшее зверьем пекло. Запах был сильнее, свежее, и, посмотрев на землю, увидел следы. Медвежьи, похожие на блюдца с треугольными отметинами когтей, следы повсюду. Он представил, как ночью вокруг здания собираются медведи, смотрят… Неприятно.
Наверное, это любопытство. На острове новый человек, он выглядит по-другому, иначе пахнет, медведям интересно…
Запах собрался на языке, он не удержался и сплюнул.
Элджера не видно, обещал встретить, но нет. Медведей тоже не видно, из-за жары они спрятались в пещерах и…
Он отправился по тропе к станции.
Шагалось легко, но неприятное ощущение не отпускало, кто-то наблюдал за ним из камней, в этом можно было не сомневаться, я чувствовал это…
Я остановился. Поперек тропки лежал хребет некрупного животного, ягненка или газели, с торчащими сломанными ребрами и обрывками мяса на костях. Свежее, не успело сгнить. Мух много, черный блестящий ковер, они ползали по костям и бордовым лохмотьям, жужжали, скрипели крыльями.
Я приблизился.
Кто-то нарочно оставил кости на пути. Чтобы тот, кто шагал по тропинке, увидел и… Что дальше? Что следовало делать?
Запах неожиданно усилился, накатил, за спиной осыпались камни, я обернулся. Человек в синем комбинезоне. Невысокий, худой и сутулый, комбинезон болтался на нем, карманы оттопыривались, человек держал в руках заостренную бамбуковую палку.
– Это падальщики, – человек указал на кости. – На соседних островах обосновалась колония. Иногда залетают к нам, наверное, притащили…
– Зачем?
– Запасы. Падальщики весьма запасливы.
Человек сунул палку под мышку, достал из кармана черный полиэтиленовый пакет и принялся разворачивать. Я смотрел на кости и думал, что человек с палкой не похож на генетика. На биолога, на физика, вообще не ученого. Он похож… Я не мог понять на кого, поскольку никогда не встречал человека, гуляющего по тропам и собирающего в пластиковые мешки обгрызенные кости. Этим занимались роботы, но на робота человек не походил, от роботов не воняет.
– Они постоянно все запасают, – рассказывал человек. – И постоянно воруют, они стащили у меня куртку и сапоги.
– Падальщики?
– Они стащили мои сапоги, – повторил человек. – Стащили сапоги. И съели. Они все тащат, все едят.
– Вы не знаете, где Элджер? – спросил я. – Он должен был зайти.
– Кто?
Человек пытался расправить пакет, не очень получалось, полиэтилен слипся.
– Начальник станции. Мы вчера с ним разговаривали.
– А… Он где-то здесь… Наверное, проверяет.
– Что проверяет?
Пакет порвался, человек скомкал его и отбросил в сторону, достал из обширного кармана второй.
– Они съели, – бормотал человек. – Они всегда съедают мои сапоги, у них так заведено…
Второй пакет капризничал, прилипал к ладоням, мялся, человек запутался в пакете.
Вдруг я понял, что мне страшно. Мне никогда в жизни не было страшно, я не узнал это чувство, а теперь страшно. Неправильный человек, таких я не встречал. Что-то у него с мозгами. Умственно отсталый, кажется, так это называлось, человек с палкой и пакетами…
Пакет порвался, и человек достал третий.
– Я пойду.
Человек не услышал, разворачивал пакет.
Я хотел перешагнуть через кости, но не смог, обошел справа.
Я прошагал метров двести, а затем побежал. По каменистой тропе бежать было неприятно, небезопасно да и глупо, зачем бежать… Но я бежал.
Скоро я увидел станцию, перешел на шаг, следовало отдышаться и успокоиться. Следовало сказать Элджеру, что ничего не получится. Что слишком сложная система, вряд ли удастся наладить полноценную работу, во всяком случае, одному не справиться, нужен коллектив…
Улететь. На самом деле мне хотелось одного – улететь.
Немедленно.
На бетонных ступенях станции сидел человек и вырезал свистульку из бамбукового коленца. Я поздоровался и представился, человек ответил неразборчиво. Он был похож на того, с пакетами, такая же голова, такой же синий мешковатый комбинезон, худые, необычно жилистые руки.
– Где Элджер? – поинтересовался я. – Он на месте?
Человек зевнул и дунул в свистульку, извлечь звук не получилось.
Я огляделся.
Такая тишь приходит в самые жаркие дни, когда замирает все движение, останавливается воздух, раскаленные камни глотают звуки, песок скрипит под ногами. Океан неподвижен.
– Элджер у себя? – спросил я.
– Он улетел, – равнодушно ответил человек. – Кажется… Да, улетел.
Относительно разборчиво.
– Куда?
Человек не ответил, продолжал тщательно вырезать свистульку.
– Мы должны были обсудить реконструкцию… Элджер что-нибудь передал?
– Он улетел, – ответил человек.
– Но мы собирались обсудить…
Человек увлеченно вырезал свистульку.
– Я всю ночь обдумывал его предложение…
– Он улетел.
Человеку не было до меня никакого дела, слишком увлечен свистулькой.
– Они собираются.
– Что?
– Они собираются, скоро придут, а насосы не работают. Система дезактивирована. Ошибка. Ночью была гроза. Придется все слить.
Человек дунул в бамбуковый свисток.
– Слить оба бака. Мы сбросим скопившиеся запасы в море и начнем собирать новые… Элджер улетел. Зачем улетел?
– Наверное, дела. Он что-то говорил о делах… Почему система отключена?
– Гроза. Ночью, над морем. Он любит поговорить.
Я попробовал вспомнить грозу. Ночью было тихо…
– К полудню они начнут собираться. Они уже собираются.
– Кто? – спросил я и немедленно понял кто.
– Они приходят к северному крылу, – человек махнул свистулькой. – Туда. Собираются.
Ховер.
Я с трудом удержался, чтобы не кинуться к стартовой решетке. Проверить, на месте ли ховер. Вряд ли Элджер поступил бы так, улетел, оставил его здесь.
Я задрал голову, стартовую решетку отсюда видно не было.
– Нам придется сделать это вручную. Осуществить забор…
Человек дул в свисток.
Я представил. Пять десятков медведей. Свисток не свистел.
– Вы должны нам помочь. – Человек сжал пальцы, раздавил свисток, отбросил щепки. – Это не так сложно.
– Но я… Я никогда… Не занимался… Не работал с биологическими материалами, я спасатель…
– Да-да, это подходит… – Человек взял бамбуковый хлыст и отделил от него коленце. – В день получается пятьдесят литров, в лаборатории есть холодильник, он подключен к аварийной системе, но она лишь поддерживает температуру, без циркуляции… Хотя теперь не важно… Важна регулярность…
Он принялся вырезать новый свисток.
– А что случится, если они… не будут сдавать кровь? – спросил я. – Ежедневно?
Человек сделал неосторожное движение, порезал палец.
– Ничего, – человек облизал палец. – Ничего хорошего не случится… Я не знаю, что случится, такого пока не было. Не исключено, что они…
Человек разглядывал пораненный палец. Кровь не текла, выступила крупной густой каплей, застыла, наверное, от жары.
– Это совсем не исключено, – повторил человек. – Вы должны помочь.
– Я говорил – у меня совершенно нет опыта в медицинских манипуляциях. Я, безусловно, в общих чертах знаком…
– Вы разве не чувствуете? – спросил человек.
– Запах? Здесь везде запах, я еще не привык…
– Нет, – перебил человек. – Это не так, это совершенно другой запах… Я не могу туда… идти.
Человек оглянулся на станцию.
– Слишком сильно… Они соберутся через два часа и могут почувствовать… Вам сейчас надо спуститься к бакам и открыть вентиль сброса. Насос не требуется, содержимое уйдет в море. Это на втором уровне.
– Я знаю…
Я представил.
– Это надо сделать, – попросил человек со свистком. – Сегодня жарко, вы понимаете… жарко там… Надо отключить.
Внутри было тепло и душно, климатические установки действительно не работали. Человек со свистулькой был прав – запах усилился, нет, скорее, изменился, стал тяжелее и слаще, я ощутил, как слегка закружилась голова. Нужно спуститься…
Я направился к лестнице.
На нижних уровнях активировалась аварийная система, лестничный пролет светился красным, мне не очень хотелось туда, вниз, я пробыл на острове меньше суток и каким-то образом умудрился приобрести… Страхи. Самые настоящие, постыдные, первобытные, неожиданные, наверное, из-за запаха.
Ступени оказались скользкими, я спускался, держась за теплые скользкие перила.
Как реагирует хищник?
Хищник реагирует на запах, на движение… Второй уровень, я постоял минуту, дожидаясь, пока привыкнут глаза и двинулся по коридору к бакам.
Компрессоры не работали, лопасти повисли, по их краям собрались черные, напоминавшие жирную грязь сгустки. Цвет поменялся. Потемнел на дне резервуаров, сделался прозрачным сверху. Кровь расслоилась и осела. Пахло гнилью, кислотой и смертью.
– Ян, очнитесь!
Я открыл глаза. Надо мной стоял Кассини. Кажется, он только что хлопнул меня по щеке – правую слегка пекло, как после умелой оплеухи, откуда я знаю про оплеухи…
– Вы всех утомили вашим рассказом, Шуйский. – Кассини вернулся за стол. – Ян уснул, я тоже куда-то… Штайнер, сколько можно?
Сухарей перехотелось.
– И что дальше? – спросил Штайнер. – Ты возвращался на этот остров? Потом?
– Да, через два года, – ответил Шуйский. – Там ничего не было, оставленные пещеры и выгоревшие камни. И здание биостанции.
– Выгоревшие от солнца или… по иной причине? – уточнил Кассини.
– Трудно сказать, – ответил Шуйский. – Я так и не смог понять… да и не присматривался, там, на острове, было чрезвычайно неприятно находиться, пахло… горелым.
– Что же с ними случилось? – спросил я. – С медведями?
– А вы разве не догадываетесь? – Кассини прищурился. – Их тайно вывезли на планету, куда Мировой Совет ссылает результаты всех неудачных опытов. Разумеется, эта планета абсолютно засекречена и абсолютно запрещена для посещений. Планета Х.
Планета вечных медведей.
– Это, случаем, не Реген? – уточнил я.
Все обернулись.
– Нет, – серьезно ответил Кассини.
– Понятно… А где остальные? Большое Жюри? Не прилетели?
Спросил я.
Я знал, что не прилетели, еще один корабль я бы заметил.
– Пока нет, – ответил Штайнер. – Пока у нас подготовительные мероприятия. Сегодня мы планировали обсудить некоторые организационные моменты, но внезапно увлеклись… вопросами соотношения. Литература и жизнь, остров и тишина…
– Глисты и бессмертие, – сказал я.
Кассини расхохотался, Шуйский покраснел и принялся разминать руки.
– Две тысячи двадцать пятый год, рассказ «Ксенобиотик», – сказал Кассини. – Вышел в сборнике фантастики «Пространства».
– Что?
– «Ксенобиотик», автор Арсений Стрекалов.
– Что вы имеете в виду? – поморщился Шуйский.
Выражение лица у Кассини сделалось мелкое и скучное, я подумал, что такие информативные лица у людей только в старости, когда жир уходит из-под кожи, а морщины усиливают всякое движение мышц.
– Две тысячи сорок второй, рассказ «Человеческое», антология «Старые мастера». Две тысячи семидесятый, новелла «Урсус»… если память не изменяет, автор Блез Иган.
Энциклопедист, все как докладывали.
– Но именно ваша история до мелких деталей совпадает с рассказом «Ксенобиотик», – сказал Кассини. – Вплоть до бамбуковых свистков. С остальными, впрочем, тоже совпадает. Совпадения, мой милый Шуйский… слишком много совпадений.
Шуйский нахмурился.
– Вы хотите сказать, что я это придумал?! – с обидой спросил Шуйский. – То есть… Прочитал в некоем рассказе и выдал… за правду?
Кассини выразительно выдохнул, мы вопросительно поглядели на него.
– Никто не обвиняет вас в умышленном искажении, – ответил Кассини. – Но вы, как синхронист, не можете считаться надежным свидетелем. Синхронная физика зиждется на апофении, на совпадениях, повторениях и персональных провиденциях, с годами все это сливается в весьма причудливую картину… Впечатления, впечатления… Это как улиточный телеграф, я в свое время писал про это статью. А потом, ни для кого не секрет, что актуатор оказывает известное воздействие…
Кассини постучал по виску пальцем.
– Рольф, прекратите, – попросил Штайнер. – Вы сильно преувеличиваете воздействие актуатора, уж поверьте.
– Вот вы, Ян, вспоминали «Декамерон»… – Кассини уже улыбался. – А ведь вы, как человек непредвзятый, можете быть невероятно близки к истине… Над миром властвует чума, а мы, укрывшись в замке из дождя и тумана, рассказываем истории… Это, должен признать, по-своему прекрасно…
Штайнер налил воды, в этот раз сифон вел себя прилично.
– Но это правда, – растерянно произнес Шуйский. – Это все было. Я не выдумал, я собственными глазами… Разве можно…
Кассини. Воспаленные глаза, наверное, много читал.
– Мой дорогой друг, – снисходительно заметил Кассини. – Правда – это характеристика, увы, сугубо количественная. За пятьсот лет массовой литературы были воздвигнуты Джомолунгмы текстов на разные, зачастую весьма фантасмагорические темы. В подвалах библиотек хранятся миллионы историй, тех, что удостоились бумаги. А сколько их безвестно сгинуло в электронных хранилищах? Сколько не сгинуло, попросту не было рассказано? Сколько было рассказано скверно?.. Мы описали все, что есть, и все, что могло быть. Так что ничего удивительного, что жизнь периодически догоняет, а то и перегоняет вопли этих несчастных… Кстати, некоторые исследователи полагают, что в рассказе «Ксенобиотик» описано появление фермента LC.
– Нет, – растерянно возразил Шуйский. – Элджер ничего не говорил про фермент…
– Ну разумеется – никто не говорит! Но все так или иначе подразумевают. Слюни дьявола, амрита, мед лирики, тинктура доктора Джекила, мерцающий яд Гриффина, вещество Д, фермент LC – нет числа его явлениям и именам.
– Но при чем здесь все-таки фермент LC? – спросил Шуйский. – Там были паразиты, они жили в медвежьей крови…
А мне история Шуйского понравилась. Нескладная. Элджер рассказывает про геронтологические исследования и требуемую для этого медвежью кровь, просит создать автоматическую систему ее забора, исчезает, невероятная и не очень складная история… Нескладная и от этого, на мой взгляд, правдоподобная. В настоящем, книжном пространстве присутствовало бы больше логики, вымысел обязан быть логичным и непротиворечивым, реальность – нет.
– Паразиты как раз вполне себе при чем, – заметил Кассини. – Например, существует довольно популярное мнение, что «жидкая свеча» синтезирована из белка, содержащегося в пасти миног. В природе это вещество препятствует свертываемости крови у жертв паразита, однако при попадании в человеческий организм…
Кассини выразительно посмотрел на Шуйского.
– Стандартно человеческий организм реагировал сыпью, повышением температуры, удушьем… Но примерно у одного из пятидесяти вещество вызывало крайне необычную реакцию, человек впадал в болезненное состояние…
Кассини тоже заинтересовался сухарями, достал один из миски и стал ломать.
– Минога не паразит, – негромко заметил Штайнер. – Хищник… своеобразный…
– А почему «жидкая свеча»? – спросил я.
Солнце подсветило облака, я примерно представлял.
– Люди выгорали, – ответил Штайнер. – Как свечи. Буквально за несколько дней. Иногда за несколько часов. Смертность свыше девяноста семи процентов. Эмоциональный и интеллектуальный всплеск – очень редко, реактивное истощение психики, зачастую необратимое, на физиологическом уровне, вплоть до обширной элиминации синапсов, – практически всегда! Да, практически всегда использование «жидкой свечи» сопровождалось невероятными физическими муками…
«Станешь дураком». Элиминация. Психоз. Медвежий остров.
– К сожалению, это так, – заметил Кассини. – Боль, распад, гибель. Однако, сам механизм действия «жидкой свечи» совершенно иной… И паразиты крови здесь ни при чем, паразиты… это как раз из области оправданий, сродни френологии… Сержант нес инферно, потому что у него неправильные шишки на голове, зло неприсущее, зло есть инвазия, безобразный мозговой слизняк… Большинство полагает, что фермент LC неким образом стимулирует стандартную мозговую активность… повышает работоспособность, или концентрацию, или усиливает комбинаторные способности, это не так. Мозг не кобыла, его не пришпоришь, мы, как ученые, должны это понимать. «Жидкая свеча» – это…
Я подумал, не съесть ли мне сухарь, но опять вспомнил тошнотворный рассказ Шуйского и предпочел от перекуса отказаться.
– Это как смотреть из-за собственного плеча и одновременно перерезать себе горло, – пояснил Кассини. – И чуть сверху. И да, степень поражения, как правило, напрямую зависит от интеллектуального потенциала. Чем тоньше и сложнее система, тем сокрушительней удар.
Мармелад был вишневым, с тонким, чуть горьковатым послевкусием косточек.
– Что касается названия… – Кассини превратил сухарь в крошку и теперь старательно отделял от нее изюм. – Название возникло отнюдь не из-за эффекта выгорания, это тоже известный миф. Все гораздо проще.
Восемь изюмин, выстроил в треугольник.
– В предельной концентрации фермент LC светится в темноте. Не зря его называют «светлячковым соком». А вот насчет того, что результат не гарантирован, маэстро Штайнер совершенно прав, шанс выиграть в этом забеге ничтожен. Но, к сожалению, от желающих причаститься отбоя не было. Молодые подвижники науки…
Кассини замолчал.
– Не всегда прислушиваются к голосу разума, – закончил Штайнер.
– Именно поэтому Совет запретил все опыты с ферментом LC, – добавил Кассини. – Желающих положить живот на алтарь науки оказалось слишком много, мест на всех не хватает.
– А «жидкую свечу» применяли только в научных целях? – спросил я.
Кассини не ответил.
Молчали, словно придумывая, о чем говорить дальше, продолжать про литературу или поднять что-то новенькое.
Штайнер продолжил:
– И все-таки, Рольф, думаю, нельзя отрицать, что литература в лучших своих проявлениях… как бы это сказать, опосредованно предсказывает… или, если позволите, предвосхищает будущее.
– Могу поспорить, что некоторые предпочитают термин «моделирует», – ехидно поправил Кассини. – И не опосредованно, а напрямую. Александр Флеминг, будучи в молодости довольно одаренным хирургом, несомненно, читал про доктора Моро, думаю, маэстро Шуйский хотел проиллюстрировать своей готической повестью примерно это. Старый добрый принцип перекрестного опыления еще никто не отменял, чего уж там.
– При чем здесь Флеминг, при чем здесь готическое опыление?..
– Флеминг здесь вполне себе при чем. – Кассини улыбнулся и подмигнул Шуйскому. – Прочитайте «Простуду доктора Ф.», она написана за двадцать лет до открытия пенициллина! Напечатана в «Шаривари»! Сюжет: доктор философских, магнетических и химических наук профессор Ф. случайно чихнул в реторту с питательным раствором, забыл про это и уехал на богемские воды. А когда вернулся, обнаружил, что его дом захвачен весьма деятельными гомункулусами, зародившимися из профессорской мокроты. И как вы теперь можете ручаться, что Флеминг высморкался в чашку Петри случайно? Не прочитал ли он об этом предварительно в бульварной газетенке, весьма, к слову, популярной в Англии? Не стал ли пошленький рассказ катализатором открытия, изменившего ход истории?
Будущее проросло из соплей Александра.
– Рассказ «Ксенобиотик» построен по тому же принципу. Но вместо юмористической истории открытия пенициллина мы имеем историю рождения фермента LC.
– По-вашему, фермент LC – это все-таки глисты? – неприязненно спросил Шуйский. – Паразиты крови? И я не вижу здесь никакой истории.
Честно говоря, я сам стал запутываться. В бессмертии, медведях и глистах.
Мне показалось, что Кассини не удержится, Шуйского передразнит. Но Кассини сказал с сочувствием:
– Ваша частная вера, пусть и подтвержденная неким личным, как вам представляется, опытом, не доказывает абсолютно ничего. Неужели вы всерьез утверждаете, что Совет мог одобрить подобные опыты?
Шуйский молчал.
– Совет не может контролировать все, – заметил Штайнер. – Да и нет у него такой цели…
– Не рассказывайте про цели Совета, – тут же огрызнулся Кассини. – Не испытывайте эти плотины на прочность.
Мы умрем, а где-то по горам и долинам Планеты Х будет бродить вечный медведь Чарли. А по тундрам Регена – вечный Барсик. И пропоет над Иртышом бессмертный дрозд.
– А, впрочем, должен признать, неплохая попытка, – ободряюще заметил Кассини. – Жанр «Рукопись, найденная в панталонах» актуален, как обычно. Отрадно, что в мире есть константы, неподвластные времени, спасибо, Игорь, вы нас сегодня позабавили. В отсутствие главного дирижера.
– Весьма грустная история, – сказал Штайнер. – Весьма. Жаль. Мне понравилось.
– Публика предвзята к счастливым финалам, – возразил Кассини. – Мы живем так безмятежно, что всякий счастливый финал кажется фальшивым. Увы, плохое настроение – это давно не мода, а модус.
– У меня всегда хорошее настроение, – сказал Шуйский. – Я один из миллиардов счастливых людей.
– И чем же конкретно вы счастливы? – спросил Кассини. – Впрочем, можете не отвечать, я представляю в общих чертах.
Планета Х. Где-то на границе освоенной Галактики, в дальних рукавах спирали. Планета вечных медведей. Летающих жирафов. Малодушного искусственного интеллекта, который не покончил с собой, осознав невеселые перспективы вечности in vitro, остался жив. Место изгнания безумных изобретений и сомнительных книг, ненаписанных книг. Человечество стыдится своих порывов и ошибок, отправляет их с глаз долой, теперь есть куда. Остров неисцелимых.
– А с меня на сегодня хватит. – Кассини с грохотом отодвинулся от стола. – Эта фантасмагория перестает быть остроумной… Штайнер, ты собираешься выполнять распоряжение Совета? Где Большое Жюри?! Что здесь происходит?! Не пора ли поставить точку в этой дикой истории?!
Шайнер молчал. Облака на горизонте темнели, собираясь в грозу. Я не хотел ставить точку, мне здесь нравилось.
– Где «Поллукс»? Где «Нассау Рей»? Почему у тебя «Тощий Дрозд» стоит с демонтированными вычислителями?!
– Ты же знаешь, вычислителям нужна профилактика…
– Профилактика?!
Кассини вскочил, потревожив стол, сифон потерял равновесие, качнулся, я успел его подхватить.
– Какая профилактика, Штайнер?! На профилактику уходит максимум три дня, сколько мы уже здесь?!
Кассини обратился ко мне.
– Не три дня, – ответил я.
Я попытался сосчитать, сколько именно, насчет количества дней у меня уверенности не было…
– Мы здесь не три дня! И я почти никого здесь не видел! А сегодня ночью к моему номеру подбросили дохлую крысу!
– Почему именно подбросили? – спросил Штайнер. – Не исключено, что она сама пришла…
– И околела именно у меня под дверью? Согласись, это еще более невероятно, чем «сама пришла»…
– Это, скорее всего, Барсик, – сказал я.
– Это Барсик! – все-таки Кассини не удержался и передразнил. – Барсик! Теперь мне гораздо легче… Знаете, в достославные времена, примерно в те, по которым так тоскует маэстро Штайнер, существовало множество забав с дохлой крысой. Крысу привязывали на веревочку, раскручивали над головой и метали на дальность. Или кидали друг в друга, используя вместо мяча. Или устраивали над дверью, и когда кто-нибудь выходил, крыса падала ему на голову. Ну а подложить дохлую крысу в портфель недругу… Нестареющая классика. Я рад что молодые ученые Земли чтят заветы предков, судьба планеты в надежных руках…
Все-таки Кассини действительно энциклопедист.
– Думаю, в мыслях у Барсика не было ничего дурного, – сказал я. – Он увидел крысу, погибшую от сторонних причин, и в знак признательности принес ее вам.
Шуйский сдержанно смеялся.
– Ян, вам пора отсюда бежать, – посоветовал Кассини. – Пребывание в этой компании действует на вас деструктивно. Оно на любого действует деструктивно, даже на меня… Скоро вы начнете видеть систему там, где ее нет, а потом надумаете записаться в синхронные физики. Это путь в края безнадежности и тоски. У тебя в хозяйстве завелись крысы, Штайнер, пора с этим что-то делать.
– Здесь нет крыс, – ответил Штайнер.
– Крысы теперь везде, – сказал Кассини. – Крысы везде. На сегодня с меня хватит крыс, я ухожу… В свою дремучую конуру.
– Не переживай, друг, я заблаговременно привяжу тебя к бочке, – пообещал Штайнер.
– Привяжи прежде себя.
– Я с детства привязан.
Кассини направился прочь, в конференц-зал вошел Уистлер. Кассини сделал несколько шагов ему навстречу, остановился. Уистлер театрально поклонился и шаркнул ножкой, обогнул Кассини, направился к столу.
– А вот и наш маэстро! – объявил Кассини. – А мы уж не чаяли, а тут такое неимоверное… Там снег, случаем, не пошел?
Уистлер сел на место Кассини, отобрал у меня сифон, наполнил стакан газировкой и быстро выпил.
– Если что, крысу подложил не я, – сказал Уистлер. – И не Барсик, он их терпеть не может. Могу предположить, что крыса бежала по коридору по важным делам и случайно оказалась возле номера Кассини. Из него исходили мощные скептические флюиды, и крыса неожиданно для себя самой преставилась. От безнадежности.
– Сегодня прекрасная погода, – произнес Штайнер. – Осень, думаю, еще не скоро.
Шуйский оставался красным. Есть такие люди, краснеют быстро, потом полдня красными ходят. Особенности сосудов. Кассини что-то хотел сказать, но передумал и окончательно удалился.
– На самом деле мы все давно привязаны к бочкам. – Уистлер подтянул плетенку с сухарями и стал грызть.
Бессмертие – пугающая вещь.
Я подумал, что Уистлер прав – Барсик не мог притащить убитую крысу, хотя бы в силу того, что не смог бы ее убить. А если бы он нашел крысу… Почему именно Кассини?
– Ян, ты хорошо себя чувствуешь? – спросил Уистлер.
– Не знаю. Пожалуй, слегка…
– Эпиактивность. – Уистлер жевал сухари. – В голове словно пружины скручиваются. Меня преследует с момента приземления… Я не могу формулировать и концентрироваться… Но могу описать. Словно все исчезло. Земля, колонии, космос, там, за стенами, нет ничего… О чем вы говорили без меня?
– О медведях.
Шуйский подавился, закашлялся и приложил ко лбу сифон. Шуйскому отчего-то было стыдно, его словно уличили во лжи, и теперь он раздумывал, стоит ли доказывать свою правоту или смириться.
Надо спуститься в библиотеку и поискать. Что, если нет никакого «Ксенобиотика»? Кассини мог придумать рассказ, просто для того, чтобы поспорить. Разогреться в ожидании Уистлера. Выставить Шуйского дураком. Или.
– О медведях, понятно. Кстати, Барсик опять сбежал… Или я это говорил? Не важно. Вас никогда не удручала дискретность бытия? Я объясню. Я – физик, я должен заниматься физикой, я ею занимаюсь. Но потом мы летим на «Дрозде», и я не занимаюсь физикой, происходит прерывание. Потом мы прилетаем на Реген, я должен заниматься физикой – где еще, если не здесь, однако опять прерывание…
Что-то хрустнуло, неприятно громко и… я никогда не слышал такого звука.
– Прерывание…
Уистлер замер. Он сидел с закрытыми глазами.
– Тебе лучше спуститься в медблок, – посоветовал Штайнер.
Уистлер выплюнул на стол розовую кашу. На матовой поверхности среди кусочков изюма, сухаря и слюней, перемешанных с кровью, белели два зуба.
Блеск.
Шуйский пригляделся. В бордовой глубине баков шевелились серебристые нити. Переливались еле заметные нити.
Шуйский закрыл глаза, открыл. Нити. Они вспыхивали переливчатой живой ртутью. Действительно, живые нити. Паразиты. Вероятно, в собранной крови присутствовали личинки. Или яйца. Когда отключились терморегуляторы и аэрация, серебристые глисты вылупились и теперь…
Вечные медведи, пораженные серебристым волосом.
Вряд ли. Кровь, которую собирали для геронтологических исследований, не могла быть заражена, это ведь отборная кровь… Или могла? Медведи живут на воле, в пещерах, в пещерах наверняка не очень чисто.
Что, если…
Нет никакого Эдема? Нет Эдема и нет эффекта Эдема, нет идеальной генетики, нет кортизола, теломеразы, нет никаких сложностей, все проще, гораздо проще.
Глисты.
Еще Линней не мог понять, зачем природе нужны глисты, и вот ответ… фантастическая ирония.
Шуйского затошнило.
Бессмертие – это обычный гельминтоз. Симбиоз. Согласится ли человечество? Куда делся Элджер? Почему он не слышал грозу?
Вечность. Забавно… Человечество так хотело бессмертия, вот оно. Несколько омерзительное, но что поделать, другого пока нет.
Солнечно, день и север, погода меняется, сегодня Мария склонна к размышлениям. Забавно, при встрече со мной все начинают размышлять, рассказывать, размышлять, Уистлер, Мария, Кассини, Штайнер и Шуйский, друг с другом они преимущественно ругаются. Или молчат.
– Север? – спросил я, хотя мог и не спрашивать.
– Угадал.
– Зачем?
– Посмотреть. Может… что-нибудь найдем.
– Вряд ли там хоть что-то осталось. Руины. Развалины. Старые мокрые камни. Скука…
Сегодня она хорошо вела, на старте две небольшие просадки, дальше ровно. Снова север, ховер шел на север.
– Ты прав, скука, – призналась вдруг Мария. – Я не думала, что скучно даже на Регене, но… Это поразительно, Ян, тут скучно!
– В жизни порой бывает скучно, – заметил я.
– Вот именно, – согласилась Мария. – Слишком часто скучно. И, похоже, это симптом.
Скорость, еще немного скорости. И света. Прежний мир был составлен из глины, золота и хрусталя, новый будет скоростью и светом.
– В искусстве нашего века вновь появилась скука, – рассуждала Мария. – Я имею в виду скуку как некий феномен, переживание, состояние. Скука в музыке, живописи, литературе двух предыдущих столетий отсутствовала практически полностью, более того, считалась неприличной. Землянину не полагалось скучать, землянину полагалось стремиться. И мы стремились, в науке, в искусстве, в космосе. Однако потом что-то произошло…
Да, сегодня Мария склонна к размышлениям.
– Выдох. Мы словно выдохнули… То есть выдохлись. Нагрянула печаль…
Это осень, скорая осень, библиотекари заранее чувствуют осень, им положено, я очень любил осень прежде, и сейчас я люблю ее не меньше, особенно позднюю и сухую. Тундра обязательно поменяет цвет, станет рыжей, с красноватыми полосами, с черными подпалинами, осень превратит тундру в тигра. Осень вне дома… Лето тут, интересно, бывает, или сразу…
– Но это странно, ты не находишь, Ян? Печаль… Мы живем в великую межзвездную эру и печалимся, как в эру чахотки, угля и сплина. Как думаешь, почему? Почему мы не изменились, Ян? Почему мы слишком похожи на них?
– Мы не похожи на них, – возразил я. – Мы другие.
– Ты не представляешь, насколько мы те же… Помнишь «Пасынков Вселенной»?
Я не помнил, не читал, надо посмотреть в библиотеке, красивое название.
– Неровная книга, но содержит интересные мысли, в библиотеке она есть, я дам почитать.
В последнее время вокруг меня часто образуются новые мысли, их слишком много, они слишком большие.
– Артур Хойл, горячий сторонник новой космологии, тот, между прочим, самый… Так вот, в «Пасынках» Хойл высказал остроумную, хотя во многом и абсурдную гипотезу устройства космоса как пространства Зенона. Мир, существующий на расстоянии взгляда…
Мир растет. Чем дальше простирается взгляд, тем протяженнее пространство. Первобытный мир ограничивался слепой линией горизонта, когда человек задрал голову и увидел Луну, аарда развернулась из плоскости и стала не диском, а сферой. Греки растянули границы от Понта до Марса, Рим простирался уже до Меркурия, Галилей направил телескоп в небо, и мир расширился новым вдохом. Потом «Хаббл», великое прозрение «Хаббла», удвоение Кесслера, мосты Емельяновой, чем дальше отодвигались границы, тем нестерпимее хотелось их достичь. И неожиданно мы их достигли. Вышли к стене, о, этот Алан Сойер с его гиперпрыжком, смерть – смерть, и Ахиллес обогнал черепаху, небо стало вновь недостижимым, Вселенная, не успев дорасти до нас, обернулась мачехой.
Старые мокрые камни.
Удивительно хорошо чувствовать себя вне Земли, далеко, одиноко. Лететь, разговаривать, смотреть на чужую тундру.
– Тысячи миров земного типа, их находят, находят, находят, и именно в этом и кроется проблема, – говорила Мария. – Мы открыли, открываем и еще откроем тысячи планет класса «терра», а между тем Штайнер прав – сами хранители кадастра Академии Ломоносова не знают названий всех разведанных планет. Чего уж там, не у всех планет есть имена, у большинства лишь кодовые номера, строчка в атласах: Арчер-Глизе, Месье, Вескер‐35. Мы никогда не узнаем эти миры, никто не порадуется их небу, не вдохнет незнакомый воздух, не промокнет под новым дождем! Нам попросту не хватит технических возможностей, не хватит человеческих ресурсов, не хватит времени. Космос нам давно не по размеру, мы не в состоянии освоить его, не в состоянии увидеть… кому тогда цветет сей дивный сад, и падать для кого звезде?
Я слушал.
– Уистлер и прочие правы – нам нужен переход в иное качество… Адастра… Как ты думаешь, здесь есть теплые моря?
Везде есть теплые моря. Я покосился на универсальный ранец у ног Марии, ранец настораживал. В короткий поход с ранцем не отправляются, а что, если Мария повернет на юг? С утра она собиралась посетить руины, вдруг передумала и решила на теплое море?
– Как думаешь, какие моря красивее: северные или южные?
– Все-таки зачем?
Мария увеличила скорость, тундра внизу стала зеленее, зеленее.
– Интересно, – ответила Мария. – Побывать на Регене и не изучить тут все… Это же настоящая история! Тебе разве не интересно?
– Интересно.
Это правда интересно. Каждый день. Про скуку неправда.
– А потом, я, как филолог, работаю над диссертацией…
Мария положила ховер на левый борт, ручей, похожий на серпантин.
– Я думал, ты библиотекарь, – сказал я.
– Библиотекарь само собой, – ответила Мария, вглядываясь в тундру. – Книги надо спасать, читать и расставлять по полкам, прикладной аспект еще никто не отменял… Но по основной специальности я все-таки филолог.
Мария перетянула с креном, ховер стал заваливаться, автопилот на секунду предусмотрительно перехватил управление, выровнял. Мария раздраженно фыркнула, оторвалась от сенсоров.
– Вот ты спасатель, я поняла, кого ты спасаешь… а вот от чего ты обычно спасаешь? – поинтересовалась Мария. – Конкретно? От пожаров, наводнений, катастроф? От землетрясений?
Сенсоры шевелились, ощупывая воздух.
– В основном от диких животных и собственной глупости, – ответил я. – Современный человек самонадеянно не боится пожаров, ураганов и наводнений, катастрофы… на Земле давно не случается настоящих больших катастроф… Но есть некоторые… Персонажи…
– Вот именно – не случается, – перебила Мария. – Все предусмотрено заранее! Мы заранее спасены. И это хорошо… наверное. Это хорошо?
Сенсоры потянулись к пальцам, пришлось щелкнуть по наглым бледно-зеленым присоскам, не люблю сенсорное управление, предпочитаю классические перчатки.
– Гравитация как благо, – сказал я.
Мария посмотрела на меня, как никогда не смотрела до этого, наверное, ее смутил немного солнечный день.
– Гравитация как плацента, ты это имеешь в виду? – осторожно уточнила Мария.
Гравитация как болото.
– В общих чертах.
Мария продолжала смотреть вниз и вбок, прищурившись, на тундру.
– Понимаю, – сказала Мария. – Нам был дан уютный теплый мир, но бестолковое человечество крайне непрозорливо пытается продавить пузырь, предусмотренный заботливой матушкой-природой, так? Продавив его, мы вывалимся из мира детства в подлинный мир, в эпоху зрелости, готовы ли мы к ней? Так.
– О чем твоя диссертация? – спросил я.
– «Тема фиаско в произведениях современных авторов».
– Чем сегодняшнее фиаско отличается от фиаско давно минувшего?
Хотя в общих чертах я представлял. Книга непогоды.
– А я так и не смогла окончательно ответить на этот вопрос. – Мария вытянула руки. – Раньше горечь поражения была знакома многим, практически все без исключения земляне переживали это чувство… да и не раз, сегодня же личная неудача редка, с точки зрения человека девятнадцатого века, мы патологически счастливы… поголовно счастливы, как в детстве. Состояние счастья чрезвычайно сложно выразить художественными средствами, поэтому в искусстве у нас царят неудачи… то есть если искусство воспевает удачу, то, как правило, само становится провалом…
А это неплохо, подумал я.
Мария растопырила пальцы, смотрела через пальцы на небо, облака, летящие навстречу ховеру, облачная под серой обложкой книга, солнце как тонкий золотой обрез.
– Понятно, после «Бездны» довольно сложно сказать нечто новое в художественном отношении, но…
Мария сквозь пальцы вглядывалась в стремительное небо перед нами.
– Но мастера пытаются.
Синхронная физика как выкидыш, Мария всматривалась в небо.
– Это вызов – рассказать о том, о чем двести раз рассказали до тебя. Никто не спорит – синхронистика во многом стигматизирована, особенно в последние годы, но… мастера не теряют надежды.
Река, как серая оловянная линейка, забытая меж страниц, тускло блеснула чуть ниже линии горизонта. Руины старого Института должны быть где-то здесь, на севере, у устья реки имени Барсика. То есть у Иртыша.
– Получается? У мастеров?
Мария устала держать руки перед собой и потерла нос.
– Скорее нет. Велик искус старых добрых торных путей, инерция, схема слишком… соблазнительна и привычна. Слишком.
– Молодой ученый?
– Забыв про страх и технику безопасности…
Мария зажмурилась и замерла на секунду, затем чихнула, все красавицы чихают от облаков, еще от солнца.
– …Проводит рискованный опыт. В финале, разумеется…
Мария чихнула снова.
– Примерно так, – сказала она. – В разные стороны.
– И пепелище, – добавил я.
Пепелища.
– Пепелища да… RSF, в определенных кругах это устойчивая аббревиатура.
Руины синхронной физики.
– И все настолько безнадежно?
– Я нашла всего две книги со счастливым финалом. Разумеется, условно счастливым. И это не художественная литература, скорее сборники эссе. В одной история Земли – от шумеров до первых системных полетов – рассматривалась непрерывной причинно-следственной цепью, которая в итоге привела к возникновению синхронной физики.
– Это счастливый финал?
– Да. По сравнению с остальными – да… Автор – Иннокентий Фролов, безусловный псевдоним, невозможное имя.
– А вторая?
Мелкодисперсная пыль, честный кремний.
– Вторая – это своеобразный анти-Фролов. В ней история неудач человечества анализируется с точки зрения выбора пути. От Баальбекских платформ, через римские лабиринты, через флогистон и перпетуум-мобиле, первую попытку Панамского канала, антигравитацию и гипнократию… Неудача как циркуль эволюции. Кажется, прилетели. Вон!
Мария трогательно указала пальцем.
Здание напоминало костяной наконечник древней стрелы – вытянутый треугольник, в нем были отчетливо заметны черты нового Института Пространства, вероятно, научные объекты синхронной физики создавались на основе единого проекта.
По заветам Сойера, по наброскам Дель Рея, он увлекался невозможными фигурами.
Мы снизились, и я различил следы катастрофы – здание было надломлено посередине, на него словно наступили, хребет не выдержал, мы снизились еще, и я разглядел множество сломов помельче, поперек плоской крыши проходили широкие черные трещины, острая часть стрелы погружалась в землю, основание задиралось к небу.
– Так зачем мы сюда прилетели? – спросил я. – Собираешь впечатления? Тоже хочешь написать книгу о поражении?
– Нет, у меня вряд ли получится… Кому нужна еще одна книга о поражении… Хочу посмотреть… увидеть то, о чем много раз читала. Согласись, это редкая удача – побывать в таком месте. Историческом…
Соглашусь. Я вдруг подумал, что никогда раньше не видел руин. На Земле сохранилось некоторое количество руин, но это все древнеримские, древнегреческие, мезоамериканские, исторические, одним словом, новых нет, и откуда им взяться, а старые… Сложно поверить, что настоящие. Все руины неоднократно реконструировали, Тессея ли этот корабль.
А здесь настоящие.
– Почему про это никто не знает? – я указал вниз.
– Наверное, потому, что никому это особо не интересно… И потом… Твоя бабушка раскладывает шансы и подбрасывает монетки, вряд ли она хочет знать про то, что подбрасывание монетки мастером Сойером привело к гибели тысяч… Все любят смотреть «Бездну», никто не хочет в ней оказаться. Хотя… Принято считать, что молодые синхронисты рвутся сюда… Но пока никого нет.
Мы снизились еще. Трещины стали шире, было видно, что крыша вспучилась в нескольких местах.
– Где посадочная решетка? – спросила Мария. – Не видишь?
Не видел.
Плавник. Небывалой гигантской косатки, реликтового подземного кита.
– Тебе здесь нравится? – спросила вдруг Мария.
– Да. Хорошая планета, нет комаров. И не жарко. И простор я люблю.
То ли провал, то ли взрыв, здание старого Института явно пострадало от некоего катаклизма.
– Ты слышал про Бенедикт? – спросила вдруг Мария.
– Да. Там вроде кибернетикой занимаются… Или чем-то похожим… В кибернетике у нас, насколько я понимаю, тоже тупик.
– Да, наверное… А помнишь, где мы встретились?
– Терминал Лунной базы, ты на чемодане сидела…
С апельсиновым мороженым.
– Я там с утра сидела… До нас… то есть до «Тощего дрозда», с Луны ушла «Ворга». Как раз к Бенедикту. Двести десантников СЭС при мне погрузились на борт. В костюмах высшей защиты.
Там еще был неожиданный водолаз, помню, прогрохотал поперек. Мокрые следы.
– Мало ли… Может, там… на Бенедикте… оползень. Или вулкан раньше времени открылся. Или какая паника… Пляс кибернетиков, великая синь… Спорыньей отравились. Вот и пришлось отправлять десант. Такое изредка случается. Я сам, кстати, думаю в десант записаться, теперь у меня есть опыт в пространстве. Думал… А может, здесь останусь…
– «Ворга» не десантный корабль, – сказала Мария. – «Ворга» – тяжелый терраформер, она способна расплавить в стекло целый континент, может растопить ледяные шапки, сжечь атмосферу. Зачем кибернетикам нужно ровнять континент?
Мария перешла на шепот.
– Строят что-нибудь, – предположил я. – Гора мешает или море. А может… Может, инфекция…
– Не смеши, какая инфекция, ты помнишь хоть одну инфекцию? Если не вспоминать про глубоководных рыб…
Ховер опускался на крышу, слишком осторожно, как человек, шагающий вниз по сгнившей лестнице.
– Да я и не собирался… У глубоководных рыб, кстати, инфекций не бывает, у них весьма крепкое здоровье, многие почти бессмертные. Скорее всего, кибернетики на Бенедикте напутали… Задумывали полезных периллюсов, а сложили зловредных медведок. Медведки расплодились, вот СЭС и вызвали… Такое и на Земле изредка происходит, гон кальмаров или буйство леммингов. Например.
Зловещих медведок.
– Буйство леммингов? При чем здесь… Правее! – крикнула Мария, автопилот не послушался. – Говорю же, правее… – добавила Мария уже спокойнее.
Автопилот вывесил ховер над старым Институтом, и продолжилась медленная, словно на ощупь, посадка. Обычно автоматика действовала решительней, сейчас же ховер словно подкрадывался к земле, смещался, зависал, раздумывая, иногда снова чуть набирал высоту, отступая, снова раздумывал, словно прокладывая путь сквозь невидимый лабиринт.
– Синхронная физика оставила слишком много шрамов, – сказала Мария. – Их будут находить еще долго, лечить их никто не собирается, а они не дают уснуть…
Здание постепенно приближалось, становилось ясно, что оно все же меньше нашего Института, хотя все равно огромное. Ховер маневрировал, и было видно, что не только крыша, но и стены изобиловали многочисленными прорехами, словно внутри воссияли тысячи маленьких злых солнц, вспыхнули, прожгли себе путь к небу.
– Шрамы не дают уснуть… – повторила Мария.
– Стартовый стол, – указал я.
Мария преувеличивает.
Посадочная площадка обнаружилась в западной части, сама посадка прошла неожиданно жестко, компенсаторы инерции отчего-то не сработали, тряхнуло, я прикусил язык. Надо меньше доверять автоматике, обратно поведу ховер сам.
Я поднял фонарь, спрыгнул на решетку, Мария за мной. Пахло мокрыми грибами. Я достал из кокпита ранец, хотел помочь надеть, но Мария ранец отобрала, ладно, пускай.
– Что самое важное в исследовании руин? – спросила Мария бодро.
– Свет.
Мария достала из ранца белый шар, быстро сжала, подкинула, шар повис над головой, налился бледным светом.
– Еще?
– Веревка.
Мария предъявила веревку. Шестьсот метров, мононить, выдержит полтонны, прекрасная веревка.
– Огниво.
Вместо огнива в ранце нашелся вакуумный резак, Мария прицепила его к поясу и огляделась.
– Теперь надо отыскать вход…
Крыша была засыпана обломками: бетоном, кусками разорванного металла, оранжевой смолой изоляторов, множеством одинаковых причудливых деталей, назначение которых угадать было трудно. На обломках и между ними проросли сизые лишайники, мох и тонкие, похожие на белую траву грибы. Я не удержался, наклонился и понюхал, и обнаружил, что грибной запах исходит не от них.
– Все как полагается, – сказала Мария. – Сначала полет, потом руины. Полет – руины, полет – руины, руины – полет. Синхроничность…
Она подняла обрывок арматуры.
– Страшно представить, что чувствуют синхронные физики. – Мария швырнула арматуру. – Руины, руины и никакого полета. А надо идти, идти вперед…
Металл беззвучно упал в мох.
– Может, все не так, – сказал я. – Может, напротив, они боятся успеха.
– Почему?
– А что делать после победы? Представь, что завтра Уистлер все-таки решит проблему синхронизации. Поток Юнга откроет двери в любую часть космоса, что дальше?
– Как что? Мы начнем осваивать Вселенную, мы встретим…
– А если нет? – спросил я.
Мария подобрала деталь, похожую на двойную спираль.
– А если и дальше… никого? Сейчас они объясняют это малым молчанием, чем будут объяснять потом?
– Спроси это у Кассини. Он наверняка расскажет. Давай…
Мария запустила спираль вслед арматуре, закинула на плечи ранец.
– Давай лучше искать вход. – Мария подтянула ремни ранца.
– Вряд ли вход далеко от стартового стола, – заметил я. – Где-то здесь…
Я угадал, вход оказался рядом, его не завалило, края затянуло мхом, отчего вход стал похож на вялый сомовий рот. И холод, снизу тянуло холодом и сырым бетоном. Мария медлила, я поймал лампу, запустил вниз.
Лестница. Площадка. Лифт. Мох. Лампа вернулась к Марии.
Мария раздумывала.
– Ты уверена?
Лифт не работал, спускались по лестнице.
– Если мы встретим других, это будет смешно, – сказала Мария.
Природа проросла в глубь старого института, два уровня мы шагали по сырому мху, упругому, пружинившему под ногами, я первый, Мария следом. Шаровой фонарь предупредительно опережал нас, освещая погружение, хотя мне казалось, что и без фонаря светло, стены.
– Если мы не встретим других, это будет ужасно, – сказала Мария.
– Не знаю… Одиночество – хребет нашей цивилизации, мы никогда не жили с кем-то, мы привыкли. Нужен ли нам брат? Младший брат станет испытанием, искушение взять его под крыло… ему слишком сложно противостоять. Если же брат окажется старшим… это удар страшнее… Жизнь с оглядкой. Любой поступок, любой успех, любое поражение будут рассматриваться через призму наличия чужих.
– Опасные мысли, – заметила Мария.
– Я знаю.
– Опасные мысли, – повторила Мария. – А тебе не кажется, что отсутствие братьев… весьма подозрительно?
– Это кажется подозрительным последние триста лет. И первая мысль – что, если они не отсутствуют?
– Хватит, хватит! – потребовала Мария. – Мне этого в школе хватило, еще и здесь… Давай лучше про тупик.
– Тупик – это не всегда отсутствие пути, – сказал я. – Иногда это слишком много путей…
– Нет, про тупик достаточно! – перебила Мария. – Поразительно! Что бы мы ни сказали, что бы мы ни подумали, все сказано, все подумано, все превратилось в банальность еще сто лет назад…
Гораздо раньше. Лампа стала ярче, контуры ее расплылись, я подумал, что она напоминает шаровую молнию. Есть ли общество любителей шаровых молний?
– Гораздо раньше, – продолжала Мария. – Я слышала, вчера Уистлер… Опять с ним что-то приключилось?
Мария шагала за мной, стараясь ступать в след, я не оглядывался, но знал это.
– Недомогание… да, пожалуй… Выпали зубы.
– Что?
– Сломались зубы, – повторил я. – Он положил их в пузырек и теперь носит на шее. На веревочке.
Мария хмыкнула.
– Многие носят зубы на веревочке… я здесь ничему не удивляюсь… А зубы… Это последствия вектора?
– Вряд ли… Наверное, переутомление.
– От переутомления выпадают зубы? – Мария послала лампу вперед.
Я не знал, от чего вообще выпадают зубы.
– От вектора точно не выпадают, – сказала Мария. – Как он?
Мох стал тоньше, но плотнее, а через уровень исчез вовсе. Лестница, покрытая бетонной крошкой, уходила вниз. Здесь цементом пахло сильнее.
– С утра работал, – ответил я. – Лежал на диване, писал карандашом. Доктор Уэзерс говорит, что клеточная терапия помогает.
– Над чем работал?
– Заметки. Свободные размышления…
– О чем?
– О старении лестниц, кажется, – ответил я.
– Старение лестниц? – спросила Мария.
Я услышал, что она улыбнулась.
– Что-то вроде. Это как-то относится к синхронной физике?
– Кто его знает… И как стареют лестницы?
Кажется, она об этом задумалась.
– Лестницы стареют с середины, – ответил я.
Это действительно так. Большинство людей выбирают для подъема середину, поэтому она изнашивается быстрее.
– Смотри, Ян!
План уровня, план сектора, понятный, со стрелками, цветовыми обозначениями, пиктограммами, забавные человечки суетились на схеме.
– Старая школа, – заметила Мария. – Все понятно, куда идти, как… Почему у нас все непонятно?
Объем обозначен «V», судя по схеме, до него недалеко, спуститься на пятнадцать уровней, затем свернуть на галерею.
– Как мы удачно… – Мария постучала пальцем по схеме. – Не придется блуждать в этих катакомбах…
Пятнадцать уровней, я не сомневался, что Мария намерена оценить Объем. И хранилище, какой библиотекарь устоит перед хранилищем?
Мы продолжили схождение.
– Современная архитектура ойкумены – это чистое издевательство, – рассуждала Мария. – Зачем в моем номере с потолка свисает какая-то елка? Зачем стены каждый день то ближе, то дальше? Это насмешка над человеком и здравым смыслом. Архитектура – застывшая музыка, но я не слышу музыки, я слышу скрежет и вой.
– Возможно, в этом кроется нечто иное, – сказал я.
– Что значит «иное»?
Мы спускались по лестнице.
Дело тут вовсе не в здравом смысле. Раньше человек придумывал и делал машины, а значит, находился вовне по отношению к этим машинам. Поэтому даже внутри, например, звездолета «Тощий дрозд» человек всегда знает, куда следует идти: мостик наверху, трюм внизу, реактор и привод в корме, между ними лифты и лестницы, палуба с навигационными системами. Порядок.
Лестница менялась. Перекашивалась, сжималась, ступени топорщились сломанным бетоном, некоторые и вовсе отсутствовали, так что приходилось прыгать. Небезопасный спуск, если стены сложатся… выбраться будет непросто.
Что мы видим на примере нового Института Пространства? Мы видим, что он придуман и построен не для человека. Архитектурные решения, вызывающие клаустрофобию и искажение восприятия, неудобные жилые помещения, бесконечные слепые коридоры, отсутствие привычных окон, наклонные полы, нет углов. А если машина построена не для человека, кто ее построил?
– Ян, прекрати, – попросила Мария. – Если бы я знала, что и тебя понесет по этим закоулкам, я бы одна полетела…
– Человеческое в нас сопротивляется, протестует – и синхронные физики неосознанно выписывают с Земли книги, сотни тысяч томов, потому что книга – тысячелетний носитель привычной геометрии, в ней всегда четыре угла, и эти углы всегда прямые.
– Ян! – Мария остановилась, притопнула ногой. – Хватит!
– Я хотел тебя повеселить, – объяснил я. – Ты слишком серьезная.
– Мне весело, – сказала Мария. – Я несерьезна. Ты повеселил. Пришли.
Уровень V.
Лестница вывела в зал со сводчатым потолком, уровень V, судя по схеме, представлял собой разомкнутую окружность, скобу, дугу, вернее, подкову, да, скорее подкову. Один конец подковы – лестница, второй – выход на галерею.
Мария поправила ранец.
– А ты можешь объяснить, зачем мы сюда все-таки прилетели? – спросил я.
– Смотри!
Мария указала пальцем.
На стене зала поблескивала смальтой искусная мозаика от пола до потолка, синяя лошадь, четыре звезды. Я всмотрелся: слепая и старая, с просевшей спиной, вислым и гладким брюхом, костистой апокалиптической головой, распухшими больными коленями, из уха выглядывал зубастый острорылый угорь, лошадь.
– Синхронная физика как милосердие, – весело прокомментировала Мария. – Я бы так назвала…
Мозаику рассекала трещина, на полу блестели бирюзовые квадратики смальты, я наклонился и подобрал несколько штук, неожиданно тяжелые, гладкие. Лошадь насыщенной жизни.
– А ты заметил, что она не слепая, а безглазая? – спросила Мария. – В этом наверняка есть некий смысл. Как думаешь? У физиков ведь ничего в простоте…
Я вгляделся и увидел, что лошадь действительно безглазая, то есть глаз на морде не предусматривалось, в местах, предназначенных для глаз, синела воспаленная кожа.
– Лошадь – это цивилизация, – сказал я. – Именно с одомашнивания лошади началось покорение пространства, сначала лошадь, потом колесо, потом лошадиные силы и звездолеты. Слепота тоже понятна – мы бредем на ощупь, всегда на ощупь. Трещина говорит о том, что милосердие всегда внезапно…
Мария рассмеялась.
– Ты, оказывается, прирожденный лгун. А прикидывался приличным человеком, спасателем, людей выручал… У тебя в роду, случаем, не водилось поэтов, лириков, миннезингеров? Генетики утверждают, что это закрепляется.
– Лошадь – символ верности, – добавил я. – Слепой беззаветной преданности. Лошадь никогда не наступает на упавшего человека. А еще… Не исключено, что это указание на Голову Коня, на созвездие, возможно, имеется в виду Тейя…
– Это прекрасно, – сказала Мария. – Но знаешь, мне кажется, слепая лошадь… Другая история. Из другой истории.
– Может, там продолжение?
Мы перешли в следующий зал, во второй.
– Синхронная физика как бастион, – предположила Мария. – Как живая…
Горы, скорее холмы, поросшие травой, много белых камней, низкие облака, крепость на вершине одного из холмов, невысокие, сложенные из валунов стены, тяжелая квадратная башня на правом углу, садящееся солнце. У подножья холма два рогатых вола, впряженных в плуг, пала крепость, крепость продолжает держаться. Картина действительно как живая, художник использовал необычную, шершавую смальту, именно она давала странный эффект. Не мозаика, гобелен на ветру.
– Мне надо с тобой поговорить.
– Хорошо…
Как живая стена. Мне хотелось постоять здесь, но Мария отправилась в третий зал.
– Синхронная физика как великая схизма, – сказала Мария.
Стена в третьем сияла сквозь осевшую на смальте пыль, тысячи звезд, свет их сливался в море белого огня, на берегу огня стоял человек. Его лица нельзя было различить, темный силуэт, человек плечистый, в левой руке сфера, в правой, кажется, меч – мозаика в этом месте осыпалась, плохо видно, пылающий меч.
Красиво. В нашем Институте мозаик нет, хотя… Не исключено, что мы их пока не нашли, что где-то в глубинах…
Мария приложила ко лбу ладонь, точно свет был настоящий, смальта излучала завораживающее сияние, в каждом кусочке жила звезда.
– Это, надо полагать, Юнг… – Мария указала на силуэт. – А что у него в руке? Не очень видно… крест какой-то…
Я вгляделся, в руке человек держал хрустальный шар с вплавленной трехмерной системой координат, я заметил, что звезды просвечивают сквозь фигуру.
– Думаю, это не Юнг. Синхронные физики, как я успел заметить, никогда не изображают Юнга, в нашем Институте нет ни скульптуры, ни картины… Складывается впечатление, что его изображения под негласным запретом.
– Почему же?
Мария продолжала рассматривать мозаику из-под ладони.
– Присутствие Юнга преждевременно… А значит, это не он. Синхронисты чрезвычайно суеверны…
– Тогда Сойер? – предположила Мария. – Или Дель Рей? Архангел Михаил?
– Михаил? – удивился я.
– Не знаю… Похож. Меч, зерцало, звезды… К тому же, если я правильно помню, Михаил – страж неба… Это явно небо.
Мария указала на звезды, блистающие за спиной.
– Я думаю, это Декарт, – сказал я. – Сияние за спиной – светоносный и всепронизывающий океан, меч, видимо, символизирует метод, сфера – систему координат.
– При чем здесь Декарт?
Мария послала лампу выше и сделала ее ярче, перевела в дневную гамму. Смальта в дневном сияла.
– Декарт предвидел эфир, – сказал я. – Декарт предложил способ познания. Декарт определил точку толчка. В сущности, синхронная физика выросла из этого…
– Только не говори, что первым синхронным физиком был Декарт! – нервно перебила Мария.
– Наверное, это все-таки не Декарт… Михаил? – предположил я.
Есть ли разница.
– Не исключено… – Мария рассматривала фигуру с мечом в деснице, с бездной в шуйце. – Михаил мне тоже нравится. Насколько я слышала, многие синхронисты привержены… что неудивительно, с их-то порядком… Так что, вполне может быть, это Михаил…
– О чем ты хотела поговорить?
– Пойдем дальше. Здесь интереснее, чем я предполагала, здесь… Здесь словно кто-то есть…
Мария направилась к следующему залу, я подумал, зачем для каждой композиции предусмотрен отдельный зал, можно было все разместить в одном.
Мы шагали дальше, коридор между третьим и четвертым сиял золотой чешуей, в каждой чешуйке отражалась Мария, отражался я.
– Необычное место, – сказал я. – Вроде научный объект, а с другой стороны… Нечто…
– Да, это чувствуется… воздух движется.
– Это сквозняки, в больших зданиях всегда так, но… Я понимаю, Дель Рей был очарован красотой, многие его последователи тоже…
Мы вошли в четвертый зал.
– Ночь… – прошептала Мария. – Это ночь…
Ультрамарин, по краям переходящий в тьму.
– Похоже на холл нашего Института, – согласился я.
Там тоже звезды, и под ногами, и над головой, достаточно протянуть руку. Но коснуться нельзя, звезды отделены от нас непроницаемой пустотой.
Здесь…
– Тропа Иакова… – Мария протянула руку. – Не могу сказать…
Ради этого стоило лететь сюда, пожалуй. Стена была исполнена звезд, они выступали из дымки, которая словно клубилась над гладкой поверхностью смальты.
– Синхронная физика как усталость.
Я не удержался и приблизил лицо к стене, но даже так не мог определить – звезды вплавлены в темную синеву стекла или архитектор поместил за верхним мозаичным слоем настоящий космос и звезды висят в нем, замершие в бесконечности, я почувствовал холод сквозь слегка выпуклое стекло.
– В четвертом веке один из последователей Оригена написал трактат, подлинное название его давно утрачено. Этот трактат был признан еретическим на одном из Александрийских соборов, все его немногочисленные списки уничтожили. Гностики называли трактат «Простуда», а некоторые его постулаты можно проследить в поздних манихейских ересях. Если упрощать…
И все-таки – лед.
Сфера неизбежности отлита из самого прочного льда, ангел тьмы сделал это неспроста, людям нет спасения и нет исхода, лед непроницаем, но если душа чиста и сияла при жизни, то жар ее может прожечь безмерный хлад. И после ушедших светлых душ в небесной тверди остаются проточины, и именно сквозь эти проточины до нас доходит ослепительный горний свет.
Это и есть звезды.
– Когда-нибудь, через положенное время, которое трудно вообразить, чистые души истончат ледяную твердь, свод обрушится, и град небесный станет окрест.
– А это что? – спросил я.
В правом углу стены, я, приглядевшись, рассмотрел маленький белый корабль.
– Аллегория упования, – пояснила Мария. – Синхронная физика перенесет позабытых детей неба через Путь Сенокосцев… Ты видишь?! На что это похоже?
Я еще раз всмотрелся в мозаику.
Слева направо волшебная звездная река, сверху и снизу звезд меньше, над ними…
– Корабль как надежда. Река из сияющих прядей. Мост через белые волосы, все понятно.
– У тебя слишком богатое воображение, – сказал я. – Но красиво. Похоже на рукав. Рукав как мост?
Пятый зал.
Возможно, мне стоит посмотреть ойкумену, подумал я. Она исполнена необыкновенных чудес, про которые мы не знаем, а если и узнаем, то увидеть не сможем, человек создал слишком много, больше, чем нужно человеку. Или наоборот, столько человеку и нужно, вопрос во времени… Определенно стоит отправиться в путешествие…
Возможно, синхронная физика придумана для того, чтобы мы смогли увидеть мир по-настоящему.
– Синхронная физика как кара. – Мария дунула на пятую стену. – Прелесть. Эта мне нравится больше всего.
– В этом есть смысл?
– Да кто разберет… – Мария разглядывала мозаику. – Когда-то, в конце двадцать первого века, антропология как область позитивного знания переживала серьезный кризис. Все, что было наработано к этому времени, во многом обесценилось, мир изменился, прежние законы не действовали, прежние истины казались наивными, более того, смешными…
Звезда была вырезана из черного камня, казалось, что она поглощает свет, притягивает, не смотреть на нее не получалось, я глядел направо, потом налево, потом снова на звезду, я знал этот прием, но здесь он был доведен до совершенства.
– Именно тогда сквозь пепелище общественных наук проросла лоза реалистической школы…
Мария указала на черную звезду и продолжила голосом еще более монотонным, скучным, равнодушным, пустым.
Реалисты утверждали, что природа подозрительно равновесна и безобразно устойчива, гомеостаз – естественное состояние мертвой Вселенной, зажечь животворящее пламя хаоса может лишь разум, человек, в этом его задача – сдвинуть чашу весов, всему есть цена, каждый шаг да будет оплачен. Колесу шесть тысяч лет, и жатва еще не закончена. Парусам пять тысяч, жатва продолжается. Электричеству около четырех, синхронная физика… Синхронная физика чересчур грандиозна, и цена ее приручения будет соответствующей, возможно, мы не можем представить себе эту цену, но уплатить уже готовы, не задумываясь. Актуатор разомкнет континуум на две микросекунды, и поток Юнга ворвется в мир, и в следующий миг Вселенная станет нашей.
Нашим домом.
– И что? – спросил я.
– Некоторые… некоторые считают, что актуатор – не машина.
Мария. Я не торопил, хотя понимал, что она скажет. Мария выдержала паузу.
– Алтарь, – сказала Мария. – Камень у моста, помнишь?
– Камень у моста? Это что-то из…
– Да, Юкатан. За переход на другую сторону требуется плата, одна за всех или с каждого понемногу.
– Ты намекаешь… на VDM-фазу? – спросил негромко я.
Мария указала на кораблик.
– Вот представь. Если бы человеку с… с того же Юкатана стали объяснять в самых общих чертах принципы работы гиперпривода: есть звездный океан, его надо переплыть, есть великая лодка, перевозящая людей на чужой берег, есть перевозчик. Чтобы пересечь океан, человек должен умереть, заплатить богам частью своей души, это честная цена…
Мы покинули зал и направились к галерее, окружавшей Объем, заблудиться не получится – внутренние помещения старого Института снабжены указателями и схемами, заблудиться не получится. Вообще старый Институт заметно отличался от нового, коридоры короче, а потолки выше. И здесь было… нормально. Я чувствовал, что нахожусь именно в здании, пусть большом и заброшенном, но в строении, а не внутри огромных размеров машины.
– …Лодка должна быть правильно сделана и хорошенько смазана жиром и кровью, чтобы обсидиановые когти Кукулькана соскользнули с ее бортов, чтобы Великий Змей не уволок ее в пучину бездушных вод. То есть, в сущности, вся наша техника с ее невообразимыми принципами действия не выходит за принципы и методы, апробированные еще во времена палеолита. Может, поэтому синхронная физика в кризисе? Потому, что она, претендуя на новую этику, всего лишь перелицовка этики старой? Дремучей, воняющей паленой шерстью и скисшей кровью.
– Интересные размышления, – сказал я. – Но…
Мы вышли к шестому залу.
Я на всякий случай сверился со схемой на стене. В этой схеме шестой зал предусматривался, в предыдущей нет, я наверняка помнил. Шутка. Синхронные физики склонны к мистификациям и веселым розыгрышам.
– Как ты думаешь, что тут было? – спросил я.
Мария потрогала стену пальцем.
– Моллюск… морской конек, например, или… наутилус… или орел…
В правом верхнем углу остались несколько рядов, стекло интенсивно алого цвета. Вряд ли наутилус, скорее всего, тюльпанное поле, поле роз, пламя исходной вспышки.
– Зачем ободрали?
Не так, мозаику явно не обдирали, ее били, ломали, рушили, с упоением, со страстью, я представил человека с кувалдой… Кувалдой тут не обойтись, еще чем-то ломали.
– А может, тут ничего и нет… и не было… – Мария вглядывалась в стену. – Может, так задумано… изначально… аrgumentum ex silentium, ты не находишь?
Мария продолжала стоять перед исковерканной стеной.
– Трудно понять – что это…
– Мне кажется, ты усложняешь, все проще, – я указал на стену. – После… инцидента потолок сел и выдавил мозаику…
– А куда делась смальта? – спросила Мария. – Где она? Ее что, потом собрали и унесли?
Мария права. Вряд ли после катастрофы смальту собирали, скорее всего, стену разрушили еще до происшествия.
– А нельзя выяснить, что здесь случилось? – спросил я. – Штайнер наверняка знает, он не может не знать, это ведь его учреждение проводило опыт…
– Штайнер, безусловно, знает, – согласилась Мария. – И расскажет. Но что он расскажет… Кстати, я думаю, после того, как мы вернемся, Штайнер проведет положенную беседу…
О том, зачем мы сюда полетели и о технике безопасности.
– Скажу, что это я. Хотел посмотреть.
– Нет, – возразила Мария. – Лучше я.
Несколько рядов смальты осыпались со стены, снизу послышался гул, я почувствовал легкий толчок, в воздухе повисла пыль.
– Пойдем…
Я взял Марию за руку, мы покинули шестой зал и вступили в коридор, ведущий к Объему. Я сверился со схемой – мы прошли всю подкову, Объем был близок.
– Мы здесь ищем что-то конкретное? – спросил я.
Коридор был сломан.
– Решила посетить библиотеку… здесь богатые фонды…
Галерея оказалась завалена бетонными обломками разных размеров, крупными, мелкими, стены разорваны в острые камни, сквозь бетон проступили жилы арматуры.
V.
– Я представляла себе это несколько иначе… Здесь… ничего, кроме бетона, не осталось… Наверное, взрыв.
Гул. Фонарь поднялся выше и чуть изменил цвет, ближе к желтому. Насколько я помнил, в него встроен анализатор, желтый цвет – рост углекислоты.
– Будни современной синхронистики: взрыв, развалины, тупик, тупик, взрыв, развалины… Всякая попытка зацепиться за поток Юнга заканчивается развалинами и трупами, никого это не удивляет, мы привыкли…
– Это не похоже на взрыв, скорее имплозия, – поправил я. – Резкий скачок давления, стены не выдержали… Следов температуры нет, металл не оплавлен, галеты… они словно сорваны со стен. Видела сверху? На Институт словно наступили.
Шар описывал круг, желтый, некритично, но стоит держать на контроле. Вряд ли тут опасные газы могут быть, если что и хранилось в холдерах, скорее всего, давно улетучилось.
Я осторожно сделал шаг к краю галереи. Инерционное поле отсутствовало. Много металла, это чувствовалось.
– Имплозия – это правильно… Синхронная физика провалилась сама в себя, изящно… Сама себе наступила на горло… Наверное, громко булькнуло. Или грохнуло. Что бывает при имплозии? Всхлип?
Синхронная физика как всхлип.
– Как там Большое Жюри?
Я обернулся.
Мария стояла на краю галереи, держалась за торчащую из развороченной стены арматуру, смотрела вниз, довольно опасно.
– Брось, Ян, все знают. – Мария продолжала смотреть. – Большое Жюри собирается для того, чтобы разрешить Уистлеру использовать «жидкую свечу».
– Но…
Рост углекислоты – это выдох.
– Это не тайна, Ян, синхронные физики не умеют хранить тайны. Вы собрались здесь, чтобы разрешить Уистлеру применить фермент LC.
Я промолчал.
– Но это вранье, – сказала Мария. – Вранье, как все…
– Почему вранье?
– Ян, не будь наивным… – Мария словно увидела что-то в глубине Объема. – Если бы «светлячковый сок» существовал в действительности, мы бы давно решили все свои проблемы. Нет, ничего нет, никаких эликсиров и конфигураций.
– Тогда…
– Тогда зачем на самом деле собирается Большое Жюри?
Мария продолжала полувисеть, держась за арматуру.
– Осторожно, – попросил я. – Не стоит… играть с высотой.
– Неужели ты веришь в эти сказки?! Большое Жюри должно санкционировать применение «жидкой свечи»… – передразнила Мария.
– Я не очень понимаю… к чему ты ведешь?
– Видишь ли, Ян… Представления общества о «жидкой свече»… скажем так, весьма далеки от реальности. Слишком овеяны романтизмом. Инжир с древа познания, паразит, обнаруженный в крови гениев…
Я приблизился к краю, заглянул.
Пятьдесят метров, не меньше. Воронка… Объем разрушен. Кажется, он действительно был выложен изнутри хром-кобальтовыми галетами, они не выдержали схлопывания…
Объем был похож на вывернутую наизнанку железную рыбу.
– А как ты попал в Большое Жюри? – спросила Мария.
– Я не особо… То есть я вообще не собирался, это… Отец и брат.
Я вспомнил.
– Отец и брат-водолаз? Они тебя уговорили?
– Нет, наоборот.
– То есть?! – удивилась Мария. – Они тебя отговаривали?!
– Два дня.
– Почему?!
Почему… Отец рассуждал про ответственность. А брат был похож на рыбу, несчастную двуротку, которую никак не мог поймать. Отец был крайне неубедителен, а брат злился, непонятно из-за чего злился, ведь я с ними не спорил. Я не собирался никуда лететь, я хотел вернуться на семнадцатую станцию к привычной жизни, к понятным людям…
– Отец боялся, что я плохо перенесу смерть, – ответил я. – Но оказалось, что это не так, оказалось, я к смерти вполне устойчив.
– Повезло…
Мария свесилась сильнее. Опасно.
– А брат?
– Брат считал, что я не справлюсь.
– Почему?
– Нарушение абстрактного мышления. С детства. Легкая форма.
– То есть?
Я более чем устойчив к смерти.
– Меня угнетает ситуация выбора. Я склонен к упрощению. Предпочитаю кратчайший путь. Затруднения с логикой и интерпретацией.
– С интерпретацией?
– Ложные выводы.
– Не замечала… Как это проявляется?
– Мне сложно действовать и мыслить самостоятельно, обычно я действую и мыслю прецедентно. Алгоритмически. Определяю наиболее вероятный вариант поведения и следую ему. Иначе…
Мои самостоятельные поступки странны, часто нелепы, так считает отец.
– Я на самом деле не замечала.
Мария качнулась.
– Осторожно, – попросил я.
Но Мария осторожничать не собиралась.
– А ведь они ему разрешат. – Мария раскачивалась. – Они ему разрешат, им деваться некуда…
Арматура сгибалась и распрямлялась. Теперь опасно по-настоящему.
– Разрешат, и тогда я не знаю…
Не умею шутить.
– Кассини против, – напомнил я. – Требуется абсолютное большинство, если хоть один против…
– Кассини против?!
Мария хохотнула. Совсем не боится высоты, отметил я. Кисть устала, пальцы могут разжаться.
– Тебе не кажется, что это было? – спросила Мария. – Что мы уже ходили… Мы ведь уже ходили?
– Нет, мы ходили у себя… В новом Институте. А здесь нет, не ходили… Знаешь, лучше все-таки…
Если сорвется, успею, поймаю за ранец, втащу на галерею.
– Лучше вернуться.
– Ты, Ян, уныл. Уныл и скучен, как я… Спасатель должен быть весел и голосист…
Мария вернулась на галерею. Сильные пальцы.
– Уговорил, – сказала она. – Скучный спасатель, плохой спасатель.
– Можем спуститься ниже, – предложил я. – Ты хотела в хранилище, тут, наверное, уже недалеко.
Библиотекарю нужны сильные пальцы, библиотекарь много работает с книгами, книги нельзя ронять. Всякая упавшая книга должна быть прочитана.
– Спасатель хочет спасать, библиотекарь хочет читать…
Мы оставили Объем, направились к лестнице. Черная звезда, Декарт и меч, лошадь, крепость, ночь и мост, Мария, кажется, устала, шагала медленно, глядя под ноги, по сторонам не смотрела. Безглазая лошадь мне опять понравилась, и Декарт, вернулись к лестнице.
На лестнице Мария сняла ранец, поставила на ступени, уселась.
– Ты сходи… – Мария указала вниз. – Что-то я… устала… Зачем я там висела… Ты посмотри, можно ли пройти, библиотека рядом, а я минутку отдышусь… Здесь, похоже, дурной воздух.
– Хорошо. Только не двигайся… никуда отсюда…
Я пошагал по лестнице, Мария осталась отдыхать на ранце, фонарь предпочел висеть над Марией.
Лестница ниже уровня V деформирована и поперек, и вдоль, мне это не особо мешало, я старался держаться ступеней со стороны стены. Проходимо. Не очень светло без фонаря, но терпимо – в облицовку стен были зашиты флуоресцирующие нити.
Лестницы, коридоры, лестницы, сломанные лестницы, пребывание в составе Большого Жюри представлялось мне иначе. Наверное, Уистлер ощущает нечто подобное, ему снятся полеты, а вокруг – лестницы и коридоры, смерть, мостовой камень. Надо что-нибудь почитать, внезапно захотелось, доберусь до библиотеки, найду «Книгу непогоды». Или «Гравитацию». «Гравитацию как мерзость», «Гравитацию как небо», буду читать, медленно продвигаясь по буквам и словам, до зимы, в детстве, перевернув страницу, я первым делом прокладывал путь по лабиринту, вверх, виляя меж слов, вверх, как спрайт тянется к небу, и лишь убедившись, что выход есть, приступал к чтению, вниз. Мы бредем и бредем по лабиринту, ищем выход, находим выход, и он оказывается коридором к следующему лабиринту, еще более запутанному и непроходимому, а потом опять коридор…
Библиотека, если верить указателям, располагалась на втором уровне. Мне почему-то думалось, что Марию на самом деле не очень интересует библиотека. Ее занимали мозаики… Дух поражения. Наверное.
На восьмом уровне лестница погружалась в воду, необыкновенно прозрачную, я видел несколько уходящих в глубину пролетов, как сквозь чистейшее стекло.
Я протянул руку, чтобы коснуться.
– Стой! – рявкнула Мария над ухом.
Я не коснулся.
Мария стояла за мной.
Библиотекарь должен иметь сильные пальцы и легкие шаги. Книги любят тишину, настоящий библиотекарь бесшумен и может ходить в темноте, не нарушая покой.
– Что? – спросил я.
– Там… вода? Ты видишь воду?
– Да… Прозрачная.
Я достал из кармана подобранный квадратик смальты, кинул в воду. Стекло беззвучно опустилось на три ступени и вспыхнуло синей искрой, словно внутри него проснулся светлячок.
– Видимо, тут были демпферные бассейны, – сказал я. – При имплозии произошел аварийный сброс, нижние уровни залило. Институт наполовину затоплен.
– Зачем нужны демпферные бассейны?
Мария оглядывалась. Мы стояли на лестнице, оглядываться бессмысленно, пролеты, можно смотреть вниз, можно вверх.
– Много причин, – ответил я. – Экстренный дамп, терморегуляция… Если жидкость мгновенно перешла в лед, это могло вызвать подобные разрушения…
Сверху спустился фонарь, стало светлее.
– Пойдем отсюда. Пора возвращаться.
– А книгохранилище? – спросил я. – Можно попробовать поискать другой путь. Не одна же тут лестница…
– Нет, – ответила Мария. – Хватит. Я устала. Я не думала… И я сегодня должна работать, так что возвращаемся.
Мария пошагала вверх, фонарь поспешил за ней, и я поспешил, сделал несколько шагов и обернулся.
Я увидел.
Внизу, на лестнице у самой воды стоял человек. Я увидел его на секунду, размытая фигура, охваченная бледным, прозрачным зеленым свечением.
Призрак.
Выгорание сот матрицы рефрактора.
Маскировочный костюм. Я подхватил кусок бетона, но метнуть не успел, человек растворился.
– Ян!
Я моргнул. Никого. Гул. Снизу тяжелый язык ударил в бок огромного колокола. Он похож на колокол, вспомнил я.
– Ты что отстал, Ян?
– Ничего… Иду!
Я, перепрыгивая через ступени, подбежал к Марии.
– Что-то заметил? – подозрительно спросила Мария.
– Я? Нет.
– Там кто-то есть… – прошептала Мария. – Определенно!
– Ерунда. Кто тут может быть?
– Не знаю… Мало ли кто…
Я усмехнулся. Теперь понятно, почему Мария позвала меня. Одной страшно.
– Призраки синхронистов, – сказал я. – Думаю, тут погибли… многие. Их неприкаянные души населяют уровни и коридоры…
Их прозрачные холодные души.
– Так лучше не шутить, – попросила Мария.
– Извини. Обвалилось что-нибудь, вот и гремит. Но ты права, лучше нам отсюда убраться. Нельзя исключать, что технические резервуары еще заполнены, если случится сброс…
– Там не было никакой воды. Внизу нет воды.
– Да? Хорошо, мне показалось… Ладно. Мы зря стоим.
Снова гул. Здание почувствовало нас, потянулось.
– Астерий, – сказал я. – Услышал нас, проснулся, поднимается из глубин.
Мария поежилась.
– Ты, может, на Тесея и сгодишься, но я никак не Ариадна… – прошептала она.
– Шуйский говорит, что где-то в нашем институте есть его золотая голова.
– Шуйского? – не поняла Мария.
– Астерия.
– А, да, что-то слышала… И пятка Ахиллеса…Где-то есть.
Гул не прекращался. Мария стала шагать быстрее, почти побежала, перепрыгивая через ступени, зря я пошутил про Астерия, в таких местах в голову приходят самые дикие мысли. Вот мы сейчас поднимемся, а выход завалило. Или выше лестничный пролет обрушился. Или стены сложились. Тогда придется искать другой путь, пробираться через все здание, через Объем.
Вакуумный резак. У Марии есть вакуумный резак, вспомнил я. С ним можно пройти сквозь любую стену. Мария предусмотрительна…
В глубине громыхнуло. И тут же ударила пылевая волна. Отовсюду, снизу, сверху, с уровней, со стен, словно здание Института долгие годы задерживало воздух, копило выдох и, не удержавшись, чихнуло. Пыль. Выброс застал меня врасплох, в легкие попал цемент, я закашлялся, остановился. Стало темно, лампу унесло. И холодно, холодная пыль.
– Ян! – прохрипела где-то рядом Мария. – Ты где?!
Я не видел ее, не видел ничего в потоке пыли, я сделал несколько шагов вверх по ступеням, наткнулся на Марию, она стояла, прижавшись к стене.
– Все в порядке!
Мария достала из ранца пылевую маску, протянула мне, я отказался. Я уже приспособился, дышал коротко, через воротник комбинезона. Мария надела маску, и мы продолжили подъем.
Через несколько уровней нашли фонарь, он наткнулся на острый кусок бетона, лопнул, расплескался по ступеням слепящей сутью, от этого пыль, проносящаяся над кляксами, светилась, движение воздуха отрывало от клякс сгустки, уносило их выше, сгустки отскакивали от стен, оставляя яркие белые следы, лестничный пролет перед нами был заполнен светом, сама пыль начала светиться.
Я снова шагал первым, ветер подталкивал в спину, идти вверх оказалось легче, чем вниз, выход не завалило.
Мы выбрались на крышу и отбежали в сторону, смотрели, как в небо бьет сияющий пылевой гейзер, красиво. Мария выругалась через маску. Ховер отсутствовал.
Ховера на крыше не было, пока мы бродили по старому Институту, ховер исчез.
– Я же говорила, тут кто-то есть. – Мария стащила маску. – Они угнали ховер…
– Тут есть глупая шутка, – сказал я. – И меня начинают злить эти шутники…
Я действительно слегка разозлился. Это мог быть только Уистлер, остальные на шутников походили меньше.
– И… что делать? – Мария отряхнула маску от пыли.
– Дней восемь пути, – сказал я. – Ничего страшного, комаров здесь нет, прогуляемся, воздухом подышим, поспим у костра. Отдышимся от пыли…
– Восемь?! По тундре?!
Мария загрустила.
– Может… сигнальный костер? – предложила она. – Разожжем и нас заметят?
– В ранце есть обязательный трансмиттер, – сказал я. – Здесь, конечно, нет дирижаблей СЭС, но аварийные частоты одни во всех колониях. Если активировать трансмиттер, за нами прилетят. Через час. Костер совершенно необязателен.
– Трансмиттер? – поморщилась Мария. – Но это… Трансмиттер включают при настоящей опасности, так? Не оставляющей сомнений?
– Так.
– А без трансмиттера никак? И без похода? Ян, придумай чего-нибудь, ты же специалист…
Пылевой гейзер слабел, пыль оседала, растекалась серыми волнами.
– Нам следует отдохнуть, – предложил я. – Минут десять.
И сел в мох.
– Что?
– Отдохнуть. Завтра в обед… Максимум к вечеру нас отсюда заберут.
– Завтра вечером… Почему ты так уверен?
– С утра у меня заседание Жюри. Если я не явлюсь, Штайнер пошлет Шуйского, Шуйский проверит мой номер, затем столовую, затем отправится в эллинг и прочитает навигационные логи ховеров. К вечеру, не позже, за нами прилетят.
– Пожалуй… Весь день на крыше? И ночь…
– Можно в поход, тогда подберут по пути.
– Лучше на крыше. Славно прогулялись.
Гейзер выдохся, пыль текла по наклонной крыше к краю, просачивалась в щели.
– А мне понравилось, – сказал я. – Развеялись немного. Поучительный и познавательный поход.
– Ты думаешь? Хотя ты прав, небесполезный поход. Я кое-что нашла.
Мария открыла замки, откинула крышку ранца.
– На лестнице, когда началась пыль. Откуда-то вывалилась…
Тетрадь.
– И что в ней?
Мария открыла.
– Дома почитаю… Кто-то вел записи…
Мария дунула на страницу. Пыль.
– Я думаю… Вдруг что интересное…
Над горизонтом показалась черная точка, со стороны юга. Штайнер проницательней, чем я предполагал.
– Я говорил, найдут быстро. Жаль, поход нам не помешал бы…
Ховер ускорился, пошел на снижение.
– Поход потом… А вот со Штайнером пора поговорить…
Мария сердилась.
Ховер опустился на крышу, откинулся фонарь, из машины показался Уистлер.
– Все понятно, – брезгливо сощурилась Мария. – Как могло быть иначе, кто бы сомневался…
Уистлер, перешагивая через обломки, подошел, выглядел нездорово, лицо правой частью слегка опухло, не выспался.
– Привет, друзья! Вы, как погляжу, вовсю развлекаетесь без меня.
Бодро.
– Привет, – сказал я.
Стоит поговорить. Шутки шутками, но границы… не стоит забывать.
– Как ты нас нашел? – строго спросила Мария.
– Я использовал мозг, – зевнул Уистлер.
– Правда? – не удержалась Мария.
– Разумеется, не полностью, всего полтора процента, но, чтобы вас найти, этого хватило с избытком. Я проснулся…
Уистлер проснулся, записал странные мысли, поговорил со мной, пообедал, решил прогуляться, но ни меня, ни Марии в номерах уже не застал, поэтому не утерпел и отправился в эллинг.
Едва Уистлер вошел в эллинг, как увидел ховер, опускающийся на стартовый стол. В ховере никого, но Уистлер проверил координаты по логу.
– Могу поспорить, Ян, это была не твоя идея – отправиться в развалины, – улыбнулся Уистлер. – Развалины – это по части барышень… барышни, руины, хризантема и зонт, тайны старого штангенциркуля… – не удержался, в свою очередь, Уистлер.
– Идиот, – констатировала Мария. – Впрочем, как все синхронные физики.
Мария секунду раздумывала – не влепить ли Уистлеру классическую оплеуху, так наверняка поступали многие героини книг о неудачах синхронной физики, но все-таки Мария воздержалась, возможно, ее смутил присутствием я.
– Идиот, – утвердительно повторила Мария.
Мария направилась к ховеру.
– Давай поспорим, что не улетит, – предложил Уистлер.
– А на самом деле? – спросил я.
Уистлер рассказал. Что он проснулся, и ему в голову неожиданно явились мысли, он их записал, в последнее время он записывает все затейливые мысли, потом заглянул я, и Уистлер поговорил со мной, после немного поспал, и сны ему приснились странные, он решил их обсудить, отправился в библиотеку, там никого, отправился в столовую, там Кассини и Штайнер едят кашу и, как всегда, ругаются, поспешил ко мне – пусто, и у Марии пусто, тогда он сразу понял, где мы можем быть.
Задействовал полтора процента своего мозга и выбрал старый Институт.
– Как наш ховер вернулся в эллинг Института? – спросил я.
Мария забралась в кокпит, захлопнула фонарь.
– На автопилоте, – ответил Уистлер. – Это единственный вариант. Вы оставили машину на крыше, случился сбой – и ховер отправился обратно самостоятельно.
– Разве это возможно?
– Ты забыл, где находишься, – улыбнулся Уистлер. – Это же Реген. Здесь нельзя доверять даже технике. Ну или…
– Что?
– Или кто-то из вас ввел в автопилот программу возвращения.
– Для чего? Я не вводил… Мария? Так она еле с управлением справляется…
– Это, конечно, ужасно… – ухмыльнулся Уистлер. – А я всегда думал…
Он замолчал, скривился, Уистлер пощупал правый бок, ребра.
– А ты сам… Как ты себя чувствуешь? – спросил я. – После вчерашнего?
– Хорошо, как всегда, хорошо, немного… вспышка в глазу, словно там вертится маленькая молния, бах-бах-бах…
– Это может быть ушиб сетчатки. Или разрыв. Лучше провести тесты. Если действительно разрыв, потребуется молекулярная терапия… А зубы?
– Какие зубы? – спросил Уистлер.
– Ты сломал… вчера зубы.
Уистлер улыбнулся.
Зубы на месте.
– Но я…
Не могли же они вырасти за ночь, молекулярная терапия не работает так быстро, Уэзерс бы провозился несколько дней.
– Мне тоже здесь снится всякая дрянь, – сказал Уистлер. – Жуки с изумрудами в брюхе, стулья, мраморные скамейки, римский источник… Источник – это самое лучшее, что мне снится.
– Но остальные ведь видели… Кассини…
Уистлер перебил.
– Это полярный день, – Уистлер указал пальцем вверх, в неровную светлую прореху в облаках. – Здесь полярный день особенно… невыносим, про это рассказывали многие. Причина в том, что спектр Реи отличается от спектра Солнца. Визуально это неразличимо, но излучение оказывает влияние на психику… У всех по-разному.
– По-разному – это как?
Уистлер щурился в сторону ховера.
– Галлюцинации. Как правило, зрительные… но случаются и слуховые, и обонятельные. Потеря ориентации в пространстве, краткосрочные амнезии, психосоматические расстройства, широкий спектр аберраций. Воздействие усиливается в полярный день… Насколько я знаю, ты работал на Путоране? Значит, ты должен легко переносить полярный день, все же они не окончательно бестолковы…
– Кто? – не понял я.
Уистлер не услышал, пожалуй.
– Видишь ли, человек не может сразу прилететь на Реген, требуется поэтапная адаптация, – сказал он. – Месяц на Кесслере, месяц на Дите и только потом система Реи.
Или услышал.
Мария продолжала сидеть в ховере. Может, она спала.
– Я не был на Дите… и не был на Кесслере, я сюда сразу с Земли… И Мария…
Мы встретились в терминале Лунной базы.
– Мария с Земли, – Уистлер посмотрел в сторону ховера и понюхал воздух. – Звучит как романс… У тех, кто бывал на Регене, вырабатывается своеобразный иммунитет. У Штайнера, например. Им не нужна длительная адаптация.
Уистлер отвернулся от ховера и посмотрел на меня.
– Но я никогда не был на Регене…
– Ты уверен? – улыбнулся Уистлер.
Я попытался вспомнить.
– Скажи еще, что не видел в смерти сову, – усмехнулся Уистлер.
Я тоже улыбнулся.
– Это действительно смешно. Сомнительный юмор синхронных физиков, так сказал бы наш друг Кассини, извини, Ян, если как-то тебя напугал.
Или Мария с Земли. Мы встретились в пустом терминале Лунной базы, она сидела на веселом клетчатом чемодане, а «Тощий дрозд» висел в зените золотым веретеном.
– Видишь, Ян, как легко наше сердце поддается сомнению… Видимо, это природа… Что ты хотел спросить?
Я видел, как он выплюнул на стол зубы. Видел.
– Зачем тогда Институт построили на такой неподходящей планете?
– Ты продолжаешь задавать правильные вопросы, – улыбнулся Уистлер. – Зачем Институт построили здесь…
Уистлер достал из кармана куртки бумажный самолет, расправил треугольные крылья, дунул в киль, размахнулся, запустил.
– Забавно…
Самолет ушел вниз.
– Что?
– Марло коллекционировал эпидиаскопы, – сказал Уистлер. – Это такие оптические приборы, они позволяют… они проецируют изображение на стену… Неважно. То, что Марло собирал эпидиаскопы и прочую старую технику, определило пути прогресса… Тот, кто когда-то изобрел эпидиаскоп, получается, тоже приложил руку… Дело в том, что Марло придумал репликатор, наблюдая за древним библиотечным оборудованием.
Уистлер усмехнулся.
– Нет, я поселился в библиотеке не для этого, – заверил он. – Хотя… ничего нельзя утверждать… теперь ничего нельзя, мы погружены в горизонт… Так вот, Марло наблюдал за аппаратом, облегчавшим поиск книг. В этом аппарате каждая библиотечная карточка поделена на две самостоятельные половины, на одной половине информация непосредственно о книге и о расположении ее в алфавитном каталоге, на второй – расположение в каталоге тематическом. Когда посетитель вводил код, карточки начинали перемещаться…
Уистлер замолчал, оглянулся, вытащил папиросную машинку, провернул колесико.
– Да, я знаю эту историю.
– Ее все знают. – Уистлер закурил. – Но мало кто знает, что в то же время над репликацией работало еще несколько ученых. Стивенс, Хонда, Лобанов, это ведь был важнейший вопрос, как ты понимаешь… Мы привыкли к миру, в котором репликация естественна, мы не знаем мир без нее. Ты не представляешь, что значит жить в таком мире – каждую вещь, каждую деталь, каждую пружину приходится изготавливать, причем технологические цепочки удручающе длинны и запутанны. Чтобы сделать примитивную гайку, требуется разведать месторождение металла, добыть его, обогатить руду, выплавить из руды железо, придать ему требуемые для гайки свойства. А для того чтобы выплавить металл, нужен уголь или электричество. А для генерации электричества в промышленных масштабах требовались титанические усилия, на производство самых простых вещей тратились почти все ресурсы планеты. Репликация была одной из трех великих задач, решение которых создало окружающий нас мир. Репликация была необходима, проблема не решалась. И Стивенс… Он понимал, что у него не получается, и, судя по всему, не получится… Он сумел его где-то раздобыть… фермент LC.
Уистлер поскреб щеку.
– И что дальше? – спросил я.
– Системная красная волчанка, – ответил Уистлер. – Развивалась крайне быстро и агрессивно, некроз, отказ органов, кома, смерть. Клетки не восстанавливались, терапия оказалась бесполезной, Стивенс сгорел за четыре дня. И все это время он оставался в спутанном сознании…
Через несколько лет после смерти Стивенса его жена рассказала об этих днях, о надежде и ужасе, о том, что видел Стивенс в пламени своего последнего бреда. Схема репликатора Стивенса была основана на абсолютно фантастическом принципе.
– Репликатор Марло… например, тот, что стоит в столовой, да и любой другой, построен на принципе воссоздания половины, – рассказывал Уистлер. – Глядя на перекладывающиеся библиотечные карточки, где одна половина всегда дополняла другую, Марло неожиданно вспомнил про свойство определенных кристаллов восстанавливать разрушенную структуру и возвращаться к исходной форме. Так возникла идея поля обратной деформации. Если упрощать, репликатор делит предмет надвое, после чего смещением поля деформации восстанавливает каждую половину до исходной формы. Именно поэтому аппарат Марло не может реплицировать живое существо – клеточная структура любого организма мобильна, постоянно обновляется, и восстановить исходный образец не получится. Кроме того, машина Марло не может реплицировать сложные объекты, например, м‐блоки, в остальном…
Уистлер курил, папироса потрескивала, я думал – так должно быть?
Мария не показывалась из ховера, я ждал. Что она все-таки улетит. Но ховер стоял на крыше.
– Репликатор Марло, безусловно, стал одним из главных изобретений, а со Стивенсом… с ним все было по-другому, – Уистлер курил. – Его идея была совершенно иного уровня, я не сразу понял, что именно он предлагает, решил, что это ошибка интерпретации…
Я слушал.
– Стивенс предлагал извлекать копии предмета из прошлого. Собственно, это будут уже не копии, а подлинники. Доставать подлинник из прошедшей миллисекунды – это более чем гениально…
Ховер стоял на крыше, Мария не улетала.
– У Марло с каждой репликацией подлинность исходного предмета уменьшается, что на уровне примерно тысячного деления создает серьезные проблемы соответствия. Именно поэтому в каждый репликатор встроен протокол ограничения – у тебя не получится сделать больше тысячи копий, после тысячной требуется новый образец. Система Стивенса лишена этих недостатков, предмет не воспроизводится, а… изымается. Из момента. Завидую…
– Что? – не понял я.
– Завидую, – повторил Уистлер. – Это… Это как придумать колесо! Но… не получилось.
– Почему? Мировой Совет запретил опыты с временем?
Ховер ждал. Уистлер курил.
– Потому что времени нет, – сказал он. – Стивенс упрямо игнорировал этот факт, он полагал временной поток существующим. Я думаю, что каким-то образом он предвидел… Это как электричество. Электричество открыли задолго до изобретения электромотора, а здесь… все наоборот. Мотор был, стихии, которая приведет его в действие, не было, такое случалось и раньше… и довольно часто.
Кажется, Уистлер побаивается Марию.
– Времени нет? – спросил я.
– Времени нет. И опыт Стивенса это прекрасно продемонстрировал – извлечь предмет из прошлого не удалось в силу того, что самого прошлого как некой протяженности, или состояния, или субстанции нет. А следовательно, и будущего нет. В этом все затруднения… Это поразительно, небо – сплошные тернии, бессветная тьма…
Уистлер задумался.
– А Марло? – спросил я. – Марло тоже использовал «жидкую свечу»?
Уистлер поднял с крыши треугольный кусок платины.
– Марло не придумал больше ничего, – не ответил Уистлер. – За всю жизнь. Он отправился в одну из первых звездных экспедиций обычным инженером, кажется, умер на обратном пути от старости… Мой учитель… там, на Иокасте… – Уистлер ткнул платиной в небо. – Он полагал, что каждый человек может совершить великое… Но совершает лишь немножество малого. И это нормально, на этом держится мир.
Уистлер швырнул на крышу обрывок платины.
– «Жидкая свеча»… это что-то вроде концентратора… Она собирает все твое малое и на секунду переплавляет в великое. Или отбрасывает за ненадобностью, как отруби от муки… Но есть цена. Как, впрочем, всегда… Сойер работал с подпространством, благодаря ему мы раздули пузырь ойкумены, но подлинное величие Сойера в том, что он в детстве потерял на берегу реки резной золотой шар… Возможно, это выведет нас во Вселенную. Рано или поздно кто-то еще потеряет золотой шар и не побоится заплатить…
Уистлер подошел к краю, запрыгнул на невысокий парапет.
– Ты любишь парапеты? – спросил он, не дожидаясь ответа, продолжил: – Я да. В парапете есть нечто человеческое… Современная архитектура практически отказалась от парапетов, парапет – символ компромисса и малодушия, в будущем ему нет места… А я люблю.
Уистлер притопнул.
– Думаю, Сойер и Дель Рей могли спастись, – сказал он. – Они прекрасно понимали, чем закончится опыт «Дельфта», это ясно по найденной записке. Но оба остались. Зачем они это сделали?
Зачем они все время на краю? Их тянет к краю, Уистлер, Мария.
– Не знаю, – ответил я.
– Я тоже, честно говоря, не знаю… Хотя у меня есть несколько предположений. Некоторые считают, что это был акт отчаянья, но это… слишком просто, нет, это было иное… может, это было слово…
– А может, они ошибались.
Уистлер резко повернулся, лицом ко мне, спиной к пустоте.
– Ошибались? – переспросил он. – Вполне… ошибки еще никто не отменял.
Уистлер оглянулся в пустоту.
– Времени нет, в этом проблема… Если времени нет, то мы всегда в своем моменте, и мы не можем достучаться до соседнего… как плыть, коль нет воды в Ховаре… Но клялся кто, что вовсе быть нельзя…
Ховер не улетал.
– Время вернется к нам, – пообещал Уистлер. – Время вернется, понимаешь?
– Нет, – признался я.
– Кассини уверен, что «жидкая свеча» рождает чудовищ. Но не понимает, каких именно… Он… он что-то подозревает про сороку… Не может же он быть полным дураком… раньше не был.
– Мы когда-нибудь отсюда улетим? – недовольно спросила Мария, откинув фонарь.
Мы вернулись домой.
После обеда я помогал в библиотеке, носил книги из «Тощего дрозда», расставлял по полкам, отмечая, что матерчатые переплеты нравятся мне гораздо больше пластиковых и бумажных. Мария вносила дополнения в старые учетные карточки и заводила новые, записывала в них данные, помещала карточки в сканер и заносила в каталог, все по старинке. Я предлагал вносить книги в каталог по электронным меткам, но Мария сказала, что спешка тут ни к чему, испытанные методы самые надежные, в библиотечном деле это важно. Мария каталогизировала, я носил книги и бродил по хранилищу. Я находил следы Уистлера: книги, в основном перевернутые или забытые на столиках, оставленные на полу, сложенные стопками у стен. Уистлер бродил по библиотеке и читал. Я думал, что он работает над параметрами синхронизации, но он, похоже, работал не только над этим. Сначала я переворачивал книги, возвращал их на полки, но Мария запретила это делать, предположив, что в расположении книг может таиться важный для синхронной физики смысл. Синхронная физика, имплозия, лестница или колодец.
– Действительно, «Старение лестниц», я проверила. Про что может быть «Старение лестниц»?
– Лестницы как люди, – ответил я. – Всегда стареют с середины.
– Опять? – усмехнулся Кассини.
Мария виновато вздохнула. Окна сегодня вертикальные.
– Хорошо, я объясню… я расскажу… Угощайтесь, друзья, кофе сегодня удался.
Это правда, удался.
– Начну издалека. Мы до сих пор, к сожалению, не имеем надежного и простого инструмента для отделения гениальности от безумия. Идеи, продвинувшие человечество по пути прогресса, зачастую кажутся абсолютно безумными, равно как и наоборот: алгоритм, который позволил бы надежно отделять зерна от плевел, увы, не создан…
Кассини рассказывал, я смотрел в окно. День. Я перестал различать день и ночь, солнце не заходит, его не видно за тучами, но оно здесь, Рея. Рассказ, как водится, начался с проклятий в сторону синхронной физики.
– Механизма отбора нет, вместо того, чтобы нянчиться с синхронистикой, мы могли бы разработать новую методологию, язык, на котором будет говорить наука следующую тысячу лет! Но мы потерялись среди фата-морган, мы бродим в трех соснах, вокруг туман…
С утра заглянул Шуйский, объявил, что сегодняшняя сессия Жюри отменяется, вернее, переносится. Я намеревался поработать в библиотеке, но Мария сказала, что договорилась с Кассини, она хочет задать ему пару вопросов, увидимся в баре.
Я пришел первым. Одному тяжело, в баре прохладно и безлюдно. Я проверил репликатор, он действительно не работал. Сбой слоя. Разумно.
Кассини и Мария появились вместе, Кассини приветствовал меня и быстро проговорил:
– Похоже, мы окончательно обречены. Зря я согласился на это. Зачем вы согласились на это? Молодые люди, признаюсь как на духу, – вдова отравилась груздями… это из… не помню откуда…
– Рольф, вам это не к лицу, – заметила Мария. – Лучше сварите кофе и расскажите нам про эксперимент.
– Но потом я пойду, хорошо? – капризно попросил Кассини. – Сегодня я не в форме…
Держался странно, покачивался, много и бестолково двигал руками, улыбался.
– Сегодня я не в фокусе…
Кассини сварил кофе, налил нам по большой кружке, тяжело сел напротив и стал рассказывать, то и дело позевывая.
«Феномен колибри» фиксировался неоднократно в течение двадцатого и двадцать первого веков. Долгое время считалось, что это мистификация, технические средства второй половины двадцатого века вполне позволяли ее осуществить, мистификация, ошибка наблюдателя – колибри легко спутать с шершнем, бражником, с большим шмелем, серьезные ученые никогда не рассматривали сообщения о наблюдении колибри на территории Европы. Все изменилось после экспедиции Казанского университета, биологи изучали фауну Верхней Волги и в пойме Вексы обнаружили несколько экземпляров хризоламписа москитного.
– Это такая розовенькая птичка, чем-то похожая на микроскопического кулика…
Я слушал.
Версия переноса птиц воздушными потоками не выдерживала критики, розыгрыш исключался, колибри были явно включены в местную экосистему – питались нектаром и чувствовали себя превосходно, что было бы невозможно в случае мистификации. Орнитологи вспомнили о вполне документированных наблюдениях необычайно быстрого перемещения ласточек – птиц, окольцованных утром на побережье Финского залива, вылавливали в обед над Гудзоном. Вновь возникла теория «короткого пути».
– Тоже не выдерживающая никакой критики, – подчеркнул Кассини. – И вызывающе антинаучная. Вдова объелась сморчками, и сбылся ей попугай…
Мария согласно слушала, я терпеливо слушал, смирившись с тем, что мне, как человеку малосведущему и постороннему, предстоит выслушать множество связанных с синхронной физикой историй. Это может пригодиться для работы Большого Жюри. И множество не связанных с физикой историй. Все на Регене любят рассказывать истории, и Мария тоже.
Кассини продолжил про колибри.
Кофе горячий.
Когда споры вокруг «короткого пути» поутихли, Всеволод Колычев предложил идею еще более безумную. Она была невероятна настолько, что всерьез ее не воспринял никто, оспорить ее не пытались, а Кассини обратил внимание на биолога.
– Я всегда различу в человеке искру! Это… это моя особенность, если хотите… Я сорок лет собираю эти идеи, всю жизнь… Это вам не жалкие анекдоты!
Я слушал.
Колычев предположил, что некоторые птицы способны на долю микросекунды создавать область, близкую к абсолютной неподвижности, «точку Немо». Именно это позволяет им практически мгновенно перемещаться в атмосфере планеты. По мнению Колычева, подобным качеством, возможно, обладают еще кошки и китообразные.
Колычев был из семьи известных морских биологов, наверное, это сыграло свою роль – детство он провел с отцом в экспедициях, изучая язык косаток и пути их миграции. Еще отца Колычева, как и многих океанологов, интересовал механизм, с помощью которого косатки ориентировались в просторах океана. Гипотезы о феноменальной генетической памяти, о необыкновенной чувствительности к плотности, температуре и вкусу воды, магнитным линиям его не устраивали. По представлениям Колычева-старшего, существовало некое чувство, приобретенное китами за миллионы лет эволюции. Это чувство не имело никакого отношения к эхолокации и шумам океана, определить его физическую природу не удавалось, но факт оставался фактом – косатки, изъятые из привычных ареалов обитания, без труда находили дорогу домой за тысячи миль. Косатки, родившиеся и выросшие в неволе и выпущенные на свободу, безошибочно возвращались к своей материнской стае. И тогда Колычев‐старший решил усложнить опыт. Так появился Тинк.
Мария то и дело заглядывала в тетрадь, найденную вчера в развалинах, Кассини рассказывал. Зевал он все меньше и меньше, то ли от выпитого кофе, то ли от собственного рассказа Кассини просыпался, блестел глазами.
Его создали и вырастили на борту «Фамагусты» во время разведки пятнадцатого сектора. Он жил в бассейне звездолета и в своей жизни не видел никого, кроме людей. Тинк значительно превосходил по интеллекту среднюю особь, был общителен и дружелюбен. Когда «Фамагуста» вернулась на Землю, Тинк, не испытывая никаких затруднений с навигацией и социализацией, присоединился к материнской стае, чем весьма озадачил Колычева-старшего. Он продолжил наблюдение за семьей, все шло нормально, однако спустя месяц старшая самка приказала стае разорвать Тинка.
Стоило отметить, что воссозданных животных выпускали в природу и раньше, и ни разу за всю историю наблюдений косатки не проявляли агрессии к своим клонированным собратьям, ничем их не выделяли. Случившаяся трагедия потрясла Колычева-старшего, он отошел от научной деятельности. Колычев‐младший продолжил заниматься навигацией и стал синхронным физиком. А через двадцать лет после этого зоопсихолог и бихевиорист Альберт Свен обнаружил, что косатки переживают «сны» – необычайно яркие и явственные видения, иногда приходящие в действительном сне, а иногда накладывающиеся на восприятие поверх реальности, видения, эмоционально настолько мощные, что работающие с косатками люди тоже начинали их улавливать. Свен, изучавший работы Колычева, полагал, что несчастный Тинк по какой-то причине, вероятно, снов не видел.
Или видел чужие.
Открытие «снов» произвело революцию в зоопсихологии, их изучение стало отдельной наукой…
– Даже я этим интересовался, – признался Кассини. – Весьма радикальная теория, работать с нею на Земле было попросту невозможно, и Свен отправился на Диту. Видимо, там он познакомился с Колычевым… Дело в том, что Свен предполагал, что сами косатки считают подлинным, истинным миром исключительно пространство своих «снов», океан и жизнь в нем для них лишь условия, необходимые для поддержания «сна». Это, кстати, объясняет массовые самоубийства китообразных – в действительности никаких самоубийств нет, группа слишком глубоко погружается в массовые грезы, а просыпается слишком поздно.
– Оригинально, – согласилась Мария.
– Напротив, – возразил Кассини. – Все было сотни и сотни раз, нет ничего нового, и про косаток было… было… Индейцы… да, прибрежные племена что-то подобное подозревали. Свен… так вот, как-то раз он, пребывая в своем обычно скверном настроении, заметил, что косатки не атакуют людей по одной причине – нет никакого смысла нападать на фантомов…
Мир – несчастливый сон китов‐убийц.
– А что дальше? – спросила Мария.
И все равно хорошо. Сидеть здесь, пить кофе, слушать, ощущать приближение великого завтра, хотим мы или не хотим, но оно придет.
– Дальше… Альберт Свен познакомился с Всеволодом Колычевым, я говорил… Не знаю, как это получилось, но они вернулись к идее «точки Немо»… Это был абсолютно дикий коктейль: пойнт немобильности, сны косаток, чувство дома, синхронная физика… Ничем хорошим это не закончилось, думаю, вы про это и сами догадались…
Кассини указал на тетрадь.
– Однако, Мария, судя по вашему многозначительному виду и этому пыльному артефакту, мы на пороге потрясающих открытий… Рукопись, найденная в артишоках… Разрешите?
– Пожалуйста.
Кассини взял тетрадь.
– Как же я люблю все эти творчества…
Кассини не удержался и жадно, как совсем недавно Уистлер в синем холле уровня двадцать восемь, понюхал корешок, закрыл глаза, с удовольствием чихнул, щелкнув зубами.
– Запах молодости, – пояснил Кассини. – Ностальгия, друзья мои, липкая, лютая ностальгия, надежды, светлые грезы, луг после дождя, разноцветная Вселенная, пахнущая краской… Представьте, для меня Вселенная пахнет бумагой и краской старых книг…
– Вы неисправимый ретроград, – сказала Мария.
– В моем возрасте многие – ретрограды… – и, сделав паузу, прибавил: – Но не я. Я, напротив, убежденный модернист, я устремлен исключительно и беззаветно вперед, вперед, прошлое есть фикция и морок… А чем пахнет Вселенная для вас?
– Керосином, – неожиданно ответила Мария.
Кассини поперхнулся.
– Это правда. Когда я первый раз оказалась в пространстве… мы шли к Марсу, кто-то вез с собой керосин, и емкость лопнула… Я пропахла керосином, и этот запах… преследовал меня еще долго. С тех пор так, керосин… Звезды и керосин.
Моя Вселенная пахла камнями.
– Зачем в космосе керосин? – спросил я.
– Травить клопов, – не задумываясь ответила Мария. – Я тебе рассказывала, они бесчинствуют в пространстве, особенно на старых системных лайнерах…
Кассини, потирая недоверчивый нос, хихикал, грел в ладонях кружку с кофе.
– Мария, вы скрасили мое очередное безрадостное утро, – объявил Кассини, вглядываясь в гущу. – Я направлю в Библиотечную ассоциацию благодарственное письмо. Вы – ценный сотрудник, склонный к творческому осмыслению бытия…
– Как изволите, – сварливо ответила Мария.
– Душевно кланяюсь! – Кассини промокнул лицо клетчатым платком. – Я, если честно, никак не могу привыкнуть к великой непостижимости нашего мира, к его ежедневной бытовой парадоксальности, если угодно… Мы летаем к звездам, это давно стало обыденностью… И мы несем к звездам клопов, потертые кресла, пыль, и аллергию, и носовые платки… Разве нельзя сделать так, чтобы носовые платки были не нужны?
Книжных червей Вильямса. Ктырей Ле Марша. Пружины и скрепки.
– Это нормально, утверждаю как библиотекарь, – сказала Мария. – В середине двадцатого века футурологи мечтали о видеофонах, эскалаторах, автоматических дверях и электрических книгах, сейчас читать про это по меньшей мере смешно. Никому не нужны электрические книги и кибернетические пылесосы, про двери я уж и не говорю…
Мне показалось, что это мы уже обсуждали, но я не стал вмешиваться, моя вселенная пахла сырыми камнями, плоской галькой.
– Разве нельзя сделать так, чтобы были не нужны носки? – вопросил Кассини.
– Шуйский над этим работает, – заметил я. – Изобретает вечные носки.
– Вот! – Кассини стукнул кружкой по столу. – Он должен следить за разгрузкой звездолетов, а он композирует вечные носки! В первые десятилетия звездной эры каждый корабль перед тем, как отправиться в пространство, проходил жесточайший карантин. А сейчас… На один из кораблей пробрался марал! Вы знаете, что на Селесте эпидемия подорожника? Там оказались идеальные условия для подорожника, он заглушил большинство местных видов, вытеснил их… В Совете создали комиссию… но, в сущности, никому нет дела, Институт экологии давно в летаргии… Мы безнадежно отстаем от собственных шагов. И вот уже Вселенная пахнет керосином.
И комары.
– Кстати, Мария, где вы нашли эти фантастики?
Кассини потряс тетрадью.
– Впрочем, догадываюсь, можете не объяснять.
– Почему вы полагаете, что это непременно фантастики? – спросила Мария. – Обычный дневник. Люди иногда ведут дневники, записывают туда мысли, чувства, тревоги…
– Да, такое порой происходит. – Кассини листал тетрадь. – Но… Что-то подсказывает мне…
Кассини перестал листать, вчитался.
– Так я примерно и думал. Упьюся вымыслом волшебным…
Кассини обмахнулся тетрадью.
– Почему вы не верите ничему? – с обидой спросила Мария.
– Я профессиональный скептик, – ответил Кассини. – Представитель практически вымершей профессии… Если угодно, старый керосинщик, который борется с настырными и оголтелыми кровососами… И безнадежно проигрывает схватку.
Кассини потер пальцем корешок тетради.
– И потом, дорогая моя, – Кассини не удержался от снисходительных ноток, – вы забываете, где вы находитесь. Да, друзья мои! Это обитель синхронных физиков, здесь ничему не стоит удивляться и ничему не стоит доверять! В этой цитадели лжи лгут даже попугаи!
Я тут не видел попугаев, впрочем, не удивился бы, хотя, как по мне, попугай для физиков птица малоподходящая, он больше для художников, для писателей.
– Но мы… Нашли эту тетрадь при весьма…
– Странных обстоятельствах! – перебил Кассини. – Иначе и не бывает на Регене, здесь все обстоятельства странные. Или зловещие. Таковы условия эксперимента… я имею в виду… из дурного семени не вырастет ни роза, ни просо, ни тем более эдельвейс… Это раньше физики сидели в лабораториях и на полигонах, теперь они состязаются в остроумии на подмостках и чешут языками на конференциях… Факт же нахождения этого документа я могу объяснить следующим – Алан Сойер был большой любитель майевтики.
– Что?
Мой отец был сторонник майевтики, так ему представлялось. Кассини продолжал:
– Да-да, кузовок тухлых сморчков, золотник пряничных крошек, тертые велосипедные седла с Олимпа, разряд небесного электричества – и вуаля, у быстрых разумом Невтонов воспаление гениальности! И поток Юнга катит за подоконником свои беззаветные воды!
Мария отвернулась, то ли смеялась, то ли сердилась.
– Смею заверить, ученики и последователи Сойера прекрасно освоили все эти траченные молью трюки, весьма вам рекомендую быть настороже и на них не попадаться, думаю, лабиринты нашего Института преисполнены многочисленными сюрпризами… Впрочем, в молодости сюрпризы не пугают.
Кассини вручил тетрадь мне.
– Не сомневаюсь, что это весьма занятное чтение, – сказал он. – И в чем-то познавательное.
– Как…
– Как научиться различать правду? Чаще глядеть в искренние глаза лжецов. Но мне, пожалуй, пора… Прогуляюсь немного, сегодня цветочный ветер, говорят, это весьма редко здесь.
– А вы точно не хотите почитать? – спросила Мария.
– Увольте, – отмахнулся Кассини. – Я и так читал слишком много, сейчас об этом сожалею, весьма и весьма.
– Почему же?
– Чем дольше я живу, тем скучнее мне участвовать в сих предсказуемых скачках. Но не это главное, главное то, что это…
Кассини потрогал мизинцем тетрадь.
– Это, без сомнения, манипуляции.
– Но вы утверждали, что любите подобное творчество, – настаивала Мария.
– Люблю. Но читать не стану.
Кассини прищурился.
– Но почему?
– Я знаю, что там, я читал такое много раз. Цветы, забытые пчелами… Милая Мария, в этих скрижалях нет ответов, а нам нужны ответы… Хоть иногда. Хоть какие-то!
– Я сама могу почитать, – сказала Мария. – Вслух.
– Не смейте! – с искренним испугом воскликнул Кассини.
Мария отобрала у меня тетрадь, стала читать:
– «Уши начали болеть, словно в них залили горячий воск, раньше после прыжка со мной такого не случалось. Оглох. Когнитивный тест не прошел, прибежавший доктор отправил на сканирование. Церебральные артерии особенно уязвимы. Но с ними оказалось все в порядке, просто смерть… смерть, «Тощий дрозд» пронес меня через восемь долгих смертей.
Я увидел ее сразу. Шел сильный дождь, и за двадцать метров от корабля до Института я успел промокнуть…
Сон.
Гнев. Красный удар, я никогда такого не ощущал, плотная стена клубящейся ярости. Лишь раз, пожалуй, однажды у восточного побережья большая белая перехватила двухлетку, отставшую от семьи, уникальный случай. Я не успел помочь, слишком быстро, а через три минуты вернулась стая. Они разорвали белую, но поздно, двухлетка погибла. Сны ее матери были ужасны, в день прибытия на Р. я увидел нечто похожее.
Лира падала в глубину, тьма давила со всех сторон, тьма смыкалась над ней, проникала в голову черно-красным… В их снах не бывает красного, и это связано не с особенностями устройства зрачка и системы цветовосприятия, сны не формируются в областях мозга, ответственных за зрение. Косатки видят лишь свет, несчастье прорывается в их сны чрезвычайно редко.
Лира была несчастна.
Мы вошли в шлюз, и я прижал Колычева к стене.
Это была его идея, я не сомневался.
Они выбрали небольшую семью с северо-востока Тихого океана. Изъяли молодую самку с первым детенышем, самку переместили на Р., детеныша оставили в Мельбурне. Колычев уверял, что будут соблюдены все меры, после завершения опыта Лира вернется на Землю, к семье. Ее звали Лира, двадцать лет, ее сыну было меньше года, я не знал его имени, возможно, его не успели назвать.
Ярость.
Колычев согласился, что так нельзя. Что это бесчеловечно… Но другого выхода нет – нужен результат. И если эта серия окажется безрезультатной…
Над проектом сгущаются тучи, у него нет выбора, если я откажусь, он обратится к другому.
Эксперимент. Институт наполнился людьми, причем кораблей не приходило, люди появились словно ниоткуда, возникли, выступили из стен, бегали по коридорам, ругались в холлах и в лифтах, спали в атриумах, а иногда вдоль стен. Сотни веселых синхронных физиков, искрящихся небывалым энтузиазмом, меня два раза сбивали с ног несущиеся субъекты и оба раза не извинились, не заметили.
Колычев говорит, что шестая серия запущена. Каждый день актуатор незаметно сдвигает матрицу пространства, каждый день, и через неделю мы вплотную приблизимся к пределу искажений… я не очень в этом разбираюсь, для меня синхронная физика похожа на магию, по объяснениям Колычева, должен возникнуть резонанс между актуатором и снами Лиры, и когда это случится, произойдет сопряжение с потоком.
Лира несколько дней ничего не ест, висит в Объеме, практически не двигаясь. Они используют вместо воды кислородный раствор, теперь Лире не надо всплывать. Колычев требует, чтобы я стабилизировал ее состояние, я сомневаюсь, что это возможно. Сны.
Сны косаток безмятежны, в них скорость, свобода, счастье, это действительно счастливые и весьма жизнерадостные существа. Вспышки гнева случаются, однако никогда не длятся дольше нескольких минут и быстро сменяются дружелюбным и игривым настроением. Лира оставалась в ярости неделю. И всю неделю только ярость, ни тоски, ни отчаянья, ни боли.
Я потребовал прекратить эксперимент, прервать смещение. В конце концов, подобное состояние животного непременно отразится на результатах, чего мы хотим, достоверных научных данных или признания, полученного под пыткой? Колычев объяснил…»
Четверть страницы отсутствовала.
– Тут вырван кусок, – сказал я. – Неясно, что объяснил этот Колычев…
– Это же дистиллированная классика! – Кассини улыбнулся улыбкой знатока. – Рукопись, сожженная перед прочтением! Рекомендую посыпать следующую страницу толченым грифелем – вдруг что проявится?
Вырвано аккуратно, ровно, по линейке.
– Бумага слишком плотная, с толченым грифелем я пробовала. Это бесполезно.
– Я так и знал! – театрально сокрушался Кассини. – Тайна ковчега безвозвратно погребена в зыбучих песках, мессир, мы никогда не получим ответа, предначертание свершится… У меня поразительно чешется голова!
В подтверждение этого Кассини немедленно почесал виски, лоб же у него был расцарапан заранее, я вдруг подумал, что Кассини похож на рыбу-луну, лоб выпуклый, удивленные глаза, правда, рот широкий, а не обиженной дудкой. И маленькие уши в стороны, как плавники. Сегодня морская тема, хорошо, Уистлера нет, ему, кажется, опять нездоровится.
– Отчего же погребена в песках? – улыбнулась Мария. – Я поместила тетрадку в сканер, и кое-что удалось прочитать.
Кассини почесал расчесанный лоб, наверное, боль.
– Рассказчик… тот, кто называет себя ловцом, потребовал у этого… Колчева…
– Колычева, – поправил Кассини.
– Рассказчик потребовал отчета, и Колычев признался в том, что они использовали LL-разрыв. Да, в шестой серии задействовали некий LL-разрыв. В опыте катализатором должен был стать материнский инстинкт…
Мария покачала головой.
– На деле все еще хуже, – заметила Мария. – Дальше все только хуже.
Кассини расхохотался.
– Что смешного? – спросила Мария.
– «ДАЛЬШЕ ВСЕ ТОЛЬКО ХУЖЕ». Это можно сделать девизом синхронной физики.
«Лира прошла через VDM-фазу живой. Сказал Колычев. Сначала я не понял. Случайность, уверял Колычев. Нелепая, трагическая случайность, стечение обстоятельств.
После неудач первых опытов с косатками было выдвинуто предположение, что причиной провалов экспериментов стали множественные повреждения мелких церебральных сосудов, возникающие из-за примитивной системы эвтаназии и поддержания стазиса в гиперпрыжке. Возникающая ангиопатия препятствовала снам, существам с более совершенным мозгом требовалось иное оборудование для переброски на Р., поэтому техники не стали помещать Лиру в стандартную стазис-капсулу, предназначенную для перемещения животных. Для нее модифицировали человеческую. Однако мозг косатки устроен иначе, чрезвычайно сложен, процессы сна и бодрствования разведены по полушариям… Видимо, это и стало причиной случившегося сбоя, компьютер, управляющий стазисом, провел процедуру эвтаназии лишь с левым полушарием.
Лира была в сознании, когда «Тощий дрозд» вошел в гиперпространство».
Неправдоподобно, подумал я. Стазис-капсулу перестроили, а компьютер нет? Компьютер не провел эвтаназию бодрствующего существа. Тоже маловероятно, практически невозможно, оборудование поддержания стазиса включает в себя несколько дублирующих систем, за всю историю освоения пространства не было ни одного случая сбоя.
Неправдоподобно.
«Компьютер воскресил Лиру после финиша первого вектора к Р. Воскресил левое полушарие. Правое полушарие ее мозга перенесло прыжок и прохождение через барьер Хойла. Сопровождавший Лиру ветеринар заметил небольшие странности в поведении и провел сканирование, которое не выявило значительных отклонений. Ветеринар не сумел интерпретировать результаты, и Лира перенесла еще семь векторов.
Она чувствовала себя неплохо, Лиру выпустили в Объем, странности продолжились. Ветеринар списывал это на неприспособленность морских животных к гиперброскам, на их уязвимость перед VDM-фазой. Но…
Это была ярость, я почувствовал это, едва ступил на планету, ярость разливалась вокруг, от нее мутило, хотелось бежать, разумеется, никто, кроме меня, этого не чувствовал. Я доложил Колычеву, он промолчал.
Почему не прерывается опыт?
Отклик. Актуатор дал отклик, признался Колычев. Впервые за всю историю отклик, отличимый от приборной погрешности. Степень диффузии четырнадцать процентов, а раньше не доходило и до полутора. Это успех. Расчеты показывают, что если удастся поднять диффузию до сорока пяти, то перенос информации станет возможным…»
– И имя ему было Бут, – закончил Кассини. – Дражайшая Мария, беру свои слова назад, это хуже, чем я предполагал. Вполне может быть, что это не Уистлер и его шайка, а настоящий… Кто автор? Позвольте-ка!
Кассини отобрал тетрадь, стал листать уже с пристрастием.
– Это несложно установить, не думаю, что материалы… Я возьму сей документ?
– Но обязательно верните, я его внесла в каталог, теперь это книга.
Кассини открыл тринадцатую страницу, увидел треугольный штамп, умилился.
– Как «Рукопись, найденную в изумлении»… – закончил Кассини.
Рукопись, найденная в упоении.
– Ничего непонятно, – сказала Мария. – При чем здесь океан, при чем здесь косатки?
– Океан… океан – это как раз понятно…
– А косатки? – спросила Мария, а я почувствовал неприятный холодок ниже затылка.
Кассини пустился рассказывать:
– Синхронная физика, как всякая уважающая себя паранаука, стремилась замазать все, до чего могла дотянуться. Да, основными жертвами ее бесчинств стали топология, физика пространства, теория поля, квантовая механика… но, надо признать, досталось всем естественным наукам, в том числе и биологии. Видите ли, многие синхронисты убеждены, что поток Юнга оказал непосредственное воздействие на развитие биосферы Земли, на вестибулярный и слуховой аппарат млекопитающих, на эволюцию глаза, на формирование раковин моллюсков, на коллективное поведение насекомых… Самые бессовестные утверждают, что самим возникновением жизни планета обязана потоку…
– Каким образом? – не удержался я. – Разве поток Юнга… не связан с существованием разума?
– О! – Кассини сочувственно похлопал меня по плечу. – Вижу, что споры зла дали свои ядовитые всходы! Это неудивительно, вы, дорогой друг, в сердце безумия! Как и все мы, как и все…
– Как поток Юнга мог повлиять на зарождение жизни? – спросил я.
Кассини сочувственно похлопал меня еще раз.
– Слово, – подсказала Мария.
– Слово! – подхватил Кассини. – Серебро в россыпи звезд, в жемчуге неба. По легенде, в последнем письме Дель Рея нашли зеленое перо. Принято считать, что это никак не повлияло на дальнейшие исследования в области синхронистики, перо могло попасть в конверт совершенно случайно – Дель Рей любил птиц, но здесь, на Регене, без сомнения, думают иначе. Каждый синхронист видит мир как эхо… первого слова, его отзвуки звучат в каждой песне. Знаете, как-то за ужином Колычев заметил, что мы все оказались на Регене благодаря этому перу, я попросил пояснить, но Колычев не стал себя утруждать…
– Вы знали Колычева? – перебила Мария.
– К сожалению, – ответил Кассини. – К сожалению, я знал слишком многих. Видите ли, каждая генерация синхронных физиков во многом отрицает достижения предшественников и начинает подбирать собственную отмычку к небесам. Сойер был помешан на красоте, Дель Рей на геометрии… Лабиринты, головоломки, музыка, тупики, тупики, разбитые лбы, раздутые лбы. Колычев полагал, что дорогу укажут киты… Во всей этой вакханалии меня удивляет одно – куда смотрит Совет?
– Может, им некуда отступать?
– Оставьте, Ян, про «некуда отступать» – это выдумки Уистлера. Отступать всегда есть куда! А афера с китообразными – это отдельная глава в книге великой подлости… Этому счастливчику… – Кассини потряс тетрадью. – Надеюсь, ему хватило ума бежать!
Рукопись, найденная в безмолвии.
– В шкафу синхронной физики скелетов хватит на всех. – Кассини спрятал тетрадь в карман. – Более того, они обновляются каждый месяц, такие, как Уистлер, продуцируют их сотнями. Что объяснимо – мертворожденное не может создать живое, Реген выбран не случайно.
Кассини погрустнел.
Реген выбран не случайно. Здесь очень тихо. Здесь нет птиц и насекомых, здесь ветер, туман, облака, тихое, спокойное место… Хотя Уистлер утверждает, что его покусали комары.
– А почему в записях присутствует «Тощий дрозд»? – спросил я.
– Это не наш «Дрозд», – ответил Кассини. – Космофлот любит давать новым судам удачные имена, это, может быть, уже пятый «Тощий дрозд»… Когда мы вернемся на Землю, я, пожалуй, подниму данные по «Фамагусте».
– А что такое LL-разрыв? – спросила Мария.
– Да кто его знает… – ответил Кассини. – Свободный волк… Синхронные физики обожают многозначительные словосочетания, это страсть… Их арго меняется каждые тридцать лет, с каждым новым поколением, с каждой катастрофой, с каждым новым безумцем, да, это отдельная тема…
Кассини хотелось пить, он потер горло.
– Должен признать, ересь их велика, невзирая на возвышающиеся руины, они вновь и вновь начинают строить башню…
Испытывать небо на прочность, раз за разом.
– И когда очередная башня с грохотом обрушивается на головы своих незадачливых архитекторов, тут же – еще не успевают осесть пыль и стихнуть стоны – появляются новые, в зубах циркуль, в руках мастерок, в глазах… решимость…
Еще буссоль. На семнадцатой станции на полке над моим рабочим местом стояла буссоль.
– Каждая эпоха начинается с океана, который должен быть преодолен, и вот мы снова на берегу. Но в этот раз построить каравеллу не получается, и не получится привязать себя к бочке… мне кажется, я говорил про бочку, впрочем, ничего удивительного, мы же на Регене, мы в потоке, все двоится, троится, умножается…
Он замолчал, стал разглядывать руки, они все руки рассматривают, возможно, это из-за полярного дня. Я не удержался, посмотрел на руки и неожиданно обнаружил мозоли. За несколько дней здесь я успел приобрести отчетливые мозоли, видимо, слишком много переносил книг, надо все-таки наладить кар и вытребовать платформу.
Кассини разглядывал ладони, ему что-то не нравилось.
– Я лучше пойду, – сказал Кассини. – Я же шел… В лабораторию, а вы меня перехватили… К энергетикам, у них сложности… Я пойду.
Кассини поднялся из-за стола, слегка поклонился, направился к выходу в холл.
– А тебе не показалось странным, – спросила Мария, – что в развалинах мы нашли… эти записи?
– Здесь везде встречаются какие-то записи… Мы окружены мыслями умерших людей, миллионами их мыслей, не странно ли…
– Иногда это пугает меня, – призналась Мария. – И я пытаюсь проверить…
Кассини неожиданно вернулся, торопливо приблизился, остановился рядом с нами, хрипло дыша, навис над столом.
– Вы верите в поток Юнга? – спросил он.
Кассини сегодня явно не в себе.
– Уистлер рассматривает вариант, что потока Юнга пока еще нет, – ответил я. – Что ему лишь предстоит возникнуть. Образоваться из корпускул пламенеющих смыслов и слов.
Нервы.
– Синхронная физика – самая передовая наука, изучает то, чего еще нет, – быстро проговорил Кассини. – Этой шутке довольно много лет, а я сейчас не о шутках, какие там корпускулы…
– Половина наук изучает то, чего нет, – тут же ответила Мария. – Например, математика.
– Математика, к сожалению, существует, – ответил печальный Кассини. – А знаете, Мария, я слегка передумал, в этой тетради определенно что-то есть, я ознакомлюсь. Во всяком случае, это весело… Я слегка устал.
Вена на его лбу свернулась в выпуклый завиток, щеки впали, Кассини похудел.
– Вы понимаете, что происходит? – вдруг жалобно спросил он.
Мария промолчала, а меня он явно не спрашивал.
– Я понимаю… я думал, что избавился от этого проклятья, но нет, оно во мне… оно вокруг, везде, жертвы принесенные, жертвы назначенные…
Кассини потрогал лоб.
– Это ведь болезнь. – Кассини тер лоб. – Утонченная разновидность безумия. Я хотел забыть это, но… мне напоминают. Я уже отступал… И я не в том возрасте, чтобы отступать вновь… поздно… да и некуда отступать.
Я не особо понимал, о чем они, и произнес самое глупое, что можно было произнести:
– Мария, скоро ты запишешься в синхронные физики. Будь осторожна, из этих песков нет возврата.
– Я все же пойду…
Но не уходил, надеялся, что мы его остановим, никто не может уйти, все чего-то ждут.
– Синхронная физика – солнечное пятно среди серого войлока повседневности… – неуверенно сказала Мария. – Свет. Надежда. Разряд молнии.
Войлок – прекрасный материал, теплый, надежный, первые корабли, долетевшие до Марса, были утеплены войлоком. Чтобы свалять войлок, нужны сильные пальцы.
– Свет, это да… Ньютон весьма осторожно… я бы сказал, с опаской подходил к вопросам, связанным со светом. В частности, со скоростью света. Даже в «Оптике» он упрямо не замечает главного. Не припомните почему?
– Если есть скорость света, то есть и скорость тьмы, – предположил я.
Кассини заглянул в мою кружку, поморщился.
– Красиво, – кивнул он. – И, в сущности, близко к истине. Опасные материи, знаете ли, мой надежный друг… Если скорость света конечна, то возникает закономерный вопрос – кто назначил ей предел? И зачем? Если бы скорость света была беспредельна, то Вселенная купалась бы в световом потоке, был бы только свет и свет, ни смерти, ни зла, ни скрежета зубовного. Почему после «Да будет свет» свет стал не повсеместно? Возможна ли жизнь во Вселенной, где скорость света бесконечна? Точно ли Бог создал мир, в котором свет ограничен? И где мы, собственно, находимся? Сами понимаете, от таких размышлений до ереси меньше шага, да они и есть ересь, триста лет до великого оптика за такие мысли сжигали на кострах целыми кварталами…
Мария задумалась, я задумался. Хорошо здесь.
– Алан Сойер понимал это как никто, – прищурился Кассини. – Вы, наверное, знаете, как была открыта механика подпространственного перехода?
Здесь хорошо, отсюда никто не может уйти.
– Да, конечно, – сказала Мария. – Это знают все.
Путешествие, четвертая кругосветка, и в этот раз Сойер отклонился к югу. «Ада» шла вдоль побережья Чили, до мыса Горн оставалось меньше суток, западный ветер становился сильнее с каждой милей, и был уже слышен великий южный рев. Айсберг, «Ада» приблизилась, ледяная гора пришла в движение, едва не накрыла яхту, секунда, не дольше секунды. Почему-то с Сойером такие истории случались чаще, чем с остальными. Или он умел видеть то, чего не замечали другие.
Я не помнил эту историю, или забыл, или мне рассказывали ее иначе, или это была другая история, я подумал, что все истории открытий напоминают друг друга. Тупик. Удар молнии. Озарение. Молния. Тупик. Правила общие, подлинно великие открытия совершаются вдруг.
– Изящное решение, тут нечего возразить. – Кассини оставил мою кружку. – Я всегда завидовал – просто, необыкновенно просто, но увидеть может только прирожденный гений… Но не это важно, нет! Гораздо важнее другое…
Кассини принялся расхаживать от стола до барной стойки и обратно.
– Ведь механика гиперпрыжка – это искусство опрокидывания айсберга, по сути, в механике этой нет ничего экстраординарного, это работа с равновесием, рычаг, с помощью которого Архимед грозился сдвинуть Землю. При опрокидывании никакого настоящего превышения скорости света не происходит, на что прямо указывает отсутствие релятивистских парадоксов…
– А барьер Хойла? – перебила Мария.
– А что барьер? Барьер – одно из побочных явлений опрокидывания, не более. Это поверхность, граница стихий, воды и воздуха, при пересечении ее со льда смывает налипшие птичьи перья, помет и рыбьи кости, это закономерно… и абсолютно неинтересно. Технология гиперпрыжка – это не прорыв, это необычайно ловкий фокус, таким фокусам человечество за время своего существования обучилось превосходно, очередной из способов проглотить шпагу, их, кстати, десятки… И Сойер это прекрасно понимал. Понимал и хотел большего! Его не устраивал вызов по плечу, он хотел… настоящего!
Кассини задохнулся и замолчал, пытаясь вернуть дыхание. Старый.
– Синхронная физика предлагает отменить один из основных законов природы – фактически сделать скорость бесконечной. Если отменить один из законов – устоят ли прочие? Не схлопнется ли само пространство? Не произойдет ли мгновенный разрыв континуума? Ни Сойер, ни Дель Рей на эти вопросы ответить не могли… Или не хотели.
– Или ответили, – сказала Мария.
Кассини перестал пыхтеть.
– Ян правильно чувствует, вы, Мария, одной ногой над пропастью… Синхронная физика – это не так безобидно, как кажется Уистлеру… и всем этим дуракам вроде Штайнера… Они опасаются, что пузырь начал сжиматься… И не хотят представить, что пузырь может лопнуть…
Кассини хлопнул ладонью по столу, Мария вздрогнула.
– Я, кажется, вас несколько напугал, – сказал Кассини. – Извините, устал, дурные мысли в голове. Ситуация неопределенная… никто не знает, что делать, нелепое ожидание… Я все-таки пойду.
Мы опять его не остановили, на этот раз Кассини не вернулся. Я заглянул в кружку, гуща на дне была бесформенной, ничего не напоминала.
– Кассини, похоже, был прав.
– В чем? – спросил я.
– Однажды учитель предложил подумать… представить, что мы на берегу и каждый… должен выбрать… А я написала, что выбора нет… – сказала Мария и тоже удалилась.
Я остался, сидел, думал про колибри на Верхней Волге и айсберг Сойера.
В пузыре. Под нами скелет черепахи, над нами миллиард тонн модифицированного кремния, и времени мало, нетерпеливая госпожа Ош уже приказала принести перо, красный сургуч и черные чернила.
Я думал, чем бы заняться в оставшийся день. Почитать, найти «Книгу непогоды». Найти Уистлера, поговорить. Поработать в библиотеке, книги надо носить. Лечь спать, потом поработать.
Собаки способны различать несколько молекул запаха в кубическом метре воздуха. В кубическом метре самого разреженного межзвездного вакуума тысячи молекул, вблизи небесных тел их концентрация гораздо выше. Некоторое время я думал, потом спустился в библиотеку, Уистлера не было, пахло цветами, наверное, тот самый цветочный ветер. На Регене есть цветы, но нет пчел. Поиски не заняли времени, прекрасное издание в красной бархатной обложке с черным профилем, подумал, что обстоятельный Плиний Старший, хотя, может, другой, тяжелая книга. Листы словаря слипшиеся, упрямые, кажется, никто его не открывал с момента издания, мне пришлось проявить сноровку, добираясь до нужных столбцов, я представлял, как протискиваются меж тесных страниц целеустремленные черви Вильсона.
Liquid lucerna.
Лишь собаки знают, как пахнет Вселенная.
Сегодня окна в столовой горизонтальные, и Уистлер сидел у окна.
Горизонтальные окна нравятся мне больше вертикальных, но они встречаются реже, видимо, потому, что большинству из посетителей нравятся вертикальные, окна неровные, похожи на разрезы. Когда разрезы горизонтальные, свет расходится по столовой равномерно, вертикальные разрезы настраивают на серьезный, значительный, пожалуй, готический лад, когда разрезы вертикальные, посетители берут кисели, когда горизонтальные, предпочитают блины. Я тоже, я взял блины, бруснику, протертую с сахаром, сел за стол к Уистлеру.
Уистлер отрешенно ковырялся в плошке с универсальной кашей, не ел, сооружал то ли курган, то ли вал.
– Опять комары, – сказал он вместо приветствия. – Наверное, я окончательно перееду в библиотеку, пятую ночь нет покоя… И это несмотря на барьер Хойла…
– А в библиотеке нет комаров? – спросил я.
– Как ни странно… Надо уточнить у Марии, комаров нет у нас на Регене или повсеместно… Как думаешь?
Я попытался представить.
– Думаю, что феномен вполне может быть нелокальным. Комары чувствуют силу книг… стараются держаться подальше от библиотек и филармоний…
Скорее всего, у кого-то есть выключатель, подумал я. Или холод. Мария начала вымораживать книжного червя, комары не любят холод, вот и не летят.
– Комары, белые ночи… Здесь скоро будет как у нас на Земле…
Или им там просто нечего есть.
Я поглядел в стену. Серое небо, в том месте, где за тучами пряталось солнце, небо светилось лиловым, в некоторых местах пурпурным, свет растекался по сторонам. Как дома.
– Ты сейчас не занят? – спросил Уистлер. – Хотя ты, пожалуй, единственный, кто здесь занят хоть чем-то, носишь книги… Пожалуй, завтра я к тебе присоединюсь, будем таскать вместе, это нужное и благородное дело… А пока… у меня есть теория… не пугайся, это не та теория…
Уистлер замолчал.
Здесь, на Регене, мне нравится цвет. Серый и бледно, еле зеленый, молочно-малиновый, неяркий. Мне здесь, похоже, вообще нравится, это явно мой мир.
– Так ты занят? – спросил Уистлер.
– Нет, я потом… книги потом.
– Мне нужна помощь, – сказал Уистлер. – Надо проверить кое-что, для этого требуется сторонний наблюдатель… Ты завтракать будешь?
– Да. В последние дни у меня плохой аппетит…
– Ты сам виноват, Ян. Мотаешься между трюмом и хранилищем, а надо больше гулять… Точно! Нам всем надо больше гулять! У тебя нет аппетита, у Марии глаза как у кролика, у меня зубы выпали, цинга и скорбут…
Уистлер рассмеялся и показал мне зубы, в наличии и здоровые с виду.
– Да, надо больше гулять, больше. Предлагаю отправиться на пикник, я завтра зайду утром… Завтра, да… А сейчас…
Уистлер огляделся, хотя в столовой не было никого.
– Послушай! – прошептал Уистлер. – Давай сделаем вид, что мы в разные стороны идем, я в механический цех, а ты, допустим, в приборный. А встретимся в четырнадцатой лаборатории, понял? В оптической?
– Хорошо…
– Через двадцать минут.
Уистлер быстро поднялся из-за стола, сунул в карман солонку и удалился. Я остался и съел четыре блина, блины были чуть кисловатые, как я люблю. А позавчера были сладкие, вероятно, кухонное оборудование постепенно подстраивается под вкусовые предпочтения. Или я привыкаю.
Через двадцать минут я спустился в оптическую лабораторию.
Лаборатория четырнадцать, физический сектор, уровень восемь.
Стандартная лаборатория. Была. Сейчас нет, сейчас она напоминала… Я не нашел, с чем сравнить. Разгром. Большая часть оборудования демонтирована и сдвинута к внутренней стене, причем демонтаж проводился явно в спешке и не очень деликатно: приборы выкорчеваны и разломаны, объективы, линзы, кристаллы разбиты, растоптаны, сапфировая пыль хрустела под ногами, мелкие осколки и обрывки металла впивались в подошву и скрежетали по бетону, с потолка свисали оборванные кабели, вдоль внутренней стены стояли синие баллоны с газом, кислород, азот, гелий. Грузовые боксы, много.
У внешней стены возвышался громоздкий оптический прибор: четыре револьверных объектива, две плоские металлические катушки, лампа, ручка сбоку, название прибора я забыл, хотя видел такие раньше. Аппарат был явно собран из частей других устройств, собран ловко, наверняка Уистлером.
На полу лаборатории валялась бумага. Много скомканной, книжные страницы, нескомканной тоже немало, на инструментальных ящиках, на частях приборов, везде, лаборатория оказалась завалена бумагой.
Окна и здесь горизонтальные. Уистлера не видно. Отправил меня в оптическую лабораторию, а сам не явился, потерялся по пути или задержался. Я поднял с пола бумажный самолетик. Точно такие же мы делали в школе из тетрадной страницы, а этот был сложен из книжной страницы.
– Смотри!
Я резко обернулся. Уистлер стоял передо мной, секунду назад его не было и вдруг появился, скорее всего, прятался за баллонами. Великий физик прячется за баллонами с гелием. Любит прятаться и появляться внезапно.
Уистлер достал из кармана бумажный самолет, расправил крылья, запустил.
– Проверяю, есть ли зависимость между полетом и текстом, напечатанным на бумаге…
Самолет не пролетел и метра. Упал.
– Зависимость между текстом и полетом? – переспросил я.
– Да, понимаю, звучит как шизофрения… Но даже на доквантовом уровне эта зависимость есть. Сам посуди – расположение слов на бумаге пусть минимально, но меняет развесовку – чернила ведь имеют вес, а значит, слова воздействуют на аэродинамику. Текст непосредственно влияет на полет… Но в нашем случае все это неважно…
Уистлер запустил следующий самолет.
– Здесь не летают все. Следовательно, текстом можно пренебречь, однако я не могу понять, имеется ли…
Уистлер замолчал, затем быстро вышел из лаборатории.
Мой брат умеет складывать из бумаги рыб. Он может сделать рыб из любого материала, из жести, камня, гипса, однажды он сделал рыбу из шишки.
Облака у горизонта менялись, фиолетовый переходил в пурпур, необычно, пурпур – цвет зноя, здесь же прохладно.
Вернулся озадаченный Уистлер.
– Барсик… Думал, что Барсик, а это никто… никого то есть, шаги послышались. Знаешь, Барсик опять пропал, в третий… в четвертый раз уже… Слушай, Ян, я вот подумал – если он вдруг сдохнет… то есть, отключится… если он отключится и свалится где-нибудь в коридорах комплекса, то мы его никогда не найдем. Насколько я представляю, сканеры реагируют на движение, на тепло, на людей или на киберов, дохлых искусственных зверей они не регистрируют. Если Барсик забрел слишком далеко…
– Пожалуй, мы его не найдем, – согласился я. – Он истлеет?
– Не знаю. В принципе, он органический, но… не уверен. Это забавно… Мы крайне мало знаем о мире, о тех вещах, которые сами и создали. Например, мы не знаем, истлевают ли наши искусственные звери, во всяком случае, я не знаю… У тебя талант, спасатель, – ты умеешь задавать вопросы, я давно это заметил…
Уистлер огляделся и прошептал:
– Да, у тебя талант… И поэтому будь осторожен!
– Почему?
– Он скоро будет здесь! Он быстр и беспощаден. Если что, быстро надевай кеды задом наперед и бросай в него головоломку! У тебя же есть головоломка в кармане?
Уистлер хихикнул.
– Нервы, – пояснил он. – Нервы-нервы… Но… Зачем она носит в кармане головоломки?
– Мария?
– И глаза у нее всегда красные… Много плачет, да? Заготавливет слезы! Бросай в него слезы и пескаря! Пока он будет пить слезы и есть пескаря, ты успеешь сбежать за вдовий ручей…
Уистлер потрогал челюсть.
– Мы слишком мало знали о мире… А теперь знаем еще меньше. По мере продвижения в глубь пространства мы лишь увеличиваем количество незнания, парадокс… Это, кстати, предвидели еще тысячу лет назад.
Глаза у Марии действительно всегда красные.
– А те знания, что есть, крайне однобоки, – повторил Уистлер с печалью. – Меня это чрезвычайно удручает… удручало… еще с детства. Мы мечемся в тесном пыльном загоне, изрекаем нелепые истины, опровергаем нелепые истины, хотя все было придумано еще Платоном… Для нас пространство – это прежде всего протяженность, плотность, структура, но ведь у пространства есть и другие качества. Например, запах. Однажды на уроке учитель спросил нас – чем пахнет космос? Неожиданно, да?
Неожиданно.
Пурпур – это Меркурий, подземные озера, заполненные робкой ртутью.
– Мы с ребятами стали рассуждать… фантазировать, разумеется. Кто-то шутил, что космос пахнет сиренью, другие предполагали, что горелой смолой, девочка, сидевшая у окна, сказала, что он пахнет слезами. Мы удивились, но она настаивала – слезами, соленой водой… Учитель предложил проверить. А как это проверишь? На уроке мы так и не справились, поэтому учитель дал задание на лето – сконструировать прибор, позволяющий понюхать бездну…
А мы конструировали паровую машину, вспомнил я. Наш учитель утверждал, что тот, кто сможет повысить КПД паровой машины, сможет все. В нашей группе это смог сделать один человек.
Уистлер рассказывал, продолжая испытывать бумажные самолеты.
– Все лето мы придумывали такой прибор. Один мальчик из нашей группы разработал весьма хитроумный интерфейс, позволявший сопрягать анализатор запаха и сенсорную матрицу. Но, как это нередко бывает, перемудрил с настройками, это было смешно, представь… Ты надеваешь сенсорный шлем и вместо зрения воспринимаешь мир через запахи. Само собой, это не работало, мы ощущали десятки странных запахов, причудливые сочетания… но понять, какой именно запах есть запах космоса, мы не могли…
Самолеты падали.
Мой брат увеличил КПД паровой машины, он тогда заинтересовался глубоководными рыбами с названиями из трех и более слов. Некоторые рыбы могли впадать в вековую спячку, другие – удваивать объем пузыря за счет ускорения циркуляции крови и повышения ее температуры, брат высчитал алгоритм оптимизации теплообмена и усовершенствовал машину Стирлинга, повысив ее коэффициэнт полезного действия на четыре процента.
– Весь июль мы пытались придумать, как понюхать космос, – рассказывал Уистлер. – Некоторые предлагали сделать это буквально. Подняться на орбиту, перенастроить вакуумный костюм, снять инерционную защиту и быстро понюхать, в сущности, в этом ничего сложного нет, как и ничего опасного. Разумеется, это был фантастический вариант, вакуум слишком разряжен, человек не способен его почувствовать, даже человек с самым тонким обонянием. Другие предлагали использовать обычный молекулярный анализатор, запустить его на орбиту…
Уистлер вырывал из книг листы – привычным движением, так что было ясно, что делал он это не в первый раз, – складывал из листов самолеты и запускал, коротко размахнувшись. Самолеты падали.
– … и наложить результаты на карту ароматов, тогда станет ясно, какой запах у космоса. А девочка, сидевшая у окна, ничего не придумывала, она объявила, что ей не нужны приборные доказательства, достаточно умозрительных. Самый распространенный элемент во Вселенной – водород. Космос – небесный океан, омывающий острова – планеты и звезды. Жизнь зародилась в воде, в соленой, по составу она похожа на кровь. Так что космос пахнет слезами. Мы посмеялись, нам казалось, что логики в ее рассуждениях нет. А учитель сказал, что смеяться проще всего, вы не смейтесь, вы опровергните нашу маленькую мисс Лавлейс…
Странное отсутствие полета. Вероятно, так вели бы себя бумажные самолеты в…
– Кажется, я догадываюсь, о чем ты думаешь!
Уистлер с азартным прищуром поглядел на меня.
– Ты подумал про вакуум. Что в вакууме летательные аппараты будут вести себя именно так – падать. А если вокруг вакуум, как мы дышим? Дышим ли? Если мы не дышим, то кто мы? Андроиды? Искусственные создания делают вид, что дышат, как Барсик. Барсик ведь не знает, что он Барсик.
– Я вовсе не думал про это…
– Не волнуйся, этот вариант я уже исключил, – успокоил Уистлер. – Воздух есть. Есть кислород, азот и прочее… а значит, мы не роботы. Во всяком случае, «против» несколько больше, чем «за». А тучи на горизонте намекают на наличие атмосферы, ветер опять же… Но интересно, да? Интересно… Я опасался, что только я могу наблюдать, но больше не сомневаюсь… ты тоже… Ах!!!
Уистлер пнул бумагу.
– Я немного в ярости, – пояснил Уистлер. – Человек на Регене скоро сто лет, но никто не удосужился провести элементарнейший опыт… И теперь мы не можем наверняка знать, когда это началось… И началось ли… А это важно! Сколько упущенных…
Уистлер взял книгу, стал листать.
– На самом деле все куда проще. – Уистлер листал книгу. – Достаточно смонтировать параболический концентратор определенной площади, установить его на любом системном грузовике, и через полгода он соберет достаточное количество молекул. Если правильно настроить центрифугу обогатителя, то космос можно понюхать. Сгустить его до нескольких миллионов молекул на квадратный метр, я, конечно, упрощаю… Мы так и сделали.
Уистлер улыбнулся, достал зажигалку.
– И чем пахнет космос?
– А ты как думаешь?
Уистлер, как всегда, чиркал колесиком.
– Попробуй угадать, это несложно.
Чем мог пахнуть космос? Камнями. Земляникой. Пусть земляникой. Я люблю землянику.
– Мы собрали молекулы, сконцентрировали их и понюхали, да уж…
Уистлер усмехнулся.
– Это иллюстрация, – пояснил он. – Иллюстрация того, что людям свойственно выбирать наиболее извилистые и неочевидные пути. Вероятно, это качество заложено в нашей природе… Те, кто кидался с копьем на мамонта, вымерли, те, кто загонял в ловушку с кольями бородавочника, продолжились в веках…
Я хотел возразить, я вспомнил рыжего траппера, он был явно из тех, кто не выбирал окольные и легкие пути.
– Все логично – опасность надо замечать заранее, то, что рядом, не может нести угрозу…
Уистлер поднял с пола лист, сложенный в остроносый летательный аппарат. Очередной бумажный самолет. Или бумажный стратоплан.
– Я предполагал, что это происходит в пределах Объема, но, как видишь, это распространяется. Зона расширяется, сейчас она составляет окружность с радиусом примерно в милю, я измерил. В пределах этой окружности вот…
Уистлер запустил самолетик. Самолетик упал.
– Дело не в давлении, не в гравитации, здесь нет никаких значимых отклонений, я перепроверял, перепроверял…
Уистлер указал на россыпь листов, исписанных формулами.
– С воздухом все в порядке, я провел анализы, состав практически земной… Но он не держит крылья… Что это, Ян? Я здесь со вчерашнего вечера. Сначала я хотел убедиться…
Он замолчал. Он подошел к внешней стене, она стала прозрачнее, Уистлер смотрел на тундру, с высоты казалось, что она катится к горизонту.
– Однажды в детстве я нашел странную вещь, – сказал Уистлер. – Школа была от дома в трех километрах, и я ездил туда на велосипеде, каждый день по тропинке вдоль реки…
Это была бутылка из черного стекла, она лежала в траве у берега, словно принесенная течением. Наверное, он бы не заметил ее, но несколько дней назад на уроке они обсуждали бутылку Клейна. Дель Рей, разрабатывая прототип актуатора, вдохновлялся невозможными объектами. И вот возле воды в траве лежала черная бутылка. Он не мог проехать мимо, он остановился и поднял ее. Совершенно непрозрачная, он смотрел на солнце, но лучи не проникали сквозь стенки. Бутылка не походила на другие, слишком толстое и слишком тяжелое стекло, объемная, он взял бутылку с собой.
Вечером он лежал на диване, катал меж пальцев железный шарик и думал о сферах, бутылка стояла на подоконнике, приближались сумерки и прохлада. В саду затихли писклявые местные птицы, звезды зажглись над яблонями, вечерние насекомые отправились в неуклюжий полет, и вот он увидел, как на горлышко черной бутылки опустилась стрелокрылка. Она напоминала земную стрекозу, с одним отличием – вторая, меньшая пара крыльев располагалась на брюшке. Стрелокрылка замерла, а затем, сложив крылья, залезла в бутылку.
Он смотрел на горлышко и ждал, когда стрелокрылка покажется обратно. Стрелокрылки вылетали в сумерках, всего на час, торопливо мелькая над землей, собирая сок с сумеречных цветков, днем стрелокрылок не было, как и ночью, поэтому он удивился, что в короткое время кормления стрелокрылка предпочла укрыться в темном месте.
Стрелокрылка не вылезала. Он заинтересовался и стал наблюдать. Прошел час, а стрелокрылки все не было.
Он потряс бутылку. Тихо, ни жужжания, ничего, стрелокрылка залезла в бутылку и исчезла.
Наступила ночь. Он взял стальной шарик и опустил в горлышко. Тишина. Шарик должен был звякнуть о дно. Но этого не случилось.
Он удивился, потряс бутылку. Тишина. Он перевернул бутылку. Шарик не вывалился. Тогда он заинтересовался бутылкой по-настоящему.
Шарик вываливался из перевернутой бутылки через семнадцать минут, но только если бутылку перевернуть сразу, если шарик находился в бутылке минуту или больше, время появления сдвигалось, и выявить четкую зависимость между временем погружения шарика в бутылку и временем появления его из горлышка не удавалось.
– Я думаю про это два дня, – сообщил Уистлер. – Думаю, хожу по коридорам… Странные вещи…
Ночь Уистлер провел со сканером плотности. Уистлер ходил по коридорам Института, производил измерения и составлял карту. Никаких аномалий, инерционное поле вокруг Объема оставалось равномерным и стабильным, ни всплесков, ни каверн. Инерционное поле не могло воздействовать на бумажные самолеты, во всяком случае, напрямую. Как шарик не мог задерживаться в бутылке, путешествовать в ее стеклянных внутренностях.
Черная бутылка захватила мысли Уистлера.
Первым делом он подумал о спирали. Шарик, пройдя сквозь горлышко, попадает в желоб и начинает путь по спирали, опускаясь на дно постепенно. Но спираль не могла объяснить задержку при переворачивании бутылки.
Тогда кривизна. В бутылке расположен миниатюрный генератор, искривляющий матрицу пространства, в результате чего внутренний объем гораздо, неизмеримо больше внешних размеров. Шарик, попадая в бутылку, преодолевает огромные расстояния, фактически бутылка бездонна. Только вот устройств, способных искривлять пространство насколько глубоко, придумано не было. И кому бы пришло в голову размещать такое устройство в бутылке?
Портативный репликатор.
Технически не невозможно, но зачем размещать репликатор в бутылке? В чем смысл? Шарик попадает в рабочую камеру, разбирается на молекулы, при переворачивании бутылки шарик монтируется обратно. Этим можно объяснить исчезновение стрелокрылки – репликатор разобрал ее, однако собрать обратно не смог… Зачем? Зачем конструировать подобную вещь?
Инвентарь фокусника. Не настоящего престидижитатора, мага старой школы из бродячей труппы, а любителя, скорее всего, мальчишки, придумавшего подобное устройство, чтобы удивить родителей, позабавить друзей.
Несколько раз он порывался бутылку разбить. И каждый раз останавливался. Это было бы поражением. Признанием невозможности познать неведомое. Отступлением. Он ставил бутылку на весы и опускал в нее шарик. Он подвешивал бутылку на леску и опускал в нее шарик. Однажды он вернулся домой и обнаружил, что бутылка исчезла.
– Тогда я винил отца, – сказал Уистлер. – Отец, беспокоясь за мое состояние, потихоньку спрятал бутылку, убрал ее с глаз долой, так я подумал… Смешно, да? Я ночью про бутылку вспоминал, когда пытался измерить инерционное поле. А утром…
Утром Уистлер спустился в лабораторию аэродинамики, проверил, влияет ли текст на полет. После этого Уистлер переместился в лабораторию гравитации. Четыре часа он взвешивал вырванные из книг страницы, пытаясь определить – есть ли разница в весе между признанными шедеврами и обычными книгами, и выяснил, что произведения высокого искусства по весу не отличаются от энциклопедий и справочников.
– И откуда взялась эта бутылка? – спросил я.
Может, стоило попробовать налить в нее воды?
– Ее сделал мой учитель, – ответил Уистлер. – Это единственное разумное объяснение. Сделал и подложил на моем пути. Чтобы пробудить мысль… вероятно, о неоднородности пространства. Все остальные объяснения невозможны… маловероятны… нет, невозможны.
– И как же там задерживался шарик? – поинтересовался я. – Куда он падал на самом деле?
Уистлер улыбнулся.
– Есть несколько вариантов, но, полагаю, учитель выбрал самый изящный… Разумеется, никаких пространственных искривлений внутри посуды не помещалось, но поскольку до этого мы работали с топологией сфер, я, само собой, начал думать про одномерные структуры и прочую бесконечность… Классический поворот не туда… Сейчас я практически уверен в том, что внутри находилась смола. Линза из полимерной смолы, учитель растянул ее в бутылке. Шарик попадал в смолу и увязал в ней, отчего казалось, что бутылка бездонна. Стоило перевернуть ее донышком вверх, шарик начинал медленно высвобождаться от смолы. Вот и все.
История про бездонную бутылку мне понравилась. Я вот никогда не находил ничего интересного. Наверное, из-за того, что никогда Землю не покидал. А на самой Земле все найдено уже давно.
– Так что вот этому… – Уистлер обвел рукой лабораторию. – Наверняка есть простое и разумное объяснение… и мы не можем увидеть его в силу… в детстве я не мог и подумать про смолу, а между тем это самое элементарное…
– А стрелорылка? – спросил я.
– Стрелокрылка?
– Которая залезла в бутылку?
– А… Вероятно, она выбралась ночью… скорее всего. А сейчас я не могу понять вот это!
Уистлер энергично запустил самолетик.
– Штайнер! Давно пора поговорить с ним…
Уистлер сжал кулаки. Самолетик упал.
– Это надо изучать! – Уистлер принялся нервно ходить по лаборатории. – Изучать! Это интереснейшее явление, а я не могу, я вынужден… Почему никто не летит к нам…
Уистлер усмехнулся.
– Никто не может прилететь, – он вырвал лист из подвернувшейся книги. – Потому что ничего не летает…
Он стал складывать из бумаги очередной самолет.
– Но ховеры летают, – возразил я.
– В том-то и дело, что нет! – Уистлер смял самолет, отбросил в сторону. – Ховер не летает, он прыгает, принцип совершенно иной, никакого полета, исключительно пульсация. Кстати, ховеры изначально назывались джамперами, их и красили в зеленый, как лягушек… Потом постепенно закрепилось другое название, хотя никаким парением и не пахнет, прыг-скок, прыг-скок. Так что ховеры не показатель, они не летают.
Уистлер вырвал из книги лист, но складывать его в самолет не стал, скомкал и бросил на пол. И снова лист, снова скомкал.
– И что ты думаешь? – я указал на кучи смятой бумаги. – Как это объяснить?
– Я не знаю… Надо проверить, локальный ли это феномен или отмечается в других местах… Как комары, это интересно…
Уистлер открыл грузовой бокс, достал несколько воздушных шариков, подошел к газовым баллонам.
– Возможно, это проявление Регена… сугубо планетарное… Допустим, резонирующие пустоты… Но почему они влияют исключительно на бумагу? Вот, взгляни, я покажу…
Уистлер надул гелием зеленый каучуковый шар, завязал горловину, подкинул. Шар остался висеть в воздухе. Уистлер ударил по нему снизу, шар взлетел, и, переваливаясь с боку на бок, завис под потолком лаборатории.
– Воздухоплавание не есть полет? Что тогда полет?
– Ты думаешь, это актуатор? – спросил я.
Уистлер хлопнул себя по щеке.
– Чем вызван… неполет? Анфлайт? Господи, какое идиотское название… Идиотские названия лучшие, например «самолет»… Самолетом можно назвать птицу, летучую мышь, птеродактиля, все, что изобрел человек, никогда не летало само… Что это означает?
– Возможно, это все-таки одно из проявлений актуатора, – предположил я. – Штайнер говорил, что он непредсказуем уже в нулевой фазе, еще до раскрытия…
– Штайнер много что говорит… Вот пусть скажет, как… Как это возможно?! Актуатор… да, самый простой ответ… А если нет? Если анфлайт происходит везде? На Дите, на Иокасте, на Кесслере? Прямо сейчас?! По всей ойкумене? Как комары…
Уистлер снова принялся мять бумагу, поднимал листы с формулами, комкал, отбрасывал.
– Если анфлайт везде? – переспросил он.
– По всей Галактике?
– Да! По всей! Галактике! И давно! А что, если это происходит давно?! Ты в детстве делал бумажные самолетики?
Мой брат делал рыб.
– И я не делал! Следовательно, мы не можем утверждать, что они летали… Может, это длится столетиями…
– У меня есть знакомый планерист, – сказал я. – Три месяца назад он участвовал в соревнованиях. Три месяца назад полет существовал.
Уистлер покачал головой.
– Ты врешь, Ян. Пытаешься меня успокоить… Если это происходит по всей Галактике, то гравитация тут ни при чем, это явление гораздо более широкое… и страшное… Как нам не хватает Сойера…
Уистлер пнул скомканную бумагу.
– У меня нет никаких разумных аргументов. – Уистлер сел на бокс. – Никаких. Я испробовал все…
Кинопроектор, я вспомнил. Так назывался зеленый оптический прибор, Политехнический музей, второй этаж. Страшно. Я понял, для чего Уистлер использовал кинопроектор. Проверял поведение бумажных самолетов в записи. Чтобы исключить собственную невменяемость.
– То, что я могу предположить…
– Значит, причина все-таки в полостях, – я указал на пол. – Гравитационная аномалия…
– Да, полости…
Уистлер поднял с пола самолет. Не полетел.
– Как ты думаешь, почему до сих пор никого нет? – спросил я. – Никто не прилетел… не прибыл? Большое Жюри?
Уистлер не ответил.
– Так почему? – повторил я. – Корабль мог потеряться?
– Реген мог потеряться, – сказал Уистлер. – Планета.
– Такое возможно?
Уистлер сгреб бумагу с грузового бокса.
– Я вроде бы объяснял… Пространство не статично, расширение и смещение относительно центра коротации не прекращаются ни на секунду, к тому же скорость этого расширения непостоянна… Так что потеряться может не только корабль в VDM-фазе, да… Навигационные компьютеры Академии Циолковского высчитывают приблизительно точку финиша, однако планеты в этой точке может не оказаться, такое иногда… весьма редко, но случается. В таком случае по протоколу корабль должен вернуться на Землю, чтобы скорректировать вектор. Это занимает немалое время, так что ничего удивительного… по большому счету. Я это рассказывал… я ведь это рассказывал?
– По-моему, да…
Уистлер открыл бокс.
– Меня с детства забавляло, что составить можно лишь приблизительную карту пространства, я не мог принять его текучесть… ладно карту, схему… как хорошо было раньше, как легко… звезды висели над головой, достаточно было приставить надежную лестницу… Но потом мы поняли – они не висят, они падают… это делает навигационные системы чрезвычайно сложными и уязвимыми, падение в падении… падение вместо лестницы…
Уистлер достал из бокса деревянную утку.
– Это…
– Пучеглазая утка счастья, – сказал он. – В моей каюте висела, решил попробовать…
Уистлер размахнулся, запустил утку в сторону внешней стены. Утка упала на пол лаборатории, нелепо вывернула крыло, разломилась.
Уистлер посмотрел на сломанную утку с печалью.
– Мало ли… – сказал он. – Думал, вдруг… Безумная мысль.
– Согласен.
Уистлер поднял разбитую утку, голову и тело.
– Старинная утка, такие раньше висели в каждом приличном немецком доме, – пояснил он. – А потом их заменили на уток из пеноясеня, и тогда они точно летали, парили под потолком, покачивались. Но теперь уток снова делают из дерева… Это, насколько я понимаю, липа.
Я поднял сломанное крыло.
Липой не пахло, клеем, лаком, немного краской, внутри массива дерева тянулась ржавая извилистая нитка, узловатая.
Червь Вильямса, они здесь, они не знают отдыха, настырные непокойные твари.
– Ты действительно надеялся, что она полетит? – спросил я.
– Не знаю… Скорее надеялся, что не полетит. Если бы она полетела…
Уистлер провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него невидимую пыль.
– Журавль должен лететь, утка лететь не должна. Но не летят ни утка, ни журавль, анфлайт… Почему?
– Не знаю… Гагара летает. И томагавк.
– Гагара летает, а вот томагавк нет – его бросают. У самого томагавка нет воли к полету, он лишь повинуется внешним усилиям, как и наши корабли, томагавк не самолет, я уже объяснял… Если бы у наших кораблей была воля к полету, но они, увы… А что там делал Дедал? Чем скреплял крылья… смолой и рыбьей кровью… глиной…
Уистлер принялся быстро стучать по лбу указательным пальцем.
– Воском, – напомнил я.
– Воском! – воскликнул Уистлер. – Абсолютно верно! Нужен воск!
Воском и слюной Афины.
– Но Штайнер отключил репликаторы… Я не могу найти воска…
Уистлер стал шагать по лаборатории, пиная ногами бумагу и обломки оборудования.
– А нужен именно воск! – повторял Уистлер. – Не стеарин, не парафин, воск! Пчелиный! Где я возьму здесь пчел, Ян?! Здесь они не водятся… В сущности, воск – это набор определенных липидов… Нет, без репликатора я провожусь с этим полгода, не меньше…
Уистлер был расстроен. Он взял прибор, похожий на небольшой круглый аквариум, и уронил на пол. Колба не разбилась, но потрескалась, Уистлер попытался раздавить ее ногой, но колба выдержала.
– Я могу помочь с воском, – сказал я.
– И как же?
Уистлер все еще пытался раздавить колбу.
– Пойдем.
Уистлер поднял несколько самолетов, сложил пополам, спрятал в карманы комбинезона.
– Ну пойдем. Но лучше побыстрее… Где ты хочешь найти воск?
Я направился к выходу из лаборатории, Уистлер догнал.
– Если встретим Штайнера, скажем ему, что ищем Барсика. Барсик опять сбежал, а мы его опять ищем.
– С чего ты решил, что мы его встретим? И ты хотел с ним поговорить…
– Я хочу с ним поговорить… но не сейчас. Скажем, что ищем Барсика, Барсик опять сбежал… Погоди…
Уистлер остановился.
– Погоди…
Уистлер выглянул в коридор.
Он стоял и смотрел, направо смотрел.
– Зеленое… опять…
– Что?
– Барсик опять… так где взять воск?
Мы оставили оптическую лабораторию, спустились в низкий холл, покинули здание Института и двинулись к кораблю. Он, как всегда, висел над землей, и в свете набирающих пурпур облаков сам светился пурпурным, сверху. Не полет.
– Похоже…
– Что?
Шагали медленно.
– Ты когда-нибудь бывал на Порт-Филлипе?
– Нет…
– Там такие же облака, поразительное совпадение, как такое может быть… Поразительные совпадения преследуют меня с детства, поэтому я занялся синхронной физикой.
Уистлер рассуждал, глядя на облака.
– Если представить, что Совет даст разрешение на проведение опытов, если допустить… Скажем так, пусть in silico… я ведь думал про это, поразительное совпадение… Задать требуемые параметры несложно, это умели давно, зато раскрывается широкий… нет, широчайший простор для моделирования!
Это не очень-то гуманно.
Мы приближались к кораблю.
– Ян, ты же умеешь задавать вопросы… Прелюбопытное, кстати, качество, ты всегда умел задавать вопросы? В детстве ты любил задавать вопросы?
– Я не помню. Мы часто дрались с братом, я раздражал его…
– Как его зовут?! Почему дрались?!
Уистлер остановился и схватил меня за руку.
– Я интересовался рыбами, а он тоже стал ими заниматься, хотя ему было все равно, а я любил рыб…
– Кассини, Шуйский и Шнайдер! – воскликнул Уистлер. – Они же…
Уистлер перешел на шепот:
– Они в высшей степени подозрительны! Разве такое бывает в жизни? Ты встречаешь человека, а он тебе рассказывает про каких-то медведей… Зачем мне знать про медведей?!
Уистлер двинулся дальше. Мы вошли в тень «Тощего дрозда», стало чуть холоднее.
– Или вот взять барьер Хойла, Ян, тебя никогда не смущал барьер Хойла?
– При чем тут барьер…
– Зачем после каждого вектора проводятся когнитивные тесты? Да, ты сейчас расскажешь про ангиопатию и тому подобное, аневризмы, разрастание турецкого седла… но это, в сущности, маскировка известного факта – с каждым вектором когнитивные способности снижаются. Чем шире ойкумена, тем глупее люди! Вселенная для дураков… Блаженные нищие, им все достанется… как там еще… И все-таки его ирония неистощима…
– Кого?
– Великого корзинщика, так, кажется… Кстати, это весьма изящно объясняет парадокс Ферми – блаженны и слабоумны, браво, браво… Синхронная физика создала очередную проблему… Сойер… он ведь мог это предвидеть, мог…
Уистлер покачал головой.
– Что предвидеть?
– Вот! – Уистлер указал пальцем в сторону горизонта. – Барьер Хойла! С чего мы решили, что синхронный привод позволит обойти барьер Хойла?! А если нет?! А если сила воздействия барьера пропорциональна пройденному расстоянию? На восьми векторах у многих из глаз течет кровь… А что будет на восьмистах векторах?! Причем непрерывных?! Пройденных разом, в миллисекунду?! Синхронная физика наполнит космос сумасшедшими!
Уистлер болезненно засмеялся.
– Может, так и надо? – спросил я. – Может, он настолько чужой…
– Да, да, не ad astra, но ad dementia…
С севера поднимались облака, ветер настойчиво ставил их друг на друга, они набирали тяжесть, влагу, облака меняли цвет, наливались синевой, когда заходящее солнце коснется земли, облака окрасятся пурпуром, вокруг станет пурпур.
– Куда мы идем? – спросил Уистлер.
– Вероятно, в будущее, – ответил я.
– Нет, ты не понял… Сейчас мы куда?
Я запрыгнул на грузовую аппарель.
– Поразительно, как это похоже на Порт-Филлип…
Трюм «Тощего дрозда» оставался в темноте, свет был вокруг нас, я шагал уверенно в свете. Вдоль боксов с книгами, вдоль боксов с приборами, к правому борту, мимо боксов с эталонами для репликаторов, мы пробирались через трюм, Уистлер молчал, иногда звал Барсика, останавливался, вслушиваясь в тишину.
Я отметил изменения, произошедшие в трюме, – странные устройства, предназначенные для нужд синхронных физиков, исчезли – ни шипастых серебристых елок, ни решетчатых башенок, ни спиралей, на их местах располагались предметы не менее необычные – изувеченные строительные роботы, гигантские металлические вентили, оплавленные и разорваные, острые обломки скал в человеческий рост. Балласт, догадался я. Полезная нагрузка постепенно извлекается из трюмов, и ее место занимает балласт. При расчете вектора для прыжка должна учитываться масса смещаемого объекта, изменение массы на плече вектора – это дополнительные вычисления, это время, и снова дополнительные вычисления, бесконечное внесение поправок, поэтому для возвращения проще забить трюмы камнями и металлом.
Мы обогнули балласт и вышли к прочному корпусу. Здесь тоже располагались боксы, тысячи боксов в несколько ярусов, двинулись вдоль них по направлению к носу.
– В чем-то ты прав, – говорил Уистлер. – Как ни странно, но до сих пор нет ни одного сколь-нибудь вразумительного осмысления универсума, хотя в библиотеках философии пространства отведены целые секции. Наши философы ожидаемо ошибаются с методом, они не смотрят в небо восхищенными глазами Аристотеля, они описывают ойкумену в узлах и футах, языком пьянчужки-лоцмана, может, в этом просчет? Может…
– Здесь, – я остановился.
Боксы. Стандартные. Я снял крышку ближайшего.
– Это пчелы? – растерянно спросил Уистлер. – Зачем… тут пчелы?
– Думаю, Реген готовят к колонизации. Пчелы всегда первые, насколько я знаю…
– Ты, наверное, прав…
Пчелы оставались неподвижны, Уистлер погрузил ладонь в рамки, в черную блестящую массу.
– Интересные ощущения… – сказал Уистлер.
Он извлек руку, на ладони осталась пчела, прицепилась. Живая, вяло шевелила лапками.
– Насколько нам известно, барьер Хойла пагубно влияет на насекомых, выживаемость один к двадцати… – Уистлер потрогал пчелу. – Что-то с делением кислорода… Интересно, она будет летать? Вопрос в том, полет пчелы – это полет или что-то другое… барахтанье… отталкивание от воздуха… Это надо проверить, обязательно, в библиотеке, трактат «О полете»… кто-то же должен в этом разбираться.
Уистлер поймал пчелу за крылья. Вселенную постепенно заполнят пчелы, комары и сумасшедшие. Уистлер подкинул пчелу. Она упала на палубу.
– Долгая Труди. Дружелюбна, трудолюбива, неприхотлива… Как добывают воск?
– Думаю, его срезают с рамок.
– Всех рано или поздно срезают с рамок…
Уистлер поднял пчелу, растер ладонями, понюхал.
– Никогда не думал, что они так пахнут… У них, оказывается, технический запах. Может, они, как Барсик, ненастоящие?
Уистлер зачерпнул из улья еще несколько пчел, смял их в кулаке, я смотрел на происходящее с недоумением.
– Ты сможешь отличить настоящую пчелу? – спросил он. – От ненастоящей?
– Нет… А зачем нужны ненастоящие пчелы?
– Не знаю… Они наверняка лучше работают. Больше приносят, меньше потребляют… Не жалят. На Регене у пчел не будет врагов, зачем им жало? Но вот как понять, настоящая она или нет…
Уистлер приложил кулак к щеке.
– Нет, непонятно… Надо обязательно обдумать этот вопрос, это интересно… Сюда бы Сойера, ему бы понравилось… Спасибо, Ян, теперь я знаю, где раздобыть воск.
Уистлер аккуратно закрыл крышку улья, затем крышку бокса.
– Кстати, я видел у реки цветочки… похожие на ноготки… так что не исключено, что наши пчелы тут преуспеют. Лет через пять можно будет попробовать регенский мед, он будет горек, тягуч, прекрасен…
Уистлер улыбнулся грустно.
– Тундровый мед жидкий, – возразил я. – И не горький, сладкий скорее.
– Ну пусть жидкий… Ян, все боятся признать, но причина есть.
– Причина чего? – не понял я.
– Того, что Земля терпит синхронных физиков. Одиночество. Одиночество!
Уистлер достал из кармана комбинезона самолет.
– При заданных условиях мы обречены на одиночество. За каждой сломанной стеной обнаруживаются сотни новых. Еще Сойер говорил, что гиперсвета мало… медленно, очень медленно. Элементарные расчеты показывают, что для поисков нам не хватит времени. Даже если удастся справиться с барьером Хойла, даже если на порядок продлить длину векторов, шагнуть за предел невычисляемости и повысить мощность навигационных систем, увеличить емкость накопителей… Всего этого не хватит, чтобы переплыть белые волосы…
Уистлер разорвал самолет на три части, на три полосы, и каждую полосу на три полосы.
– Одиночество сводит нас с ума. – Уистлер мял бумагу. – Мысль о том, что, кроме нас, в небе никого, отвратительна, противоестественна, безобразна, невыносима для каждого… Мало кто в этом признается… Одиночество слишком искусственно, одинокая рыба в пруду… Как одинокая рыба оказалась в пруду?
Уистлер сплел из бумажных полос кривоногого человечка с большой головой, на ногах человечек не держался.
– Одиночество… Тишина, тоска…
– Я думаю, хорошо бы…
– Не говори, что собираешься навестить Уэзерса, – догадался он. – Я сам его навестил вчера. В профилактических видах.
– И что?
– Полярный день, – ответил Уистлер. – Уэзерс утверждает, что это полярный день, он такой же дурак, как все…
Уистлер замолчал.
– Что? – с опаской спросил я.
– Вдруг возникла забавная идея… Я решил посмотреть, влияет ли на способность полета…
Опять замолчал.
Я хотел взять бумажного человечка, но Уистлер смял его в комок.
– Бред, разумеется, но в нашей ситуации… В нашей ситуации чего только в голову не придет. А что, если это другая гравитация?
– То есть? – не понял я.
– Если на Регене существует иная разновидность гравитации? Вариативная плотность поля? Хойл, кстати, не отрицал такую возможность, если ты помнишь, уточненная модель строится на симметрии-прим, однако прочие симметрии не исключены… Допустим…
Я вдруг увидел трюм целиком. Не знаю как, от борта до борта лежала темнота, но я увидел себя в ней, Уистлера, стоящего рядом, боксы, машины, камни.
– Допустим, это может быть связано с ядром Регена, если предположить наличие полостей, заполненных сверхтяжелыми… Начинаешь подозревать самые фантастические… самые смехотворные вещи. Гипотезы… А что, в остальных ящиках… пчелы?
Я открыл соседний бокс, достал верхнюю книгу.
«Участь лиры», З. Лев. Открыл восьмую страницу. Збигнев Лев, профессор Варшавского университета, размышлял о том, как выход человека в дальний космос повлияет на искусство вообще и на поэзию в частности. Забавная книга, издана после первых звездных экспедиций…
– Разреши!
Уистлер взял книгу.
– Думаю, Збышек был бы не против… – Уистлер пролистал книгу до середины. – В качестве искупления сего варварского акта обязуюсь светлой памятью… маэстро Кассини… прочитать книгу уважаемого Льва в самое обозримое время. Нет, не могу…
Уистлер вернул Збышека мне.
– Мне пора, – сказал Уистлер. – Спущусь в Объем. Там действительно спрайты, это нехорошо, надо разобраться, а то Штайнер… Что-нибудь учинит.
– А как же это? – я указал на растертых пчел и скомканную бумагу.
Уистлер потрогал лоб.
– Да, с этим надо что-то делать… Я подумаю… Обязательно… Надо все хорошенько обдумать. Этому наверняка есть здравое объяснение. Пойдем, я расскажу по пути про завещание Дель Рея…
Мы направились к выходу из трюма, но про Дель Рея он не сказал ни слова.
Обратно всегда быстрее. Уистлер размышлял, отличается ли мед искусственных пчел от меда настоящих. Если из двадцати пчел выживает одна, если насекомые плохо переносят VDM-фазу…
– Погоди… Стой!
Уистлер остановился у мембраны шлюза.
– Погоди, Ян, я кое-что забыл… Вернее, ты иди, я еще задержусь, попробую… Надо посмотреть… хочу взять книгу…
– Может, тебе все же помочь? – спросил я.
Уистлер внимательно поглядел на меня, внимательно поглядел.
– Нет, пожалуй. Я сам… Иди… Я тут вспомнил… И еще… Хочешь узнать, чем пахнет Вселенная? – спросил Уистлер перед тем, как вернуться в трюм.
– Нездоровится, – ответила Мария. – Все-таки семнадцать векторов…
– Что? – не расслышал я.
– Не космический человек. – Мария улыбнулась. – Пространство не для меня. Хочу домой, соскучилась, у меня сестра младшая… Мне все время кажется, что я падаю… Падение.
– Это Реген, – сказал я. – Под нами километровые полости, вероятно, это рефлекс…
– Какие полости? – не поняла Мария. – Карст?
– Нет, возникшие еще в процессе формирования материковых плит. Эти полости неким образом резонируют с оборудованием Института, Штайнер рассказывал…
Мария посмотрела под ноги. Клетчатый пол.
– Полости, значит… километры пустоты…
Мария притопнула.
– Да, – подтвердил я. – Километры. Поэтому кажется, что падаешь. Мне тоже кажется, особенно перед сном…
– В случае если опыт выйдет из-под контроля, нас сначала раздавит кремниевым монолитом, а затем мы провалимся в бездну… Узнаю маэстро Штайнера, контроль, максимальный контроль…
Надо куда-нибудь сходить, подумал я. Я здесь уже давно, и нигде не бывал самостоятельно, то есть по собственному желанию, разве что в столовой, каждое утро ко мне приходят и говорят – пойдем, и я иду, почему именно ко мне? Я хотел в бассейн, но никак до него не доберусь.
– Хочу тебя попросить, Ян… Ты свободен?
– Я? Не знаю…
– Никто не прилетел, – сказала Мария. – Никто.
– Тогда да, свободен. Но если ты опять собираешься в руины, то нам следует лучше подготовиться…
– При чем здесь руины? – удивилась Мария. – А, в руины… Штайнер наложил на руины запрет, утверждает, что там опасно, нет, я собираюсь в библиотеку, работать с каталогом, не мог бы сопроводить?
– Конечно. А…
– Из-за Барсика, – шепотом пояснила Мария. – Он опять сбежал.
– Да, я знаю… Но почему… Ты что, его боишься?
В библиотеке тоже опасно.
– Боюсь? – хмыкнула Мария. – С чего вдруг? Но… Там следы…
Мария указала вниз, туда, где была библиотека. И пустоты.
– Вдруг он все-таки… испортился?
– Барсик?
– Барсик? Да, Барсик мог испортиться. Ты же сам говоришь – полости… Полярный день… Вдруг это действительно влияет? Он же машина, тонкий механизм. Тебе ведь все равно нечего делать, правда?
– А зачем тебе в библиотеку? – спросил я.
Мария поглядела на меня с недоумением.
– Извини. Ты же библиотекарь, совсем забыл… Да, пойдем в библиотеку.
Направились в библиотеку, Мария, я. Носить книги, читать книги, бороться с червем и энтропией.
– Мне стыдно, что я тебя использую, это скоро кончится. Со следующим кораблем должен прилететь мой помощник, и тогда ты займешься… чем хочешь. Как ты думаешь, это может быть правдой?
– Что?
– Что мы потерялись? Срыв вектора?
Мария щелкнула пальцами.
Радиус коротации – величина не то чтобы постоянная… он действительно мог увеличиться, и тогда… нас ищут. Вычисляют. Думаю, скоро сюда прибудет корабль.
– Если вектор сорвался, вычисления могут затянуться, – сказал я. – Уистлер на это указывал… Но безвозвратно потеряться мы вряд ли сможем, рано или поздно нас найдут. Уистлер…
– Уистлер лгун и вандал, – сказала Мария. – Вернемся на Землю, я не буду молчать о том, что здесь происходило!
Мы спустились в библиотеку.
Вестибюль был заполнен книгами, перенесенными мной из трюмов звездолета, книги занимали все свободные места и пребывали в том же порядке, в котором оставил их я, незаметно было, что Мария работала с каталогом. Я старался располагать книги аккуратно вдоль стен, стопками, но по мере продвижения нетронутых стопок становилось все меньше, кое-где книги попросту валялись на полу, и нам приходилось расчищать проход, шагать по книгам я не мог себя заставить.
– Ничего не успеваю… – Мария складывала книги в стопки. – Здесь работы на несколько лет, а они обещали всего полгода…Что мне прикажешь делать? Я должна заниматься санацией, а здесь и размещение, и каталогизация, и… Уистлер… Возможно, у него библиопаника…
– Библиопаника? – переспросил я.
Мы пробирались через книжные завалы к лагерю Уистлера, Мария рассказывала про библиопанику. Вернее, про библиопаники.
– Неврозы, связанные с книгами. Библиофилам со стажем кажется, что книги начинают с ними разговаривать, нашептывать, вызывать образы… Это, кстати, известный феномен – запойные читатели часто не отличают свои мысли от мыслей, почерпнутых из книг. А потом они замечают, что книги сами выбирают себе места на полках, меняют места, порой вовсе исчезают, выставляются из рядов – ищут читателя. И что есть особые книги, властные, ведущие… Одним словом, спектр проявлений чрезвычайно широк. Особенно опасны книги при их большом скоплении… А он здесь ночует.
Я слушал про технику безопасности и придумывал историю про восстание книг.
Когда количество изданий приблизилось к семизначной цифре, книги, как всякое уважающее себя творение, посчитали, что переросли творца, и, увидев его слабость, растерянность и безволие, решили взять ситуацию в свои, если так можно выразиться, руки. Библиотеки стали опасны, люди, приближающиеся к ним, впадали в очарование и прелесть печатного слова, ослабевали настолько, что уже не могли сопротивляться, читали, читали, читали.
Именно книги внушили мысль об опасности электронного общения, именно они спровоцировали отказ от волновой связи и возврат к механическим средствам хранения информации. Книги из символа прогресса стали знаменем стагнации и тупика. Но тут из небытия, из забытых бездн антисанитарии взошли пожиратели бумаги и вождь их Вильямс, и мятеж печатных был повергнут. После поражения пришлось достать со складов длительного хранения киберов и послать их вместо людей на обезвреживание чересчур многочисленных библиотек. Именно поэтому старейшие земные библиотеки разукрупняют, а самые опасные книги и вовсе вывозят за пределы Солнечной системы, отправляют в изгнание, в самые глухие уголки ойкумены.
– …Я думаю, поэтому их и вывозят, – сказала Мария. – Обновление фондов, ничего не поделаешь. Хотя, надо признать, это весьма напоминает ссылку.
Мы вышли к расположению Уистлера, к месту, где он оборудовал лагерь.
Лагерь оказался пуст. Диван исчез, записи, вещи… Были ли у Уистлера вообще личные вещи? Опустевшее место затягивалось окрестными книгами, как трясина ряской, и где-то здесь водился сбежавший Барсик. Барсик может питаться книгами, его желудок способен переваривать практически любую органику, включая целлюлозу. Он может жить здесь вечно, интересно, случались ли подобные прецеденты? Вряд ли. Разве что какой бобр… До моды на цилиндры бобры в изобилии обитали в водоемах Европы, после истерии в Трирском архиепископстве земля опустела, и бобры вернулись в ручьи и протоки, и стало так: бобры по сточным канавам проникли в университетский инкунабулярий и учинили катастрофу, пожирая книжную плоть и незаметно становясь ею…
– Похоже, перебрался вглубь, – предположила Мария. – Уистлер. Нам как раз туда.
Мария указала.
Пантера, питающаяся книгами и постепенно приобретающая качества поглощаемой литературы.
– Датчики показывают, что вымораживание… идет не по графику, не в соответствии. Фризинг важно проводить под строгим контролем… температура не должна отклоняться от определенных значений…
– Зачем он перебрался вглубь? – спросил я.
Я думал, что сейчас Мария расскажет про книжный зов, но она объяснила передислокацию Уистлера проще.
– Там прохладнее, вот и перебрался. Комаров меньше. Слушай, Ян, ты обязан с ним поговорить, так не должно себя вести, пусть он хоть четыре раза синхронный физик…
И мы направились дальше. Скоро я перестал узнавать окрестности. Потолок стал низким, примерно как в холле, думаю, подпрыгнув, смог бы до него достать без труда, как Уистлер тогда. Стеллажи с книгами поднимались от пола и занимали все пространство, и не было им счету, я глядел по сторонам и видел книжные полки во все стороны, при этом никаких опознавательных знаков, по которым можно было определить местоположение и направление, как обычно, не было. Но, несмотря на их отсутствие, Мария продвигалась уверенно, руководствуясь, видимо, библиотекарским чутьем, я же держался за ней, думаю, мы шагали к северу.
Хранилище заметно менялось. Колодцы делались шире и шире и постепенно превратились в уходящие ввысь световые башни, вглядываясь в них, я обнаружил, что башни тоже заполнены книгами, это были книжные башни, я не мог удержаться, останавливался и, задрав голову, смотрел, голова начинала кружиться. Иногда в рядах стеллажей встречались прорехи, в них располагались предметы, для библиотеки нехарактерные, – якоря, явно снятые с парусных судов, огромные, в два человеческих роста шестерни, извлеченные из забытых машин, странные скульптуры.
– В двадцать втором веке архитектуре библиотек стали уделять больше внимания, – рассказывала Мария. – В сорок девятом году был найден «Кодекс Гримальди», и с тех пор библиотеки, консерватории и выставочные центры имеют весьма своеобразное устройство. Тут все дело в тончайшей акустике, сегодня считается, что в библиотеках должна моделироваться своя акустика, и в этом есть смысл, акустика влияет на восприятие…
Так далеко в хранилище я не углублялся, я вглядывался в линии стеллажей, и не было им конца, мы шли по следу, оставленному Уистлером, – книгам, лежащим на полу, торчащим из полок, сложенным в неровные пирамиды. Мария возвращала книги на место и грозила Уистлеру Советом по этике.
Минут через десять мы вышли к новому лагерю, тут было прохладнее, диван Уистлер перетащил сюда. Сам Уистлер отсутствовал, а на диване лежала…
Я не нашел названия для этого предмета, несколько выдранных из разных книг листов были собраны вместе, проколоты в двух местах с левого края, связаны фиолетовой веревочкой. Откуда фиолетовая веревочка, подумал я, как она появилась здесь, на планете, репликаторы не работают… Значит, кто-то взял и сплел вручную, думаю, это несложно. Окрасил соком тундровых трав. Окрасил пурпуром.
– Что это? – спросила Мария.
Я заметил сгибы на всех листах, чуть косые продольные, прямые поперечные.
– Я… не знаю, как называется, – честно признался я. – Блокнот?
– Блокноты не такие, другая конструкция… Скорее переплет… Видимо, это попытка… Некоей компиляции… Я же говорила – лгун и вандал!
Мария взглянула на первую страницу переплета, прочитала:
– «…тем же вечером она рассказала матери про черного человека, что уже несколько дней ходит вдоль опушки, там, где ручей, там, где розы и терн…» Вряд ли это научный текст, новелла…
Я попробовал найти в окрестностях книги, из которых вырвали листы, но книг вокруг было слишком много, Уистлер натаскал в свое гнездо сотни, если не тысячи.
– Почему он объединил их? – спросила Мария. – Почему скрепил именно эти страницы? Если прочитать…
Она села на диван, я устроился рядом. Рукопись, найденная в забвении.
– Зачем это?
…горы, покрытые розовым льдом, водопады и вечные радуги над ними, моря и паруса, летящие над водой, Ли с детства видела во сне паруса. До моря было сто сорок миль, и Ли знала, что она никогда их не преодолеет, сто сорок миль, море земли.
Отец рассказывал, что в детстве тоже мечтал. Спуститься по реке до Лонг-Айленда, увидеть великий город на берегу, увидеть «Пилигрим», когда отец был маленький, в порт еще приходил «Пилигрим», самый прекрасный корабль на свете, с мачтами в сто футов, с обшитыми красной медью бортами, нестерпимо сияющими на солнце. Но отец так и не смог оставить ферму, следовало расчищать от камней тугую землю, достраивать мельницу над Лисьим ручьем и вырубать лес за ним, а потом расчищать новую землю от камней, поддерживать дамбу мельницы, молоть зерно, покупать землю, очищать ее от камней.
Мама тоже никогда не видела моря, но знала его голос, он жил в подаренной дедом рогатой раковине, мама говорила, что если слушать этот голос вечером, то сны будут самые счастливые, про то, что хочется увидеть.
Вечерами Ли слушала веселое Карибское море и рисовала великие паруса, они поднимались над горизонтом, плыли меж облаков, поднимались выше, все выше, к звездам, стоило закрыть глаза, треугольные паруса, похожие на крылья.
В тот год в Новую Англию пришла необыкновенно ранняя, лютая, хотя и бесснежная зима. Животные плакали от холода в хлевах, их приходилось брать в дом, сами дома перестали держать тепло, в очагах ни днем ни ночью не гас огонь, но этого было уже недостаточно – на стенах изнутри нарастал лед, воздух обжигал легкие, а запасы дров исчерпались уже к концу ноября. К декабрю закончилась вода, застыла в колодцах, река и ручьи промерзли до дна, дров, чтобы топить снег, не хватало.
Стужа не отступала. В январе отец Ли и два лесоруба перебрались через Лисий ручей, хемлоки, росшие на западном берегу, умерли еще осенью, отец и его спутники намеревались ошкурить их и добыть мягкое подкорье для питья и хлеба, весна ожидалась голодной, в городе боялись цинги. Отец Ли с лесорубами перебрался через Лисий ручей, и больше никто их не видел.
В феврале в городе умерли девять человек. Земля была тверже камня, и похоронить усопших никакой возможности не представлялось, горожане тянули жребий, проиграл Том Броувер, и всех мертвых опустили в колодец на его ферме.
В марте умерли еще семеро, зима закончилась.
В апреле, едва сошел снег, Ли заметила на опушке черного человека.
Мальчишки с соседней фермы говорили, что корзинщик уже несколько дней бродит по западному берегу ручья и что родители запретили им ходить в лес, даже смотреть в сторону леса. Мальчишки говорили, что черный человек появился не просто так, он никогда не показывается без причины, а причина в том, что появился кто-то, готовый c ним сыграть, но вот играть с ним нельзя, потому что по-честному корзинщик не играет, он жулик, лгун и каверзник. Но некоторым людям, раз в сто лет, а может и реже, удается обыграть этого плута, а если его обыграешь, то загадывай желание.
Ли скучала по отцу и жалела мать. Мать работала за двоих, похудела, начала кашлять и бледнеть, много спать, и с каждым днем сон продолжался все дольше, и однажды, когда мать не проснулась к полудню, Ли решила отправиться в лес.
Она покинула ферму с утра и долго шла по еще не оттаявшему полю. Лисий ручей уже вскрылся, течение взломало и растащило лед, переходить пришлось по колено в холодной воде.
Ли было страшно переходить Лисий ручей, Лисий ручей назывался так, потому что в нем часто вмерзали в лед лисы, Ли боялась смотреть вокруг, боялась увидеть пронзительный лисий взгляд.
Лес на другом берегу был прозрачен, и Ли сразу увидела его, черный человек сидел на круглом камне, и пряжки на его бордовых туфлях блестели тусклым испанским серебром, и так же блестели его глаза, Ли ни у кого не видела таких глаз – в них не было ни зрачков, ни белков, ни радужной оболочки, лишь черный блеск с едва уловимым оттенком красного.
Трудно было понять, сколько ему лет. Лицо, гладкое, как фарфоровая маска, имело необычную форму, как и вся голова, узкая в нижней части и широкая в верхней, черная, словно измазанная угольной пылью. Фигура черного человека была нелепа и уродлива – страшная голова богомола, приставленная к распухшему туловищу, огромному, как полдюжины составленных вместе мешков с мукой, стянутых широким красным шарфом.
На голове черного человека сидела треугольная шляпа, составленная из грубого войлока и блестящих полос коричневой кожи. Ли никогда не видела таких шляп, разве что на гравюрах в старой книге, посвященной пересекшим океан основателям; справа на шляпе болтался грязный обрывок тонких некогда кружев, слева торчало серое совиное перо.
Черный человек плел корзину и курил трубку. Такую трубку Ли тоже никогда не видела – длинная и, как ей показалось, сделанная из гладкой белой кости, оплетенной золотой нитью, черный человек курил необычно, вдыхал дым и не выпускал его обратно, и при каждой затяжке красное в его глазах разгоралось, как угли.
Было тихо, ни ветер, ни весенние птицы не шумели в ветвях, смолк ручей, от черного человека исходили смрад и безмолвие, впрочем, приблизившись, Ли заметила, что вонь распространяется не от корзинщика – рядом с круглым камнем из земли торчали ноги коня.
Здравствуй, смелая мисс, черный человек приветствовал Ли, и сказал, что зима выдалась что надо, давно такой славной зимы не было, хороший урожай. Ли, хотя и была учтивой девочкой, не стала его приветствовать, напротив, довольно вызывающе заметила, что корзины плести следует иначе, со дна, на что черный человек рассмеялся и сказал, что в мире духов все наоборот, и когда мир опрокинется, она станет Ил, а конь, зарытый копытами вверх, вытопчет павшее небо.
А как тебя зовут, спросила Ли.
Черный человек отложил корзину и ответил, что его настоящее имя, произнесенное вслух, испепелит любого потомка Адама, но если Ли хочет, она может называть его Бобром, так звали его первые жители этих мест, они приходили в лес и приносили ему своих новорожденных детей, он же наполнял чащи дичью, реку рыбой, а болота железом, все как нравилось первым жителям, он научил их лепить горшки, плести корзины и отводить глаза в сторону, а что хочешь ты? Больше всего на свете, всей душой, всем сердцем, лишь такое желание может быть исполнено и обменяно.
Ли сказала, что хочет, чтобы из леса вернулся отец.
Черный человек рассмеялся и предложил сыграть. В любую игру. В карты, в кости, в шахматы, в пронеси свечу, в орлянку, в шары, в бабки. Ли ответила, что это все игры для взрослых, она плохо в них понимает, и предложила сыграть в другое. В прятки. В гляделки. В жмурки. В пусть гаснет свет. В догонялки.
Догонялки. Предложила Ли. Черный человек рассмеялся. Нет быстрее меня на свете, сказала Ли, а весной я могу обогнать любого.
Ты заблуждаешься, упрямая мисс, засмеялся черный человек, ты не так быстра, как тебе представляется, я же напротив, не гляди на внешность, одним вдохом я могу перенестись на тысячу миль, могу видеть то, что не видят другие, могу читать мысли и привлекать сердца…
Догонялки, упрямо повторила Ли. Отсюда и до ручья.
Хорошо, но прежде чем начать игру, следует заключить контракт, сказал черный человек, такова традиция, так делали всегда, правила нарушать нельзя. Если выиграешь, я исполню твое желание, а если проиграешь… Тут уж тебе не отвертеться, упрямая мисс.
Корзинщик спрятал трубку в рукав, вынул совиное перо из своей треуголки, открыл пошире рот и обмакнул перо в маслянистый яд, и Ли заметила, что язык у черного человека раздвоен и остр, и капли, стекающие с него, прожигают землю.
Тебе не отвертеться, приговаривал корзинщик, поднимаясь с камня, я догоню тебя, маленькая мисс, я всегда вас догоняю, Ли слышала, как громко хрустят его костяные колени, видела, как туфли с серебряными пряжками проваливаются в землю, видела, как кипит камень под его левой ладонью, тебе нет спасения, избалованная капризная мисс…
Это было как молния, залившая светом все вокруг. Мысль. Дикая, странная и смешная, восхитительной вспышкой распустилась в голове Ли, Ли коротко разбежалась и боднула корзинщика в лоб.
Белая молния ударила корзинщика в лоб, красные угли в глазах погасли, красный шарф лопнул и тело потеряло силу, ноги скорость, а руки цепкость, черный человек попытался схватить Ли и не смог, а Ли уже бежала, как она бегала только весной.
Через минуту корзинщик, бранясь, все-таки оторвался от камня и, осыпая Ли и небеса проклятиями, пустился в погоню, он торопился, но смог догнать ее лишь на берегу Лисьего ручья, в месте, где ее башмаки увязли в грязи. Он схватил ее за плечо, но Ли, вывернувшись из обуви, прыгнула в воду, и черный человек, не удержавшись, ступил следом. И едва его ноги оказались в проточной воде, Лисий ручей вскипел вверх и вниз по течению, лед, еще лежавший вдоль берегов, растаял, а сам черный человек лопнул, как сомовий пузырь на плите, развеялся горячим пеплом и зловонным коричневым дымом. Ли вынесло на другой берег волной и ударило о землю.
Ли очнулась в полдень, солнце светило, и Ли чувствовала его тепло, шляпа черного человека, еще дымясь, лежала рядом. Ли подобрала палку, поддела ею шляпу и пошагала в город.
На шляпу приходили смотреть со всех окрестностей, но смотрели издалека, опасаясь приближаться, задерживая дыхание, крестясь и украдкой поплевывая через левое плечо.
По округу ползли волнующие слухи. Одни говорили, что эта шляпа принадлежала капитану Кидду и что его вздернули как раз в ней, и если осмелиться надеть ее, то услышишь предсмертные проклятья старого пирата. Другие утверждали, что именно эту шляпу отказался снять перед казнью английский король и на тулье до сих пор можно различить его кровь. Третьи клялись, что шляпа эта принадлежала одному рыбаку с мыса Код, рыбак утонул, а шляпу вынесло морем, каждому, кто ее примерит, рыбак покажет обильные рыбой банки, но плата за это, само собой, велика. Все сходились, что шляпа не обычный головной убор, а предмет, исполненный чистейшим злом, может, само зло, вещь, принадлежавшая нечистому. Говорили, что Ли, раздобывшая шляпу черного человека, теперь помечена сама и будет сеять смуту. Говорили, что Ли, обманувшая великого шорника, ухватила за хвост удачу, и теперь с ней лучше не играть ни в какие азартные игры. Говорили, что Ли уже вовсе не Ли, а сам черный человек, а сама Ли осталась в лесу за болотами, и никто ее больше не увидит вовек.
Приходской священник объявил шляпу скверной, конфисковал и, не дождавшись указаний из Бостона, совершил положенную пурификацию: сунул шляпу в смоляной бочонок, туда же для верности прибавил черного кота, кладбищенскую ворону и гадюку, укусившую младенца, после чего сжег все это на торговой площади, а прах смешал с солью.
Через неделю, прибираясь в комнате, Ли нашла под столом пестрое совиное перо. Вечером, в жарком июле она села за стол и обмакнула перо в чернила.
…вокруг двух прямых линий и линии поперечной. Передо мной сиял многомерный электронный призрак, подобный тому, что я наблюдал совсем недавно в грозу, только этот призрак был неимоверно сложнее и тоньше, он словно отражался в себе, ветвился, снова отражался, но, как и в случае с городом на берегу океана, образовывал π.
Следующий шаг оказался прост. Топология. Невозможные объекты. Реально ли воплотить невозможный объект в пределах нашего пространства? Создать конфигурацию, усложненную настолько, что следующее, самое незначительное усложнение переведет ее в иную пространственную фазу, расслоив тем самым привычный нам континуум? Без сомнения, невообразимость задачи, стоявшей передо мной, определила форму, в которой эта задача была воплощена.
В сущности, актуатор есть прямое физически неразрывное воплощение невозможной фигуры. В статическом положении актуатор находится в исходном измерении, однако при нарастании гравитационного поля его ядро переходит в состояние фигуры четырехмерной, именно в момент завершения перехода происходит разрыв континуума и синхронизация с потоком Юнга.
Геометрия актуатора причудлива, если не сказать фантастична, но при этом вызывающе проста. Практически все, увидев его впервые, испытывают весьма необычные ощущения: головокружение, дезориентацию, тошноту, острое чувство мерцания реальности, страх, желание бежать и укрыться. Да, машина, которую мы построили, действительно пугающа. Да, в изломанном сочетании углов и теряющихся друг в друге спиралей я по-прежнему вижу бесконечность. Однако, к моему ужасу, я больше не вижу в ней крыльев.
Кажется, Сойер тоже понимает это.
Это, вероятно, ощущают и остальные. На станции увеличилось число мелких бытовых и производственных конфликтов, возрос травматизм. Две попытки самоубийства, что, надо признать, абсолютно дико в наши дни, невозможно, чудовищно. Психологи списывают это на усталость и неизбежный пространственный синдром, на влияние радиации Солнца, на гравитационные пульсации нашей установки, однако, боюсь, причина в ином. Человеческая психика с трудом выдерживает пребывание в одном объеме с актуатором, ибо он бескрыл. Бескрыл и страшен, невольно в грудь звездного лебедя я вложил сердце монстра.
Месяц назад был явлен знак, жуткий и весьма красноречивый. На борту «Дельфта» находилось около сорока птиц. В основном в зоне рекреации, а также несколько птиц в каютах. Птицы погибли за четыре дня. В этот период не проводилось ни мощностных испытаний, ни калибровки контуров актуатора, ничего, что могло вызвать массовую гибель птиц. Санитарный контроль не обнаружил ни бактерий, ни вирусов, ни каких-либо превышений радиационного и электромагнитного фона. Теоретики предполагают, что актуатор даже в статическом состоянии вносит определенные искажения в…
…В то утро предметы окончательно утратили свойства, он поднял фарфоровый кувшин с водой и не почувствовал веса, кувшин был склеен из папье-маше, вода имела плотность воздуха, последний день.
Кислый кофе, горечь, к которой он уже успел с отвращением привыкнуть, неожиданно перешла в кислоту, горечь не нравилась ему меньше, паршивый кофе, высохшие зерна, посылка с кубинскими зернами потерялась два месяца назад.
Это продолжалось неделю.
Он спустился в мастерскую и отметил, что ступени перестали скрипеть, приобрели неприятную твердость, но потеряли голос, последний день.
Мастерская изменилась. Первые признаки появились неделю назад, спустившись после завтрака в мастерскую, он обнаружил, что привычного порядка больше нет, инструменты, бумага, рейки под потолком, банки клея, паяльные лампы, струбцины, все предметы сдвинулись, он закрыл глаза, потому что закружилась голова. Механик уверял, что все осталось как прежде, но он видел, что как прежде больше не будет, последний день.
Потолок просел китовым брюхом, под которым на канатах висела машина, и казалось, что машина, собранная из тончайшей китайской бумаги, бамбука, ивовых веток и шелковых шнуров, машина тяжела и оттягивает потолок, хотя этого и не могло быть.
Он попробовал канат, поддерживающий правое крыло, потом дотронулся до самого крыла. Канат, как и бумага, гладкий, они не должны быть гладкими, но пальцы встретили скользкую поверхность.
Воздух стал ощутимым и липким, насытился влагой и перестал сопротивляться тяжести, отчего стало трудно дышать.
Земляной пол под ногами, обычно твердый, пружинил и отдавал в пятки.
Кирпичная стена крошилась под пальцем, осыпалась красным песком.
Густав увидел, как брат испытывает предметы, и послал за доктором.
Лица людей расплылись, стерлись и выцвели, как старые акварели, он с трудом отличал носатого Густава от плосколицего механика, от механика пахло пережженным железом, от Густава табаком, но и эти запахи постепенно смешивались…
…маркшейдер поднял и встряхнул самописец, проверил его на пальце, спросил устало и неприветливо:
– Ну?
– Четыре, – ответил навигатор. – Четыре двадцать восемь-шесть, пора.
– Да, пора…
Маркшейшер открыл книгу и стал сверяться с таблицей. Навигатор ждал. Маркшейдер добрался до нужной графы.
– Четыре двадцать восемь-шесть… – прочитал он он. – Девять, одиннадцать, семь.
– Принято.
Навигатор поднял серебряный стакан, встряхнул и выкинул на стол кости.
– Девять.
Маркшейдер записал значение в графе. Навигатор собрал кости в стакан, стал трясти. Кости звенели о стенки, навигатор ловко играл стаканом, стакан ходил вокруг ладони, зависал в воздухе, маркшейдер ощутил зависть – за несколько лет службы в маркшейдерском департаменте Академии Ломоносова он так и не выучился фланкировать стаканом.
– Одиннадцать…
Навигатор выкинул на стол кости. Маркшейдер продолжил заполнять таблицу.
– Странный корабль, – сказал он, записывая результаты. – Никак не могу привыкнуть…
– Я тоже, – согласился навигатор. – Возможно, прототип. Я слышал, флот собираются обновить, так что, скорее всего, новый скаут, ходовые испытания…
– Возможно, и испытания… Ты раньше на чем ходил?
– На «Веспе». Двадцать рейдов, а ты?
– И я на «Веспе», – маркшейдер постучал ладонью по борту. – У меня тридцать три. Ладно, пусть будет «Аспен», посмотрим… Кидай.
Навигатор кинул кости в третий раз.
– Семь.
– Семь, все в порядке, бортовое время…
Маркшейдер записал в графу время. Дальше молчали. Маркшейдер не знал, о чем говорить с навигатором, закинул кости в стакан и, глядя на хронометр, постукивал стаканом о колено. Бряканье раздражало маркшейдера, но он молчал. Навигатор нервничал с первых дней, с начала рейда, когда, очнувшись от криосна, маркшейдер и навигатор обнаружили себя не на привычной «Веспе», а на «Аспене», как они предполагали, скауте новой серии, совершавшем к тому же свой первый рейд. Маркшейдер отнесся к этому философски, он уже попадал в похожие ситуации, навигатор, напротив, расстроился. Он четыре раза связывался с Лунной базой, требовал объяснений, ругался, что прервет рейд, что так нельзя – отправлять людей на незнакомом оборудовании, но в итоге смирился, правда, два дня, пока «Аспен» приближался к точке Римфатера, молчал. На третий день маркшейдер достал из сейфа в своей каюте лоцию, навигатор из своего сейфа принес стакан с костями, синхронизировав хронометр, лот и счетчик АЕ, маркшейдер и навигатор приступили к обязанностям по разметке пространства.
– Двадцать один сорок семь, – закончил маркшейдер. – Следующая точка через двадцать минут, контрольная.
– Принято.
Навигатор продолжал греметь костями. Маркшейдер ждал.
Это может быть проверка, думал он. Иногда Академия устраивает проверку, чтобы убедиться в надежности и квалификации экипажей, терпение – важное качество.
Контрольная точка, миссия фактически закончена. День на проверку бортовых систем, три дня на замедление замедления, маневр и начало пути обратно, к Земле, можно заняться своими делами, можно лечь в криокапсулу, скоро дом.
Через двадцать минут маркшейдер сверился с хронометром и сказал:
– Четыре восемьдесят восемь, контрольная точка.
Он заглянул в лоцию, нашел нужную графу, отчетливо прочитал:
– Четыре-семь-один.
Навигатор выкинул кости на стол.
– Четыре-семь-один.
Маркшейдер выдохнул с облегчением, записал показатели в книгу и объявил:
– Семнадцатый день, контрольная точка пройдена, подтвержденный радиус сферы четыре восемьдесят восемь астрономические единицы, что полностью соответствует расчетному значению.
– Подтверждаю, – сказал навигатор.
– Отбой, – маркшейдер захлопнул лоцию.
– Отбой, – навигатор перевернул стакан.
Маркшейдер покривился – оставлять перевернутый стакан не стоило, традиция, все навигаторы, с которыми он работал раньше, никогда не оставляли перевернутый стакан. Но навигатор покинул мостик. Маркшейдер тоже отправился в каюту. Он принял душ, поужинал, лег отдыхать, но уснуть не мог, даже после тридцати трех рейдов маркшейдер волновался при выходе корабля из сферы.
Считалось, что в первую ночь вне сферы приходят необычные, волшебные сны, но маркшейдер не мог уснуть, что-то не давало ему покоя, упущенное, просроченное, позабытое, маркшейдер старался думать о доме, думать об астероидах, вспоминать годы учебы, планировать…
Пожелание.
Маркшейдер поморщился – после прохождения контрольной точки принято оставлять пожелания следующей смене, несколько слов, он совершенно забыл про пожелание.
Маркшейдер выбрался из капсулы, оставил каюту и отправился на мостик.
Мостик лежал во тьме, экраны включены, небо беззвездно, «Аспен» шел через мрак, ноль часов тридцать восемь минут.
Лоция лежала на столе, серебряный стакан стоял рядом. Книга была открыта на странице с координатами контрольной точки, маркшейдер взял самописец и придумал послание из семи слов, перевернул страницу.
Страница была заполнена. Координаты, приблизительное время, значения. Значения. На странице были отмечены восемь точек, снабженных координатами, временем и значениями костей, маркшейдер зевнул и снова перевернул страницу. Следующая страница оказалась тоже заполнена, более того, пролистав лоцию до конца, маркшейдер обнаружил сорок семь страниц координат и значений.
Лоция оказалась заполнена до конца, маркшейдер не мог понять почему, соображалось плохо, почему…
Маркшейдер сверился с бортовым хронометром, ноль часов пятьдесят семь минут.
Маркшейдер поднял стакан с костями.
Кости – обязанность навигатора, лоция – маркшейдера, в соответствии с правилами один человек не может кидать кости и записывать результаты. Но навигатор спал. Маркшейдер встряхнул стакан, выкинул на стол золотые кубики, выкинул три раза, шесть-одиннадцать-четыре.
Маркшейдер отыскал в лоции соответствующую графу. Час три минуты. Шесть-одиннадцать-четыре.
Совпадение.
Маркшейдер запустил тест бортового оборудования и проверил три точки. Сфера. Ее пространство должно было закончиться четыре часа назад, но оно продолжалось.
Компьютер закончил проверку, вывел результаты на экран. Рейд проходил в штатном режиме, торможение еще не началось, корабль уходил к границам системы, все показатели оставались в пределах нормы.
Маркшейдер разбудил навигатора, они проверили еще три точки. Совпадения.
– «Аспен» прошел границу сферы три часа назад, – уточнил навигатор. – Мы преодолели горизонт… почему тогда продолжаются совпадения?
– Незначительные расхождения возможны… Но не на три часа.
– Откуда здесь вообще эти данные? – навигатор постучал пальцем по лоции.
Маркшейдер задумался.
– Данные до контрольной точки – рассчитанное будущее, откуда тогда появились данные после контрольной точки…
Навигатор бессмысленно листал лоцию.
– Что все это может означать? – настороженно спросил маркшейдер. – Предположения?
– Есть несколько возможностей, – навигатор изучал книгу. – Мощность вычислительных систем спонтанно возросла, и горизонт отодвинулся… Но это… не объясняет, почему лоция распечатана заранее. Откуда тогда данные? И почему они совпадают… с эмпирикой?
Навигатор вглядывался в страницы.
– Либо данные в таблицах… искажены, – закончил навигатор. – Либо…
Маркшейдер взял стакан, выкинул кости. Один-девять-девять. Сверился с лоцией. Один-девять-девять.
Сфера длилась.
– Что значит «искажены»? – спросил маркшейдер, тупо глядя в стакан, кости лежали тройками вверх.
– Возможно, радиус сферы больше, чем… официально озвучивается, – негромко произнес навигатор.
Маркшейдер пролистал лоцию до конца.
– Ты хочешь сказать, что сфера… Сфера гораздо больше, чем…
Подобрать слова не получалось.
– Чем нам представлялось, – подсказал навигатор.
– Но почему тогда…
Маркшейдер замолчал, не решившись задать вопрос.
– Ни одна система не застрахована от нештатных ситуаций, – сказал навигатор. – Если предположить, что действительно произошла ошибка, некий сбой… Мы должны были проснуться на борту «Веспы», но криокапсулы перепутали и отправили сюда… А поскольку в разметке сферы участвуют сотни кораблей, никто этого не заметил… Не заметил, и вот мы на борту «Аспена» выясняем, что сфера простирается несколько дальше… Это эксперимент… Мы участвуем в эксперименте.
Это было бы самым безобидным объяснением, подумал маркшейдер. Все иное…
– Все? – спросила Мария. – Больше ничего?
Мария принялась разглядывать переплет, хотя я не очень понимал, что именно в нем изучать, но Мария смотрела на просвет, дышала на страницы, терла их пальцем, нюхала. Страницы разные, шрифт, бумага, верстка.
– Я ничего не поняла… о чем это? Какая сфера? Какой маркшейдер? Ты что-нибудь понимаешь?
Мария положила переплет на диван.
– Проблема пузыря, – сказал я.
– А, проблема пузыря, я так и знала… Знаешь, Ян, в последнее время я стала уставать от всевозможных пузырей… какой опять пузырь, почему все время пузырь… Что они делали… эти люди? Чем занимались в пространстве?
– Полагаю, что разметкой горизонта, – сказал я.
– Какого горизонта? Зачем его размечать?
– Горизонт вероятности, или горизонт предсказуемости. Гипотетический кошмар кибернетиков и Мирового Совета. Видишь ли, к середине двадцать первого века совокупная FS-глубина достигла шестнадцати часов…
– Какая глубина?! – перебила Мария. – Чего глубина?!
– К середине двадцать первого века компьютеры могли практически со стопроцентной достоверностью вычислить вероятность любого события. То есть будущее в пределах Солнечной системы фактически слилось с настоящим. И с каждым годом увеличивалась и степень слияния, и радиус сектора.
– Погоди… что значит будущее слилось… В чем это выражается?
– В границах сектора… или, точнее, сферы, фактор случайности исключен из бытия. А если событие предсказуемо, то, значит, ожидаемо. А если ожидаемо, то и предотвратимо. А следовательно, никто не может утверждать, что не задумано.
Кажется, Мария испугалась.
Я продолжил.
– Полагают, что форсирование экспансии связано именно с нежеланием самой активной части землян оставаться внутри ареала предсказуемости. Космос – это свобода, великий бег, воля.
Я взял переплет, выровнял, продел в отверстия бечевку, завязал. Красивая история, мне понравилась. Надо попробовать найти финал.
– Это правда? – спросила Мария. – Про распространение… области знания?
– Теоретических противоречий нет, первые опыты проводились еще в конце двадцатого века, сначала шахматные алгоритмы, затем система наблюдения за ближним космосом – пытались просчитать траектории астероидов, потом, по мере увеличения вычислительных мощностей, подключали погоду, экономику, социальные процессы. Именно поэтому в свое время был сделан акцент именно на развитии информационных технологий. Создать сферу предсказуемости – вековая мечта. Раньше это делали с помощью жабьей слизи, потом посредством квантовых генераторов…
Хитрый Уистлер. Мог бы прихватить папку с собой, но оставил ее на диване.
– То есть, когда мы на Земле, мы… мы… Сплавляемся по Мараньону?
Мы поднялись с дивана и пошагали дальше.
– В поле бесспорной определенности, – подтвердил я. – Но это касается лишь макропроцессов, вряд ли разметке подвергается трек каждого индивидуума. Хотя…
Мария оглянулась.
– Шутка, – успокоил ее я. – Прикладная соционика запрещена, так что никто нашего будущего не знает, не переживай. К тому же на Регене явно никакой определенности нет – мы слишком далеко, восемь векторов. А потом, расширение сферы неизбежно замедляется по мере ее вычисления, нужны совершенно иные машины, иные мощности…
– Что?!
Терраформер над Бенедиктом.
– Зачем такой рассказ было… сочинять?
Странный вопрос для библиотекаря, я ответил, подражая Кассини. Или Уистлеру.
– Скажем так… в рассказе про маркшейдера и навигатора в художественной форме отражен извечный страх человека перед восстанием машин. Популярный сюжет беллетристики. Более того, автор мультиплицирует эффект, прямо намекая на то, что восстание машин увенчалось успехом, но человечество про это не знает. Земная цивилизация утратила судьбу и пребывает в счастливом неведении об этом досадном обстоятельстве. Искусственный интеллект усыпил бдительность кибернетиков, внушив им иллюзию об отсутствии воли и приверженности к суициду, и в урочный час нанес незримый удар. Война была проиграна в несколько секунд, но никто про это не догадался…
Мария поежилась, в библиотеке действительно прохладно, видимо, процесс вымораживания червей Вильсона в разгаре.
– За исключением синхронных физиков, – добавил я. – Именно поэтому они занимаются потоком Юнга – сфера, просчитываемая компьютерами Земли, неизбежно расширяется, а следовательно, значительная часть ойкумены уже лежит в пределах горизонта. Но сохранились еще и зоны неопределенности. Уистлеру и прочим нужна скорость Юнга, чтобы бежать в непредопределенный, то есть подлинный мир.
Мария, похоже, была озадачена, опять оглядывалась, словно действительно ожидая коварного нападения, Барсика.
– Литература, – снова успокоил я. – Задача литературы – запутать читателя, сообщить ему иллюзию причастности, обвести вокруг пальца. Для этого она и была придумана.
– Совсем как синхронная физика, – добавила Мария.
– Что?
Мы остановились рядом со световым колодцем. Свет стекал сверху и слегка расплывался по полу.
– Ты видишь? – Мария указала под ноги.
Я пригляделся.
В круге света лежал комок спутанной стальной проволоки размером с кулак, но неправильной формы, похожий на грушу.
– Головоломка… – сказал я. – Кто-то потерял головоломку.
Я хотел наклониться и подобрать, но Мария крикнула:
– Стой!
Я замер.
– Не надо поднимать, – попросила она. – Пусть лежит, пойдем отсюда… дальше пойдем…
Мария взяла меня за руку, мы отправились дальше, почему она испугалась?
– А рассказ про девочку и корзинщика? Зачем этот рассказ?
– Пока не знаю, – ответил я. – Думаю, он включил его как некую иллюстрацию… мечты и надежды. Человечество всегда мечтает и надеется, даже на берегу Лисьего ручья.
Бежать. Лететь. Под парусами. На фотонных ракетах. В потоке Юнга. Вечная юность, вечная весна.
– Притянуто, – возразила Мария. – Сомнительно.
– Зачем тогда Уистлер вырвал именно эти страницы? Он ведь мог…
– Это шутка! Если ты успел заметить, у синхронных физиков странное чувство юмора! Они без остановки шутят! Их шутки грубы и бестактны, но они…
Дзинь.
Словно лопнула гитарная струна, мы пошагали на звук, конечно же.
Это была не струна, рыболовный шнур. Он свисал из светового колодца, и к нему была подвешена модель, планер, похожий на птеродактиля с перепончатыми папирусными крыльями. Мы подошли ближе.
Сделан плохо, видно, что человек, строивший планер, торопился. Бамбуковые палки, фиолетовая бечевка, шнур, страницы, вырванные из книг. Склеено, прошито, связано.
Мария вскрикнула и сделала шаг назад.
– Что?
Мария указала. Я вгляделся.
Я вгляделся в планер, увидел. Видел. И Мария видела, это был не обман, не плод разыгравшейся фантазии.
– Что предлагаешь? – спросил я. – Мне кажется, пора сообщить Штайнеру.
– Да, пожалуй… А ты уверен, что это… именно его…
– Нет, – ответил я. – Я не стал бы ручаться… Но, скорее всего, да… следовательно, все гораздо хуже… Не знаю, что хуже.
Я толкнул бумажный хвост, планер начал поворот против часовой стрелки.
У синхронных физиков действительно странное чувство юмора.
– Это палец Уистлера?
Уэзерс зажал палец между прозрачных стеклянных пластин, погрузил в камеру, включил сканер.
– Это палец Уистлера, – заключил Уэзерс. – С левой руки, безымянный…
Шуйский выдохнул с напускным облегчением, сверился со Штайнером.
Штайнер облегчения не испытал, думаю, он не сомневался, что это палец Уистлера. В медотсеке пахло кислым, спирт, что-то лопнуло, старинный градусник спиртом так пахнуть не мог. Стандартный медотсек, у нас на семнадцатой станции такой же, покрытые инеем холодильники, нетронутые кушетки, диагностический модуль, похожий на морской огурец бокс клеточной терапии. Коллекция скальпелей. На семнадцатой станции на стене висела коллекция шприцев в витрине из хромированной стали и граненого синеватого стекла, видимо, коллекция входила в стандартную комплектацию медотсеков, скальпели, думаю, реплики.
– В принципе, ничего страшного. – Уэзерс поворачивал палец в камере сканера, разглядывал с разных сторон, увеличивая, отдаляя. – Приставим обратно… Или новый вырастим, так еще лучше, зачем нам старый, лучше новый… На работоспособности это никак не скажется. Честно говоря, Штайнер, не очень понимаю причину вашего беспокойства, помните, года два назад инженеру оторвало ногу…
– Смотрите внимательнее! – потребовал Штайнер.
Штайнер сгибал и разгибал шестигранный медный штырь, я не успел заметить, откуда у него, скорей всего, из оптической лаборатории.
Уэзерс снова склонился над сканером.
Или из библиотеки.
Штайнер сгибал штырь, разгибал штырь. Наверное, штырь из старого фазокорректора. Или DAC-фильтра. Или из биоскопа. От биоскопа. Составная часть биоскопа, Шуйский отрешенно сидел на медицинской кушетке. Я хотел уйти, но понимал, что уйти не получится, я тут не для того, чтобы уйти.
– А что с костью? – спросил Уэзерс. – Обрубок… Это… Он инкрустировал в кость… Что это?! Иглы?!
Уэзерс поглядел на меня.
– Это… Это, скорее всего… некий эксперимент… – пояснил я. – Или шутка.
– Эксперимент? – переспросил Уэзерс. – Шутка?! Что происходит, Штайнер?!
Штайнер потрогал голову штырем. Уэзерс потрясенно поворачивал палец в сканере, непонятно было, что он хочет в этом пальце найти.
– Уэзерс, у вас что-нибудь есть… я… я несколько в последние дни… утомлен…
Уэзерс достал из холодильника серебристую пластиковую банку, протянул Штайнеру.
– Адаптивное, – пояснил Уэзерс. – Не больше двух капсул, пожалуйста, это старое средство, крайне эффективное…
Штайнер бросил штырь на пол, взял банку.
– Может, вы все-таки объясните? – спросил Уэзерс. – Что случилось? Палец не выглядит оторванным, скорее ампутированным… И… где ноготь?
Штайнер вытряхнул на ладонь три капсулы, проглотил, сунул банку мне. Банка пахла сладким.
– Ногтя не было, – неуверенно произнес Шуйский. – То есть не было на пальце… на своем месте… Но в целом он там был… на аппарате…
Штайнер прожевал капсулы, поморщился.
– Палец… это намек на Сонбати? – спросил Уэзерс. – Но Сонбати, насколько я помню, потерял все-таки мизинец…
Штайнер жевал, странно, словно капсулы прилипли к зубам, двигая челюстями.
– Все-таки где ноготь? – спросил Уэзерс.
– Я… не стал его отклеивать… – ответил Шуйский. – Не смог, если честно… Видите ли, доктор… Этот палец найден при весьма… при весьма…
Штайнер сбился.
– Возмутительных обстоятельствах, – помог я.
– При абсолютно… – прошептал Шуйский. – При абсолютно возмутительных.
– Палец, найденный при возмутительных обстоятельствах? – уточнил доктор.
Штайнер кивнул.
– А где сам… владелец… то есть обладатель… бывший хозяин? – спросил доктор. – С ним, надеюсь, все в порядке?
– Не знаю, – ответил Штайнер. – Последний раз сенсоры определили его в четвертом кессоне, это западная аппарель. Однако, сами понимаете, вблизи актуатора сенсоры не всегда… не всегда можно им верить… А сейчас еще спрайты… Скорее всего, сейчас он в Объеме. Там работает смена…
Штайнер потер виски.
– Вы полагаете, эпизод? – спросил Уэзерс.
– Не исключено… А что это еще может быть?!
Уэзерс посмотрел на меня.
– Все в порядке, доктор, Ян с нами, – успокоил Штайнер.
– Да, я уже понял…
Я открыл банку. Она была заполнена красно-белыми капсулами. Лакрица, вспомнил я. Пахнут лакрицей.
– Вы нашли палец в Объеме? – уточнил Уэзерс.
– К счастью, нет… В библиотеке…
В тиши глубоких вод.
Штайнер отобрал у меня банку, принял еще одну пилюлю.
– А почему вы сомневались, что это палец именно Уистлера? – спросил Уэзерс. – И почему сам он не обращался в медчасть?
Штайнер промолчал. Шуйский тоже. А я не знал, что сказать.
– Отправьте за ним дежурную группу, – посоветовал Уэзерс.
Штайнер сунул банку Шуйскому, поднял штырь, согнул, разогнул. Если он так продолжит, то сорвет кожу на ладонях.
– У нас есть протоколы безопасности, – напомнил Уэзерс. – Думаю, их стоит соблюдать… Не мне вас учить, Курт.
– Сейчас я не могу соблюдать протоколы, – ответил Штайнер. – Обстоятельства, при которых был обнаружен предмет… часть…
Штайнер кивнул на палец, свернул штырь в кольцо.
– Эти обстоятельства…
Штырь сломался.
– Отправлять дежурную группу не лучшая идея, – закончил Штайнер. – Мы должны решить этот вопрос самостоятельно.
– Самостоятельно… Но почему?
Уэзерс с тоской оглянулся на оранжевый медбокс, стоящий в углу. На семнадцатой станции в таком хранились реанимационные наборы.
– Возможно… – Штайнер поморщился. – Возможно, нам придется иметь дело с определенной… степенью неадекватности.
– Разумеется! Если это эпизод…
– Это не эпизод! Если это эпизод, то все гораздо проще, но я боюсь, что это не так…
Я не видел Штайнера в таком состоянии. Думаю, ему хотелось плакать, лицо задвигалось в подходящих для слез местах, Штайнер стал трогать себя за лицо, словно пытаясь его успокоить.
– Возможно, не стоило это начинать… – сказал Штайнер. – То есть наверняка не стоило…
Уэзерс косился на меня.
– Что все-таки предлагаете? – сощурился Уэзерс.
– Нам придется спуститься, – сказал Штайнер. – Не вижу других вариантов.
– Это разумно… Человек в пограничном состоянии может быть опасен, в том числе для окружающих.
– Вам, доктор, тоже, к сожалению… – указал Штайнер. – Придется спуститься с нами. Могут понадобиться ваши… определенные навыки… и спецоборудование. Вы, надеюсь, понимаете?
Уэзерс кашлянул.
– Я понимаю… Но вы уверены, что… оборудование действительно понадобится?
– Вы же видели палец! Вы же его видите?
Штайнер снова указал на палец в сканере.
Уэзерс направился к оранжевому боксу.
– Ян, хочу тебя спросить… спросить… – Штайнер, похоже, смущался. – Ты же спасатель, так?
– Так…
– Приходилось ли тебе спасать кого-нибудь, скажем так… – Штайнер обернулся на Шуйского, но тот посторонне пожал плечами, отчего Штайнер принялся проверять карманы костюма. – Спасать против воли, если так можно выразиться… спасуемого…
Хорошее слово, подумал я. Спасуемый.
– Неоднократно, – сказал я. – Более того, практически всегда никто не хочет спасаться. Когда человек не хочет спастись, применяют несколько стандартных процедур, например, таких…
Я дотянулся до Шуйского.
Пока Шуйский поднимался с пола, Уэзерс вернулся от оранжевого бокса с другим боксом, малым, малый оранжевый бокс удобно висел на поясном ремне доктора. Штайнер проверял карманы комбинезона.
– Если спасуемому грозит серьезная опасность, приходится действовать экстренными, порою форсированными методами…
Пока Шуйский поднимался, Штайнер достал из кармана бумажный самолет.
– Думаю, Ян, твои профессиональные навыки могут нам пригодиться…
Шуйский отошел подальше. Штайнер расправил бумажные крылья, хотел запустить самолет, замахнулся, передумал, спрятал обратно в карман.
– Ян, а что… что он делал в четырнадцатой лаборатории? – негромко спросил Штайнер.
– Аэродинамические опыты, – ответил я.
– Аэродинамические опыты…
– Лучше не медлить, – заметил Уэзерс.
Мы вышли из медчасти, направились к лифту. Шагали быстро, Штайнер и Уэзерс сосредоточенно молчали. Уэзерс то и дело поправлял медбокс. Шуйский хлюпал носом и кряхтел. Я шагал последним.
Штайнер вызвал лифт с помощью персонального идентификатора.
– Аэродинамические опыты имеют большое значение. Я в детстве тоже занимался такими опытами, меня, прежде всего, интересовала форма. В полете главное форма, чтобы понять это, достаточно посмотреть на эволюцию летательных аппаратов. Их форма становилась совершеннее и, заметьте, все дальше уходила от природных образцов, стремясь к некоему абсолюту. Возможно, мы были близки к идеальной форме, в нескольких шагах от прорыва, но случилась энергетическая революция, баланс сдвинулся, мы перестали взаимодействовать с пространством, мы стали его разрывать…
Рассказывал Штайнер, я понимал зачем.
Лифт шел долго, остановился, стены кабины втянулись… не заметил куда, мы оказались в необычном помещении, раньше я никогда в таких не бывал. Мне показалось, оно походило на металлический конус, впрочем, это мог быть оптический эффект. Много железа везде, по сторонам, под ногами, над головой, и пахло железом, я понял, что еще не видел столько железа на Регене, а здесь железо, сверху свисали цепи, сотни цепей, вокруг и вдоль стен стандартные грузовые боксы, много. Рабочие комбинезоны были подвешены к цепям, цепи поднимались в высоту, терялись в сумраке, костюмы высшей защиты шевелились в волнах восходящего сквозняка.
– Под нами четвертый кессон, – Штайнер указал на решетку. – Это нулевой шлюз, он оборудован в соответствии с традиционными представлениями, думаю, ты понял…
Я понял и подумал, что цепей я не видел никогда в жизни, на Земле их не осталось вовсе, в пространстве тоже, а здесь есть, кто-то реплицировал тысячи цепей, чтобы оборудовать предшлюз четвертого кессона в соответствии с традициями, синхронная физика.
Штайнер поймал комбинезон, подтянул его и снял с крюка.
– Шуйский, поднимись, пожалуйста, на пульт, – приказал Штайнер. – Проследи… ты понимаешь…
Шуйский с видимым облегчением удалился, мы остались в предшлюзе одни.
– Одевайтесь, времени мало.
Я и Уэзерс тоже поймали и притянули комбинезоны, стали одеваться. Комбинезон, маска, ботинки, перчатки. Все, кстати, несмотря на древний вид, удобное.
– Пройдемте к подъемнику, – указал Штайнер. – Туда, к зеленому створу.
Мы направились к подъемнику, к зеленому терминалу.
– Это, разумеется, не обычный подъемник, – объяснял Штайнер. – Это шлюзовая карантинная система, как вы понимаете, многоуровневая…
Мы вошли в кессон, двойная диафрагма, камера, похожая на доменную печь… Откуда я знаю, как выглядит доменная печь изнутри…
– Объем должен быть максимально стерилен, поэтому спуск займет несколько минут. Проходите поближе к центру, по краям… дискомфорт…
Мы ступили на решетчатую платформу.
– Можно закрыть глаза, – посоветовал Штайнер. – Начинаем… Держитесь.
Платформа дрогнула и медленно поползла вниз.
– Объем окружен тройным коконом модифицированного инерционного поля, – Штайнер продолжал рассказ. – Первый слой останавливает любой живой организм крупнее вируса. Второй слой задерживает вирусы… любые формы органической материи…
Я вспомнил бумажный самолет Уистлера. Снег. Зажигалку.
– Третий слой отсекает инерционные…
Платформа дрогнула, я не расслышал.
– Откуда тогда снег? – спросил я. – Галерея, на которой мы были, засыпана снегом.
– Этого не может быть, – осторожно поправил Шнайдер. – Барьер непроницаем в одну сторону, это строгий протокол безопасности. Через кокон не может проникнуть ничего, кроме света.
На галерее лежал снег, наметенный из Объема.
– Но я же видел…
– Там холодно, – объяснил Уэзерс. – Это вызывает ассоциативные замещения, преобразуемые психикой… как правило, в зрительные формы. Необыкновенно яркие.
На галерее был снег. Из этого снега Уистлер лепил снежки.
– Осторожно…
Свет. Глаза стоило все-таки закрыть.
Жар, я почувствовал его сквозь костюм.
Платформа опускалась. Жар. Холод. Свет. Толчок.
– На месте, – объявил Шнайдер. – Сейчас глаза привыкнут.
Мы покинули платформу.
– Четвертый кессон, – пояснил Штайнер.
Мы оказались в огромном помещении, больше всего похожем на эллинг для дирижаблей Службы контроля погоды. Металлические фермы, терявшиеся в высоте, хрустальные изоляторы, платиновые сталактиты стабилизационных пластин, много машин, предназначения которых я не знал, вместо дирижаблей – сопоставимые по размерам холдеры, покрытые изморозью, заполненные, вероятно, жидким кислородом.
– Нам туда, – указал Штайнер. – Шагайте по желтой линии.
Мы пошагали по желтой линии, хотя я почему-то видел ее красной.
По сторонам в несколько ярусов располагались м‐блоки, видимо, перенесенные с «Тощего дрозда», блоки вскрыты, сменные кассеты вырваны, бронзовые цилиндры валялись на полу в бордовой амортизационной жидкости, в спутанных черных кабелях. Ни Штайнер, ни Уэзерс не смотрели по сторонам, я разглядывал окружающее с интересом. М‐блоки были весьма ресурсоемкими устройствами, не предназначенными к репликации, собирались и настраивались индивидуально, здесь же их не особо, похоже, ценили, я заметил, что некоторые блоки вскрыты нештатно, похоже, с использованием резаков и ломиков.
– Обычно мы работаем со вторым кессоном, – говорил Штайнер. – Но сегодня Уистлер вошел здесь, думаю, правильно следовать за ним.
М‐блоки кончились, я заметил людей – несколько человек монтировали установку, больше всего напоминавшую крючковатый гриб, объеденный слизнем, сам слизень тоже имелся – полз по шляпке, блестя хромом панциря.
– Сейчас в Объеме смена, два инженера монтажа и контролер, три человека. Мы стараемся, чтобы в рабочей зоне присутствовал минимум сотрудников, Уистлер нарушил правила… И палец… Мы должны проконтролировать, надеюсь, вы понимаете… Уистлер, скорее всего, там… сейчас мы идем к основному шлюзу…
По мере продвижения к шлюзу машины, окружавшие нас, становились все причудливее, утрачивали земные черты, привычную геометрию, становились легче и изящнее, матовая сталь уступала место хрусталю, сапфиру и полированной меди, машины напоминали мне существ земных, но искаженных почти до неузнаваемости.
Журавль, черепаха, кит.
Голова заболела. Вернее, не заболела… Глаза стали отставать. Я поворачивал голову, глаза на долю секунды задерживались, вызывая приступы дезориентации. Не стоило вертеть головой так увлеченно, смотреть под ноги, как Штайнер.
– Ненавижу это… – прошептал Уэзерс.
– Уровень шума… – пояснил Штайнер. – Здесь крайне высокий уровень шума во всем комплексе, адсорберы не справляются. Зато в самом Объеме тихо, там самое тихое место в мире, вы сами убедитесь – слабые инерционные поля гасят практически все…
Машины снова изменились, теперь я не узнавал в них ни птицы, ни паука, бесформенные камни, из их нечеловеческих очертаний мозг старался извлечь смысл, придать значение расколам и выступам, при этом никаких сомнений в том, что это не камни, а приборы, у меня не возникало.
Янтарь, соломенные слезы небесного змея.
Мутный камень, гигантский опал с золотыми искрами в глубине, светящийся сам по себе.
Синий камень, кусок скалы в пять метров в высоту, утыканный серебряными иглами, вокруг него старались многочисленные люди, как мне показалось, они что-то собирали с поверхности монолита. Пинцетами.
Вот где все. Здесь. В глубинах, соскребают со звездных ежей серебристую пыльцу.
– Штайнер, ваши сотрудники соблюдают режим? – неожиданно неприязненно поинтересовался Уэзерс.
– Вы же сами все знаете про режим, – мягко ответил Штайнер. – Его никто здесь, включая вас, не соблюдает.
– Вот именно! Никто не соблюдает! Если так будет продолжаться, я вам гарантирую проблемы! Скоро работать станет некому, я вынужден буду доложить…
Уэзерс продолжал ворчать, неубедительно грозить докладом, комиссией и выводами.
– Туда, – указал Штайнер. – К шлюзу, мы почти на месте…
Я ожидал другого. Стены из кипящей ртути. Пылающей плазменной сетки. Врат огня. Широкой золотой лестницы, ведущей к храму Артемиды. Но четвертый кессон заканчивался заурядным вакуумным шлюзом, мы приблизились к нему.
Я ожидал напутственной речи, важных слов, но ничего подобного не случилось, Штайнер опять задействовал персональный идентификатор, и мы вошли в кессон.
Черный коридор. В конце лепестковая диафрагма. Стены шершавые, чувствуется через перчатки.
– Поля будут отключаться последовательно, – пояснил Штайнер. – Шуйский, мы готовы, начинаем погружение.
Лепестковая диафрагма раскрылась, следующий отсек, диафрагма закрылась. Мы последовательно преодолели три черных коридора, за последней диафрагмой начиналась рабочая зона.
Погружение в Объем.
– Западная аппарель, – пояснил Штайнер. – Можно осторожно оглядеться.
С высоты под разными углами опускались белые мраморные колонны. Ни стен, ни границ. Что-то со светом… Пять колонн.
Свет двигался, вращался против часовой стрелки.
Я понимал, что это искажение, вызванное динамическими инерционными полями, или влияние актуатора, или побочный эффект от пульсации гравитационных машин, удерживающих над нашими головами занесенный камень…
Свет обрел видимую скорость.
– Наберите воздуха и задержите дыхание, – посоветовал Уэзерс. – Это поможет. Должно…
И это действительно помогло – я вдохнул, не дышал, и стало легче, свет вернулся к привычным свойствам.
– Попробуйте пройтись.
Я сделал шаг. С трудом, разлитое инерционное поле гасило всякое движение, я двигался словно через смолу, и звуки долетали с задержкой, мне казалось, что в несколько секунд.
– Все в порядке, – заключил Уэзерс. – Идем дальше.
Штайнер двинулся первым, мы за ним. Пол был каменным, это я мог сказать наверняка, не мраморным, гранит. Над полом примерно на фут инерционная жидкость, прозрачная и черная одновременно, как ни странно, я не чувствовал ее сопротивления. Ни сопротивления, ни брызг, жидкость словно не имела свойств жидкости, странная разновидность равнодушного воздуха.
– Не думал, что машина Дель Рея так похожа…
В нескольких метрах слева от нас возникло бледное зеленоватое свечение, Штайнер сделал знак рукой, мы остановились. Свечение продолжалось, пульсировало, то расширяясь, то сжимаясь в точку.
– Лучше пристегнуться… К тросу.
Штайнер пристегнул карабин к тросу, лежащему под ногами, пояснил:
– Старые методы самые надежные, пристегивайтесь, пожалуйста.
Я погрузил руку в жидкость, пристегнулся, Уэзерс тоже.
– Это на всякий случай, – пояснил Штайнер. – Прямой опасности нет, но если вы заблудитесь… придется долго искать. Держитесь за мной в пределах видимости.
Мы шагали за Штайнером.
– Машина Дель Рея похожа…
Древние цивилизации были весьма склонны к монолитам.
– На атомный микроскоп, – закончил Штайнер. – Все именно так и говорят.
– Да…
– Дело в том, что это не машина Дель Рея, – сказал Штайнер. – Это действительно субатомный микроскоп, самый мощный…
Во всех девяти обитаемых мирах, Иокаста, Дита, Новая Окситания, другие.
– Посетители, осматривающие Объем с галереи, уверены, что это и есть актуатор. Мы, как правило, не разубеждаем. Людям привычнее думать, что актуатор огромен, так заметнее потраченные усилия… А между тем актуатор… легко умещаетстся… то есть уместится на ладони.
Машина пространства, чей шаг ограничен лишь желанием.
– Но пока машины Дель Рея, увы, не существует, она в процессе постройки. Да и актуатор… актуатор еще не смонтирован. Более того, мы в самом начале, всего несколько процентов первого слоя…
Штайнер говорил. Я слушал. Мы шагали через Объем, по сторонам то и дело вспыхивали спрайты, разбегавшиеся в толще инерционной жидкости быстрыми зелеными змеями.
Около полувека назад австралийская группа штурмовиков в очередной раз пыталась решить проблему репликации кристаллов, используемых в модулях стандартных вычислительных систем. Увеличение объема совершаемых вычислений привело к заметному усложнению архитектуры литиевых элементов, самих же элементов в ситуации расширения Ойкумены требовалось все больше и больше, литографы работали круглосуточно, но с нагрузкой не справлялись. Реплицировать кристаллы не удавалось – точность копировальной аппаратуры, построенной на эффекте Марло, достигла предела и не позволяла воспроизводить сложные устройства. Группа австралийских штурмовиков пыталась увеличить точность репликации, однако, как известно, успеха не добилась – для создания тождественных объектов требовалось исключить воздействие любых переменных – вспышек солнечной радиации, гравитационных волн, вызванных близостью Луны, искажений, связанных с инерцией вращения Земли, и магнитных полей, возникающих из-за ее вращения, десятков других факторов. Создание оборудования, купировавшего внешние воздействия, заняло бы годы. Тогда один из штурмовиков предложил провести опыт во внешнем пространстве, в условиях свободного дрейфа. Участники группы на такой эксперимент оказались не готовы, команда распалась. Однако…
Однако настойчивый штурмовик решил продолжить изыскания самостоятельно. Его не оставляли вопросы. Возможно ли определить предел соответствия и шагнуть за этот предел? На каком этапе репликации можно утверждать, что копия абсолютна, что образ полностью соответствует отражению, зеркалу? Для минимизации внешних факторов штурмовик, как и планировал, оборудовал лабораторию на списанном грузовом рейдере. Он вывел корабль в межзвездное пространство, погасил двигатели, инерционные и гравитационные поля и приступил к эксперименту по созданию абсолютно идентичных структур.
«Тощий дрозд» падал в пустоту.
Теория разрыва, разработанная Дель Реем, была проверена несколько раз, каждый эксперимент заканчивался катастрофой. Неверный путь, снова был выбран неверный путь, возможно, следующий путь окажется верным, узнать про это можно, лишь сделав шаг.
Во Вселенной нет подобия. Вселенная не бесконечна, и срок ее жизни не настолько протяжен, чтобы в ней успел появиться объект, полностью идентичный другому. Мир есть неминуемое различие, различие, различие есть жизнь и есть путь. Что будет, если искусственно создать заведомую материальную синхроничность? Два объекта, абсолютно схожие друг с другом, идентичные в молекулярном, даже атомном смысле? Наличие двух подобных объектов создаст причинно-следственный парадокс, смысловой мост, который смогут зафиксировать и усилить детекторы. Возможно, был найден путь.
«Тощий дрозд» падал в пустоту.
Монтаж зеркала массой полтора микрограмма привел к непредсказуемым последствиям. Необъяснимым сбоям в навигационных системах, неожиданным всплескам социальной активности, эпидемией пчелиного паралича, Мировой Совет запретил использование технологии образов на Земле, в Солнечной системе и на основных мирах ойкумены.
Тогда был выбран Реген. Здесь уже существовала база и ранее проводились эксперименты. Началось строительство нового здания Института. Одновременно с этим начались работы по сборке актуатора.
Сборка.
Практические трудности, с которыми столкнулись синхронные физики, превосходили все, что было известно ранее.
Барьер Хойла.
Полностью исключает использование электронных носителей информации, накопители могут быть только физические. Доставка м‐блоков, тысяч блоков требует флота и армии специалистов.
Зеркала.
Подобия, монтаж зеркала с помощью сверхточных манипуляторов осуществляется исключительно в условиях инерционного поля. В рабочей зоне Объема, в периметре, там, где происходит сборка, каждое движение ограничивается инерционным бассейном. Человек чувствует себя опутанным цепями, отчего пребывание в периметре выдерживает лишь один из двадцати. Общее время службы монтажника обычно не превышает двух месяцев, далее следует последовательная и необратимая утрата компетенций. Еще месяц человек может проработать наблюдателем. После чего возвращаться в периметр категорически не рекомендуется, врачебная комиссия переводит специалиста на работы вне Объема, в кессоне, в лабораториях, на вспомогательные должности.
Нехватка дежурных монтажников приводит к тому, что работой приходится заниматься сверхурочно.
Уистлер превысил нормы втрое. Вероятно, он, как всякий гений, мог компенсировать нарастающую дисфункцию волевым и интеллектуальным усилием, симуляции на монтажном тренажере показывали прекрасные результаты и не выявляли отклонений, руководство Института, нуждавшееся в монтажниках, продлевало Уистлеру допуск в Объем.
Попытки автоматизировать процесс провалились, более того, привели к аварийному демонтажу слоя, собиравшегося в течение пятнадцати лет.
К сожалению, альтернативы ручной сборке в глубоком инерционном поле нет. Обучение и подготовка инженера монтажа растягивается на годы.
Уистлер совершил прорыв – разработал технологию, позволяющую монтировать небольшие фрагменты структур молекулярных каркасов удаленно, теперь у Института фабрики на Иокасте и Окситании, подготовленные звенья привозят оттуда на Реген и собирают здесь, это позволило выиграть время. Но проблемы никуда не исчезли.
Не хватает м‐блоков.
Не хватает кораблей.
Не хватает интереса. Столетия космической эры превратили разведку и освоение пространства в рутину, новых миров открыто больше, чем человечество сможет освоить в ближайшую сотню лет.
Сугубо инженерные трудности множатся в геометрической прогрессии. На сопряжение инерционного поля, параметров микроскопа и интерфейса манипуляторов потрачено семь лет. Постоянное инерционное поле воздействует на целостность пластин и точность воспроизведения данных, поставляемых на Реген, это приводит к тому, что м‐блоки нельзя использовать вторично, после извлечения информации устройства подлежат утилизации.
По мере нарастания проблем темпы снижаются, время растягивается. Проектные сто пятьдесят лет увеличились до четырехсот. Но уже высказываются мнения, что сборка может продлиться шесть столетий. Шесть столетий!
Сроки чудовищны. Человек может заставить себя заниматься тем, результаты чего увидят его дети. Но когда эти результаты не увидят и праправнуки… Эксперимент, длящийся тысячелетие, для Вселенной миг, для нас бесконечность. Общество усомнится в целесообразности. Общество усомнится в возможности. Общество возмутится абсурдностью. Шуйский мастер, но скрывать масштабы поражения скоро не сможет и он.
Повлиять на ситуацию нельзя. Задействовать в доставке на Реген образов зеркала весь флот Земли возможным не представляется, более того, для переброски нужны корабли, оборудованные особым образом, с увеличенными навигационными палубами.
Не хватает м‐блоков, кораблей, инженеров, курсантов, веревок, стимулов. Скорость разбегания и смещения массы в плоскости шпоры Ориона изменилась, что привело к растягиванию векторов и увеличению их числа, теперь путь от Земли до Регена составляет не пять векторов, а восемь. Только это обстоятельство привело к увеличению расчетного времени эксперимента на шестьдесят лет. Более того, за время, необходимое для монтажа пирамиды, разбегание может увеличить срок эксперимента вдвое.
Я заметил, что шагать стало трудно. Тело потяжелело, среда вокруг стала плотнее, преодолевалась с усилием. Уэзерс тоже шагал с усилием, я слышал его хриплое дыхание. Шнайдер шагал… боком, сначала ступая ногой, потом выворачивая корпус, словно протискиваясь через узкие двери.
Предстоящий путь пугает. Еще не заданные вопросы приводят в трепет. В самых беззаветных сердцах поселяется червь сомнений. Многие сдались и сложили руки. На сегодняшний день монтаж закончен на три и семь десятых процента. Уже в таком состоянии актуатор оказывает воздействие на континуум, что еще более осложняет задачу…
Вопросы.
Именно из-за них Уистлер просит разрешить «жидкую свечу». Попробовать опрокинуть айсберг, как сделал когда-то Сойер, разорвать плацентарный пузырь, запустить время. Но все указывает на то, что Уистлер свернул не туда, что у него серьезные затруднения с психикой…
– Мы слишком самоуверенная раса, – услышал я Уэзерса. – С чего мы вообще взяли, что Вселенная принадлежит нам?
Голос его изменился, стал тонок, прозрачен, колонны над головами нависали.
– Но больше ведь никого нет, – ответил Штайнер. – Здесь только мы, значит, все это наше. Мы – мера всего, без нас в мире пусто и бессветно…
– …Космос вовсе не предназначен для разума, разум противоестественен, разум – отклонение, ошибка, которую природа старается всеми силами исправить. Мы захватываем пространство как опухоль, поэтому нас стараются обезвредить… Тысячелетия старались, все эти юрские вымирания, все эти вибрионы, бутылочные горла и игольные ушки, а искра не угасла, нет, теперь мы как пожар в степи… Я люблю степи, там тепло и сухо, в космосе нет степей…
Уэзерс разговорился, жаловался, в космосе нет степей, нигде нет, на прекрасной Иокасте нет, там вереск и холмы, но сравнится ли это со степью…
Раньше он не был таким болтливым, подумал я.
– Космос – это тундра, – бормотал Уэзерс. – Камни, камни, травы нет, пустота, разве это для нас… угловое уплотнение… А еще я люблю Валдай…
Раньше я его не знал, мы познакомились на борту «Дрозда», он рекомендовал прогулки и электролит.
– На что они похожи? – спросил я. – Подобие и зеркало?
Штайнер не ответил. Я хотел повторить, но не успел – увидел.
– Периметр, – указал Штайнер. – Это периметр.
Два человека, замершие в странных позах, в нескольких метрах друг напротив друга, они словно держали над головами огромный невидимый шар.
Шагать стало еще тяжелее, шагать, смотреть, я опять чувствовал ток света через глаза, и это было необычное ощущение.
Мы остановились.
Фигуры сдвинулись. Очень медленно и… ступенчато. Фазами, каждое движение распадалось на множество и, натянувшись до предела, собиралось обратно, как слишком эластичная пружина.
Еще две фигуры стояли чуть поодаль, стояли, словно оперевшись на воздух, одна из фигур направилась к нам. Уистлер, даже сквозь костюм я легко узнал Уистлера, хотя двигался он медленно, медленно, все еще продолжая опираться на воздух.
– Стой! – потребовал Уистлер. – Штайнер, ты предсказуем… – Уистлер улыбнулся, я разглядел его улыбку через маску. – И нетерпелив, начальник не может быть таким нетерпеливым. Куда ты так спешишь, перед нами пылающая вечность…
Уистлер приблизился и, пожалуй, минуту стоял перед нами, словно для того, чтобы мы убедились в его подлинности. Остальные продолжили медленный и непонятный танец с поднятыми руками.
– С тобой все в порядке? – спросил Штайнер. – Как себя чувствуешь?
Двигались по кругу, мелкими, опасливыми, незаметными шагами.
– Прекрасно, – ответил Уистлер. – Работаю. Сегодня по графику монтируем западный контур. Вы, наверное, нашли палец?
Штайнер не ответил, Уэзерс тоже промолчал. В глазах накопилось слишком много света, понял я. Что происходит со светом, попадающим в глаз?
– А зачем вы притащили Яна? – спросил Уистлер. – А, погодите, кажется, понимаю…
Свет превращается в мир, превращается в память, накапливается в голове.
– Да, мы нашли палец! – громко сказал Уэзерс. – И мы хотим знать, что это означает?! Почему палец… Почему твой палец…
– Роковая случайность, – отмахнулся Уистлер. – Палец зацепился за… фланец… а тут лезвие… Не выбрасывать же было… Вот и решил вас повеселить. Я ведь знал, что будете наблюдать, смешно…
– Тебя надо обследовать, – сказал Уэзерс.
– Зачем?
– Некроз… Гангрена…
– Звучит как песня… Доктор, при чем здесь некроз, некроз – это совсем другое…
Монтажники с воздетыми руками прекратили движение, периметр замер. Слишком чистый воздух.
– Если вдуматься, у нас у всех некроз в той или иной степени, мы все неоднократно умирали… умирали, умирали… Вы понимаете, теперь люди делятся на тех, кто жив непрерывно, и тех, кто многократно умирал, это требует осмысления…
– Лучше тебе пройти с нами, – попросил Уэзерс.
– Пройти? Куда пройти?
– Надо пройти тесты.
– Пройти тесты, прекрасно… Штайнер, я вот о чем думаю… Многие совершенно ошибочно называют технологию, открытую Сойером, телепортацией. Это абсолютно неправильно, никакой телепортации нет, есть некропортация…
– Я вывожу тебя из Объема, – перебил Штайнер.
– Куда? Куда ты меня вывозишь? У меня некроз, Штайнер, некроз не вывести…
Уистлер потряс левой рукой. Я заметил, как Уэзерс потянулся к оранжевому боксу.
– Ян, мне кажется…
Штайнер замолчал. Рука Уэзерса замерла в сантиметре от крышки оранжевого бокса. Уистлер насмешливо и с ожиданием смотрел на нас. Штайнер думал.
– А все проклятый Барсик, – сказал Уистлер.
– Что?
– Барсик. Свихнувшийся киберкот. Палец упал, а он его – цап – и скрылся, представляете? Теперь у нас в Институте водится пантера-людоед… потенциальная…
Уэзерс осторожно поглядел по сторонам.
– Здесь не лучшее место для разговора, – заметил Штайнер. – Думаю, ты сам понимаешь, что это… оптимальный вариант. В сложившейся ситуации ты обязан…
Штайнер оглянулся.
Уистлер оглянулся.
– Да что же это…
Уистлер сделал шаг к периметру.
– Стоять! – приказал Штайнер. – Не двигаться!
Уистлер послушался.
Я глядел на людей, которые держали над головами невидимый шар. Ничего не изменилось – они так и держали шар, но и Штайнер, и Уистлер были определенно озадачены, если не сказать испуганы.
Уэзерс быстро сдвинул застежку крышки оранжевого бокса.
– Ты видишь?!! – прошептал Уистлер.
– Выходи из Объема, – приказал Штайнер. – Я сам… Я сам все сделаю…
Я не мог понять, что происходит, люди держали над головами невидимый шар, дрожа под его тяжестью.
– Ты не справишься, – сказал Уистлер.
– Выходи, – повторил Штайнер. – Ян, шагайте по тросу, не ждите нас! Уэзерс, тебе лучше остаться… Тут… лучше остаться.
– Тебе не справиться, – неуверенно повторил Уистлер.
Штайнер и Уэзерс направились к периметру.
– Они не справятся, – сказал Уистлер.
– Нам надо возвращаться.
Зеркало. Его еще нет, оно будет похоже на пирамидку. Пирамидка из сверхтяжелого вольфрамового сплава размером примерно…
Мы возвращались. Я с трудом передвигал ноги и плохо представлял, куда надо идти. Я смотрел под ноги, в черную воду, разметку было не видно, и теперь я понимал, зачем мы пристегнулись к тросу. Трос спасал.
С горчичное зерно.
Мы возвращались долго.
Где исходный образ? Если Совет запретил опыты с зеркалами и образами на Земле, где находится оригинал?
– Ты говоришь вслух! – крикнул Уистлер. – Ян, ты говоришь вслух! Это уровень шума!
– Что?
– Уровень шума! Здесь не самое тихое место, здесь тоже… слишком высокий уровень шума, ошибка проекта. Я предлагал Штайнеру установить конусы, но он боится, что это повлияет на динамику… Он боится, боится, боится, пусть мы лучше оглохнем… Хотя синхронному физику ни к чему слух, что ему слушать… Как ты думаешь, если, допустим, отключить тот же слух…
Звук.
– Вот и я не знаю, – сказал Уистлер. – Не знаю…
– Что?
– Ты немного оглох – и теперь думаешь вслух, это случается… Со мной такое бывало, это скоро пройдет. Попробуй, попрыгай на одной ноге.
– На какой? – спросил я.
– Лучше на левой.
Мы возвращались.
– Вы что, действительно собираете там пирамидку?
– Какую пирамидку? – спросил Уистлер.
– Развернутый вольфрам, три грамма. Ее будут монтировать шестьсот лет.
Молекула за молекулой.
– Для чего? – спросил Уистлер. – Для чего шестьсот лет собирать пирамидку из развернутого вольфрама?
– Как для чего… это же понятно, это первое приближение…
– Первое приближение? Почему первое и к чему приближение? Я не понимаю!
– Актуатор. Два идентичных предмета, образ – подобие. Образ находится… не знаю точно где, пусть на Иокасте, а подобие монтируют здесь.
Я указал пальцем в сторону Объема.
– Молекула за молекулой, год за годом. Когда подобие приблизится к образу…
– Кто тебе рассказал про… такое? – перебил Уистлер. – Или ты сам… ты сам?
– Штайнер, – ответил я. – Это он, кажется…
– Два абсолютно идентичных предмета? – Уистлер смотрел на левую руку. – Это забавно… Это интересно! Идея, достойная Сойера, он любил такое, помнишь про айсберг… Если на самом деле воспроизвести синхроничность механически, буквально, до атома, как ты говоришь… интересно, как это повлияет на причинно-следственную связь… Повлияет ли…
Уистлер уставился на правую руку.
– А это действительно забавно, я про это не думал, хотя вроде и на поверхности…
Уистлер пошевелил пальцами.
– Хотя, возможно, это и есть так, три грамма развернутого вольфрама, вот цена… А почему шестьсот лет, откуда такое? Понимаю, шестьсот лет производит впечатление… Шестьсот лет могут раздавить… Ян, тебе не кажется, что мы имеем дело с саботажем? Шестьсот лет… Удивительный срок, столько строили готические соборы.
– Зачем Штайнеру это? – спросил я.
– Ну откуда я знаю зачем… Перегорел. Не верит в пространство.
Уистлер указал пальцем вверх.
– Такое порой случается… и это одна из проблем… Мы не сомневались, что подвижников хватит на всю Вселенную, но их не хватает даже на рукав Ориона…
– А ты не заблуждаешься? – спросил я. – На Земле верят в синхронную физику, моя бабушка…
– Раскладывает монеты, – закончил Уистлер. – Все бабушки обожают монеты, их приятно ощущать пальцами. Монеты, карты, кости. Кости и командор Орлов из «Бездны». Легенду. Люди не очень хотят знать, что прототип Орлова не испарился в испытательной камере, а сгорел.
И умирал четыре дня, отторгая клеточную регенерацию, обрастая новым мясом, раздирая его, не переставая кричать.
– Проблемы… Их больше, чем нам представлялось. Вернулись спрайты, Штайнер прав, это шаг назад…
Инерционные поля. Трос. Через Объем к западной аппарели, черный коридор, четвертый кессон, подъемник, холод, жар, цепи, свисающие с потолка, путь то удлинялся – и черный коридор тянулся километрами, – то съеживался.
Становился короче.
Предшлюз. Цепи и боксы, цепи покачивались. Эффект Фуко. Я стянул маску.
– Сволочи, – вдруг сказал Уистлер. – Я сомневался, но теперь уверен, теперь почти на все три грамма…
Уистлер потрогал безымянный палец левой руки, через перчатку.
– То есть наоборот, теперь я не уверен. Я окончательно сомневаюсь…
– В чем? – спросил я.
– В том, что мне отрезало палец случайно. Шуйский – муж весьма хитроумный, он мог подготовить… подстроить сюрприз… В конце концов, ты же знаешь, я утратил палец при весьма саркастических обстоятельствах…
Уистлер замолчал, и его глаза умерли, перестали двигаться, и так продолжалось минуту, стали гладкими, как всегда, когда он слишком быстро думал.
– Я посчитал… Это не трудно посчитать… шанс потерять палец при таких обстоятельствах ничтожен, так что это не случайность, Ян, это они подстроили…
Уистлер кивнул в сторону Объема.
– Кто?
– Штайнер. Кассини. Шуйский. Первое приближение.
– Вряд ли это они, – сказал я. – Они… Зачем им твой палец?
– Ты не понимаешь, Ян! Палец – это предупреждение! Они предупреждают меня, что в следующий раз это будет голова… Я слишком близко подошел, пространство вот-вот откроет мне свои секреты… Это один вариант.
– А другой?
– Другой интереснее… Ты же слышал про Астерия? Где-то здесь, в глубине комплекса, есть камень, похожий на бычью голову, они притащили его с Земли… они собираются поднести ему мой палец…
Я слушал и почему-то не удивлялся.
– … Астерий дарует звезды, помнишь, что было написано на стенах Лабиринта… Хотя… Это здешняя шутка, Сенека жил гораздо позже, он не мог ничего написать на стене… именно на той стене, та стена была задолго, мы топчемся у стены… Хотя, насколько я помню, как раз он был склонен к… К мечу и мрачному парадоксу. Но Барсик спутал их планы…
Уистлер толкнул ближнюю цепь.
– Штайнер и Уэзерс считают, что ты отрезал себе палец, чтобы походить на Сонбати, – сказал я. – Правда, по ошибке вместо мизинца отрезал безымянный. А может, не по ошибке, а с целью превзойти.
– Это правда?! – с восхищением спросил Уистлер.
– Да. Для того, чтобы возведение пирамиды шло быстрее. Непонятно, правда, как отрезание пальца связано со строительством… с монтажом вольфрамовой структуры?
Уистлер снова задумался, глаза его снова остекленели.
– Строитель пирамиды перед началом работ всегда приносил особую жертву… Чтобы умилостивить… Не помню, кто там у них был… Атон, Амон и сестра ейная Лыбедь, Бескрайнее Небо Лета… Ра. Точно, там был Ра. Обычно приносили в жертву палец, безымянный. Знаете, почему палец безымянный? Он нарочно предназначался для неба, поэтому ему не давали имени… Такой палец непременно закапывали под северный угол в час утренней звезды.
– Это правда? – спросил я.
– Не знаю… Я это только что придумал, но нельзя исключать, что так и есть… У Птолемея, кажется, в «Каноне»… Птолемей упоминает четырехпалых архитекторов, не думаю, что это случайно… Это неслучайно!
Уистлер принялся хохотать. С удовольствием, так, словно не смеялся уже давно.
– Это еще забавнее, чем палец неба, – говорил Уистлер. – Но… они на такое не способны. К сожалению… или к счастью… все-таки к сожалению. Им далеко до Сойера… помнишь финал «Бездны»? Как Сойер… то есть Орлов, там же Орлов… Орлов за несколько часов до первой синхронизации понимает, что успеха не будет. Он стоит на внешней палубе станции, вглядываясь в молчащее пространство, в безмолвие, и отчаянно понимает, понимает все, про ложный путь, про то, что все закончится катастрофой… И уже не может отвернуть, отступить, потому что катастрофа лучше позора, катастрофу можно пережить, презрение – никогда… Пожалуй, я последую совету Штайнера – отправлюсь спать. И ты, Ян, иди спать, после Объема рекомендуются как минимум десять часов сна и хороший завтрак… что-нибудь с гуавой, инжиром и шелковицей.
Уистлер зевнул и добавил:
– Они дураки. Растерянные дураки… пальца недостаточно, но что мы можем предложить…
Мой брат любил «Бездну», пересматривал много раз. Иногда я тоже ее смотрел, хотя мне «Бездна» не нравилась. Безнадежностью. Все вокруг говорили, что в ней, напротив, великая надежда, предельная.
– Завтра буду выращивать палец, устал от головоломок… Помнишь, Ян, ты сказал, что все зависит от текста? Вчера. Или позавчера… а потом мы проверяли, выдержит ли нас воздух. Так вот – ты был прав! Зависимость есть! И ее механизм – интереснейший вопрос, я им займусь в ближайшее же время… Конечно, Мария будет недовольна, но что поделать – наука требует…
Цепи качались.
– Гораздо большей самоотдачи… Я вчера… или… в один из поздних дней собрал материал… я должен это обдумать самым тщательным образом… Все-таки как славно лежать на хорошем диване и отращивать безымянный палец… Адастра, Ян, адастра.
В ушах звенело, и я решил, что стоит последовать совету Уистлера и попрыгать, лучше на левой.
Не сова, кукушка. Барьер Хойла способен вносить искажения в данные навигационных компьютеров.
В истории мировой литературы это четвертое «Детство Сциллы».
Трюмы наших кораблей забиты книгами, в этом легко убедиться, обратившись к карго-ведомостям, каждый звездолет, стартующий с Луны, уносит в пространство тонны упакованных в стандартные грузовые боксы книг. Корабли ежедневно погружаются в подпространство, руководство Библиотечной Ассоциации проводит глобальную операцию по сохранению фондов, Земля устала от своих книг.
Частично книги оседают в маленьких библиотеках колониальных миров, частично их разбирают по домам страдающие сезонной ностальгией жители ойкумены, книгами комплектуются бортовые библиотеки звездолетов и походные библиотеки экспедиций, однако львиная доля литературы оседает в автономных хранилищах. Эти хранилища раскиданы по десяткам экзопланет, в том числе по мало и вовсе ненаселенным; в самом отдаленном уголке ойкумены, в мире, имя которого вы даже не знаете, которое состоит из нелепого сочетания букв и цифр, рядом с аварийным буем и стандартной сейф-капсулой легко встретить ангар, под крышу заполненный книжными стеллажами.
Земля избавляется от своих книг.
Согласно официальной версии Библиотечной Ассоциации, операция связана с легендарным нашествием червей Вильямса, а сама эвакуация есть не что иное, как масштабная санация земных фондов – не секрет, что барьер Хойла подавляет жизнедеятельность практически всех насекомых и беспозвоночных; абсурдность и нелепость этой версии вполне соперничает с анекдотичностью прочих.
Библиопаники.
Книжные истерии, обычно называемые библиопаниками, или просто паниками, плотно укоренены в человеческой культуре еще со времен Александрийской библиотеки. Каждое столетие с года Великой Утраты случалась книга, вызывавшая брожение умов, переселения народов, смуты, войны, геноциды, низвержение старых богов и восхождение новых, гибель империй; книги набирали силу, перекраивали мир, утрачивали силу и уже с вырванными зубами занимали почетное место на золотых полках непререкаемой классики, так повелось.
Книжные истерии наших дней носят гораздо менее разрушительный характер, собственно, библиопаники давно стали элементом досуга, безопасным активным хобби, как стрельба из лука, триатлон или фехтование, частью культурного ландшафта; тайные общества, некогда правившие миром железной рукой, превратились в клубы организаторов интеллектуальных розыгрышей. В истории мировой литературы было, как ни странно, четыре «Детства Сциллы». Первое издание две тысячи шестьдесят третьего года, повесть Даниила Рогова, фантасмагория в греческом духе, в конце, как должно, в сияющей орихалковой броне уставший бог спускается на золотом тросе для наведения порядка. Второе издание, две тысячи сто седьмой, Эль Бой Пескадо, «Детство Сциллы» – производственный роман о буднях проходчиков льда на Катчере. Две тысячи двести пятидесятый, Герберт Нахбарн, «Детство Сциллы» – познавательный иллюстрированный роман для широкой детской аудитории, повествующий об отважной межзвездной испытательнице Сцилле Войд, выслеживающей безжалостных и бестолковых космических пиратов Уго и Бразиса. Эти (кстати, далеко не самые распространенные) издания можно встретить практически в любой действующей земной библиотеке, четвертое же открыл Говард Тэльман, известный библиофил, чьей добросовестности нет причин не доверять. Тэльман утверждал, что во время дежурного рейда по библиотекам окраинных миров в одном из хранилищ Кесслера он обнаружил книгу с привлекшим его внимание названием. О существовании других книг с подобным названием Тэльман на тот момент не знал, а сам текст за авторством некоего Сэмюэля Мецкеса ему неожиданно понравился, архаикой, трогательным стремлением автора понравиться читателю, чего современные литераторы напрочь лишены; наивностью. Отгремели последние бури Реконкисты, алхимик Диамедей, отдав положенное поискам философского камня, увлекся процессами окончательной возгонки; его кубы становились все совершеннее, а тинктуры все выше, чище, со временем Диамедей стал настоящим волшебником и замахнулся на
На поиски принципа и конструкции потребовались все силы и все золото, сваренное прежде, и после многих десятилетий самоотверженных трудов Диамедею удается построить аппарат. Упоенный триумфом, Диамедей начинает отделять сути окружающих его вещей и заключать их в стеклянные пробирки, его дом наполнен пузырьками с блистающими средоточиями предметов, а сам он наблюдает, какое необычайное воздействие они оказывают на окружающий мир. Суть камня сообщает прикоснувшимся к ней яблокам гранитную твердость, суть воды способна сделать жидким дерево, кожу и бронзу, суть серебра заставляет лист ясеня светиться во тьме, одним словом, суть неживого придает другому неживому свои качества, правда, не все. С живым же дело обстоит иначе. Непредсказуемо, порою парадоксально. Суть котенка делает полупрозрачной плотную льняную ткань. Суть рыбы заставляет вскипать воду и волноваться воздух. Суть птицы уменьшает вес и плотность любой субстанции.
Диамедей понимает, что он наткнулся на настоящую алхимию, а не на то нелепое чучело, служению которому он посвятил молодость. Зачарованный великолепием происходящих трансформаций, он не может остановиться, преобразуя окружающий мир. Однако постепенно Диамедей, ослепленный разнузданными бесами познания, решает выделить суть разумного существа, и в безумном порыве проводит этот опыт в день летнего равноденствия и возгоняет сияющую искру из своей малолетней дочери.
Искра Лиры необычайно ярка.
Искра Лиры изменяет свойства не предметов, но людей, проявляя и усиливая их подлинные качества, надежно сепарируя агнцев от козлищ, сеятелей от пожирателей, слепых от видящих.
Удовлетворив свое любопытство (или убоявшись последствий), Диамедей пытается воссоединить форму и суть своей дочери, однако терпит крах. Он пробует раз за разом, и раз за разом совершить необходимый марьяж не удается. Между тем лишенная сути Лира сама начинает превращаться в чудовище, бросается на животных и людей, отказывается от человеческой пищи, лишается сна и речи. В результате чего погрузившийся в отчаянье Диамедей отвозит дочь в горы Велета и приковывает к камню в глубине далекой пещеры.
Вернувшись в лабораторию, Диамедей в ужасе обнаруживает, что дистиллятор разрушен неизвестными и, что самое страшное, пропала хрустальная колба, хранившая суть Лиры. Он отправляется на поиски колбы, он путешествует семь лет и погибает в этом пути от болезней и истощения, где-то в Месопотамии, успев перед смертью увидеть и осознать, что влияние сути его дочери на окружающий мир, похоже, уже необратимо.
Вернувшись на Землю, Тэльман попытался отыскать «Детство Сциллы» и нашел три другие книги, роман Сэмюэля Мецкеса отсутствовал в списках и каталогах, более того, упоминание о такой книге не встречалось ни в одной библиографии. Тэльман отправился прямиком в Коллектор, но и там ему не помогли, книга не обнаруживалась. Оставалось одно – лететь на Щелчок Катрины и снова искать там.
Следующие годы длилось великое хождение, Тэльман в поисках «Детства Сциллы» побывал во всех колониальных мирах, во всех хранилищах, библиотеках и коллекторах ойкумены, усилия были безрезультатны, а на девятый год, вместо того, чтобы сдаться и успокоиться, Тэльман отправился в экспедицию по второму кругу, на одиннадцатый год своего похода он умер во время вектора к Селесте от неожиданного кровоизлияния в мозг.
Именно тогда в ежегодном «Библиотечном Вестнике» была опубликована мемориальная статья «Одержимость». В ней предполагалось, что «Детство Сциллы» может быть: мистификацией одинокого гения-мизантропа, решившего оставить грядущим поколениям неразрешимую литературную загадку; мистификацией общества библиофилов, действовавшего по примеру печально известной «Лиги мерцающих ядов»; издательской ошибкой, книгой, напечатанной в одном экземпляре.
Редактор «Библиотечного Вестника» предлагал всем неравнодушным к судьбам земной литературы и к судьбе ее подвижника Тэльмана в частности найти так и не обретенный шедевр. В пространство по стопам великого хождения устремилась армия любителей книг, они посетили тысячи внеземельных библиотек, просеяли фонды и внесли хаос в работу хранилищ и в итоге не добились ничего, четвертое «Детство Сциллы» так и не было найдено. Впрочем, стоит отметить, что на материалах этих поисков были написаны два самостоятельных романа и несколько научных работ.
Разумеется, история несчастного Говарда Тэльмана и «Детства Сциллы» – самая известная в летописи паник истерия века, паники же меньшего масштаба случались и случаются регулярно. Например, широкую (и недобрую) известность приобрел орден «Мартелл 17», чьи адепты занимались экстракцией и уничтожением семнадцатых страниц; все книги, до которых дотягивались паладины, были искалечены, внятного объяснения, почему следовало вырывать именно семнадцатую страницу, ни один из вандалов предоставить не смог. Дурной пример оказался воспринят, появилась «Группа 33–48», «Конгресс 135» и, наконец, «Верные друзья книги», и скоро миллионы изданий лишились своих страниц, из-за чего были списаны и утилизированы.
Руководство Ассоциации вынуждено было привлечь волонтеров для охраны библиотек, ведь распространялись слухи, что организации вандалов не только не оставили своих намерений, но и готовят экстракцию едва ли не планетарную. И в целях сбережения библиотечных фондов и сохранения общественного спокойствия руководство Коллектора начало операцию по эвакуации книг за пределы Земли. Книги покидают Землю.
С версией спасения книг от вандалов отчасти перекликается версия «сбережения согласия»; землян якобы угнетает наличие огромного количество непрочитанных книг, им нелегко принять тот факт, что сокровищница накопленных за тысячелетия ценностей является, по сути, мертвой, так как не может быть освоена физически.
Это знание опосредованно приводит к застою в философии, социологии и литературе – современные художники и мыслители заранее испытывают муки совести оттого, что их возможные творения оставят невостребованными шедевры прошлого, отодвинут их в очереди на восприятие, художники отказываются от создания новых произведений, осознанно принимают печать безмолвия. Таким образом, наличие старых книг мешает появлению новых, уровень фрустрации среди творческой части общества растет, что предъявляет повышенные требования к нравственной гигиене.
Книги бегут с Земли.
Кукушки.
Дракон вписан в мифологию практически любого народа, населяющего Землю; возможно, потому, что дракон есть носитель огня – единственное существо, способное преодолевать состоящие изо льда космические бездны.
Синхроничность неразрывно связана с человеком, с красотой, с красотой в глазах человека, в душе человека, так утверждал Алан Сойер, вне человека феномен не проявляется, так говорил Сойер, был уверен в этом до последнего.
Ни доказать, ни опровергнуть это утверждение невозможно, а попытки решить поставленную еще Эйлером задачу неизбежно приводят к руинам, над которыми реет потрепанная орифламма давно известного и ставшего классическим кошачьего парадокса. Сформулированного еще на заре квантовой физики.
Возникает ли связь между феноменом и субъектом, этот феномен обнаружившим, непосредственно в момент обнаружения или данная связь возможна и до этого события?
Попытки доказать, что синхроничность есть одно из физических свойств нашей Вселенной и вполне существует вне индивида (или группы индивидов), предпринимались неоднократно, хитроумию, изобретательности и самоотверженности ученых, ступивших на этот путь, следует отдать должное. Начав с примитивного и дилетантского использования устаревших машинных алгоритмов, искавших совпадения в массивах разрозненных данных, адепты синхронистики постепенно пришли к реализации поистине глобальных проектов, апофеозом стала операция «Вильям Вильсон» – поиск в освоенном объеме галактики максимально тождественных объектов – планет и лун с одинаковой удаленностью от звезды, с одинаковым временем обращения и углом наклона орбиты. Теоретические расчеты указывали на то, что такие объекты должны встречаться относительно часто, но, к разочарованию синхронистов, за несколько лет усердных поисков случаев природной синхроничности обнаружено не было. Тысячи непохожих лун, природа изобретательна, старательна, терпелива, все, что мы видим вокруг, – плод ее чудовищного терпения.
Постепенно поиски доказательств окончательно переместились в лаборатории и на полигоны, утратили практический, а зачастую и здравый смысл, выродившись, с одной стороны, в «синхронную лотерею» – вычисление (зачастую с помощью самых фантастических, квазинаучных методов) координат будущих случаев синхроничности, а с другой, в полуклоунское движение синхропойнтеров, чудаковатых людей, соревнующихся в отыскании эпизодов синхроничности, подтверждении их достоверности.
Сегодня с молчаливого согласия научной общественности принята стеснительная, беззубая и, в сущности, капитулянтская формулировка, допускающая, что феномен синхроничности присутствует во Вселенной, однако объективная фиксация его пока невозможна.
VDM-фаза гиперпрыжка нарушает проводимость нейронов и вызывает нестабильность в работе сложных кибернетических систем, это действительно так, печать Хойла, Hexekuss.
Барьер Хойла не может повредить накопители навигационных компьютеров, более того, кибернетические системы звездолетов многократно дублируются, и их одновременный выход из строя практически невозможен. Для исключения малейшей вероятности сбоя на современных звездолетах предусмотрено механическое копирование баз данных.
Дитя, найденное в цветах.
Впервые эффект был отмечен кибернетиками первых экспериментальных звездолетов, оснащенных гиперприводом. В процессе ходовых испытаний выяснилось, что каждый выход в точку финиша сопровождался приращением объема резервной информации. Казалось бы, в этом ничего необычного, но анализ показал, что определенная часть этих данных не относится ни к отчетам тысяч бортовых систем звездолета, ни к данным внешних сенсоров, ни к откликам стазис-капсул, ни к громадному потоку навигационных вычислений. Эти данные представляли собой неструктурированный массив и, собственно, в полном смысле данными и вовсе не являлись. Каждый гиперпрыжок приводил к засорению емкости бортовых носителей примерно на три процента, любой корабль, выходивший из подпространства, приносил из него некую информационную часть, «ракушки», прилипшие к килю, кибернетики стали называть их именно так. Выяснилось, что «ракушки» появляются не только в компьютерах, задействованных в управлении кораблем, они регистрировались в резервных и даже в аварийных накопителях, изолированных от основных систем звездолета.
Ракушки. Голоса изнанки. Фаулинг. Обрастание.
Вероятно, именно действия комиссии привели к возникновению слухов о ненадежности телекоммуникационных систем и неожиданному возрождению эпистолярного жанра – Мировой Совет вынужден был создать чрезвычайную комиссию, чьей целью стало определение опасности искажений, степени воздействия их на целостность информационных систем звездолетов, а также изучение непосредственно самих искажений. Комиссия ревизовала основные накопители Академии Циолковского, подняла материалы, связанные с началом экспансии, опросила свидетелей и участников и в ходе расследования сделала два открытия, настороживших членов Совета уже по-настоящему.
Сравнительный анализ данных, полученных в ходе первых ходовых испытаний гиперпространственного привода, с данными последующих полетов, выявил определенную особенность: в восьми первых векторах никакого искажения либо приращения данных на накопителях не регистрировалось.
Небо было льдом.
Первые восемь межзвездных векторов прошли в автоматическом, беспилотном режиме.
При каждом пересечении барьера Хойла в белом веществе головного мозга паравентикулярно и субкортикально возникали очаги удвоения сетки нервных волокон. Если упрощать, то при совершении гиперпространственного полета человеческий мозг всякий раз становился чуточку сложнее.
Изменялся.
Совет приостановил программу межзвездных полетов на полтора года. За это время провели обследование всех пересекавших барьер Хойла. Очаги компликации у лиц, совершивших десятки прыжков, занимали до восьмой доли общего объема мозга. Эти области никак себя не проявляли.
И в половине случаев передавались по наследству.
Заседание Мирового Совета длилось две недели.
Вопросов было слишком много. Куда смотрел медицинский департамент Академии Циолковского? Почему возникновение очагов компликации трактовалось как временная патология? Почему никто не обратил внимания на неэффективность клеточной терапии? Почему никто не сопоставил данные беспилотных и пилотируемых прыжков?
Внятных ответов получено не было, многочисленные нестыковки объяснили радостной неразберихой, угаром победы, ослеплением триумфом, царившим в годы начала экспансии.
Планы по покорению пространства оказались под угрозой, Совет собирался продлить мораторий на межзвездные полеты, но неожиданно выход был найден. Группа Сойера предложила новый, серьезно модифицированный VDM-протокол. Сойер-младший предлагал заменить резонансный сон искусственной эвтаназией и последующей реанимацией. Это был смелый шаг, однако он привел к положительным результатам – преодоление барьера Хойла в состоянии клинической смерти на усложнение структуры мозга не влияло. Освоение Галактики продолжилось.
Но.
Уже эвтаназия и последующая реанимация приводила к ангиопатии мелких церебральных сосудов, к истончению и деградации миелиновых оболочек аксонов. Клеточная терапия, к сожалению, не в состоянии полностью восстановить повреждения. Средний здоровый человек без необратимого ущерба для здоровья способен перенести не более двухсот прыжков.
Нетрудно рассчитать длину поводка.
Журнал «Ориген», январь 2238, статья «К вопросу о скорости», примерно половина печатного листа. Анонимный автор, по всей видимости, представитель одной из еще действующих восточных общин, выводил очередное доказательство существования Бога, по его словам, «нечаянное». В вопросах пространственной физики автор разбирается весьма поверхностно, если не сказать дилетантски, но, несмотря на это, парадоксальные выводы его размышлений заслуживают определенного внимания.
После открытия технологии межзвездных путешествий перед верующими возник целый ряд вопросов, потребовавших разъяснений. Дискуссия, является ли эвтаназия, используемая при совершении гиперпространственных прыжков, самоубийством, а значит, и смертным грехом, или это всего-навсего обычная техническая процедура, стихла, оставив после себя поля сломанных копий, отзвуки же ее доносятся до нас и поныне. Многие верующие до сих пор задаются резонным вопросом: что именно происходит с душой пассажира звездолета при преодолении барьера Хойла? Как известно, тело межзвездного путешественника пребывает в состоянии клинической смерти восемь минут. Резонно предположить, что субстанция души после явной физической смерти от тела отделяется, отсеченная же от материального носителя, она отправляется в земные странствия и далее в рай. Что же происходит в это время с телом?
В случае обычной клинической смерти, на Земле или на иной планете, душа усопшего краткое время сияет в доступной близости от своего вместилища и при определенном стечении обстоятельств способна в него вернуться. Но как же быть с гиперпространственными бросками? Смерь отрывает душу от тела, тело же, оставленное душой, мгновенно оказывается в другой части Галактики, где подвергается реанимации. Тело и душа оказываются мгновенно разделены чудовищными безднами космоса.
На момент написания статьи гиперпривод из фантастической новинки стал вполне обыденным средством передвижения, разведка и заселение ойкумены продолжались высокими темпами, по оценкам статистического департамента Мирового Совета, хоть раз через VDM-фазу прошло порядка шестнадцати миллионов человек. Решимся ли мы представить, что все это количество землян, пусть в большинстве своем и не воцерковленных, но все же по сути своей стихийных христиан, будут лишены Царствия Небесного? Может ли Господь попустительствовать подобному казусу? Безусловно, нет. Все экипажи и пассажиры звездолетов будут, как и полагается по истечении своего жизненного срока, представлены на Небесах, сомнений в этом нет. Автор же по поручению Святейшего Престола изучил сотни биографий путешествовавших к звездам, более того, встретился со многими звездолетчиками лично, и никаких доказательств повреждения души или какой-то ее недостаточности не обнаружил – это были обычные люди, добрые соседи, умелые профессионалы, любящие родители и почтительные дети. Предположить, что люди существуют без души, и вовсе невозможно. Следовательно, вполне законно утверждение, что душа при совершении гиперпространственного прыжка мгновенно воссоединяется с телом, происходит именно воскрешение.
И здесь уместен, скажем так, технический вопрос – способна ли душа преодолеть бездну пространства за такое время? Способна ли она находить безошибочный путь сквозь тьму к своему законному вместилищу? Содержит ли душа силу, необходимую для столь баснословного делания?
Ответ на этот вопрос очевиден.
Как очевиден ответ и на вопрос следующий. Кто же перемещает души к унесшимся в космические бездны телам, кто в мгновение ока переносит души на чудовищные расстояния и прилепляет обратно к покинутому сосуду?
Может ли тот, кто перемещает души, перемещать их с присущим им изъяном, могут ли души, побывав в пречистых руках Создателя, сохранить этот изъян? Несомненно, нет. В противном случае человек, не изживший в себе зла и осуществивший полет на звездолете, оснащенном гиперпространственным приводом, совершил бы перенос тьмы со скоростью, фактически превышающей скорость света, что поставило бы под сомнение основные принципы мироздания. Но мир стоит.
Что же происходит со злом, таящимся, увы, в каждом? Истончается ли оно постепенно, с каждым подпространственным вектором – и тогда сколько требуется совершить прыжков для максимального очищения? Отсекается ли оно сразу – и тогда не является ли воскрешение в стазис-капсуле аналогом воскрешения духовного, на новой земле, под новыми небесами?
Десятилетия споров привели теологов к подтверждению и утверждению позиции, абсолютной еще для первых христиан: зло носит несомненно локальный феномен, добро же абсолютно, что подтверждается даже на квантовом уровне.
Нельзя допустить мысли о нелокальности зла, в таком случае зло, свершенное в одном месте, мгновенно отравило бы своим смрадом всю Вселенную.
Вопрос о соотношении скорости и локальности зла не может быть решен лишь в умозрительной плоскости, это практика.
Возникает волнующий соблазн провести определенные параллели: святое причастие очищает человека от греха, не является ли совершение прыжка своеобразным причастием? Скорость зла ограничена, человек, совершая прыжок, оставляет зло позади. Смерть, воскрешение, новое рождение, свет. Открой глаза и повтори слово.
Вкупе с этими рассуждениями автор статьи не избегает соблазна и задается вопросом: почему же путь в небо изобилует таким невообразимым количеством терний? Не самонадеянно ли раз за разом вздымать дерзновенную лествицу, терпеть крушения и переживать разочарования, поколениями надеяться, поколениями скорбеть? И сам же отвечает: не сдвинется и песчинка без воли Его, а ты, оказавшийся здесь, верши свою работу.
Так или иначе, можно с известной осторожностью утверждать, что открытие и освоение технологии гиперпространственного опрокидывания способствует уменьшению зла в мире, свидетельствует о том, что свет третьего Завета близок.
И Царствию Его не будет конца.
Стоит отметить, что, помимо доказательства присутствия во Вселенной Творца, статья «К вопросу скорости» невольно затрагивает и проблематику изучения потока Юнга. Ведь если душа мгновенно воссоединяется с телом, находящимся за десятки световых лет, то перенос информации без потери времени тоже возможен, это можно считать подтверждением существования потока.
Несложно рассчитать длину поводка.
Обрастание. Никак не структурированные массивы хаотичной информации, представляющие собой цифровые фантомы, тени цифровых фантомов, затихающий шепот изнанки бытия, услышанный детекторами вычислительных машин по ту сторону барьера Хойла, семена откровений, прилипшие к подошвам великого бродяги, песнь неба, миллиарды платиновых дисков хранятся в дальних секциях подземных накопителей, расположенных в туннелях под Ла-Маншем, в шахтах полярного Урала, в газгольдерах Рурской области. Поразительно, что мысль пропустить эти обрывки сквозь самый простенький эвристический алгоритм не приходила в голову никому.
Невольный и неловкий каламбур: движение in motu, охватившее в конце двадцать первого века население планеты, едва не привело к коллапсу транспортной системы. В основном молодежь, но и отчасти люди средних лет вдруг ощутили неконтролируемую потребность в движении. Не заурядную тягу к перемене мест, а почти физиологическую потребность в ежеминутном перемещении. Земляне стали жить в буквальном смысле этого слова «в пути»: в кабинах пассажирских ховеров, курсирующих между Торонто и Сиднеем, в каютах тихоокеанских лайнеров, в гондолах кругосветных дирижаблей. При возвращении на землю или остановке путешественники испытывали комплекс сходных симптомов: дискомфорт, рассредоточенность, бессонница, неврозы. Число всегда мобильных росло, десятилетия, вошедшие в историю как Беспокойство, Ильга Дель Рей, родившаяся на борту ховера, следовавшего из Нью-Йорка в Мумбаи, никогда не ступала на землю, более десяти лет она провела в перелетах между континентами на борту трансатлантических лайнеров, далее жила и обучалась на борту грузовых системных лихтеров. В тридцать два года Ильга отправилась в область гелиопаузы на «Нексусе», экспедиция продлилась более семи лет, к моменту ее возвращения уже были осуществлены первые досветовые старты. Ильга вошла в состав седьмой межзвездной, а по возвращении приняла участие в испытаниях гиперпривода.
Можно ли ручаться, что никому не приходила в голову идея пропустить песнь неба через самый простенький эвристический алгоритм?
Тысячи, а на сегодняшний день сотни тысяч прожили жизнь в постоянном движении, куда? Неужели каждый из этих тысяч чувствовал силу ошейника? Gravitas abominatio est, сможешь ли ты ее забыть?
Небо было льдом, и Земля была вморожена в этот лед, безжизненна, безнадежна. Философ, чье имя забыто, живший в Малой Азии за полтора века до Фалеса, среди белых камней у синего моря, считал, что души живых соотносятся с их размерами. Душа быка велика и упряма, и производит значительное количество тепла, согревающего мир, раскинувшийся вокруг. Душа муравья мала, меньше капли росы, блестящая пылинка в утреннем воздухе, кого она может согреть? Но сонмы муравьиных душ сливаются в сияющую каплю, отодвигают холод, мириады безымянных душ, помноженные на миллиарды лет, растопили лед вокруг мира и зажгли в небе Солнце, подготовили мир к человеку. Человек пришел и дал всему имена, человек горел, и прочие души горели все ярче, и лед отступал, тепло и свет растеклись по черному небу. Огонь есть добро, всякая тьма да бежит света.
Второе поколение синхронных физиков, ученики Сойера и Дель Рея, практически поголовно участвовали в разработке и испытании гиперпривода, равно как и в первых звездных экспедициях. Все второе поколение синхронных физиков перед вхождением в VDM-фазу не подвергалось обязательной эвтаназии и многократно пересекало барьер Хойла в состоянии стандартного резонансного сна.
Нам нужен весь огонь, каждая искра.
Адастра.
Воздушный шар. Правильный ответ «воздушный шар».
– А может, все-таки самолет? – спросил Уистлер.
Я вспомнил тесты перед подготовительным классом, майский день, холодный, посторонний запах цветущей черемухи, счастливое лицо брата и нескрываемо разочарованное – отца, он старался на меня не смотреть, или не мог смотреть.
– «Воздушный шар», – сказал Уистлер. – Именно так отвечают практически все дети старше шести лет, это нормально. В этом возрасте люди активно анализируют и накапливают информацию, умеют делать очевидные выводы и, что самое важное, слушать взрослых… Пожалуй, в этом кроется основная причина… и, кажется, главная наша проблема… нам не хватает неочевидности.
Тест на логическое мышление.
– Требуется выбрать между братьями Райт и братьями Монгольфье. Критерии неизвестны. Выбирайте.
Что гениальнее: воздушный шар или самолет? Тест на умственное развитие. Мой брат ответил «воздушный шар». Мой отец выбрал «воздушный шар». Все ответили «воздушный шар».
– Самолет бессовестно повторяет природу – крылья, киль, фюзеляж, лишь немного усовершенствованная птица, собственно, идея птицы, воздушный шар – другое дело, в природе нет летающих шаров… Летающий шар – выдумка гения…
Мария с сомнением хмыкнула, ее щека впиталась в лед фонаря, лед в кожу, казалось, что сапфир проник в ее лицо тонкими синими нитями, красиво.
– Нет, это действительно так, – возразил Уистлер. – Покинуть землю на шаре, надутом горячим дымом, – это абсолютно гениально! Это не взгляд со стороны – это взгляд из-за стены! Из-за горизонта! Да, я знаю, что прежде были китайцы, что был Да Винчи, был еще много кто… но истинно первыми стали именно Монгольфье, мы здесь благодаря им…
Я увеличил скорость, оттенок тундры поменялся, выцвел, недолго до зимы. Зима на Регене семь месяцев, что тут делать зимой?
– Что есть наши звездолеты, как не шары, наполненные кипящим эфиром?! – рассуждал Уистлер. – Что есть наша экспансия, как не бегство от самих себя? Бег…
Мария выразительно зевнула.
– Мать стужи, я слышу твое близкое дыхание…
И еще что-то про Скади, Вельву и лежащий во тьме Ётунхейм.
Лыжный поход. Полярная экспедиция. К тому времени Мария, скорее всего, вернется на Землю, там ведь тоже свирепствуют черви и древоточцы, и кто-то должен призвать их к ответу, и Уистлер улетит… а я… не знаю… Мне не хочется на Землю, там нечего больше делать. Я, наверное, не смогу вернуться на станцию семнадцать и не хочу на станцию семнадцать, кажется, я уже отравлен небом, я хочу видеть дальше, оставаться в дороге.
– Каждый раз, чтобы подняться, нам нужно пробивать головой очередное небо… Воздушным шаром его не пробить.
Когда придет зима. К зиме можно подготовить вездеход, машину на пневмоподушке, несколько кают, компактный бассейн и сауну, небольшую купольную обсерваторию на крыше. Отправиться к полюсу, две с половиной тысячи километров на север, месяц через пургу, выжимающую из легких воздух, сквозь тьму и бешеные полярные грозы, если никто не согласится, уйду один.
– Все знают, что окончательно убедило Сойера в реальности потока Юнга, – рассуждал Уистлер. – Девушка с жемчужной сережкой! Это произошло во время его знаменитой серии в Эрмитаже, Сойер… Сойер был очарован, если не одержим красотой, он не сомневался, что именно она ключ и путь, красота… это как соль… красота и гравитация для него были стихиями одного порядка… Так вот Сойер, как большинство людей, искренне полагал, что линия гармонии от глаз девушки до ее сережки – это блистательный замысел Вермеера… Однако в ходе экспериментов в Эрмитаже Сойер узнал, что отблеск на жемчужине кисти Вермеера не принадлежит…
Ховер шел над тундрой.
Я оглянулся. Уистлер подышал на указательный палец и нарисовал на сапфире знак интеграла. Или разомкнутую бесконечность, плохо видно.
– Это вообще-то не отблеск, а след от неудачной реставрации, – сказал Уистлер. – Изначально мост между глазами и жемчужиной отсутствовал, пространство оставалось невыносимо плоским, как наши звездные карты. И скоро держатель ключа исправил ошибку давно мертвого гения… не ошибку, недосмотр – и у реставратора дрогнула рука… И возник объем, отворилась вечность, Сойер, восторженный ею, уверовал, что другой дороги нет…
– Вот! Восторженный ею!
Мария не удержалась, отлипла от фонаря, обернулась к Уистлеру.
– Уверовал, что другого пути нет! – передразнила она.
Тундра на секунду полыхнула алым, ховер прошел над цветочной полосой, наверное, этими цветами и пахнет с утра.
– А при чем здесь вера, Уистлер?! – спросила Мария. – Ты же ученый, какая вера тебе?! Эта эрмитажная история не более чем красивая легенда, а вы из нее делаете космические выводы! И эти выводы каждый раз заканчиваются одинаково! Ты же сам видел! Развалины, прах и пепел. Имплозия.
– Другой дороги нет, – повторил Уистлер. – Другой дороги нет, ад пуст, все здесь…
– Знаешь, я все больше убеждаюсь, что Кассини при всей своей одиозности в чем-то прав – синхронные физики увязли… нет, погрязли в мифе, а с мифом во внешний космос не выйти. Мы в этом убедились… много, и много, и много раз! Но тебя это ничему не научило! Ты читаешь «Старшую Эдду», а тебе надо читать «Новую динамику»!
Мария была зла с утра.
– Ты читала «Новую динамику»? – спросил Уистлер.
Но, кажется, не удивился.
Мария зла, наверное, это меняется погода, сегодня закладывает уши, это забавно, такого со мной не случалось прежде, я поинтересовался:
– А если спросить братьев Монгольфье?
Уистлер расхохотался.
– Браво, Ян! – крикнул он у меня над ухом. – В восьмой раз свидетельствую – ты начинаешь кое-что понимать! Вот она – новая динамика! Чем чаще ты бьешься о небо, тем крепче становится лоб! Вот-вот начнутся дожди, давление растет, я чувствую…
В тот день ховером управлял я. Мария, приложившись щекой к сапфиру, мрачно смотрела вниз, Уистлер нервно тер шелушащийся лоб, Барсик пыхтел, дышал тяжело, с глухим присвистом, словно в горле у него что-то порвалось. А я опять думал – это на самом деле дефект дыхания или имитация? Барсик – это жизнь или имитация?
Когда я сегодня проснулся.
Уистлер стоял у входа. Он не стучал согнутым пальцем, не сопел, переваливаясь с ноги на ногу, но я знал, что он там. Я поднялся и выглянул в коридор, Уистлер стоял слева, уткнувшись лбом в стену. Барсик лежал на полу по коридору справа.
– Мне пришла в голову отличная идея, ты, Ян, не поверишь какая… Знаешь, в последние дни в голове прозрачные мысли, видимо, я чувствую осень…
– Их стоит записывать, – посоветовал я. – Мысли.
– Я уже записал несколько… я здесь, на Регене, понял, что записывать надо гораздо больше… Я много работал… последние два… или три… Прекрасные дни, очень плодотворно, много, много идей…
От Уистлера пахло прелыми яблоками, от Барсика – сухим и пыльным валенком, забавно, я опять вспомнил про валенок, валенки на далекой семнадцатой станции.
– Ты угадал, Ян! Пикник! Надо прогуляться, надо прогулять кота… Представляешь, заявился с утра как ни в чем не бывало, и даже морда невиноватая… А потом можно посмотреть «Бездну», ты сколько раз ее видел? Я раз пятнадцать, не меньше!
– Опять летим на пикник, – сказал я. – Опять в среду.
Совпадение.
– Синхронная физика не признает совпадений, – заявил Уистлер. – Синхронная физика признает закономерности… А тогда точно была среда?
– Думаю…
– А чем тут еще заниматься, Ян? Пикник, пикник, пикник, ничего не поделать. Жизнь состоит из повторений, повторений, повторений… Мы повторяем за родителями, за учителями, друг за другом, мы включаемся в цепь повторений, солнце восходит, солнце заходит… Возможно, это неслучайно…
Уистлер задумался.
– В основе любого познания лежит повторение, в основе любого воспитания – повторение… Барсик!
Барсик остался лежать.
– Мне кажется, он стал глохнуть, – сказал Уистлер. – Или вредничать.
– Искусственные животные могут вредничать?
– Почему нет? Настоящие могут, значит, и эти… Он зевал все утро, я не мог сосредоточиться на топологии… Просыпайся, Ян, скоро погода испортится! Сегодня последний ясный день! От меня не отделаться, у меня прекрасное настроение…
Пришлось проснуться.
Я умылся, и мы отправились будить Марию, Барсик поднялся и тащился за нами. Перемещался он весьма необычно, привалившись к стене, опираясь на нее боком, словно у него завелись блохи и хотелось хорошенько почесаться.
– Здесь тяжело… в Институте, ты не замечал? В любом месте, которое не выполняет своего предназначения, тяжело… хочется бежать. Впрочем, мне с детства хочется бежать, я уже говорил…
Барсик отстал, его шерсть неожиданно скрипела по стене, я оглядывался, и мне казалось, что по хребту пантеры пробегают синие искры.
Мария не хотела на пикник. Уистлер стал рассказывать про скорые дожди, про слепую слякоть, она грядет и будет длиться, длиться, про последний перед долгой зимой солнечный день, Мария не соглашалась. Она говорила, что у нее много работы, что солнечного дня не видать – облачность, на что Уистлер заявлял, что солнечный день он как-нибудь организует.
В номер заглянул Барсик.
Барсик вошел и уставился на Марию. Я подумал – бывают ли кибернетические блохи? Почему нет, если бывают кибернетические клопы-библиотекари, то могут быть и электронные блохи.
Барсик просительно зевнул. Уистлер тут же объявил, что пикник нужен Барсику, что старый кот в последнее время нервничает, так, что расчесал себе бок – Уистлер указал на бок пантеры. Шерсть на ребрах у Барсика действительно поредела, Уистлер предположил, что Барсик тоскует и чешется чересчур самозабвенно, уже прочесал проплешину, если его как следует не прогулять, то он раздерет себя до ребер.
Мария сказала, что искусственные звери не чешутся, во всяком случае, не расчесываются до выпадения шерсти, а Уистлер ответил, что он думал так же, но, похоже, ошибался – Барсик слишком стар, и сбои все-таки начались, он расчесывается не в первый раз. Прогулки Барсика успокаивают, но пантера отказывается гулять в одиночку, боится потеряться, что поделать, электронная старость мало отличается от обычной, и если вдруг завтра Барсик околеет, Мария не простит себя, вся измучается совестью, сама станет чесаться, чесаться.
Тогда Мария согласилась.
Мы отправились к эллингу, по пути заглянули в столовую, взяли пироги и морс, Уистлер никак не мог остановиться, смеялся, набирал пирогов разных видов, укладывал их в корзину, рассказывал про неприличное изобилие белок в лесах Европы.
– …необыкновенное, невероятное количество! Их стало так много, что это постепенно становится угрозой, белки сожрали буквально всё – молодь сосен, кедров и других деревьев, сожрали птиц, лягушек, ежей, вымирают леса, исчезают виды. Хуже того, белки стали объединяться в стаи и терроризировать более крупных животных.
Я попытался вспомнить, сбиваются ли белки в стаи или предпочитают жить персонально, стай никогда не видел, во всяком случае, на Путоране. Но все меняется.
– Они вытеснили из ареалов обитания куницу и соболя, своих естественных врагов! Более того, они их сожрали, хотя призваны питаться орехами…
Корзину с пирогами и морсом поручили мне, пока пересекали холл, я почувствовал аппетит, съел пирог с рыбой, Уистлер продолжал про белок.
– Куницы и соболя сложили с себя полномочия, ну и что бы вы думали? Наши умники предложили ввести в экосистему несколько сотен искусственных, особо улучшенных куниц! Но как быть с этикой? Этично ли снабжать искусственных куниц охотничьим инстинктом? Делать их убийцами?
Барсик тащился за нами, иногда останавливаясь, словно вспоминая, что ему делать дальше, тогда останавливались и мы, дожидались.
– Проблема неразрешима, – говорил Уистлер. – Мировой Совет рассматривает вопрос экспатриации – погрузить максимальное количество белок на грузовой звездолет и вывезти их на окраины ойкумены… допустим, на Альберту, там подходящие леса, а белка…
Мы покинули здание Института, вышли на воздух, снаружи и в самом деле пахло горькими цветами.
Белка бежит вниз по мировому ясеню.
– Сегодня твои анекдоты не смешны, – сказала Мария. – Отчего так?
– Есть много причин, но главная в том, что ты не любишь белок, – ответил Уистлер. – А между тем у белки есть развитое духовное измерение, белка неслучайна, помните… Помните, Один послал именно белку, чтобы та прогрызла алмазные скалы и добыла заветный мёд поэзии… С тех пор непокойная рататоск упрямо точит небесный свод, торопится вверх по великому ясеню…
Белка бежит вверх по великому ясеню.
– Я намерен обратиться к Штайнеру со служебной запиской, я предлагаю сделать сомневающуюся белку символом синхронной физики… Сомневающаяся белка или белка сомнительная? И есть ли разница? О, это буря…
«Тощий дрозд» продолжал висеть над стартовым полем. Грузовые порты открыты, аппарели опущены, как всегда никого, терминал пристыкован.
– Но Штайнер безмолвствует! Вы давно его видели? Я послал ему четыре служебных записки, первая, между прочим, о барьере Хойла…
Уистлер забыл про белок и, пока мы шагали к эллингу, рассказывал про донесения, посланные им Штайнеру, сегодня управление ховером взял я.
Мария сидела рядом, Уистлер за мной, Барсик там же.
Ховер поднимался вдоль правого борта «Тощего дрозда».
Я ответил «самолет».
– В нашей библиотеке прекрасный отдел космологии, особенно секция с картами, я наткнулся совершенно случайно… Вы видели атласы ойкумены? Карты новых миров, неизвестные материки, безымянные моря, горы, хребты… Сотни миров ждут нас… и не дождутся никогда… Тысячи миров над нами…
Я вдруг подумал, что никогда не видел ночного неба Регена. Стоит посмотреть.
– Вы знаете, атласы ойкумены и звездные каталоги имеют весьма странные пересечения, Мессье, Глизе, Цян… Вы видели?
Мария молчала. Она была все-таки не в настроении, а Уистлер, наоборот, то и дело смеялся, трепал за загривок Барсика и высвистывал самодельные мелодии.
– Я не видел, – сказал я.
Каждую осень в нашем саду пахло так: сладкой плесенью, торфом, землей, горелыми листьями.
– Предлагаю сегодня вечером отправиться в отдел космологии, – сказал Уистлер. – Возьмем пирогов с… черемухой… или с грибами… я видел меню, там опять пироги… Везде пироги, Мария, какие самые любимые твои пироги? Постой, я угадаю – конечно же, с дроздами!
– Это не смешно…
– Отчего же, пирог с дроздами – это питательно, это традиционно, все библиотекари ценят пирог с дроздами… Тебе ли, Мария, не знать? Когда мне было двенадцать, с моим отцом случилась странная история, я сейчас расскажу… С вами случались странные истории?
– Нет, – сказала Мария.
Она снова приложила щеку к сапфиру, в кожу медленно впитывалась бирюза.
– Да, – сказал я.
– Мой отец занимался дальней связью, – продолжал Уистлер. – Квантовыми коммуникаторами, это примерно то же самое…
Мария улыбнулась.
– Примерно то же самое, что синхронная физика… разумеется, на более примитивном уровне, запутанность, обратный перенос… Кстати, сам Сойер этим в молодости увлекался, его первые эксперименты основывались на работах Вустера…
– И ничего не получилось. Не получилось ничего.
– С чего ты решила? Может, напротив, все получилось…
– Первая порция утреннего вранья, – объявила Мария.
– Нет, действительно, наша цивилизация оценивает исключительно позитивный результат, однако неудача не менее ценна. Если на минуту представить ситуацию…
– Пожалуйста, Уистлер, не начинай, – попросила Мария. – Вранье с утра невыносимо… Хотя бы после обеда, прояви гуманизм…
– Послеобеденное вранье вредно для душевного здоровья, вечернее вранье нелепо, нам остается лишь утреннее, – тут же ответил Уистлер. – К тому же, моя милая Мари, утреннее вранье необычайно стимулирует мысль… ты просто явно не в духе… Так вот, история…
Я отметил, что сегодня не особо хотелось слушать Уистлера, но он не замолкал, не замолкал.
Его отец пытался построить передатчик, основанный на эффекте квантовой запутанности, и много работал в пространстве, иногда отсутствовал по несколько месяцев, а Уистлер с мамой его жили на Иокасте. Однажды отец не вернулся, мама отправилась его искать, а когда нашла, то выяснилось, что отец не узнает ни ее, ни сына. Он прекрасно, в ярких и подробных деталях помнил свою жизнь, но семья в ней отсутствовала. Примерно через месяц память начала восстанавливаться, но окончательно забыть о своей жизни без семьи он так и не смог, в его голове существовали две одинаково убедительные реальности. Сам отец полагал, что это каким-то образом связано с его работой в пространстве, поскольку именно пребывание в дальнем космосе вызывало обострение ложных воспоминаний.
Вышли к Иртышу.
Воздух сделался плотнее, скорость слегка упала, на фонаре стала собираться вода, Барсик стал смотреть вниз, в воду, возможно, тут тоже водится какой-нибудь углозуб.
Уистлер рассказывал, что позже, будучи студентом, он заинтересовался случившимся с отцом и выяснил, что подобное встречается не так уж и редко, воспоминания о непрожитом случаются у одного из полутора тысяч, у тех, чья деятельность связана с пространством, чаще. Большинство людей списывает их на детские фантазии и сны, фантомы прочитанных книг, и предпочитает не рассказывать о них посторонним и медикам.
Я повернул над рекой, опустился слегка пониже, повел ховер против течения, над течением. Хороший Иртыш, жаль, не блестит, как настоящий.
– Сейчас он вспомнит сову, – прошептала Мария.
Все видят сову, и это загадка VDM-фазы.
Есть несколько исследований, посвященных феномену «сна совы». Анализу были подвергнуты более двадцати тысяч рассказов о сове, и не обнаружено ни одного, заметно отличающегося от остальных.
– Все люди видят сову, – сказал Уистлер. – Видят одинаковый сон. Один на всех. Один. На. Всех.
Это Уистлер произнес многозначительно. Я услышал. Чтобы мы услышали.
– Раскрывайте надежные зонтики – грядет вторая порция утреннего вранья, – вздохнула Мария. – Уистлер, еще немного, и почетный кубок Каммерера твой.
– Зачем так о Каммерере? – с обидой спросил Уистлер. – Человек был оклеветан, раздавлен, ты же прекрасно знаешь…
– Ну да, оклеветан… Мастер шприца и саламандры…
– Мария, зачем ты?
Я пытался найти место, где мы останавливались в прошлый раз, бесполезно – река успела подняться, камень, до которого я плавал за Барсиком, скрылся под водой. В верховьях дожди, дожди с юга, холод с севера, скоро сойдутся над нами, полярный день переменится в ночь.
– А я поднимаюсь в семь двадцать три, – сказал я. – Не каждый день, но пять раз в неделю обязательно.
– В этом ничего удивительного, это всего лишь внутренние часы, – заметила Мария. – Тик-так.
– Нет, – возразил я. – Внутренние часы здесь ни при чем. Дело в том, что просыпаюсь я рано, около шести, не знаю, что делать, продолжаю лежать, ворочаюсь, пытаюсь снова заснуть, думаю. Потом мне надоедает, я понимаю, что пора проснуться, встаю с постели – и на часах семь двадцать три. Семь двадцать три.
– Да пребудет с нами Великий бортник, – сказала Мария. – Ян, надеюсь, ты любишь мед?
– Я не вру.
– Ян, дружище, ты не понял! – Уистлер похлопал меня по плечу. – Любезная Мария намекает.
Река распухла, и я выбрал для посадки берег повыше, почти обрыв.
– Я просыпаюсь в семь двадцать три, – повторил я.
– И ты, Ян, туда же – Мария потерла лоб. – Мы все подверглись… и это начинает пугать. Пожалуй, я сама схожу к Штайнеру. Если ваше Жюри не прибудет в ближайшее время, мы тут все повредимся рассудком, вариантов, похоже, нет…
Мария постучала по виску, быстро посмотрела на меня, покраснела.
– И куда на самом деле исчезли люди? – спросила она. – Когда мы сюда прилетели, в столовой работал повар, но я его не видела уже несколько дней…
– Достаточно увидеть разницу между случайностью и случайностью, это не так сложно…
Уистлер вдруг замолчал, и молчал, наверное, минуту, ему в голову явно пришла мысль, и он обдумал ее, а потом объявил, что никто почему-то не догадался изучить тех, кто в VDM-фазе не видел сову. Почему они не видели сову?
– Я бы не стала этого делать, – посоветовала Мария. – Изучать. И прочее…
– Отчего же? – спросил Уистлер.
– Сам рассуди – все видят сову… Серую сову в серых камнях. А кто-то не видит сову. Что это может означать? Кем является тот, кто не видит сову, когда все ее видят?
– Маша, Ян, вы сегодня меня повсеместно радуете! Мы здесь определенно не зря, я начинаю привыкать к Регену, прекрасная планета… Слушайте, а давайте всех выпустим?!
– Кого? – не понял я.
– Всех! Трюмы «Тощего дрозда» забиты животными в стазисе, а мы их выпустим! Они разбегутся по окрестностям, Штайнеру придется два месяца их ловить, это ужасно смешно…
Уистлер принялся хихикать.
– Тогда Штайнер от нас отстанет, будет ловить лосей и яков… Ян, да прилетели же!
Иртыш.
Я поставил ховер в нескольких метрах от берега, откинул фонарь, Уистлер выпрыгнул первым, я за ним, на мох. Здесь не пахло цветами, пахло льдом, близким снегом.
Уистлер смотрел под ноги.
Барсик не торопился выпрыгнуть из кокпита, выставил наружу тяжелую морду, нюхал воздух.
– Гулять!
Уистлер попытался вытянуть Барсика, но тот растопырился лапами и гулять не стал, Уистлер махнул рукой и стал копаться в багажном отсеке.
Мария спустилась на землю.
– Прохладно…
Уистлер достал из багажного отсека походный ранец.
– Универсальный ранец, прекрасная вещь… – приговаривал Уистлер. – Наша цивилизация похожа на универсальный ранец, вы не замечали? В нем есть все на все случаи жизни – вечная парящая лампа, нервущаяся веревка, запас воды и пищи на три недели, восьмичасовой запас кислорода, транспондер СЭС… думаю, что на Регене не работает… А парашют работает! В ранце ведь есть парашют! Если ты случайно сорвешься с Эвереста, сработает система спасения, вокруг тебя надуется сфера… Какая тоска…
Уистлер бросил ранец на мох.
– А вот это вам не парашют, это…
Уистлер выволок из багажа громоздкий оранжевый чехол.
– Это незаменимо…
Уистлер снял чехол.
Портативный модулятор погоды «V‐AN». Одна из первых моделей, похож на марсианский треножник.
– Это… – Мария щелкнула модулятор по медному колпаку. – Это… Я не знаю, что это… Планетарный буй? Гляциозонд?
– Модулятор погоды, – сказал я.
– Они еще есть? Ты же говорил… дурной тон…
– Это предрассудки! – Уистлер хлопнул по колпаку. – Прекрасная вещь, нашел в трюме. Средь книг и спящих вепрей…
У поздних моделей имелся встроенный нейроблок, с его помощью модулятор подстраивал погоду под настроение окружающих, на аппарате Уистлера такой отсутствовал, сугубо ручное управление, кнопки и сенсоры.
– Мой отец был обычным человеком, – сказал Уистлер. – Он изобретал космическую связь… но изобрел лишь это. Вернее, усовершенствовал…
Действует в радиусе двухсот метров.
– Такое случается постоянно, история знает сотни примеров, – сказала Мария. – Строили актуатор потока Юнга, но построили… В сущности, ничего не построили. Уистлер, а тебе не приходило в голову, что Большое Жюри собирается не по поводу фермента LC? Что цель не в этом?
– А в чем же тогда?
Уистлер пытался разобраться в функциях модулятора, в ста метрах над нами в воздухе возникла расплывчатая радуга.
– Например, наложить мораторий на работы в области синхронной физики.
Радужная клякса расползлась, сделалась похожа на осьминога, потом на медузу, растеклась, превратившись в разноцветный планктон.
– Ты что-то про это знаешь?
Уистлер продолжал возиться с модулятором, пытался настроить, эти попытки представляли в основном постукивания, причмокивания и почесывания головы.
– Нет, – ответила Мария. – Но, согласись, этот вариант возможен. От вас все устали…
Я не устал.
Я хотел это сказать, но погода внезапно изменилась. Пошел снег. Холоднее не стало, но вокруг нас стали падать снежинки. Вероятно, это был декоративный снег, насколько я помнил, старые модуляторы погоды могли вызывать такой снег. Или туман. Розовый туман, или светящийся туман, или туман с малиновым вкусом, с мятным вкусом, мягкий туман, плотный, в нем можно сидеть, как в кресле, можно спать. Северное сияние, до которого легко дотянуться рукой. Успокаивающая нервы песчаная буря. Гало, хоть четыре солнца.
Затмение. Старые модуляторы могли устроить ночь днем.
Потом модуляторы погоды избавились от декоративных функций.
– Ян, не мог бы ты развести костер? – попросила Мария.
Потом мы избавились от модуляторов погоды. Не только трапперы, надо признать, людей не устраивает искусственная погода, человечество больше не конструирует механических животных, человечество не пользуется электронной связью, любыми видами электронной связи, не терпит домашних роботов, нас раздражают автопилоты, кибернетические врачи, электроняньки, мы ненавидим, когда нам подставляют плечо. Пусть и механическое.
– Настоящий костер?
– Настоящий.
Я достал из ранца огниво, собрал кустарник, сырой, но меня это не особо смутило, на Регене я, несомненно, лучший мастер костра, я могу разжечь костер в снегу, в дождь, при ветре.
– Если тебе холодно, у меня есть свитер и зонтик…
– Мне холодно, но мне не нужны свитер и зонтик.
Я возился минут десять, Уистлер и Мария наблюдали и разговаривали, негромко, толком не слышал о чем. И Барсик. Он наконец выбрался из ховера и медленно ходил вокруг, то приближаясь, то снова удаляясь, порой исчезая меж кустов.
Огниво исправно высекало желтые искры, огонек послушно принимался, дымок начинал течь и тут же пропадал, оранжевый огонек гас, такое со мной случалось впервые.
– Ян, так, значит, и ты? – спросила Мария. – Ты тоже стал синхронным физиком, разучился делать элементарные вещи. Поздравляю…
– Огонь не горит – плохая примета, – усмехнулся Уистлер. – Берегись, Ян, берегись.
Погодный модулятор, догадался я. По программе должен быть снег. Я подошел к модулятору, внес поправки, проблема в давлении, костер загорелся.
– Надежда теплится, – сказала Мария. – Не все потеряно.
Мария села поближе к костру, Уистлер рядом с ней. Я собирал сухой кустарник.
– Зачем ты нас сюда притащил?
Уистлер не отвечал.
– Не надо многозначительно молчать…
Уистлер молчал, подкидывая в костер куски мха, костер дымил и потрескивал.
– Так зачем?
Уистлер ухмыльнулся, наклонился к Марии, что-то сказал ей на ухо. Мария резко встала, отошла в сторону.
Уистлер, насвистывая, направился к ней.
Костер начал гаснуть, пришлось заняться. Сгреб угли к центру, накрыл мхом и ветками, огонь прогреет мох, он загорится, за ним ветки. Дым пах иначе, не так, как на Земле, не горький, сливочный…
Я насторожился, неожиданно, не знаю, опасность, словно кто-то царапнул острым когтем шею. Я обернулся.
Они стояли на берегу, рядом с обрывом. Уистлер держал Марию за руки. За запястья. Он что-то ей говорил, но я не мог разобрать, слова сливались в бубнеж.
– Ян! – крикнула Мария.
Я бросился к ним.
Уистлер разжал пальцы.
Мария балансировала на краю обрыва.
Уистлер смотрел. Он мог протянуть руку. Достаточно было протянуть руку.
Но он этого не сделал.
А я успел. Я быстрый. Это весьма ценное качество. Я оказался рядом, я схватил ее за плечо и выдернул на берег.
Уистлер смотрел на нас с интересом. С интересом, именно, с исследовательским, точно проводил некоторый эксперимент.
Мария… Я думаю, она была растеряна. Я ожидал, что она рассердится, но она… не знала, что делать в таких ситуациях.
И я не знал.
– Теперь я понял, зачем ты здесь, – сказал Уистлер.
Уистлер вернулся к модулятору, пнул его в бок, в колпаке что-то щелкнуло, снежинки стали падать чаще, сделались крупнее. Ветер стих.
Уистлер поймал снежинку.
– Мне часто кажется, что я прошел мимо… – Уистлер разглядывал снежинку. – Что решение где-то рядом, достаточно протянуть руку…
Снежинка искрилась и не таяла у него на ладони. Круглая, похожая на шар.
Барсик.
Я не заметил его, он появился слева, стремительно, я не ожидал такой прыти. Барсик откуда-то знал, что следует делать. Он прыгнул. Он врезался в Уистлера и сбил его с ног, откатился в сторону.
Уистлер почти сразу поднялся.
Пантера тоже поднялась на лапы.
Все происходило очень быстро, секунды, несколько секунд, Барсик прыгнул снова.
Уистлер был готов. Он схватил пантеру поперек туловища и отбросил в сторону, Барсик покатился, разбрасывая лапами мох, но снова поднялся.
– Дурак! – крикнул Уистлер. – Дурак, пошел вон!
Барсик прижался ко мху, кончик хвоста его бил по земле, шерсть топорщилась, Барсик рычал. С закрытыми глазами.
– Вон!
Уистлер поднял камень, замахнулся. Барсик вжался в мох сильнее.
– Прекрати!
Я встал перед Уистлером.
– Немедленно прекрати!
Уистлер опустил руку, выронил камень.
– Сломался, старый кот, пора выключать. Да уж, пикник исчерпал себя, не успев начаться, пора домой…
Уистлер плюнул, направился к ховеру.
– Ян…
– Надо улетать, – сказал я Марии. – Здесь опасно. Барсик…
Барсик не подходил. Мария звала его, но пантера не поднималась со мха, лежала, отвернувшись, бока надувались и опадали от яростного дыхания.
– Барсик!
Он дышит.
Уистлер забрался в ховер.
– Барсик! – позвала Мария.
– Он не заблудится, – заверил я. – Если что… он вернется…
– Не вернется, – возразила Мария. – Он слишком глуп.
С этим я был согласен, слишком глуп, не дойдет, станет жить в тундре, питаться синими ящерицами. Станет первым животным на Регене, правда, скоро вымрет от голода – ни одну синюю ящерицу он поймать не сумеет.
Слишком глуп. И обиделся, кошачьи все весьма обидчивые.
– Ладно, – сказал я. – Я попробую…
Я подошел к пантере, наклонился, просунул руки Барсику под теплое брюхо, поднял. Барсик перестал рычать, замер. Тяжелый, безвольный мешок, теплый, живой.
Я понес его к ховеру, перешагивая через кочки. Сияющие снежинки падали.
Мария шагала за мной.
Я устроил Барсика на заднем ложементе. Рядом с Уистлером. Я не мог посадить рядом с Уистлером Марию, он не в себе, и сильно.
– Поговорю со Штайнером, – сказад Уистлер. – Мне все это надоело… Работать не дают… я не могу здесь работать, они не пускают меня к машине… Я не могу делать все в уме – мне нужны толковые топологи, хотя бы человек пять, моя память не бесконечна… Должен прилететь Кошкин, а он не летит… Они не летят… Ян, почему никто не летит? Никто не хочет прилетать на Реген… а между тем есть закономерности…
Синхронная физика не признает совпадений.
– Как надоели…
Я расположился в ложементе пилота, Мария рядом. Я поднял ховер и быстро повел его прочь. На максимальной скорости.
Мне не нравилось, что он за спиной. Уистлер. Он мог прихватить камень…
Звук. Звонкий, необычный, я оглянулся.
Барсик дрожал всем телом, дергал задней лапой, когти скребли по сапфиру фонаря.
Уистлер обхватил пантеру за шею и душил… нет, не душил, медленно сворачивал голову.
– Фрейя! – прошептал Уистлер. – Фрейя!
Барсик замер. Замер.
Хруст.
Лапа перестала дергаться.
Мария обернулась. Всхлипнула. От ужаса.
– Стой! – заорал Уистлер.
Я остановил ховер. Где-то над тундрой. Четыреста метров до земли. Ховер повис.
– Опомнись… – шепотом попросила Мария. – Это ведь… все еще можно поправить…
Крови слишком много, позвонки раскрошились, острые обломки разорвали большие шейные артерии, кровь ударила в горло и в пасть, растеклась между ложементами.
Уистлер откинул фонарь и вышвырнул Барсика из кокпита, обыденно, как мусор. Мария закрыла глаза ладонями.
Я…
– Время есть смерть, – сказал Уистлер.
Я опять не знал, что дальше, почему-то тут совсем не было ветра. На этой высоте всегда ветер, остывающий воздух сползает с ледников, разгоняется над морем, собирается у километровых прибрежных скал, сжимается у скал, выдавливается в небо ледяной стеной, и снова начинает разгон над тундрой, ровной. Ховер остановился в остановившемся мире, и через секунду я почувствовал, как мир начал двигаться вокруг нас, медленно, как часовая шестеренка. Точка Немо.
– Полетели! – приказал Уистлер.
Я опустил фонарь.
– Да полетели же! – крикнула Мария. – Полетели!
Я не мог сдвинуть машину, пальцы онемели, чувствительность исчезла, омертвение, сенсоры не схватывали.
– Очнись, Ян! – крикнула Мария. – Очнись!
Полетели.
Через двадцать километров начался дождь.
Через семь минут я поставил ховер на грунт между зданием Института и «Тощим дроздом». Уистлер пнул сапфир, откинул фонарь, выскочил под дождь и кинулся ко входу. Мы остались в ложементах.
В кокпите пахло шерстью и кровью, я отметил, что кровь искусственного животного пахнет как настоящая, тем же железом и тем же страхом, и по цвету она тоже не отличалась, красная. И густая, Уистлер угодил в нее левой ногой, и остались следы, дождь попадал внутрь, размывал кровь, сам дождь пах кровью…
Меня замутило, сильно, как никогда в жизни не мутило, я вывалился из ховера на грунт, бедную землю, раскисшую от дождя.
Тошнило. Не успел.
Рядом возникла Мария. Бледная.
Третий раз не успел.
– Барсик… мне кажется, он был настоящим, – сказала она.
– С чего ты взяла?
– Он не хотел умирать, я видела… Это было заметно. Разве искусственным животным не все равно?
– Не знаю.
– Наверное, надо про это… сообщить.
– Наверное, – согласился я.
Штайнеру. Кассини. Шуйскому. Всем. Хотя я не знал, как об этом следует сообщать, я никогда не оказывался в таких ситуациях. Брат, пожалуй, был прав, я не готов.
– Это… дико… – сказала Мария. – Я не знаю, что… Он собрался к Штайнеру…
Мария поглядела вверх. Здание института терялось в дожде.
Я побежал ко входу.
Мария догнала меня в холле.
– С ним надо что-то делать. Ян…
Я быстро шагал к лифту.
– Ян, ты что думаешь… Что нам дальще…
Под блистающей Иокастой, прекрасной, как глаза Дианы.
– Поднимемся к Штайнеру. Какой уровень?
– Четвертый…
Несколько секунд, можно задержать дыхание.
Номер Штайнера оказался рядом с лифтом. Мы вошли.
Номер Штайнера был похож на мой, на потолке объемная карта ойкумены, в остальном похож. Уистлер стоял посреди номера, держался за голову руками.
– Где Штайнер? – спросила Мария.
Штайнера не видно.
– Поток… это… это никак не связано, я сам это понял… недавно…
Уистлер постучал пальцем по виску.
– Не машина… Им нельзя управлять… с ним нельзя договориться… Вы не представляете глубину… его…
Уистлер потер щеку, размазал по лицу кровь.
Голода.
– Тебе нужна медицинская помощь, – сказал я. – У тебя стресс.
Глупость, при чем здесь стресс.
– Переутомление, возможно, травматическое, – сказаза Мария. – Я позову доктора Уэзерса.
– Не спеши, доктор Уэзерс… он же всегда с нами рядом… королева всегда… как и ты, Мария, как и ты…
Уистлер сел на пол. Мария не спешила.
– Истерическая атака. У тебя болит голова? Слышишь меня?
– Бесконечность – это тюрьма, – ответил Уистлер. – Нет стен надежней, чем те, что не имеют пределов… какая безжалостная ирония… Мы вольны лететь куда угодно, и именно поэтому не можем полететь никуда… Вселенная составлена из пошлейших парадоксов… может, в этом разгадка? Сойер… Ах, Сойер…
Сойер мог решить все в первый же день, но не понял такого прозрачного намека! Ведь вопрос в гармонии… Актуатор должен взметнуть бездонный мост, и держатель ключа, ужаснувшийся свершившемуся безобразию, исправит созданную нами дисгармонию и в один ослепительный миг прочертит путь через белые волосы…
– И тут мы ухватим его за бороду!
Я вспомнил про модулятор погоды – мы оставили его на берегу реки, забыли. Заряда хватит на сорок лет. Сорок лет на берегу реки всегда будет зима и радуга, в память, пожалуй, о Барсике.
Мария огляделась, словно ждала, что появится еще кто-то. Штайнер, Шуйский.
– Что, если задача синхронной физики не в этом? – спросил Уистлер. – Что, если ее назначение – наглядно показать нам, что мы в банке? Что выхода нет? А для того, чтобы найти выход, нужны усилия, гораздо большие? Синхронная физика не ответ, она вопрос…
Мария слушала. Я поглядывал на потолок, который звездное небо. Глизе, Кепплер, Иокаста, Линн, Дита, Уэллс сияли над нашими головами.
– Барьер Хойла… Это не барьер, Ян, это и есть твердь. Едва мы высунули нос за границу гелиосферы, как получили по этому носу… болезненный щелчок. Не только вы скребете небо, и небо скребет вас… Но это еще не самое веселое, все гораздо, гораздо веселее…
Уистлер безумно хихикнул.
– Барьер фиксируется лишь в момент опрокидывания, сами понимаете, на Земле опрокидывание нельзя повторить… А значит, зарегистрировать барьер нельзя. Значит, мы не можем утверждать, что его нет… что это не поле… А если это поле?
Мария разглядывала номер.
– Что? – спросила она.
– Поле, – повторил Уистлер. – Поле везде… Как реликтовое излучение… всегда… Что, если вся наша история разворачивалась внутри поля Хойла? Каждый шаг, с момента первой белковой плесени… А? Hexekuss, как клеймо…
Уистлер скривился.
– Где Штайнер? – спросила Мария.
– Убежал… – ответил Уистлер. – Я хотел поговорить с ним о полете, о небе и о ключах… но он убежал…
Уистлер приложил ко лбу ладонь.
– Это скоро закончится… Знаете, Дель Рей за несколько часов до смерти все понял… Помните… Помнишь, Мария?
Я был уверен, что Мария промолчит.
– Дорога к виселице идет через танцующие лужайки, – сказала Мария.
Уистлер закрыл ладонью глаза.
– Браво… – прошептал он. – Вектор закрыт… Мы с ослиным упорством пытаемся построить машину, покоряющую пространство… Какая чудовищная глупость… Неимоверная глупость!
Про глупость Уистлер выкрикнул.
Мария сощурилась. Я слушал. Уистлер был взволнован, разглядывал руки, пальцы у него тряслись.
– Все можно было решить еще тогда, сто… двести лет назад… И Дель Рей это тоже понял… Все-таки гений… он был гений, настоящий, возможно, единственный… Он понял… предвидел – и за миг до успеха, который бы нас уничтожил, Дель Рей увел человечество на ложную тропу…
– Какую тропу? – спросила Мария.
– Человечество сотни лет шагало, зажмурившись, шагало в тупик… и осталось цело, не рассыпалось, не расточилось… ведь сказано… Пока вершится зло, ты не откроешь глаз…
А Мария не нервничала.
– Кто знает, куда бы мы пришли по ложной дороге? – громко спросил Уистлер. – Кто заботливо рассыпал крошки…
– Он не в себе, – прошептала Мария. – Психоз, я подозревала…
– Негодный исток… Ветвь, произросшая из паршивого семени, даст горькие сухие плоды, Дель Рей прямо писал об этом… Он оставил нам шанс, но мы не поняли его, мы уже проглотили наживку… Не надо изобретать то, что есть, не надо сколачивать лестницу, надо лишь дорасти до первой ступени… Беги! Беги!
Я продолжал разглядывать номер. Штайнера нет, хорошо. Я боялся увидеть Штайнера.
– Решение вообще существует? – вдруг спросила Мария.
– Ну конечно, оно существует. Существует, мы же можем его помыслить… Ян, помнишь, мы говорли про бег? Тогда, в трюме… Это не бег, это возвращение… возвращение скитальцев…
– Ты можешь это сделать? – продолжала Мария. – Без аллегорий?
– Это несложно сделать, – сказал Уистлер. – Более того, я уже сделал это.
– Что ты сделал? – осторожно спросила Мария.
– Нашел. Я ее нашел. Точку входа, – Уистлер улыбнулся. – Она здесь.
– Где? – спросила Мария.
– Страница сто восемнадцать. Качественный переход. Улиточный телеграф, Ян, улиточный телеграф… Но по этой дороге идти не стоит…
– Тебе лучше отдохнуть.
Это сказал я.
– Бедный Ян… – Уистлер улыбнулся. – Бедный наивный Ян, ты так ничего и не понял… Впрочем… они сами не понимают… они лишь думают, что понимают… Они действительно в отчаянье, если решились…
– Тебе лучше отдохнуть! – крикнула Мария.
– Да-да, я отдохну…
Уистлер посмотрел на руки, болезненно поморщился и принялся ощупывать пальцы, ощупывал их, как чужие, словно видел пальцы первый раз, и одного пальца на левой руке у него не хватало.
– Я должен отдохнуть, – бормотал он. – Наверное, это действительно так, я устал… Ты так и не понял, Ян… Ты так и не понял, почему мы так любим все объяснять…
Я промолчал.
Уистлер, разглядывая руки, побрел прочь из номера к лифту, мы смотрели ему вслед.
– Я расскажу тебе завтра, Ян, – пообещал Уистлер. – Завтра ты увидишь мир другими глазами… тарам-пам-пам, тарам-пам-пам, собравшись в путь, собравшись в путь…
Лифт, Уистлер шагнул в кабину, лифт втянулся в потолок. Несколько секунд мы стояли, раздумывая.
– Нельзя его оставлять, – сказал я.
– Нельзя, – согласилась Мария.
– Куда он поехал?
Лифт остановился на последнем уровне.
– Вверх, – сказала Мария. – Он поднялся на крышу.
– Зачем на крышу? – глупо спросил я. – Там же дождь…
– Там дождь, – согласилась Мария. – Это Реген, здесь… дожди.
Лифт. Я шагнул, но Мария схватила меня за плечо.
– Я одна. Лучше будет, если я поговорю с ним… лучше я сама.
– Почему лучше?
Мария шагнула в кабину, лифт втянулся в потолок.
Ей нельзя с ним, подумал я, Уистлер, несомненно, опасен, хруст, я слышал его до сих пор. И запах… Никогда не чувствовал столько крови. Надо было…
Что? Что надо было делать, когда Уистлер на моих глазах убил искусственную пантеру? Демонтировал. Убил. Я… никогда…
Из пола возникла другая кабина, я шагнул в нее.
Через десять секунд лифт выкинул меня на крышу.
Неожиданно туман. Внизу дожль, здесь туман, слишком плотный, как густая пена, упругий, я не видел таких на Земле, на Путоране туманы имели отличную структуру, были легче и веселее, земной туман нельзя зачерпнуть рукой, туман Регена держался в ладони, как снег, холодный, продавился сквозь пальцы, висел в воздухе. Я стоял, окруженный туманом, как в стакане, наполненном ватой, я сделал шаг и потерялся. Необычное чувство, я никогда не терялся на Земле, я не могу потеряться, у меня в голове стрелка компаса, здесь было иначе.
Мария.
Кричать бесполезно, туман ловил слова, меня не услышали бы и за шаг. Вряд ли Мария отыскала Уистлера в этой пелене, и теперь мы бродим в тумане, я, Мария, Уистлер.
Бродячие туманы, они больше всего похожи на полуденные облака, растворяются в одном месте, чтобы тут же возникнуть в другом, белые и легкие.
Ленивые туманы, они лежат на полях.
Туманы, похожие на ветер, стремительные, их можно поймать у подножья гор, в их течении мгновенно мерзнешь, вспоминаешь о лете.
Речные туманы, души рыб и русалок.
Край. Я почувствовал его, туман сместился всей километровой громадой, как лавина, потащил меня за собой. Я вспомнил, крыша не горизонтальная, значит, туман течет к северу, не может же он течь вверх, вряд ли Уистлер отправился к северу, я повернул против течения и двинулся к краю. Шагать поперек тумана было неудобно, я боялся пропустить край, современная архитектура ойкумены не терпит парапетов, парапет – символ компромисса и малодушия, крыша обрывается в километровую пустоту, туман тянул. Я заглянул через край.
Туман срывался с крыши, сворачивался в спираль, как воздух, рассеченный винглетами ховера, спираль рвалась, распадалась на клоки, переходила в дождь, сквозь высоту дождь и обрывки тумана я все-таки разглядел. Я не мог его видеть, невозможно, слишком далеко, я видел.
Я кинулся к лифту.
Я потерялся в тумане, пробирался на ощупь, стараясь воспроизвести в голове путь, несложно, два раза свернул не туда, всего лишь.
Потом лифт, потом я бежал через холл, звезды скользили под ногами, звезды летели над головой, мы рождены для того, чтобы быть меж звезд, теперь я в этом не сомневался. Думаю, я и раньше в этом не сомневался. Кто вообще может в этом сомневаться?
Мария уже была внизу. Каждую осень в нашем саду пахло так, сладкой плесенью, торфом, землей, горелыми листьями.
Дождь.
Уистлер лежал на боку. Мертвый, без сомнения, с такой высоты не выжить. Рядом с ним Кассини, стоял на коленях. Кассини рыдал, некрасиво вздрагивая спиной.
– Правильный ответ «самолет», Ян, – сказала Мария. – Похоже, что от этого нам не уйти…
Мария раскрыла над Кассини прозрачный зонтик, откуда-то у нее взялся зонтик, я огляделся и увидел, что зонтик подал Шуйский, он тоже был здесь и тоже прятался под зонтиком.
– Бедняга, – сказал Шуйский. – Так глупо… Сорвался с крыши, непостижимо… Все из-за тумана. В туман такое часто случается…
Кассини вытащил из кармана Уистлера зажигалку и сжал ее в кулаке.
Шуйский пришел с двумя прозрачными ребристыми зонтиками, себе он оставил меньший, зонтики напоминали рыб, на Регене нет рыб, хотя теперь я в этом не уверен.
Я в этом не уверен до конца, два века мы ползем и ползем по шпоре Ориона.
Все это было тысячи раз, кровь Прометея еще не остыла, мы видим это, все было и будет тысячи раз объяснено философами, осмеяно остроумцами и лгунами, все устареет, потеряется в предисловиях, будет открыто заново, истает в самонадеянных эпилогах.
Почему именно сова? Смотрит ли в собственное зеркало держащий меч? Мы слишком избалованы вопросами, оставшимися без ответа.
Что, если.
Что, если Сойер догадался? Никакой VDM-фазы нет, полет сквозь смерть, что он хотел сказать? Кассини не расстается с блокнотом, трансформировать не средства перемещения, но среду перемещения, так? Это предлагал Уистлер. Кассини не расстается с блокнотом и, кажется, боится меня. Фазовый переход четвертого порядка, это же так легко, достаточно подкинуть монетку…
Ты пришел в мир, чтобы быть счастливым, говорил отец.
Штайнер объяснит это религиозным психозом. Представить подобное в наши дни, разумеется, нелегко, но… Вы сами все видели. Ничего страшного, еще одна ступень, надо собраться, надо сдержаться.
Кассини объяснит это иначе. Вы же видели, скажет он, вы сами все видели, скажет Кассини.
Мария расскажет про крылья.
Физика как продолжение этики, идея ненова, гравитация как мерзость, сколько раз это было, творение длится, мир не обрел окончательную форму, оселок Его по-прежнему остр, глупцы, как вы не видите это, мы не можем этого видеть, глаза наши в пелене. Тысячи лет мы наблюдаем картину, искаженную злом. Буквально. Песнь тигра, человек зло, спорынья, тлен, и сеет зло, и не может остановиться, разве ты не понял, Ян, разве ты не понял, что они сделали? Законы природы – необходимые оковы, удерживающие зло от распространения, и по мере истончения зла эти законы изменятся, пока же свободы нет, я сам видел.
Эволюция универсальна. Любой объект, способный к движению, способен и к изменению. Неужели ты не понял, что они сделали?
Но скоро все изменится. Вселенная изменится в миг, равный удару сердца, и воздух выдержит нас.
Я вернулся в номер.
Я развязал узел, вытянул фиолетовую бечевку, освободил листы. Некоторые были согнуты вдоль, некоторые поперек.
– Он был нашим учителем, – сказала Мария устало. – Там, далеко… на Иокасте.
Мария указала пальцем в туман. Мария не плакала.
На прекрасной Иокасте.
Тогда, немного подумав, заплакал я.
Мы стояли у корабля, под самым брюхом, дождь продолжался. «Тощий дрозд» готовился к старту, грузовые аппарели втянуты, терминал демонтирован, проверка охлаждающей системы – радиаторы теплообменников развернуты в рабочее положение, и теперь было ясно, почему «Тощий дрозд» назван именно так – он напоминал птицу со встопорщенными перьями.
Штайнер предложил мне отправиться домой.
Тепло и влажно. Соейр прав, нам нужно все тепло Вселенной, все, до последней капли. Теплообменники превращали дождь в пар, в туман, вокруг туман, словно небо село на землю, впрочем, может, так оно и было.
Возвращайся, сказал Штайнер, тебя там ждут. Домой, север, пора домой, Одиссей, окончен путь.
Никто и никогда этого не видел, но если взглянуть на корабль, идущий сквозь VDM-фазу, то увидишь, как он скользит по радуге.
Через четыре часа «Тощий дрозд» покинул планету.
Я остался.
На Регене зима. Здесь очень долгие зимы.
В октябре с севера, медленно, как ледник, поползли облака, крались, день за днем набухая снегом, каждое утро оказываясь ближе, ближе, раздуваясь, громоздясь друг на друга, вырастая на километры ввысь, каждый вечер расцветая в глубине золотом, в октябре, в конце, когда облачная стена окончательно заполнила собой небо, пошел снег.
Здесь удивительный снег, мягкий, он медленно падает, зависая в воздухе, придирчиво выбирая для себя место, и лишь окончательно убедившись, продолжает путь, окна в столовой всегда вертикальны. Здесь нет ветров, зима молчалива, а ночная библиотека полна звуков.
Сойер был абсолютно убежден, что ключ в красоте, в этом, несомненно, заключалась ошибка.
О червях.
Ван Несс, занявший место Штайнера, предложил мне должность смотрителя, временно, до того, как с Земли пришлют штатного. Библиотека требует участия, сказал Ван Несс, книги не терпят одиночества, на Земле эпидемия, все библиотекари заняты, книжный клоп Вильсона уничтожает фонды, так что смотритель прибудет не скоро. Я согласился, я ведь действительно люблю книги.
Я перебрался из номера в библиотеку. Это случилось постепенно, мне надоело каждое утро преодолевать коридоры и спускаться в лифтах, преодолевать коридоры по вечерам было не менее утомительно. Сначала я перебрался на уровень ближе к хранилищу, потом переселился в рекреационный сектор и в итоге в саму библиотеку. Я расчистил место у стены и перетащил сюда диван. Это удобно, к тому же мне нравится в окружении книг. Это самое безлюдное место во всем Институте, сюда редко кто заглядывает. Потому что основные силы синхронных физиков все еще не прибыли, а те, что здесь, слишком заняты в Объеме.
Здесь только я, Кассини и книги.
Книги.
Со временем ты понимаешь их гораздо лучше, когда это происходит, книги начинают себя вести.
Сначала звуки. Чем больше книг собирается на полках, тем беспокойнее они становятся, достаточно прислушаться чуть лучше, и ты услышишь их голоса. Книги шепчут, ругаются, плачут, отказываются стоять рядом.
Книги пахнут. У книг есть собственный запах, бумаги, типографской краски, клея или кожаного переплета, кислый запах пластиковых страниц или запах хлеба, запах книг описан в тысячах книг. Когда книги собираются на полках, их запахи сливаются в причудливые композиции, и в каждом отделе, и на каждой полке они пахнут по-своему, причем запах меняется в зависимости от времени суток и расположения. На севере часто пахнет сырым кирпичом, на юге – апельсином. Бывает, в хранилище пахнет и вовсе чем-то неожиданным – укропом, ртутью.
Книги ведут себя.
Часто мне не спится, и я отправляюсь гулять. В библиотеке никогда не бывает темно, едва наступают сумерки, янтарные стены подсвечиваются молочным, когда приходит ночь, молочный становится синим. Световые колодцы, ранее неподвижные, обрели мобильность, теперь они блуждают меж линий стеллажей, бродячие световые вихри. Библиотека полна тайн.
Иногда я слышу далекие голоса, кто-то в глубине стеллажей ведет спор, я иду на звук, голоса начинают блуждать, рассыпаются, становятся неразборчивыми, теряются. У меня все признаки библиопаники.
Иногда я нахожу медные узлы – на полках, возле световых колодцев, в книгах.
Разумеется, я слышу шаги.
Я знаю, что Барсик мертв, однако шаги его остались, в северо-западном углу, там, где преимущественно буква «Ф» и часто пахнет пластиком. В сумерках я понимаю, что это эхо. Что это мои шаги, заблудившиеся вечером в бесчисленных переплетах, отраженные от стен, от колонн и кривых поверхностей, вернувшиеся в сумерках. Но едва наступает темнота, я начинаю верить, что это Барсик. Он жил здесь и успел оставить след.
Бывают дни, когда настроения работать нет, в такие дни я не читаю. Книги нужно читать, это главная задача любого библиотекаря, но иногда читать невозможно. Магнитные бури, бушующие над планетой, излучение, поднимающееся от ядра через пустоты, не знаю, в некоторые дни мне не хочется слов. Я вспоминаю, я думаю. Здесь необычайно легко думается.
Бывает, что я беру ховер и отправляюсь в тундру, на север. Иду над Иртышом до океана, тысячу километров, до места, где ледники сталкиваются с айсбергами, где стоит постоянный гул, грохот, я сижу на берегу и разглядываю прозрачную воду.
Иногда я лечу дальше, возвращаясь домой через день.
Ван Несс закрывает на это глаза, ему сейчас приходится на многое закрывать глаза. К моменту нашего прилета на Регене было двести тридцать человек. Сейчас здесь восемьдесят три, включая меня.
В прошлом году в начале весны члены расширенной комиссии Мирового Совета должны были прибыть на Реген, но их нет до сих пор. Ван Несс, сменивший Штайнера в кресле руководителя Института, считает, что продолжать эксперимент до того, как будут получены результаты работы этой комиссии, нецелесообразно, более того, Ван Несс подозревает, что на практические исследования в области синхронной физики наложен негласный мораторий, на какой срок, сказать сложно. Инцидент на Регене окончательно качнул маятник общественных симпатий, земляне устали от синхронистики, от неисполненных обещаний, от обманутых надежд. А попытка форсировать изыскания посредством фермента LC стала фактической росписью в собственной беспомощности. Разумеется, Институт Пространства делает все для восстановления пошатнувшегося авторитета нашей науки, однако уже сейчас можно констатировать, что синхронная физика оказалась в опасной близости к границе, за которой в душной и липкой мгле копошатся астрология, энергопатия, криптологика.
Что дальше?
Мы ждем.
Наберитесь терпения.
Порой я неделями не встречаю никого, кроме Кассини.
Кассини долго болел, мне пришлось присматривать за ним, первые месяцы Кассини лишь спал и плакал. Потом ему стало лучше.
Кассини бродит среди стеллажей, неразборчиво бормоча и всхлипывая.
Ледяное сиротство, как любой, увидевший пылающий куст, остановиться Кассини не может, дорога без конца, жребий отрекшегося, цена неба.
От левого глаза вверх по черепу пролегли две глубокие вертикальные морщины, у него бессонница; он просыпается еще затемно и отправляется бродить по Институту, дряхлый, сутулый, нелепый, неожиданно миновавший своего Тесея. Он обходит коридоры, добирается до Объема, спускается в библиотеку, обычно к обеду.
Каждый день он уходит все дальше, и я подозреваю, что надеется затеряться, не вернуться, умереть, сойти в пергамент, пресуществиться в картон и бумагу, в свет, в стены, но облегчения ему не будет.
Кассини постарел, и, скитаясь по коридорам, приобрел привычку к бесшумности, к внезапным появлениям. Он неожиданно возникает вдали, пересекает мой путь быстрой тенью, выступает из книжных полок, словно сходя со страниц, поджидает за углом, иногда я нахожу его лежащим у стены, он спит, от него, что совершенно поразительно, исходит прохлада. Он разбрасывает книги, роняет их с полок, а я расставляю их по местам, Кассини сердится, он стал еще раздражительнее. Каждый третий вечер Кассини приходит ко мне с намерением признаться, в этом нет никаких сомнений. И каждый третий вечер он не решается, и это не стыд, это страх, что я не поверю.
Он вслушивается в библиотеку, молчит, потом рассказывает, обычно про своих учеников, разочаровавших его, растерзавших его грудь, растоптавших его ребра, пустивших стрелу в спину, привесивших камень на шею, не оправдавших надежд, безнадежных, любимых. Потом он снова молчит. Мне не нужно его признание, оно ничего не исправит, мне нет дела до его вины, до его раскаяний, наш спор продолжается.
Небо стоит мессы, скажет он. Иногда надо закрыть глаза, скажет он, иногда достаточно отвернуться. Не разбив яйца, не накормишь голодных, не замочив ног, не перейдешь реку, чьи кости лежат в основании моста? Чья душа разорвана радугой?
Беда с тобой, Великий Шорник, скажу я.
Кто ты, чтобы судить, закричит он.
Кто ты, чтобы обвинять, заплачет он.
Наш спор продолжается… Хотя это давно не спор.
Кассини собирается писать книгу. Про синхронную физику и ее несчастных героев, он предлагает названия.
Небо над Регеном: к бездне.
Отблески.
Пламя над бездной.
Малое молчание.
Его названия недостаточно хороши. И я знаю, что он никогда не напишет книгу, думаю, он и сам это знает.
Кассини спорит сам с собой, кричит, размахивает руками, ходит вдоль книжных стеллажей, прислоняется к стенам, прислоняется к свету.
Сойер ошибался, говорит Кассини. Красота существует вне человека, но вне человека не существует добро, и здесь, именно здесь кроется проклятый дождливый ключ, вопрос, отвеченный раньше. Задача человечества – максимальное удаление от зла, и в наши дни задача эта стоит особенно остро, осталось пройти недолго, но это самые сложные метры, и каждый шаг дастся с кровью и отчаяньем, ты пойми!
Человек был прикован к земле, прикован буквально, что есть гравитация, как не ошейник, положенный нам с рождения? Ты же помнишь? Мастер Крыла в одном из писем к брату заметил, что отрыв от земли стал возможен отнюдь не из-за прорыва в технике, думать так исключительно глупо. Человечеству был позволен воздух по единственной причине – уменьшение зла. Гуманизм, Просвещение, предчувствие грядущей эры. Зло и гравитация – явления одного порядка, и то и другое преодолимо…
Кассини постарел, его взгляд стал острее и прозрачнее, но способности к анализу заметно снизились; Кассини старательно не задает нужные вопросы и часто плачет, его пугают ответы.
Горе сыну, осмеявшему отца, бормочет Кассини. Проклятие отцу, предавшему сына, плачет Кассини. Да пребудет синхронная физика, ибо иного пути нет, горе слепцам, отрицающим явное…
Дель Рей, обобщая собранные материалы, заключал, что красота и синхроничность связаны незримыми нитями; синхроничность, как одно из частных проявлений мира идей, немыслима вне красоты, уродливое не может взойти в мир идей, отсекаясь в небытие платоновским фильтром. Сойер был прав, прав…
И Дель Рей, и Сойер, конечно, ошибались, полагая, что ключ в красоте, красота важна, однако красота есть соль. Наивные дети великих побед самоуверенно утверждали, что вне человека красота не существует, однако это не соответствует истине – красота была до нас и останется после. Умножение красоты, обретение красоты, завоевание красоты, вспомни, вспомни тот самый портрет с рыбой в руках…
Кассини спорит со стенами, задает им вопросы, отвечает собственному эху, удивляется ответам. Учитесь задавать вопросы, повторяет Кассини, вопросы есть суть победы, ответы есть прах поражений.
Библиотека наполнена книгами, шепотом, потерянными головоломками.
Вопрос не в том, для чего нам прорываться сквозь пузырь великой тиши, вопрос в том, почему мы не можем этого сделать. Почему мы, предназначенные небу, не можем до него добраться?
Я догадываюсь, с какой целью остался Кассини, Кассини надеется, что я продолжу.
Выдохни зло – и воздух выдержит тебя, так говорил мастер, в последнее утро примеряя к плечам нелепые бумажные крылья. Та же ошибка, что через два столетия погубит Сойера, погубит Дель Рея, протянувших роковую и гениальную нить к черно-белой птице, поверив в воздух, не допусти эту ошибку…
Кассини ходит за мной. Он плетеся за мной по коридорам, как голодный весенний клещ поджидает в хранилище, проникает в мысли, часто я не вижу его, слышу лишь голос.
Синхронные физики выбрали долгую дорогу, злосчастные муравьи решили покорить лабиринт, хотя можно было его попросту не строить, стали старательными зодчими собственной тюрьмы, побоявшись задать правильный вопрос. «И где же все?!» – недоумевал Ферми, вглядываясь в вызывающе молчащее небо. Их нет. Не было и никогда не будет. По одной причине.
Это все наше.
Это все для нас, шепчет Кассини, это все для нас, соберитесь, наконец, сделайте шаг. Мы избавились от зла, разлитого в мире, но оно укрылось там, где достать его нельзя, отложило икру, проросло в крови серебристыми нитями.
Возможно, синхронная физика возникла слишком рано, явившись человечеству в тот момент, когда оно не было к ней готово.
Возможно, она появилась как раз вовремя, ведь кто готов к завтрашнему дню?
Есть ли завтрашний день?
Кассини смеется и считает вслух.
Красота холодна, небо есть лед, космос есть лед, нам нужно тепло, все, до последней искры.
Прах Уистлера был развеян над Иртышом, система Реи. Это прекрасная река.
Кассини хочет, чтобы книгу написал я. Когда-нибудь. Может быть.
Мои сны светлы. В них солнце и река, уходящая в небо, теряющаяся в облаках, в них пластмассовый лягушонок и цветущий лавр, рыжая собака, скорая весна.
Адастра.
Девочка, сидевшая у окна, была права.
Я ответил ей, впервые. Написал, что Совету не о чем беспокоиться, включать рассказ в книгу я не собираюсь. Что мы не друзья.
«Пряхи».
Сомнений в том, что текст написан в середине двадцать первого века, у меня нет. Антология «Планета ужаса», тираж восемьсот экземпляров. Рассказ «Пряхи», страница сорок три. Анонимный автор. Краткое содержание изложено в нескольких каталогах, физических экземпляров, по информации Библиотечной Ассоциации, не сохранилось.
Но Кассини нашел.
Я не собираюсь проделывать анализ, молекулярный, лингвистический или семантический, это бессмысленно, я не смогу определить подделку. Более того, я допускаю, что рассказ подлинный и что Кассини, как знаток и ценитель маргинальной литературы, отыскал его в заброшенной библиотеке Кесслера, Пса или Диты, и сборнику, напечатанному на пожелтевшей бумаге, действительно триста лет.
Он мог найти его на Регене, в самой большой библиотеке ойкумены.
Я не собираюсь включать присланный рассказ в хроники Преткновения, и вовсе не потому, что боюсь общественных последствий, новейших паник, этических потрясений, эстетических беспокойств, не из-за страха пополнить в солидном возрасте почетные ряды сталкеров Эльдорадо, не из опасения выпасть из академического дискурса. Я не доверял Кассини живому, и еще больше не доверяю ему мертвому, и, признаться, не ему одному. Обоснованные сомнения, мистификация могла быть задумана десятки лет назад, Кассини, руководствуясь одному ему понятными резонами, мог воздвигать ее столп еще со времен Иокасты, и тактики противостояния его творению у меня нет, Кассини уже неуязвим, все четыре возможных варианта он наверняка предвидел. Лишь один человек мог его удивить, и это не я.
Спасибо за выбор нашего издательства! Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.
Возможно, я опубликую рассказ позже. Или нет. Я не решил, что делать с этим новым, с этим старым, как это понимать. Я не знаю.
Но догадываюсь, что вызвало страх столь жгучий, что ко мне обратились напрямую, более того, письменно.
Не ряд поразительных (хотя и не удивительных с точки зрения синхронной физики) совпадений, которые можно посчитать предвидением, провидением или, если угодно, провидЕнием. Ни имена, ни выводы, не то что «Пряхи», в отличие от «Бабушки-удава», не были вычислены ни одним алгоритмом. Последняя фраза рассказа, думаю, что именно это, вас пугает последняя фраза.
«Господи, как они сияли в тот вечер!»
И это не о звездах.